Георг Борн

Записки штурмовика

© Борн Г., наследники, 2015

© ООО «Издательство «Вече», 2015

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2015

Сайт издательства www.veche.ru

Записки штурмовика

Предисловие

Около полугода тому назад я получил из Германии кружным путем несколько истрепанных тетрадей, присланных мне моим старым приятелем. Приславший эти тетради товарищ рекомендовал мне внимательно прочесть их, так как, по его словам, они содержат весьма интересный и ценный материал. После того как я с некоторым трудом прочел неразборчивые записи, содержащиеся в тетрадях, я пришел к выводу, что дневник Вильгельма Шредера представляет собой документ, заслуживающий самого серьезного внимания. В нем даются яркие картины «третьей империи» и обрисовывается путь, пройденный автором дневника. Я решил опубликовать этот дневник, подвергнув его лишь небольшой редакционной переработке, выразившейся главным образом в сокращении отдельных записей. Результатом этой работы и явились «Записки штурмовика».

Георг Борн

5 марта 1932 г.

Вот уже почти два года, как я хожу штемпелевать[1]. Два года, как я веду нелепую жизнь бездельника поневоле. Когда я вспоминаю, что мне пошел двадцать второй год, я готов от злости кусать себе пальцы.

Пять лет назад, когда я окончил школу, мы с Фредом и Юрги ходили в кино, в пивную, учились курить – словом, прокучивали деньги, данные нам в день окончания школы нашими стариками. Нам казалось, что жить теперь нам будет лучше и интереснее; мы будем сами зарабатывать деньги – словом, станем самостоятельными людьми. Вскоре однако выяснилось, что новая жизнь выглядит далеко не так весело, как мы ожидали. Устроиться на завод, хотя бы на половинную заработную плату, оказалось весьма не простой задачей. Больше года я проболтался дома, бездельничал, гулял с друзьями, научился играть в карты, но все это очень скоро надоело. Наконец мой отец пришел однажды домой и торжественно заявил, что завтра я пойду вместе с ним в Сименсштадт. Действительно, ему удалось устроить меня на работу через одного знакомого чиновника.

У Сименса я проработал немногим больше года, а потом вылетел оттуда вместе с несколькими сотнями других таких же молодых рабочих. С тех пор и началась эта проклятая жизнь. Утром лежишь в постели – все равно делать нечего. Мать кричит:

– Вставай! Надо убирать постель. Умеешь только лежать, как бревно…

Я, конечно, тоже не молчу, но встаю. Не хочется даже умываться – все равно некуда идти. Выпиваю чашку желудевого кофе с черствым хлебом. А мать пилит:

– Вместо того чтобы шляться по улицам, подмел бы пол и принес угольных брикетов. Фриц хоть ходит в школу, а ты – бездельник.

Чертовски хочется курить, а в кармане ни пфеннига. Несколько марок благотворительного пособия, которое я получаю ежемесячно, забирает мать. Да и этого пособия скоро, говорят, молодым безработным не будут давать. Мать всегда за обедом оплакивает отца, который должен кормить такого сына – здоровенного дылду.

Дома все противно; пойдешь к товарищам – и там та же тоска. Только успел подыскать подходящую подругу, как остался без работы. Она, правда, добрая девка и не только не требует денег, но иногда даже удается у нее перехватить одну-две марки на папиросы. Сначала было стыдно брать у нее деньги, а теперь ничего – привык: где она найдет молодого крепкого парня, да к тому же с заработком!

Ну, надо уходить из дому, так как опять начинаются мамашины разговоры о бездельниках и лодырях, неизвестно зачем живущих на свете.

Писать ежедневно дневник я, конечно, не буду: нечего. И так уж этот осел Фриц вертит языком:

– Наш Вилли собирается стать профессором, он целый день пишет.

Вот идиот! Трудно рассказать, сколько у меня накипело злобы; я, кажется, ненавижу всех…

24 марта 1932 г.

Сегодня воскресенье. Мать, как полагается, пошла в церковь. Прошлый раз затащила и меня: все равно, говорит, тебе нечего делать, послушаешь хотя бы господина пастора. Я едва высидел – все там похоже на настоящий театр, только очень скучный. У католиков хоть красиво и интересно, а у нас так совсем тоска; пастору легко говорить о терпении, кротости и прочей чепухе. В общем – к черту их всех!

Отец по воскресным дням надевает свой черный костюм, берет дурацкую флейту и идет в свой музыкальный ферейн[2]. Тоже, подумаешь, музыкант! Я как-то ходил с ним, так меня чуть не стошнило: сидят старые ослы и репетируют какую-то длинную скучную чепуху. При этом еще гордятся тем, что они уже черт знает сколько лет состоят членами профсоюза. Хотел бы я знать, кому нужен этот профсоюз! Вот когда выгонят стариков с завода, будут ковырять себе уши своими флейтами.

К нам изредка приходит мамин брат, дядя Макс. Мои старики его страшно уважают. Дядя Макс – секретарь больничной кассы, социал-демократ. Я с ним всегда ссорюсь. Раз я его спросил: кому нужны эспедэ[3], если они ничего не могут поделать с безработицей? Он начал молоть мне всякую чепуху, говорил о социальном страховании, о рейхстаге, о министрах социал-демократах, которым прежде удавалось бороться с кризисом. Я ему сказал, что если смогу, то при первом случае плюну этим министрам в лицо. Ведь я потерял работу, еще когда министром сидел социал-демократ Мюллер. Вообще социал-демократы ничего не стоят. Кто из них пролез повыше, тот живет припеваючи и всем доволен, остальные – просто шляпы.

Единственно, что притягивает наших ребят к социал-демократам, так это их спортивные площадки. Таких ни у кого нет. Коммунисты – те вообще не имеют никаких площадок. Я однажды чуть было не пошел к коммунистам и хотел поступить в Союз красных фронтовиков. Эти «эрэфбе»[4] неплохие ребята. Среди них были здоровые парни, они маршировали по берлинским улицам под музыку, на демонстрациях рабочие встречали их криком: «Рот фронт!» Я знал нескольких ребят из нашего дома, они меня тянули в Союз красных фронтовиков. Теперь его запретили, но они говорят, что Союз существует. Но мне многое у коммунистов не нравится и многое непонятно. Они говорят, что хотят завоевать большинство рабочего класса, а потом будут завоевывать власть у капиталистов. Что это значит? Я думаю, что вместо того, чтобы завоевывать какое-то большинство, надо сразу действовать: угробить какого-нибудь министра, разбить окна в магазинах на Тауэнциенштрассе и Курфюрстендамме, пырнуть ножом пару «зеленых»[5]. Я говорил об этом с одним из командиров «эрэфбе», так он мне ответил, что это пахнет хулиганством и фашистскими методами, а не называется классовой борьбой.

Что же, надо ждать десять или двадцать лет и ничего настоящего не делать? Он мне дурил голову рассказами о том, как работает коммунистическая партия, о ее методах и задачах. Но все это, на мой взгляд, не то. Я не хочу ждать. А тут еще коммунисты тебе предлагают читать книжки. Хватит того, что я зубрил в школе – много мне помогут эти книжки! Одну я все-таки попробовал читать, половину не понял. В ней говорилось о какой-то пролетарской солидарности, о французских и английских рабочих, а мне на них наплевать. Они ведь не очень заботятся обо мне! Нечего мне делать у коммунистов. Я вообще не люблю длинных историй и разговоров.

Вчера смотрел, как к ресторанам ночью подъезжают блестящие автомобили. Из них вылезают толстопузые буржуа, им навстречу бежит швейцар и провожает их в ресторан. Я убежден, что полезнее разгромить один такой кабак, чем завоевывать какое-то большинство и читать книги…

5 апреля 1932 г.

Почти две недели не писал. Пробовал продавать газеты. Замечательное занятие! Топчешься на месте в порванных ботинках без калош, ноги промокают, хриплым голосом кричишь:

– «Берлинер тагеблатт», «Фоссише цейтунг»!..

В конце концов приносишь домой двадцать-тридцать пфеннигов чистого заработка, а иногда и того меньше. У молодых газетчиков почти никто не покупает, берут больше у стариков. Мне какая-то тетка так и сказала:

– Чем отбивать хлеб у стариков, шел бы лучше работать.

А кто и где для меня приготовил работу?!

Теперь мне дома днем даже лечь негде. Прежде, бывало, заснешь – и день проходит быстрее. Отец работает только три дня в неделю, приносит еженедельно двенадцать – пятнадцать марок. Мать сдала мою постель ночному сторожу. Он днем спит у нас и за это платит пятнадцать марок в месяц. Днем дома сидеть невозможно: нужно говорить шепотом, чтобы не разбудить сторожа, на кухне идет постоянная грызня, мать стала злая – прямо деваться некуда. Скука и тоска такая, что хочется повеситься, да и то, кажется, негде. Еще недавно мне было противно собирать и сушить окурки, потом доставать из них остаток табаку и свертывать сигаретки. Теперь курю проплеванный табак – и ничего: привык.

Когда бродишь по улицам в протертом костюме, в истоптанных ботинках, то чувствуешь себя жалким и бессильным. Проходишь мимо полицейского и думаешь: а вдруг он тебя примет за воришку и арестует? Вчера я проходил по Фридрихштрассе. Навстречу идет толстый дядя в охотничьей шляпе. Увидел меня, говорит своей барыне:

– Посмотри на этого парня – какая у него, бездельника, испитая, пьяная рожа!

Вместо того чтобы вклеить ему оплеуху, я опустил голову, сгорбился и пошел дальше. Потом прохожу мимо Ролленхагена[6], к витрине тянет, как магнитом: жареные гуси, ветчина. Стою и смотрю. Подходит полицейский:

– Что здесь торчишь? Мешаешь выходить из магазина. Убирайся вон!

Я, правда, еще не голодаю по-настоящему, но при виде богатых витрин у меня текут слюнки. Дома лишь хлебная похлебка да картофель. Мать, накладывая в тарелку, ворчит:

– Жрать – это ты умеешь!

20 апреля 1932 г.

Не могу даже вспомнить, почему мне пришла в голову мысль вести дневник, тем более, что я никогда не видел настоящего дневника и не знаю толком, как его нужно писать. Думаю – все это от безделья и одиночества.

Вчера ходил по городу с Фредом. Начался дождь. У нас нашлось по десяти пфеннигов, и мы спустились в подземку у Штеттинского вокзала. В течение трех часов мы ездили взад и вперед, спокойно разговаривая. Фред согласен со мной, что социал-демократы рвачи и шляпы, коммунисты же смелые парни, но дурят голову своими книжками и рассуждениями. Фред правильно говорит, что он не желает разбираться в этих вещах. Пусть кто-нибудь ясно скажет, кого надо бить, а мы уж постараемся.

Фред уговаривал меня пойти на митинг к национал-социалистам. Чего они хотят, я не знаю. Юрги, оказывается, стал членом Союза гитлеровской молодежи и скоро будет принят в штурмовой отряд. Юрги рассказывал, что в этих отрядах выдают револьверы, ножи и даже, кажется, деньги. Члены отрядов ходят на учение, как солдаты, и у всех штурмовиков бывает масса интересных приключений. Потом Юрги что-то говорил о расах, о каких-то еврейских банкирах, древних германцах. Но Фред ничего не понял, да и сам Юрги очень путал. Он кончил тем, что предложил Фреду пойти в Спортпалас на национал-социалистский митинг. Там будет говорить Адольф Гитлер.

Все равно делать нечего, пойдем в Спортпалас, хотя, наверное, и там будет зеленая скука. О Гитлере я слыхал только, что он австриец и хочет быть нашим рейхсканцлером. Я знаю, что он командует всеми коричневыми рубашками, которых все больше появляется в Берлине. Когда видишь, как они маршируют по улицам, становится завидно. Надо будет посмотреть, кто такие национал-социалисты. Коммунисты говорят, что это фашисты. Почему же среди СА[7] есть рабочие парни? Потом коммунисты еще говорят, что Гитлер берет деньги у Круппа и Тиссена. В этой политике сам черт не разберется!

Только мы вылезли из подземки, чтобы идти домой, как увидели парня в коричневой рубашке, расклеивающего плакаты. Мы с Фредом подошли ближе. На плакате два ряда портретов: наверху – одна рожа противнее другой и написано: «Евреи и марксисты», внизу – здоровые красивые люди, и написано: «Национал-социалисты». Действительно, командиры СА хорошо выглядят, настоящие офицеры. Это не рейхс-баннеровцы, у которых командиры ходят брюхом вперед. Когда мы рассматривали плакат, к нам подошел другой штурмовик и дал нам бесплатно какие-то листки и тоненькую книжечку с надписью: «Куда ведет нас вождь?» Пришел домой, попробовал читать и бросил – отвык от чтения. В книжке говорилось о процентном рабстве, о Версале, о каких-то желтом, черном и красном интернационалах. Посмотрим, что завтра расскажет Гитлер.

22 апреля 1932 г.

Вчера я пережил самый интересный день в своей жизни. Я, кажется, многое понял, и у меня как бы раскрылись глаза. В 5 часов за мной зашел Фред, и мы отправились на митинг в Спортпалас. Как только мы попали в огромный зал, я догадался, что здесь не должно быть скучно. Вдоль стен и в проходах стояли вытянувшиеся ряды штурмовиков. Многие из них держали правую руку в кармане. Там, наверное, «конфеты от кашля»[8]. На моих глазах они здорово избили какого-то парня и выбросили его с окровавленным лицом на улицу. В публике говорили, что это был коммунист, которого узнал один из штурмовиков.

Передняя часть зала и трибуна не освещены. В зале шумно. Вдруг раздается сигнал фанфар. Немедленно устанавливается полная тишина, все с напряжением ждут. Я себя как-то странно чувствую. Хор поет песню Хорста Весселя. Я ее записал, чтобы запомнить:

Дорогу коричневым батальонам,

Освободите путь штурмовику!

На наше знамя смотрят миллионы.

Наступит день и хлеба и свободы!

В последний раз трубят тревогу,

Мы все стоим, готовые к боям!..

Вскоре Гитлера знамена загорятся над Берлином,

Скоро наступит конец рабству и позору.

Знамена выше, ряды сомкните крепче,

СА идет все тем же твердым шагом.

Друзья, убитые Ротфронтом и реакцией,

Идут невидимыми среди нас.

Потом опять наступила тишина. Затем раздался гром барабанов, трибуну осветили яркими прожекторами. Впереди стоят штурмовики с красными знаменами; посредине на знаменах белый круг с черным – гакенкрейц[9]. Вдруг знаменосцы расступаются. Быстрыми шагами на трибуну подымается небольшой человек в форме штурмовика. В зале раздается невероятный рев:

– Хайль Гитлер, хайль!

Но некоторые, как и я, сидят спокойно. Сзади меня кто-то толкает кулаком в спину:

– Встань, свинья! Ты разве не узнал вождя!

Я встаю. Приветственные крики продолжаются несколько минут. Гитлер протягивает руку – все отвечают тем же. Гитлер опускает руку – все садятся. Полная тишина.

Гитлер начинает говорить. Он рассказывает о том, как, еще будучи простым солдатом, решил спасти Германию и немецкий народ, как он сидел в крепости, посаженный туда предателями и изменниками.

Я начинаю дремать – оказывается, и здесь скучища. Мой сосед, видя, что я клюю носом, толкает меня локтем и говорит:

– Подожди, дальше будет интереснее.

Через несколько минут Адольфа Гитлера как будто что-то подбросило, голос его стал пронзительным, лицо судорожно сжалось.

Гитлер говорил почти два часа, и, когда он кончил, многое мне стало ясным. Германский народ страдает потому, что его продали французам Эберт, Штреземан и вся их компания. Продавшие Германию предатели нанесли удар в спину германской армии. Если бы мы победили, тогда не было бы у нас безработицы и нужды. Вместо этого изменники согласились на Версальский договор, обязались платить дань – десятки миллиардов долларов. В германские земли были приведены негры, которые насиловали немецких девушек, чтобы испортить нашу кровь. Французы ничего не делают, живут за наш счет. Евреи вместе с марксистами устроили инфляцию и всех ограбили, еврейская рука схватила германский народ за горло. Если бы не было репараций, Германия не знала бы всех теперешних бед. Германский народ страдает и будет уничтожен, если не спасет себя сам. Три интернационала решили поработить Германию: красный – марксистский, желтый – ростовщиков и банкиров и, наконец, черный – масонов и папистов. Эти интернационалы притворяются, что борются друг с другом, в действительности же ими всеми руководят евреи. В результате Германия оказалась во власти мировой банды финансистов. В прежнее время промышленность находилась в руках настоящих немцев, которые стремились не к прибыли, а к славе Германии. Пока германские заводы находились в руках творческого капитала, страна процветала. После войны настоящими хозяевами заводов сделались хищные банкиры-евреи – Гольдшмидт, Вассерман, Мендельсон, Сольмсен. Для этих паразитов и грабителей на первом месте стоит прибыль. Им все должны, начиная от Борзига и кончая последним ремесленником. Мелкие лавочники разорены вконец, так как у них отбивают покупателей большие универсальные магазины, принадлежащие евреям. Все партии подкуплены французами и еврейскими банкирами, оттого в Германии с каждым днем делается все хуже и хуже. Приближается двенадцатый час: если германский народ не уничтожит своих врагов, то погибнет сам.

Только одна партия может спасти Германию – это национал-социалистская. Гитлер ее создал. Он не раз рисковал жизнью для спасения германского народа; он был простым солдатом, страдал в окопах; он был маленьким человеком, вырос в бедной семье. Если национал-социалисты получат большинство, они разобьют всех врагов германского народа, они уничтожат Версальский договор и создадут «третью империю», в которой не будет ни безработицы, ни нужды. Национал-социалисты уничтожат власть процента и банков, выгонят всех паразитов из страны, дадут безработным работу, откроют рабочей молодежи доступ в армию. Универсальные магазины будут разделены между мелкими лавочниками, фабрикантам запретят выделывать обувь и готовое платье. Благодаря этому улучшится положение ремесленников.

Германия вновь станет могущественной державой, ее будут все бояться. Германия потребует себе новые земли для заселения их немцами. Германия отомстит французам за все унижения и подлости. Если Гитлер получит власть, он спасет немецкий народ. К Гитлеру идут все немцы чистой крови, против него только преступники и изменники.

Вот что я понял из речи Гитлера. Когда он кончил говорить, все начали кричать «хайль Гитлер!» и протянули к нему правые руки. Я кричал изо всех сил и чувствовал себя как бы пьяным. Потом я решил стать национал-социалистом. Теперь я знаю, кто виноват в том, что я живу плохо. Национал-социалисты знают, что нужно делать, они молодцы. Завтра пойду к Юрги, пусть он мне скажет, как сделаться национал-социалистом. Фреда я не мог найти при выходе из Спортпаласа, пошел к нему домой. Больше я с ним не буду разговаривать: этот дурак ничего не понял и говорит, что все это комедия. Дома я никому не сказал о своем решении: еще перестанут, пожалуй, кормить и выкинут на улицу.

28 мая 1932 г.

Вот уже три недели, как я стал национал-социалистом, и чувствую теперь себя другим человеком. На следующий день после того, как я слышал речь Гитлера в Спортпаласе, Юрги повел меня в районную национал-социалистскую организацию. Меня записывал человек в коричневой рубашке. Как мне объяснил Юрги, это был начальник штурма. Оказывается, пятьдесят штурмовиков образуют «шар», четыре «шара» – «трупп», два «труппа» – «штурм», два штурма» – «штандарт»; четыре «штандарта» называются «группой», две или три «группы» – «обер-группой». Записывавший меня командир ни о чем меня не спрашивал, сказал только, что я должен буду сообщить ему адреса всех известных мне коммунистов.

– Это нам нужно для статистики, – добавил он.

Сидевшие в углу трое парней громко засмеялись.

– Тише вы, ослы! – буркнул штурмфюрер.

Я был несколько разочарован, так как ожидал, что принятие в члены национал-социалистской партии пройдет более торжественно. Записывавший меня партейгеноссе[10] Дитрих указал мне на сидевших в углу и сказал:

– Они тебе объяснят, что нужно делать дальше.

Один из парней с довольно странной фамилией скривил свое изрубцованное лицо, зажег папиросу и сказал:

– Слушай, что тебе скажет доктор прав Герберт Грейфцу, три года живший на средства девок, а теперь нашедший наконец свое настоящее место: молодой национал-социалист должен поменьше думать, а если думать, то о жратве, пиве и бабах. То, что тебе прикажет твой начальник, должно быть исполнено, хотя бы тебе для этого пришлось самого себя перелицевать.

Грейфцу собирался, видимо, еще долго поучать меня, но другой парень прервал его и сказал:

– Не будь дураком. Разве ты не видишь, что имеешь дело с птенцом, который все берет всерьез? Как твоя фамилия? – обратился он ко мне.

– Вильгельм Шредер.

– Ну, так слушай, Шредер: ты должен ежедневно приходить сюда и узнавать, что тебе поручено. Сначала ты будешь расклеивать плакаты, продавать «Ангрифф». Потом наше начальство решит, на что ты годишься. Мне кажется, что ты подошел бы для нашего ХИБ[11] у нас мало подходящих парней для этой работы. Пока получай десять талонов на обед в спортивной казарме на Герэсштрассе. Потом ты, конечно, должен знать, что надо говорить при разговорах с молодыми рабочими о национал-социализме, «третьей империи», кризисе и т. д. Главное – надо запомнить, что говорил наш вождь. Потом тебе придется послушать Доктора – так мы зовем Геббельса – и, наконец, Розенберга. Этот, впрочем, часто так говорит, что ничего нельзя понять, но зато он хорошо рассказывает разные истории о расах, евреях и старых германцах. А Доктор, он хотя и хромой, но молодец: сам маленький, худой, а голос как у Таубера[12].

На этом наш разговор прервался. И так как я почувствовал голод, то решил пойти на Герэсштрассе. Через полчаса я нашел то, что называлось спортивной казармой. Прежде здесь был какой-то магазин, теперь в двух больших комнатах стояли койки, в третьей – длинный стол и скамьи. За столом уже сидело тридцать-сорок молодых парней. Они курили и кричали:

– Давай скорее жрать!

У меня потребовали удостоверение, забрали талон и указали место у стола. Давно я не ел сосисок с капустой и поэтому так увлекся, что мой сосед толкнул меня в бок:

– Смотри, не проглоти тарелку.

Только мы кончили – пришла вторая смена. Если здесь будут кормить и, как говорят, давать деньги на папиросы, то только дурак будет сидеть дома. Правда, этот Грейфцу мне не по душе, но посмотрим, каковы другие национал-социалисты.

На следующее утро я опять явился к Дитриху. Он меня спросил, нет ли у нас в доме коммунистов. Я назвал ему четверых. Затем мне дали расклеить плакаты на Кэсслинерштрассе. На плакатах была надпись: «Смерть красной чуме!» Не успел я наклеить первый плакат, как меня окружила группа рабочих. Один старик мне сказал:

– Не стыдно ли тебе, молодому парню, расклеивать гитлеровскую дрянь?

Я сильно толкнул его в бок; в результате у меня забрали все плакаты, и я с подбитым глазом вернулся к себе в организацию. Когда я рассказал Дитриху о своей неудаче, он пробурчал:

– Ничего, скоро ты получишь возможность расквитаться с коммунистами.

Вечером я был на докладе Альфреда Розенберга. Кое-чего я не понял, но многое меня заинтересовало: оказывается, не все люди одинаковы. Есть народы низшей и высшей расы, между ними идет борьба. Германский народ – это самая лучшая раса, но часть его испорчена разной дрянной кровью. Эти нечистокровные немцы идут против Гитлера. Французы – низшая раса. Русские были арийцами, но смешались с татарами, оттого они стали большевиками. Самая низшая раса – это евреи; их даже нельзя назвать настоящими людьми. Евреи хотят истребить немцев с чистой кровью или хотя бы испортить их расу. Если бы не Гитлер, то германский народ погиб бы. Теперь вокруг вождя собираются все настоящие германцы. Каждый национал-социалист является человеком лучшей крови и будет господином в «третьей империи». Когда национал-социализм победит и уничтожит врагов германской расы внутри страны, он сведет счеты со всеми теми, кто пытался унизить и оскорбить немцев. В первую очередь получат свою порцию наглые народы – так Розенберг назвал поляков и чехов. Потом к Германии будет присоединена Австрия, затем будут отняты земли у русских, которые все равно не умеют их использовать.

Это все, что я понял из речи Розенберга. Остальное для меня было слишком учено. Одно место я даже записал в тетрадку, чтобы потом у кого-нибудь спросить: «Германский человек находит свой обратный путь к своему душевному центру, который я называю мифом народа». Я спросил у Дитриха, что это значит. Он сказал, что это нужно не понимать, а чувствовать, что желание все понимать умом свойственно только евреям, еврей не способен чувствовать, он ни во что не верит и ценит только деньги, – поэтому, мол, в «третьей империи» не будет места евреям.

Грейфцу, когда я прочел ему эти слова Розенберга, прищурив глаз, сказал:

– Не пытайся, Шредер, понять Розенберга. У тебя в мозгу извилин немногим больше, чем у лошади. Но если бы ты имел их столько, сколько я, потомок четырех поколений юристов, то ты тоже ничего не понял бы, так как Розенберг сам не понимает, что он говорит.

Больше я не буду ничего у Грейфцу спрашивать, так как он надо мной издевается. Мне все же кажется, что теперь я понимаю, что такое национал-социализм: Гитлер хочет создать хорошую жизнь только для немцев, и я считаю, что это правильно. Другие пусть думают о себе сами. В «третьей империи» будет все иначе, чем теперь. Там я, Вилли Шредер, буду значить больше, чем какой-нибудь толстый банкир. Меня только удивляет, что те национал-социалисты, с которыми я говорил об этом, мне отвечали:

– Брось чесать языком. Главное – это хорошо пожрать и выпить.

Правда, я еще мало с кем говорил.

3 июня 1932 г.

Вчера мне пришлось быть на митинге, на котором выступал Геббельс. Сначала Доктор меня разочаровал: он похож на еврея, которых рисуют на карикатурах, и очень уж некрасиво хромает. Зато он прекрасно говорит, пожалуй, не хуже самого Гитлера. Особенно мне понравилось, как он сказал о нас, молодых рабочих:

«Вставайте, воспряньте вы, молодые аристократы нового рабочего сословия. Вы – дворянство “третьей империи”. То, что вы посеете своей кровью, взойдет роскошной жатвой. Разбейте равенство демократии, которое закрывает путь в будущее молодому рабочему».

Когда Геббельс это говорил, я почувствовал себя высоким и сильным. Лишь бы только скорее наступила «третья империя»! Потом Геббельс сказал, что он зовет нас к мщению и беспощадной расправе с врагами национал-социализма, что пусть течет кровь.

1 июля 1932 г.

В течение целого месяца я не писал ни строки, так как дома почти не бываю. Родители уже знают, что я стал национал-социалистом, и Фрид часто кричит мне: «Фашист! Коричневая чума!» При случае надеру ему уши.

Я уже больше не расклеиваю плакаты и не продаю «Ангрифф». Мое начальство решило, что я умею неплохо говорить, и послало меня на курсы агитаторов. Уже через две недели я поехал с одним из опытных наших ораторов на завод Борзига. Там есть национал-социалистская заводская ячейка, но меня удивило, что в ней нет рабочих, а все служащие. Они выслушали мою речь, потом кричали «хайль Гитлер». Затем подошло несколько рабочих. Мой спутник говорил им, что в безработице виноват не Борзиг, что он даже не имеет автомобиля и приезжает на завод в подземке, что Борзиг работает двенадцать часов в сутки и, если бы не разные Гольдшмидты и репарации, он не увольнял бы рабочих. Один рабочий пробовал возражать, но вскоре замолчал. Как я позже узнал, на заводе Борзига почти нет открытых коммунистов, так как их сразу же выкидывают с завода.

Не везде однако так легко агитировать, как на заводе Борзига. Через несколько дней меня послали на завод Сименса, где у меня были старые знакомые. Я должен был собрать группу молодых рабочих во время обеденного перерыва и завербовать хотя бы двух-трех человек в национал-социалистскую партию. Сначала все шло хорошо, меня многие узнали.

– Здорово, Вилли! Ты что, получил работу?

Я отвечал, что пришел только посмотреть, что делается на заводе.

– Чего тут смотреть – в цехах работают по три-четыре дня в неделю, а акционеры и директора набивают себе карманы.

Я вспомнил, что говорилось на наших митингах, и сказал, что германские промышленники здесь не при чем, что во всем виноваты французы, евреи и марксисты. Не успел я кончить, как один из ребят заорал:

– Смотрите, Шредер стал гитлеровцем!

Другой меня спросил, служу ли я в полиции и как мне платят: поденно или помесячно.

На шум пришел контролер; он подошел ко мне и, схватив за плечо, заорал:

– Я тебе покажу, как здесь вести агитацию!

Узнав, однако, что я национал-социалист, он сразу изменил тон, пожал мне руку и дал талон на обед в столовую. Я считаю, что в этом нет ничего плохого. Один немец должен помогать другому. Меня очень взбесило, когда в столовой рабочие на меня показывали пальцем и называли «зексгрошенюнге»[13]. Ничего, придет время – мы их научим, как держать себя с национал-социалистами. Очевидно, нам придется основательно вправить им мозги. Я думаю, что Адольф Гитлер прав, говоря, что коммунисты враги германского народа. Если бы не они, то национал-социализм уже победил бы и народ был бы объединен для борьбы против Версаля и процентного рабства. Мне не раз приходилось говорить с молодыми беспартийными рабочими о национал-социализме и коммунизме, и, признаться, я часто попадал в неприятное положение. Коммунисты действительно не замешаны ни в каких жульнических «гешефтах» и смелы, как черти. Но это, по-моему, не мешает им быть изменниками. Только национал-социалисты борются за единую, могучую Германию. А то, что они получают деньги от Тиссена и Круппа, по-моему, ничего не значит, так как Тиссен и Крупп – настоящие немцы, преданные родине; рабочие работают руками, а они головой. Я все это хорошо понимаю, но при спорах как-то не нахожу слов, особенно когда много народу. Я люблю действовать больше кулаком, а не языком.

15 августа 1932 г.

Как я и предполагал, агитатор вышел из меня никудышный. Я теперь уже на другой работе и очень этим доволен. Пусть языком болтают те, у кого он хорошо привязан, – студенты, адвокаты. Я люблю настоящее дело!

5 июля меня вызвали к Дитриху, он дал мне в руки конверт и приказал пойти к начальнику 21-го штандарта пэге фон Люкке. «Ты, – говорит, – Шредер, парень крепкий, годишься для СА, у тебя руки лучше, чем голова, советую тебе меньше философствовать. В СА надо повиноваться командирам и бить, кого прикажут».

Вечером я был в казарме 21-го штандарта. Явился к командиру фон Люкке. Это был здоровый парень с бритым затылком и офицерской выправкой. Глаза его смотрели не мигая и были странного желтого цвета. Мне казалось, что он не видит меня, хотя и не сводит с меня глаз. Я кашлянул и переступил с ноги на ногу.

Тогда фон Люкке взял конверт, прочел записку и сказал:

– Слушай, Шредер, о тебе пишут, что ты крепкий парень. Так вот, если ты будешь пьянствовать, драться, играть в карты, я тебе не скажу ни слова. Но если ты начнешь болтать языком или меня ослушаешься, я тебе сверну шею. Теперь иди в четвертый штурм, там получишь обмундирование и монету.

Я был так ошеломлен, что, не говоря ни слова, повернулся и ушел. В 4-м штурме было человек двести. Из них в казармах постоянно находилось не больше пятидесяти человек. Меня встретили хорошо, я получил форму и поспешил ее надеть: коричневая блуза и галифе, наплечные ремни, пояс, нарукавники, кепи, краги. Когда я надел форму, то почувствовал, что невольно улыбаюсь от удовольствия. Пусть кто-нибудь попробует меня теперь задеть – я сумею ему живо, как говорит фон Люкке, свернуть шею.

Мои новые товарищи уверяют, что у меня прекрасный вид в форме. Я хожу выпрямившись, стараюсь выработать военную походку. Оружия я пока не получил: во-первых, я не умею еще с ним обращаться, во-вторых, меня еще «проверяют». Утром мне выдали семь марок – это на неделю. При наличии койки можно кое-как питаться и даже изредка курить папиросы. Старые штурмовики говорят, что я могу рассчитывать на две марки в день в случае, если себя хорошо зарекомендую. Когда я их спросил, что для этого надо делать, они захохотали, а один сказал:

– Вот получишь шпалер и научишься раздавать «конфеты от кашля», тогда узнаешь, что значит настоящая работа. Но до этого придется с тобой здорово повозиться. Ты совсем зеленый и, вероятно, не то что револьвера, но и хорошего ножа не держал в руках.

Вероятно, очень приятно ходить с охотничьим ножом на ремне и револьвером в кармане. Это не то, что шляться по улицам и собирать окурки. Я не ошибся: национал-социалисты настоящие парни.

На другой день меня и еще человек пятьдесят новичков отправили за город. Там нас учили стрелять из маузера и колоть ножом. Сначала надо мной смеялись, потом дело пошло лучше.

– Из тебя выйдет толк, Вилли, – сказал инструктор. – Когда ты стреляешь или колешь, думай, что перед тобой коммунист, а не мешок с песком.

После этого нас учили маршировать, бегать, прыгать через канавы, перелезать через заборы, одним прыжком влезать в окна. Все это чертовски интересно и приятно: чувствуешь себя солдатом. После учения хорошо кормят, часто получаем даже пиво. Когда я спросил штурмфюрера, для чего нас учат лазить в окна и перелезать через заборы, он ответил:

– Чтобы ты легче мог пробраться к своей девочке.

Кругом все загоготали. Я дурак, что задаю такие вопросы.

Учение продолжается уже три недели. Я окреп, хорошо питаюсь и доволен всем. Поскорее бы наступила «третья империя»! Тогда мы выполним нашу программу, и в Германии не будет ни одного настоящего немца, который не был бы доволен жизнью.

Меня все еще считают новичком и не посылают на работу ночью. Дня три тому назад в роще, где мы проводим учение, собрался весь 21-й штандарт – свыше тысячи человек. Приехал начальник штаба СА капитан Рем. Нас выстроили в две шеренги. Рем приветствовал нас. О нем говорят, что он своими руками перебил немало народу. Лицо у него уродливое, но настоящее солдатское.

Вечером в казарме разговор шел о Реме. Один сказал, что начальник штаба слишком любит молодых мальчиков; тогда вмешался штурмфюрер Дросте и заявил, что это не позор для солдата, при императоре этим делом занимались многие генералы. Мне как-то стало не по себе от этих разговоров. Впрочем, штурмфюрер Дросте прав: главное – быть хорошим солдатом и никого не бояться.

На другой день нас обучали, как надо действовать при нападении на коммунистов: как нужно набегать из-за угла, как окружать группу людей, как устраивать засады, как врываться в квартиры. Все это очень интересно. Мне хотелось бы испробовать полученные знания на деле. Я ночью держу револьвер под подушкой, часто вынимаю и глажу его. Ничто не придает так веры в себя, как хороший маузер.

Мне не нравится только, что многие штурмовики думают лишь о пьянстве и обжорстве. Стоит только заговорить с ними о политике, как они начинают ругаться и посылают всех к черту. Странно также, что некоторые штурмовики-студенты, в особенности командиры – бывшие офицеры – смотрят на меня и других ребят из рабочих предместий как-то пренебрежительно.

5 сентября 1932 г.

Две недели тому назад я участвовал в большом параде штурмовых отрядов. На площади в Люстгартене было собрано двенадцать штандартов. Из провинций прибыли наиболее твердые штурмы. Руководил парадом командир обер-группы Берлин-Бранденбург, принимал парад Эрнст Рем в присутствии вождя. В первую очередь прошли охранные отряды – СС[14]. Они одеты в черные костюмы. Это все здоровые парни, многие из них бывшие офицеры. Людям из СС живется припеваючи: они получают восемьдесят – сто марок в месяц. В СА их не очень любят и называют лейб-гвардейцами, а иногда и просто дармоедами. Мне кажется, что это неверно, так как они охраняют наших вождей.

После СС прошли маршем штурмовые отряды, а потом неожиданно появился моторизованный СА – около ста автомобилей и грузовиков, набитых штурмовиками. Когда я спросил, откуда у нас появилось столько автомобилей, мне объяснили, что автомобили принадлежат сыновьям помещиков, являющимся такими же, как и мы, членами СА. За Гитлером действительно идет весь народ кроме изменников. Непонятно только, почему, когда наш штандарт пытался пройти, уходя с парада, через рабочее предместье, на улицу высыпали тысячи людей, кричавшие нам:

– Коричневые убийцы! Фашистские псы!

В результате нам пришлось повернуть обратно. В этом виноваты, конечно, коммунисты. Они натравливают рабочих на Гитлера. Я сначала думал, что национал-социалисты могут вместе с коммунистами выступить против банкиров, но теперь я вижу, что с коммунистами каши не сваришь. Им нужно предварительно вправить мозги.

28 августа я впервые участвовал в ночной операции. Утром меня вызвал к себе фон Люкке и спросил:

– Ну что, умеешь уже пользоваться ножом и револьвером или остался кисляем?

Я ответил, что сумею за себя постоять. Фон Люкке, не дав мне договорить, вполголоса сказал:

– Сегодня вечером ты наденешь свой вольный костюм.

Я перебил командира и возразил, что мой костюм очень потрепан. Фон Люкке ударил кулаком по столу и заорал:

– Ты что, думаешь, идешь на свидание? Если надо будет, прогуляешься и голым. Ровно в десять часов ты будешь на углу Пренцлауерштрассе и Нюрнбергерштрассе. Там встретишь еще трех людей из твоего штурма. Вы будете ходить по Пренцлауерштрассе так, чтобы с Нюрнбергерштрассе вас не было видно. Вы не должны отходить от угла более чем на сто шагов. Когда услышите свисток на Нюрнбергерштрассе, бегите туда и заворачивайте направо. Как только увидите человека в сером плаще и кожаной кепке, окружите его и прощупайте ему материю, а заодно уж и шкуру. Но только ни в коем случае не смейте стрелять. После того как сделаете свою работу, разбегайтесь в разные стороны и садитесь в подземку или автобус. В казарму не являйтесь два дня. Если арестуют, говорите – набуянили по пьяному делу.

– А кто такой парень в сером плаще? – спросил я.

Фон Люкке ударил кулаком по столу и зашипел:

– Боюсь, Шредер, что из тебя ничего не выйдет, и я тебя выкину из СА. Разве я тебя не учил, что штурмовик должен не спрашивать, а слепо повиноваться? Смотри, если ты начнешь болтать, мы тебя так обработаем, что твоим старикам даже не придется расходоваться на гроб.

Потом Люкке неожиданно изменил тон:

– Я пошутил, Шредер, я знаю, что ты настоящий штурмовик и тебя пугать нечего.

Я с волнением дожидался вечера. Радовало, что мне доверяют участие в серьезном деле, но одновременно становилось как-то не по себе, когда я думал о нападении четырех вооруженных людей на ничего не ожидающего человека. Откровенно говоря, я бы с большим удовольствием подколол какого-нибудь полицейского. Но фон Люкке говорит правильно: надо поменьше думать и исполнять приказания. Кроме того, если не я буду участвовать в нападении, то пошлют другого штурмовика.

В десять часов вечера я был на условленном месте. Там уже прогуливалось двое наших ребят, вскоре подошел третий. Мы разбились на две пары и стали фланировать на расстоянии сотни шагов. Прошло двадцать минут, полчаса, еще десять минут – на Нюрнбергерштрассе все тихо и спокойно. Вдруг раздается довольно громкий свист. Улица почти безлюдна, только влево от Пренцлауерштрассе идет женщина. Мы бросаемся вперед, заворачиваем направо на Нюрнбергерштрассе и почти сразу налетаем на человека среднего роста, в сером плаще и кожаной кепке. Я оказываюсь впереди всех, толкаю его изо всей силы в плечо, но забываю вынуть нож. Человек пошатнулся от толчка, но быстро выпрямился и ударил меня в зубы. Я чувствую хруст сломанных зубов, мною овладевает дикая ярость. Я хватаю человека в сером плаще за горло. В этот момент вижу, как двое наших ребят налетают на него и ударяют ножами в спину и в бок. Человек в кожаной кепке падает.

– Готово, – говорит один из наших СА, бледный худой парень, бывший прежде кельнером. – Ну а теперь бежим.

Мы разбегаемся… Вдали слышны голоса:

– Тут была драка.

Я оборачиваюсь и вижу группу людей, приближающихся быстрыми шагами к убитому нами человеку. Спускаясь в подземку, я вспомнил, что у меня лицо в крови. Платка нет, вытираюсь куском найденной газеты. Один из передних зубов шатается и едва держится, вырываю его и бросаю вместе с обрывком газеты. В голове гудит, делаю все, как автомат.

Прихожу домой уже около двенадцати часов ночи. Долго не отворяют, наконец высовывается голова отца. Дверь открыта; я вхожу, мать при виде меня кричит:

– Вилли, посмотри, на кого ты похож!

Я подхожу к комоду, беру зеркало. Действительно, губа распухла и вздулась, глаза дикие.

– Я упал на лестнице, у вас тут темно, как в колодце.

Выходит отец:

– Почему ты нас осчастливил своим приходом? Ведь ты уже месяца два-три не показывал носа. Может быть, тебя гитлеровцы уже выбросили и на прощание поцеловали в губу?

Мне все безразлично. Я почти не слышу, что мне говорят. Объясняю, что мне нездоровится и что хочу день-два пробыть дома. Мать смягчается:

– Ну, ложись, теперь твоя кровать свободна не только ночью, но и днем: ночной сторож потерял работу и не мог больше платить. Но насчет еды у нас плохо – ничего нет, кроме хлеба.

Я лезу в карман, вынимаю две монеты по марке и протягиваю матери. Она теряется, но быстро прячет деньги в карман фартука. Отец отворачивается и что-то бормочет. Через полчаса я лежу в постели, хочу обдумать все, что произошло. Мать сидит на стуле у кровати и расспрашивает меня, как я живу. Рассказываю, что меня кормят, имею койку.

Наконец я один. Закрываю глаза и вижу перед собой свешивающуюся с тротуара голову. Кто был этот человек в сером плаще? Как все-таки легко убить человека! Подвиг, конечно, небольшой – четверо из-за угла на одного. Но ведь он мне выбил зубы, а, кроме того, лично я только ударил его в плечо.

Утром я проснулся с тяжелой головой и сначала не сообразил, где нахожусь. Потом вспомнил вчерашнее. Впрочем, нечего валять дурака: очевидно, этого парня нужно было убрать; штурмовые отряды – это не Армия спасения. Как говорит Гитлер, нужно беспощадно истреблять врагов национал-социализма.

Целый день валяюсь в постели и курю. Мать за мной ухаживает и кормит. Вот что значит быть самостоятельным человеком! К вечеру делается чертовски скучно, но надо высидеть еще день. Учу Фрица играть в карты. Мать злится:

– Не порть мальчика. Горе мне с вами всеми!

Утром выхожу на улицу, из любопытства покупаю «Роте фане», читаю: «Новое преступление коричневых убийц». Так вот, значит, кого мы кокнули: человек в сером плаще был секретарем районной организации КПГ!

Дома на лестнице встретил прежних друзей. Никто со мной не здоровается. Дурачье!

Вечером возвращаюсь в казарму, меня вызывает фон Люкке.

– Слушай, Шредер, ты парень смелый – первый бросился на большевика. Вот тебе в награду – получай.

У меня в руке двадцать марок. Я никогда не имел столько денег сразу. Мне как-то стало не по себе, будто это была плата за кровь. Товарищи меня спрашивают, почему я такой кислый, и зовут поразвлечься. Сначала идем пить пиво, покупаем хорошие папиросы, потом меня тянут к Силезскому вокзалу. Там есть какие-то веселые дома.

20 сентября 1932 г.

Если я прежде испытывал скуку, то теперь у меня, пожалуй, слишком много развлечений. Не прошло и пяти дней после той истории на Нюрнбергерштрассе, как меня включили в специальную команду, которой поручено сорвать коммунистическое собрание в Кэпенике. В десять часов вечера мы, человек сто, высадились из грузовиков у коммунистического помещения и ворвались в зал. Все мы были в форме и, конечно, не скрывали, кто мы такие. Началась здоровая драка. Сначала все шло хорошо, потом вдруг раздался крик нашего командира:

– Обратно!

Оказалось, что коммунисты тоже не дураки: они вызвали откуда-то пятьдесят человек своих ребят, которые начали теснить нас с тыла.

Дело приняло дрянной оборот. Находившиеся в зале коммунисты вооружились стульями, многие из наших СА начали удирать через запасный выход, но вскоре он был закрыт. Человек десять наших уже валялись в проходах с окровавленными головами. Я видел, что нам приходится плохо; хотя мы были вооружены, но большинство СА струсило. Нас выручила полиция, прибывшая на двух грузовиках. «Зеленые» начали избивать коммунистов дубинками; нас не трогали. Социал-демократическая полиция знает, с кем имеет дело: никто из полицейских не хочет портить отношений с «третьей империей».

В довольно потрепанном виде явились мы к себе в казарму. Фон Люкке назвал нас бабами. Ему хорошо сидеть за письменным столом и издавать приказы. Тем же, кто теперь лежит в больнице с проломленными черепами, значительно хуже.

Коммунисты умеют драться, но они враги родины: Для них на первом месте стоит не Германия, а мировая революция. Мне недавно объяснял один СА, очень ученый человек, что еще до войны состоялось где-то заседание еврейско-марксистских главарей, которые называют себя «сионскими мудрецами». Альфреду Розенбергу удалось достать протокол этого заседания, в котором говорится, что евреи и какие-то масоны решили уничтожить германский народ. Для этого они устроили войну, подкупили предателей в Германии. Тогда же было решено, что если Германия все-таки уцелеет, то туда пошлют коммунистов, которые окончательно погубят немецкий народ. Если коммунисты победят, они отдадут Германию азиатам, которые погубят германскую культуру. Хотя мне, собственно говоря, плевать на эту культуру: не очень-то много пользы от книг, дурацких музеев, прочего.

После неудачного нападения на собрание в Кэпенике мы отдыхали несколько дней за городом, проделывали там всякие военные упражнения. Потом нам читали последнюю статью Геббельса в «Ангриффе». Он в ней описывал, как коммунисты хотели убить Гитлера и отвинтили какие-то гайки в колесах его автомобиля. Он, Геббельс, это заметил и спас вождя. Один из наших парней сказал, что это чушь и что Геббельс трус. Когда об этом рассказали фон Люкке, он выбросил этого парня из СА и сказал ему, что в национал-социалистской партии не место таким негодяям. После этого многие стали держать язык за зубами.

Я все время расспрашиваю товарищей по штурму о том, что их привело к национал-социализму. Ответы разные. Один, например, Карл Гроссе, заявил, что он студент и не имел денег для окончания университета. Он рассчитывает, что в «третьей империи» все будет иначе. Генрих Коль сказал, что он участвовал еще в Балтийском корпусе Бермонт-Авалова и ничем другим, кроме работы ножом и револьвером, заниматься не может и не хочет. Клаус Леман – рабочий парень; по его словам, поступил в СА потому, что здесь сытно живется и не надо работать. Он говорит, что ему плевать на программу и «третью империю» – пока его кормят и есть что курить, он доволен и будет исполнять приказания. Он рассказывал, что в 1929 году вступил в Союз красных фронтовиков, но ушел оттуда: «Какой дурак будет рисковать шкурой без денег и с голодным брюхом!»

Вообще я заметил, что настроение штурмовиков падает. Поговаривают, что вскоре сократят выдачу денег и перестанут кормить. Часто приходится слышать, что был прав Стеннес и что напрасно СА не пошли за ним. Стеннес не хотел ни с кем договариваться, он думал одним ударом захватить власть. Теперь же наш вождь ведет переговоры с каким-то фон Папеном. Еще называют Мейснера и даже говорят, что он еврей. Этот Мейснер будто бы вертит старым фельдмаршалом как хочет. Я не хочу слушать эту болтовню. Я твердо верю в «третью империю» и в победу национального социализма. Адольф Гитлер знает, что делает, и ему нужно доверять. Я уверен, что он перехитрит капиталистов. Ему нужно только выиграть время, а потом начнут маршировать СА.

На днях сидел в пивной и читал «Ангрифф». Ко мне подошел один парень, которого я знал прежде. Он сел рядом, узнал меня и говорит:

– Тебе, Вилли, очень к лицу фашистская форма. Как ты себя в ней чувствуешь?

Я ответил, что всякий честный немец должен гордиться этой формой.

– А читал ли ты о том, – спросил он меня, – как в Дюссельдорфе Гитлер произнес речь перед крупными промышленниками и обещал им бороться за спасение капитализма, которому угрожает революция? Очевидно, ты тоже боишься потерять свое состояние.

Я не хотел ссориться и ответил, что в «третьей империи» между настоящими немецкими промышленниками и рабочими будет заключен вечный союз.

– Как ты еще, однако, глуп, Вилли! Мне тебя жалко. Когда-нибудь ты со стыдом вспомнишь о коричневой рубашке, возможно, забрызганной уже рабочей кровью.

Франц заплатил за пиво, поднялся и ушел. Он говорит, что ему жаль меня, но я думаю, что жалеть надо не меня, а его. Он, видно, коммунист и, когда мы победим, он будет считаться изменником. Досадно только, что я не умею толком объяснить то, что думаю. Я уверен, что, если бы Франц послушал Адольфа Гитлера, он понял бы, что такое национал-социализм.

Вчера вечером мы опять маршировали по городу. В нескольких местах произошли столкновения с коммунистами. Полиция здорово их поколотила. Как-то непонятно: мы хотим уничтожить Веймарскую республику, а ее полиция нас защищает. Да, политика сложная штука!

15 октября 1932 г.

Вот уже две недели, как я лежу в городской больнице с простреленным плечом. Доктор Парске говорит, что через неделю я буду здоров, так как рана легкая. Доктор Парске член национал-социалистской партии. Не напрасно меня привезли сначала к нему на квартиру, а потом в его машине отвезли в городскую больницу. Ко мне приходил наш штурмфюрер Дросте и сказал, что я держал себя молодцом. Он оставил мне пятьдесят марок, чтобы я мог прикупать еду, так как в больнице голодно. Хотя левое плечо у меня болит и я еще с трудом поворачиваюсь, но я хочу сейчас записать все, что произошло.

4 октября фон Люкке вызвал к себе пятьдесят штурмовиков из нашего штандарта и заявил, что отобрал самых смелых парней, готовых на все. Далее фон Люкке приказал отправиться одной части городской железной дорогой, а другой – на грузовиках на станцию Бернау и оттуда пешком, не привлекая к себе особого внимания, идти в небольшой лес, находящийся в трех километрах от станции.

– Кроме вас там будут еще ребята из других штандартов. В этом месте находится рабочий поселок Фельзенэк; там живут исключительно коммунисты или члены РПО. Нам необходимо положить конец их нахальству. Около двенадцати часов команда, состоящая из двух сотен СА, окружит Фельзенэк и возьмет большевиков в работу. На этот раз можете брать с собой револьверы. Главное – закончить всю операцию в течение десяти – двадцати минут. Полиции можете не бояться, так как даже если вас заметят и сообщат об этом полицейскому посту, то от этого ровно ничего не изменится: на телеграфе и телефоне у нас сидят свои люди. Кроме того, полиция не будет слишком спешить и предоставит вам достаточно времени, чтобы сделать свое дело. Если кого-либо арестуют, он должен говорить, что СА мирно проходили мимо поселка, но подверглись обстрелу из окон, причем у коммунистов были винтовки и ручные гранаты.

После этой инструкции фон Люкке спросил, все ли поняли задание. Я был очень доволен, что участвую в таком серьезном деле, и дал себе слово отличиться в нем.

Мне пришлось ехать в Бернау поездом. Ехали мы группой в восемь человек. На вокзале устроили небольшой скандал. Оказалось, что в вагоне едет целая компания евреев. Мы их деликатно пощупали и выбросили из вагона. Они подняли крик, причем выяснилось, что они не евреи, а итальянские студенты. Черт с ними, пусть не будут похожи на евреев! На крик прибежали двое полицейских, но поезд уже тронулся. Мы запели песню с припевом: «Пока кровь еще стекает с наших ножей, все идет прекрасно». Видно было, что в вагоне многим не нравимся ни мы, ни наша песня, но никто ничего вслух не высказал.

В Бернау из каждого вагона выскочило по нескольку штурмовиков. Затем мы группами отправились в указанном нам направлении, в роще нас собралось человек двести; командовал какой-то никому из нас не знакомый парень. В одиннадцать часов мы начали окружать Фельзенэк и минут через сорок с криком «смерть марксистам и предателям» ворвались в дома. Там, где двери были закрыты на засов, мы в одно мгновение разбивали окна и прыгали внутрь. Наши упражнения нам пригодились.

В домике, куда проник я с Колем, все спали, и наше шумное появление вызвало ужас. Я совершенно ошалел от криков женщин и детей; видел, как Коль налетел на человека, вскочившего с постели, и ударил его ножом в грудь. Я ограничился тем, что стал разбивать жалкую мебелишку, находившуюся в комнате. Коль схватил меня за плечо:

– Здесь хватит, бежим дальше.

Но когда мы попытались ворваться в следующий дом, нас встретили револьверными выстрелами. Я полез в разбитое окно, но вдруг почувствовал сильный удар в плечо и от боли потерял сознание.

Очнулся я в грузовике. Мне объяснили, что я ранен в плечо, но что стрелявший из окна отправлен на тот свет. В общем наша операция прошла удачно. В Фельзенэке не осталось ни одного дома, в котором не похозяйничали бы наши штурмовики. У нас шесть раненых, в том числе я.

Через час меня подвезли на грузовике к квартире доктора Парске. Это был человек лет тридцати пяти с неподвижным и жестоким лицом. Он разрезал рукав моей рубашки, осмотрел рану и нашел, что пуля застряла в левом плече. Делал он все очень грубо, так что я начал стонать.

– Нельзя быть бабой, – сказал доктор.

Затем он заявил, что сейчас отвезет меня в городскую больницу, так как необходимо извлечь пулю. Через час Парске и другой доктор вынули мне пулю. Это было чертовски больно.

После того как я оказался на больничной койке, я начал вспоминать происшедшее и, откровенно говоря, был очень доволен, что мне не пришлось действовать револьвером или ножом. Очень уж тяжело вспомнить, как кричали женщины и дети во время нападения на Фельзенэк.

Я завидую тем, кто на это не обращал внимания. Мне даже стыдно за себя: ведь настоящий национал-социалист не должен никого жалеть. Всю ночь, однако, я не мог заснуть, видя перед собой испуганных детей, разбитую жалкую мебель, нищету и нужду поселка Фельзенэк.

Меня удивляет одно: почему нас, штурмовиков, не посылают громить рестораны на Курфюрстендамме и прощупывать ножами шкуру Гольдшмидтов и Вассерманов? Когда ко мне еще раз пришел штурмфюрер Дросте, я его спросил об этом. Он ответил, что все наступит в свое время. Мы, мол, еще недостаточно сильны и если тронем капиталистов, то против нас двинут не только полицию, но и рейхсвер, против пулеметов которого мы с нашими маузерами ничего не сможем сделать. Дросте, конечно, прав, но я сам как-то не умею до конца объяснить что-либо даже самому себе. С одной стороны, наш вождь знает, что он делает, а с другой – все-таки как-то тяжело громить рабочих, хотя они и идут за изменниками. Да, нелегко разобраться в политике! Хорошо тем, что учился в университете: они все понимают и умеют убеждать и себя и других.

Лежа в больнице, я пробую читать книгу «Моя борьба» Адольфа Гитлера. Многое не понимаю. Меня только удивляет, что наш вождь не учился в университете, а так много знает. Он пишет в своей книге обо всем. Одно место я запомнил наизусть и никогда не забуду: «Мы боремся за обеспечение существования нашей расы и нашего народа, за спасение наших детей и сохранение чистоты крови наших предков, за свободу и независимость, за исполнение великой миссии, предназначенной нашему народу творцом вселенной». Коммунисты клевещут на нашего вождя, когда говорят, что он защищает капиталистов. Вот я национал-социалист и ненавижу капиталистов больше, чем коммунисты. Я знаю, что главное – это народ, а Адольф Гитлер в своей книге об этом и говорит.

Очень много интересного я прочел в книге «Моя борьба» о политике Германии по отношению к другим государствам, в первую очередь к Франции. Я прежде думал, что нам необходимо вернуть колонии, но оказывается, что Германия должна стремиться не к возвращению старых колоний, а к завоеванию земель на востоке. Это я, впрочем, не совсем понимаю. Очевидно, мы сначала разгромим нахальных поляков, а потом возьмем себе Украину – это где-то около Польши. В школе мы учили географию, но у меня все как-то смешалось в голове.

На обложке книги Адольфа Гитлера расхваливается книга Розенберга «Миф XX столетия». Я просил Дросте принести ее мне. Попробовал читать, но ничего не понял. На одной странице напечатано об индусах, на другой о каком-то Ницше, потом об Аримане, затем о славянах. Я напрасно пытался понять что-либо и со злости бросил книгу.

Сначала я лежал один в маленькой комнате, потом меня перенесли в большую палату, где кроме меня находилось еще пять человек. Все они перенесли тяжелые операции. Один из них слабым голосом спросил меня, принадлежу ли я к национал-социалистам. Я, конечно, ответил утвердительно. Тогда мой сосед, худой человек с морщинистым лицом, насмешливо спросил меня, знаю ли я признаки арийской расы. Я ответил, что ариец должен быть высоким, светловолосым, голубоглазым. Тогда мой собеседник спросил меня, видел ли я вблизи Гитлера и Геббельса и очень ли они похожи на арийцев. Я не знал, что ответить, и послал моего собеседника к черту. Однако действительно: Геббельс маленького роста, черноволосый, нос у него длинный, горбатый, уши торчат. У Адольфа Гитлера темные волосы и глаза, он тоже не похож на картинки, где нарисованы настоящие германцы. Я спросил об этом Дросте. Он смутился, но обещал выяснить этот вопрос у знающих людей.

Через два дня Дросте мне все объяснил. Оказывается кроме светлой северногерманской расы есть еще другая арийская раса, не то «динарская», не то «данарская». Людей, относящихся к ней, очень мало, но они стоят даже выше северных германцев. Именно к этой расе относятся Гитлер, Геббельс и другие наши вожди, не похожие на арийцев. Я с торжеством рассказал это моему соседу. На это он так засмеялся, что у него из горла пошла кровь, пришлось вызывать сестру. А я в этом ничего смешного не вижу. Ну, на сегодня хватит.

17 ноября 1932 г.

Чертовски медленно проходит время в больнице. Книгу Гитлера я больше не читаю – слишком устаю от чтения. Болтать не с кем, даже того худощавого коммуниста куда-то увезли; говорят, его состояние безнадежно. Вместо него моим соседом оказался какой-то человек с забинтованной головой; не разберешь, молодой он или старый. Сестра рассказывает, что его страшно избили штурмовики. За что – она не знала. Было бы занятно, если бы этот парень оказался из Фельзенэка. Ну и везет мне на соседей!

Вчера приходила мать, принесла мне два бутерброда. Мне стало ее жаль, и я дал ей пять марок. Говорить нам с ней было не о чем: меня не интересуют ее дела, а ее мои. Она посидела, повздыхала и ушла.

От нечего делать я думаю о себе самом. Иногда мне кажется, что я интересуюсь только едой, пивом, папиросами и женщинами и ничем не отличаюсь от тупого Лемана. Потом начинаю думать, что я настоящий национал-социалист и готов все отдать для того, чтобы победил Гитлер. Мне очень жаль, что не с кем поговорить об этом. Наш командир фон Люкке – бывший офицер, и я не осмеливаюсь его о чем-либо спросить. Он и так ругал меня за то, что, по его словам, я очень много философствую. Дросте неплохой товарищ, но он знает не больше меня. Из всех национал-социалистов, с коими я встречался, умнее всех Грейфцу, но я убежден, что он не верит ни в бога, ни в черта. Ну, надо кончать – идет доктор.

25 ноября 1932 г.

Уже несколько дней, как я выписался из больницы. В казарме меня встретили как героя. У меня осталось еще двенадцать марок, и я угостил ребят пивом и папиросами. Без меня, оказывается, наш штурм раза два был на работе. Когда вечером мы лежали на койках и курили, мой сосед Карл Гроссе рассказал совершенно невероятную историю, под клятвой хранить ее в строгой тайне.

У нас, оказывается, есть своя полиция, которая повсюду имеет своих людей. Таким вот образом стало известно, что один полицейский чиновник – Краус – сочувствует коммунистам и сообщает им все, что узнаёт о наших планах. Штаб СА решил его ликвидировать, но так, чтобы мы остались в стороне. Гроссе и еще трем другим штурмовикам, не из нашего штандарта, было поручено отправить Крауса на тот свет. Его подстерегли, когда он возвращался домой, и обработали ножами как следует. Немедленно наши газеты подняли крик, что Краус был национал-социалистом и что коммунисты за это его убили. «Ангрифф» требовал запретить компартию за это подлое преступление. Все это произошло три дня назад.

Несмотря на слабость, я решил участвовать в похоронах Крауса, устроенных берлинской организацией национал-социалистской партии. Это самая забавная комедия, о какой я когда-либо слышал. Честное слово, здорово придумано! Мало того, что коммунисты потеряли своего человека, их еще будут считать и убийцами Kpaуca. Интересно, кто это придумал? Гроссе почему-то считает, что это выдумка Геринга. Он говорит, что Геринг может придумывать чертовские вещи.

На другой день состоялись похороны Крауса. Сначала была большая демонстрация СА, потом мы прошли мимо дома Карла Либкнехта, этого коммунистического гнезда, и кричали, грозя коммунистам кулаками:

– Смерть красным убийцам!

На кладбище было еще забавнее. Начальник группы СА вел под руку вдову убитого Крауса; я не видел более грустного лица, чем у него, – это настоящий артист! Я предупредил Гроссе, чтобы он больше никому об этом не рассказывал, иначе ему свернут шею. То, что я пишу об этом в дневнике, нестрашно: когда нужно будет, я его сумею запрятать. Наши штурмовики уверены, что Краус был действительно национал-социалистом, и угрожают переломать кости коммунистам.

Когда мы возвращались с похорон, я уговорил нескольких ребят разбить стекла в ресторане на Курфюстендамме. Поднялся страшный шум, мы едва удрали от полицейских. Фон Люкке пришел в ярость и угрожал выбросить нас из СА. Оказывается, в этот ресторан ходят иностранные дипломаты.

– Если вам уж так захотелось бить стекла, – говорил фон Люке, – то вы могли сделать это в еврейском ресторане Гродецкого.

Но кому интересно громить такую дохлую лавчонку! Фон Люкке потом говорил, что национал-социалистам необходимо показать себя с хорошей стороны; так как скоро будет решаться вопрос о рейхсканцлере, и можно рассчитывать, что власть получит Гитлер. Наш вождь уже был у президента Гинденбурга, но там ему предложили какие-то унизительные условия, и он их отклонил. Капиталисты пытаются обработать Гитлера: они предлагают ему быть рейхсканцлером, но за это он должен отказаться от национального социализма и нашей программы. Гитлер им ответил на это, что отказ от нашей программы означал бы неслыханную измену и что каждый СА имел бы после этого право убить его. Нет, наш вождь скорее погибнет, чем предаст дело, за которое он столько страдал и боролся.

Меня бесит, что коммунисты по-прежнему пытаются облить Гитлера грязью. Мне как-то на улице незаметно всунули в карман листок бумаги. Прежде чем порвать, я решил его прочесть. Там было напечатано, что Гитлер трус, что в 1923 году в Мюнхене во время национал-социалистского путча он первый бежал и спрятался под кроватью у какой-то банкирши. В крепости он тоже жил припеваючи, так как его богатые друзья посылали ему туда хорошую пищу. Потом в листовке говорилось, что Гитлер обманывает штурмовиков, а потом их предаст, что придет время, когда командиры СА будут бить штурмовиков по морде. Это все подлая ложь! Тот, кто видел и слышал Гитлера, не может не верить ему. Всякому видно, что Гитлер не уступит капиталистам и что разные Папены и Мейснеры не сумеют его обмануть. Все наши СА, даже те, кто прежде ничем не интересовался, теперь с утра берутся за «Ангрифф». Мы все ждем, что скоро нам придется немало поработать. Конечно, Гитлер придет к власти легально, но без СА дело не обойдется. Наши револьверы и кинжалы предназначены не только для коммунистов. Я лично всегда предпочитаю иметь в. качестве мишени полицейского, нежели рабочего парня.

29 ноября 1932 г.

Дросте спрашивает, совсем ли у меня зажила рука. Я поспешил ответить, что уже даже забыл о ране, что никакой боли не чувствую.

– Тогда ты будь сегодня здесь в восемь часов вечера. Только смотри, не надевай форму, а достань где-нибудь теплое пальто – мы поедем в открытом грузовике.

В назначенный час Дросте, я и еще два наших парня сели в такси, долго кружили по городу, затем пересели в подземку, приехали к месту, где нас ждал грузовик, а потом остановились у ворот какой-то большой виллы в Грюневальде. Нас там ждали; ворота открылись, и мы въехали в большой сад. Какой-то хорошо одетый человек позвал нас в погреб и велел перенести в грузовик ящики, на которых было написано: «Осторожно, стекло!» Одни ящики были длинные, другие короткие. Через десять минут ящики были погружены в грузовик и сверху накрыты брезентом. Дросте сел с шофером, мы же влезли на грузовик.

– Странно… что это стекло такое тяжелое? – спросил я.

Ребята заржали:

– У тебя, Вилли, голова, как кочан капусты.

Я тогда догадался:

– Значит, это оружие?

– А ты думал – клизмы? В длинных ящиках, вероятно, карабины, в коротких – обоймы. Видал ты, как Дросте взял с собою какой-то маленький чемодан? Там, наверное, ручные гранаты.

В грузовике было чертовски холодно, дул сильный ветер, и мы все продрогли. Попытались закурить, но ветер не давал зажечь папиросы. Ехали мы около двух часов и наконец остановились близ большого помещичьего дома. Здесь нас, видно, уже ждали. Мы въехали во двор. Нас встретил сам хозяин в охотничьей шляпе, ему в меховой куртке и сапогах, конечно, было теплее, чем нам. Видя, что мы закоченели, он ударил одного из нас по плечу и сказал:

– Перенесите ваш груз в подвал, а потом я вас отогрею.

Мы живо покончили с этой работой, и помещик пригласил Дросте к себе, а нас послал на кухню.

По-моему, это свинство: мы такие же штурмовики, как Дросте, а то, что он штурмфюрер и хорошо одет, не должно играть никакой роли. Мои спутники говорят, что на это наплевать – шнапс везде шнапс, и все равно, где его пить. На кухню с нами пошел какой-то парень с блестящими пуговицами, избегавший касаться нас, чтобы не испачкаться. Подумаешь, барин – лакейская душа. Нам дали по стакану шнапса. Я согрелся и почувствовал голод. Толстый повар в белом колпаке, когда мы ему сказали, что у нас в брюхе пусто, бросил на стол миску с отварным картофелем.

Через час пришел Дросте. Он шатался: видимо, здорово выпил. По дороге обратно он разоткровенничался:

– Ну, ребята, мы привезли сюда пятьдесят карабинов и пять ящиков обойм. В подвале еще есть свободное место. Надо разгрузить наш склад на Грюневальде, так как полиции уже кто-то сообщил о нем. Да что карабины – это ерунда! На днях я отвозил пулеметы, спрятали их в деревне. Когда надо будет, живо достанем. Здесь бояться нечего – окружной начальник первый друг нашего хозяина и заранее предупредит его, если понадобится.

По приезде в город Дросте успел уже протрезветь и сказал нам строгим голосом:

– Смотрите, не болтайте языком, а не то придется вам прикрутить горлышки.

В казарме мы выкурили по сигаре, полученной от помещика через Дросте. Я еще никогда не держал в руках таких роскошных сигар. Самые дорогие, какие я курил, стоили двадцать пфеннигов, а эти – не меньше чем по две марки. Хорошо живется чертям! Но скоро все станет иначе, будет и на нашей улице праздник.

Вечером я расскажу об этой истории Гроссе – ведь он рассказал мне о комедии с Краусом.

4 декабря 1932 г.

Вчера у нас было много разговоров о политике. Гитлера обманули. Старый Гинденбург сделал рейхсканцлером генерала фон Шлейхера. Эта хитрая лиса добилась своего. Шлейхер нас, штурмовиков, ненавидит. Фон Люкке с нами вчера разговаривал как-то не по-обычному. Он ругал Шлейхера, сказал, что президент выжил из ума, но что Гитлер все равно придет к власти.

Когда наш командир ушел, началась болтовня. Один парень стал уверять, что Гитлер никогда не будет канцлером, что Шлейхер хитрее его и что мы останемся в дураках. Гитлер все время говорит о легальности, в то время как нужно устроить национал-социалистскую революцию. Берлинские штандарты могли захватить президентский дворец и разоружить полицию. Рейхсвер не стал бы стрелять в нас. Один из штурмовиков рассказал, что у него есть в рейхсвере брат, солдат, так, по его словам, против Гитлера только генералы и полковники, а многие солдаты за национал-социализм. В казармах рейхсвера солдаты читают наши газеты и листовки. Есть и такие, которые интересуются тем, что пишут коммунисты. Но, если у кого найдут коммунистическую литературу, того не только выбрасывают из рейхсвера, но и отдают под суд.

Мне иногда тоже кажется, что мы напрасно теряем время. Гитлер должен был бы собрать все свои штурмовые отряды и начать поход на Берлин. Так, говорят, сделал Муссолини в Италии. В конце концов мы ничем не рискуем, разве только шкурой; зато будет настоящая драка. Какие ни есть коммунисты, но я думаю, что, если бы мы выступили против генералов и капиталистов, они бы нам не мешали.

Говорят, что когда Гитлер узнал, что его обманули, он хотел немедленно мобилизовать СА, но ему не дали этого сделать Геринг и Геббельс. А вдруг они изменники? Я, конечно, в политике ничего не понимаю, а наш вождь все знает; может быть, он и не напрасно ждет. Но мне что-то не нравятся разговоры среди СА; у нас еще ничего, а вот в одиннадцатом штандарте, говорят, дело пахнет бунтом. Штурмовики прогнали своего командира, к ним приехал сам Гитлер, который со слезами на глазах уговаривал их потерпеть и верить ему.

19 декабря 1932 г.

Две недели я не брал в руки карандаша. За это время произошло много интересного. Транспортные рабочие Берлина начали стачку; забастовали шоферы автобусов, машинисты городской железной дороги и подземки, многие шоферы такси. Коммунисты здорово организовали это дело. Наши ребята требовали, чтобы НСБО[15] участвовали в стачке. В то время как транспортникам сокращают заработную плату, в городском управлении каждый день раскрываются все новые мошенничества, чиновники набивают себе карманы, покупают виллы и автомобили. Недавно «Ангрифф» писал, что один социал-демократический советник продал еврею Шенкеру все берлинские пристани по Шпрее и каналам. Шенкер заплатил за это городу лишь полтора миллиона марок, а на пристанях только баржи и доски стоили около трех миллионов марок.

Сначала наши руководители были против стачки. Тогда в НСБО и СА началось брожение, кое-кто кричал об измене программе. И только после этого национал-социалисты получили разрешение от руководства участвовать в стачке. Интересно было смотреть, как тысячные толпы людей шагают пешком по улицам. Как только появится автобус, его живо опрокидывают. Несколько шоферов, которые пожадничали и выехали на работу, получили по заслугам – от их такси остались одни обломки. Полиция разъезжала в своих грузовиках с карабинами между колен. По-моему, это самый подходящий момент для того, чтобы мобилизовать СА. Мы бы захватили Вильгельмштрассе[16], Бендлерштрассе[17] и Александрплац[18]. Но наши командиры уговаривают нас не делать глупостей и не вмешиваться в политику. СА – это солдат, а политикой должны заниматься другие. Если солдат лезет не в свое дело, то он уже не солдат, а дерьмо.

25 декабря 1932 г.

Стачка кончилась, но как-то непонятно. Много народу арестовано, но все это коммунисты. Говорят, что наши представители голосовали против продолжения стачки. Кто это им позволил? Настроение у нас в штандартах все хуже и хуже. Все ходят злые, каждый день ссоры и драки.

Я третьего дня подрался с одним студентом, он поступил в СА уже после меня. Сначала у нас зашел спор о стачке, потом он меня назвал большевиком и рабочей свиньей. Я рассвирепел, пустил ему красную юшку. Он хотел пырнуть меня ножом. Я полез в карман за маузером. Нас разняли.

Все смотрят друг на друга волком. Один парень, очень молчаливый и насупленный, исчез из казармы; говорят, что ушел к коммунистам. Некоторые наши штурмовики приносят «Шварце фане» Отто Штрассера и журнал Стеннеса[19].

Вчера была выдача денег, и нам выдали только по три марки на неделю. Фон Люкке объяснил, что у нас в кассе нет денег и что Гитлер уже задолжал несколько миллионов марок. Кто это ему, интересно, дал столько денег взаймы? Как я понимаю, это делают банки, а ведь мы с ними боремся.

Леман, который говорит обычно только о жратве и пиве, вдруг начал скандалить:

– Нам не дают монеты, а вожди покупают автомобили.

Фон Люкке налетел на него, но, к моему удивлению, Лемана поддержали многие ребята, и фон Люкке сразу изменил тон:

– Берите пример со Шредера – он настоящий национал-социалист и не будет из-за брюха изменять вождю.

Потом он что-то говорил о германском идеализме и еврейском материализме, но я этого не понял.

Вечером Карл Гроссе рассказывал, что у нас наверху неладно: некоторые вожди, как, например, Фрик, считают, что Гитлер должен был согласиться хотя бы на пост вице-канцлера. Это все же лучше, чем ничего. Может быть, удалось бы получить еще какие-нибудь посты в правительстве и наскрести денег для прокормления СА. Другой вождь, наш главный начальник Рем, называет всех трусами и обещает разгромить половину Берлина со своими СА.

Я думаю, что Рем прав: если бы нас только вывели на улицу, мы набросились бы на всех, как голодные волки. Говорят, что в одном Берлине есть несколько десятков тысяч СА. Но как бы то ни было, я буду исполнять приказания и не изменю Гитлеру. В 1924 году он был разбит, так как его предали. Я пойду с ним. Главное, чтобы все скорее решилось, очень уж трудно ждать. Дросте говорит, что скоро потечет кровь и покатятся головы.

Я спросил Дросте, кем он хочет быть в «третьей империи». Он ответил, что полицейским офицером. А я даже и не думал до сих пор, кем хочу сделаться после нашей революции. На завод мне уже идти не хочется; самое лучшее остаться в СА, например, в качестве начальника штурма. Но все это пустяки. Главное – уничтожить всех врагов германского народа и выполнить нашу программу, тогда все будет в порядке.

15 января 1933 г.

В течение последних трех недель я не имел свободной минуты не только для того, чтобы взяться за дневник, но и для того, чтобы собраться с мыслями. Нас почти беспрерывно посылают то на учение, то на демонстрации, то на ночную работу. Я исполняю приказания начальства без колебаний и как будто даже без всяких угрызений совести. Несколько раз мы нападали на коммунистов. Я теперь уже не лезу, как дурак, с кулаками, научился действовать «ногтечисткой». Все это, однако, очень однообразно, и не хочется об этом писать. Начнешь писать, и опять полезут в голову разные неприятные мысли.

На днях мы сошлись в нашей пивной с двумя людьми из СС. У нас были случайно деньги, и мы угощали людей из СС пивом. После трех-четырех кружек мы начали хвастаться нашими подвигами. Охранники возражали, говоря, что все это чепуха, что самые серьезные дела выполняют они. Вот, например, на днях трое их ребят специально ездили в Гамбург и там в трамвае убили одного известного коммуниста. Он сразу свалился, как мешок.

Меня удивило, что эту операцию проделали люди из Берлина, в Гамбурге ведь тоже есть подходящие парни. Один из охранников с продавленным носом и черными зубами объяснил, что приезжему легче удрать. Конечно, если арестуют, то ничего особенного не сделают, но все же посадят, и скандал выйдет немалый. Охранники еще долго хвастались. В конце концов и мы и они здорово напились и по-настоящему подрались. В пивной были и другие из СС. Поднялся крик:

– Наших бьют!

Появилась полиция. Мы перестали драться и начали вместе лупить «зеленых». В общем, было довольно весело.

Несмотря на то, что нас здорово муштруют и нет свободной минуты, многие СА становятся все более недовольны, говорят, что нам дурят голову, что вожди нас предают. Боюсь, что, если вскоре ничего не произойдет, настанет тяжелое время. Я сам чувствую, как начинаю терять веру и мне все делается безразлично. Часто я читаю, что многие люди кончают с собой. Я иногда прикладываю дуло маузера к виску: холодно и страшно. Прерываю запись, так как нас опять куда– то посылают.

15 февраля 1933 г.

Я со стыдом перечитываю то, что писал недавно. Только теперь я вижу, как прав был наш вождь и каким дураком я был, сомневаясь в успехе. С 30 января Адольф Гитлер рейхсканцлер и держит в руках власть. Шлейхера выбросили; все его хитрости и мошенничества не помогли ему. Старый президент не напрасно был военным героем. Он понял, что только мы можем спасти Германию. Теперь скоро начнется «третья империя»…

Произошло все это следующим образом. 29 января вечером была объявлена мобилизация СА, наши парни были разосланы во все концы города собирать штурмовиков. Поздно ночью нам объявили, что теперь решается судьба родины, что изменник фон Шлейхер хотел арестовать президента Гинденбурга, убить Гитлера, Геббельса, Геринга и других наших вождей, объявить военную диктатуру и разогнать штурмовые отряды. Наш Геринг сумел все это пронюхать, и в последнюю минуту Гитлер предупредил Гинденбурга об опасности. Поэтому теперь необходимо мобилизовать СА и СС, чтобы охранять фельдмаршала и нашего вождя. Кроме того, очень возможно, что коммунисты используют суматоху для выполнения своих планов. Тогда мы им зададим трепку.

Кажется, что напряженное ожидание никогда не кончится. Мы сидим в казарме и ждем. Прекратились даже обычные разговоры, только Леман ноет, что сегодня не дали ужинать. Вдруг телефонный звонок из командования берлинской группы СА: Адольф Гитлер – рейхсканцлер. Сейчас начинается демонстрация СА. Мы уже не прячем револьверы в карманы, а надеваем кобуру на пояс сверху, выходим на улицу, соединяемся с другими отрядами и идем маршем по Унтер ден Линден. Еще недавно эта улица была закрыта для демонстраций – теперь она наша. Под музыку мы идем по Вильгельмштрассе, заворачиваем налево, проходим мимо президентского дворца, кричим «ура» Гинденбургу. На балконе – Адольф Гитлер, улица гремит от криков «хайль». Мы проходим с вытянутой правой рукой.

Еще никогда я не чувствовал такой радости. Наконец-то мы победили! Если нам помешают осуществить нашу программу, то тогда покатятся головы. Гитлер еще несколько лет назад предупреждал наших врагов, что мы будем беспощадны и не остановимся ни перед какой расправой. Пусть течет кровь, теперь мы отомстим тем, кто над нами издевался. Я вспоминаю все оскорбления, которым подвергался, когда был простым безработным. После демонстрации мы ходим по улицам, из многих окон нам машут национал-социалистскими флагами. Меня только удивляет, что в рабочих кварталах на нас смотрят с нескрываемой ненавистью. Когда эти люди начнут что-либо соображать?

Вечером мы отпраздновали победу – пропили все деньги, шумели, избили на улице нескольких евреев, разбили несколько витрин в магазинах.

На другой день Геббельс в «Ангриффе» замечательно написал: «Невидимая могущественная рука перевернула грязную кровавую страницу истории. В книге судеб германского народа видны новые, светлые просторы; грифель твердыми и быстрыми линиями пишет: “Гитлер пришел к власти”. Теперь мы хозяева в Берлине, он прежде назывался красным, теперь он стал коричневым. Берлин был прежде столицей Веймарской республики, теперь он будет столицей “третьей империи”».

1 февраля по всему городу было расклеено обращение Гитлера, нашего вождя и рейхсканцлера, к народу. Я выписал отдельные места в свой дневник, так как хочу их запомнить.

«Прошло четырнадцать лет, – писал Гитлер, – с тех пор, как наш обманутый и ослепленный народ забыл свое прошлое, честь и свободу. Нищета нашего народа ужасна. Гибнет наша великая империя. Коммунистическое безумие грозит отравить наш несчастный народ. Четырнадцать лет марксизма разорили Германию. Один год большевизма ее убьет. В этот двенадцатый час нас призвал седой вождь мировой войны для спасения родины. Мы перенимаем ужасное наследство и обращаемся к германскому народу: дай нам четыре года сроку, а потом суди нас».

Несколько дней спустя я перечитал эту речь и обратил внимание на слова вождя, которых сначала не заметил. Адольф Гитлер говорит, что ему нужно четыре года. Неужели это значит, что еще четыре года продлится теперешнее проклятое положение? Я считаю, что эти слова надо понимать иначе: Адольф Гитлер уже теперь начнет выполнять нашу программу, а через четыре года все уже будет закончено. Потом меня еще удивляет, почему в правительстве сидят Папен, Гугенберг и их люди. Ведь еще в ноябре Гитлер говорил, что он никогда не вступит в правительство, в котором будут участвовать капиталисты и изменники Папен и Гугенберг. «Ангрифф» не раз писал, что они оба подлые реакционеры. Все это, конечно, непонятно, но не стоит об этом беспокоиться. Наверное, наш вождь, когда надо будет, выбросит из правительства Гугенберга, Папена и всех, кто за реакцию и против национал-социалистской революции.

Пять дней назад мы были в Спортпаласе. Там вождь обратился к СА и НСБО с большой речью, на меня его слова подействовали так же, как год назад, когда я решил стать национал-социалистом. Адольф Гитлер в конце речи сказал:

– Я убежден, что придет час, когда миллионы тех, кто нас проклинает, пойдут за нами и будут нас благословлять, но если германский народ в этот исторический час нас покинет, то, да простит нас небо: мы пойдем по пути, который необходим для того, чтобы Германия не погибла.

Да, мы пойдем с Адольфом Гитлером до конца! Меня огорчили однако другие слова вождя. Он говорил, что дело восстановления Германии потребует многих лет. Потом я не понимаю, что значит: «Мы живем не для фантастических программ, но для народа». Ведь наша программа как раз для народа! Вечером мы говорили об этом в казарме. Один из СА сказал, что Гитлер прав и хорошо делает, что плюет на программу. Теперь нам должны больше платить и лучше кормить, а остальное – ерунда. Дросте вмешался в разговор и прибавил, что Гитлер будет действовать, а не обещать, что начинается «третья империя» и за нее придется еще немало подраться с марксистами, евреями и французами.

Я начинаю жалеть, что веду дневник: во-первых, трудно найти время и место, где можно было бы спокойно писать, а во-вторых, в голову лезут дурацкие мысли. Я бы перестал писать, но как-то обидно бросать и, кроме того, интересно читать то, что писал прежде. Мне кажется, что я за последний год стал больше понимать. Я решил держать дневник дома, так как боюсь, что в казарме его кто-нибудь найдет, и меня поднимут насмех.

25 февраля 1933 г.

Несколько дней назад меня и Дросте пригласил к себе в гости доктор Парске. У него маленькая, но хорошая квартира, всюду ковры. Он угощал нас пивом и папиросами. Парске спросил, как мое плечо. Я ответил, что даже забыл о нем.

– Видишь, как мы тебя вылечили, а все это потому, что не допускали к тебе врача-еврея. Он бы тебе живо оттяпал руку, и остался бы ты калекой. Сколько я насмотрелся на эти еврейские подлости! Я могу под присягой показать, что евреям никогда ничего не ампутируют, а как попадется христианин, в особенности настоящий немец, здоровый, светловолосый, то его обязательно искалечат. Сколько народу еврейские врачи отправили на тот свет – трудно сосчитать! В нашей городской больнице в хирургическом отделении старшим врачом до сих пор сидит еврей Леви. Просто позор, что мы его терпим.

Дросте закурил папиросу, прищурил глаз и спросил:

– Может быть, мы можем вам помочь, господин доктор?

Парске сразу заявил, что он лично в этом не заинтересован и просит его в это дело не впутывать, но если мы считаем нужным покончить с этим издевательством, то это наше дело.

Когда мы вышли, Дросте сказал мне:

– Ну и стерва этот Парске! Он хочет выжить еврея и занять его место. Но ему все-таки надо помочь – он всегда лечил наших ребят после драк. Кроме того, и евреям полезно дать урок, чтобы они поскорее купили себе билеты в Палестину.

Мне эта история очень не понравилась: то, что евреи – враги германского народа, это верно, но я не думал, что Парске такая свинья, а еще считается национал-социалистом. Кроме того, я слышал в больнице, что Леви очень хороший врач и не гонится за деньгами. Больные всегда старались попасть к Леви, а не к Парске, который всегда причиняет боль. Словом, я сказал Дросте, что не буду участвовать в этом деле. Тот подозрительно посмотрел на меня и буркнул:

– Смотри, Шредер, ты еще кончишь тем, что женишься на еврейке.

Не прошло после этого и трех дней, как Дросте отозвал меня в сторону и насмешливо сказал:

– Ну, Шредер, твой друг Леви уже получил свою порцию.

Оказывается, сегодня Дросте и человек десять СА ворвались в городскую больницу и устроили там невероятный скандал, обвиняя Леви в том, что он торгует немецкими трупами и отправляет их в анатомический театр, где их режут еврейские студенты. Потом они еще кричали, что Леви на днях зарезал больного немца. К ним выскочил сам Леви, начал кипятиться, но получил пару оплеух. Это его «успокоило», и он ушел домой. Больше он в больницу не вернется, если у него есть на плечах голова.

Вчера другие наши ребята ворвались, сговорившись с каким-то художником, в художественную школу в Шенебурге, схватили за шиворот профессоров-марксистов и спустили их с лестницы. Конечно, эти профессора ни к чему, и художественная школа тоже никому не нужна, но мне кажется, что все это нужно было как-то иначе сделать, – я люблю иметь дело с врагом, который может защищаться.

У нас в отряде говорят, что пусть только коммунисты дадут нам повод, тогда Гитлер отдаст нам Берлин на три дня, и мы устроим варфоломеевскую ночь. Я спросил, что такое варфоломеевская ночь. Гроссе объяснил, что несколько сот лет тому назад какой-то король велел перерезать своих врагов. Это были не то католики, не то протестанты.

Вообще мне кажется, что власть не совсем в наших руках. В правительстве сидят капиталисты и мешают Гитлеру во всем. Они не дают ему выполнять нашу программу. Чувствуется какое-то беспокойство. Два дня назад в двенадцать часов ночи вдруг забили тревогу. Мы живо вскочили с коек, схватив карабины (я забыл записать, что у нас почти все СА получили карабины и по пять обойм к ним). Нас вывели на улицу, заставили пробежать два квартала, потом вернули.

Это была, оказывается, пробная тревога. Очевидно, чего-то ожидают. Говорят, что коммунисты что-то готовят, и нам нужно быть начеку. Среди наших штурмовиков настроение боевое. Кормят хорошо: ежедневно мясо и пиво; выдают папиросы, хотя и дешевые, но зато по двадцать пять штук в день.

28 февраля 1933 г.

Мы теперь очень заняты в связи с выборами в рейхстаг, которые будут 5 марта. Гитлер разъезжает по всей стране – сегодня он в Штутгарте, завтра в Дортмунде, потом в Штеттине. Везде он призывает всех честных немцев голосовать за национал-социалистскую партию. Он говорит, что германский народ сам должен решить свою судьбу, национал-социалисты не хотят насильно управлять им. В Берлине каждый день митинги: в Спортпаласе выступают Геринг, Геббельс, Розенберг.

Нас тоже посылают агитировать за национал-социалистскую партию. Я много раз разговаривал на бирже труда с молодыми безработными. Рассказывал им о себе, о том, как я стал национал-социалистом, о «третьей империи», о Гитлере, об освобождении родины от Версаля. Нескольких я привел с собой записаться в национал-социалистскую партию.

Я решил тоже пойти в вспомогательную полицию; туда берут только проверенных штурмовиков, а я доказал свою преданность вождю. Большинство старых полицейских никуда не годится; настоящую работу будет вести вспомогательная полиция. С врагами «третьей империи» будем расправляться мы; если надо будет, я не пожалею родного брата. Кроме того, во вспомогательной полиции хорошо кормят и платят большие деньги. Может быть, удастся купить велосипед, я о нем мечтаю с детства.

Сегодня у нас в штандарте было сообщено, что прекращаются отпуска и что штурмовики, живущие дома, должны вечером приходить в казарму справляться, все ли в порядке. Кстати, наш штандарт получил новую казарму на Фридрихштрассе. Это не то, что прежняя дыра. У нас введена караульная служба, и я уже два раза стоял с карабином в карауле, и хотя весь продрог, но чувствовал себя настоящим солдатом.

3 марта 1933 г.

Не напрасно в течение последних дней наши командиры говорили, что коммунисты к чему-то готовятся. 28 февраля в десять часов вечера началась тревога. По телефону из штаба обер-группы было сообщено о немедленной мобилизации СА, СС и вспомогательной полиции ввиду угрозы нашему государству. Мы узнали, что горит рейхстаг, подожженный коммунистами. Как позже выяснилось, они хотели этим пожаром дать сигнал к восстанию. В первую очередь они предполагали перебить всех наших вождей, истребить штурмовые отряды и объявить советскую Германию. Но это им не удалось. Капитан Геринг не напрасно был лучшим германским летчиком во время войны – он видит врага издалека. Не прошло и десяти минут после поджога рейхстага, как Геринг уже был там со своим охранным отрядом.

Через три минуты после получения телефонного приказа мы уже были на улице, вооруженные карабинами и маузерами. Мы быстро построились по шарам и штурмам. Наш штурм был отправлен в центр города для охраны государственных зданий. Вскоре мы узнали, что главный поджигатель арестован – это голландский коммунист Ван дер Люббе. Ловко придумано: они подослали голландца, чтобы самим остаться в стороне; кроме того они рассчитывали, что если дело сорвется, то мы не решимся мстить иностранцу. Кроме этого голландца, арестованы еще трое болгар; главного из них зовут Димитров, двух других я не запомнил.

Потом стало известно, что в коммунистическом гнезде – в доме Карла Либкнехта – идет уже несколько часов обыск. Говорят, что найдено много документов, доказывающих, что поджог организовали коммунисты. Я считаю, что с этого Ван дер Люббе надо с живого содрать шкуру, чтобы он сказал, кто ему поручил устроить поджог. Среди СА говорят, что мы сегодня устроим варфоломеевскую ночь: будем ходить из дома в дом и истреблять коммунистов.

Поздно ночью наш отряд проходил через Тиргартен мимо рейхстага. Пожар уже потушен. Говорят, что внутри все сгорело. Неожиданно в автомобиле появился фон Люкке; он отобрал из нашего штурма десятерых ребят, в том числе меня, и сказал, что мы временно зачислены во вспомогательную полицию. Мы получили нарукавники, тесаки и по десяти обойм. Нас разбили на команды, посадили в полицейские грузовики и полным ходом повезли в Веддинг. За нами ехал пустой грузовик. Я спросил, зачем он. Мне объяснили, что для двуногого скота. Все понятно. Мы остановились в темном переулке; ехавший с нами Дросте вынул записную книжку.

– Правильно, это здесь.

Он взял с собой пять человек, в том числе меня, другие остались в грузовике и на лестнице.

Четвертый этаж обычного дома в Веддинге, где живут рабочие. Квартира № 17. Стучим прикладами в дверь. Видно, как зажигают свет. Женский голос спрашивает:

– Кто там?

– Полиция. Открой, иначе бросим в дверь гранату.

Дверь раскрывается, и мы врываемся в квартиру. У командира в руках кольт.

– Где Крамер?

– Мой муж лежит, он болен.

– Ничего, мы его живо вылечим!

Открывается дверь в кухню, и из соседней комнаты, шатаясь, выходит полуодетый человек с лихорадочно горящими глазами.

– Что вам от меня нужно?

– Одевайся! Узнаешь, как поджигать рейхстаг!

Крамер делает вид, что ничего не знает о поджоге, и требует ордер на арест.

– Шредер, покажи ему ордер, – говорит Дросте и делает рукой характерный жест.

Я даю Крамеру в ухо, но не изо всех сил. Тот едва не падает, но опирается о дверь. Жена его бьется на полу и кричит, что ее муж уже пять дней лежит в постели.

Через пять минут мы в грузовике. По дороге кто-то подбил Крамеру глаз, на него страшно смотреть. Если бы коммунисты не подожгли рейхстаг, мне было бы его очень жалко.

Едем дальше. Останавливаемся на соседней улице. Опять стук в дверь. Открывает молодой парень высокого роста с голубыми глазами и светлыми волосами.

– Что, ждал гостей?

Парень ничего не отвечает. Дросте ударяет его в нос. Тот немедленно отвечает ударом ноги в живот. Дросте хватается за живот, мы набрасываемся на парня. Вскоре он лежит неподвижно.

– Ну, эту падаль можно оставить здесь, нужно только устроить обыск, – говорит Дросте.

Мы переворачиваем все, но в маленькой комнатке ничего нет, кроме «Роте фане» и журнала «Ди Интернационале». Вдруг Дросте кричит:

– Наконец-то! – и показывает пакет, найденный им в ящике стола.

Странно: я там все перерыл и никакого пакета не нашел, а пакет большой. Ничего не понимаю…

Мы продолжаем нашу работу до шести часов утра. В обоих грузовиках сидят, а больше лежат человек пятнадцать коммунистов. Уже светает, мы видим на улицах группы людей с поднятыми руками. Их окружает вспомогательная полиция и СА с карабинами и маузерами в руках. Их ведут в казармы: «Колумбия хауз», «Генерал Паппештрассе» и др. Вид у арестованных ужасный: окровавленные лица, фонари под глазами, выбитые зубы, многие полуодеты.

Наш грузовик заворачивает на Фридрихштрассе. Подъезжаем к нашей казарме, вытаскиваем арестованных и рассовываем их по камерам. Там, правда, очень тесно: в комнате набивается человек тридцать. Большинство должно стоять или сидеть на корточках. Те, которые не могут стоять, лежат. Раздаются стоны. Оказывается, за эту ночь в казарму привезли около двухсот коммунистов. Сейчас их будут допрашивать. Входит фон Люкке; у него странно горят глаза, такого лица я у него никогда не видел. Он требует у Дросте список арестованных.

Я страшно устал и как-то отупел от криков, драк и окровавленных лиц. Прошу Дросте отпустить меня на несколько часов поспать. Он называет меня дураком: «Ты ведь пропускаешь самые веселые часы», – но все же отпускает. Я бросаюсь на койку, но не могу спать. Мысли мелькают какими-то клочками, вроде как в кино, если быстро запустить ленту. Кроме меня на койках лежат еще несколько человек и рассказывают о том, как они арестовывали коммунистов. Один говорит, что не завидует тем, кого допрашивает фон Люкке, – он с них сдерет шкуру, они у него заговорят, как у попа на исповеди. Я почему-то представляю себе фон Люкке в поповской одежде и шляпе. Какая ерунда лезет в голову! Наконец засыпаю.

Через два часа меня будят. Я вскакиваю: моя очередь тащить арестованных на допрос. Я мою горстью воды лицо и иду на второй этаж. Дросте с завязанной платком рукой дает мне список. Я спрашиваю, не ранен ли он. Он ругается:

– Какое там ранен! Просто неудачно ударил одну красную свинью по зубам.

Я беру список и в сопровождении еще двух парней иду за арестованными. Караул пропускает меня в камеру.

– Мюллер, Классен, Ферстер, Гросс!

Четыре человека вылезают из камеры. Одного надо тащить за руки, у него как будто бы в ногах песок. Видно, наши здорово перестарались. Возвращаемся на второй этаж, вталкиваем арестованных в комнату, где сидит фон Люкке.

– Кто из вас, свиней, Ферстер?

– Я, – отвечает болезненного вида небольшой человек лет сорока.

– Ты был казначеем организации – давай список членов.

– Я его уничтожил.

– Вспомни!

– У меня плохая память.

Люкке медленно берет со стола маузер, поднимается и ударяет Ферстера в зубы. Тот падает.

– Дать ему воды и посадить на стул. Вспомнил?

– Я уже сказал, что у меня плохая память.

Люкке встает, подходит к Ферстеру, вынимает папиросу изо рта и неожиданно прикладывает ее горячим концом к его уху. Раздается вопль, чувствуется запах жареного мяса.

– Ну, вспомнил?

Арестованный не отвечает; он стиснул зубы и молчит.

– Всыпать ему двадцать пять!

Ферстера бросают на скамейку и начинают сечь нагайками. Через пять минут у него на губах появляется кровавая пена, и тело вздрагивает мелкой дрожью.

– Что, еще не издох? Обратно в камеру!..

В этот момент дверь открывается и входит Дросте с доктором Парске. Они что-то шепчут фон Люкке. Через пять минут двое СА втаскивают пожилого человека и бросают его на стул.

– Доктор Леви?

Человек тихо отвечает:

– Да.

– И ты, еврейская собака, посмел отправлять на тот свет немцев и резать их трупы!

Человек молчит.

– Отведите его в третий корпус и там возьмите в работу. Шредер, проведите арестованного.

Когда мы попали в III корпус, я вздрогнул, услышав дикие вопли и стоны, которые неслись со всех сторон длинного коридора. Доктор Леви побледнел и замедлил шаг. Один СА ударил его прикладом в спину.

– Ну, поторопись, пропустишь очередь, еще потом жаловаться будешь.

Я, сделав свое дело, поспешил уйти.

Мне было противно присутствовать дальше на допросе, но ничего не поделаешь – штурмовик должен выполнять свой долг. В комнате, куда я зашел, увидел следующую сцену: двое штурмовиков держали молодого парня за руки, а фон Люкке бил его по пальцам рукояткой маузера; раздавался хруст. Арестованный закусил губу, закрыл глаза и чуть слышно стонал.

– Ну, теперь скажешь, где Тельман?

– Я этого не знаю…

Все это продолжалось до двенадцати часов дня, потом фон Люкке и другим командирам принесли завтрак, нас же, простых штурмовиков, сменили и послали вниз. Я еще в жизни не чувствовал такой усталости, как в этот раз. Лег на койку и стал все обдумывать. Конечно, коммунистов нужно усмирить, но я не думал, что это так делается. Я понимал бы, если бы всех поджигателей поставили к стенке, но так… Впрочем, так, вероятно, нужно, не хочу об этом больше писать.

Часа три спустя я немного отдохнул, взял «Ангрифф». Там статья Геббельса: «Рейхстаг горит! Высоко летят снопы огня к небу. Мы были близко от того момента, когда красная чума выползла бы из своих нор, чтобы, пустив красного петуха, погубить родину. Теперь пора действовать и истребить эту чуму в Германии. Дайте свои голоса 5 марта Гитлеру, распахните ворота, чтобы он – знаменосец нации – внес наше знамя в третью империю».

Здорово пишет наш Доктор, я в жизни так не сумею.

Вечером по радио говорил Геринг.

«Я не допущу, – сказал он, – чтобы коммунистический зверь растерзал германский народ, и беру на свои плечи дело истребления коммунизма».

Потом Геринг говорил, что по его приказу только в одном Берлине уже арестовано восемь тысяч коммунистов, но что с ними обращаются лучше, чем они заслужили.

Ну, я уж не знаю, чего худшего могли заслужить эти коммунисты! Я думаю о том, что, пожалуй, не смог бы так держать язык за зубами, если бы со мной проделывали все эти чертовские штуки.

Вошел Карл Гроссе и с хохотом начал рассказывать:

– Вот только что была умора! Мы учили красных петь песню Хорста Весселя. Вместо камертонов мы работали нагайками. Человек пять из всей камеры подтягивали, остальные как будто онемели. Но мы из них здорово выбили пыль.

Не успел я отдохнуть, как мы, зачисленные во вспомогательную полицию, вновь были посланы на обыски и аресты. Многим нашим СА это дело нравится. При обысках они кладут себе в карман деньги, часы и другие вещи. Начальство об этом знает, но молчит.

Через два дня выборы в рейхстаг. Я должен охранять один избирательный пункт в Гезундбрунене, где живет много коммунистов. Адольф Гитлер обратился к народу с новым воззванием, где говорится: «Цепи разорваны, нация пробудилась. Я веду вас. Близок час расплаты. Выбирайте: голод и нищета или работа и хлеб? Рабство или свобода? Победа или гибель? Неужели погибшие на поле брани миллионы напрасно проливали кровь?»

Нет, я знаю, что не напрасно. Я уверен, что 5 марта народ пойдет за Гитлером.

7 марта 1933 г.

Уже вчера был известен результат выборов. Мы вместе с гугенберговским черно-бело-красным фронтом получили больше половины голосов; к сожалению, без этих реакционеров у нас нет большинства. Меня удивляет, что коммунисты получили больше четырех миллионов голосов. Ведь мы переарестовали десятки тысяч их людей, посадили в тюрьму Тельмана, загнали их партию в подполье – и все же это не помешало получить им миллионы голосов.

Дросте, когда я его спросил, что будет дальше, засмеялся и сказал:

– Не печалься, Шредер! Мы аннулируем коммунистические мандаты, а всех коммунистических депутатов посадим в концентрационный лагерь – и делу конец: у нас будет большинство голосов. А ежели выгоним еще социал-демократов, тогда будет совсем хорошо.

А все-таки мне не понравилось, как происходили выборы. Уж лучше было вообще их не устраивать, а если устроили, то не нужно было запугивать людей. Я знаю, что наши СА ходили в рабочие предместья и предупреждали, что после выборов не поздоровится тем, кто будет голосовать за коммунистов.

Мое участие в выборах сводилось к следующему: я и еще двое СА стояли в помещении, где происходили выборы, и говорили каждому:

– Выполняй свой долг перед родиной и народом – голосуй за Адольфа Гитлера.

Пришедшие голосовать робко косились на стоявших у входа и в комнате штурмовиков с маузерами на поясе или с карабинами. Другие входили, ни на кого не глядя, брали конверт, листки, опускали конверт в ящик и уходили. Вечером, когда стали подсчитывать голоса, нас из помещения удалили и послали охранять здание снаружи; от кого, собственно говоря, охранять – не знаю.

6 марта, когда стали известны результаты выборов, была устроена огромная демонстрация штурмовиков. Мы проходили по главным улицам города под музыку и кричали «хайль».

Оказывается, всех поджигателей рейхстага будут судить. Говорят, что Геринг решил устроить суд, чтобы показать всему миру, какими подлыми средствами борются с национал-социалистской революцией наши враги. Коммунистов по-прежнему арестовывают без конца. Говорят, что уже посажено в тюрьмы тысяч сто. Мне только не нравится, что наши газеты пишут неправду. Вот три дня назад было напечатано, что при попытке к бегству в Обергаузене были убиты два коммуниста – Классен и Ланжевиль. А вчера один знакомый СА рассказывал, что этих обоих коммунистов расстреляли во дворе гимназии в Обергаузене (в этой гимназии теперь находится тюрьма вспомогательной полиции). Я считаю, что нужно писать, как есть. Потом наш вождь на митинге говорил, что коммунисты трусы и при аресте ползают на коленях. Это тоже неправда. Я-то уж видел; как они себя держат даже в руках таких парней, как фон Люкке и Дросте. Наши СА говорят, что из коммуниста легче вышибить душу, чем адреса и фамилии его товарищей.

16 марта 1933 г.

Мне еще недавно казалось, что я понимаю политику нашего вождя. Теперь же в голове опять какая-то путаница. Наши ребята еще после выборов начали говорить, что мало арестовывать одних лишь коммунистов – и кроме них есть еще с кем посчитаться.

Я вспомнил, например, одного директора на заводе Сименса, который издевался над рабочими. Ребята решили его арестовать. Мы его притащили в казарму, но не успели за него даже взяться, как примчался фон Люкке, назвал нас негодяями, а директора отправил домой в такси и даже сам проводил его на улицу с извинениями.

В других штандартах были дела почище. Несколько СА ворвались в дом к одному богатому еврею. Вдруг примчалась полиция и СС, этих парней арестовали и отправили в концентрационный лагерь. Вот тут-то я уж ничего не пойму. Почему таких евреев, как Леви, можно тащить в тюрьму, а богатых нельзя тронуть пальцем?

Три дня назад Адольф Гитлер обратился ко всем СА и НСБО с воззванием, в котором требует от нас слепого повиновения и дисциплины. Он говорит, что всякие самочинные выступления штурмовиков должны прекратиться, так как мы должны дать хозяйству чувство полного спокойствия и безопасности. Кто теперь попытается нарушить порядок, тот будет считаться изменником и предателем.

Выходит, что мы, штурмовики, выполняющие нашу программу, этим самым изменяем национал-социализму? Я этого не понимаю. Среди наших СА многие очень недовольны этим приказом Гитлера. Кроме того, говорят, что о нас, маленьких людях, никто не заботится. На работу устраивают вместо уволенных евреев и марксистов.

Кстати, Дросте уже больше не наш штурмфюрер – он сделался полицейским капитаном, добился-таки того, о чем мечтал. Он надел синюю форму и каску, на нас смотрит свысока, избегает даже подавать руку. Новый начальник штурма Граупе, бывший офицер, разговаривает с нами не как с товарищами, а как с солдатами. Люди из СС смотрят на нас, как на босяков, и даже не отвечают на гитлеровское приветствие. У нас с ними часто бывают драки; нашего брата за это посылают в концлагерь, а охранникам все сходит с рук.

Очень не нравятся мне некоторые вещи у нас в СА. Я, конечно, не считаю СА монахами и сам не прочь поволочиться. Но у нас идут разговоры, что солдатам необходима мужская любовь, что надо брать в этом пример с Рема, Эрнста, Гейнеса и других наших главных начальников. Наш фон Люкке завел себе адъютанта, какого-то мальчишку, похожего на проститутку, тот не выходит у него из кабинета.

Из-за этого коммунисты называют нас педерастами. Часто в казарме черт знает что делается. В штабе штурмовых отрядов, говорят, еще хуже. Все об этом знают и, очевидно, не находят в этом ничего страшного. Почему Гитлер не запретит эти безобразия?

Некоторые СА уверяют, что вождь пытается провести нашу программу, но ему мешают Гутенберг и Папен. Напрасно Гитлер их терпит. Он должен был бы прогнать капиталистов и генералов и поручить нам, СА, навести порядок в Германии.

25 марта 1933 г.

Четыре дня назад я увидел, как мы сильны. В Потсдаме состоялось большое торжество в связи с открытием рейхстага. Весь Потсдам был полон рейхсверов, СА и СС. После молебна появились Адольф Гитлер, фельдмаршал Гинденбург, генерал Макензен, старый Людендорф и другие герои великой войны. Перед ними сначала прошли полки рейхсвера; они шли старым прусским маршем, не сгибая колен. Потом двинулись СС в своей черной форме и, наконец, мы – коричневые рубашки. За нами «Стальной шлем», «Гитлеровская молодежь», НСБО. Всюду гремел крик: «Хайль Гитлер!» Только «Стальной шлем» кричал: «Да здравствует Гинденбург!»

В Потсдаме на балконах было больше черно-бело-красных флагов, но зато на улицах все покрывали наши красные знамена со свастикой. Когда мы шли, я чувствовал, что мы являемся хозяевами Германии. Потом старый фельдмаршал произнес речь, в которой сказал, что видит в Адольфе Гитлере спасителя германского народа и что мы, СА, должны быть достойны старой германской армии.

Через два дня после потсдамского парада я был на открытии рейхстага в опере Кроля. Вместе с двумястами СА, одетыми в новую форму, я стоял у стены. Коммунистов-депутатов, конечно, не было ни одного. Сначала говорил Геринг. Потом Гитлер долго объяснял свою политику и ругал социал-демократов. Я понял, что он обещает выполнять нашу программу, и другие ребята тоже так поняли.

На стенах висели наши знамена. Гитлера окружали министры и военные. Все это продолжалось недолго. Вечером в Трептове был устроен замечательный фейерверк: такого я никогда не видел, даже в Луна-парке. Особенно мне понравилось, когда на небе появился огромный знак свастики и под ним надпись: «Гитлер».

Вчера я смотрел на фейерверк другого рода, не такой красивый, как в Трептове, но все же очень интересный. Накануне сотни штурмовиков обходили книжные магазины и библиотеки и забирали там враждебные германскому духу книги. Я никогда не думал, что на свете есть столько книг. Мы свезли их несколько десятков грузовиков.

В девять часов вечера мы пришли на площадь Гегеля. Там уже собралось около тысячи студентов, которые устроили факельное шествие. Потом пошли мы с оркестрами и знаменами, за нами студенты с зажженными факелами и в конце процессии около тридцати грузовиков с книгами. По дороге мы вспомнили, что сделали ошибку, не оторвав переплетов, – книги будут плохо гореть. Спешим наверстать упущенное и с лихорадочной быстротой рвем книги. Колонна проходит через Бранденбургские ворота, ее голова уже на Оперной площади. Мы выстраиваемся в каре, оставляем место для грузовиков. Зажигается костер; в него из грузовиков дугой летят книги. Доктор Геббельс хорошо сумел это организовать, недаром он министр культуры и пропаганды. На грузовиках стоят люди, одетые в какое-то странное платье; их называют герольдами. Бросая книги в огонь, они по очереди кричат:

– Против классовой борьбы и грязного материализма! Я предаю пламени книги Маркса!

– Против разврата и морального упадка! Я бросаю в огонь книги Генриха Манна и Эрнста Глезера!

– Против измены нашему солдату, за военное воспитание молодежи! Я предаю пламени книги Ремарка!

И так без конца – всего я не смог, запомнить. После каждого такого лозунга мы все кричим «хайль, хайль, хайль».

Вскоре запылал огромный костер, языки пламени поднялись высоко к небу. Вот так фейерверк! Эти книги в течение многих лет отравляли германский народ, теперь с ними покончено. Правда, я ни одной из этих книг не читал, после окончания школы я вообще ничего не читаю.

У нас, в СА, теперь по рукам ходят разные книги о шпионаже. Наши командиры говорят, что это самое лучшее чтение для штурмовика. На днях, когда мы сидели в локале, к нам подошел один ученый национал-социалист – не то профессор, не то адвокат. Он нам объяснил, что евреи захватили в свои руки все театры, кино и отравляли мозги германского народа своим ядом. Теперь наш Доктор – Геббельс – все это истребит.

15 апреля 1933 г.

1 апреля во всей Германии начался поход против евреев. Наш вождь приказал создать комитет действия по проведению бойкота. Руководит им Юлиус Штрейхер. Этот комитет еще заранее должен был установить расовую принадлежность всех владельцев магазинов, докторов, адвокатов и ремесленников.

Штурмовики разбились на команды и распределили между собой все кварталы Берлина. С раннего утра мы со списками в руках ходили по нашему кварталу и наклеивали на еврейские магазины плакаты: «Стой! Здесь еврейский магазин», под ним второй плакат: «Если еврей не закроет рот, СА наточит нож». Такие же плакаты мы наклеивали на квартирах врачей и адвокатов-евреев. После того как эта подготовительная работа была закончена, возле каждого магазина или квартиры стало несколько штурмовиков. Стоило кому-либо попытаться войти в еврейский магазин, как один из штурмовиков показывал ему на плакат. Если тот не понимал, ему «объясняли» кулаками.

К сожалению, не все понимают свой национальный долг. В одну еврейскую молочную лавочку попыталась пройти старая женщина-немка. Мы ее остановили, она начала кричать, что покупает в этой лавочке уже двадцать лет и что здесь она получает скидку. Мы ей разбили посуду – пусть знает, как думать о скидке. В другом месте какой-то папаша с ребенком попробовал пройти к еврею врачу; мы ему вразумительно объяснили, что в Берлине есть тысячи врачей-немцев.

Очень неприятная история получилась около одной табачной лавочки. Там наши ребята, наклеивая плакат, нечаянно, а может быть нарочно, разбили стекло и разобрали папиросы и сигары из витрины. Из лавки выбежал еврей и начал кричать, что он инвалид войны и имеет какую-то медаль и что мы не имеем права его разорять. Он в конце концов добился своего: мы его изрядно поколотили. Потом подошел какой-то старый немец и сказал, что еврей действительно потерял на войне ногу. Ну и черт с ним! Геринг правильно сказал, что «лес рубят – щепки летят».

Один приятель мне рассказывал, что СА не позволяют принимать евреев в городскую больницу. Пусть евреев лечат свои, еврейские доктора. Мне только не понравилось, когда по улице провели почти голую женщину с надписью: «Я отдалась еврею». Это уж слишком! Вечером у нас в казарме читали журнал Юлиуса Штрейхера «Штюрмер», в котором рассказывается, что евреи убивают христианских детей. Я этому что-то не верю… Это слишком глупо.

2 и 3 апреля бойкот продолжался. В разных местах в еврейских магазинах разбивали витрины и забирали товары. Говорят, что наши промышленники против бойкота, так как евреи прежде покупали у них товары, а теперь перестали. Несколько СА попробовали ворваться в квартиры Вассермана, Сольмсена и других банкиров-евреев. Но тех охраняла полиция и СС. Их, оказывается, нельзя трогать.

Говорят, что в Англии и Америке требуют прекращения бойкота. Мы были уверены, что наши вожди не позволят, чтобы им диктовал кто-то свою волю, однако 4 апреля нам приказали прекратить бойкот, так как мы уже будто бы добились своего. Это отчасти верно. Плохо только то, что мы успели разделаться лишь с мелкими людьми – адвокатами, врачами, ремесленниками, а вот еврейским банкирам, промышленникам это сошло, как с гуся вода.

Вчера вечером решил пойти посмотреть, что делается дома. Оказалось, еще хуже, чем было. Отец потерял работу, получает тридцать марок пособия в месяц, а жизнь дорожает, мать стала худая, как после болезни. Говорит мне:

– Что-то твой Гитлер нам не очень помогает.

Фриц вырос и смотрит на меня волком.

Мне стало как-то не по себе: я трачу деньги на папиросы и пиво, а дома нечего есть, так как из тридцати марок пятнадцать уходит на квартиру. Спрашиваю о знакомых – мать говорит, что всем стало хуже жить. Я объясняю ей; что Гитлер еще не успел исправить все, что нам напортили марксисты.

Отец, который все время молчал, спрашивает:

– А почему у вас в казармах и концентрационных лагерях истязают рабочих?

Я отвечаю, что берут в работу только коммунистов; честный рабочий, даже если он не с национал-социалистами, может быть за себя спокоен. Мать вздыхает и смотрит на меня испуганным взглядом.

Я ушел из дому с испорченным настроением. Вообще иногда мне кажется, что все у нас обстоит хорошо, а иногда – что все плохо…

21 апреля 1933 г.

Я часто презираю себя за то, что так легко теряю веру в национал-социалистскую революцию. Мне нужно, чтобы меня каждый раз кто-либо убеждал, что наша политика правильная. Недаром наш новый штурмфюрер Граупе говорит мне:

– Ты, Шредер, хороший штурмовик и смелый парень, но у тебя в голове всегда какая-то чепуха. Тебе нечего напрягать мозги – за тебя все обдумают и решат наши начальники.

Несколько дней назад, когда у меня было совсем скверное настроение, ко мне пришел Юрги – он теперь работает в пропагандистском управлении НСБО. Юрги подтвердил, что многие национал-социалисты недовольны политикой Гитлера. Но это происходит потому, говорил он, что все очень торопятся. Главное – это терпение. Для того чтобы успокоить недовольных, в Спортпаласе устраивается большой митинг НСБО, на котором будет выступать Геринг. Я решил пойти послушать – все равно сегодня я свободен. По дороге Юрги мне объяснил, что Гитлер решил покончить с профсоюзами. Там еще сидят эти социал-демократические бонзы; туда же пролезают коммунисты, которые мешают вождю ликвидировать классовую борьбу. Скоро вместо профсоюзов будет единый «Фронт труда», куда войдут и рабочие и фабриканты.

Юрги предложил мне уйти из СА и поступить на работу в НСБО, там он берется устроить меня на сто марок в месяц. Но я не согласился. Мы, штурмовики, являемся солдатами, имеем оружие и в конечном счете скажем решающее слово. Если мы увидим, что нашу программу не выполняют, мы заставим ее выполнить или устроим вторую революцию. А в НСБО только разговоры да болтовня… Юрги, по-моему, ничем не интересуется, кроме денег, он ходит франтом, курит хорошие папиросы, и от него на километр несет духами. Вскоре нам с ним стало не о чем говорить.

Мы вылезли из подземки и подошли к Спортпаласу. Здесь теперь не было такой толкотни, как год назад, когда я слушал Гитлера. Зал был полон, но настроение было уже не такое, как прежде. У стен ряды СА и СС, но последние как-то больше бросаются в глаза. Раздается гром труб и барабанов, но и они звучат иначе, чем год назад.

Вот появляется Геринг. Мы все кричим «хайль» и встречаем его гитлеровским приветствием. Я стою близко к трибуне и ясно вижу лицо Геринга. Губы у него сжаты, взгляд пристальный, тяжелый. Мне показалось, что он посмотрел на меня. Геринг начинает говорить. У него сильный голос, но говорит он отрывисто, как будто лает или командует. Он часто ударяет кулаком по столу; рот у него раскрывается широко, как волчья пасть. Я внимательно слушаю его речь.

Он говорит о социализме. Я схватил мою записную книжку и записал его слова:

«Когда мы сегодня говорим о национал-социалистской революции, то мы всегда подчеркиваем, что речь идёт именно о национал-социалистской революции. Недостаточно говорить только о национальной революции. Победил не только германский национализм, но и германский социализм. Тот, кто в социализме видит только преступный марксизм, тот не понимает сокровенного смысла национал-социализма».

Потом Геринг сказал, что если марксисты видят в социализме только вопрос брюха, то для буржуазии национализм – это вопрос кошелька. Из нашей партии, говорил он, будут выбрасывать всех тех, кто забывает о нашей программе, становится на сторону реакции.

Когда Геринг кончил, я изо всей силы кричал «хайль» и даже топал ногами. Потом появился начальник областной организации – Кубе. Он говорил не хуже, чем Геринг. Он сказал, что гакенкрейц не мог бы победить в Германии, если бы не миллионы немецких рабочих чистой расы. Рабочие разгромили красных изменников. Мне особенно понравились слова Кубе: «Мы были бы жалкими негодяями, если бы забыли о рабочих».

Потом Кубе начал петь песню НСБО:

Мы – армия свастики.

Вздымайте красные знамена.

Германскому рабочему хотим мы

Пробить путь к свободе.

Я вышел из Спортпаласа веселым и спокойным. Все мои сомнения исчезли. Скоро начнется наша вторая революция против капиталистов, которые не хотят помочь германскому народу и саботируют «третью империю». Скоро заводами будут руководить настоящие немецкие промышленники вместе с «Фронтом труда». Не напрасно же созданы боевые союзы: они посылают своих комиссаров на заводы, в банки и большие магазины. Даже в Союзе германской промышленности сидит наш комиссар. Уж не один директор вылетел из своего кабинета. Прошло их время. Плохо только, что эти комиссары первым делом назначают себе большое жалованье и спешат получше устроиться. Но Гитлер скоро посадит всюду настоящих людей. Нужно только иметь терпение и выдержку – тогда у нас будет «третья империя».

2 мая 1933 г.

Вчера был большой день: Первое мая – праздник национального труда. Прежде этот день праздновали только марксисты и коммунисты, теперь же это праздник всего германского народа.

На этот раз празднество было устроено не как прежде в Люстгартене, а на огромном Темпельгофском поле. С утра к этому полю направились колонны НСБО, СА, СС. Тем рабочим, которые не пришли бы на праздник, грозило увольнение с предприятия. Поэтому народу было много. Весь город был в наших знаменах кроме только рабочих кварталов. На самом Темпельгофском поле было поднято десять тысяч знамен. Посреди было знамя в шестьдесят метров длины. Говорят, что такого знамени никто еще не видел.

На площади играли военные оркестры. На сердце у меня было легко и весело. Я такого чувства еще не переживал с раннего детства. По всему огромному полю были размещены громкоговорители. Вдруг все оркестры смолкли, раздался оглушительный рев:

– Хайль Гитлер!

Появился вождь, окруженный начальниками штабов СС, СА, НСБО и др. Он прошел между двумя рядами СА с протянутой рукой. Потом Гитлер поднялся на трибуну. Все поле молчит.

Гитлер обратился к нам с речью. Он говорил, что приветствует в первую очередь тех, кто работает без надежды разбогатеть: только идеализм германских рабочих обеспечивает жизнь нашей страны. Потом он говорил о том, что германский народ теперь осознал свое могущество.

– Германский народ, – говорил Гитлер, – за тобой лежат две тысячи лет боев и побед. Тебя можно было заковать в цепи, но нельзя было лишить чести. Мир против нас? Боже, благослови нашу борьбу.

Когда вождь кончил, площадь задрожала от криков «хайль Гитлер», в воздух взвились знамена и вытянулись сотни тысяч рук. Вождь говорил лучше, чем всегда, но мне и многим другим кажется, что в его речи не хватает самого главного. Сначала я не понимал, в чем дело, а потом сообразил: Гитлер ничего не сказал о безработице, о том, как он думает дать работу и хлеб германскому народу.

Прежде мне казалось, что все это будет очень просто: когда Гитлер придет к власти, он прикажет всем промышленникам принять обратно уволенных рабочих, домовладельцам – снизить квартирную плату, лавочникам – снизить цены. Теперь я вижу, что все это не так просто.

Мне показалось, что большинство рабочих во время выступления Гитлера смотрели очень хмуро и подымали руку без всякого воодушевления. Я слышал, как один НСБО говорил другому:

– Парады и фейерверки хороши, но это не наполняет брюха.

Было бы легче, если бы все СА жили одинаково. А то, чем дальше, тем больше наши командиры отходят от простых штурмовиков. У нас в штабе постоянно кутят и тратят на это массу народных денег.

После празднества на Темпельгофском поле нас накормили как никогда и, кроме того, каждому дали по бутылке пива и коробке папирос. Ребята повеселели.

Утром на другой день один наш парень вдруг обнаружил, что коммунисты во время праздника всунули ему в карман листок, на котором было напечатано коммунистическое воззвание. Там говорилось, что Гитлер хочет обмануть рабочих парадами и фейерверками, что страной по-прежнему руководят промышленники и помещики, а рабочим делается все хуже и хуже; что национал-социалисты не могут и не хотят бороться за освобождение Германии и только коммунистическая партия знает, куда ведет германских рабочих. Мы внимательно выслушали это, но Гроссе вырвал бумажку и, разорвав ее на клочки, сказал:

– Из этих негодяев нужно выбить душу. Не напрасно у нас в казармах с них сдирают шкуру.

Я при этом подумал, что коммунисты ничего не боятся и знают, за что борются и гибнут. И хотя Геринг сказал, что коммунисты в Германии уничтожены, но я думаю, что их сейчас даже больше, чем было. Их без конца арестовывают, а на улицах висят расклеенными их плакаты. Наши ребята видели «Роте фане», напечатанную на машинке.

Когда я вспоминаю, что сегодня моя очередь тащить на допрос арестованных, мне становится не по себе. Я не могу забыть, как на днях во время допроса подвесили за ноги одного коммуниста, а потом плевали ему в рот. Фон Люкке смотрел на это с какой-то странной улыбкой и глубоко затягивался папиросой.

4 июня 1933 г.

Прошел месяц с момента, когда Гитлер говорил на Темпельгофском поле; за это время я не прикасался к дневнику, так как был очень занят.

Я зачислен в команду, которая развозит арестованных по концентрационным лагерям. Очень неприятная и утомительная работа. Приходится охранять вагон, полный измученных людей, причем запрещается им давать что-либо есть или пить. Затем надо их гнать пешком в лагерь.

Я видел несколько лагерей и, откровенно говоря, не хотел бы оказаться там даже в качестве охранника. Чем дальше, тем чаще я задаю себе вопрос: «Зачем мы так мучаем этих людей – коммунистов?»

Две недели назад на ряде заводов начались забастовки против снижения заработной платы и повышения норм выработки. Члены НСБО участвовали в стачке. Через два дня был напечатан приказ, объявлявший всех участников стачки изменниками. Руководитель «Фронта труда» Лей запретил какие бы то ни было стачки. Я сам отвозил арестованных рабочих национал-социалистов в концентрационный лагерь. Люди из СС называли их большевиками и били по зубам. Я вообще не понимаю, зачем существует «Фронт труда». Там сидят вместе с руководителями НСБО промышленники и директора. Говорят, что самые главные там – Крупп и Тиссен…

На днях я проходил с приятелем по Курфюрстендамм и другим богатым улицам. Там ничего не изменилось: как прежде, к ресторанам подъезжают дорогие автомобили, из них выходят толстые буржуи и разодетые бабы, им бежит навстречу швейцар, угодливо открывая дверь автомобиля.

Оттуда я пошел к своим. Дома просто беда. Отец заболел, больничная касса требует денег за лекарство и врача – прежде этого не было. Дома нет ни копейки. Еще месяц назад я устроил Фрица в лагерь трудовой повинности. Оказывается, что на днях он оттуда сбежал. Говорит, что их заставили мостить шоссе и кормили одной похлебкой – это он еще терпел. Но потом его отправили на работу к помещику, и там с ним обращались хуже, чем со скотиной.

Я хотел бы знать, известно ли все это Адольфу Гитлеру или от него скрывают. Вероятно, он не знает, что делается у нас в стране…

Вчера я прочел в газете, что запрещены все «боевые союзы» за то, что они вмешивались в хозяйственную жизнь предприятий. Потом покончили и с вспомогательной полицией. Меня и других парней оттуда просто вытряхнули. Теперь Геринг имеет собственную полицию, называется она почему-то тайной. Там работают только люди из СС и старые полицейские ищейки. Штурмовиков не пустили туда ни одного.

Среди штурмовиков появляется все больше «критиканов», как их назвал Геббельс. Они недовольны и ворчат, что реакционеры хотят забрать всю власть, а потом расправиться с СА. В 17-м штандарте произошел интересный случай. Там штурмовики привезли в казарму несколько богачей, в том числе одного еврея. Штурмовики хотели получить с них деньги. Не прошло и часа, как явился командир штандарта и приказал немедленно освободить арестованных. Ребята послали его к черту. Тогда начальник обер-группы отправил на грузовиках сто человек из нашего штандарта, чтобы мы арестовали тех ребят. Наши парни отказались от такой работы! Тогда приехали СC с пулеметами, и штурмовикам пришлось освободить арестованных. Потом человек двадцать СА исчезли; их посадили в самый скверный лагерь – в Дахау.

Говорят, что запрещен прием новых людей в СА. Значит, кое-кто боится нашего усиления. Отчасти это правильно, потому что теперь в штурмовые отряды лезет всякий, кто хочет получить бесплатное питание. Кстати, деньги нам давать перестали, и, кроме койки и кормежки, мы ничего не получаем. Зато наши командиры живут припеваючи. Нам, простым штурмовикам, нечего и мечтать стать начальниками. Как бы ты ни отличился, все равно командирами назначают студентов, чиновников, сыновей богатых крестьян. Один из наших ребят метко сказал, что мы все – простое пушечное мясо.

Я думаю, что так просто это не пройдет. В конце концов Гитлер увидит, что так дальше не может продолжаться. Нас, СА, более миллиона, и мы скажем еще свое слово. Плохо только, что среди наших штурмовиков очень много таких типов, которые могут спокойно ломать людям пальцы и подвешивать их за ноги, даже не спрашивая, зачем это делается. Их интересует только жратва и выпивка: за коробку папирос они могут подколоть, а за несколько марок – убить кого угодно. Но, конечно, кроме них в СА есть много людей, которые думают так же, как и я.

25 июня 1933 г.

Вот уже две недели я нахожусь в качестве охранника в концентрационном лагере, и это, пожалуй, самые тяжелые недели моей жизни.

В лагере прежде, во время войны, держали военнопленных. Это большой двор, огороженный несколькими рядами колючей проволоки. Внутри четыре деревянных барака и один дом для охраны. Когда я приехал, в концентрационном лагере находилось около двухсот человек, в большинстве коммунисты. Было также несколько евреев, посаженных за клевету на германский народ, два католических попа, критиковавших во время проповеди «третью империю», и, наконец, несколько штурмовиков, посаженных в лагерь за саботаж.

Я явился к начальнику лагеря Люгеру и застал его за странным занятием: Люгер сидел в кресле, положив ноги на стол, и наблюдал, как какой-то пожилой человек ползает по комнате на четвереньках. На столе стояла бутылка шнапса и рюмка. Когда я вошел и представился, Люгер показал мне на ползавшего человека:

– Видишь, Шредер, этот скот писал в Америку, что у нас преследуют евреев; теперь он при мне пишет каждую неделю своим американским друзьям восторженные письма, в которых сообщает, что ему прекрасно живется. Для укрепления его здоровья я ему предписал каждый день ползать по-собачьи, полчаса не вставая, но он еще ни разу не вел себя благоразумно. Поползает минут десять – пятнадцать и свалится; тогда приходится делать ему массаж.

Я заметил, что старик начинает ползать все медленнее и медленнее. Люгер тоже это заметил и заорал:

– Ну, не валяй дурака!

Старик ускорил движения, но вдруг остановился и рухнул на бок. Бросившись к лежавшему на полу, Люгер начал бить его носком сапога. Потом он закричал:

– Шульце!

Пришел штурмовик, рослый парень с тупым лицом.

– Вынеси его проветриться, а не то он здесь портит воздух.

Шульце схватил еврея за воротник и потащил по лестнице.

– Вот упрямый парень, – сказал Люгер, – хоть убей, больше пятнадцати минут не хочет ползать. Но я его научу… У нас здесь, Шредер, как в санатории. Развлечений масса. Мы почти ежедневно устраиваем цирк. (Я только позже понял, о каком цирке говорил начальник лагеря.)

Потом Люгер сказал мне, что охранникам запрещено разговаривать с заключенными с глазу на глаз. На этом Люгер исчерпал свое наставление и отправил меня к заведующему хозяйством, чтобы тот взял меня на учет.

Через несколько минут я уже сидел в нижнем этаже дома, называвшегося казармой. Там находилось человек двадцать СА и еще человек десять было на постах. Народ мне не понравился: почти у всех были тупые и злые лица, у некоторых вид настоящих пьяниц. Я посидел с ними, потом вышел во двор. Во дворе увидел человек двадцать заключенных, занятых какой-то работой. Сначала я не понял, в чем дело, но когда подошел ближе, то очень удивился. Эти парни вытягивали из колодца тяжелый камень – весом полтонны. Когда его поднимали до края колодца, цепь опускалась, и камень падал обратно на дно. Вышедший со мной вместе штурмовик объяснил, что Люгер сам выдумал эту историю и называет это занятие «сизифовым спортом». Что это значит, не понимаю.

В другом конце двора арестованные были заняты другим делом: одна пара на носилках тащила песок и высыпала его в кучу, другая пара накладывала его в свои носилки и несла обратно. Оказывается, Люгер назвал эту работу «перпетуум мобиле».

Через несколько минут раздался свисток, и из казарм высыпали все СА. Один из них сказал мне, что сейчас начнется цирк. Из барака один за другим начали выходить заключенные, у всех были измученные, больные лица. Среди них были молодые и старики, рабочие и интеллигенты. Потом с лестницы, шатаясь, спустился Люгер. Он держал в руке здоровую плетку.

– Стройся! – заорал он.

Заключенные быстро выстроились в две шеренги.

– Смирно! Делай приемы! Приседай! Раз-два, раз-два! – Люгер все быстрее и быстрее кричал: – Раз-два!..

Люди едва успевали опускаться и подыматься, с лиц у них тек ручьями пот. Вдруг один из заключенных перестал приседать.

– Я больше не могу! – простонал он.

– Опять ты не хочешь заботиться о своем здоровье?

Люгер медленно подошел к стоявшему человеку и изо всей силы ударил его плеткой по спине, а потом рукояткой по лицу. Остальные заключенные все это время оставались на корточках. Я видел, как многие из них едва удерживались – у них дрожали колени. Потом опять раздалась команда «раз-два», «раз-два».

Как я позже узнал, от этой «гимнастики» были избавлены оба священника и один богатый еврей, так как его родственники еженедельно посылали Люгеру ящики с деликатесами и вином.

Я, глядя на этот «цирк», не испытывал никакого желания смеяться и с удивлением смотрел на других штурмовиков, буквально покатывавшихся от смеха. Я был счастлив, когда эта «гимнастика» наконец закончилась. Но потом началась новая история: заключенных заставляли прыгать через широкие канавы. Один худой пожилой человек хлопнулся в канаву и остался там лежать. Двое других арестантов вытащили его, и Люгер милостиво разрешил им перенести его в барак.

Потом началась маршировка, и заключенные вздохнули с явным облегчением. Ими командовал уже не Люгер, а его помощник Кригк. Ему, очевидно, особенно нравились некоторые приемы. Так, он, например, через каждые десять минут командовал: «Ложись – вставай» – и так раз по двадцать.

Как я позже узнал, за последние три месяца эта «гимнастика» отправила на тот свет больше десятка заключенных.

Наконец наступил обеденный перерыв. Измученные арестанты потащились в бараки. Я посмотрел, чем их кормят: им дают по ломтю черного хлеба и по тарелке картофельной похлебки. Некоторые не получили ничего, так как в чем-то провинились, но товарищи оставляли им кое-что в тарелке, и они поспешно это проглатывали.

Когда я вернулся в казарму, ко мне подошел Люгер и спросил:

– Ну что, понравилось? У нас здесь весело – жаль только, что нет заключенных баб. Ну, иди обедать.

Кормят здесь нас хорошо: хлеба, супа и мяса сколько угодно. Во время обеда я спросил моего соседа, много ли здесь работы.

– Ерунда, – ответил он. – Здесь прямо санаторий… Раз в три дня приходится стоять на посту половину ночи, через день дежурить по четыре часа, а в остальное время можешь делать все, что хочешь. Вот только выходить из лагеря разрешается раз в неделю.

После обеда часть заключенных подметала двор, другие стирали белье без мыла, третьи мыли полы в казарме. Люгер куда-то уехал и должен был вернуться вечером. Я попробовал ближе сойтись с другими СА, но это все народ неразговорчивый. В особенности неприятное впечатление произвел на меня один здоровенный парень низкого роста с безобразно широкой грудью. По-моему, у него лицо мало даже похоже на человеческое. Я видел такие рожи лишь в зоопарке у больших обезьян. Он, говорят, был прежде мясником, а потом сидел в тюрьме за изнасилование. Как мне объяснил мой сосед по койке, этот здоровяк (зовут его Куле) – правая рука Люгера; тот его называет «веселый палач». В первые дни после открытия лагеря Куле повесил по приказу Люгера двух коммунистов. Он одним ударом кулака может переломить руку, а если ударит в бок, то обязательно сломает ребра. Другие СА завидуют его силе.

Когда мы сидели и беседовали о Куле, он неожиданно пришел и грузно опустился на скамейку рядом со мной. Мне стало неприятно с ним сидеть, и я поднялся, чтобы уйти. Куле схватил меня за плечо с такой силой, что я присел. «Ты что, от меня даешь ходу?» Я ответил, что устал с дороги.

– Ну, то-то, – пробормотал Куле.

Ночью мой сосед шепнул:

– Смотри, берегись Куле, не зли его, а то Люгер тебя сживет со света, да и сам Куле может хватить по башке.

В двенадцать часов ночи вдруг раздались тяжелые шаги, и в казармы вошел, шатаясь, вдребезги пьяный Люгер. За ним спешил, застегивая ремень с кобурой, Кригк. Люгер заорал:

– Куле, идем проверять посты и посмотрим, как спят наши квартиранты.

Потом он уставился на меня, оловянными глазами и вновь заорал:

– Шредер, живо одевайся и идем с нами!

Я поспешил выполнить приказание и догнал Люгера и Куле во дворе. У ворот и по углам бараков стояли часовые. Когда мы вошли в первый барак, из двери выскочил штурмовик с карабином в руках.

– Не бойся – свои, – сказал Куле.

Мы вошли в барак, открыли свет. Заключенные проснулись. После команды «встать» некоторые вскочили с коек, некоторые же повернулись к нам спиной, оставаясь лежать на койке. Тогда Люгер бросился к ближайшему, схватил его за волосы и поднял с постели. Другой заключенный вскочил и закричал:

– Мало вам, что вы над нами издеваетесь днем, оставьте нас хоть ночью в покое, пьяное животное!

– Куле, отведи его в карцер и там с ним побеседуй.

Куле схватил раздетого человека и куда-то его потащил. Несколько заключенных подбежали к Люгеру, один закричал:

– Вы не смеете отдавать его в руки этому скоту!

Люгер отступил на два шага, вытащил свисток, свистнул, и через несколько минут в барак вбежали десятка два СА. Мы бросились на полураздетых людей. Я старался не наносить им повреждений, другие же беспощадно били кулаками, кастетами и каблуками. В других бараках поднялся шум, часть СА бросилась туда. Эта ужасная суматоха продолжалась более часа. Потом Люгер, весь потный, но довольный, приказал:

– Ну, ребята, марш спать!

Затем повернулся к избитым и окровавленным арестантам:

– Милостивые государи, приятных сновидений.

Он издевательски поклонился и ушел.

Всю ночь я ворочался с боку на бок и заснул только под утро. Вскоре меня разбудил сигнал: оказалось, что моя очередь стоять на посту. Я получил карабин, маузер, обоймы и стал прохаживаться мимо барака № 2. В десять часов появился растрепанный, с красными глазами Люгер. В сопровождении двух штурмовиков он прошел в барак № 2. Как я позже узнал, он там налетел на одного коммуниста и потребовал, чтобы тот стал перед ним на колени. Последний отказался. Тогда Люгер велел принести «будку». Вскоре я увидел, как несколько заключенных тащат будку вроде тех, в которых стоят караульные. Эту будку поставили на довольно высокий чурбан, туда посадили коммуниста, который только что провинился, и заперли дверь. Вокруг кольцом собрались СА. Они ждали, когда будка упадет. Вот будка закачалась и рухнула. Когда открыли дверь и из будки вытащили коммуниста, тот громко стонал.

Я потом узнал, что стенки этой будки усеяны изнутри острыми торчащими гвоздями. Пока заключенный стоит спокойно в будке, все обстоит благополучно. Но когда у него начинают неметь ноги и он пробует переменить положение, будка падает, и человек, запертый внутри нее, налетает на острые гвозди. Люгер сам придумал это дьявольское наказание. Мне порой кажется, что он ненормальный.

Наши газеты здорово врут, когда пишут, что в концентрационных лагерях коммунистам хорошо живется и что там из них делают «настоящих людей».

2 июля 1933 г.

В лагере очень трудно писать, так как Куле и Кригк постоянно за мной наблюдают. Они, кажется, относятся ко мне с недоверием, в моем чемодане кто-то постоянно роется (закрывать его на ключ запрещается). Я ношу тетрадь при себе и лишь с трудом нахожу время для того, чтобы записать хотя бы часть того, что хотел. Пишу так неразборчиво, что, кажется, сам позже ничего не разберу.

Чем дальше, тем мне становится тяжелее в лагере. Здесь даже не тюрьма, а настоящая живодерня. Люгер, Куле и несколько других СА с каким-то садизмом мучают заключенных.

Несколько дней назад я сопровождал Люгера при осмотре барака № 3. Он подошел к койке, где лежал какой-то парень. У стены над его головой висела веревка с петлей.

– Ну, так и не хочешь удавиться? – спросил парня Люгер. – Вот чудак, уж, кажется, я ему всячески облегчаю переход в лучший мир, а он все цепляется за жизнь.

Человек на койке смотрел вверх и как будто бы не слышал Люгера. Тот сильно щелкнул его в лоб и пошел дальше. На другой день утром этого парня нашли повесившимся в отхожем месте. Удавился ли он сам или его прикончил Куле, я так и не знаю.

Я начинаю внимательно присматриваться к заключенным. Меня удивило, что в то время как большинство коммунистов ведет себя смело и с большим достоинством некоторые лебезят не только перед Лютером и Куле, но и перед каждым СА. Я как-то спросил об этом моего соседа по койке. Вальтер ответил мне:

– Эти парни такие же коммунисты, как мы с тобой: один из них сапожник, другой – владелец бакалейной лавочки, третий – сборщик объявлений. Их конкуренты донесли на них в тайную полицию, что они коммунисты. В результате эти овцы торчат здесь неизвестно почему и зачем.

После долгих колебаний я спросил Вальтера, доволен ли он своей жизнью в лагере. Он ответил почти шепотом:

– Здесь хорошо кормят, но я бы здесь не остался по собственной воле ни одного дня. Об этом однако надо молчать, иначе мы оба окажемся в другом концентрационном лагере, но уже не в качестве охранников, а в качестве «квартирантов», как выражается Люгер.

Наблюдая за коммунистами и видя их отношение друг к другу, я все чаще начинаю думать, что в национал-социалистской партии я не видел таких людей. Если Гитлер не вернется к нашей программе и мы не устроим вторую революцию, то какого дьявола с коммунистами проделывают все эти ужасные штуки? В этом случае оказалось бы, что эти парни целиком правы.

Вчера, когда я курил, один из коммунистов посмотрел на меня. Я понял, что ему хочется покурить. Я как-то бессознательно протянул ему две папиросы; он заколебался, потом взял. Через час-другой караульный поймал его, когда он курил. Кригк допрашивал этого коммуниста, откуда он достал папироску. Я испугался: а что если он расскажет? Но коммунист ответил, что нашел окурок.

– Врешь, негодяй! – заорал Кригк и оставил его на день без пищи.

Когда я проходил мимо этого парня, он шепнул:

– У нас не выдают.

Потом меня еще удивляет, что коммунисты совершенно не похожи на ребят из СА. Мы чаще говорим о жратве, о бабах, рассказываем разные похабные истории. А коммунисты ночью шепотом всегда разговаривают о серьезных вещах и особенно часто о Советской России. Если СА слышат ночью разговоры арестованных, то здорово их за это избивают. Я же, когда стою на часах, делаю вид, что ничего не слышу.

5 июля 1933 г.

Несмотря на запрещение, я решил заговорить с тем коммунистом, которому дал две папиросы. Я спросил его, почему он стал врагом германского народа. Он ответил:

– Я вижу, что вы рабочий парень. Неужели вы считаете, что то, что делается в Германии и здесь, в лагере, приносит пользу германскому народу?

Я повернулся и ушел. Вечером коммунист – его зовут, кажется, Баум, – когда никого не было, тихо сказал мне:

– Когда-нибудь вы поймете, что Гитлер обманул вас.

– Это ты брось, – зарычал я, – Адольфа Гитлера не трогай!

Больше с этим Баумом я не буду говорить: еще влопаешься с ним в историю…

Здесь, в лагере, у меня больше свободного времени, и я пробую читать наши газеты и книги. Особенно меня интересует вопрос о расах. Раньше мне все казалось ясным и понятным; теперь я вижу, что все это не так просто. Я, например, прочел книжку, «Расовая теория национал-социализма». В ней написано, что германский народ неодинаков, что в нем есть не только чистокровные и смешанные немцы, но даже разные расы. Значительная часть немцев относится к восточной расе – это люди низкого роста, с короткой шеей и круглой головой. Они не способны понять что-либо великое и не в состоянии осознать национал-социализм. К этой расе относится значительная часть германских рабочих. Вот это для меня ново: ведь еще недавно Геббельс называл рабочих дворянством «третьей империи» и ее гордостью.

Потом в книжке говорится, что все люди, идущие за национал-социалистами, принадлежат к лучшей германской расе. Значит, теперь я человек высшей расы, а если бы пошел к коммунистам, был бы низшей расы. Что же это за раса, которая меняется в зависимости от партийной принадлежности? Какая-то чепуха! Мне кажется, что Розенберг просто дурачит людей. Даже с евреями и то не так просто: есть евреи, похожие на немцев, и есть немцы – вылитые евреи. Вот, например, еще год назад Германию представляла на всех международных фехтовальных состязаниях Елена Майер. Я видел ее портреты в журналах: у нее длинные светлые косы ниже колен, голубые глаза, и все ее называли древней германкой. А теперь она исключена из германского фехтовального союза, так как оказалось, что ее родители евреи.

От каждого штурмовика сейчас требуется, чтобы он, раньше чем жениться, получил справку о том, что его невеста чистокровная немка и что у нее во всем роду не было еврейской крови. Это, по-моему, ни к чему.

А еще я читал, как один профессор предлагал выращивать разные породы людей – прямо как на конском заводе!

Меня удивляет, что наши вожди много говорят и пишут о расах, евреях, стерилизации и т. п., а о самом главном – национальном социализме и о выполнении нашей программы – как будто все забыли…

8 июля 1933 г.

Позавчера в лагерь приехал один парень из нашего штандарта. Я его прежде как-то мало замечал, – он все больше молчал и держался в стороне. Мы с ним здесь как-то сразу сошлись. Зовут его Решке. Он мне рассказал много интересного и нового.

Оказывается, в нашем штандарте распущен второй штурм за то, что он потребовал выполнения программы и отправил представителей к начальнику группы. Начальник группы арестовал представителей. Тогда СА напечатали листовку, в которой называли вождей изменниками. Против них послали СС, те открыли стрельбу и убили трех человек. В Кэпенике тоже распущен штурм, так как штурмовики там устроили демонстрацию и кричали:

– Мы требуем работы и хлеба!

В Померании взбунтовались четыреста СА: их всех арестовали и отправили в концентрационный лагерь Дахау.

Я не успел как следует переговорить с Решке – пришлось идти в барак. Там целая история: Куле опять кого-то избил, и коммунист потребовали начальника лагеря. Люгер явился и сказал очень ласковым тоном, что он не может разговаривать с целым бараком и просит прислать ему поэтому двух-трех представителей для переговоров. Заключенные начали колебаться, но вдруг трое сами вышли из рядов. Люгер их пригласил к себе. Я был удивлен его любезности. Он предложил арестованным сесть и спросил:

– Значит, господа заключенные недовольны Куле? Шредер, позови сюда Куле.

Через две минуты появился Куле.

– Господа коммунисты на тебя жалуются, Куле. Придется тебя наказать и дать тебе лишнюю работу. Сделай им хороший массаж.

Куле, как зверь, набросился на застигнутых врасплох людей. Одного из них он сразу сбил с ног, другие оказали ему сопротивление. Тогда вскочил со стула Люгер и пустил в ход рукоятку маузера. Через десять минут трех делегатов, как их насмешливо называет начальник лагеря, выбросили во двор избитыми до полусмерти.

Я решил подслушать, как об этом избиении отзываются заключенные. Мне удалось услышать лишь несколько слов. Один из коммунистов (видно, их вожак) сказал, что теперь нельзя выступать против этой подлости, так как Люгер не остановится перед тем, чтобы расстрелять весь барак: бесцельно погибнут люди. Нужно только, чтобы германские рабочие знали о зверствах в нашем лагере.

Я сначала решил было рассказать об услышанном кому-либо из начальства, но потом раздумал: опять будет бойня. Кроме того, эти коммунисты целиком правы. Вечером я перебросился несколькими словами с Решке: он тоже считает, что Люгер и Куле позорят национал-социалистскую революцию.

На другой день у меня вышла неприятность с Куле. Он нарочно толкнул Решке, который ему почему-то не понравился. Решке вклеил ему в ухо. Куле начал его избивать. Я рассвирепел и набросился на Куле с револьвером. Тот струсил и ушел. Через час меня вызвал к себе Люгер.

– Я с первого раза увидел, – заорал он, – что ты, Шредер, сволочь, смотришь на всех волком и боишься испачкать руки! Я не понимаю, зачем мне посылают такое дерьмо, как ты и твой Решке? Благодари бога, что я сегодня в хорошем настроении.

Я рассказал Решке, что он и я на плохом счету у нашего начальства и что нужно быть начеку – за нами теперь будут следить.

Вечером меня послали охранять один барак изнутри. Ночью тот коммунист, который из-за моих папирос имел целую историю, пробовал со мной заговорить. Я ему пригрозил прикладом и очень хорошо сделал, так как когда я подошел к двери, то увидел за ней проклятого Куле. Они, по-видимому, хотят уличить меня в запрещенных разговорах с заключенными.

15 июля 1933 г.

Я опять вместе с Решке в казарме 21-го штандарта на Фридрихштрассе. Через два дня после истории с Куле меня и Решке вызвали к Люгеру. Он был вдрызг пьян; сначала как будто не узнал нас и стал испуганно спрашивать, кто мы такие и чего нам нужно. Потом что-то сообразил и всунул нам в руки по конверту с сургучной печатью. При этом он пролаял:

– Чтобы я вас, свиней, больше в лагере не видел! Если встречу кого-либо из вас через час, то пущу пулю в лоб. Убирайтесь, откуда пришли.

При выходе Куле и Кригк попытались нас обыскать, но, видно, не имели на это приказа, так как, когда мы схватились за револьверы, они оставили нас в покое. Откровенно говоря, пока мы не отошли от лагеря, я чувствовал себя очень скверно: такому подлецу, как Куле, ничего не стоило пустить нам пулю в спину. Люгер сумел бы его выгородить.

Мы с Решке пошли пешком на станцию и по дороге решили стать друзьями. Он тоже из рабочей семьи, но старше меня на два года и больше меня проработал на заводе. Когда мы сели отдохнуть у шоссе, Решке сказал, что нам из СА только один путь: либо в воры, либо в нищие. Я пробовал спорить с Решке, говоря, что СА – главная опора «третьей империи» и что скоро все изменится.

– Вот увидишь, я еще буду шарфюрером.

Решке засмеялся:

– Ни тебя, ни меня никогда командирами не сделают. Для того чтобы командовать, всегда найдутся студенты, офицеры, сыновья помещиков.

Этот Решке толковый и хороший парень, только он рано скис – дело ведь только начинается: либо Гитлер закончит национал-социалистскую революцию, либо мы устроим без него вторую. Нас, штурмовиков, столько, что хочешь не хочешь, а придется считаться с нашим мнением. Пусть кто-нибудь попробует отнять у нас оружие! Увидим, что из этого выйдет. Ведь не напрасно нас учили раздавать «конфеты от кашля»…

На другой день после нашего возвращения мы узнали. что Гитлер вышиб из правительства Гуттенберга – эту капиталистическую собаку. Он, кажется, теперь решил взяться как следует за реакционеров. Я думаю, что вслед за Гутенбергом полетит вверх тормашками и Папен. Вообще в правительстве должны остаться только настоящие национал-социалисты.

Решке попрежнему киснет и говорит, что без Гутенберга будет то же самое. Вот не люблю таких разговоров!

27 июля 1933 г.

Чем дальше, тем делается все хуже и хуже. С нами никто не считается, повсюду хозяйничают капиталисты и богачи. Фрица Тиссена, который, говорят, купается в золоте, Гитлер назначил хозяйственным вождем. Нам прочли приказ Гитлера о том, что все руководители нашей партии и начальники штурмовых отрядов должны оказывать Тиссену всяческое содействие. Тиссен обращается к НСБО с приказами и говорит с ними, как хозяин. Нас предупреждают, что за вмешательство в хозяйственную жизнь будут не только отправлять в концентрационный лагерь, но и подальше – на тот свет. Когда я был в лагере, там кроме коммунистов были трое СА. Один из них мне прямо сказал:

– Нужно устраивать вторую революцию, нас предали.

Я бы много дал, чтобы знать, понимает ли Гитлер, что вокруг него делается, или он, получив власть, ни о чем больше не хочет думать…

У нас в штурме за время моего отсутствия появился новый СА. Говорят, что он очень умный и смелый парень. Зовут его Густав Генке. Он здоровый, крепкий, со светлыми волосами и с военной выправкой; ему можно дать лет тридцать. Он рассказывает, что уже три года состоит в СА. Когда происходила национал-социалистская революция, он был в Баварии, а позже в Мюнхене, по приказу генерала фон Эппа, арестовывал католических министров.

У Генке очень острый язык, он дает всем прозвища. Многие даже сердятся на него за это. Решке он сразу прозвал «простоквашей», как только его увидал. Все время пристает к нему с шутками:

– Ну, чего скис? Нам, штурмовикам, полагается всегда быть веселыми. Вот скоро перестанут давать деньги, так ты совсем превратишься в уксус!

Вчера этот Генке принес «Фелькишер беобахтер» и прочел нам, что Гитлер назначил генеральный хозяйственный совет. Туда он посадил Круппа, Сименса. Тиссена, Феглера и еще около десятка промышленников и банкиров. Генке прочел это вслух и говорит:

– Молодец наш рейхсканцлер, он нашел подходящих людей, которые знают, что нужно делать. Каждый должен знать свое место. Вот, например, мы с вами годимся только для того, чтобы драться с коммунистами. Мы свое дело сделали – и хватит. Нас теперь кормят – и то хорошо, может быть и хуже. Надо быть довольным всем.

Один из наших ребят рассвирепел и налетел на Генке:

– Если ты, дурак, всем доволен, то мы будем немного поумнее. Нас так просто не выбросишь.

Генке ему в ответ:

– Ты, видно, думаешь, что национал-социалистская революция делалась для тебя и для твоего брюха? Наша программа – это для маленьких ребят. Главное – чтобы Германия стала великой державой. Гитлер думает об этом, а не обо мне и не о тебе.

– Плевать нам на это! – ответили несколько СА. – Рубашка ближе к телу, чем пиджак. Пусть всех накормят и дадут работу, а потом думают о великой державе.

В этот момент вошел Граупе, недоверчиво спросил:

– А о чем идет спор?

Генке быстро ответил:

– Я объясняю этим чудакам, что для СА на первом месте должно быть не брюхо, а слава Германии.

Граупе похлопал Генке по плечу и сказал:

– Ты, Густав, молодец, из тебя выйдет толк.

Вечером Генке подошел ко мне и спросил, почему меня выкинули из лагеря. Я ему рассказал про Люгера, Куле и нашу с Решке историю. Генке с любопытством посмотрел на меня:

– Неужели ты из-за этого потерял веру в национал-социализм?

Я ответил, что мне надоело об этом говорить.

Потом разговор зашел о расах. Я сказал, что Генке похож на настоящего германца. В ответ он мне стал говорить, что расовая теория – прекрасная вещь, но этой теорией надо умеючи пользоваться. Вот хотя бы с теми же евреями: Гитлер не только не преследует еврейских банкиров, но ведет с ними переговоры по разным вопросам, и они чувствуют себя как дома; для них закон о евреях не существует. Или в рейхсвере есть офицеры еврейского происхождения, так их тоже пальцем не тронули. Я перебил Генке и спросил:

– Ведь Гитлер обещал в первую очередь выгнать из Германии евреев-паразитов?

– Только дураки выполняют обещания, – ответил Генке и хлопнул меня по плечу. – Меньше философствуй, Шредер, будет легче жить.

Этот Генке странный человек. Он, видно, старый национал-социалист и много знает.

12 августа 1933 г.

У нас в казарме вчера обсуждалась одна очень непонятная история. Дело в том, что наш начальник фон Люкке третьего дня пригласил для какого-то разговора руководителя организационного отдела «Фронта труда» Мухова. Этого Мухова все называют радикалом (я спросил у Генке, что значит «радикал», он объяснил мне, что это тот, кто недоволен «третьей империей» и не то хочет «четвертую империю», не то вторую революцию).

Так вот, этот самый Мухов пришел к Люкке, я его проводил до двери. Через десять минут в кабинете фон Люкке раздался выстрел. Мы бросились туда, к нам навстречу выбежал фон Люкке с криком:

– Немедленно привезите доктора Парске, случилось несчастье!

Через двадцать минут я приехал с нашим врачом Парске. Фон Люкке подхватил доктора под руку и провел в кабинет. Потом нам сообщили, что фон Люкке показывал Мухову свой новый револьвер, тот его уронил и сам себя убил нечаянным выстрелом.

Вечером Генке начал нам говорить о том, как осторожно нужно обращаться с оружием. Я вспомнил об истории с Муховым, Генке подхватил мои слова и сказал:

– Вот это действительно удачный пример. Когда я зашел в комнату фон Люке, Мухов лежал вниз лицом на полу, пуля попала ему почти в самую макушку, очевидно, не иначе, как рикошетом. Потом револьвер был найден почти под ним, как будто кто-то его подсунул ему под брюхо.

– Какое там рикошетом, когда в комнате нет ни одной царапины! – перебил его один парень.

Генке продолжал:

– Потом волосы были обожжены так, как если бы револьвер выстрелил в упор. Вот как нужно быть осторожным с огнестрельным оружием, – закончил Генке.

Один из наших парней огляделся и сказал:

– Ты, Генке, ничего не смыслишь в этих делах. Если бы Мухов уронил револьвер, пуля не могла бы попасть ему так высоко в голову да еще обжечь волосы. Я вам скажу, что я думаю: фон Люкке сам застрелил Мухова.

Генке тогда удивленно спросил:

– Неужели ты думаешь, что Мухова прихлопнули за то, что он хотел выполнять национал-социалистскую программу?

– А за что же другое?

Генке тогда зажег папиросу и сказал:

– Ну, ребята, как бы то ни было, а начальство лучше знает, что оно делает. Выкурим по папиросе – это гораздо здоровее, чем чесать языком.

Да, странный парень этот Генке: он говорит все как следует, но после его слов в голову лезут разные сомнения и все делается противно. Я спросил Решке, какого он мнения о Генке. Он ответил, что он хороший парень, только слишком ядовитый. Наше начальство очень высоко ценит Генке.

Вчера к нам привезли нового арестованного коммуниста. Мы с Генке в это время стояли на часах. У коммуниста руки были в наручниках, вели его три штурмовика. Он посмотрел на Генке и, как мне показалось, слегка побледнел, потом пошел дальше. Генке равнодушно плюнул и сказал:

– Тоже пялит глаза, как будто не видел СА с карабином.

Вечером я стоял на часах в том коридоре, куда посадили этого красного. Ночью его будут допрашивать. Вдруг ко мне подошел Генке и сказал:

– Слушай, Шредер, там внизу дают папиросы, пойди получи, а я за тебя пока постою. Давай карабин.

Я сбежал вниз, но никаких папирос не выдавали. Быстро вернулся обратно и застал Генке у двери камеры, где содержался доставленный несколько часов тому назад коммунист. Генке в этот момент орал:

– Я тебе покажу, как стучать в дверь!

Я спросил, в чем дело. Генке объяснил, что коммунист вдруг начал стучать кулаком и ругаться.

– Рассказать об этом старшему часовому? – спросил я.

– Нет, не стоит – еще выйдет неприятность за то, что ты отлучался, а я тебя заменял. Получил папиросы?

Я ответил, что никаких папирос не выдают. Генке с удивлением сказал, что видел двух парней, куда-то спешивших. Он их спросил, куда они бегут, те ответили, что за папиросами.

Ночью Генке обменялся с разрешения Граупе дежурством с другим парнем и стал на посту у дверей комнаты, где допрашивали коммунистов. В два часа утра он сменился и грохнулся на койку рядом со мной. Я спросил его, как прошло дежурство. Он ответил, что страшно устал, что у него болит голова и он не может разговаривать. Утром, когда Генке встал, у него были синие круги под глазами. Я удивился. Он объяснил, что накануне перехватил шнапсу и много курил, поэтому едва простоял на часах, но что все это чепуха по сравнению с величием «третьей империи».

Не поймешь – шутит ли он или говорит серьезно. Многие СА очень охотно слушают все, что рассказывает Генке. Они только удивляются, почему Генке часто втягивает в наши разговоры начальство, особенно Граупе; он не похож на подхалима, но с начальством очень почтителен. Как бы то ни было, но благодаря ему у нас стало как-то живее. Без Генке нас бы совсем одолела тоска.

23 августа 1933 г.

Сегодня у нас произошел интересный случай: Генке, бывший в отпуску, принес из города несколько национал-социалистских журналов и тоненькую книжку с надписью «Приключения Арсена Люпена». На обложке был нарисован человек в черной маске.

– Видно, эта книжка про сыщиков и убийц, – сказал Генке. – Я ее получил бесплатно, ее раздавали на улице для рекламы. Давайте, ребята, я вам ее почитаю вслух; там, наверное, должно быть что-нибудь про баб.

Мы слушали, сидя на койках; Генке читает как настоящий артист. Сначала рассказывалось про какую-то шпионку и офицера, потом вдруг началось совершенно другое: «Национал-социалистские рабочие! Ваши вожди продают вас капиталистам…»

Генке с недоумением посмотрел на нас:

– Ни черта не понимаю.

Потом ударил себя по лбу:

– Вот черти эти коммунисты, это же их работа. Надо будет отдать книгу штурмфюреру, но раньше все же прочтем; интересно, что эти дьяволы пишут.

Мы все слушали с широко раскрытыми глазами. Я не мог запомнить, что Генке читал, так как он, видимо, торопился, но все-таки многое из прочитанного понял.

В книге было напечатано, что «третья империя» существует уже полгода, а тем, кто трудится, стало еще тяжелее жить. Гитлер обманывает штурмовиков и НСБО. Он говорил им, что общая польза важнее частной, а вместо этого все гитлеровские вожди набивают себе карманы. В программе национал-социалистов обещалась отмена нетрудовых доходов, уничтожение процентного рабства и власти банков. А теперь банкиры хозяйничают в Германии, как хотят. Гитлер обещал дать землю безработным для расселения, а вместо этого безработных посылают в кабалу к помещикам. В программе писалось о революции, а теперь Гитлер требует «спокойствия и порядка» в хозяйственной жизни. Министр сельского хозяйства Дарре откровенно заявил, что он не тронет ни одного помещичьего имения, как велико бы оно ни было. Гитлер говорит уже, что революция закончилась и что теперь начинается эволюция, т. е. медленное развитие. Многие рабочие, особенно молодежь, дали себя обмануть национал-социалистским лжецам; те их использовали, заставили убивать революционных рабочих, а скоро тех же самых штурмовиков будут расстреливать, выбрасывать на улицу и отправлять в лагеря трудовой повинности. Эрнст Тельман еще два года назад сказал, обращаясь к пролетариям, идущим в СА, что они, обманутые угнетателями, по приказу фашистских главарей убивают лучших борцов за освобождение рабочих и настоящих врагов Версаля. Пробьет час, когда они поймут, что вожди предали и продали их.

В этот момент раздались шаги, и вошел Граупе. Генке спокойно приблизился к нему и сказал:

– Видите, господин штурмфюрер, что коммунисты делают. Они подсовывают свою пропаганду под видом детективных романов. Я не понимаю, что думает тайная полиция. Мне кажется, что эту книжку следует отправить немедленно туда.

Граупе схватил книжку, раскрыл ее, начал ругаться, потом спросил, как она попала в казарму. Генке неспеша рассказал Граупе, что ему всучили книжонку на Шпиттельмарке, и только в казарме он заметил, что это жульничество.

Граупе сунул «Приключения Арсена Люпена» в карман и, что-то буркнув, ушел. Ребята пробовали расспрашивать Генке о прочитанном, но он выругался и сказал:

– Да ну его к черту! Из-за этих книг еще нарвешься на неприятности. Напрасно я вас послушал и начал ее читать вслух. Если еще кто-нибудь мне попробует всучить такую штуку, я ему набью морду.

Я весь день думал о том, что нам прочел Генке. Коммунисты говорят много правильного, наша программа действительно не выполняется. Но у СА еще есть в руках оружие. Мы не будем дураками и не дадим себя продать. А ведь коммунисты пишут как раз то, что и мне часто приходит в голову, только у них это получается яснее…

6 сентября 1933 г.

1 сентября человек сто из нашего штурма были посланы в Нюрнберг на съезд нашей партии. В числе делегатов я, Гроссе и Генке; с нами поехал, конечно, и штурмфюрер Граупе. Мы ехали в специальном поезде, предназначенном только для СА. По дороге пели наши песни, на станциях кричали «хайль Гитлер» – в общем, было весело. Ехали мы без оружия, так как нам приказали сдать его перед отъездом. Генке при этом сказал:

– Что правильно, то правильно – в Нюрнберге соберется тысяч двести СА, еще черт знает, что может выйти…

Я подумал: «Значит, нам, СА, уже нельзя доверять? Дожили!»

Когда приехали в Нюрнберг, на вокзале нас встретили штурмовики-квартирьеры. Они дали нашему штурмфюреру листок бумаги, на котором было точно отмечено, где мы будем ночевать и как туда нужно идти. Мы сразу все нашли.

Вечером накануне съезда мы ходили осматривать поле, где будет парад и откуда будет пущен фейерверк. Этот фейерверк будет забавной штукой. Нам объяснили, что для его подготовки уже три недели работают пятьдесят специалистов и двести рабочих. Говорят, что будет пущено пять тысяч тяжелых ракет и десятки тысяч легких. Эти ракеты будут видны на площади в пятьдесят километров. Такого фейерверка нигде в мире еще не устраивали. В Нюрнберг привезли двадцать вагонов цветов, пятнадцать тысяч больших знамен и флагов, тридцать тысяч метров материи для украшения. Потом еще привезли двести вагонов соломы для матрацев СА и НСБО.

На другой день начался съезд. На поле состоялся парад. Мы проходили перед Адольфом Гитлером военным маршем. Потом шли чиновники разных управлений нашей партии; их тоже было около пятидесяти тысяч человек. В двенадцать часов начал говорить Адольф Гитлер. Я все ждал, что он объяснит нам свою политику и все станет ясным. Но вождь говорил, по-моему, о второстепенных вещах – о прежней борьбе, о большевизме, о красной опасности, о расах. Потом он говорил о героях, о германской культуре, о наших предках.

Когда мы возвращались на ночевку, Генке мне сказал:

– Вот видишь, какой прекрасный оратор наш вождь. Он сегодня говорил то, что мы не раз слышали, а все-таки вышло это у него здорово. Самое трудное дело – это уметь много говорить и ничего не сказать. Таким вождем, как Адольф Гитлер, можно гордиться!

Я посмотрел на Густава. У него никогда не поймешь – шутит ли он или говорит всерьез. Лицо у него было, однако, совершенно серьезное. Вот странный парень: он у нас единственный читает Гитлера «Моя борьба», Розенберга, Федера, Геббельса. Даже когда он спит, эти книжки лежат у него под головой. Когда наши спорят, он всегда достает одну из книжек и читает, но от его чтения у меня в голове получается еще большая путаница. Его у нас называют профессором.

Когда мы сидели в парке, Генке прочел мне письмо Гитлера к Отто Штрассеру, напечатанное еще три года назад. Там сказано: «Широкие массы не могут иметь идеалов, им нужен только хлеб и зрелища. Мы хотим создать новый слой господ, и масса должна им повиноваться». Потом Адольф Гитлер еще писал Штрассеру, что масса – это биллиардный шар, который летит туда, куда его толкает кий.

– Гитлер не мог этого написать, – сказал я.

Генке ответил, что он не видит ничего плохого в этих словах: вождь лишь говорит, что каждый должен помнить о своем месте.

– А впрочем, – заметил Генке, – не имеет смысла подробно копаться в этих вещах.

Вечером был зажжен фейерверк и продолжался около двух часов. Все небо горело, было светло, как днем. Действительно, такого фейерверка никто никогда не видел.

Ночью, лежа на матраце, я попытался разобраться в событиях. Неужели Гитлер действительно смотрит на нас, как на стадо? Почему он сегодня не сказал ничего нового? Почему тратят столько денег на фейерверки, – вместо этого можно было бы накормить несколько сотен тысяч голодающих детей…

Съезд партии продолжался три дня, но ничего интересного не произошло. Наши СА очень оскорблены тем, что их не допустили к охране съезда – всюду торчат эти СС. Генке успокаивал недовольных и говорил:

– Нечего браться не за свое дело – нам полагается маршировать и бить, кого прикажут. Теперь «третья империя», которую мы сами создали, и нужно быть довольными победой.

5 сентября мы погрузились в вагоны и отправились обратно. Вот уже мы вновь в Берлине. У нас, оказывается, введены новые порядки: нельзя выходить из казармы без разрешения начальника. Фон Люкке, Граупе и даже шарфюреры обращаются со штурмовиками все грубее и грубее.

Вчера вечером я сидел на койке и болтал с Решке. Он рассказывал, что, когда я был в Нюрнберге, во дворе тюрьмы отрубили голову одному коммунисту. При этом присутствовало около ста человек, в том числе пятьдесят СА; были еще какие-то чиновники из суда, тайной полиции и вообще много всякого начальства.

– Посреди двора стояла деревянная плаха. Коммуниста привели в семь часов утра. По сторонам его шли вооруженные СС. Он шел твердым шагом, сжав зубы, но был бледен. Ему приказали снять воротник; он это сделал сам. Прежде чем опустить голову на плаху, он громко прокричал: «Да здравствует советская Германия! Да здравствует мировая революция!»

Потом хотел еще что-то крикнуть, но помощник палача схватил его за волосы и прижал голову к доске, а палач изо всех сил ударил топором. Туловище и голову бросили в ящик и куда-то отвезли. Полицейские офицеры и чиновники закурили папиросы, и один рассказывал, видимо, смешную историю, так как все смеялись.

К концу рассказа Решке к нам подошел Густав Генке и молча слушал. Решке закончил рассказ словами:

– Я бы никогда не мог так держать себя, как этот коммунист.

Генке тихо добавил:

– Это потому, что он знал, за что погиб.

Меня удивил тон Генке. Я спросил его, не жаль ли ему коммуниста. Генке ответил, что штурмовик не должен никого жалеть, кроме самого себя, для чего есть очень много оснований. Решке спросил:

– Какие же это основания?

Густав спокойно ответил:

– Вот вы оба уже второй год, как носите коричневую рубашку, ничему толком не научились и то, что знали, забыли.

Потом он начал рассказывать историю: несколько сот лет тому назад тоже бывали наемные войска, их называли ландскнехтами; все кончалось обыкновенно тем, что они гибли. Ими торговали короли и генералы.

– Нам это, к счастью, не угрожает, – продолжал Генке, – так как нас никто не купит. Нам нужно только немного потерпеть, пока начнется настоящая война, и тогда мы сумеем погибнуть за «третью империю». Нам поставят памятник, и каждый из нас сможет рассчитывать стать в конце концов «неизвестным солдатом», на могилу которого будут нести венки. Фон Папен сказал, что для настоящего немца единственно достойной смертью является смерть на поле битвы.

Я опять не понял, серьезно ли говорит Генке или смеется над нами. Странно, что с ним говорят все вежливо и даже в шутку не называют его, как обычно других, свиньей, ослом и т. п.

Сегодня утром я пошел домой посмотреть, что там делается. Отец все еще без работы, мать продает разные вещи – в общем, плохо. Я хотел бы им оставить пару марок, но нам теперь денег выдают очень мало, самому едва хватает. Фрица не застал дома, мать о нем как-то избегает говорить. Боюсь, что он стал коммунистом, и мать не хочет мне об этом сказать. Надо было бы предупредить его, чтобы он остерегался, – иначе схватят парня и сдерут с него шкуру. Я однако ничего не сказал, так как мне, штурмовику, это неудобно. Боюсь, чтобы из-за Фрица я сам не вляпался. Узнают, что это мой брат, и выставят меня из СА. Куда я тогда денусь?

25 сентября 1933 г.

Хотя уже прошло пять дней, но я все еще сжимаю кулаки и стискиваю зубы, когда вспоминаю о том, что произошло со мной.

Дело в том, что я и еще несколько наших парней затеяли ссору с двумя СС за то, что один из них в пивной нахально толкнул одного нашего товарища. Охранники попробовали выхватить револьверы, но мы их здорово обработали и отобрали оружие. Утром 19 сентября мы явились к Граупе и сдали ему отобранные револьверы. Он, не говоря ни слова, исчез; потом он вернулся и со злорадной улыбкой сказал, что с нами хочет говорить фон Люкке. Я и еще трое ребят, в том числе Генке (не знаю, почему он присоединился к нам – он ведь в драке не участвовал), поднялись на второй этаж к командиру.

Не успели мы войти, как фон Люкке налетел на меня, размахивая кулаками:

– Из-за таких скотов, как вы, у меня одни неприятности! Как вы смели поднять руку на СС, вы – босяки! Давно ли ты, Шредер, шлялся по улицам с голодным брюхом?

Меня это чертовски взбесило. Я выступил вперед и сказал, что национал-социалистская революция победила лишь благодаря нам, что только мы, штурмовики, ее охраняем и защищаем, что я не позволю, чтобы на меня орали, – у меня самого неплохая глотка.

Люкке побагровел, как рак, и не успел я опомниться, как он изо всех сил ударил меня по лицу.

Я сначала едва не свалился, потом хотел броситься на фон Люкке, но чья-то сильная рука, как тисками, ухватила меня за локоть. Я обернулся и увидел Густава Генке. Он посмотрел на меня пристально и тихо сказал:

– Надо уметь держать себя в руках.

Потом он схватил меня за плечи и вытолкнул из комнаты. По дороге я услышал собачий лай фон Люкке:

– Теперь будешь знать свое место, свинья! В следующий раз поедешь в Дахау.

В диком бешенстве бросился я в казарму и, как безумный, бил кулаком по чему попало. Один из СА, бывший в казарме, пытался меня успокоить:

– Ну, подумаешь, какая важность – дали в морду; вот если бы выбросили из СА или послали в концентрационный лагерь – это другой табак.

Я зарычал на него:

– Замолчи, или убью!

Потом подошел Гроссе и сказал:

– Благодари Генке, что он тебя выгнал, иначе Люкке тебя бы пристрелил: ты не первый и не последний.

В этот момент в казарму вошел Густав. Он насвистывал песню Хорста Весселя и держал руки в карманах. Ко мне не подошел, а взял книгу Розенберга и лег на свою койку. Я понимал, что он меня спас, но в то же время чувствовал к нему злобу: если бы не Генке, я бы изукрасил толстую морду этой офицерской свиньи.

Я стискиваю зубы и чувствую на щеке отпечаток пальцев этого негодяя. Мне кажется, что все видят эти позорные следы у меня на лице. Вынимаю из записной книжки маленькое зеркальце, смотрю: левая щека горит, и верхняя губа припухла. Меня охватывает свирепая ненависть; я чувствую, что испытал бы ни с чем не сравнимое наслаждение, если бы мог вцепиться зубами в горло фон Люкке.

От злости я кусаю себе руку выше кисти; сжимаю зубы до тех пор, пока боль делается нестерпимой. Мне делается как будто немного легче. Начинаю мечтать о том, что, когда у нас будет какая-нибудь большая драка, я всажу Люкке пулю в спину.

Еще недавно мне казалось, что я стал настоящим человеком и что никто не посмеет меня больше оскорблять. Я думал, что в «третьей империи» мы, штурмовики, являемся тем «новым дворянством», о котором говорили Геббельс, Кубе и сам Гитлер. Мне приходит в голову как будто неплохая мысль: написать жалобу на фон Люкке начальнику штаба СА Рему, а если он мне не ответит – послать письмо самому Гитлеру. Тогда будет видно, есть ли у нас «третья империя» или нас обманули.

Я вспоминаю, что фон Люкке назвал меня босяком. Видно, прав Генке, когда говорит, что каждому свое место…

Вечером я хожу взад и вперед по коридору. Кто-то тихо подходит ко мне сзади и берет меня за руку. Смотрю – Генке. Спрашивает:

– Ты бы, наверное, убил фон Люкке, если бы мог?

Я, сжав кулаки, отвечаю, что задушил бы его собственными руками.

– Допустим, что это тебе удалось бы. А что бы ты сделал с Люгером из концентрационного лагеря, с доносчиком Граупе и со всеми другими командирами? Ты ведь их всех не передушишь.

Я ответил, что напишу жалобу Рему и Гитлеру. Генке язвительно похвалил меня:

– Ты умный парень, Шредер, здорово все придумываешь. Рем получит твое письмо, даст его на расследование тому же Люкке, и ты живо отправишься в Дахау. Что касается нашего вождя, то вряд ли письмо до него дойдет, а если дойдет и очень его заинтересует, то ты опять-таки окажешься в Дахау.

У меня сразу пропало желание писать жалобу, и я со злостью сказал Генке:

– Ничего, скоро придет наше время – мы им устроим вторую революцию.

– Ты опять говоришь глупости, – спокойно сказал Густав. – Куда нам, штурмовикам, устраивать вторую революцию! Ты ведь видел, что никто пальцем не шевельнул, когда командир ударил тебя. Обо всем этом надо было думать еще давно.

– Значит, коммунисты говорят правду?

– Этого я уж не знаю, не знаю также, что говорят коммунисты. Я только знаю, что эти люди идут на смерть и на пытки, а такие вещи просто, сдуру не делаются.

Я возразил Генке, что все это так, но что коммунисты предали германский народ. Густав ответил, что он не собирается защищать красных и, если понадобится, будет с ними драться. Но он хотел бы знать, что я называю германским пародом. Ведь фон Люкке, Люгер и Граупе тоже считают, что они говорят от имени германского народа. Вообще же очень часто о народе говорят тогда, когда хотят кого-нибудь околпачить.

– Значит, все врут и обманывают нашего брата? – спросил я.

– Этого я не знаю, но думаю, что есть люди, которые ничего не хотят для себя лично.

На этом наш разговор закончился. Но мне кажется, что Генке, если бы захотел, мог бы сказать больше.

На другой день я старался не встречаться с фон Люкке, так как боялся, что не удержусь и пристрелю его.

24 октября 1933 г.

В Лейпциге идет суд над поджигателями рейхстага. Один наш парень был там и рассказывает что-то странное. Он говорит, что болгарин Димитров вовсе не взрывал собора в Софии – все это брехня, что он держит себя на суде, как если бы не его судили, а он сам был судьей. Нам все время говорили, что при обыске в доме Карла Либкнехта были найдены документы, доказывающие, что коммунисты подожгли рейхстаг, а на процессе этих документов не показывают. Димитров на суде все время намекает, что рейхстаг подожгли мы сами. Заграничные газеты прямо пишут, что это сделали Геринг, Гельдорф и Эрнст. Этот Ван дер Люббе, рассказывают, настоящий «псих» – сидит, свесив голову, и несет всякую ерунду. Оказывается, что некоторые СА знали этого голландского парня еще давно и говорят, что он вовсе не коммунист.

Я решил поговорить об этом с Генке. Он понимает лучше меня и, вероятно, все объяснит. Густав прищурил глаз и сказал:

– Видишь ли, Вилли, политика – это очень сложная штука; я считаю, что вовсе не важно, подожгли ли коммунисты рейхстаг или нет, – дело не в этом. Допустим, что рейхстаг подожгли наши, например Геринг. Они в этом случае поступили правильно. Вот взять, например, тебя: если бы не поджог рейхстага, ты, вероятно, не стал бы ломать кости коммунистам и арестовывать их. Нельзя было бы без этого посадить в концентрационный лагерь несколько десятков тысяч коммунистов накануне выборов. Коммунисты получили бы на выборах миллионов десять голосов, и из нашей «третьей империи» ничего бы не вышло. А так все обстоит прекрасно. Вот это и называется политикой. Наши вожди все это хорошо понимают. Понял, Вилли?

Я почувствовал. что у меня кровь прилила к голове. Вспомнил лицо избитого Крамера, его окровавленный рот; вспомнил как фон Люкке бил коммунистов по пальцам маузером, как Куле ломал этим людям ребра. И все это Густав называет политикой! Это не политика, а подлость!

Генке однако продолжал:

– Чего же ты надулся, как индюк? Говорят ведь, что цель оправдывает средства. Наши вожди этим и руководствуются. Например, говорят, что обо всей этой истории с поджогом рейхстага знал Белл. Ну так его наши СС прихлопнули в Австрии, куда он удрал. А как же иначе? А вдруг бы он стал болтать? Потом еще приятель Гугенберга Оберфорен начал болтать лишнее с иностранцами об этом поджоге – тоже отправили парня на тот свет. И правильно сделали…

– Но ведь газеты писали, что Оберфорен покончил с собой?

– Ну, ясно! Всякий, кто болтает об этом, все равно, что кончает с собой… Таковы дела, Шредер. Чего ты на меня так обалдело смотришь? Вот чудак! Разве ты не понимаешь, что политика – тонкая штука и не нам с тобой ею заниматься? Ну, будь здоров и меньше болтай, а то еще действительно покончишь с собой.

Густав, насвистывая, ушел. Я же чувствовал себя так, как будто на меня вылили ушат грязи, и она заползла повсюду так, что никак не отмоешься. Ведь Густав прав. Очень многое теперь мне кажется странным. Во-первых, если наши начальники знали, что коммунисты что-то готовят, то почему они не приняли никаких мер к охране рейхстага? Далее: Геринг что-то слишком быстро оказался на месте пожара. Потом: если наши ребята могли убить полицейского Крауса и обвинить в этом коммунистов, то очень может быть, что рейхстаг действительно подожгли наши же люди.

Чем дальше, тем яснее начинаю понимать, что я был круглым дураком. Ведь раньше я готов был свернуть шею любому коммунисту. Я считал, что поджигатели заслуживают самой лютой смерти, а это, оказывается, был театр. Ну и осел же ты, Вилли! Тебя сначала обманули, потом тебе же набили морду! Дождешься ты еще чего-нибудь получше!

Какой однако умный парень этот Генке! Но зачем он пошел в СА и не уходит отсюда, неужели только из-за выгод? Надо будет прямо спросить его…

Вечером я пробовал заговорить о поджоге рейхстага с другими ребятами, но Генке, прервав меня, начал рассказывать какую-то веселую историю. Все хохотали. Когда я пробовал опять вернуться к рейхстагу, Густав ударил меня по плечу:

– Брось, Шредер, портить нам настроение. Только ребята начнут развлекаться, как ты начинаешь приставать со своей философией. Тебе бы быть католическим попом.

Я рассердился и ушел.

Через час, уже помимо меня, Решке, в свою очередь, начал разговор об лейпцигском суде. Сразу собралась целая толпа народа, в ней был и Генке. Вскоре подошел и Граупе. Густав, который, кажется, не заметил Граупе, сказал:

– Главное, ребята, это терпение. Наш Геринг нарочно так ведет все это дело; позже он вытащит из секретного шкафа все документы – и Димитров тогда сразу признается. Говорят, что у нашей полиции все доказательства в кармане. Главное – терпение.

Потом ко мне подошел Решке и спросил:

– Этот Генке действительно верит в эту ерунду или просто подлизывается к Граупе?

Я ответил, что у этого Густава сам черт ничего не разберет, но он свой парень и умная голова. Потом я рассказал Решке, что, по-моему, рейхстаг подожгли наши. Решке посмотрел на меня широко раскрытыми глазами и сказал:

– Мне это даже не приходило в голову, но похоже на то, что ты прав.

6 ноября 1933 г.

Вчера я неожиданно узнал, кто такой Густав Генке; ну и ловкий же дьявол!.. Хотя я должен был бы уже раньше догадаться, кто он.

Все это произошло следующим образом. В одиннадцать часов дня должны были перевести в тайную полицию коммуниста, который сидел у нас уже давно, – того самого, который скандалил, когда Генке заменял меня, а я бегал за папиросами. Мы с Генке стояли в коридоре, недалеко от выхода, и болтали. В этот момент показался арестованный, которого сопровождали два СА. Вдруг коммунист изо всех сил ударил одного СА в живот. Тот упал, а арестованный бросился бежать. Не успел я опомниться, как Густав выхватил свой маузер, выстрелил вдогонку убегающему и бросился за ним. В этот момент он столкнулся со вторым конвойным СА, который тоже целился в беглеца. Оба они покатились на землю. Генке вскочил первым и, дико ругаясь, бросился за коммунистом. Но парень исчез, а вместе с ним бежал и штурмовик, стоявший у ворот нашей казармы. Очевидно, это был изменник.

Я сначала был ошеломлен этим событием и ничего не соображал. Потом вдруг я понял, что Генке неслучайно налетел на конвойного штурмовика. Я сбоку совершенно ясно видел, как он ему ловко подставил ногу и упал на него. Кровь бросилась мне в голову, когда я все это сообразил. Сначала решил было бежать к командиру штандарта и все ему рассказать. Генке необходимо арестовать – он изменник! Потом я вспомнил, что придется идти к фон Люкке, тому самому, чьи пальцы я еще чувствую на своей левой щеке. Кроме того, Густав очень хороший парень – и с какой стати я буду на него доносить? Он лучше этих офицеров, которые будут ему ломать кости по моему доносу. К тому же Густав спас мне жизнь: если бы не он, фон Люкке тогда бы меня пристрелил.

Я решил никому не говорить ни слова, но Густава я возьму в работу. Пусть не считает меня круглым дураком. У меня, может быть, голова медленно работает, но зато вижу я хорошо.

В этот момент прибежал Граупе. Он налетел на вернувшегося Генке и обеих конвойных СА, начал на них орать. Конвойные не успели открыть рта, как Генке быстро и четко доложил о происшедшем. По его словам, если бы не эта проклятая неуклюжая колода, конвойный, он бы несомненно пристрелил коммуниста, но как раз, когда он во второй раз прицеливался в беглеца, конвойный налетел на него и сбил с ног. Граупе побежал доложить обо всем фон Люкке, тот приказал посадить под арест в карцер всех СА, присутствовавших при побеге, на пять суток, а конвойных – на десять. Таким образом, в карцер попал и я.

До того как нас туда отвели, я подошел к Генке и тихо ему сказал:

– Я все видел. Зачем ты сбил с ног конвойного? Другие, может быть, не заметили, а я стоял сбоку и все видел.

Густав слегка побледнел, повернул ко мне голову и, не спуская с меня глаз, сказал:

– Иди, выдай меня!

Я положил ему руку на плечо и ответил:

– Полгода назад я бы тебя, Густав, выдал или, вернее, пристрелил. Но теперь я этого не сделаю. Когда ты стал коммунистом?

Генке подумал мгновение и сказал:

– То, что я коммунист, это верно. Но не стал им, а был им еще тогда, когда ты и во сне не слыхал о Гитлере и СА.

– Как же ты попал в наш штурм?

– Это длинная история. Когда-нибудь, может быть, я тебе расскажу. Пока же идем садиться в карцер. Я хоть попал за дело, а ты так – за здорово живешь.

10 декабря 1933 г.

После отсидки в карцере я около месяца не видел Густава, так как его отправили в качестве инструктора в лагерь трудовой повинности в Восточную Пруссию. Воображаю, как он там будет инструктировать ребят! Я еще не встречал такого ловкого и бесстрашного человека. Ведь он ежеминутно рискует жизнью; если его поймают, с ним расправятся самым беспощадным образом.

Я вспоминаю, как он спокойно спросил меня, не выдам ли я его. Конечно, риск, которому он подвергается, огромен, и какими смешными и жалкими кажутся опасности, которым подвергались мы до прихода Гитлера к власти! Тогда было убито не больше сотни СА. А у коммунистов только за последнее время погибли тысячи людей. Густав Генке постоянно находится среди врагов и должен все время притворяться и носить маску. Я уже давно почувствовал, что он ведет странные разговоры, но никогда не сказал бы, что он коммунист.

Три дня назад Густав вернулся. Он сильно загорел и похудел. По его словам, в лагере трудовой повинности очень плохо кормят. Когда Густав явился к штурмфюреру, тот ему сказал, что ему полагается три дня отпуска, но Генке отказался от отпуска, говоря, что у него нет родных и что для него семья – это СА.

Вечером несколько наших ребят, в том числе я и Густав, ходили по городу. Генке предложил нам пойти к «Ашингеру»[20] выпить пива и съесть пару сосисок. Густав долго выбирал столик, пока наконец не нашел подходящий. За соседним столиком сидел какой-то парень с девицей и угощал ее яблочным пирожным. Вскоре он подошел к нам и попросил огня. Генке дал ему коробку спичек, тот зажег папиросу и положил спички в свой карман. Тогда Густав спросил его:

– А где же мои спички?

Парень очень смутился, стал извиняться, достал спички и отдал их Генке. Тот спокойно сунул коробку в карман.

Я теперь очень интересуюсь всем, что делает Густав, и слежу за каждым его шагом. Мне кажется, что тот парень неслучайно подошел именно к нему. Парень заплатил за пиво, взял девицу под руку и ушел. Густав даже не обернулся. Я попросил у него спички. Он мне протянул коробку, но я убежден, что это не та. Та коробка была потертая и старая, а эта новенькая. Здесь что-то неладно. Густав смотрит на меня и как будто читает мои мысли.

– Что ты, Шредер, такой кислый, скучаешь по маме? Я тебе куплю соску.

Ребята громко хохочут.

Пока мы сидели у «Ашингера», Густав все время подсмеивался надо мной. Один из ребят спросил:

– Что это вы взъелись друг на друга? А ведь недавно были такими друзьями, что, казалось, водой не разольешь.

Густав грубо ответил:

– Какая дружба может быть между мной, старым СА, и молокососом Шредером?

Меня это окончательно взбесило, и я решил было уйти, с тем чтобы больше не разговаривать с Генке, но другие ребята меня удержали. Я Густава не понимаю: он ведь знает, что я держу его в руках и стоит сказать мне слово, как его скрутят.

В казарме вечером Генке подходит ко мне:

– Не злись, Вилли, я сделал это нарочно. Ведь меня могут каждую минуту арестовать, и тогда схватят и тебя, как моего лучшего друга. Если меня пристрелят, то я хотя бы знаю, за что, а тебе будет тяжело, ты еще веришь в «третью империю».

– Я сам не знаю, во что я верю… Расскажи мне лучше, как ты стал коммунистом.

– Я уже тебе говорил, что я коммунистом стал очень давно. Собственно говоря, я не должен был бы тебе рассказывать свою историю, но я тебе доверяю, а кроме того, ты и так держишь меня в руках. Ну, так слушай.

Я родился в Берлине, но долго жил в Баварии. Это, как ты увидишь, мне позже пригодилось. Моя фамилия, конечно, не Генке, и зовут меня не Густав, но я тебе не скажу моего настоящего имени и фамилии: ты по неопытности можешь еще нечаянно назвать меня при других настоящим именем! После поджога рейхстага я успел вовремя скрыться, в то время как мой лучший товарищ был убит в Веддинге штурмовиками.

Я с ужасом вспомнил об убитом нами парне, но не решился сказать об этом Густаву. Он мне не простил бы, если бы оказалось, что я участвовал в убийстве его товарища.

Густав продолжал:

– Потом я работал в подполье в Берлине и многих других городах. Несколько месяцев назад к нашим мюнхенским товарищам пришел один СА – Густав Генке. Он решил стать коммунистом – он раньше тебя понял, что значит «третья империя». Он отдал нам свои документы, и через несколько дней в двадцать первом штандарте появился новый Густав Генке. Ясно?

Я спросил Густава, зачем все-таки он пошел в СА. Он объяснил мне, что это очень важно для партии; кроме того, если он хоть немного вправил мозги такому парню, как я, то это тоже неплохое дело. Когда я спросил Густава, не страшно ли ему в СА, он ответил, что, конечно, сначала чувствовал себя неважно, но сумел быстро свыкнуться и даже приобрести военную выправку.

– Это, конечно, опасная игра, – сказал он мне, – и в конце концов, вероятно, придется писать завещание.

– Значит, жизнь для тебя не представляет никакой цены?

– Наоборот, я очень дорожу жизнью, именно потому, что знаю: у меня есть за что ее отдать. Ну а теперь, Вилли, довольно болтать. Не забудь, что мы перестали быть приятелями. Главное же – держи язык за зубами.

Лежа на койке, я долго думал о Густаве. Хотя он коммунист, но он настоящий человек, у нас в штурмовых отрядах таких нет. Что касается меня, то я сам не знаю, кто я. Я понимаю, что национал-социалистская революция оказалась обманом, я понимаю, что нас надули, что Адольф Гитлер обо всем этом знал. Но, с другой стороны, я не считаю себя коммунистом. Я не понимаю, что собираются делать коммунисты. Я думаю в первую очередь о Германии. Я знаю только одно: что нам нужна вторая революция и что нам нужно драться не с коммунистами, а кое с кем другим…

25 декабря 1933 г.

Наконец окончилась эта лейпцигская комедия. Мне теперь и без Генке ясно, что все это было подстроенное жульничество.

Все разговоры о том, что против Димитрова и других арестованных у Геринга есть какие-то документы, оказались брехней. Всех оправдали, только Ван дер Люббе вынесен смертный приговор. Что за птица этот голландец, не знает никто. Я спросил Густава об этом, а также о том, почему всех остальных оправдали: ведь суд мог приговорить их к смерти и без доказательств. Тогда Генке сказал мне:

– Наши руководители, начиная процесс, не знали, кто такой Димитров, и не ожидали, что он им провалит все дело. Когда они это поняли, то не знали, что делать дальше; поэтому процесс тянулся столько времени. Против Геринга и других национал-социалистских вождей выступили рабочие всего мира, поэтому суд не посмел приговорить Димитрова и других к смерти, так как это вызвало бы негодование всего мира. Вот, Вилли, что значит пролетарская солидарность, а ты считал всегда, что французские и английские рабочие плюют на немецких, и верил в какой-то чисто немецкий социализм. Что касается Ван дер Люббе, то он, возможно, действительно был в рейхстаге, завлеченный туда национал-социалистскими провокаторами. Ван дер Люббе, вероятно, слепое орудие провокации. Когда-нибудь все это будет раскрыто, и в советской Германии сумеют раскопать, кто какую роль играл в этом гнусном деле.

Я очень доволен, что Генке со мной так разговаривает и ничего от меня не прячет. В Генке я уважаю настоящего коммуниста. Он может быть уверен, что я скорее откушу себе язык, чем выдам его. Смелость и решительность Генке навсегда выбили у меня даже мысль о его выдаче.

Густав как-то сказал мне, что национал-социалисты являются врагами трудящихся. Но для того, чтобы привлечь массы к себе, они вынуждены беспрерывно лгать и обманывать. Без таких подлостей, как поджог рейхстага, «третья империя» не может держаться. Коммунисты же защищают интересы рабочих, и поэтому им не нужно никого обманывать; они честно говорят рабочим, как обстоит дело, и не обещают им того, чего не могут выполнить. Они не говорят, что сразу после революции наступит рай, а готовят рабочих к борьбе. Вот, например, в России большевики освободили страну от нападения иностранных армий; рабочие там во время Гражданской войны очень страдали, но теперь зато они настоящие хозяева в своей стране, не знающие ни безработицы, ни нищеты.

Мне еще надо будет обо всем этом основательно подумать и поговорить с Густавом. Хотя я теперь никому не доверяю, но вижу, что Генке действительно говорит правду и то, что думает.

5 января 1934 г.

Несколько дней назад в зале цирка Буш были собраны штурмовики двух штандартов, в том числе и нашего. Группенфюрер Лютце сделал нам доклад о политике «третьей империи». Если его послушать, то все выглядит очень хорошо, в особенности, когда он говорил о безработице. Оказывается, что в ряде областей не осталось ни одного безработного.

Это все – нахальная брехня. Две недели назад я ездил с командой СА в Восточную Пруссию по одному делу; там я видел, как обер-президент Эрих Кох в сопровождении своего штаба объезжал города и отправлял безработных пешком, группами по двадцать-тридцать человек к помещикам. Там их заставляли работать двенадцать – четырнадцать часов, а кормили одной похлебкой. Семьи же дома голодали…

Лютце говорил еще много чепухи. Наши ребята остались недовольны и начали ему задавать вопросы. Я хотел было тоже кое-что спросить, но Генке удержал меня:

– Не беспокойся, и без тебя найдётся, кому спросить, и как раз то, о чем ты думаешь.

Действительно, один парень спросил, почему не выполняется программа, почему говорят, что революция закончена, почему тех, кто хочет второй революции, посылают в Дахау. Другой парень спросил, почему мы уступаем полякам, которых Розенберг всегда называл нахальным народом.

Лютце начал рассказывать, что Германия вышла из Лиги наций и сейчас против нее весь мир. Теперь главное – вооружаться; для этого надо все остальное отложить. Поэтому приходится уступать и полякам, так как Гитлер должен быть уверен, что поляки не помогут французам напасть на Германию.

– Но наступит день, – говорил он, – когда мы расквитаемся с поляками. Что касается национал-социалистской программы и социализма, то в Германии мало земли и ничего пока сделать нельзя. Вот когда Германия будет вооружена, она разобьет своих врагов и завоюет новые земли. Тогда будет выполнена наша программа, мы создадим настоящую «третью империю».

Многие СА хлопали Лютце и, видно, с ним соглашались. Другие молчали. Кое-кто бурчал: «Каждый раз новая история!» Я сам еще полгода назад, может быть, поверил бы Лютце, а теперь я вижу, что все это демагогия и ложь. Меня война уже больше не привлекает – я знаю, что останусь пушечным мясом. Нашему брату везде плохо.

Вечером я говорил обо всем этом с Генке. Я попросил Густава, чтобы он мне доказал, что коммунисты не лжецы, как наши вожди, которые все обещают и ничего не исполняют. Густав в течение получаса мне это объяснил, и я, кажется, почти все понял. До тех пор пока будет существовать капитализм, будет безработица и нужда и такие парни, как я, будут превращаться в нищих или в наемников. Национал-социалистская партия всегда была на содержании у капиталистов и выполняла их приказания. Только дураки могли ждать, что Гитлер будет бороться с капиталистами. Гитлер готовится к новой войне, в которой погибнут миллионы людей. Рабочие опять ничего не получат, промышленники и банкиры набьют себе карманы, и все начнется сначала. Розенберг и Гитлер обманывают молодежь расовой теорией. Они заставляют СА преследовать трудящихся евреев – сами же договариваются с евреями банкирами.

Потом Генке говорил, что только коммунистическая партия знает, чего хочет, и только она сможет произвести настоящую революцию. Коммунисты не собираются никого обманывать: они говорят, что рабочим придется еще долго бороться. Зато потом, в советской Германии, не будет капиталистов, безработицы и унижений. Разные фон Люкке не будут больше бить по морде Шредеров. Потом Густав говорил мне о Советской России, где растут новые города и заводы, где трудящиеся строят светлую, радостную жизнь.

Я думаю, что Генке говорит правду. Я почти во всем с ним согласен.

Наш разговор закончился, так как подошли другие СА, и Густав, увидя их, стал, как всегда, шутить и рассказывать забавные истории. Я как-то спросил его, учился ли он в университете, раз так много знает.

Он захохотал и ответил:

– Я учился, Вилли, не больше тебя, но много читал и разговаривал с умными людьми.

25 февраля 1934 г.

За последнее время я очень изменился и стал понимать многое из того, что еще недавно казалось мне непонятным и чуждым.

Я как-то попросил Густава, чтобы он дал мне что-нибудь почитать. Через несколько дней у меня в руках была небольшая книжка, на которой была нарисована шахматная доска, а под ней подпись «Практический шахматист». Густав сказал мне, чтобы я читал книжку, не прячась, а если спросят, то должен ответить, что заинтересовался шахматами.

В первую же свободную минуту я принялся за чтение книжки. Теперь я уже не удивился. На первых страницах говорилось о шахматах, а на четвертой странице речь пошла о коммунистической партии и задачах коммунистической молодежи. Я с большим интересом прочел о том, как фашистские партии пользуются смутными революционными настроениями молодых ребят, идущих за демагогами. Потом из этих молодых рабочих делают наемных солдат фашизма, а когда они начинают требовать выполнения старых обещаний, их расстреливают из пулеметов. Есть только одна страна, где молодежь имеет работу и живет полноценной жизнью, где ей открыты все пути. Эта страна – Советский Союз, где победил социализм.

Ко мне подошел Гроссе и спросил, что я читаю. Я ему равнодушно показал обложку, он сказал:

– Брось. Шахматы – это еврейское развлечение.

На всякий случай я сунул книжку под подушку. Если ее у меня найдут, я скорее дам себя убить, чем скажу, что получил ее от Генке…

Я все еще не могу решить, кто же я на самом деле. Я против капиталистов, реакции и офицеров; я готов перестрелять наших командиров, но в то же время я не могу представить себе, как могут коммунисты победить. У них нет оружия, против них армия, полиция, СС и большинство СА.

Я спросил об этом Густава; он мне рассказал, как большевики захватили власть в России. Как бы то ни было, у коммунистов все более ясно и правильно, чем у нас, и люди у них честнее и смелее наших. Ведь наша революция – это насмешка. Мы ни с кем не дрались, даже не имели случая доказать свою храбрость. Я, пожалуй, пошел бы к коммунистам. Но они меня не возьмут. Я ведь стрелял в них, участвовал в налетах и нападениях. Даже Генке вряд ли бы разговаривал со мной, если бы я ему рассказал все о себе…

10 марта 1934 г.

Вчера я во второй раз стал изменником, и, если бы мое начальство узнало, что я сделал, меня бы расстреляли без всяких разговоров. Если бы год назад мне сказали, что я сделаю нечто подобное, я бы пришел в ярость. А теперь я сам себя не узнаю…

После обеда я пошел к своим старикам отнести им несколько марок, которые мне удалось сэкономить, правда, с большим трудом: я почти ничего не курил. На этот раз я застал дома Фрица. Он, увидя меня, отвернулся. Этот парень здорово вырос и возмужал. Еще недавно я смотрел на него, как на ребенка, а теперь вижу перед собой мужчину.

Я подошел к нему и положил руку на его плечо.

– Фриц, старина, чего ты дуешься?

Он освободил плечо и холодно опросил:

– Чего тебе от меня надо?

Я растерялся и отошел в сторону. Потом решил вновь с ним заговорить:

– Слушай, Фриц, не думай, что под каждой коричневой рубашкой сидит реакционер. Я сам многим недоволен.

Фриц резко прервал меня:

– Ну чего ты ко мне пристал? Сейчас придет мать – поплачь ей в передник.

Меня это взорвало – мальчишка, а грубит. Я больше с этим дураком не буду разговаривать. Он не знает, что я, пожалуй, больше сделал для коммунистов, чем он. Если бы он вел себя по-другому, я бы ему дал несколько неплохих советов. А теперь пусть делает, что хочет.

Потом Фриц ушел. Я остался один. Через полчаса явилась мать. Она расплакалась и сказала:

– Один сын пошел к фашистам, другой возится с какими-то листками; кончится тем, что его посадят в концентрационный лагерь. Отец такой злой, что не подступись, – просто жить надоело.

Я посидел час и ушел.

Когда я проходил по Рейникендорферштрассе по направлению к Нетельбекплац, где думал сесть в автобус, увидел с левой стороны у пивной толпу людей. Я пересек улицу, протолкался поближе и вижу: какой– то парень, видно студент, держит за шиворот другого и кричит: «Я тебе покажу, как раздавать коммунистические листки!» В этот момент тот парень, которого держали за воротник, обернулся, и я узнал Фреда. Я с ним не встречался уже почти два года. Я вспомнил, как мы вместе слушали Адольфа Гитлера в Спортпаласе и как он назвал все это театром. Значит – Фред коммунист!

Я увидел, что вблизи нет ни полицейского, ни СС, подошел к студенту и спросил его:

– Эта сволочь раздавала коммунистические бумажки? Мы ему покажем, чем это пахнет!

С этими словами я ударил Фреда в бок. Он узнал меня и, побледнев, прошипел:

– Подлец!

Я положил руку на кобуру маузера, сказал студенту, что арестовываю коммуниста и отвожу его в тайную полицию. Не успел студент опомниться, как я остановил такси, втолкнул Фреда в автомобиль, сел рядом с ним и велел шоферу ехать в центр. Несколько минут мы ехали молча. Фред сначала смотрел в стороны, потом бросил на меня злобный взгляд.

– Что же, Фред, мы все-таки встретились?

Фред молчит.

– Ты стал коммунистом?

Опять молчание.

– Не скажешь ли мне, где тебя высадить?

Фред посмотрел на меня и сжал губы еще крепче.

– Я говорю серьезно!

Фред с недоумением посмотрел на меня и спросил:

– Разве ты не национал-социалист?

– Это касается только меня; словом, где тебя выбросить?

– На Фридрихштрассе…

Через минут двадцать мы проехали Белль-Аллианс-плац и завернули на Фридрихштрассе. Я остановил шофера. Фред пожал мне руку и сказал:

– Жаль, Вилли, что ты вместе с бандитами и негодяями.

Я ничего не ответил ему, а лишь легонько вытолкнул из машины. Потом я доехал до Унтер ден Линден, дал шоферу последние две марки; он потребовал еще три и, видимо, готовился поскандалить. Видя, однако, что я кладу руку на кобуру, он пробурчал какое-то ругательство и дал газ.

Через несколько минут я был в казарме. Генке я не сказал об этом случае ни слова – он подумает, что я выдумываю и хвастаюсь. Ночью попытался обдумать, почему я так поступил. Сначала я стал убеждать себя, что выручил Фреда, так как мы раньше были друзьями. Но это не так. Год тому назад я бы этого Фреда за шиворот приволок в казарму. Значит, дело не только в дружбе. Хотел бы я знать, что обо мне думает Фред и что сказал бы фон Люкке, если бы он пронюхал эту историю.

Но я не считаю себя изменником. Разве такие люди, как Густав и Фред, приносят вред германскому народу? Разве они мешают нам выполнять национал-социалистскую программу? Разве вожди не предали нас уже давно? Нет, я не считаю себя изменником. Предатель скорее такой парень, как Юрги, который за хороший костюм и папиросы готов всего себя продать кому угодно…

Я на днях перечитал дневник и почувствовал, что краснею. Какой однако я был доверчивый дурак!

5 апреля 1934 г.

Густав решил, что нам нужно еще больше подчеркивать перед другими, что мы друг друга терпеть не можем.

– Я чувствую, что мне надо быть начеку, – сказал он.

Пять дней тому назад мы затеяли с ним ссору в присутствии нескольких десятков СА. Началось это с того, что Густав назвал меня щенком. Я ответил ему, что он умеет только копаться в книжках, а без книжек он дурак дураком… Дальше – больше, и пошла настоящая ругань.

Когда никого не было, Густав мне сказал:

– Ты, Вилли, настоящий артист. Сегодня ты на меня здорово налетел, я даже подумал, что ты по-настоящему злишься.

Мне очень нравится эта игра: при людях мы с Густавом постоянно ругаемся, а когда никого нет, беседуем как самые лучшие друзья.

Густав никогда меня не спрашивает, как я отношусь к коммунистам; он говорит со мной, как с товарищем, которому верит. Густав только отвечает на мои вопросы, а сам не пытается начинать разговор. Прежде я верил каждому слову нашего вождя, теперь же меня так скоро не проведешь. Генке же я верю. Он смелый и честный парень. Вчера Густав сказал:

– Мне нужно передать одному парню записку, но я сегодня дежурю. Неприятная история.

– Я отдежурю за тебя.

– Нет, не стоит – обратят внимание.

Я заколебался, но потом вдруг решил:

– Дай я передам записку.

Густав посмотрел на меня и ничего не ответил.

– Ты мне не доверяешь?

– Доверять-то я тебе доверяю, а вот справишься ли ты – это другой дело. Ну, хорошо, попробуй. В пять часов вечера ты пойдешь в маленькое кафе на углу Кайзердамм и Шлоссштрассе; там всего четыре столика. Садись за тот, который ближе к двери, и держи в руках журнал «Коралле» открытым на 37-й странице. Если к тебе подойдет парень и спросит, который час, ты ему ответишь, что твои часы стоят. Тогда он сядет возле тебя. Ты выпей кофе, выкури папиросу и вместе с окурком положи в пепельницу эту свернутую бумажку.

С этими словами Густав дал мне скомканный бумажный шарик, размером не больше вишни.

Меня страшно заинтересовало это поручение. Я с нетерпением ждал пяти часов. Ровно в это время я уже сидел в кафе; оно было пусто. За одним из столиков сидел аккуратно одетый парень, читал «Ангрифф» и пил кофе. Я сел, вынул из сумки «Коралле», данное мне Густавом, стал рассматривать иллюстрации, потом остановился на 37-й странице. Через несколько минут ко мне подошел сидевший парень, искоса посмотрел на журнал и спросил, который час. Я ответил так, как мне сказал Густав. Парень спросил, свободно ли место за моим столиком, и сел рядом со мной. Я допил кофе, закурил папиросу и бросил окурок в пепельницу вместе со свернутой бумажкой. Парень не поднял глаз и продолжал читать газету. Я заплатил, встал и ушел. Из окна я видел, как парень очень ловко взял бумажный шарик и опустил его в жилетный карман.

– Ну, как сошло? – спросил Генке.

– Все в полном порядке, – ответил я, а сам подумал, что в третий раз изменил Гитлеру.

При этом я невольно улыбнулся. Генке посмотрел на меня и засмеялся. Этот дьявол, кажется, догадался, о чем я подумал…

3 мая 1934 г.

Чем дальше, тем труднее становится писать: у нас в казарме появились ищейки, которые повсюду шарят и разнюхивают. Я свой дневник уже давно перенес к матери и теперь не решаюсь оставлять даже несколько листков в казарме. На днях я чуть не вляпался. У меня из внутреннего кармана выпал листок, один парень подхватил его и закричал:

– Смотрите, ребята, Вилли переписывается с какой-то красавицей, но так пишет, что она ни черта не разберет.

Я сделал вид, что остался совершенно равнодушным, спокойно взял листок и положил его в карман. Если бы не все эти трудности, я сумел бы многое записать, а так приходится лишь останавливаться на самом главном.

Три дня назад произошла история, очень меня взволновавшая и огорчившая; я до сих пор не могу успокоиться. Накануне Генке сказал мне мимоходом:

– Если к тебе когда-нибудь подойдет парень и скажет: «Привет от мюнхенского Густава», – можешь с ним говорить, как со мной.

Я не обратил внимания на эти слова. Рано утром меня послали отнести пакет в штаб группы. Пока я ходил туда и обратно, прошло три часа. Правда, я не очень спешил: глазел на витрины, посидел в Тиргартене.

Прихожу в казарму и застаю там отчаянную суматоху: Граупе ходит взад и вперед бледный и злой, ребята стоят кучками и тихо разговаривают. Как только я подошел и наши меня увидели, Гроссе закричал:

– Ты, Вилли, честное слово, молодец, что невзлюбил этого негодяя Генке! Нам он всем втер очки.

– А что с ним случилось?

– А случилось то, что сегодня утром пришли люди из тайной полиции и несколько СС арестовать его, а от него и след простыл. Граупе уже здорово влетело от фон Люкке: он ведь все время расхваливал Генке и называл его лучшим штурмовиком.

Я почувствовал, что у меня кровь приливает к голове. Теперь только я понял, как привязался к Густаву и как сильно волнует меня его судьба. Стараясь скрыть свое волнение, я стал расспрашивать товарищей о том, как все это произошло.

Оказывается, в десять часов утра к казарме подъехал автомобиль, из которого вышли агенты тайной полиции и трое СС. Двое СС остались у входа и никого не выпускали. Полицейские пошли к фон Люкке. Через несколько минут прибежал Граупе и закричал:

– Густав Генке, к командиру!

Никто не ответил. СС и полицейские обыскали все закоулки, но Генке исчез. Остался лишь его чемоданчик, но в нем не нашли ничего, кроме белья. Как он узнал, что его ищет тайная полиция, никому не известно.

Когда я спросил, что, собственно говоря, натворил Генке, мне отвечали по-разному: одни слыхали, что он замешан в какую-то историю в Мюнхене, другие называли его коммунистическим шпионом. Все удивлялись, как он за короткое время успел всех околпачить. Кроме меня, почти все с ним были в хороших отношениях, и со всеми он умел ладить.

Вечером ко мне подошел Решке и рассказал под большим секретом, что он случайно подслушал, как Граупе разговаривал с другим штурмфюрером. Из услышанного Решке узнал, что Генке проник в СА по подложному документу и что именно он устроил побег коммуниста из нашей тюрьмы.

Если Густава поймают, его не просто прикончат, а предварительно подвергнут всем истязаниям, какие только есть на свете. Вдруг мне пришла в голову ужасная мысль: Густав может подумать, что я его выдал. Я почувствовал, что мною овладевает отчаяние. Быть предателем в глазах Генке – разве может быть что-нибудь ужаснее? Будь я на его месте, я бы, ни секунды не задумываясь, пришел к этому выводу. Как я смогу когда-нибудь доказать обратное?

В этот момент я вспомнил, что мне сказал Генке накануне своего исчезновения. Он, очевидно, уже вечером знал, что его ищут, но почему-то решил остаться до утра. Каким надо быть смелым человеком, чтобы провести ночь в казарме, ежеминутно ожидая ареста! Раз Густав сказал, что ко мне кто-то явится от его имени, значит, он меня не подозревал в предательстве. Я ничего так не желаю, как спасения Генке. Если его арестуют, я, вероятнее всего, об этом даже не узнаю…

Ко мне подходит Решке и тихо говорит:

– Ты тоже доволен, что Густав удрал?

Я не отвечаю, но кладу ему руку на плечо.

На другой день наш штандарт вывели во двор. К нам вышел фон Люкке, затянутый в ремни, стал впереди и сказал:

– Штурмовики! Среди вас оказался подлый изменник. Он от нас не уйдет и получит заслуженное наказание. Но я подозреваю, что он здесь оставил корни, поэтому приказываю всем штурмовикам следить за коммунистическими провокаторами. У кого явится хоть малейшее подозрение, должен о нем немедленно сообщить штурмфюреру.

У нас стало совсем противно: каждый штурмовик видит в другом коммуниста, есть и такие, что доносят. Как должен быть благодарен я Густаву за придуманные им наши ссоры! Если бы не это, меня бы, наверное, ухлопали. Я, собственно говоря, должен был бы теперь, как и другие, поругивать Генке вслух, для того чтобы себя обеспечить от подозрений. Но я не могу заставить себя это сделать. Главное, что Генке не поймали. Он парень ловкий и, надеюсь, вывернется.

7 июня 1934 г.

У нас в штандарте последнее время очень напряженное состояние. Командиры начали относиться к нам, простым штурмовикам, лучше, чем прежде. Даже фон Люкке стал не только здороваться за руку с СА, но и угощать нашего брата папиросами.

Среди ребят все чаще и чаще идет разговор о том, что мы скоро начнем вторую революцию. Говорят, что наш начальник Рем долго терпел и ждал, но наконец решил действовать. Он договорился с Гитлером, который не будет ему мешать. Гитлер будто бы и сам хочет покончить с реакцией.

Я не очень верю во все это, так как не думаю, чтобы офицеры особенно заботились о нашем брате и устраивали для нас вторую революцию. Я говорил об этом с Решке, он того же мнения, но считает, что мы должны помочь второй революции – все равно, мол, хуже, чем теперь, не будет. Одно я твердо решил: с коммунистами я драться не буду. Я не знаю, во всем ли они правы, но, во всяком случае, они за рабочих. Кроме того, не напрасно я помогал Густаву и освободил тогда Фреда. Может быть, если начнется вторая революция, мы сбросим своих начальников и соединимся с коммунистами. Что касается Гитлера, то я уверен, что он против второй революций. Я не знаю, на что рассчитывают те, кто ждет от него поддержки.

Я часто вспоминаю, что мне говорил Густав; он во всем почти был прав. Не согласен я с ним лишь в одном: он считал, что СА никогда не смогут произвести революцию, а что только коммунистическая партия в состоянии это сделать. Правда, иногда, когда я смотрю на наших командиров и большинство СА, я тоже сомневаюсь в этом. Когда мне рассказывают, какие кутежи устраивают Рем и другие наши начальники, то я думаю, вряд ли такими должны быть революционеры. Но ведь их при случае можно сбросить… Как бы то ни было, ждать больше нечего и надо действовать. Кроме своей шкуры, мы ничем не рискуем.

Жаль, что Густав не оставил мне никаких поручений. Хотя я и не считаю себя коммунистом, но с радостью бы их выполнил.

Вчера Граупе в пьяном виде рассказал Гроссе очень интересную историю. Недавно было произведено покушение на начальника берлинской группы СА Эрнста. Немедленно после этого был арестован маляр, работавший на постройке, откуда якобы была брошена бомба. Как выяснилось, этот маляр хотя и сознался (его здорово, видно, пытали), но совершенно не при чем. Оказывается, это покушение устроили двое СС по приказу своего начальника Гиммлера. Граупе говорит, что Гиммлеру и Герингу все это дорого обойдется. Если это так, то, значит, наши начальники начали драться между собой и это кончится большой потасовкой…

Поздно ночью десять человек, в том числе и я, получили приказ одеваться и садиться в грузовики. Мы поехали в то имение, куда нас возил Дросте (как давно это было!), забрали оружие, там оставленное, и перевезли его в какую-то виллу на Герэсштрассе. По всей видимости, что-то готовится. Я доволен – как бы то ни было, а будет драка, и мы попробуем добиться своего.

Жалко, что нет здесь Генке: он бы мне все объяснил. Я чувствую, что опять начинаю путаться; иногда мне кажется, что нужно раз и навсегда покончить с национал-социализмом, а иногда опять появляются надежды на то, что удастся чего-либо добиться путем второй революции. Если бы я знал, что Густав исчезнет, я бы с ним договорился обо всем, а так – я опять остался один. Единственно, с кем можно переговорить, – это с Решке, но он понимает не больше моего. Мы оба хотим действовать. Пока что посмотрим, что выйдет из второй революции.

2 июля 1934 г.

За последние несколько дней произошли большие события. Началось это 30 июня. Мы сидели в казарме, кое-кто читал, большинство играло в карты. Вдруг показались фон Люкке и Граупе в сопровождении двух десятков СС и нескольких полицейских. У всех их в руках были маузеры и карабины.

Фон Люкке дрожащим голосом приказал нам сдать оружие. Несколько ребят, в том числе и я, хотели было защищаться, но потом я решил плюнуть на все. Не отдашь оружия – пристрелят, неизвестно даже, за что. Потом нас заставили снести оружие в грузовики. Люди из СС взяли с собой фон Люкке и уехали. Наш начальник совершенно потерял самообладание и суетился, как баба.

Мы остались, обезоруженные и оплеванные. Через полчаса прибежал один парень из 11-го штандарта и сообщил, что там человек сто СА пробовали сопротивляться, но их заставили сдаться, причем всех арестовали.

По всему городу разъезжают грузовики, наполненные охранниками, которые говорят, что они подавляют восстание СА. Опять, видно, какое-то жульничество. Какое это восстание, если никто из нас к нему не готовился? Некоторые из наших пошли в город, но вернулись, говоря, что СА на улицах арестовывают. Всю ночь мы просидели, почти не разговаривая. Я теперь увидел, что был прав Густав, говоря, что СА не способны что-либо сделать. Два десятка СС нас разоружили, наши командиры ничего не стоят, а мы сами тоже ничего не можем сделать. Мне захотелось кусать себе пальцы от злости.

Утром все стало известно. Гитлер и Геринг перебили всех наших начальников: Гитлер в Мюнхене, а Геринг в Берлине. Убиты Рем, Эрнст, Гейнес и еще многие. Наши газеты пишут, что Рем готовил восстание; кроме того, он и другие руководители СА были педерастами и позорили штурмовые отряды. Хорошее дело! О склонностях Рема знали еще несколько лет тому назад, но это не мешало Гитлеру называть Рема лучшим германским солдатом…

Теперь мы, штурмовики, ничего не стоим: у нас нет оружия, все держат в руках охранные отряды и тайная полиция. Нас опять оставили в дураках. Тельман не напрасно говорил, что наступит момент, когда нас, СА, будут расстреливать.

Мне, конечно, не жаль Рема и других начальников – они тоже обманывали штурмовиков – но теперь капиталисты покончили с попытками «второй революции», и больше нам уже нечего ждать.

Вчера вечером мы с Гроссе и еще одним парнем шли по улице. Проходившие мимо нас СС издевались над нами, называли шляпами и дураками. Прежде мы бы им показали, чем это пахнет, теперь же мы прошли мимо, как будто ничего не расслышав…

Хуже всего то, что я не знаю, что делать дальше. Если бы здесь был Густав, я бы ему сказал, что хочу пойти к коммунистам и буду честно исполнять все, что мне прикажут.

Я теперь понимаю многое. Как обидно, что со мной нет Генке и что я не знаю, куда сунуться! Если даже я найду какого-нибудь коммуниста, он мне не поверит и примет меня за шпиона.

9 июля 1934 г.

Все эти дни я ходил совершенно потерянный и не знал, что с собой делать.

Вчера однако со мной произошла необычайная история. Я пошел в пивную, где мы часто сидели с Генке. У меня остались две марки, и я решил их потратить. Я взял кружку светлого пива и стал читать газету. Вскоре против меня за стол сел молодой парень в шляпе, недурно одетый, но с мозолистыми руками. Он тоже заказал пиво, прикурил от моей папиросы и в этот момент тихо сказал:

– Привет от мюнхенского Густава.

Я подскочил. Тогда парень спросил меня, как меня зовут. Я ответил:

– Вильгельм Шредер. А где Густав?

Парень спокойно сказал мне:

– Пей пиво и не глупи. При случае ты, может быть, увидишься с Густавам, как ты его называешь. Мы его зовем Август.

После этого мы вышли из пивной и пошли в Тиргартен, сели на скамейку в одной из боковых аллей.

– Значит, теперь я ухожу из СА? – спросил я.

– Наоборот, ты в СА остаешься. Здесь ты будешь полезнее, чем где бы то ни было.

– А что я буду делать?

– Об этом мы еще поговорим. В первую очередь ты должен научиться вести себя, потому что иначе вместо пользы ты нам принесешь только вред.

После этого Пауль (так зовут парня) условился со мной о ближайшей встрече в другом конце города. Я вернулся к себе в казарму.

Теперь я знаю, что я буду делать. Мне надо будет много поработать, чтобы смыть со своей коричневой рубашки грязь и кровь, а потом выбросить и самую рубашку.

12 июля 1934 г.

Вчера я проговорился Паулю, что веду дневник. Он страшно рассердился и велел мне немедленно его принести, взяв с меня слово, что я больше ни строки не буду писать. Он сказал:

– Коммунист-подпольщик не ведет дневника.

Я забрал мой дневник у матери и сейчас отношу его Паулю. Он ему зачем-то нужен. Итак, заканчиваю дневник штурмовика Вильгельма Шредера…

* * *

Дорогой товарищ Борн!

Во время нашей последней встречи я тебе говорил об одном рабочем парне, сделавшемся штурмовиком и потом перешедшем к нам. В то время когда я увидел его в первый раз, я решил, что на него следует обратить внимание. В настоящий момент я могу сообщить тебе его имя и фамилию – это Вильгельм Шредер. Кроме того, я посылаю тебе его дневник, который он вел в то время, когда был штурмовиком.

Этот дневник можно опубликовать, так как автору его это уже ничем не грозит: 25 декабря 1934 года Вильгельм Шредер был расстрелян и умер как настоящий коммунист.

Он в течение нескольких месяцев прекрасно работал под моим руководством. Правда, он сохранил некоторые элементы анархизма, но был смелым и убежденным революционером. Шредера предал один штурмовик, которого он слишком неосторожно хотел привлечь к нашей работе. Несмотря на истязания, которым его подвергли в тайной полиции, Вилли никого не выдал.

Я уже писал, что дневник можно опубликовать, необходимо лишь изменить некоторые фамилии и данные. Об этом пишу отдельно.

С коммунистическим приветом

Август

P.S. Смерть Вилли Шредера явилась для меня лично очень тяжелым ударом.

1935 г.

Гулливер у арийцев

После одиннадцати месяцев отсутствия, насыщенных самыми разнообразными приключениями, я, профессор Эдинбургского университета Гулливер, вновь оказался в кругу своих товарищей, заставивших меня подробно рассказать все пережитое и виденное мною в стране арийцев. Мой рассказ был, конечно, сфотографирован, и мне почти не пришлось его отшлифовывать.

Мое возвращение привлекло к себе внимание всего мира, и сотни миллионов людей узнали повесть о моих приключениях на острове Арии.

Еще недавно я слушал собственный рассказ и видел на матовом экране идеовизора все образы, запечатлевшиеся в моем мозгу. Я видел себя, видел Угольфа, хитрую физиономию Зигфрида, бессмысленные тупые лица производителей…

* * *

На рассвете 9 числа месяца героев 541 года нашей эры, датирующейся Октябрьской революцией в России, я с пятью другими историками вылетел на стратоплане с лондонского стратодрома в направлении Мельбурна, где на 11 число был созван Международный конгресс историков, посвященный великой эпохе войн и революций. Я полулежал в откидном кресле, наслаждаясь спокойствием и тишиной. Через шесть часов мы пролетели над Каиром, – так по крайней мере показала красная табличка прибора, соединявшегося с кабиной водителя. Еще несколько часов, – и мы спустимся в Мельбурне.

Я думал о своем докладе, посвященном великой германской революции, и вспоминал сцены, запечатленные на экране нашими лучшими писателями-мыслителями, тщательно изучавшими все документы, сохранившиеся от этой эпохи. Особенно сильное впечатление произвел на меня Риолан, могущественное воображение которого дало нам ряд ярких картин кровавой гражданской войны и победоносной революции. Образы, возникшие в мозгу Риолана, с поразительной четкостью воспроизводились на экране идеовизора. Я вспоминал отвратительные сцены фашистской реакции, существовавшей несколько столетий назад в некоторых странах. Я вновь увидел, как на экране, сцены казни революционеров, толпу обманутых людей, неизвестно куда ведомых бессовестными демагогами. Я живо представил себе преступников и убийц, стоявших в то время у власти в этих странах.

Одновременно с этим у меня в мозгу возникли чудовищные расовые теории, лишь с трудом воспринимаемые мыслительным аппаратом современного человека. Имена авторов этих теорий занесены на самую позорную страницу истории человечества.

Я пытался представить себе, во что превратилась бы Европа, а возможно, и весь мир, если бы эти варвары и преступники получили возможность осуществить свои теории и не были своевременно раздавлены революцией.

Я сравнивал нашу прекрасную и светлую жизнь с мрачной кровавой эпохой конца старого мира и невольно с облегчением вздохнул. Все отвратительное, жестокое, грязное исчезло и отошло в область прошлого. Мне, специально изучавшему историю этой эпохи, многое казалось нереальным и напоминало порождение чьей-то мрачной кровавой фантазии.

Я нажимаю кнопку – на табличке появляется новая надпись: «60°35′28″ южной широты, 30°14′31″ восточной долготы». Вдруг я чувствую страшный толчок; еще секунда – я лечу в бездонный колодец и теряю сознание.

Я так никогда и не выяснил, что произошло с нашим стратопланом; вероятнее всего, катастрофа была вызвана действием космических лучей на аппарат стратоплана.

Очнувшись, я во всем теле чувствовал ноющую боль, сердце билось неравномерно, с перебоями. Мне казалось, что у меня не хватит сил пошевельнуться. Через несколько минут я попытался коснуться лба, но не мог шевельнуть ни правой, ни левой рукой. Та же история повторилась при попытке приподнять ногу. Сначала мне показалось, что у меня перебиты кости, но потом я сообразил, что я не то связан, не то скован.

С большим трудом я приподнял голову и увидел на своих руках заржавленные металлические кольца, соединенные короткой цепью; я вспомнил, что видел этот предмет в музее великой революции и что он назывался наручниками; ими широко пользовалась полиция во всех странах. Как я позже убедился, мои ноги были закованы в кандалы.

Я решил, что все это является странным сном, и попытался проснуться, но при первом же движении почувствовал острую боль. Все больше приходя в себя, я вспомнил о путешествии и происшедшей со стратопланом катастрофе, но никак не мог уяснить себе, почему я лежу скованный.

В этот момент я услышал шаги и, с трудом повернув голову, увидел человека самой странной и необычайной внешности: это был старик с хитрыми черными глазами, острыми чертами лица, густой бородой и длинными волосами, спускавшимися на плечи и стянутыми металлическим обручем. У него были несколько оттопыренные уши, поражавшие полным отсутствием мочек.

Старик был одет в широкий халат серого цвета, сделанный из грубой ткани. Он был опоясан мечом, на рукоятке которого я увидел какой-то странный знак. Присмотревшись, я увидел тот же знак, но большего размера, висевший у него на груди на цепочке. Вслед за этим я вспомнил, что этот знак назывался свастикой и являлся в свое время эмблемой фашизма; на рукаве старика был пришит сделанный из черной материи череп, а под ним перекрещенные кости. От изумления я не мог оторвать глаз от старика, совершенно фантастического в наше время.

Я вновь подумал, что у меня галлюцинация, но призрак доказал мне свою реальность, сильно ударив меня в бок ногой, обутой в странной формы сандалию.

Совершенно пораженный, я спросил старика по-английски:

– Где я? Кто вы такой?

Старик, судя по выражению лица, замысловато выругался. Мне показалось, однако, что он говорит по-немецки. Я расслышал слова «швайн» и «доннер веттер», произнесенные с каким-то странным акцентом. Тогда я повторил свой вопрос уже по-немецки.

Старик вздрогнул и с изумлением спросил:

– Как! Ты говоришь по-арийски? Кто ты такой?

Я объяснил ему происшедшее со мной, но старик прервал меня и, язвительно усмехнувшись, заметил:

– Ты лгун и мошенник, ты ниоткуда не упал, но приплыл на лодке на берег нашего великого острова. Там лежат остатки твоей лодки, а ты должен знать, что у нас, в стране арийцев, всякому, кто построит лодку, отрубят голову, либо его кровью поят псов Валькирий.

«Страна арийцев? Псы Валькирий? Что это за бред?» – с изумлением спросил я сам себя.

Старик продолжал что-то говорить, но я ничего уже не понимал. Его слова совершенно не воспринимались моим ослабевшим от падения мозгом.

Через несколько минут, однако, я почувствовал себя несколько лучше и спросил старика, как его зовут. Он ответил:

– Зигфрид.

Вслед за этим он, нагнувшись надо мной, тихо сказал:

– Слушай, чужеземная собака, через два дня состоится великое судилище, на котором будет решена твоя судьба. Тебе, по всей вероятности, отрубят голову, но я попробую тебя спасти. Только ты должен мне во всем повиноваться.

Сказав, это, Зигфрид вынул из мешка какие-то предметы, которых я не мог рассмотреть в полутьме, и спросил меня:

– Что это такое?

Я повернул голову и увидел в руках старика мои электрические часы. Я объяснил Зигфриду, что этот прибор служит для точного определения времени.

Он был разочарован и заметил:

– У нас все это проще и лучше. У нас есть двойная тыква: когда песок высыпается из верхней половины в нижнюю, это значит, что прошел час; тогда бесплодный раб ударяет молотком в железный лист, и все на острове это слышат.

– А это что такое? – спросил он, показав мне полуразбитый телевизор.

Я пытался объяснить ему устройство аппарата, но Зигфрид ничего не понял. Затем у него в руках появился барометр. Я пояснил, что это прибор для определения погоды. Старик презрительно сжал губы и заметил:

– У нас о погоде узнается гораздо проще: когда зеленая лягушка вылезает по лестнице из горшка, значит, будет хорошая погода, когда у меня ноет поясница, значит, будет дождь.

Вслед за этим у него в руках оказался, по-моему, совершенно уцелевший фоностат, небольшой аппарат, дающий возможность увеличивать звук человеческого голоса в десятки раз. Им пользуются в тех случаях, когда стратоплан опускается на некотором расстоянии от стратодрома. Этот аппарат немного устарел, и им почти не пользуются, так как техника стратосферного транспорта сделала такие успехи, что точка спуска стратоплана может быть определена почти с математической точностью.

Последним предметом, показанным мне стариком, явился урано-радиоаппарат, при помощи которого стратостат всегда поддерживает связь с землей и который может быть использован для отправки радиограмм на ультракороткой волне, принимаемых всеми станциями мира. Я по интуиции сообразил, что не должен объяснять старику назначение этого прибора, так как мне показалось, что он не потерпел повреждений при падении.

Старик, видимо, был разочарован результатами моих объяснений, так как презрительно плюнул. Вслед за этим он сказал:

– Ну что ж, я попробую тебя спасти. В крайнем случае придется тебя сделать бесплодным.

Я сначала не понял смысла этих слов, потом, однако, вспомнил о применявшейся несколько столетий назад стерилизации, являвшейся основой расовой политики, проводившейся фашизмом. Эта перспектива меня мало обрадовала, и я решил вырваться на свободу как можно скорее. Я, правда, не представлял себе тогда, куда я попал и в чьих руках нахожусь.

Я решил, однако, воспользоваться словоохотливостью Зигфрида и спросил его, кто такие арийцы, о которых он все время говорит.

– Слушай, чужеземец, – торжественным тоном начал старик. – Много веков тому назад наши предки правили великой страной и хотели завоевать весь мир, потом, однако, победили низшие расы, и вождь арийцев посадил четыреста лучших арийцев и столько же ариек на большую лодку, которая, как говорят старики, сама двигалась по воде. Они плыли сорок дней и сорок ночей, пока пристали к берегу нашего великого острова, приготовленного для них богами. Эта лодка была сожжена, и наши вожди завещали нам не строить больше лодок, чтобы никто не мог покинуть остров и привезти сюда людей низшей расы. Наши боги охраняют здесь наше племя, и мы выращиваем здесь чистокровных арийцев, выполняя волю приведшего нас сюда вождя.

Я не выдержал и заметил Зигфриду, что он очень мало похож на тот человеческий тип, который в прежнюю эпоху назывался арийским. Я несомненно больше похож на арийца, хотя в моих жилах утечет кровь самых разнообразных рас и народов. Старик вместо ответа пробормотал какое-то ругательство, смысл которого я так и не понял.

Я решил прекратить дальнейшие расспросы, видя, что имею дело с непостижимо грубым человеком. Чувствуя сильный голод, я попросил у моего тюремщика чего-либо поесть.

Тот сначала извлек из кармана своего халата две лепешки грязного вида, но потом раздумал, и лепешки вновь вернулись в карман.

– Завтра состоится великое судилище, и оно решит твою судьбу. Если тебе в полночь отрубят голову, то все, что ты съешь, напрасно пропадет; если же ты останешься жив, то сможешь нажраться сразу за два дня.

Меня удивило, что на острове Арии вопрос о предоставлении мне двух лепешек решается под углом зрения моей дальнейшей судьбы; очевидно, здесь царит настоящий голод. Убедившись в бесполезности дальнейших просьб, я попросил воды. На этот раз старик ничего мне не возразил, но принес выдолбленную тыкву и приложил ее край к моим губам. Я с отвращением выпил несколько глотков дурно пахнувшей, отвратительного вкуса жидкости. Зигфрид, увидев у меня на лице выражение брезгливости, злобно зашипел:

– Ничего, привыкнешь, проклятый метис!

Старик вышел, и я остался один. Наступила ночь, самая тяжелая в моей жизни. Я – спортсмен и достаточно физически закаленный человек, но наручники и кандалы причиняли невыносимую боль, еще больше ныли поясница и шея; к этому присоединились дополнительные неприятности – по мне бегали какие-то небольшие серые животные, которых я никогда в жизни не видел, по всему телу ползали мелкие насекомые, очень больно кусавшие.

Лежа с закрытыми главами, я представлял себе, какие страдания переносили много столетий назад революционеры, и старался этим себя утешить. Затем я начал вспоминать жизнь наиболее известных из них. Потом мои мысли вновь вернулись к действительности, и я стал задавать себе вопрос, где я нахожусь и каким образом осталось неизвестным миру существование этого острова, населенного, по-видимому, странными и непонятными людьми.

Наступило утро. Мне стало немного легче. Я с трудом огляделся и увидел, что нахожусь в пещере. Сквозь небольшое отверстие в потолке, затянутое рыбьим пузырем, в пещеру проникал тусклый свет. Я лежал на куче старых листьев, со стен стекали капли воды, воздух был настолько сперт, что я с трудом дышал. С правой стороны я разглядел выход из пещеры, но он, очевидно, делал поворот, так как сквозь него не проникал свет.

Неожиданно раздались шаги. Я увидел нескольких людей. Все они были одеты в серые халаты, на груди у них, как у Зигфрида, висел знак свастики, на рукаве был нашит череп, у пояса висел меч. Один из вошедших опирался на топор странной формы. Я пересчитал моих гостей – их было не то семь, не то восемь. Все это были люди в возрасте пятидесяти лет и старше, со злобными и лукавыми лицами.

Наибольшее впечатление на меня произвел самый старый из всех, опиравшийся на посох. У него были уродливые черты лица, оттопыренные уши, узкий, вытянутый лоб и провалившийся нос. Мне показалось, что это не то главный жрец, не то их начальник, так как остальные оказывали ему исключительные знаки внимания.

Человек с посохом подошел ко мне и стал ощупывать грязными липкими руками мое лицо и череп. Потом эту же операцию повторили и его спутники.

Зигфрид рассказал о том, что я просил у него пищу. Старики злобно захихикали. После этого пещера опустела.

Перед уходом один из гостей ударил меня по лицу рукой. Я был настолько слаб, что не мог пошевельнуться. От всего пережитого, а также от голода я погрузился в состояние оцепенения; благодаря этому я не заметил, как прошел день.

Неожиданно я вздрогнул от грубого прикосновения и увидел перед собой при свете факела трех людей очень странной внешности. Это, видимо, были мужчины, но лица их скорее напоминали старушечьи. У них были короткие кривые ноги, на которых покоилось толстое и бесформенное туловище. Все они были почти голыми, только их бедра были обтянуты какими-то тряпками. Двое из них бросили меня на носилки и понесли к выходу. Впереди шел третий человек неопределенного пола, освещавший дорогу факелом.

Через несколько секунд я с облегчением вздохнул, наслаждаясь свежим воздухом. На небе ярко горели южные звезды, слышно было, как по песку шуршали набегавшие волны.

Мы приблизились к ярко освещенному месту. Это была большая площадка, окруженная скалами, на ней был выложен из камней огромный знак свастики, у каждого из концов которой горел костер. Посреди этого креста с согнутыми концами на чем-то, вроде грубо сделанного трона, сидел уже знакомый мне старик с посохом и провалившимся носом. Вокруг него на земле внутри свастики сидело человек двадцать стариков страшного вида, среди них ближе всего к центру я увидел Зигфрида, который, однако, на меня не смотрел.

Принесшие меня рабы поднесли носилки к столбу, стоявшему между двумя кострами, подняли носилки так, что я оказался в вертикальном положении, и привязали веревками к столбу. От боли, причиняемой железными кольцами на руках и ногах, я застонал.

Через несколько минут я увидел, что в трех остальных промежутках между кострами стояли такие же столбы, к каждому из которых был привязан человек. Один из привязанных людей был карликом.

В этот момент один из стариков, которых я считал жрецами, поднял рог и пронзительно в него затрубил. Рабы, несшие меня, немедленно убежали, все присутствующие вскочили и, вытянув вперед и вверх правую руку, громко закричали: «Хайль!». Старик, сидевший на троне, тоже встал, опираясь на посох, протянул руку и тихо ответил: «Хайль».

После этого все стихло, и главный жрец, каковым я его тогда считал, торжественным голосом провозгласил:

– Слушайте голос расы и трепещите.

Немедленно вслед за этим откуда-то донесся вой и вопль ужаса.

– Великие арийские боги да пребудут с нами. Помните ли вы, братья, закон?

– Помним! – ответили хором жрецы.

– Что говорит закон?

Один из стариков закричал:

– Тот, кто построит лодку, да будет казнен!

– Да будет казнен! – повторил хор.

– Тот, кто изменит расе, да будет казнен! Тот, кто заставит заговорить камни, кору деревьев и песок, да будет казнен!

Так продолжалось минут десять. Эта дикая картина, восклицания и вопли так подействовали на меня, что я был близок к потере сознания. В этот момент наступило молчание, и главный жрец сказал:

– Сядьте, братья вожди, и будем судить, как нам скажет голос крови. Кто первый предстанет перед великим тайным судилищем?

Зигфрид встал и, указав пальцем на того, кого я считал карликом, торжественно произнес:

– Первым мы судим испытуемого Адальберта, глаза которого двенадцать раз видели сбор урожая. Руководимый своей нечистой кровью, этот предатель тайно от всех сделал из обрубка дерева лодку. Братья, помните, что говорит закон?

Немедленно вслед за этим раздался общий крик: «Малая смерть!»

– Брат Герман, исполни свой долг, – сказал главный жрец.

Тогда поднялся человек с топором, на которого я обратил внимание еще в пещере и который ударил меня по лицу. Это был широкоплечий человек, лет пятидесяти, с жестоким лицом и выдающимся подбородком. Он отвязал карлика и подвел его к костру. Я с ужасом увидел, что это был не карлик, а мальчик лет двенадцати, который дрожал и всхлипывал. Человек, которого называли Германом, бросил его на землю, поднял топор, и голова мальчика покатилась в костер.

– Благословит тебя бог Вотан, брат Герман, – сказал старик с трона. – Кого мы судим вторым, братья?

– Предателя Ахаза, три месяца назад удостоившегося принятия в число производителей-самцов и нарушившего закон расы. Ахаз разделил ложе не с арийской самкой, а с одной испытуемой смешанной крови.

– Что говорит голос расы? – спросил главный жрец.

– Большая смерть! – отвечал хор.

Через несколько минут я понял, что означает «большая смерть».

– Брат Рудольф, приведи псов Валькирий.

Высокий, темноволосый человек, лет сорока пяти, с торчащими ушами и сросшимися бровями, вернулся со сворой овчарок, ничем не отличавшихся от настоящих волков. Человека, которого называли Ахазом, развязали и велели ему бежать, но он не шевелился; тогда один из жрецов поднял плеть и нанес ему сильный удар по груди и по лицу. Несчастный с воплем бросился бежать, ему вслед были спущены псы, через несколько мгновений раздались вопль человека и вой собак.

– Кого мы судим третьим? – спросил старик в центре свастики.

– Женщину, соблазнившую предателя Ахаза, – ответил Зигфрид.

– Большая смерть ей! – закричали жрецы. Поднялся Зигфрид и сказал:

– Братья, голос расы говорит мне, что эта женщина – хорошая работница. У нас недавно издохло пять бесплодных женщин, голос расы говорит поэтому, что ее следует обесплодить, и пусть она работает.

Главный жрец встал и, подняв руку, сказал:

– Ты прав, брат Зигфрид. Мы передаем женщину тебе, брат Иозеф.

Женщина у столба зарыдала, Иозеф же, низкого роста прихрамывавший человек, подошел к женщине и, схватив ее за волосы, куда-то потащил.

Главный жрец спросил: «Кого мы судим четвертым?»

Человек с топором, которого называли Германом, закричал:

– Шпиона, приплывшего в нашу страну на лодке. Я требую для него большой смерти.

Часть жрецов поддержали его криками:

– Отдать его псам Валькирий!

Тогда медленно поднялся мой тюремщик Зигфрид и сладким голосом начал свою речь:

– Вождь вождей и братья! Мы знаем, что закон крови должен быть выполнен; всякий, кто построит лодку, должен быть казнен.

Герман перебил его:

– Не только кто построит лодку, но и приплывет на ней.

– Я рад, что брат Герман так хорошо помнит закон, это тем более похвально, что у него, как известно, рука гораздо сильнее головы, но я, братья, хотел бы знать, кто видел лодку, на которой приплыл чужеземец. Мы все знаем, что лодка делается из дерева, которое не тонет. Я же опускал в воду куски того, что вы называете лодкой чужеземца, и они шли ко дну. Эти куски по цвету похожи на те маленькие блестящие кружки, которые хранятся у нас в храме и на которых изображен наш вождь, поведший наше племя сюда и находящийся теперь в Валгалле. Конечно, лодки тяжелее воды нет и не может быть, а если так, то зачем казнить чужеземца?

Водворилось молчание, нарушенное Германом, который спросил:

– А как этот шпион попал сюда?

Главный жрец направил в мою сторону свой костлявый палец и сказал:

– Говори.

Я успел лишь сообщить, что пролетал над землей воздухом и упал вниз, как Зигфрид меня перебил и закричал:

– Видите, братья, я был прав! Закон, однако, требует, чтобы чужеземцу под страхом смерти было запрещено разговаривать с кем-нибудь, кроме меня.

– Почему тебя, хитрая лиса? – заорал Герман.

– Потому что я умнее тебя.

Поднялся неописуемый рев. «Братья» вытащили мечи из ножен и готовы были броситься друг на друга; тот же, которого называли вождем вождей, закричал громким голосом:

– Замолчите, грязные свиньи, чужеземец будет жить, как сказал брат Зигфрид.

Тогда поднялся хромой Иозеф и сказал:

– Вождь вождей, ты, как всегда, прав, и мы преклоняемся перед твоей мудростью. Но я думаю, что на всякий случай чужеземца нужно сделать бесплодным, чтобы он нам не испортил расы.

Это предложение вызвало одобрение. У меня по спине поползли мурашки. Я кинул умоляющий взгляд на Зигфрида.

Тот встал и сказал:

– Зачем нам спешить, я знаю лучше всех закон расы. Мы всегда успеем сделать его бесплодным, а пока оставим его испытуемым.

Это предложение встретило, однако, возражения. Вождь, которого звали Иозефом, заявил:

– Закон говорит, что испытуемым может быть только тот, кто не видел семнадцатого урожая, а эта чужеземная собака видела их не меньше тридцати.

Тогда Зигфрид закричал:

– Сколько бы урожаев он ни видел, это никого не касается; в нашей стране он не видел ни одного урожая, поэтому он может быть испытуемым.

– Это правильно, – сказал вождь вождей, – так говорит закон: освободите чужеземца и приведите его ко мне.

Через несколько мгновений я с облегчением расправлял онемевшие конечности, но я не мог стоять, и двое вождей потащили меня за локти.

– Как тебя зовут? – спросил старик, сидевший на троне.

– Гулливер, – ответил я.

– Так слушай, великое судилище дарит тебе жизнь, но если ты попробуешь построить лодку, ты будешь казнен; если ты заговоришь с кем-нибудь кроме брата Зигфрида, ты будешь казнен; если ты приблизишься к самке, ты будешь казнен. А теперь иди.

Я понял, что в настоящий момент не время задавать какие-либо вопросы и, шатаясь, поплелся по тропинке, которая вела вниз. Меня, признаться, несколько смущала перспектива встречи с милыми существами, носившими громкое название «псов Валькирий». Как я позже узнал, мои опасения не были беспочвенными, так как в случаях, когда выпускают этих псов, все жители залезают в пещеры: псы разрывают всякого, не носящего серый халат жрецов или – правильнее сказать – вождей, как они себя называют.

Пройдя шагов двести по крутой тропинке, я свалился в неглубокую яму, но не имел силы оттуда выбраться. Приблизительно через час раздался новый звук рога, – очевидно, судилище кончилось. Мимо меня прошел один из вождей, я его окликнул, но он бросился бежать. Я вспомнил о том, что мне запрещено с кем бы то ни было говорить, кроме Зигфрида, и решил быть осторожнее.

Вскоре один за другим начали спускаться вожди. Старика с посохом четверо рабов несли на носилках. За ними шествовал Зигфрид, величественная походка которого должна была подтверждать его высокое положение.

Я его окликнул. Он подошел ко мне и, увидев, что я лежу в яме, приказал своему рабу вытащить меня. Я поплелся за своим тюремщиком и спасителем.

Откровенно говоря, я не понимал, какие мотивы им руководили. Во всяком случае, поддержка, оказанная им мне, не была продиктована человеколюбием и жалостью: глаза Зигфрида выдавали беспощадную жестокость, коварство и хитрость. Зигфрид, очевидно, хотел меня использовать для определенной цели, но чем ему я мог быть полезен, я себе не представлял.

Через десять минут мы подошли к скале, возвышавшейся в стороне от тропинки. Зигфрид открыл грубо сделанную дверь и, потянув меня за руку в темный проход, тщательно запер дверь на засов, и мы оказались в темноте. Зигфрид извлек из кармана какой-то предмет, я услышал удар камня о камень, вспыхнула искра, от которой загорелся шнурок. При помощи этого шнурка Зигфрид зажег нечто вроде фитиля, опущенного в небольшой горшок с жиром. Этот фитиль горел тускло и сильно чадил. Не говоря ни слова, старик вытащил из кармана две лепешки и сказал мне:

– Жри.

Позже я убедился, что у арийцев слово «есть» не употребляется. Вообще, если бы я не был историком, специально изучавшим язык периода фашизма, я бы не понял огромного большинства слов и выражений, преобладавших в языке арийцев. Я с жадностью съел обе лепешки, несмотря на их сомнительный вкус и внешний вид. Зигфрид, видя, что я еще голоден, после некоторого колебания достал из дыры в полу полуобглоданную баранью кость и протянул мне. Я подавил в себе чувство брезгливости и начал есть. Мой покровитель, решив, видимо, показать максимум щедрости, протянул мне еще две печеные картофелины.

Когда я кончил, он сказал мне:

– Слушай, ты видел, что я тебя спас. Если бы не я, ты был бы уже в желудках псов Валькирий, которых, как ты должен знать, кормят только человеческим мясом. Помни это и повинуйся, ибо стоит мне шевельнуть пальцем – и ты мертв. А теперь дрыхни.

Я с величайшим удовольствием последовал этому приказанию, так как чувствовал себя совершенно обессиленным. Мне казалось, что как только я лягу, то немедленно засну мертвым сном. Но мои нервы были расшатаны, и перед моими глазами проносились сцены кровавого судилища. Я видел огромный знак свастики и горящие по его концам костры, слышал пронзительный звук рога, передо мной снова пронеслась свара псов с оскаленными зубами, как в калейдоскопе, промелькнуло беспощадное лицо вождя, которого называли Германом, взмах его топора. Я вспомнил дрожавшего и всхлипывавшего мальчика, окаменевшего от страха Ахаза, рыдавшую женщину, которую тащила за волосы рука Иозефа.

Меня ужасала холодная и кровавая жестокость этих людей, творивших расправу на странной площадке, окруженной мрачными скалами. Я чувствовал, что мною овладевают отвращение и отчаяние.

Никогда в жизни не видавший проявления жестокости, выросший в обстановке гармонии и счастья, я оказался в руках изуверов. Почему казнили мальчика, сделавшего себе игрушечную лодку? Почему был растерзан юноша, нарушивший какой-то закон расы? Что значит бесплодный раб? Кто такие самцы и самки? Все мои усилия понять это были тщетными: я блуждал, как в лабиринте, постоянно возвращаясь к исходной точке.

Мне в то же время была непонятна вся обстановка, окружавшая меня: каким образом люди, которых в старую эру называли бы дикарями, говорят на испорченном немецком языке, очень напоминающем тот, который я изучал по старым книгам начала XX века прошлой эры? Каким образом на этом языке говорит странное племя, живущее на острове между Индией и Австралией? Почему здесь роль священного знака играет крест с согнутыми концами, служивший некогда эмблемой фашизма? Откуда на этом острове знают древнюю германскую мифологию с ее Валгаллой и Валькириями? Все эти вопросы терзали меня в течение большей части ночи и только под утро я заснул тяжелым сном, полным кошмаров.

Я проснулся от грубого толчка и с недоумением увидел склонившееся надо мной злое бородатое лицо старика, глядевшего на меня с любопытством. Я с трудом пришел в себя и вспомнил события двух последних дней, потом встал и осмотрел пещеру, в которой находился. Пещера была значительно просторней моей тюрьмы, стены выложены пластинками из обожженной глины, с них не капала вода. Пол устлан грубо сделанными циновками, в одном из углов лежала шкура не то козы, не то барана; на ней, очевидно, спал мой хозяин. В другом углу стоял грубо сколоченный стол и довольно гладко обструганный чурбан, служивший стулом. В стене были выдолблены небольшие ниши. В одной из них я заметил несколько безобразных глиняных горшков и такие же миски. В другой нише я увидел небольшую кучу картофеля и две выдолбленные тыквы, наполненные кукурузой.

Не успел я осмотреться, как Зигфрид издал непонятный мне гортанный звук, и в пещеру вбежал странный человек, как две капли воды похожий на тех людей, которые несли меня на носилках. Я видел в наших музеях изображения людей всех народов и племен, населявших землю в разные эпохи, но такой разновидности человека я, признаться, не встречал: его толстое туловище с поразительно широкими бедрами покоилось на кривых коротких ножках. Бледное безбородое лицо этого человека напоминало старушечье, глаза у него были водянистые и тусклые.

Он с нескрываемым страхом посмотрел на Зигфрида и, низко поклонившись, спросил:

– Что должен сделать бесплодный раб?

Меня поразил его тонкий и пронзительный голос, напоминавший по своему тембру не то детский, не то женский.

– Где Эска? – спросил Зигфрид.

– Она пошла к ручью.

– А ты что делал?

Лицо раба перекосилось, и он, заикаясь, начал бормотать:

– Я… я…

Зигфрид, не спуская с него глаз, приблизился, ухватил костлявыми пальцами за щеку и начал ее щипать, потом схватил его за ухо и ударом ноги в спину выбросил из пещеры.

Я был удивлен, как старик сумел нанести такой ловкий и сильный удар ногой. Потом он повернулся ко мне:

– Ты видел, как я наказал ленивого раба? Помни, что ты такой же раб, как и эта бесплодная собака. Если ты попробуешь мне не повиноваться, ты увидишь, что я сумею содрать с тебя живого шкуру; и притом не сразу, а лоскутами.

Я думал, что Зигфрид выражается аллегорически и, желая показать, что понял его, улыбнулся. Моя улыбка привела старика в бешенство, он бросился ко мне, схватил рукой свисавший с шеи металлический знак свастики и нанес мне им глубокую царапину от уха до угла рта. Я, пытаясь защищаться, прикрыл щеку рукой, затем увидел на руке следы крови.

Я почти не чувствовал боли, так как мной овладело еще никогда не испытанное чувство, для которого я не мог даже найти подходящего названия: мне хотелось громко кричать, схватить старого зверя за горло, плакать. Люди, жившие много столетий тому назад, вероятно, имели специальное название для этого состояния. Я же не мог найти нужного выражения.

Зигфрид, видимо, удовлетворившись моей окровавленной щекой, сказал:

– Я еще не знаю, что буду с тобой делать. Пока ты будешь помогать Кору и Эске. Убирайся!

Я был совершенно ошеломлен, вышел из пещеры и увидел там раба, которого звали Кором. Через несколько мгновений появилась женщина, несшая на голове большой, неправильной формы кувшин с водой. Она была худа и костлява, истощенное лицо пересечено морщинами к складками; на первый взгляд ей можно было дать лет пятьдесят.

Кор, назвавший женщину Эской, сказал ей шепотом несколько слов, из которых я понял только одно – «бить».

Женщина вздрогнула и опустила кувшин. Кор показал ей на меня пальцем и сказал:

– Новый раб.

Затем они отошли в сторону и стали шептаться, не спуская с меня глаз.

В этот момент из пещеры вышел Зигфрид, погрозил нам кулаком и сказал мне:

– Ты сегодня будешь варить обед.

Я был в полном недоумении, так как у нас приготовление пищи является в высшей степени сложным делом, ввиду необходимости правильного сочетания синтетических питательных продуктов с вкусовыми возбудителями. Я спросил тогда, где приборы для варки. Старик посмотрел на меня и презрительно плюнул. Я решил больше ничего не спрашивать и положиться на свое знание химии.

Вскоре я нашел в пещере два глиняных горшка, несколько горстей молотой кукурузы, десяток картофелин; Эска откуда-то притащила кусок мяса, издававший весьма неприятный запах. Я его несколько раз вымыл в воде и опустил в горшок, насыпал туда же крупу и хотел очистить картофель, но Эска с ужасом схватила меня за руку, сказав: «Нельзя портить». Не возражая, я опустил картофель в воду неочищенным. В это время появился Кор и принес небольшой горшок, в котором тлело несколько кусков раскаленного угля. Эска принесла охапку хвороста, бросила ее между двумя стоявшими вертикально камнями и зажгла костер. Горшок был поставлен на камни, и вскоре моя похлебка закипела.

Кор взял небольшую сеть, сделанную из грубых волокон, и направился к берегу. Часа через два он принес десяток небольших рыбешек, одну из них он начал жевать, другую протянул Эске.

Раздались шаги, и Кор с выпученными глазами старался проглотить застрявшую у него в горле рыбу. У пещеры вновь появился Зигфрид. Он осмотрел нас пристальным взглядом, подошел к Эске и Кору, всунул им в рот два пальца и вытащил оттуда остатки рыбы. Вслед за этим он отвесил каждому из них по пощечине.

Наведя порядок, Зигфрид приказал дать себе обед. Моя похлебка, очевидно, ему понравилась, так как он ел, причмокивая и облизываясь. Он съел почти все, оставив мне лишь немного на дне горшка. Кроме того, он бросил Кору, Эске и мне по небольшой рыбке. Несмотря на голод, я не стал есть сырую рыбу, но попытался ее испечь на раскаленном камне. Она, однако, с одной стороны осталась сырой, с другой же обуглилась.

После обеда я с Эской получил поручение принести с поля картофель. Мы спустились по тропинке в направлении берега. С каждым шагом воздух делался все более влажным и горячим, начали подыматься испарения.

Я увидел несколько людей, работавших на поле; когда мы подошли ближе, я с изумлением убедился, что мужчины были как две капли воды похожи на Кора, а женщины – на Эску. Среди двух десятков работавших на поле я не увидел ни одного молодого лица. Они выкапывали картофель, пользуясь большими деревянными лопатами с тупыми краями.

Неуверенные движения людей говорили о физической слабости, близкой к изнеможению. Мужчины с трудом вдавливали лопаты в землю и с еще большим трудом их подымали. Женщины нагибались со стоном и едва несли корзины, наполненные картофелем.

Я подошел к работающим, они в страхе от меня отшатнулись. Эска схватила меня за плечо и сказала несколько слов, из которых я только понял: «Младший вождь будет бить». Я оглянулся, но никого не заметил, кроме работавших. Вскоре некоторые из них начали опускаться и подыматься все медленнее, с трудом распрямляя спины. Часть присела на кучи выкопанной земли.

Вдруг из-за толстого дерева показался человек лет двадцати пяти, одетый в халат, с мечом у пояса, но без знака свастики на груди и без черепа на рукаве. Он держал короткую палку, от которой, как я позже заметил, отходило десять ремешков, заканчивавшихся утолщениями.

Эска с ужасом прохрипела:

– Младший вождь…

Человек, скрывавшийся за деревом, подошел к пытавшимся отдохнуть рабам и нанес им несколько ударов плетью.

Затем он посмотрел на меня подозрительным взглядом, подошел ближе, ощупал мою одежду, сделанную из серебристой ткани, и грубым голосом о чем-то спросил меня.

Эска, кланяясь до земли, пролепетала:

– Вождь послал нас за картофелем.

После этого мы наполнили мешки и отправились в обратный путь. Мой мешок был тяжелее, но я нес его легко, Эска же совершенно изнемогала, так что я в конце концов понес оба.

На другой день я с Кором отправился за новым халатом для нашего хозяина. Мы прошли картофельное поле, которое я видел накануне, и приблизились к невысокому холму, покрытому кустарником.

У подножия холма я неожиданно заметил отверстие в земле, похожее на вход в большую нору. Из него вылезла женщина, которой можно было дать на первый взгляд лет двадцать пять, но у нее было истощенное и пепельно-бледное лицо. Она держала в руках большой кувшин.

Присмотревшись, я увидел по соседству с этой норой другие такие же отверстия и понял, что они вели к землянкам, где жило население деревни. Эти землянки были так низки, что в них с трудом можно было стоять на коленях. Я не мог представить, что человек способен прожить в подобном логовище несколько дней. Позже я узнал, что в таких землянках жило большинство населения острова.

Мы прошли шагов двести, и я увидел большую скалу, внутри которой, очевидно, находилась пещера, так как ее охранял младший вождь – молодой человек с лицом хищной птицы. У подножья скалы стояло несколько женщин разного возраста, обвязанных вокруг бедер тряпками. Они, видимо, чего-то ждали.

Скоро в отверстии, ведшем в пещеру, показалось двое рабов, несколько отличавшихся от виденных мною прежде: они были моложе, и тело их приближалось к нормальному. Эти рабы несли по мешку, наполненному кукурузой.

Затем каждая из женщин насыпала несколько горстей зерна в овальное отверстие, выдолбленное в камне, и начала крошить зерна ударами каменного песта. Ударяли они все одновременно и тихо напевали монотонную и грустную мелодию.

Кор потянул меня за рукав и прошептал:

– Уйдем дальше, вождь будет бить.

Действительно, человек, охранявший пещеру, уже внимательно к нам приглядывался.

В сотне шагов от пещеры мы увидели большой шалаш, покрытый камышом, в нем четыре женщины ткали на каких-то странных приспособлениях серую ткань из толстых нитей. Кор сделал одной из женщин знак и сказал ей несколько слов, которых я не разобрал. Женщина ему что-то ответила, и Кор пошел обратно к пещере. Я последовал за ним.

Приблизившись к младшему вождю, он низко поклонился. Вождь спросил резко:

– Зачем пришел?

Узнав, в чем дело, он втолкнул Кора в пещеру. Через несколько минут Кор вернулся с халатом, затем, пятясь назад, спустился на тропинку и предложил мне возвратиться домой другой дорогой.

Вскоре мы натолкнулись на пять безбородых стариков, обжигающих у костров неуклюжую глиняную посуду.

Раздался свисток; рабы извлекли из разных укромных мест пищу. Я сам почувствовал голод и хотел было попросить их поделиться со мной, но увидел, что у каждого из них было по две картофелины и по три сырых рыбешки.

Съев это, они вырвали из земли несколько кореньев, очистили их ногтями и начали жевать.

Меня удивило, что я не видел нигде детей. Кроме того, все работавшие, виденные мною за эти два дня, производили впечатление искалеченных и больных людей.

Так прошло еще несколько дней, в течение которых я не отходил далеко от пещеры. Наконец Зигфрид разрешил мне походить по острову. Начало моего путешествия едва не кончилось для меня плачевно. Не успел я пройти и тысячи шагов, как увидел двух бегущих рабов, что-то в ужасе кричавших. Я еще не сообразил, в чем дело, как мимо меня промчался огромный пес, похожий на волка. Он не обратил на меня никакого внимания, но догнал одного из рабов, схватил за горло и подмял под себя. Я поспешил отвернуться от этого ужасного зрелища и пошел своей дорогой. Как я позже убедился, псы Валькирий довольно часто вырываются из пещеры, но бросаются только на рабов, которых они узнают по почти полному отсутствию одежды.

Подавленный виденным, я продолжал свой путь и, обогнув группу скал, приблизился ко входу в ущелье. В этот момент мимо меня пробежало несколько странных людей в коротких штанах. Они бежали гуськом и издавали звуки, похожие на ржание жеребцов.

Я не успел разглядеть их лиц, но мне бросилась в глаза резкая диспропорция между крошечной головой и широкими плечами и грудью этих бегунов. Меня заинтересовали эти люди, резко отличавшиеся по внешности от виденных мною вождей и рабов.

«Это, верно, племя микроцефалов», – подумал я.

Войдя в ущелье, я увидел человек двадцать таких же субъектов, с сосредоточенным и тупым видом прыгавших через веревку, протянутую между двумя кольями. Теперь я получил возможность присмотреться к ним ближе и, откровенно говоря, испытал желание смеяться. Это были люди среднего роста, с хорошо развитой мускулатурой, у большинства тело было покрыто рыжими волосами, такие же курчавые волосы покрывали крошечную круглую голову.

Черепная коробка почти отсутствовала, в глаза бросались большие челюсти, благодаря чему нижняя часть лица казалась значительно шире черепа. Под редкими бровями сидели маленькие голубые водянистые глаза, выражавшие трусость, жадность и похотливость. Эта безобразная и неестественная голова со складками на затылке сидела на толстой короткой шее.

Кроме бегунов и прыгунов я заметил в ущелье еще несколько людей с такой же внешностью. Один из них держал в руках лягушку, отрывал у нее лапки и клал себе в рот. Другой глодал сырое баранье бедро, третий, находившийся рядом с ним, занимался отправлением физических потребностей, что ничуть не отражалось на аппетите его соседа. Когда я приблизился к сидевшим микроцефалам, часть из них прорычала по моему адресу какие-то ругательства, другие же сделали странные жесты, носившие в достаточной степени гнусный характер.

Я старался не привлекать к себе внимания этих странных людей, напоминавших мне производителей-животных, с той лишь разницей, что последние импонируют своей силой и красотой, мои же микроцефалы внушали чувство, близкое к отвращению. Мне казалось, что я никогда не забуду эти круглые головы, покрытые курчавыми рыжими волосами.

Оглянувшись, я увидел по обеим сторонам ущелья несколько отверстий, достаточных для того, чтобы в них мог пролезть человек. Побуждаемый любопытством, я влез в одно из отверстий и вскоре оказался в пещере, из которой поспешил выбраться, так как там было невыносимо душно и омерзительно пахло. Я насчитал семь таких отверстий. В каждой пещере, по-видимому, жило восемь-десять человек.

Когда я собирался уходить, в ущелье появилось шесть рабов, тащивших носилки с кусками сырого мяса и рыбы, за ними шел человек в халате, с мечом на поясе и с плетью в руке. Немедленно из всех пещер вылезли микроцефалы, окружили носилки и издавали урчащие звуки. Человек с плетью отогнал двоих, пытавшихся подойти ближе к носилкам, и стал бросать каждому по куску.

Вид этих странных людей, жадно пожиравших дурно пахнувшие куски мяса, вызвал у меня чувство отвращения, и я поспешил дальше. Вскоре ущелье начало суживаться и окончилось каменной стеной, в которой я увидел небольшие деревянные ворота.

Я постучал. Посредине ворот находилось отверстие, в котором я увидел чей-то глаз. Ворота открылись, и передо мной оказался младший вождь; он с любопытством посмотрел на меня и спросил:

– Это ты упал с неба?

Я кивнул головой.

– Ты хочешь видеть самок?

Я не понял вопроса, но утвердительно кивнул. Младший вождь пропустил меня в ворота; вслед за мной попытались проникнуть двое микроцефалов, но охранявший прогнал их ударом плети.

Когда я оглянулся, то заметил в ущелье несколько десятков женщин, производивших не более благоприятное впечатление, нежели их соседи мужского пола. Действительно, термин «самки» к ним прекрасно подходил. Это в большинстве были толстые, широкобедрые женщины со свисающей грудью и животом. Среди них, правда, я заметил нескольких, казавшихся менее уродливыми и более молодыми.

Головы у них были еще меньше, чем у только что виденных мною жителей первого ущелья. У всех были рыжие волосы удивительной длины, покрывавшие спину и спускавшиеся до колен. Единственное их одеяние составляли короткие фартуки. Часть женщин кормила ребят грудью, вокруг копошилось много детей разного возраста; все они были грязные, покрыты струпьями и волдырями.

Некоторые женщины перебирали пальцами волосы на голове других, извлекали насекомых и давили их ногтями.

Несколько женщин сидело перед пещерами, одни из них ковыряли в носу, другие перебирали висевшие у них на шее на шнурке разноцветные ракушки.

Я попробовал заговорить с ними, но они, видимо, поняли мои слова совершенно превратно, и я поспешил отойти в сторону, отнюдь не соблазненный такими красавицами.

Влез я в одну из пещер, служивших им жильем, но немедленно выбежал оттуда, задохнувшись от невыносимого зловония. Такой запах я наблюдал лишь в зоологических парках, где живут большие обезьяны.

Вскоре я подошел к выходу из ущелья. На этот раз мне не повезло. Сторожем оказался младший вождь очень злобного характера. Он в течение получаса издевался надо мной, угрожая мне казнью за то, что я проник в ущелье самок. Я пытался объяснить ему, что меня туда пропустили и что я и теперь не понимаю, куда я попал. Тогда он начал обвинять меня в том, что я нарушил закон, заговорив с ним. В конце концов сторож, решив, что я достаточно напуган, ударом ноги выбросил меня за ворота.

Это незаслуженное оскорбление возмутило меня, но я чувствовал себя бессильным как-нибудь на него реагировать и, сжав зубы, начал искать дорогу к нашей пещере.

Это оказалось очень нелегкой задачей; я потерял направление и начал блуждать. Вскоре я нашел тропинку, ведшую, как мне показалось, к берегу, и решил пойти по ней. Тропинка привела в долину, окруженную довольно высокими скалами.

Я почувствовал сильный запах падали и увидел стаю ворон, летавших низко над землей. Когда я приблизился и всмотрелся, мной овладели ужас и отвращение: котловина была усеяна столбами, на которых висели трупы и скелеты, большинство из них было подвешено за ноги, головы же были отрублены. На некоторых столбах были прибиты руки и ноги. Почувствовав тошноту и головокружение, я поспешил вперед.

Вскоре с правой стороны я заметил нечто вроде каменного храма. Как я понял, этот храм был вырублен в скале, которой была придана симметрическая форма. Посреди скалы над входом на камне был выбит большой знак свастики. Под ним я с трудом разобрал надпись, гласившую: «Да благословит нас бог Вотан».

Я хотел войти внутрь, но какой-то инстинкт заставил меня вместо этого отойти в сторону. Действительно, через мгновение в дверях показался человек с мечом. Увидев меня, он поднял с земли камень, и я поспешил укрыться за небольшой скалой. Решив избегнуть столкновения, я продолжал свой путь и вскоре выбрался из котловины, которую, как я узнал позже, называли «долиной смерти».

Минут через десять я перешел на другую тропинку и вскоре, усталый и голодный, подходил к скале, где находилась пещера Зигфрида. Последний вышел мне навстречу, злобно на меня посмотрел и, ничего не сказав, толкнул меня плечом по направлению к пещере.

Перед сном я съел несколько лепешек и лег очень голодным. Откровенно говоря, я за недели, проведенные мною на острове Арии, очень ослабел и похудел; мой желудок, привыкший к концентрированной пище, плохо воспринимал недоброкачественные и неудобоваримые продукты. Но даже и для неизбалованного желудка мою диету нельзя было назвать иначе, как голодной.

Я решил сказать Зигфриду, что никогда не бываю сыт.

Он сначала пробормотал какое-то ругательство, потом, посмотрев на меня, сказал сам себе: «Еще действительно протянет ноги», затем полез в свою кладовую в углу пещеры, к которой никто не имел права приближаться, и бросил мне кусок копченой свинины. Я с наслаждением вонзил в нее зубы.

С этого дня старик начал меня прикармливать, бросая в то же время на меня злобные взгляды. Для меня оставалось загадкой, почему он меня бережет и стремится сохранить живым.

За истекшие дни я имел возможность присмотреться к вождям, приходившим к Зигфриду. Их было пять человек. По именам я знал лишь Рудольфа и Теодориха. Раза два я заходил в пещеру во время их беседы: они сидели на шкурах у стен, Зигфрид же восседал посредине. Они по очереди пили из рога какую-то жидкость, принесенную Кором. В ней, очевидно, содержался алкоголь, так как у вождей блестели глаза и они разговаривали все громче и громче.

Мне удалось расслышать лишь несколько фраз. Первая из них исходила от Зигфрида:

– Братья-вожди, нужно готовиться, иначе Герман всем нам отрубит головы.

Один из стариков ему ответил:

– За Германом идут почти все младшие вожди.

– Но ведь Иозеф обещал их привлечь на нашу сторону.

– Я не верю этой лисе со змеиной готовой! – закричал один из вождей.

После этого вожди начали говорить шепотом, и до меня перестали долетать даже обрывки фраз. Когда я вышел, мне показалось, что за камнем спрятался один из младших вождей и наблюдал за нашей скалой. Я попробовал проверить это и приблизился к камню, но, никого там не застав, услышал лишь чьи-то быстрые шаги невдалеке.

К вечеру гости перепились, шатаясь, вылезли из пещеры и, взявшись за руки, пошли по тропинке. Они при этом пели какую-то песню с рефреном: «Хайль, хайль, тра-тра-тра».

Когда серые халаты исчезли в темноте, я вошел в пещеру и лег, но не мог заснуть, и, ворочаясь на своей циновке, вспоминал виденные мною лица вождей. Я пришел к выводу, что они принадлежат к другому племени, нежели рабы и рыжие жеребцеподобные люди. У них у всех были жестокие и хитрые лица, глаза выражали сообразительность, коварство и лживость. Среди них изредка встречались люди со светлыми волосами, но преобладали смуглые и черноволосые.

Я чувствовал, что начинаю гораздо лучше понимать их язык, и решил, что он действительно похож на язык старой Германии. Все их имена несомненно были древне-германского происхождения. Сначала мне пришла в голову мысль, что на этот остров случайно попало какое-нибудь германское племя еще в начале прошлой эры. Однако потом я отбросил это предположение. Непонятно было, откуда взялся у них культ свастики.

Эта эмблема, правда, была широко распространена в свое время на Востоке, в особенности среди семитских племен; я сам видел в лондонском музее древнееврейскую церковную утварь со знаком свастики. Этот знак у некоторых племен является символом солнца, у других – плодородия. Каким образом, однако, свастика попала на этот остров, оставалось для меня загадкой.

Я по-прежнему не понимал мрачной жестокой жизни, которую наблюдал на Арии. В течение всего времени, прошедшего с тех пор, как катастрофа выбросила меня на этот остров, я не видел здесь ни одной улыбки и не встретил ни одного человека, похожего на тех, которых я видел в течение всей своей жизни.

Меня по ночам преследовали кошмары, передо мной проносились тупые, отвратительные лица микроцефалов, коварные физиономии вождей, измученные одутловатые лица рабов. Мне снилось, что меня травят псами, что я прибит к столбу в «долине смерти». Проснувшись, я часто не мог сообразить, где нахожусь, и мне стоило некоторых усилий вспомнить происшедшее со мной.

В течение последующих долгих дней я оставался дома, выполняя всевозможные поручения Зигфрида, и начал чувствовать, что мною овладевают тоска и состояние, близкое к отчаянию. Мне казалось, что я нахожусь не месяц, а целую вечность на этом ужасном острове. Наконец я не выдержал и заявил Зигфриду, что не могу вместе с Кором и Эской заниматься мытьем посуды и стряпней, что мне все это надоело и опротивело.

Старик сначала зашипел, но, вопреки моим опасениям, воздержался от репрессий, лишь пробормотал:

– Кажется, прав был брат Иозеф, говоривший, что тебя надо обесплодить. Надо будет придумать, что с тобой сделать. Пока же иди с Кором на гору испытуемых и принеси хворосту.

Я обрадовался возможности осмотреть новую часть острова и поспешил исполнить приказание.

Мы с Кором отправились по неизвестной еще мне тропинке, шли около часа и приблизились к высокому холму, покрытому довольно густым лесом и кустарником. Вскоре я услышал шум голосов, крики и визг. Когда мы подошли ближе, я убедился, что в лесу находится несколько сот ребят и подростков в возрасте от восьми до пятнадцати лет.

Когда я показался на полянке, ребята уставились на меня глазами, полными любопытства и страха. Дети были совершенно голыми, у подростков обоего пола вокруг бедер шла повязка. Сначала мне показалось, что у всех ребят одинаково забитый и запуганный вид, однако через некоторое время я пришел к выводу, что среди них имеется несколько категорий.

Меньшинство, – я насчитал их человек семь, – составляли мальчики с рыжими курчавыми волосами и маленькой головой и девочки с преждевременным физическим развитием, обладающие длинными рыжими волосами. И те, и другие поражали бессмысленным выражением лица и невероятно тупым взглядом. Они смотрели на меня, не мигая, и когда я отходил в сторону, поворачивали не только голову, но и все туловище. Некоторые из них стояли неподвижно, всунув палец в нос, другие чесали под мышками и ковыряли в ушах. Видно было, что другие ребята держатся от них на расстоянии.

Основную массу составляли дети или подростки различных типов и пигментации: встречались светловолосые и шатены, но явно преобладали темноволосые со смуглым цветом кожи и курчавыми волосами.

Меня удивило, что среди них крайне редко встречались долихоцефалы, но явно доминировали брахиоцефалы с поразительно круглыми головами. Я вспомнил, что у наших ребят, являющихся продуктом смешения самых разнообразных рас, очень часто встречаются продолговатые черепа. Здесь же, у племени, называющего себя арийским, круглый череп являлся правилом. Меня очень заинтересовала эта антропологическая проблема, но для того, чтобы сделать какие-либо выводы, необходимо было больше видеть и знать. Я, по существу, не имел еще даже общего представления об острове и его жизни, в особенности же об его социальном устройстве.

Бегло осмотрев окружавших меня ребят, я начал приглядываться к отдельным лицам, и мне бросился в глаза подросток лет пятнадцати с энергичным и смелым выражением лица, смуглой кожей и стройным телом. Я услышал, что ребята называли его Угольфом и относились к нему, как к вожаку.

Вскоре Угольф отодвинул других ребят в сторону, подошел ко мне и пристально на меня посмотрел. Я чуть было с ним не заговорил, но вспомнил о законе, предписывавшем мне молчание, и сдержал себя.

К нам приблизилась группа подростков в пять человек. Они отличались от других ребят самоуверенным видом, у каждого в руках была короткая, но, видно, тяжелая дубинка. Один из них подошел быстрыми шагами к Угольфу и грубым голосом сказал:

– Ты опять, проклятый метис, призываешь к неповиновению! Давно тебя не секли. Скоро будет твоя очередь, и на празднике расы тебя сделают бесплодным.

Угольф сжал кулаки и закусил нижнюю губу.

В это время из толпы ребят отделился другой подросток лет четырнадцати со светлыми волосами на круглой большой голове. Он подбежал к подростку с дубинкой и закричал:

– Ты не смеешь бить Угольфа! Он ничего не делал и не говорил.

– А, это ты Олаф? – сказал подросток. – Получай, – и ударил его дубинкой по голове.

Один из его спутников сунул два пальца в рот и издал пронзительный свист. Через три-четыре минуты прибежали два младших вождя в серых халатах, с плетьми в руках.

Один из них ударил рукояткой плети по лицу Угольфа, так что тот облился кровью, другой начал избивать несколько подростков, видимо, заранее наметив свои жертвы.

Девушка-подросток лег пятнадцати, прижавшись к толстому дереву, горько плакала. Часть ребят пыталась скрыть свое негодование, зато некоторые с патологическим возбуждением наблюдали за сценой порки; другие сохраняли тупое спокойствие и невозмутимость, большинство же, руководимое чувством страха, спешило подальше укрыться.

Ко мне подошел один из младших вождей и грубо закричал:

– Убирайся! Здесь тебе нечего делать.

Тогда появился Кор и, низко сгибаясь, сказал:

– Вождь нас послал за хворостом.

Мы начали собирать сухие ветки, перевязали их веревками и двинулись в обратный путь.

Когда мы отошли несколько в сторону, из кустов кто-то меня потянул за одежду. Я оглянулся и увидел спрятавшегося в кустах Угольфа, который сказал:

– Я хочу с тобой говорить, приходи вечером, когда все будут спать.

Я не успел ему ответить, так как раздался какой-то шорох, и Угольф исчез. Мы продолжали наш путь, спускаясь вниз по тропинке. Я помогал Кору нести хворост, так как он с трудом тащил свою ношу. Наблюдая за ним и другими рабами, я убедился в том, что они были очень неплохие люди: добродушные и услужливые; женщины были, правда, крикливы и раздражительны.

Ночью, размышляя об острове, на который меня забросил несчастный случай, я пришел к некоторым обобщениям, правда, предварительного характера. В первую очередь я решил, что на острове Арии, очевидно, производится какой-то искусственный отбор по определенному признаку; далее я установил наличие определенной иерархии; наконец, по-видимому, с рабами предварительно проделывается какая-то операция, так как среди детей и подростков я не видел ни одного, похожего по внешности на Кора и его товарищей.

Вся власть несомненно принадлежала вождям, состав которых пополнялся путем отбора: подростки с дубинами, младшие вожди с плетью, арийские вожди со свастикой были, очевидно, звеньями одной и той же иерархической ступени.

По какому принципу, однако, производился этот отбор, мне оставалось неясным.

Далее, несомненно, что на острове преднамеренно выращивались определенного типа люди, которых я назвал микроцефалами, вожди же называли их самцами и самками.

По-видимому, они являлись производителями, и от них происходило все детское население острова. В этом случае, однако, оставалось непонятным, почему среди детского населения преобладали люди другого типа и другой пигментации.

Проснувшись на другой день, я поспешил выкупаться в море и вернулся с волчьим аппетитом в пещеру. В этот день у моего старика опять собралось несколько вождей. Они громко разговаривали, и я услышал фразы:

– Брата Эрнеста убил Герман. Если бы он действительно сорвался со скалы, у него не мог бы быть раскроен череп; я убежден, что это рука проклятого Германа. Я узнаю его топор.

Я понял, что на острове произошло какое-то событие, и с любопытством ждал дальнейшего. Через час вожди во главе с Зигфридом вышли из пещеры и направились по тропинке к площадке, где заседало великое судилище. Я заметил, что они сняли металлические кольца, стягивавшие волосы, – очевидно, это должно было служить символом траура. Всклокоченные и растрепанные волосы не делали их лиц более привлекательными. Я, побуждаемый любопытством, догнал Зигфрида и тихо спросил, можно ли мне сопровождать его. Он сначала посмотрел на меня с подозрением, но потом пошептался с другим вождем и сказал мне:

– Иди.

Я шел в десяти шагах от вождей, стремясь не отставать от них. Вскоре я увидел площадку с огромным знаком свастики, остатками костров по концам ее и столбами в промежутках между ними.

Вожди уже собирались, шли они группами по четыре-пять человек. Через несколько минут на носилках принесли старика с посохом, которого называли вождем вождей. Его посадили на трон, стоявший в центре свастики.

Этот трон по форме напоминал седло и был обит пластинками из желтого металла, – возможно, это было золото; к этому седлу была приделана спинка, очевидно, для удобства восседающей на троне персоны. Вскоре показались четыре раба, несших носилки, покрытые серым покрывалом, на котором были нашиты большие черные знаки свастики.

Этот крест с согнутыми концами преследовал меня повсюду на острове. Мне начало казаться, что он всю жизнь мелькал у меня перед глазами.

Носилки опустили на землю, все вожди протянули правую руку, но ничего не произнесли. Я решил держаться в стороне и присел за камнем. Однако один из вождей, сидевших рядом с Германом, меня заметил, протянул руку к тому, кто сидел на троне, и сказал ему:

– Вождь вождей, что здесь делает этот проклятый метис, упавший на наш остров?

Часть вождей подняла крик: «Смерть ему!»

Тогда поднялся Зигфрид и сказал:

– Братья арийские вожди, я знаю закон лучше всех. Закон говорит, что на собрании вождей никто из непосвященных не может присутствовать, Чужеземец, однако, был на последнем судилище и остался жив. Я за всю свою долгую жизнь не помню случая, чтобы человек, привязанный к столбу, еще жил после этого. Значит, чужеземец уже является посвященным в наши тайны, почему бы ему не остаться и сегодня здесь?

Тогда встал Иозеф и возразил:

– Мы не допускаем сюда младших вождей, а для какого-то чужеземного пса делаем исключение. Пусть брат Зигфрид мне это объяснит.

– Ты прав, – сказал Зигфрид, – но можешь ли ты сюда позвать одного младшего вождя, чтобы другие его не закололи? А чужеземец один, он даже не сможет никому ничего сказать, так как ему запрещено говорить. Так говорит закон.

– Довольно, братья-вожди, – раздался голос старика с посохом. – Пусть чужеземец остается, за него отвечает брат Зигфрид. Мы должны заменить сегодня ушедшего в Валгаллу брата Эрнста кем-либо из числа младших вождей.

Герман поднялся и закричал:

– Я предлагаю Гагена – чистокровного арийца.

Я заметил, как Зигфрид при этом толкнул локтем Рудольфа, тот встал и заявил:

– Вождь вождей, пусть раньше брат Герман объяснит, почему у брата Эрнста, упавшего со скалы, череп расколот топором?

У Германа на губах показалась пена, он вскочил и, размахивая кулаком, прокричал:

– Эрнст разбился об острый камень, кроме того, он был развратник и предатель. Он нарушил закон расы.

После этого заявления обстановка начала раскаляться. Раздались угрожающие крики, замелькали кулаки.

Вождь вождей, однако, ударил посохом и закричал:

– Кто заменит брата Эрнста?

– Гаген, – раздался голос Германа.

– Гаральд, – закричали хором Зигфрид и сидевшие вокруг него вожди.

В этот момент Зигфрид обратился к восседавшему на троне:

– Раньше, чем решать, нужно выполнить то, чего требует старый закон. Пусть Герман подойдет к брату Эрнсту и тронет рукой его грудь.

Вождь вождей подумал и сказал:

– Это верно, так говорит закон.

Герман с явной неохотой приблизился к носилкам, поднял покрывало и положил руку на грудь убитого.

Не успел он этого сделать, как несколько вождей закричало:

– Видите, показалась кровь, это убийца!

Другие в то же время кричали:

– Ложь! Крови нет!

Я видел, как в руках вождей заблестели мечи, и понял, что в такой обстановке я очень легко могу попасть под удар. Мне показалось даже, что один из приятелей Германа пристально на меня поглядывал, поэтому я счел благоразумным отправиться восвояси.

Часа через два в пещеру вернулся Зигфрид. У него по кисти правой руки стекали капли крови, лицо было в кровоподтеках. Я предложил ему свои услуги, промыл водой неглубокую рану в плече и забинтовал ее лоскутом материи.

Воспользовавшись случаем, я спросил Зигфрида, что случилось. Он мне буркнул, что кроме Эрнста завтра будут сжигать еще одного вождя.

– Хуже всего, что проклятый Герман уцелел.

Я решил пока больше не расспрашивать, убедившись, что Зигфрид настроен не особенно разговорчиво.

Вечером, однако, когда мы уже легли, старик сказал мне:

– Расскажи, откуда ты прилетел и как у вас живут?

Я постарался описать Зигфриду в самых простых выражениях нашу жизнь, обстановку, людей, завоевания науки и техники, общий расцвет человечества. Я увлекся и забыл, с кем имею дело. Опомнившись, я посмотрел на Зигфрида и убедился, что он ничего не понял и смотрит на меня с недоумением, смешанным с презрением.

– Есть ли у вас вожди, рабы и самцы? – спросил он.

Я ответил отрицательно.

Тогда Зигфрид пробормотал:

– Выродки и метисы, – повернулся лицом к стенке и захрапел.

На следующий день я решил вечером пойти на холм, называвшийся горой испытуемых. Я сообразил уже, что испытуемыми на острове называют детей и подростков. Самому старшему из виденных мною на этой горе можно было дать шестнадцать-семнадцать лет. Мне очень хотелось встретиться с Угольфом и побеседовать с ним. Я поднялся по тропинке и стал бродить по холму, наблюдая жизнь испытуемых.

Одни из них жили в дуплах деревьев, другие – в небольших пещерах, третьи – в неглубоких землянках.

Приближался вечер, последние лучи солнца освещали верхушку холма. Я шел очень осторожно, не желая наткнуться на кого-нибудь из вождей, так как даже подросток с дубинкой мог мне доставить неприятности.

Прошло около часу, и я собирался было уже возвращаться, как вдруг услышал за собой шорох, обернулся и увидел Угольфа.

– Я тебя жду уже третью ночь, – сказал он, – и почти не сплю. Идем.

Он схватил меня за руку и потащил в чащу кустарников.

Я оцарапал себе руки и лицо. Наконец мы остановились и сели.

– Слушай, – сказал он, – кто ты такой и как ты попал к нам?

Я, помня опыт с Зигфридом, рассказал Угольфу о себе и о нашей планете так, как говорят с маленькими детьми, но убедился, что Угольф многое понял. У него заблестели глаза и раскраснелись щеки.

– Значит, у вас нет вождей и рабов, у вас не делают людей бесплодными?

Я утвердительно кивнул головой и спросил:

– А кого у вас делают бесплодными?

– Кого? Меня, всех, кто не достоин быть вождями или самцами и самками. Вот меня хотят сделать бесплодным за то, что я не повинуюсь.

– А женщин тоже делают бесплодными? – спросил я.

– С ними дело обстоит немного иначе. На празднике расы вожди берут себе в пещеру девушек и держат их там, сколько хотят, а потом отдают их Иозефу, и он делает их бесплодными, а вожди берут себе новых.

Угольф сжал кулаки и пробормотал:

– Пусть Иозеф попробует взять в пещеру Геллу!

Я тогда вспомнил девушку-подростка, плакавшую, когда младший вождь избивал Угольфа. По-видимому, это и была Гелла.

– Через несколько дней состоится праздник расы, – сказал Угольф. – Я на нем еще не буду, моя очередь наступит через один урожай.

Я спросил его:

– Чего же, ты будешь спокойно ждать, пока тебя превратят в бесплодного раба?

– Нет, я живым не дамся, пусть мне лучше отрубят голову!

– Нужно бороться, – сказал я.

– Бороться? – с изумлением посмотрел меня Угольф.

– Да, бороться, – повторил я. – Слушай, – и я рассказал Угольфу, как много столетий назад революционеры боролись с поработителями и после кровавых боев свергли их господство.

Угольф внимательно меня слушал и сказал:

– Я понимаю, ты прав, приходи сюда еще, только не скоро, а то нам будет плохо. Сегодня тебя никто не заметил, но в другой раз нас могут проследить.

Я протянул Угольфу руку, он сначала не понял, что означал этот жест, но я ему объяснил.

Через несколько минут я спускался с горы испытуемых, чувствуя подъем и радость. Я впервые встретил на острове Арии существо, с которым мог говорить, как с полноценным человеком. Я был очень доволен, что пробудил в Угольфе новые мысли.

Я понимал, что рискую жизнью: стоит Угольфу проболтаться, и я погиб. Но нельзя же было равнодушно смотреть на то, что происходит на острове. Довольно пассивности и изоляции! Мне необходимо попытаться сблизиться с испытуемыми.

Я попытался открыть дверь в пещеру, но она была заперта на засов. Мне пришлось постучать. Зигфрид с раздражением открыл мне и почему-то обругал меня «собачьей свиньей».

Лежа на циновке, я подводил итоги моему разговору с Угольфом. Теперь я понял, что рабов предварительно подвергают кастрации; это накладывает специфический отпечаток на их психику и превращает их в искалеченных людей. Я вспомнил, что в старую эпоху существовали секты скопцов, а также евнухи, которые, вероятно, точно так же выглядели, как Кор и другие рабы.

Последовавшие дни протекли без каких бы то ни было событий. Мной начали овладевать уныние и тоска. Я часто думал о своем безвыходном положении: я лишен возможности сообщить, где я нахожусь. Остров Арии никому не известен, и, быть может, я осужден провести всю свою жизнь в этом аду.

Однажды утром, когда я сидел, углубившись в свои размышления, меня кто-то тронул за плечо. Я обернулся и увидел Зигфрида. Он был на этот раз почти любезен со мной; вообще за последнее время его отношение ко мне изменилось.

Старик сказал мне:

– Сегодня состоится праздник расы; если хочешь, пойдем со мной. Видишь, что я все для тебя делаю, помни это и цени.

Я поблагодарил Зигфрида, он сделал величественный жест и сказал:

– Когда надо будет, я с тобой поговорю о большом деле, а теперь идем.

Я пошел за стариком, стараясь держаться как можно ближе к нему. По дороге мы встретили других арийских вождей, на этот раз также и младших. Вскоре мы оказались на хорошо известной мне площадке великого судилища.

Арийские вожди уже занимали свои места внутри свастики, младшие вожди, – я насчитал их человек двадцать пять-тридцать, – стояли у концов эмблемы. Еще дальше, ближе к скалам, разместились кругом человек пятьдесят девушек и юношей в возрасте шестнадцати лет. У большинства были бледные и испуганные лица, многие старались держаться ближе друг к другу. Некоторые, однако, поражали безразличием и подавленностью.

Наконец, появился вождь вождей, все приветствовали его криками «хайль». Воцарилось молчание.

Старик встал со своего трона и, опираясь на посох рукой, сказал:

– Споем гимн расе.

Я не разобрал слов этой песни, расслышал лишь припев: «Смерть евреям и французам». Меня поразило, откуда на острове Ария известно существование этих народов.

Вождь вождей указал пальцем на худого старика с седой бородой и выпученными глазами и сказал ему:

– Брат Гюнтер, скажи, что говорит закон?

Тот встал и гнусавым голосом забубнил:

– Закон расы говорит, что боги ждут крови.

Старик с посохом спросил:

– Есть ли у вас кровь?

– Есть.

– Где она?

– Вот.

В этот момент показались четыре младших вождя, каждый из них тащил по козленку.

Вождь вождей надел на голову шлем с рогами, поднял посох и закричал:

– Да прольется кровь!

Козлята были положены спиной вниз на изогнутые концы каменного креста, младшие вожди по знаку Гюнтера перерезали им горло. После этого вожди подходили к концам свастики, обмакивали палец в кровь и прикладывали ко лбу.

Когда эта церемония закончилась, вождь вождей спросил:

– Что еще говорит закон расы, брат Гюнтер?

Гнусавый голос опять прокричал:

– Закон расы говорит: да будут отобраны вожди! Да будут отобраны чистокровные самцы и самки! Оставшиеся да будут обеспложены!

– Так говорит закон, – резюмировал вождь вождей. – Брат Гюнтер, кто здесь, по-твоему, достоин быть младшим вождем?

– Четверо, – сказал старик с выпученными глазами.

– Да приблизятся они ко мне!

Из круга вышли четверо юношей с дубинками в руках, они подошли к центру свастики и поклонились старику, сидевшему на троне.

– Спрашивайте, братья! – сказал он.

Первым спросил Герман:

– Что такое раса?

Один из испытуемых ответил:

– Миф народа.

– Что такое миф народа? – спросил Рудольф.

– Голос крови.

– Что такое кровь? – спросил неизвестный мне вождь.

– Чистая кровь – самое святое, смешанная кровь – самое грязное.

– Кто должен жить на земле?

– Арийцы.

– Кто должен издохнуть?

– Все остальные.

Так продолжалось около часа. Наконец вопросы были исчерпаны, и четверо испытуемых встали на колени перед вождем вождей, который дал каждому по серому халату и по поясу с прикрепленным к нему мечом.

После этого он три раза произнес: «Да благословят вас боги Вотан и Один». Лица новых вождей сияли от восторга; они, уже в халатах и с мечами, отошли в сторону и присоединились к стоявшим у конца свастики младшим вождям. Старик с посохом опять спросил:

– Кого, брат Гюнтер, ты считаешь достойным быть продолжателями арийской расы?

Гюнтер ответил:

– Чистокровных самцов и самок.

– Сколько в этом году мы их имеем?

– Трех самцов и пять самок.

– Пусть они предстанут перед нами.

Я уже достаточно хорошо разбирался в терминологии этих изуверов и нисколько не удивился, увидев приближавшихся микроцефалов с рыжими волосами и бессмысленным выражением лиц.

– Проверим их, братья, – сказал вождь вождей.

После этого началось нечто вроде ветеринарного осмотра, детали которого я не хочу описывать. В результате всей этой малопривлекательной процедуры кандидаты были признаны отвечающими всем расовым требованиям и уведены в ущелье. Провожали их два младших вождя под звуки рога. Все остальные кричали им вдогонку: «Хайль».

Опять поднялся старик с посохом и сказал:

– Брат Гюнтер, что говорит закон расы об остальных?

– Они должны быть обеспложены, этого требует голос крови.

– Да будет так, – резюмировал вождь вождей.

Тогда встал сидевший невдалеке от Германа вождь лет сорока и заявил:

– Прошу продлить срок испытания для одной самки смешанной крови, так как я беру ее в свою пещеру.

– Покажите самку, – сказал старик с посохом.

Вождь вытащил за руку из группы испытуемых девушку, которая закрыла глаза рукой и опустила голову.

– Уведи ее, брат, – предложил вождь.

С аналогичными заявлениями выступило еще несколько вождей, после чего старик с посохом, сидевший в центре свастики, спросил:

– Сколько всего испытуемых должно быть обеспложено после праздника расы?

– Двенадцать самцов и двадцать одна самка, – ответил Гюнтер.

– Передай их брату Иозефу.

Если я прежде догадывался, то теперь я ясно понимал, откуда берутся рабы и почему, они так странно выглядят.

Очевидно, их подвергали не стерилизации, а полной кастрации. Я почувствовал нестерпимое отвращение и если бы имел малейшую возможность, то набросился бы на людей, называвших себя арийскими вождями. Я, однако, понимал, что подобного рода поступок с моей стороны был бы самоубийством.

В состоянии крайнего возмущения я покинул площадь великого судилища. Ночью я не мог спать, так как на площади, очевидно, происходила какая-то оргия: беспрерывно раздавались хохот, крики и визг. Утром пришел Зигфрид, он был совершенно пьян. Я его уложил на шкуру, где он обычно спал, и вышел из пещеры.

На небе уже сияло солнце, но воздух еще дышал прохладой. Я хотел не думать об окружающем меня, но, увидев двух шедших рабов, вновь почувствовал бесконечную тоску.

К концу дня Зигфрид проснулся; у него глаза были налиты кровью, лицо вспухло. Настроен он, однако, был благодушно и обратился ко мне:

– Что ты так на меня смотришь и отчего ты вчера удрал? Тебе за это хотели отрубить голову, так как вожди считали, что ты оскорбил нашу расу, но я тебя опять спас. Ты никогда не сможешь отплатить мне за то, что я тебе сделал. Слушай, что я тебе теперь скажу. Ты знаешь, что без меня тебя убьют. Ты должен мне во всем помогать. Как ты мне можешь помочь, я еще не знаю, но буду думать. Наш вождь стар и скоро умрет, тогда будет выбран новый повелитель. По возрасту самым старшим из нас является Гюнтер, я иду вслед за ним, но он, кроме закона расы, ничего не понимает. Если он будет вождем вождей, то за его спиной всегда будет стоять Герман, который давно хочет убить меня. А убив меня, он расправится и с тобой. Нам нужно либо раньше убить его, либо сделать так, чтобы я стал вождем вождей, и тогда я сумею отправить его в Валгаллу. Видишь, как я тебе все прямо говорю. Это потому, что ты не раб мой, а друг.

Я, откровенно говоря, не испытывал большого удовлетворения от такого изменения своего положения, так как чувствовал, что старая лиса хочет меня использовать, а в случае надобности легко отдаст под топор Германа или псам Рудольфа. Я решил, однако, извлечь пользу из создавшегося положения и сказал Зигфриду:

– Если ты мне друг, то ответь мне на некоторые вопросы.

– Говори, – сказал Зигфрид.

– Каким образом ваше племя попало на этот остров?

Старик, после некоторого раздумья, сказал:

– Наши предки много веков назад прибыли сюда на большой лодке, которая, как говорили деды, двигалась сама по воде; в этой лодке было шесть вождей и пятьсот чистых арийцев и ариек. Вожди нам оставили законы, мы же являемся их прямыми потомками, – правильнее, не всех шести, а четырех: один из вождей несколько отличался от обычных людей и поэтому не мог иметь потомства; в другого же, вскоре после прибытия, на наш великий остров, вселился бес: он плевался, кусался и, наконец, утопился в большой яме для нечистот. Его звали Альфредом. Поэтому еще и теперь у нас на острове, если в человека вселится бес, его называют Альфредом. Таким образом, мы, вожди, являемся потомками четырех великих предков, которые давно находятся в Валгалле и сидят там вокруг арийского бога Одина. Нас, вождей, не должно быть никогда больше двадцати. В случае, если какой-либо арийский вождь умирает, его место занимает самый старший из младших вождей, которых не может быть больше двадцати пяти. Далее, наши великие предки запретили нам покидать остров и дали нам закон, наказывающий смертью всякого, кто построит лодку: если кто-либо уплывет, он приведет низшие народы, которые нахлынут на наш остров и уничтожат нашу великую арийскую расу.

– Знаешь ли ты, – сказал я, – что арийцами много веков назад считали высоких людей со светлой кожей, голубыми глазами и длинными черепами? Среди вас же, называющих себя арийцами, я таких и не встречал.

Зигфрид оглянулся и сказал шепотом:

– Ты прав, на нас тяготеет какое-то проклятие. Вот уже много веков мы отбираем лучших производителей, а получается черт знает что. Неужели ты думаешь, что я не вижу, что эти рыжие жеребцы и кобылы ничего не стоят?

– Но зачем же вы делаете их производителями?

– Нам нужно, чтобы они по внешности отличались от рабов. Нам нужно, чтобы они могли исполнять только свои непосредственные обязанности, иначе они захотят власти, а мы не намерены ни с кем ею делиться.

– Но ведь вы делаете бесплодными самых способных юношей?

– Нет, это не так. Мы сначала отбираем еще с детского возраста тех, кто годится в вожди, – самых хитрых, безжалостных и сильных. А тех, кто не подчиняется, и всех остальных мы делаем бесплодными. Наши предки завещали нам, что главной угрозой для арийской расы являются те, кто работают. Именно они заставили наших предков бежать из великой страны, которой они прежде правили. Наши учителя, находящиеся давно уже в Валгалле, говорили: всякий, кто обеспложен, должен работать, и всякий, кто работает, должен быть обеспложен. Чем больше бесплодных, тем больше послушных рабов. Среди испытуемых есть много таких, которые нас ненавидят и хотели бы от нас избавиться, но потом приходит праздник расы, брат Иозеф их делает бесплодными, они успокаиваются, делают свою работу и молчат, – старик при этом, видимо, довольный своими рассуждениями, потер руки.

– Почему же вы ждете до шестнадцати лет, а не делаете их бесплодными сразу после рождения?

– Ты, чужеземец, ничего не понимаешь. Во-первых, до шестнадцати лет не видно, кто годится в вожди, а во-вторых, если обесплодить рабов до шестнадцати лет, они плохо растут и еще хуже работают. А нам нужны рабы!

– Ответь мне еще на один вопрос, – спросил я, – разве вожди родятся тоже от рыжих самцов и самок?

– Что ты, – отвечал Зигфрид, – всякий вождь может взять себе в пещеру девушку из испытуемых и держать ее у себя, сколько захочет. От этих-то девушек родятся будущие вожди и часть тех ребят, которых приходится делать бесплодными. Когда женщина больше не нужна, мы ее передаем брату Иозефу, он делает ее бесплодной, и она отправляется вместе с ребенком в ущелье самок. Я уже стар и не беру больше никого к себе в пещеру, но прежде это делал, конечно, и я.

– Ну а от рыжих самцов и самок родятся только такие же, как они? – спросил я.

– В том-то и горе, что нет, – с горечью сказал Зигфрид. – Сначала наши производители выглядели совсем иначе, у них были не рыжие, а светлые волосы, и не круглые, а длинные головы. Потом постепенно они начали изменяться и превратились в людей, которых ты видел в обоих ущельях. Кроме того, у них часто родятся смуглые дети. Именно в этом я и вижу проклятие богов.

Я понял, что вряд ли сумею многого добиться от Зигфрида. Мои наблюдения и его сообщения дали мне, однако, возможность нарисовать себе довольно яркую картину устройства острова Арии.

Население острова распадается на несколько каст. На самом дне социальной пирамиды арийского племени стоят рабы, создающие все материальные ценности. Их труд является единственным источником существования всех остальных каст.

Следующей группой можно считать самцов и самок, занимающихся исключительно процессом деторождения. Как я позже установил, на каждую самку приходится от двадцати до двадцати пяти рождений, однако свыше двух третей рождаемых умирает в младенческом возрасте.

Далее следует группа испытуемых, в которой уже имеются элементы иерархии, затем младшие вожди, постепенно превращающиеся в арийских вождей. Во главе всей системы стоит избираемый пожизненно вождь вождей.

Эта организация, несомненно, тщательно продуманная во всех своих деталях, вызвала у меня удивление. Я не понимал, как столь примитивный мозг мог создать эту изумительную систему подавления всего живого и самостоятельного. При помощи кастрации, возведенной в закон крови, группа вождей получает возможность держать в повиновении сотни рабов, не способных не только на восстание, но и просто на сопротивление.

Я вспомнил формулу Зигфрида: «Кто работает, должен быть обеспложен; кто обеспложен, должен работать». Эта примитивная формула являлась логическим завершением тех теорий, на основе которых делались попытки построить в Европе фашистское государство много веков назад.

Таким образом, общее устройство острова перестало быть для меня загадкой.

Я понял, что передо мной стоит задача: во что бы то ни стало вырваться отсюда и освободить наш прекрасный мир от отвратительного пятна, носящего название острова Арии. Однако эта проблема пока представлялась мне неразрешимой. Здесь не было ни одного плавучего средства. Здесь нельзя было бы даже построить самой примитивной лодки. Несомненно, надо было искать более сложных путей.

Единственным слоем, представляющим для меня положительный интерес, являются только испытуемые, среди которых, несомненно, должны существовать полноценные индивидуумы. Что касается арийских вождей, то это были мои злейшие враги, со стороны которых мне постоянно грозила опасность. Младшие вожди представляли собой нечто вроде полицейского аппарата в руках руководящего звена иерархии. Самцы и самки, превратившиеся в производителей, по-видимому, не способны даже на самозащиту.

Рабы являются физическими и духовными калеками, от которых, конечно, я не мог ждать ни малейшей поддержки. Исходя из этого, я твердо решил сблизиться с некоторыми испытуемыми. Первый шаг в этом направлении уже был мною сделан, так как мне удалось установить дружественные отношения с Угольфом, который от меня, видимо, чего-то ждет.

Не одну ночь я провел в мучительном раздумье, перебирая возможности спасения. Неожиданно я вспомнил о радиостате, который как будто уцелел после катастрофы; так по крайней мере мне показалось, когда я его видел в руках Зигфрида, лежа скованным в моей пещерной тюрьме. Если он действительно уцелел и я мог бы в течение нескольких минут им распоряжаться, проблема, вероятно, была бы разрешена. Я мог бы дать радиограмму, которая была бы принята всеми станциями мира. В моей памяти запечатлелась табличка водителя стратоплана с указанием долготы и широты места, на котором находился стратоплан за секунду до катастрофы. Я понимал в то же время, что не должен проявлять ни малейшего интереса к этому аппарату: если эти варвары до сих пор его не уничтожили, то, узнав, что он мне нужен, они несомненно поспешили бы это сделать. Мне нужно было, таким образом, вооружиться терпением и выдержкой. Я вспомнил о своем последнем разговоре с Зигфридом и решил ждать его дальнейших шагов.

Прошло несколько дней. Я буквально изнемогал от тоски. Однажды, когда я сидел у входа в пещеру, по тропинке быстрыми шагами спустился Зигфрид. Он почти бежал, что мало соответствовало его почтенному возрасту и обычной величественной манере держать себя. Старик схватил меня за плечо, втащил в пещеру и увлек в самый отдаленный угол. Заставив меня сесть на шкуру, он взволнованно заговорил шепотом:

– Слушай, чужеземец, скоро придут дни тяжелого испытания. Некоторые вожди хотят тебе отрубить голову. Они говорят, что ты слишком много бродишь по нашему великому острову. Когда младшие вожди секли одного мальчишку, он все время кричал: «Чужеземец вам покажет».

Я почувствовал, что у меня к голове прилила кровь; с одной стороны, меня обрадовало впечатление, произведенное мною на испытуемых, с другой стороны, однако, я видел, что Зигфрид не преувеличивает и что мне угрожает большая опасность. Он продолжал:

– Слушай, чужеземец. Пока жив вождь вождей, я никого не боюсь, но он плох, и не сегодня завтра умрет. Он не может ни говорить, ни двигаться, я и два вождя никого не впускаем в его пещеру, но наши враги скоро соберут великий совет расы, и тогда они придут посмотреть на вождя вождей. Либо он сам умрет, либо они его добьют, и тогда наступит тяжелое время.

– Что же, – спросил я, – после смерти вождя вождей немедленно будет избран новый?

– Нет, – ответил Зигфрид. – Закон расы говорит, что вождь вождей должен быть избран через сорок дней после смерти своего предшественника, так как последнему нужно именно столько времени, чтобы добраться до Валгаллы. До тех пор пока он не постучится у ворот этого чертога, он считается нашим повелителем.

– Кто же будет его замещать?

– Я, – ответил Зигфрид, – как хранитель закона. За это время надо что-нибудь придумать. Я должен доказать вождям, что достоин быть вождем именно я, а не Гюнтер.

Мне пришло в голову, что теперь следует попытаться получить доступ к радиостату. Поэтому я спросил Зигфрида, решил ли он что-либо сделать с предметами, уцелевшими при падении стратоплана; я берусь научить его пользоваться ими. Зигфрид с ужасом закрыл мне рот:

– Ты потерял разум и стал Альфредом. Ведь закон расы говорит, что всякий, у кого в руках будет найдена вещь, о которой не знали наши отцы и деды, должен быть убит. Если Герман узнает, что я спрятал эти предметы в храме, он потребует моей головы. Но довольно. Я сам должен думать, что нужно сделать.

Из слов Зигфрида я понял, что все сохранившиеся приборы спрятаны им в храме, и решил воспользоваться его благодушным настроением, чтобы попросить его показать мне эту святыню арийцев.

Зигфрид сначала заколебался, но потом сказал:

– Хорошо, мы туда пойдем завтра, но ты будешь идти за мной в качестве раба и будешь нести ношу.

Я с нетерпением ждал наступления утра, так как связывал с посещением храма кое-какие расчеты. Проснувшись, я напомнил Зигфриду об его обещании. Он ничего не ответил, однако через час, приказав взять с собой несколько толстых сухих веток, велел следовать за ним. Дорога была знакомая. Неприятно лишь было то, что приходилось идти через «долину смерти». Жутко было смотреть на столбы, где висели трупы и скелеты.

Я заметил, что на двух столбах висели новые тела: одно из них, по-видимому, принадлежало рабу, другое подростку. Указав на столбы, я спросил Зигфрида, почему казнили этих людей.

Тот ответил:

– Испытуемый ударил палкой одного из будущих вождей, раб же дважды украл мясо, принадлежавшее его хозяину.

У меня сразу испортилось настроение и ослабел интерес к храму; я вспомнил, что на этом острове жизнь состоит из беспрерывных преступлений, истязаний и жестокостей. Раздумывая на эту тему, я плелся за Зигфридом.

Мы подошли к скале, и к нам навстречу поспешил младший вождь, охранявший храм. Он приветствовал Зигфрида поднятым мечом, тот протянул руку и трижды произнес «хайль». После того как эта церемония была закончена, Зигфрид сказал:

– Я пришел в храм, дабы бросить несколько веток на алтарь наших великих арийских богов. Я привел с собой своего раба.

Двери открылись, и Зигфрид, подозвав меня жестом, величественно направился в храм, я же смиренно следовал за ним, таща на плечах свою ношу. Вначале я почти ничего не мог разобрать, так как в храме было совершенно темно. Зигфрид, однако, вскоре зажег факел и осветил внутренность большой пещеры, высеченной в скале. Она представляла собой подобие призмы, расстояние от центра которой до грани составляло около пятнадцати шагов. Напротив входа у стены я увидел нечто вроде очага, в котором горел огонь. К очагу или, правильно, алтарю, вело несколько ступенек.

Над алтарем на невысоком пьедестале возвышалась грубо высеченная из камня статуя. Она изображала человека, одетого в кольчугу и державшего в руках обоюдоострый меч. Лицо этого божества поражало своей бессмысленной жестокостью, а также длиной опущенных вниз усов; голова завершалась чем-то вроде шлема с двумя крыльями по бокам. Подойдя ближе и подняв факел, я увидел надпись, выбитую в камне. С большим трудам я ее разобрал. Надпись гласила: «Хайль, бог арийцев Вотан, хайль». Под ней я заметил еще одну строку, в которой было сказано: «Ты требуешь крови, ты ее получишь».

Рассмотрев статую, я заметил с обеих сторон пьедестала два изображения, смысл которых сначала не понял, но в дальнейшем я уяснил себе, что они являлись символами фаллического культа. Одновременно я вспомнил, что такой же характер носили некоторые из знаков свастики. Придя к этому выводу, я с удовольствием констатировал, что хорошо ориентируюсь в истории примитивных культур.

В этот момент Зигфрид стал на колени, взял у меня несколько веток и поднялся по ступенькам, ведшим к алтарю.

Затем он бросил сучья в огонь, который вспыхнул ярче и осветил внутренность пещеры; при этом старик пробормотал несколько слов, которых я не разобрал. Закончив этот ритуал, он дал мне в руки факел и сказал:

– Ну, смотри.

Я в течение получаса осматривал предметы, находившиеся в храме, и, признаться, был чрезвычайно изумлен виденным. В первую очередь мне бросился в глаза большой якорь, покрытый ржавчиной и толстым слоем пыли.

Освободив часть якоря от осевшей на него пыли, я с трудом прочел обрывок слова – «………ланд».

Недалеко от якоря были расставлены предметы, которые я сперва не узнал, но потом вспомнил, что они назывались пулеметами и широко применялись в эпоху войн и революций. Далее я, к своему удивлению, увидел несколько пробитых и смятых предметов, в которых я узнал ночную посуду. На стене было прибито более двух десятков винтовок и револьверов, подобные которым я видел в музее в Берлине. Все эти предметы с трудом можно было узнать, так как они очень заржавели.

Случайно я заметил на земле несколько небольших предметов яйцевидной формы. Я настолько основательно изучил все, что уцелело от великой, но суровой эпохи, что сразу узнал в них ручные гранаты. Совершенно машинально я поднял одну из них и незаметно спрятал в карман.

Мое внимание было привлечено к нише, выбитой в стене. В ней было несколько книг, но как только я к ним притронулся, они рассыпались, и я с трудом прочел лишь несколько букв, сохранившихся на одном из переплетов: «Миф…» Я был очень разочарован, так как рассчитывал найти в этих книгах разъяснение многих загадок.

Вскоре, однако, я заметил в соседней нише несколько десятков твердых глиняных табличек, на которых, по-видимому, стилетом было что-то написано. Я с жадностью схватил одну из них, лежавшую с краю, поднес факел и попытался ее расшифровать. В этот момент ко мне подошел Зигфрид и с нескрываемым раздражением спросил, долго ли я еще буду возиться. Дрожащим голосом я сказал ему, что хотел прочесть написанное на табличке.

– Разве ты можешь заставить говорить эти таблички? – с недоверием спросил старик.

Я ответил утвердительно.

– Ну, попробуй. Последний вождь вождей, который умел слушать эти дощечки, ушел в Валгаллу еще задолго до того, как я увидел солнце.

Я стал на колени, опустил глиняную дощечку и, держа в руке факел, с волнением начал разбирать готические буквы:

«Я, вождь вождей великого арийского племени Эрих, пишу на священной дощечке то, что слышал от ушедших в Валгаллу вождей, и то, что видел собственными глазами в течение своей долгой жизни.

Прошло уже тридцать лет с того дня, как задрожала земля и рухнули стены великого храма, из-под развалин которого нам удалось спасти некоторые памятники.

Я, вождь вождей Эрих, перед уходом в Валгаллу пишу для будущих поколений арийского племени: наша раса более века назад владела великой страной, имени которой я не могу назвать, так как боги предали ее вечному проклятию и наши великие вожди запретили вспоминать ее имя. Арийские вожди, правившие этой страной, хотели завоевать весь мир, уничтожить низшие расы и выполнить волю бессмертных богов. Эти великие надежды не были осуществлены: благодаря бесхарактерности и предательству многих, арийская раса была раздавлена миллионами рабов нечистой смешанной крови. Тогда шесть великих вождей, во главе со своими повелителями, отобрали восемьсот светловолосых и длинноголовых арийских юношей и девушек, посадили их на большой корабль и, положившись на волю богов, отправились в долгое странствие.

Сорок дней и сорок ночей их корабль плавал по морю, пока рука великого вождя не остановила корабль у берега острова, сохраненного для нашего племени Вотаном и Одином.

Этот остров носит название Арии и должен быть на вечные времена пристанищем для нашего племени.

Наши вожди оставили нам вечные законы крови и расы, которые мы должны выполнять и которым всякое живое существо обязано повиноваться.

Первый закон говорит: берегите чистоту расы и делайте бесплодным всякого человека смешанной крови.

Второй закон гласит: да будет казнен всякий, кто попытается покинуть великий остров Арию или хотя бы построить лодку.

Третий закон требует смерти всякому, кто придумает новый предмет, которого не знали наши арийские предки.

Четвертый закон гласит, что племенем арийцев должны править вожди.

Пятый закон требует слепого повиновения приказаниям вождей.

Увы, через десять лет часть ведомых возымела дерзость начать борьбу с арийскими вождями. Эти ослепленные безумные люди говорили, что вожди, приведшие арийцев на великий остров, принадлежат к низшей расе, что явствует из их смуглого цвета кожи, темных волос и неарийских черт лица.

Эти одержимые бесом требовали обеспложения всех вождей.

Арийские вожди вместе с преданными им сторонниками заперлись в своих укрепленных жилищах, и началась кровавая борьба. Однако в самую тяжелую минуту вышел престарелый хранитель чистоты расы Ахим и сказал: “Братья, прекратите братоубийственную борьбу. Моими устами говорит голос крови”. Все уцелевшие арийцы собрались на площади великого судилища, Ахим протянул руку и, приветствовав вождей криком “хайль”, изрек: “Слушайте, братья, голос расы говорит мне, что кроме северной арийской расы, к которой принадлежите вы, простые арийцы, существует еще избранная богами динарская раса. Дух нашего народа дал ей все внешние признаки, совпадающее с таковыми низших рас, в особенности семитов. Это было сделано для того, чтобы спасти их от покушений и сделать незаметными для врагов. Однако за этой внешностью скрывается великая раса господ; под смуглой кожей течет чистая арийская кровь; под круглым черепом, покрытым темными волосами, скрывается мозг властителей. Помните это и повинуйтесь”.

После речи Ахима, большинство арийцев закричало “хайль”, и наступил мир. Великим вождям было чуждо чувство мести, они поэтому лишь отрубили головы десяти зачинщикам мятежа и сделали двенадцать других бесплодными. Потом был объявлен новый закон, по которому потомки вождей не должны были подвергаться обеспложению, как бы они ни выглядели. Вожди управляли арийским племенем, жившим в простоте и сохранявшим воинские доблести. Прошло, однако, несколько десятилетий, и динарская раса вождей начала так быстро размножаться, что возникло новое недовольство. Тогда внук Ахима – Рейнальд – объявил новый закон, говоривший, что число арийских вождей никогда не должно превышать двадцати человек. Тогда же впервые появились младшие вожди, которых также не должно быть больше двадцати пяти человек.

Все же остальные должны подвергаться обеспложению.

Вскоре наступил великий голод. Привезенные с собою запасы давно окончились, чистокровные же арийцы не желали работать, так как работа является делом низших рас; ариец должен знать лишь два занятия: войну и размножение. Голод продолжался недолго, так как сначала на работу были посажены женщины, а потом нашему племени помогли великие боги: среди потомства чистокровных арийцев все чаще стали появляться круглоголовые и темноволосые, не принадлежавшие к динарской расе господ. Руководствуясь законом крови, вожди делали этих метисов бесплодными, а потом заставляли их работать. С тех пор на нашем острове установился твердый порядок, и каждый знает свое место».

На этом дощечка заканчивалась. Я пытался найти продолжение, но не успел, так как Зигфрид торопил меня.

Воспользовавшись тем, что он отвернулся, я схватил первую попавшуюся табличку и спрятал ее под одежду, после чего мы покинули храм.

Ночью, вспоминая виденное и прочитанное, я наконец почувствовал, что знаю почти все, относящееся к острову Арии и его населению. Все мои недоумения рассеялись, и я отчетливо представил себе историю этого единственного в мире карликового государства.

Подобно тому, как на бульоне разводятся чистые культуры бактерий, так по капризу истории на заброшенном островке, вдали от цивилизованного мира, были претворены в жизнь и доведены до логического завершения дикие расовые теории.

Здесь с предельной последовательностью осуществлялся искусственный отбор, продуктом которого является каста жадных и жестоких вождей, несколько десятков потерявших человеческий облик производителей и, наконец, несколько сот кастрированных рабов. В течение ряда поколений изменилась форма черепа и цвет волос у потомков людей, считавших себя чистокровными арийцами. При помощи систематического отбора удалось лишь создать новый тип человекоподобных существ, которыми являлись самцы и самки. Таким образом, биологическая и антропологическая загадка острова Арии была мною разрешена.

Утром я поспешил уйти из пещеры и скрыться за ближайшей скалой для того, чтобы прочесть унесенную мною глиняную табличку. Она несколько стерлась и лишь с большим трудом поддавалась расшифровке. Видно было, что ее писал человек, плохо владевший искусством письма, и я с большим напряжением разобрал кривые разбегающиеся строки. В них говорилось:

«Мои глаза видели семьдесят урожаев. Великий арийский бог Вотан дал мне долгую жизнь, я своей рукой отрубил головы восьми врагам и вот уже тридцать урожаев держу в руках великий золотой знак свастики. Я, вождь вождей арийцев, Адольвин, дал своему племени новый закон, который гласит, что только тот, кого я назначу своим наследником, должен уметь писать; всякий же остальной, кто заставит заговорить песок, кору деревьев или камни, изобразив на них хотя бы одну букву, будет беспощадно наказан: ему будет отрублена правая рука, и он будет обеспложен. Мой наследник, в свою очередь, научит писать своего преемника, и так будет продолжаться вечно во славу великих арийских богов.

Я, вождь вождей Адольвин, указал нашему племени священную скалу, с которой голос крови велит сбрасывать самцов и самок, непригодных для дела очищения расы, а также бесплодных рабов, не могущих работать. Ни один вождь, однако, не может быть сброшен со скалы и должен умереть своей смертью. Имя мое останется сохраненным для будущих времен. Хайль!»

Прочитанное вызвало у меня ряд новых мыслей. В первую очередь я понял, почему даже среди вождей не было ни одного, владевшего искусством письма. Очевидно, один из преемников Адольвина, умевший писать, был убит другими вождями до того, как успел научить этому искусству своего наследника; закон же, запрещавший «заставлять говорить песок, камни и кору деревьев», оставался в силе.

Далее, я только теперь сообразил, что значит эта сакраментальная формула в отношении песка, коры и камней. По-видимому, дощечка, которую я прочитал только что, была составлена лет сто-сто пятьдесят тому назад.

Меня удивило, что я до сих пор ничего не слыхал о скале, с которой сбрасывают всех старых и больных, исключая вождей. Я решил попытаться выяснить, где находится эта пресловутая скала. Кстати, я вспомнил, что прообраз этой скалы существовал у античных народов. Убедившись, что я извлек из таблички все, что можно было разобрать, я бросил ее в трещину в скале.

В течение нескольких дней мои мысли были поглощены историей острова Арии, и я благодаря этому несколько отвлекся от угнетавших меня мыслей. Как-то раз, вернувшись после экспедиции, в которой кроме меня участвовал Кор, я натолкнулся у входа в нашу пещеру на Зигфрида. К моему величайшему удивлению, он приветствовал меня поднятием руки и восклицанием «хайль».

Я был настолько поражен, что не знал, что ответить. Тогда старик, ударив меня по плечу, сказал:

– Помнишь, я тебе недавно говорил, что ты мне не раб, а друг. Теперь я тебе скажу, что ты мне не друг, а брат. Сейчас мы обменяемся кровью.

Не успел я опомниться, как Зигфрид поцарапал себе свастикой руку выше локтя, а затем тем же концом оцарапал мою руку; потом он приложил палец к выступившей у него на руке капле крови, затем тронул пальцем мою царапину.

Откровенно говоря, эта трогательная процедура привела меня в большое смущение, так как я давно уже заметил, что у очень многих арийцев были язвы и прыщи; у некоторых же из них были провалившиеся носы. Я подумал, что обмен кровью может мне дорого обойтись. У нас подобные болезни совершенно исчезли, но я знал, что в прежнюю эпоху они часто являлись причиной вырождения.

Зигфрид заметил мое замешательство, и лицо его приняло обычное злобное выражение. Я поспешил поблагодарить его, но потом, при первой возможности, прижег свою царапину раскаленным камнем очага.

Когда наша беседа возобновилась, я спросил Зигфрида, где находится священная скала. Он бросил на меня подозрительный взгляд и спросил, кто мне о ней сказал. Я ответил, что заставил заговорить камни, бывшие в храме. Зигфрид испуганно оглянулся и зашипел:

– Замолчи! Ты, кажется, стал Альфредом.

Я сначала не понял, в чем дело, но потом вспомнил, что на острове «Альфредами» называют безумных. Мое заявление действительно было неосторожным, и я мог за него поплатиться, если бы нас кто-нибудь услышал. Убедившись, что вблизи нас никого не было, Зигфрид сказал мне:

– Священной скалы ты не увидишь, так как кто на нее взойдет, тот больше не возвращается. Только арийские вожди, да и то не все, могут это безнаказанно сделать.

– Расскажи мне об этой скале, – попросил я.

– Тут нечего и рассказывать. Когда младшие вожди замечают, что самка уже два года не рожала или что самец перестал быть производителем, они передают их брату Герману, тот отводит их на скалу, а потом сбрасывает вниз в море. Чтобы они случайно не выплыли, им связывают руки и ноги.

– С больными и старыми рабами вы поступаете так же? – спросил я.

– Нет, не всегда. Обычно мы бесплодных рабов со скалы не сбрасываем, это делалось раньше. Теперь же, если кто-либо из них больше не может работать, его отдают псам Валькирий: те ведь другого мяса, кроме человеческого, не едят.

Я вздрогнул от этих слов и вспомнил Рудольфа, тащившего свору этих страшных животных, так подходящих к этому отвратительному острову. Пересилив себя, я спросил, сколько тут псов всего?

– Теперь их осталось только десять; прежде было двадцать пять, но недавно пятнадцать издохло, так как среди них появилась какая-то болезнь: они перестали пить воду, из пасти у них текла пена, и они кусали друг друга, а потом издыхали. Тот вождь, который до Рудольфа был «другом псов», тоже сделался Альфредом, он искусал двух вождей, сам же потом бросился со скалы. Так как эти двое вождей начали кусаться, то мы их сбросили в море. Все это произошло потому, что Валькирии были нами недовольны. Мы по глупости давно не давали им испытуемых, мясо же бесплодных рабов, как ты понимаешь, невкусно и плохо пахнет. Мы тогда бросили псам Валькирий двух испытуемых, и действительно Валькирии успокоились, а псы перестали болеть.

– Скажи, брат Зигфрид, – спросил я, – а тебе не бывает жаль людей?

Зигфрид сначала не понял моего вопроса, но потом захохотал и сказал мне:

– Чужеземец, мне бывает жаль только одного человека.

– Кого?

– Себя. Мне поэтому очень не хочется отправиться в Валгаллу, и лучше будет, если я пошлю туда Германа и его людей, а сам за них буду молиться на нашем острове.

– А ты веришь в Валгаллу? – спросил я.

Зигфрид сморщился:

– Я думаю, что мне выгоднее верить в Валгаллу; если она есть, то все арийские вожди, а следовательно, и я, там будем; а если нет, тогда никто не будет, и я ничего на этом деле не потеряю. В случае же, если я не буду верить, а она все-таки существует, то я могу остаться ни с чем.

– А скажи мне, брат Зигфрид, был ли ты когда-нибудь к кому-нибудь привязан?

Старик явно не понял меня.

– Ну, хотя бы к тем женщинам, которых ты брал в пещеру?

– Я не помню ни одной из них.

– А к детям, которые от них рождались?

– Ты говоришь об испытуемых, так я их всех терпеть не могу.

– Почему?

– Из них выходят младшие вожди, а те потом часто убивают старых вождей.

Все мои попытки найти в этом человеке хотя бы намек на любовь, сострадание, сочувствие оказались тщетными.

Кончился наш разговор тем, что Зигфрид, в свою очередь, обратился ко мне:

– Все ли твои братья задают такие глупые вопросы? Вы, видно, действительно грязные метисы.

Вслед за этим Зигфрид вытащил из своей кладовой кусок копченого мяса и несколько лепешек, дал часть мне и даже предложил выпить из тыквы несколько глотков его любимого напитка. Я из вежливости проглотил эту жидкость, но почувствовал приближение рвоты. Старик, видя выражение отвращения на моем лице, вырвал тыкву и плюнул мне на ногу. Такой плевок означает выражение презрения. У арийцев существовало еще одно выражение высшего презрения, но я не решаюсь описывать этот весьма неэстетический способ.

Вскоре наступил вечер. Я вышел из пещеры и сел на камень. Взошедшая луна освещала мрачные скалы, отбрасывая густую тень, скрывавшую меня от постороннего взгляда. Я неожиданно почувствовал невыносимую тоску. Я подумал о своем безвыходном положении, о своем бессилии, об окружающих меня человекоподобных существах, из которых в течение столетий изгонялось все хорошее и в которых воспитывались самые дурные инстинкты. Последовательно проводимые в жизнь расовые теории и расовый отбор, дополненные систематическим кровосмешением, привели, по-видимому, к вырождению населения острова.

Как я позже убедился, эти мои выводы были несколько поспешными и не вполне точными. Действительными выродками в основном были лишь производители. Среди вождей очень часто встречались сильные личности, объединявшие в себе, однако, все пороки, жестокость и предельный эгоизм. Не подлежало сомнению, что и среди испытуемых должны быть сильные характеры, и только отвратительная операция кастрации, проделываемая над ними, превращала их в психических и физических калек.

В тот момент, однако, сидя на камне, я чувствовал себя совершенно одиноким и заброшенным. Моя жизнь целиком находилась в руках у жестокого и злобного Зигфрида, который щадил меня только в силу каких-то личных соображений, мне все еще непонятных. Ежечасно могла произойти катастрофа, грозившая мне гибелью либо под топором, либо в зубах кровожадных псов.

Гибель в борьбе с силами природы во имя блага человечества является, конечно, славной смертью, которая не может смутить члена мировой коммуны, но погибнуть на этом мрачном острове без пользы для кого-либо – эта перспектива казалась мне ужасной.

Мои грустные размышления были прерваны появлением Зигфрида. Он медленно спускался по тропинке и, видимо, не заметив меня, сидевшего в тени, прошел в пещеру. Затем он вернулся и вполголоса сказал:

– Куда девалась эта чужеземная собака?

Я поднялся со своего камня и окликнул старика.

Он подошел и сел со мной рядом.

– Ты все скучаешь? – спросил он.

Я молча кивнул головой.

– Ты хочешь, я сделаю так, что вожди разрешат тебе взять в пещеру женщину из испытуемых?

Я поспешил заверить Зигфрида в том, что предлагаемый им метод борьбы с моим плохим настроением не является эффективным. Воспользовавшись его благодушным настроением, я перевел разговор на тему о приборах, найденных Зигфридом после падения стратоплана.

Старик, однако, всячески уклонялся от ответа на вопрос, в какой части храма они спрятаны. Сначала он притворялся, что не понимает, о чем я говорю, а потом стал ссылаться на свою слабую память. При этом он все время посматривал на меня с плохо скрываемой подозрительностью.

Неожиданно Зигфрид переменил тон и перешел на шепот:

– Слушай, чужеземец, – сказал он, – не можешь ли ты сделать так, чтобы вожди решили, что я сильнее всех и что мне помогает бог Вотан? Ведь вы, чужеземцы, вероятно, умеете придумывать такие вещи. Ты мне сам рассказывал, что в твоих жилах течет смешанная кровь, подобная песку на берегу моря. Попробуй там отобрать песчинки разного цвета. Я знаю, что метисы всегда бывают хитрыми.

Это обращение Зигфрида пробудило во мне некоторые надежды. Я решил, что если сумею оказать услугу, то смогу добиться от него разрешения хотя бы коснуться радиостата. Я ответил старику, что подумаю.

– Только думай скорее, а то тебе отрубят голову, и тогда нечем будет тебе думать, – пробормотал Зигфрид.

После этого разговора прошел ряд недель, казавшихся мне бесконечными. Начался период дождей. Я несколько раз промокал до мозга костей и наконец заболел. Много дней я бредил и лежал без сознания. В те минуты, когда я был способен что-либо соображать, я с ужасом думал о том, что в любой момент меня могут отдать на растерзание псам или бросить в море. Иногда, когда я раскрывал глаза, я видел перед собой Зигфрида, с любопытством наблюдавшего за мной. Я совершенно потерял счет дням и не знал, сколько времени продолжалась моя болезнь.

Не подлежит сомнению, что я болел тропической малярией в очень тяжелой форме и остался жив только благодаря той последовательной тренировке и закалке, которую я получил в детстве и в зрелом возрасте.

Наконец наступил день, когда я проснулся со свежей головой и чувством сильного голода. Я настолько ослабел, что почти не мог говорить, и шепотом дал понять Кору, сидевшему в углу, что я хочу есть. Он поспешно вскочил и убежал.

Через несколько минут показался Зигфрид. Он, видимо, был обрадован моим выздоровлением и любезно сказал:

– А я уже думал, что ты подохнешь.

Увидев, что я голоден, он велел Кору дать мне выдолбленную тыкву, наполненную козьим молоком, и печеное черепашье яйцо. Я, несмотря на голод, выпил лишь несколько глотков молока. Вскоре я почувствовал усталость и заснул.

На другой день Зигфрид, когда я проснулся, с чувством злорадства сказал мне:

– Какой ты, чужеземец, стал старый!

Я попробовал найти какой-нибудь блестящий предмет, способный заменить зеркало, но такого не оказалось.

В течение нескольких недель я медленно оправлялся после перенесенной болезни. Зигфрид как-то сообщил мне, что среди вождей есть два знахаря, которые умеют лечить все болезни, но он не позвал ко мне ни одного из них, так как оба знахаря поддерживают Германа.

– Если бы я к тебе подпустил их, – сказал Зигфрид, – они бы вселили в тебя беса или просто подсыпали какого-либо дьявольского зелья…

Я в душе был благодарен Зигфриду за то, что он оставил меня без этой сомнительной медицинской помощи.

Оправившись и окрепнув, я решил посетить гору испытуемых, по которой соскучился. Этот холм представлял собой единственное место на острове, где относительно легко дышалось. Мне к тому же хотелось переброситься несколькими словами с Угольфом, которого я очень давно не видел. Когда я подымался по крутой тропинке, ведшей к вершине холма, неожиданно почувствовал сильное головокружение и слабость, так что вынужден был на несколько минут присесть. Отдохнув и собрав силы, я продолжал свой путь.

В то время когда я сидел на камне, мне пришла в голову мысль, меня ошеломившая: жив ли еще Угольф и не расправились ли с ним младшие вожди, наблюдавшие за испытуемыми. Если с Угольфом что-либо случилось, это будет означать, что я потерял единственное существо на острове, к которому питал искреннюю симпатию.

Подгоняемый нетерпением и тревогою, я забыл о своей слабости; минут через двадцать я приблизился к вершине холма и услышал обычный крик и шум. На этот раз многие испытуемые меня узнали, но никто не решился со мной заговорить. Я не показывал вида, что ищу кого-либо, и безучастно бродил по тропинкам, наблюдая окружавшую меня жизнь.

В тени большого дерева я увидел группу подростков тринадцати-четырнадцати лет. Один из них, видимо, принадлежавший к группе кандидатов в вожди, важно восседал на камне. Перед ним на коленях стояли двое ребят и с явным страхом смотрели на него.

– Эй, вы, грязные метисы, – закричал будущий вождь, – несите меня!

Ребята, стоявшие на коленях, вскочили и куда-то убежали. Через несколько секунд они вернулись с носилками, сделанными из двух палок, перетянутых лианами. Подросток, сидевший на камне, величественно встал, лег на носилки, и будущие рабы понесли будущего вождя.

Из кустов показался Угольф. Его темные волосы были всклокочены, на щеке его я заметил глубокий шрам, которого прежде не было. Угольф мрачно посмотрел на лежавшего на носилках подростка и, видимо, собирался ему что-то сказать, но, увидев меня, сдержался. Я пристально посмотрел на него и, повернувшись, пошел по тропинке, ведшей к противоположному склону холма.

Через несколько минут я оглянулся, чтобы проверить, идет ли за мной Угольф; к моему величайшему разочарованию, я его не увидел. Сначала я решил было возвратиться той же дорогой, по которой пришел, но потом передумал и предпочел спуститься с холма по неизвестной мне стороне.

Вскоре тропинка свернула в сторону, и я оказался в скалистой местности, по которой протекало большое количество ручьев. Это оказалось весьма кстати, так как я испытывал чувство жажды, мучившее меня почти беспрерывно после болезни. Я напился из одного из ручьев и, прежде чем продолжать путь, осмотрелся вокруг. В нескольких шагах от меня за высокой скалой я заметил Угольфа, который подозвал меня к себе рукой.

Как только я к нему приблизился, он схватил меня за рукав и, не говоря ни слова, потянул за собой. Мы приблизились к небольшой пещере, в которую проникли через очень узкий вход в скале. Я успел заметить, что эта скала стояла на самом краю очень высокого отвесного обрыва.

Когда мы очутились в пещере, Угольф резким движением схватил меня за руку и сказал:

– Я рад, что ты жив, чужеземец. Младшие вожди говорили нам, что ты умер. Они, как всегда, лгали. Однако берегись, – они тебя убьют.

– Я им ничего плохого не сделал, – возразил я.

– Все равно, они хотят тебя убить, так как все испытуемые кроме будущих вождей и самцов говорят только о тебе.

– Слушай, Угольф, – прервал я его, – мы здесь не можем долго оставаться, поэтому не будем терять времени. Как ты думаешь, найдется ли среди вас несколько десятков испытуемых, которые бы не испугались вождей?

– Если ты, чужеземец, скажешь, что надо делать, то за тобой пойдут почти все. Мы ведь не знаем, что нужно нам делать. Несколько урожаев тому назад один испытуемый убил камнем младшего вождя и хотел, чтобы другие помогли ему, но испытуемые, которым, правда, было очень жаль Эриха, боялись вождей и попрятались. Тогда младшие вожди схватили Эриха и отрубили ему голову. Если же ты теперь скажешь нам, что нужно делать, мы не будем бояться.

– Хорошо, Угольф, скажи нескольким своим друзьям, что ты говорил со мной, и пусть каждый из них поговорит с четырьмя-пятью другими испытуемыми, но не называя меня.

– Я понимаю, – сказал Угольф, – и знаю, с кем нужно говорить.

После этого мы выбрались из пещеры и условились еще раз встретиться.

Мне, однако, не удалось так скоро вновь посетить гору испытуемых. Дело в том, что Зигфрид сказал мне, что группа вождей вновь требует моей головы. В течение последнего времени, оказывается, погибло много коз, вожди объясняют это бедствие гневом богов, требующих моей крови.

На мой вопрос, как обстоит дело с вождем вождей, Зигфрид ответил, что он все еще жив, но что Герман и его люди, посетив пещеру повелителя, убедились в близости его конца. Теперь они готовят заговор против Зигфрида, и поэтому нужно быть очень осторожным. Действительно, я заметил, что мой покровитель никогда не выходит из пещеры один, а его всегда сопровождают двое младших вождей, вооруженных мечами.

При следующем разговоре я спросил Зигфрида, какое соотношение сил существует между его «движением» и «движением» Германа. Зигфрид после короткого раздумья ответил, что за Германом идут восемь арийских вождей и десять младших, его же поддерживают семь арийских вождей и шесть младших. Остальные выжидают, к кому присоединиться.

Через несколько дней после этой беседы я решил подняться на гору испытуемых, причем на всякий случай сказал Зигфриду, что хочу найти себе подходящую палку.

На этот раз я долго бродил по тропинкам, пока заметил Угольфа. Он сделал вид, что меня не заметил, но я понял, что он помнит о нашей договоренности. Сломав подходящую ветку, я очистил ее от коры и продолжал свой путь.

Скоро я увидел пещеру, в которой мы прошлый раз беседовали с Угольфом. Осмотревшись и убедившись, что за нами никто не следит, я проскользнул в нее. Через несколько минут, запыхавшись и задыхаясь от быстрого бега, в пещеру пробрался Угольф.

– Слушай, чужеземец, – сказал он, – я говорил с шестью испытуемыми, они сделают все, что ты им скажешь. Ты можешь им доверять. Если надо будет, они приведут еще не менее шестидесяти испытуемых, видевших четырнадцать, пятнадцать и шестнадцать урожаев.

В этот момент мы услышали у входа в пещеру шорох и немедленно замолчали. Шорох, однако, повторился. Мне показалось, что я слышал чьи-то осторожные шаги. Угольф решил проверить, в чем дело, и выполз из пещеры. Через несколько секунд я услышал чей-то резкий начальственный голос:

– Так, значит, ты прячешься в пещере с чужеземцем, грязная собака!

Я понял, что необходимо действовать, так как проследивший нас младший вождь несомненно сообщит о нашей встрече арийским вождям, и тогда мы оба бесповоротно погибли. Я почувствовал в себе твердую решимость идти до конца. У меня не было времени раздумывать, я вылез из пещеры и увидел у самой скалы младшего вождя, державшего в руках плеть. Он с злорадством и торжеством посмотрел на Угольфа, потом на меня, поднял плеть и изо всей силы ударил Угольфа.

Я понял, что нельзя терять ни одной минуты: младший вождь стоит на самом краю обрыва и, видимо, не ожидает с нашей стороны сопротивления. Я притворился испуганным и с поднятыми руками подошел к нему, сказав:

– Прости нас, мы не сделали ничего плохого.

Младший вождь с торжеством посмотрел на меня и поднял плеть. Сделав вид, что я еще более напуган видом поднятой плети, я пригнулся и через секунду, сделав неожиданный прыжок, нанес младшему вождю ошеломляющий двойной удар: в колено ногой и в голову кулаком. Совершенно оглушенный неожиданным нападением, младший вождь не удержался на ногах и полетел с обрыва вниз головой.

Я не испытывал ни малейшего сожаления, – наоборот, я чувствовал торжество: я спас себя и Угольфа и освободил остров от одного из правивших им негодяев. Одновременно с этим я понял, что моя спортивная тренировка сослужила мне большую службу. Взглянув на Угольфа, я увидел, что он смотрит на меня широко раскрытыми глазами, в которых я прочел целую гамму переживаний: ужас, восторг, изумление, преданность.

Угольф схватил меня за руку и сказал:

– Он был злее всех и всегда бил нас плетью.

На всякий случай я все же спросил Угольфа, как он считает: не мог ли сброшенный с обрыва младший вождь уцелеть?

Угольф улыбнулся и ответил:

– Не только человек, но и коза, упав отсюда, разбилась бы вдребезги.

Я понимал, что нам необходимо как можно скорее расстаться. Простившись с Угольфом, я быстрым шагом спустился с горы испытуемых, направляясь к нашей пещере.

На другой день Зигфрид с довольной гримасой сказал мне:

– Радуйся, чужеземец, одни из наших врагов вчера сорвался и упал в пропасть. Две бесплодные рабыни, работавшие внизу на поле, увидели, как младший вождь Энгельберт, стоявший у обрыва на горе испытуемых, вдруг взмахнул руками и полетел вниз. Не иначе, как его ужалила змея, либо он сделался Альфредом. Хорошо!

И старик, потирая руки, посмотрел на меня, ища сочувствия. У него при этом по бороде стекала струйка слюны. Я сделал вид, что отношусь равнодушно к этому сообщению, однако почувствовал, что у меня гора свалилась с плеч. В то же время я понял, в какой опасности я бы находился, если бы женщины, видевшие, как полетел с обрыва этот проклятый Энгельберт, заметили меня. В этом случае я и Угольф могли бы считать себя погибшими. Несомненно, что моя болезнь и последующая слабость также должны были укрепить мое алиби. Все это, вместе взятое, меня совершенно успокоило.

Я, однако, сильно ошибался, полагая, что гибель Энгельберта не будет иметь для меня никаких последствий. Вечером того же дня раздался пронзительный звук рога, и Зигфрид, уже лежавший на своей шкуре, вскочил и в сопровождении обоих младших вождей, его охранявших, куда-то поспешил. Я, откровенно говоря, не думал, что эта тревога могла иметь какое-либо отношение ко мне, и объяснял ее исключительно борьбой, шедшей среди вождей.

Зигфрид вернулся очень поздно и выглядел крайне расстроенным.

– Слушай, чужеземец, – сказал он, разбудив меня, – Герман и Иозеф говорят, что ты был вчера на горе испытуемых и что ты навел безумие на Энгельберта. Они дальше говорят, что у тебя дурной глаз и что ты поэтому можешь перепортить много народу. Они хотят тебя казнить или обесплодить, так как у бесплодных рабов никогда не бывает дурного глаза. Завтра жрец Вотана установит – дурной ли у тебя глаз или хороший. Это все, чего я мог добиться.

Я почувствовал, что теряю самообладание. Зигфрид прочел у меня на лице волнение и, видимо, был очень доволен. Насладившись моим беспокойством, он наконец сказал:

– Успокойся, чужеземец, жрец Вотана – мой друг и участвует в моем «движении». Этого, правда, никто не знает. Он, конечно, скажет, что у тебя хороший глаз. Ты только смотри: не делай глупостей. Откровенно говоря, я думаю, что Энгельберт свернул себе шею не без твоей помощи.

Зигфрид похлопал меня по плечу, лег и вскоре захрапел.

Как и следовало ожидать, я не мог заснуть и беспрерывно ворочался на своей подстилке, так как чувствовал, что, несмотря на все заверения Зигфрида, мне угрожает непосредственная опасность. Кроме того, я полагал, что предстоящая завтра процедура будет носить унизительный для меня характер. Мне очень не улыбалась перспектива вновь предстать в качестве подсудимого на великом судилище.

Весь следующий день я провел в тревоге. Часа за два до заката солнца перед пещерой появились двое младших вождей, заставили меня стать между ними, обнажили мечи и тронулись в путь. На площади великого судилища уже сидели арийские вожди, только трон вождя стоял пустым.

Зигфргид, однако, стоял у трона, опираясь на него рукой.

Вскоре раздался звук рога, все прокричали «хайль», протянули руки, и воцарилось молчание.

Зигфрид начал:

– Братья-вожди, пред вами стоит чужеземец, упавший с неба, которого мы недавно судили. Говорят, что у него дурной глаз, наведший безумие на нашего дорогого Энгельберта, отправившегося в Валгаллу, где ему приготовлено почетное место. Закон говорит, что всякий, у кого дурной глаз, должен быть казнен или обеспложен. Мы обязаны выполнить закон, но для этого следует проверить, действительно ли дурной глаз у чужеземца. Что скажешь ты, друг великого Вотана?

«Другом Вотана» оказался небольшого роста старик с редкой бороденкой и почти лысым черепом. Он все же носил металлическое кольцо, которое за отсутствием волос часто спадало ему на переносицу, и он вынужден был постоянно его поправлять. У него были желтые костлявые руки с невероятно длинными когтями, к тому же неописуемо грязными. Рядом с ним стоял небольшой мешок, на котором был изображен знак свастики. Гнусавым пронзительным голосом «друг Вотана» завопил:

– Братья-вожди, закон требует двух испытаний, да будет исполнена воля богов.

Затем он вынул из мешка черную птицу, в которой я узнал ворона, и сказал:

– Если священный ворон сядет на плечо чужеземца, это будет значить, что у него дурной глаз, так как черное идет к черному.

Старик подбросил ворона вверх, тот сделал небольшой круг и вернулся к старику, который с таинственным лицом сказал:

– Приступим ко второму испытанию.

При этом «друг Вотана» вытащил из мешка небольшую корзину, из которой выползла змея темно-желтого цвета, со странным узором на спине, напоминавшим местами знак свастики.

– Если священная змея, благословенная богом Одином, подползет к ногам чужеземца и вокруг них обовьется, – значит, у него дурной глаз.

Отвратительная змея сначала свернулась кольцами, потом поползла по направлению к моим ногам, затем, однако, вернулась и поползла обратно в корзину.

Старик поднял руки и завопил:

– Испытания, которых требует закон, говорят, что у чужеземца хороший глаз.

После этого старик опустил ворону и корзину со змеей в мешок и, видимо, готовился уйти со сцены. Не успел он, однако, договорить своих слов, как поднялся неописуемый шум и рев. Особенно отличился Герман, который закричал:

– Старый мошенник, твои ворона и змея делают то, что ты им прикажешь. Чужеземцу надо отрубить голову.

Тогда во весь рост встал Зигфрид и, подняв руки вверх, в позе библейского пророка, проклинающего нечестивых, провозгласил:

– Грязные собаки! Вы посмели оскорбить бога Вотана, да поразит вас его меч! Я требую голову Германа, не верующего в священных животных!

Вожди разделились на две группы и, видимо, готовились к столкновению. Многие держали руки на рукоятке меча. Зигфрид, учтя неблагоприятное для него соотношение сил, опять влез в центр свастики и закричал:

– Бог Вотан сам накажет своих врагов, горе им!

После этого судилище закончилось, и я понял, что свободен.

После этого события наступило тоскливое для меня время. Временами я терял надежду на спасение и чувствовал, что погружаюсь в состояние полной апатии. Я с большим трудом заставлял себя купаться в море и принимать пищу.

Правда, такого рода состояние продолжалось у меня недолго, и я принуждал себя смотреть более оптимистически на будущее.

Я забыл отметить, что члены правящей касты арийцев уделяли очень много внимания военным упражнениям: почти каждое утро десять – пятнадцать младших вождей маршировали по площади судилища и по берегу, рубили мечом прутья, секли плетью мешки с песком, либо провинившихся рабов. Даже на горе испытуемых подростки и юноши, предназначенные в будущем стать младшими вождями, маршировали по тропинкам и пели примитивную песню с припевом: «Хайль, хайль, тра-тра-тра». Раз один из этих молодых людей напал на меня из-за угла и едва не разбил мне череп.

В течение более двух месяцев я влачил жалкое существование пленника. Только раз я спустился с Зигфридом к морю наблюдать за ловлей рыбы. Вследствие отсутствия лодок рыба на острове ловилась самыми примитивными способами: удочками, снабженными крючками, сделанными из рыбьих костей, и небольшими сетями, прикрепленными к палкам.

Широко применялось также выкапывание ям на берегу моря перед приливом. Когда вода спадала, прибегали рабы и извлекали из ям оставшуюся там рыбу: они при этом отчаянно толкались и давили друг друга, так как всякий раб, приносивший меньше десяти рыб, подвергался порке.

Я неоднократно думал о том, каким образом арийцы, предки которых прибыли сюда много веков назад из страны с очень высокой для того времени техникой, превратились, по существу, в пещерных людей. Ведь даже у примитивных народов почти во все эпохи наблюдался прогресс, принимавший те или иные формы. На острове же Арии, судя по всему, что я видел, имело место прозябание на жалком и необычайно примитивном жизненном уровне.

Сначала эта своеобразная эволюция представлялась мне загадкой, но после того, как я познакомился с государственным и социальным устройством этого острова, я понял, что здесь прогресс был невозможен, и население острова было бесповоротно осуждено на вырождение и гибель.

В первую очередь необходимо было учитывать, что труд в Арии был делом кастрированных рабов, неспособных к интенсивной работе. Эти рабы при максимальном напряжении своих ничтожных сил могли обеспечить голодное питание себе, такое же испытуемым, несколько кусков сырого мяса в день самцам и самкам и, наконец, сравнительно благополучную жизнь вождям.

Закон расы, запрещавший какие-либо изобретения и открытия, сделал невозможным технический прогресс. Закон, жестоко каравший искусство письма, сделал невозможным накопление опыта. Таким образом, я видел перед своими глазами карликовое общество, неспособное ни к какому прогрессу и положительной эволюции. Это общество управлялось кастой жадных и жестоких вождей, опиравшихся на нелепые и кровавые «законы расы», состоявшие в беспощадном подавлении всего живого.

Я вспомнил отошедшие в область преданий фашистские расовые к социальные теории, столь последовательно проведенные в жизнь на острове Арии. Я с ужасом подумал о том, какая судьба постигла бы человечество, если бы полем для этих преступных экспериментов явился не жалкий остров, а земной шар.

Я вспомнил, с какой предельной четкостью и ясностью определили кровавую сущность фашизма руководители международного пролетариата, руководившие пять веков назад первым Советским государством, своими победами и железной волей сломившие шею фашизму.

Мои размышления были прерваны возвращением Зигфрида, который в сопровождении своей лейб-гвардии откуда-то вернулся в пещеру. Он оглянулся и, убедившись, что охранники ушли, запер дверь на засов, подозвал меня к себе и предложил мне сесть с ним рядом на шкуру.

– Слушай, чужеземец, мы стоим накануне великих событий, больше нельзя ждать. Мой человек передал мне, что люди Германа хотят с нами расправиться. Десять урожаев тому назад, когда вождь вождей был еще крепок, мы их усмирили, созвав великое судилище, которое отрубило головы трем вождям за то, что они брали к себе в пещеры молодых самцов вместо самок. Правда, они доказывали, что это делали многие вожди еще до них, однако им это не помогло. Теперь Герман хочет созвать судилище и обвинить некоторых моих друзей в том же грехе. Если ему удастся отрубить головы трем моим друзьям, – мы все погибли. Хуже всего то, что сегодня вождь вождей отправился в Валгаллу. Его дух уже подымается по высоким скалам, направляясь в сторону туманов. До судилища осталось еще три восхода солнца. Помни, чужеземец, что ты погибнешь со мной вместе, поэтому думай скорее.

Сказав это, Зигфрид протянул руку, произнес арийское приветствие и ушел, несмотря на поздний час. Оставшись один в пещере, я стал обдумывать создавшееся положение, понимая, что старик не преувеличивал опасности, угрожавшей нам. Я учитывал, что мне необходимо помочь ему, так как победа его клики давала мне выигрыш времени и шансы на спасение в будущем.

Я стал перебирать все возможности и неожиданно вспомнил, что при падении стратоплана уцелел фоностат – прибор, способный усиливать звук человеческого голоса в десятки раз. У меня возникла идея использовать его в качестве рупора для арийского божества Вотана, который таким образом получил бы возможность выступить в качестве покровителя «милейшего» Зигфрида.

Несмотря на то что арийские вожди были продувными мошенниками, мощный голос божества, неожиданно раздавшийся ночью, должен был произвести на них достаточно сильное впечатление. Надо было использовать их суеверность и мистические настроения.

Утром, когда Зигфрид с тревогой спросил меня о результатах моих ночных размышлений, я сразу изменил тон в отношении его и заявил:

– Я могу сделать так, что вожди признают тебя любимцем Вотана, который громким голосом скажет свое слово так, что его услышит весь остров.

Старик был так ошеломлен, что не знал, как реагировать на мои слова.

Я к этому добавил:

– Если ты достанешь мне одну вещь, которую ты показывал мне, когда я лежал в тюрьме, ты увидишь, что я говорю правду.

После этого я объяснил Зигфриду, что речь идет о блестящем ящике с короткой и широкой трубой. Зигфрид быстро вспомнил и даже спросил меня: эта труба похожа на ухо? Я подтвердил и иронически заметил, что у Зигфрида не так уж плоха память, как он мне недавно говорил.

Зигфрид улыбнулся и возразил:

– Я, видно, стал молодеть. А что ты сделаешь, когда получишь эту трубу?

– Это уж мое дело, – высокомерно ответил я.

Сначала Зигфрид пытался восстановить прежнее соотношение сил, прибегая к угрозам и запугиваниям, но я оставался непреклонным и даже намекнул, что пойду к Герману и предложу ему свою помощь. После длительной перебранки Зигфрид тяжело вздохнул и подчинился мне.

Вечером того же дня он незаметно исчез и вернулся поздно ночью, на этот раз без своей охраны. Войдя в пещеру, он тщательно запер дверь на засов и извлек из-под халата фоностат. Я осмотрел его и не увидел на нем следов каких-либо серьезных повреждений. Правда, в одном месте прибор был слегка помят, но мне казалось, что внутренняя конструкция его не была затронута падением.

Осмотрев фоностат, я обратился к Зигфриду:

– Брат Зигфрид, я согласен спасти тебя, но ставлю тебе некоторые условия: когда ты станешь вождем вождей, я должен получить полную свободу и в том числе право разговора, с кем захочу. Далее я получаю свободный доступ в храм в любое время дня и ночи. Наконец, всем вождям должно быть объявлено, что я нахожусь под защитой Вотана и, следовательно, являюсь неприкосновенным.

Старик сначала бурно негодовал, особенно решительно он возражал против последнего условия. После того, однако, как я прекратил с ним переговоры и лег на свое ложе лицом к стене, он сначала принялся осыпать меня руганью, половину которой я не понял, затем заявил, что согласен на мои условия.

Я, конечно, понимал, что принятие моих требований не может рассматриваться, как гарантия моей безопасности в будущем. Ожидать добросовестности и лояльности от этого старика было бы непростительной наивностью, но я все же рассчитывал, что сумею использовать обстановку и реализую свой старый план завладения радиостатом.

Уже под утро, ворочаясь на своей подстилке, я неожиданно понял, что допустил грубейшую ошибку: я должен был сказать Зигфриду, что мне необходим для выполнения нашего плана радиостат. В этом случае я смог бы отправить радиограмму на сверхдлинной волне, которая была бы принята всеми станциями мира, и я был бы спасен.

Я готов был кусать себе пальцы от сознания собственной несообразительности. Если старик согласился дать мне один прибор, он несомненно принес бы и второй, и проблема была бы решена. Ошибка была, однако, непоправимой, и приходилось с этим мириться.

Весь следующий день прошел в очень напряженной обстановке. К Зигфриду приходили его союзники и о чем-то шептались. Характерно, однако, что старик просил меня никому из них ничего не говорить о нашем плане, в который он и сам не был до конца посвящен.

Когда наступил вечер, Зигфрид, усвоивший теперь в отношении меня очень почтительный тон, спросил, что я собираюсь делать сегодня ночью. Я ему объяснил, что при помощи моего ящика с трубой я смогу сделать так, что его или мой голос будет слышен на протяжении всего острова и притом оглушительно громко. Он должен сам решить, кто из нас будет говорить от имени бога Вотана.

– Ты, чужеземец, большой мошенник, – сказал Зигфрид. – Бог Вотан тебя жестоко накажет.

– Но и тебя тоже, – возразил я.

– Меня нет, я говорить не буду: во-первых, я не хочу обманывать бога, во-вторых, мой голос сразу узнают. Говори ты, так как тебя, кроме меня, никто толком не слыхал. Я хорошо сделал, что добился закона, запрещавшего тебе разговаривать.

– Но ведь я не умею выговаривать слова так, как это делаете вы.

– Откуда ты знаешь, что Вотан умеет?

Я был изумлен этим возражением и капитулировал.

– Что же я, по-твоему, должен сказать?

– Скажи, чужеземный брат, следующее: «Арийские вожди, слушайте голос вашего повелителя и бога Вотана! В этот грозный час, когда нечестивые и изменники угрожают нашей расе, только преданный мне Зигфрид может ее спасти. Да будет он вождем вождей, слушайте и повинуйтесь. Хайль!»

– Не слишком ли длинно? – спросил я. – Ведь я могу напутать.

– Ты прав, чужеземный брат. Бог Вотан, насколько я знаю, говорит короче. Вот что ты скажешь: «Слушайте, арийцы, вам грозит гибель, вас спасет верный мне Зигфрид. Это говорю я, Вотан. Хайль!»

Я одобрил этот второй вариант, и мы приступили к оформлению этой звуковой мистерии.

По странному совпадению нам очень благоприятствовала метеорологическая обстановка. В полночь разразилась буря с громом и молнией. В этот момент мы сняли пузырь, затягивавший окно. Я поставил стол посреди пещеры, а на него чурбан. Старик держал фоностат, я же готовился к выступлению в качестве воплощения арийского божества.

Воспользовавшись паузой между двумя ударами грома, я выставил фоностат наружу и, напрягши до предела свои голосовые связки, прокричал согласованные с Зигфридом сакраментальные слова. В первое же мгновение я понял, что аппарат прекрасно функционирует. Мой голос приобрел изумительную мощность и был слышен не только на острове, но, вероятно, и значительно дальше его.

Когда я проревел заключительное слово «хайль», раздался оглушительный удар грома, как будто дожидавшийся окончания мистификации. После этого мы вновь затянули отверстие пузырем, так как в пещеру стекали ручьи воды.

Зигфрид выглядел очень довольным, он плевал себе на руки, а потом растирал их. Вслед за этим он бросился на шкуру, начал по ней кататься, визжа и издавая восторженные стоны.

– Слушай, брат Зигфрид, – сказал я, – если ты нарушишь свои обещания, я расскажу всем, как ты обманул Вотана.

– Неужели ты думаешь, что я способен нарушишь данное слово? – сказал старый лицемер.

Дождь прошел, буря прекратилась, и вскоре стало светать. На острове Арии сумерки и рассвет продолжаются всего лишь несколько минут.

С первыми лучами солнца в нашей пещере появились гости – друзья Зигфрида. Они громко кричали в его честь «хайль», называя его спасителем арийской расы, любимцем Волана. Зигфрид с величественным видом протягивал правую руку и, сжав губы, произносил арийское приветствие. Мне при этом показалось, что он старается избегать соприкосновения со мной при посторонних.

Вскоре после этого Зигфрид забрался в пещеру вместе с пятью другими вождями и долго с ними о чем-то совещался. Приблизительно через час вожди вышли, одновременно раздался уже знакомый мне звук рога. Я без приглашения последовал за Зигфридом и окружавшей его свитой на площадь великого судилища.

Увидев, что хитрый старик меня избегает, я демонстративно взял его под руку. Все обратили внимание на мое поведение и начали перешептываться. Зигфриду очень не понравилась моя фамильярность, но он, по-видимому, не решался быть со мной грубым и лишь бросал на меня злобные взгляды. По дороге к нам присоединились еще три арийских вождя и несколько младших. Оказалось, что на этот раз младшие вожди должны были участвовать на собрании.

У входа на площадь вожди подняли Зигфрида на руки и понесли его к центру свастики. В двух углах этой эмблемы, высеченной из камня, уже стояли и сидели члены враждебной Зигфриду клики во главе с Германом. Вид у них был пасмурный и угнетенный. Раздался новый пронзительный звук рога, и Зигфрид, став в центре свастики, громко закричал:

– Братья-вожди! Наш повелитель этой ночью покинул остров и уже отправился в Валгаллу, да исполнится воля Вотана. Этой же ночью при свете молнии и ударов грома наш великий бог Вотан избрал меня своим верным слугой и приказал мне спасти арийскую расу. Я уже видел много урожаев и, вероятно, мало их еще суждено мне видеть. Я хотел мирно закончить свои дни, но мы знаем, что общая польза стоит впереди личной, я подчиняюсь голосу божества.

Зигфрид закончил свою речь и со скорбным смирением опустил голову. Сторонники Зигфрида подняли оглушительный рев, не уступавший по мощи фоностату; они кричали «хайль», топали ногами от восторга и потрясали мечами.

В этот момент на свастику влез Иозеф, который, как я предполагал, должен был выступить от имени клики Германа (этого же ожидал, очевидно, и Зигфрид), но как только он начал говорить, я открыл рот от изумления. Этот хромой, низкого роста, уродливый человек с острыми, змеиными чертами лица, которого, как я слышал, на острове звали «мышью», обладал очень сильным, звучным голосом приятного тембра. Он, иногда впадая в лирический, иногда же в трагический тон, сказал:

– Братья, арийские вожди, великий бог арийцев Вотан призвал в Валгаллу нашего повелителя. Это большое горе.

Иозеф вытер рукавом халата глаза.

– Среди нас есть много достойных вождей.

В этот момент Герман приподнялся, ожидая, что Иозеф назовет его имя, но тот, не обращая на него никакого внимания, продолжал:

– Братья-вожди, самым достойным из всех является тот, чье имя произнес этой ночью голос божества. Мы слышали, как великий бог арийцев Вотан под удары грома, при свете молнии, сказал нам, что брат Зигфрид спасет нашу расу. Мы знали и до этого, что Зигфрид достоин быть вождем вождей. Но голос Вотана проник даже в уши тех, кто не желал слушать, горе им, если они и теперь останутся глухи.

Когда Иозеф закончил, большинство арийских и младших вождей начали вновь кричать «хайль» и размахивать мечами. Жестокая грубая физиономия Германа сначала выражала ожидание, затем изумление, разочарование и, наконец, ярость.

Услышав заключительные слова Иозефа, Герман не выдержал и закричал:

– Ты – подлая хромая змея! Предатель и изменник!

Вслед за этим он схватил свой меч и хотел броситься на Иозефа, но его удержали окружавшие его союзники. Я видел, как в это мгновение лицо Иозефа приняло плаксивое выражение и отразило животный страх. Картина, конечно, была совершенно ясна: Иозеф, убедившись в неизбежности поражения Германа, поспешил на помощь победителю.

Откровенно говоря, из всех вождей, в достаточной степени отвратительных, Иозеф производил на меня наиболее омерзительное впечатление, не говоря уже о том, что он был неописуемо грязен. Мне казалось, что я не мог бы принудить себя прикоснуться к его руке.

Я ясно видел, как кучка сторонников Германа редела, и вскоре возле него остались три арийских вождя и столько же младших. Вновь раздался звук рога, который держал в руках вождь, стоявший за спиной Зигфрида. Последний в эту минуту закричал:

– Изберем нового вождя вождей!

Тогда вскочил Герман и заорал, задыхаясь от бешенства:

– Ты, грязная собака, нарушил закон, – выборы вождя вождей не могут начаться раньше, чем через сорок дней.

– Надо ждать сорок дней! – закричали сторонники Германа.

Я прочитал на лице Зигфрида выражение растерянности; молчали и его друзья, очевидно, не решаясь нарушить вековой закон.

В этот момент, однако, на свастике вновь появился Иозеф, закричавший:

– Слушайте меня, вожди! Брат Герман прав, закон действительно говорит, что нужно ждать сорок дней и сорок ночей; но брат Герман забыл о происшедшем этой ночью чуде, он забыл о голосе великого Вотана, который дал нам закон и который может его изменить, когда пожелает. Если бы бог арийцев хотел, чтобы мы ждали сорок дней и сорок ночей, он бы так и сказал. Великий же Вотан ночью говорил, что нашему племени угрожает гибель от изменников (кстати: об изменниках Вотан ничего не упоминал, но Иозеф очень удачно дополнил выступление божества). Я от имени арийских вождей требую избрания Зигфрида вождем вождей. Я требую, чтобы была выполнена воля Вотана!

Закончив свою речь, Иозеф, прихрамывая, спустился со свастики и перешел в группу сторонников Зигфрида. Я посмотрел на последнего. Его лицо выражало полное удовлетворение, зато у Германа на лбу вздулись жилы, глаза налились кровью, он судорожно сжимал в руках свой топор и, видимо, был близок к припадку настоящего бешенства.

Среди его немногочисленных сторонников шли какие-то переговоры, наконец встал его ближайший друг по имени Генрих и сказал:

– Мы требуем, чтобы брат Зигфрид обещал нам после своего избрания вождем вождей никого из нас не трогать, он должен в этом принести клятву на алтаре Вотана.

Зигфрид поднял руки и с кротким выражением лица заявил:

– Я хочу мира и братской любви, я уже забыл коварство моих врагов и все их подлости, они могут спокойно спать, я принесу клятву.

После этого началась процедура выборов. Старый Гюнтер – специалист по расовым делам, выступавший недавно претендентом на трон вождя вождей и на золотой знак свастики, но ведший себя в течение последнего часа изумительно скромно, – неожиданно вылез в центр каменной эмблемы. Писклявым голосом он сообщил, что, как старейший арийский вождь, хочет провести весь необходимый церемониал. Зигфрид это одобрил и похлопал его ниже спины. Я, кстати, заметил, что этот жест означал у арийцев высшее проявление дружеских чувств. Зигфрид в последнее время довольно часто похлопывал меня по указанному месту.

Я с любопытством наблюдал за процедурой избрания нового вождя и погребения старого. Когда один из рабов, обслуживавших песочные часы, простучал двенадцать раз молотком в железный лист, что означало полдень, на площади великого судилища появилась процессия, состоявшая из нескольких младших вождей, несших носилки, покрытые белым покрывалом с вышитыми на нем черными знаками свастики. За ними шли четыре арийских вождя с топорами, а затем шествовали, к моему великому удивлению, самцы.

Их было человек пятьдесят, они вели себя крайне непристойно, все время часть из них прыгала на спину другим, те их сбрасывали, брыкаясь ногами. Другие старались попасть на ходу ногой в копчик шедших впереди. Более нелепой картины, нежели эта процессия, я в жизни не видел и, конечно, больше не увижу. Один из младших вождей, наблюдавший за сохранением порядка в этой толпе толкавшихся микроцефалов, держал в руках короткую палку с острым наконечником, сделанным из рыбьей кости. Когда кто-либо из лучших представителей арийской расы слишком увлекался игривыми шутками, младший вождь подходил и колол его в зад. Тот хватался за пораженное место и на время успокаивался.

Я слышал, как вождь, стоявший около меня, с раздражением говорил:

– Надо будет ввести новый закон, запрещающий сюда приводить этих жеребцов; они совершенно не умеют себя вести. Мне кажется, что много урожаев тому назад они были умнее.

Другой вождь поддержал его и выразил сожаление, что приходится хорошо кормить производителей, фактически никуда не годящихся.

Когда процессия приблизилась к свастике, находившиеся на площади вожди подняли Зигфрида на плечи и начали громко вопить и кричать. Этот вой продолжался минут десять.

Вслед за этим Зигфрид спросил:

– Что говорит закон, брат Гюнтер?

Старикашка ответил:

– Закон говорит, что тело простых вождей должно быть сожжено, вождь вождей же должен полететь в Валгаллу на птичьих крыльях.

После этого процессия, к которой присоединились все остальные вожди и я, двинулась по незнакомой мне тропинке. Мы прошли через рощу и поднялись на другой холм, покрытый тонкими высокими деревьями с почти голыми стволами. Один из младших вождей длинным арканом зацепил верхушку дерева, пригнул ее к земле, затем к ней привязали тело умершего вождя вождей.

Дерево было освобождено от веревки, быстро выпрямилось, и тело взлетело вверх, закачавшись на этих своеобразных качелях. Я оглянулся и заметил, что на нескольких деревьях по соседству висели на вершинах человеческие кости. Я понял, что значит полететь на птичьих крыльях в Валгаллу. Этот путь шел, оказывается, через внутренности птиц, уже начавших слетаться к верхушке дерева.

Это дикое погребение произвело на меня очень тяжелое впечатление, и я был доволен, когда процессия повернула обратно. Я заметил, что на носилках под покрывалом что-то лежало. Осторожно отогнув покрывало, я увидел неуклюжее чучело, которое должно было изображать человека.

Позже Зигфрид мне объяснил, что если носилки останутся пустыми, Вотан потребует, чтобы на носилки лег новый вождь вождей, при помощи же чучела его можно обмануть.

Это суеверие меня очень позабавило.

Между тем я понял, что процессия направляется к храму. Большая часть вождей поспешила вперед, оставшиеся же замедлили шаг. Когда мы приблизились к храму, оставшиеся вожди выстроились в два ряда и обнажили мечи; Зигфрид пошел вперед. Как только эта процессия появилась перед храмом, раздались крики «хайль», «хайль», и я увидел вождей, стоявших двумя рядами у входа, приветствуя Зигфрида. Тот, протянув правую руку, важно им отвечал тем же приветствием.

В этот момент в дверях храма показался вождь, державший в руках шлем с рогами по бокам. Зигфрид водрузил шлем себе на голову и торжественно проследовал в храм, довольно ярко освещенный факелами. Я поспешил пройти туда, не отставая от вождей. Зигфрид приблизился к алтарю, поднялся по ступенькам на коленях и начал отбивать земные поклоны перед статуей Вотана.

После этого вожди запели какую-то заунывную песню, слов которой я не разобрал, кроме слова «бург». Вслед за этим двое младших вождей притащили белого козла и закололи его на алтаре. Когда вся кровь вытекла, тушу отнесли, а вожди обмакивали в кровь палец и прикладывали ко лбу.

Наступила пауза, во время которой Зигфрид шепотом совещался со своими ближайшими друзьями. Затем он вновь влез на алтарь и повернулся к вождям лицом, изображавшим лицемерную кротость. Глаза его были подняты вверх, руки сложены на груди.

– Братья-вожди, – сказал он, – перед лицом арийского бога Вотана я клянусь, что ничего не сделаю дурного тому, кто препятствовал мне в выполнении моей великой миссии. Я хочу прекратить распри и раздоры. Если я нарушу эту клятву, пусть накажет меня бог Вотан, который все видит и все знает.

Мне показалось, что, произнося последние слова, Зигфрид посмотрел на меня с видом авгура. Откровенно говоря, этот старый мошенник импонировал мне своим наглым цинизмом. Я не сомневался, что клятва не помешает ему расправиться со своими врагами, но меня интересовало, какой повод он для этого изберет.

Зигфрид обернулся лицом к статуе Вотана и отвесил ей земной поклон. Вслед за этим к нему приблизился Ахим, надел ему на шею золотой знак свастики и вручил посох.

Церемония закончилась, и мы вышли из храма. Здесь нас ждали самцы, которые вели себя еще безобразнее, чем прежде. Младшие вожди, их опекавшие, выбились из сил и сломали наконечники на своих палках.

Ночью было устроено большое пиршество, все вожди перепились, и торжество закончилось дракой, после которой многие вернулись в свои пещеры с подбитыми глазами и свернутыми скулами. Я благоразумно решил не принимать участия в этом пиршестве, так как не хотел подвергнуться неприятным неожиданностям. Сидя у пещеры, я думал о том, выполнит ли Зигфрид взятые им на себя обязательства по отношению ко мне.

На следующий день Зигфрид проснулся очень поздно, долго кашлял и сморкался. Младшие вожди, сидевшие у пещеры, услышав его кашель, куда-то побежали и вернулись с рогом, наполненным любимым напитком арийцев.

Вскоре новый вождь вождей вышел из пещеры, опираясь на посох, являвшийся одним из атрибутов повелителя и поддерживаемый за локти младшими вождями.

Затем пришли три арийских вождя, близкие друзья Зигфрида; они вновь совещались с ним и, очевидно, до чего-то договорившись, разошлись. Зигфрид сел на камень у пещеры, явным образом чего-то ожидая. Часа через два он начал проявлять беспокойство и волнение, благодаря чему я понял, что готовится какое-то новое событие, непосредственно касающееся Германа и его клики.

Я с нетерпением ждал дальнейшего развертывания событий. Приближался вечер, с моря поднялся туман. Вдруг к нашей пещере подбежал, запыхавшись, младший вождь. Увидев Зигфрида, он закричал:

– Вождь вождей, они его убили!

– Кого? – спросил Зигфрид с тревогой, показавшейся мне деланой.

– Иозефа. Они ему раскололи голову топором; его теперь несут на площадь великого судилища.

Зигфрид засуетился и завопил:

– Подлые изменники, они отомстили Иозефу за его честность и верность. О, Герман, кровь моего лучшего друга тебе дорого обойдется!

Затем старик бросился в пещеру и, вернувшись с золотой свастикой на груди, быстрыми шагами, опираясь на посох, направился к площади великого судилища. Я последовал за ним, подгоняемый любопытством.

Все происшедшее мне было совершенно понятно. Люди Зигфрида заманили в какое-нибудь глухое место ренегата Иозефа и там его убили. Таким способом Зигфрид избавлялся от опасного будущего соперника, хитрости которого он не мог не бояться. С другой стороны, создавался удобный предлог для расправы с Германом.

На площади уже собралось человек двадцать арийских и младших вождей. Они громко кричали и угрожающе размахивали мечами. Когда появился Зигфрид, они протянули правую руку и три раза прокричали арийское приветствие. Зигфрид влез на свастику и, утирая слезы рукавом халата, пронзительно завопил:

– Братья-вожди! Вчера в храме я перед лицом Вотана поклялся не мстить врагам расы за их прежние проступки. Теперь я вижу, что я ошибся: я напрасно доверял этим грязным псам. Если бы я этого не делал, наш дорогой брат Иозеф был бы жив. Я вспоминаю, как он мужественно и честно выступал, на этом самом месте против изменника Германа. Теперь Вотан требует крови, и он ее получит. Смерть Герману и его друзьям! Братья! Приведите их ко мне живыми или мертвыми.

Не успел он закончить свою речь, как показались три младших вождя, тащивших за собой друга Германа – Генриха. Он был весь в кровоподтеках и царапинах. Лицо Зигфрида приняло еще более жестокое, чем обычно, выражение. Он обратился к вождям с вопросом:

– Что говорит закон крови?

– Большая смерть! – закричали вожди.

– Нет, братья-вожди, теперь не время возиться с псами Валькирий, я требую малой смерти.

Вожди запели свое любимое «хайль, хайль, тра-тра-тра», один из них схватил Генриха за волосы, пригнул его голову к земле, в чьей-то руке взлетел топор, и голова осужденного покатилась по земле.

– Тело изменника повесьте в долине смерти, – приказал Зигфрид.

Через полчаса притащили младшего вождя, сторонника Германа, и его постигла та же судьба, что и Генриха.

Уже наступала ночь, темная и жаркая. У меня по лицу стекали капли пота, я себя чувствовал подавленным и разбитым. Зрелище казни и убийств действовало на меня угнетающе, хотя я прекрасно знал, что жертвы были не лучше своих палачей.

Площадь была освещена факелами, Зигфрид сидел на троне в центре свастики, охраняемый двумя младшими вождями. Он, видно, ждал еще своего главного врага Германа.

Через несколько минут прибежал младший вождь, сообщивший, что Герман куда-то исчез, его ищут и не могут найти. Видно было, что эта новость произвела на Зигфрида очень неблагоприятное впечатление. Он, не скрывая признаков раздражения и беспокойства, громко ругался.

Неожиданно раздался чей-то пронзительный крик:

– Не трогайте меня, я хочу говорить с вождем вождей!

Я увидел при свете факелов человека с растрепанными волосами, в разорванном халате и узнал в нем одного из вождей, всегда сидевших рядом с Германом. Ему скрутили руки и подвели к Зигфриду.

– Говори, изменник, – сказал тот.

– Вождь вождей, Герман скрылся в пещере, известной только ему и мне. Он там еще вчера заготовил себе продовольствие и воду, вы сами его не найдете, но я покажу вам дорогу, если ты, вождь вождей, поклянешься сохранить мне жизнь.

– Веди, собака. Я клянусь, – сказал Зигфрид.

Предателю набросили на шею петлю, и он повел группу вождей, отправившуюся на поиски Германа. Я решил наблюдать до конца и последовал за вождями.

Через час мы пришли в узкое ущелье, находившееся в неизвестной мне части острова. Проводник с петлей на шее спустился в это ущелье, рядом с ним шел младший вождь с факелом. Тропинка проходила вдоль крутого обрыва, и я решил остаться позади всех, чтобы меня в суматохе случайно или преднамеренно не столкнули вниз. Вскоре проводник остановился:

– Там, наверху, – сказал он, – но дальше я боюсь идти. Герман меня убьет: он от ярости совершенно потерял разум.

Тогда выступил вперед «друг псов Валькирий» Рудольф и в сопровождении двух младших вождей стал подыматься по крутому склону. В течение нескольких минут господствовала тишина. Вдруг раздался звериный крик, упало что-то тяжелое, и опять наступила тишина. Вскоре двое младших вождей притащили на плечах тело Рудольфа. Выяснилось, что Герман, стоявший у входа в пещеру, увидев приближавшихся врагов, бросил пудовый камень в Рудольфа и раздробил ему череп. Вожди разразились злобными криками, но не решались в темноте подняться к пещере, так как в этих условиях все преимущества были на стороне Германа, который мог, ничем не рискуя, перебить немало людей.

Вожди решили дожидаться утра. Я оказался в довольно тяжелом положении; мне не улыбалась перспектива ждать рассвета, стоя на узкой тропинке. С другой стороны, я не мог решиться проделать без факела обратный путь.

Наконец подул утренний ветерок, показался первый луч солнца, осветивший Германа, который держал в руках огромный камень. Я видел, что младшие вожди, охотившиеся за его головой, колеблются и явно не проявляют желания разделить судьбу Рудольфа, который, выражаясь языком арийцев, уже находился на пути в Валгаллу.

В этот момент человек, предавший Германа, отвел в сторону одного из вождей и стал ему что-то шептать на ухо.

Через несколько минут предатель исчез за скалой, его сопровождало четыре младших вождя, вооруженных мечами.

Я с нетерпением ждал развязки, догадываясь, что на Германа готовится нападение с тыла. Действительно, вскоре я увидел на скале, спиной к которой стоял Герман, людей с большими камнями в руках. Еще мгновение – и тяжелый камень упал Герману на голову, он зашатался, другой камень ударил его в плечо, и человек, отрубивший в своей жизни не одну голову, тяжело рухнул па землю. Камни не переставали сыпаться, и вскоре все тело было ими покрыто.

Я уже достаточно пригляделся на острове Арии к всевозможным жестокостям, и поэтому относительно спокойно смотрел на это тяжелое зрелище. Откровенно говоря, я внутренне даже был удовлетворен развитием событий. В первую очередь, сошли со сцены мои злейшие враги – Герман и Иозеф; кроме них, еще погибли другие арийские и младшие вожди, что отнюдь не противоречило созревшему у меня в мозгу плану.

Когда Зигфрид узнал о благополучном конце экспедиции, он поднял вверх руку, все вожди встали, и глава арийского племени произнес заключительную речь:

– Воля Вотана совершилась, я спас наш великий остров от изменников и предателей. Видят боги, что я не хотел крови, но враги расы заставили меня ее пролить. Теперь наступят мир и спокойствие. Отправимся, братья-вожди, в храм возблагодарить арийского бога Вотана.

Я не пошел, так как крайне устал; кроме того, я прекрасно представлял себе, как Зигфрид, взойдя на алтарь, будет отбивать поклоны и благодарить каменную тушу.

В течение всего дня я не видел Зигфрида, так как в его честь вожди устроили банкет. Обратно старика принесли на носилках, и рабы втащили его в пещеру, положив на грязную шкуру. Зигфрид громко и переливчато захрапел. Эти звуки меня раздражали, мешая спать. Я решил воспользоваться теплой ночью и перенес свою подстилку на площадку перед пещерой. При этом я очень испугал Кора, наступив ему на ногу.

Ночью я вспомнил виденное мною в течение последних суток и пришел к выводу, что каждая смена вождя вождей сопровождалась кровопролитием, убийствами, предательством и провокациями. Я вспомнил змеиную физиономию Иозефа и его конец. Откровенно говоря, я раньше не представлял себе, что «мой друг» Зигфрид – такая ловкая бестия, он прекрасно расправился со своими врагами. Как бы только полная победа не вскружила ему голову…

Я проснулся неотдохнувшим и вялым и с трудом заставил себя подняться. Вскоре показался Зигфрид. Он посмотрел на меня без особой теплоты и сказал:

– Теперь, чужеземец, ты должен со мной иначе разговаривать. Ты больше мне не брат – я нахожусь под покровительством Вотана и не имею себе равного на земле.

Меня немного задела эта наглость, и я в резкой форме спросил Зигфрида, когда он думает претворить в жизнь свои обязательства. Хитрая лиса сделала вид, что не понимает, о чем я говорю. Я ему напомнил.

Зигфрид зевнул, разгладил бороду и сказал:

– Ты, чужеземец, слишком много хочешь и притом торопишься. Пока можешь ходить по острову и разговаривать, с кем угодно, но берегись, как бы твои беседы не кончились худо. Об остальном мы успеем поговорить позже. Ты, кажется, хочешь мне испортить хорошее настроение. Помни, что я этого не люблю.

Потом старик тихо добавил:

– Твой проклятый ящик с трубой я бросил в море, чтобы Вотан больше не мог громко говорить. С меня довольно одного раза.

Я понял, что Зигфрид не собирается выполнять взятые на себя обязательства. Мне, однако, не оставалось ничего другого, как запастись терпением. Пока что я решил воспользоваться отменой закона, предписывавшего мне молчание. В первую очередь я отправился на гору испытуемых, где не был уже давно. По дороге у меня окончательно сложился план дальнейших действий. Если я увижу, что Зигфрид не дает мне возможности приблизиться к радиостату, я организую восстание испытуемых. Первоначально эта идея казалась мне фантастической: каким образом несколько десятков подростков могут свергнуть беспощадную власть касты вождей? Но, проанализировав обстановку, я пришел к заключению, что подобное предприятие могло бы в известных условиях иметь шансы на успех.

Какова была расстановка сил на острове? Наиболее многочисленная каста задавленных, забитых и физически изуродованных рабов не могла быть активной силой в борьбе. Каста вождей благодаря внутренней борьбе была ослаблена. Большинство арийских вождей в силу своего возраста не представляли собой большой опасности в случае столкновения. Младшие вожди были рассеяны по всему острову, охраняя склады, испытуемых, следя за рабами и самцами. Таким образом, если бы мы сумели застать их врасплох, то смогли бы, вероятно, справиться с ними по частям. Что касается самцов, то я привык относиться к ним в высшей степени пренебрежительно и склонен был вообще с ними не считаться, как со сколько-нибудь серьезным фактором.

По ночам я с трудом засыпал, думая о подготовке восстания. Часто мне снилось, что я защищаюсь от нападения вождей, что я окружен и взят в плен, что меня судят на площади у знака свастики. Один сон я запомнил, вероятно, на всю жизнь, так как он снился мне три раза подряд почти без изменений: я лежу в темной пещере с очень узким окошком в стене, тут же рядом со мной спят мои друзья; вдруг в отверстии показывается голова Зигфрида, он злобно глядит на меня и затем, вопреки всем законам физики, начинает пролезать через узкое окошко в стене.

Сначала я вижу его ногу, затем голову, наконец, он уже стоит в пещере. Я цепенею от ужаса и хочу крикнуть, но не могу издать звука и лишь беспомощно шевелю губами. Зигфрид медленно подходит ко мне, его желтые костлявые пальцы приближаются к моему горлу. Я напрягаю все силы, чтобы разбудить друзей, но мои голосовые связки парализованы, я испытываю беспредельный страх.

После таких кошмаров я чувствовал себя разбитым и раздраженным, иногда мне начинало казаться, что Зигфрид ночью действительно может меня задушить, и я прислушивался к его дыханию.

Мои отношения с ним в действительности делались все хуже и хуже. Как-то раз утром еще в пещере я подошел к нему и сказал, что собираюсь идти в храм.

– Зачем?

– Посмотреть каменные дощечки.

– Что ж, – ответил старик, – если тебе надоело жить, то отправляйся. Стоит мне повторить то, что ты сказал только что, и тебе отрубят голову. Смотри, чужеземец, не раздражай меня. Ты мне уже давно надоел.

– Еще недавно ты меня просил о помощи, – заметил я.

Зигфрид позеленел от злости и зашипел:

– Я тебе несколько раз спасал шкуру, мы давно расквитались.

Взбешенный этой грубостью, я быстрыми шагами вышел из пещеры и направился на гору испытуемых.

На вершине холма я по счастливому совпадению встретил Угольфа, который, пройдя мимо меня, шепнул:

– Приходи перед заходом солнца в нашу пещеру.

Я решил, что не имеет смысла спускаться опять вниз, и предпочел провести день на холме, на его малонаселенном южном склоне; набрал ягод и кореньев и лег на лужайке у небольшого ручья. Журчание воды меня утомило, и я вскоре заснул крепким сном. Проспал я несколько часов и был разбужен небольшой птичкой, севшей мне на грудь. Проснувшись, я вскочил, так как мне показалось, что меня коснулась чья-то рука. Кругом, однако, было совершенно спокойно и тихо.

Наконец наступил вечер, и я направился к пещере, стоявшей у обрыва, с которого я недавно сбросил Энгельберта.

Не прошло и пяти минут, как за скалой раздались шаги, я увидел Угольфа, он, однако, был не один – за ним следовало еще пять юношей. Один из них, стоявший близко ко мне, оказался парнем лет шестнадцати, коренастым и широкоплечим, небольшого роста. У него было квадратное лицо с выдающимся подбородком, крепко сжатые зубы и довольно низкий лоб. Второй был худощав, высок и слегка горбился. У него были мягкие черты лица и серые глаза; лиц остальных я не разглядел в сумеречном освещении.

Мы проскользнули в пещеру, где было совершенно темно и невыносимо тесно. Я себя очень странно чувствовал, так как мне не приходилось разговаривать с людьми, не видя их лиц.

– Слушай, чужеземный друг, – обратился ко мне Угольф. – Я привел с собой своих приятелей, – помнишь, ты мне разрешил обо всем им рассказать. Они готовы исполнить твои приказания. Если ты обещаешь им, что их потом не сделают бесплодными рабами, они тебе будут во всем повиноваться.

Я объяснил Угольфу и его друзьям, что, если мы уничтожим власть арийских вождей, на острове все изменится, сюда прилетят другие люди, мои братья, и для всех начнется новая жизнь.

– Когда же мы нападем на вождей? – спросил один из юношей, лица которого, я не видел.

Я ответил, что нужно начать готовиться, дней же через десять – пятнадцать мы сможем выступить. Если, однако, кто-либо проболтается, то все мы погибнем. Необходимо иметь хоть какое-нибудь оружие, так как у вождей имеются мечи и ножи, не говоря уже о том, что младшие вожди сильнее испытуемых. Угольф с огорчением заметил, что у них ничего, кроме палок и камней, нет. В этот момент я вспомнил, что видел в храме много старых тесаков; они, правда, покрыты невероятной ржавчиной, все же при помощи песка и камня их можно было бы очистить.

У меня начал созревать план захвата этого оружия; если бы я вновь попал в храм, я мог бы попытаться найти радиостат, в крайнем случае я сумел бы похитить оттуда тесаки. Я вспомнил, что у меня в кармане сохранилось несколько таблеток снотворного препарата, которым я изредка пользовался. Двух таких таблеток было бы достаточно, чтобы усыпить на некоторое время вождя, охранявшего храм. Я простился с испытуемыми, напомнив им еще раз о необходимости соблюдать строжайшую тайну.

На другой день я с независимым видом отправился в долину смерти, добрался до храма и смело подошел к его двери, протянув вверх руку и сказав «хайль» стоявшему у входа вождю. Он был удивлен моим необычным поведением, однако ответил на мое приветствие: все младшие вожди считали, что Зигфрид по-прежнему мне благоволит.

Я сделал несколько комплиментов его росту, мускулатуре и чистоте его арийского происхождения. Младший вождь, сохраняя суровый вид, не мог в то же время скрыть, что он чрезвычайно доволен моими словами.

Поболтав с ним несколько минут, я распростился и отправился в обратный путь. На другой день я условился с Угольфом и одним из его друзей Румом, что перед заходом солнца они спустятся с горы испытуемых и спрячутся вблизи храма.

Когда последние лучи солнца осветили вершины скал, я вновь приблизился к младшему вождю, сидевшему на ступеньках, ведших в храм. В руке у меня была выдолбленная в виде бутылки тыква, наполненная арийским напитком. Я взял ее у Кора, обещав ему за это свою обеденную порцию. Кроме того, я обещал ему взять на себя ответственность в случае, если это преступление раскроется. На всякий случай я растворил в жидкости не две, а три таблетки.

Младший вождь встретил меня довольно благожелательно и вскоре с любопытством спросил, что у меня в тыкве. Я с деланым смущением ответил, что Зигфрид дал мне немного напитка.

– Врешь, – возразил вождь, – это ты украл, давай я попробую.

Вслед за этим он приложил к губам горлышко тыквы, и слышно было, как он жадно глотал жидкость. Выпив все до конца, младший вождь протянул мне тыкву и с издевкой сказал:

– Теперь пей ты.

Я, сделав вид, что огорчен и обижен, отошел от младшего вождя, который послал мне вдогонку несколько насмешливых фраз. Затем он лег и вскоре заснул мертвым сном.

Я тихо свистнул, через несколько мгновений ко мне подбежали Угольф, Рум и еще один юноша, имени которого я не знал. Мы подошли к младшему вождю, я толкнул его ногой, он даже не пошевелился. Откровенно говоря, я испугался, не дал ли я ему смертельной дозы. Однако некогда было заниматься этим вопросом, и я в сопровождении Угольфа и Рума вошел в храм, третий же испытуемый остался на страже.

Мы не сумели найти факела, а внутри храма было почти темно, лишь один сектор освещался огнем, горевшим на алтаре. В первую очередь мы разыскали на ощупь тесаки, висевшие на стене и лежавшие в нишах. Мы набрали их штук двадцать пять. Угольф и Рум поспешили унести их из храма. Я тем временем стал искать радиостат. В течение получаса я тщательно обыскал большую часть храма, но ничего не нашел. Оставалась еще лишь часть, примыкавшая к алтарю и статуе Вотана.

Не успел я, однако, приблизиться к этому месту, как услышал свист испытуемого, стоявшего на страже. Я выбежал, и он тревожным голосом шепнул мне, что в долине смерти слышны чьи-то шаги. Угольф и Рум уже давно исчезли, и мы с третьим испытуемым поспешили по крутой незнакомой мне дорожке. Перед уходом я успел сильно толкнуть спавшего вождя, он застонал и приподнялся.

Видимо, до Зигфрида дошли сведения о моем ночном приключении, так как он со злобой сказал мне:

– У тебя действительно дурной глаз, ты навел тяжелый сон на одного младшего вождя. Он рассказывает о тебе невероятные вещи; по его словам, у тебя были рога и длинный хвост. Перестань шататься по острову, грязный метис.

Я давно не слышал этого оскорбительного выражения и огрызнулся, Зигфрид замахал на меня посохом и злобно зарычал. Я решил отойти в сторону и не обострять напрасно отношений.

После этого прошло четыре дня, в течение которых Зигфрид со мной не разговаривал, бросая лишь на меня мрачные взгляды. Кроме того, он запретил мне входить в пещеру, заявив:

– Можешь спать на земле, проклятая собака.

Я, опасаясь ночного нападения, спал каждую ночь в другом месте, причем меня невыносимо кусали москиты.

Вернувшись через четыре дня после посещения храма с горы испытуемых, где я виделся с Угольфом, сообщившим мне, что тесаки уже очищены и розданы испытуемым, я подошел к нашей пещере и увидел, что дверь прикрыта.

Днем это обычно никогда не делалось…

Заинтригованный этим, я приложил ухо к двери и сообразил, что в пещере находятся кроме Зигфрида еще два-три вождя. Я слышал голоса, но совершенно не разбирал слов. Я осторожно, слегка приоткрыл дверь и сквозь узкую щель услышал голос Зигфрида:

– Его надо убить, иначе он нам доставит много бед. Я его прежде жалел, а теперь он мне надоел.

Тогда чей-то незнакомый мне сиплый голос сказал:

– Зачем медлить? Я его завтра где-нибудь подстерегу, разрублю ему череп и сброшу со скалы.

– Что ж, ты сделаешь угодное богам дело, брат Юлиус, только смотри, не медли.

Я поспешил отойти от пещеры и скрыться в расселине.

Минуты через две из пещеры вышли трое вождей. Зигфрид их проводил и вернулся. Я теперь прекрасно понимал, что наступил решительный момент, нельзя было терять ни одной минуты.

Всю ночь я провел без сна, обдумывая план дальнейших действий. С первыми лучами солнца я направился к горе испытуемых. Мне опять очень повезло, так как я сразу нашел Угольфа; мы влезли в нашу пещеру, и я сообщил ему, что этой ночью нужно выступить.

Разработанный мною план сводился к следующему: я останусь в пещере в течение всего дня, вечером спущусь в долину смерти, где меня должны ждать пять испытуемых, из которых по крайней мере у двух должны быть тесаки, у остальных же камни. Далее Угольф и пятеро его друзей должны незадолго до захода солнца собрать своих сторонников, раздать тесаки самым смелым и сильным, остальных вооружить камнями и палками, разбить их всех на шесть отрядов из семи-восьми человек каждый. Один отряд под руководством Угольфа должен неожиданно напасть на четырех младших вождей, охраняющих ущелье самцов и самок. Второй отряд должен обрушиться на младших вождей, охраняющих продовольственный склад и там же спящих. Третий отряд – напасть на младших вождей, следящих за рабами. Остальным отрядам необходимо поручить нападение на пещеры, где жили вожди, в первую очередь на пещеру Зигфрида, которого я считал необходимым захватить живым для того, чтобы на всякий случай иметь заложника.

Нападение должно быть произведено обязательно в одно и то же время, чтобы не дать нашим врагам возможности соединиться, так как в противном случае мы потеряли бы наше единственное преимущество – неожиданность нападения. Мы условились, что все отряды должны выступить немедленно после заката солнца. Местом сбора после окончания операции была назначена площадь перед храмом.

Основной метод нападения должен был заключаться в том, чтобы застать младших вождей врасплох.

Мне казалось, что Угольф понял все мои указания и не испытывал чувства робости и страха. В то же время, однако, я далеко не был уверен в других испытуемых. Я думал, что в них слишком долго подавлялась воля и воспитывалось чувство беспредельного страха перед младшими вождями; я опасался, что при виде вооруженных мечами вождей моя армия разбежится и попрячется в свои норы. Другого выхода, однако, не было. По существу, мне нечего было терять и нечем было рисковать: я знал, что вожди решили меня убить. Задуманный мною план давал хотя бы некоторые шансы на успех.

В течение всего дня я скрывался в пещере, три раза ко мне прибегал Угольф. Он рассказал, что все идет благополучно, ему и его друзьям удалось подготовить человек пятьдесят испытуемых, самые сильные и смелые уже получили тесаки и спрятали их в укромные места, остальные приготовили острые камни и веревки, сделанные из лиан. Все ждут сигнала Угольфа, только один подросток перетрусил и хотел донести младшему вождю, но его связали и заткнули рот тряпкой. Теперь он лежит спрятанным в пещере. Во время последнего посещения Угольф принес мне тесак, тщательно очищенный от ржавчины, даже рукоятка его была натерта песком.

Я с нетерпением ждал приближения сумерек, и мне казалось, что день никогда не кончится. Я все время испытывал чувство сильнейшей тревоги, так как опасался, что кто-либо из испытуемых проболтается и все будет раскрыто. Мне все время казалось, что я слышу чьи-то шаги, что приближаются вожди, готовые меня схватить.

Как только наступили сумерки, я выскочил из пещеры и, прячась за камнями, направился в долину смерти. Неожиданно я услышал за собой какой-то шорох и судорожно сжал рукоятку тесака. В этот момент от скалы отделилась тонкая фигура подростка, он приложил палец к губам, и я понял, что Угольф послал этого испытуемого охранять меня с тыла.

Никем не замеченные, мы через полчаса спустились в долину смерти, где нас ждали еще четыре испытуемых. Они, видимо, очень волновались, но, увидев меня, выпрямились и приняли воинственный вид. Я послал одного из них на рекогносцировку, он вскоре вернулся и сообщил, что у дверей храма сидят двое младших вождей, а третий, очевидно, находится внутри, было слышно, что сидевшие вожди с кем-то переругиваются.

Это обстоятельство несколько меня смутило, – я рассчитывал встретить здесь одного, максимум двух врагов, их же неожиданно оказалось трое. Очевидно, были приняты меры по охране храма в связи с последним моим посещением его.

Я понимал, что если мой «отряд» почувствует, что я колеблюсь, то все будет потеряно. Необходимо было немедленно действовать. Мы условились, что я один подойду к младшим вождям; когда же они на меня набросятся, испытуемые должны напасть на них с боков и сзади. Главное было – покончить с ними до тех пор, пока к ним не присоединится третий младший вождь.

Через несколько мгновений я, пряча за спиной тесак, приблизился к сидевшим вождям, один из них пошел ко мне навстречу, подняв над головой меч. Я спокойно стоял, держа руки за спиной, второй младший вождь продолжал сидеть на камне, подбадривая своего собрата:

– Разруби ему башку! Вождь вождей велел убить чужеземного пса, где бы мы его ни встретили.

Мой враг находился в двух шагах от меня. Я ясно видел его злобно блестящие глаза, он считал меня безоружным и наслаждался моим бессилием. Слегка сгорбившись, я приготовился к прыжку, оперся левой пяткой о камень и неожиданно сделал выпад правой ногой и рукой. Младший вождь, застигнутый врасплох и ошеломленный, пытался защититься, но не успел опустить свой меч, как мой тесак пробил ему грудную клетку в области сердца. Со стоном он свалился наземь. В этот момент ко мне подбежал второй младший вождь, а из храма спешил третий.

Я решил, что мои воины испугались и спрятались, однако через мгновение с правой стороны храма выбежало трое испытуемых, слева двое других. Они набросились на младших вождей, однако те успели приготовиться к нападению и стали друг к другу спиной, так что преимущество было на их стороне. Раздались удары мечей и тесаков, я поспешил на помощь к моим друзьям, державшимся в высшей степени мужественно.

Когда я уже приблизился к сражавшимся, то увидел, как один из испытуемых упал с окровавленной головой, другой же держался рукой за раненое плечо. Один из подростков отбежал в сторону и, как я думал, пустился в бегство; но он поднял с земли камень и метнул его в лоб одному из младших вождей; тот зашатался; этим воспользовались двое других испытуемых, и через мгновение он лежал на земле.

Уцелевший младший вождь ударом меча бросил на землю атаковавшего его испытуемого, не имевшего тесака. Не успел я опомниться, как он пробежал мимо меня и исчез в темноте.

Мы поспешили к храму, надеясь найти там еще оружие, однако через несколько минут раздался звук рога, и я понял, что бежавший вождь успел поднять тревогу. Я решил оставить трех испытуемых в храме, который должен был явиться нашей штаб-квартирой и базой. Убедившись, что раненный в голову юноша мертв, я оттянул его тело в сторону от тропинки и, захватив с собой раненного в руку испытуемого, поспешил к центру острова, на площадь великого судилища.

По дороге я начал ощущать все большее беспокойство и тревогу: возможно, что мы слишком рано напали на младших вождей у храма, другие же отряды еще не успели выступить; не исключено, что бежавшему вождю удалось своевременно поднять тревогу, и теперь все вожди уже собрались на площади; возможно, что Угольф и его друзья уже разбиты. Мои опасения отчасти оправдались.

Когда мы приблизились к площади, я увидел, что там идет бой. Человек двадцать арийских и младших вождей теснили напавших на них с одной из тропинок испытуемых, которых я насчитал человек тридцать. При свете луны я увидел Угольфа с тесаком в руках, с яростью тигренка налетавшего на младшего вождя. Я сообразил, что тропинка вела в тыл вождям и что я по ней не смогу пробиться к своим. Пришлось изменить направление, причем я потерял вследствие этого несколько минут.

Когда я с тесаком в руках приблизился к испытуемым, я увидел, что дело почти проиграно: вожди наступали сомкнутым рядом, несколько испытуемых лежало на земле, часть остальных, видимо, была близка к панике. Я напряг все свои умственные силы в поисках выхода. Самым простым было броситься с тесаком в руке на вождей, но это ничего не изменило бы в соотношении сил. Далее я мог собрать испытуемых и бежать с ними к храму, но это означало бы полное поражение, так как нас окружили бы в храме и взяли бы измором.

В этот момент я вспомнил, что три дня назад, уходя из пещеры, я положил в карман найденную мною в храме ручную гранату. Вероятнее всего, она давно отсырела и пришла в негодность, но необходимо было попытаться ее использовать. Я поднялся на камень и громко закричал Угольфу: «Сюда!» Тот обернулся, нанес удар подбежавшему к нему младшему вождю и бросился ко мне, за ним последовали остальные испытуемые.

Воспользовавшись короткой паузой, продолжавшейся не больше секунды, я поднял гранату и изо всех сил бросил ее в толпу вождей. Через мгновение, показавшееся мне вечностью, раздался оглушительный взрыв, и площадь окуталась едким дымом. Когда он рассеялся, я увидел кучу тел и несколько вождей, убегавших по тропинкам.

Я отправил половину испытуемых в погоню за убегавшими, сам же спросил Угольфа, как обстоит дело. Он, волнуясь и едва выговаривая слова, сообщил мне, что сначала все шло прекрасно; его отряд проник в ущелье самцов, там они застали врасплох стражу, двух убили, один сдался и был связан, четвертый успел бежать. Самцы, хотя ничего не понимали в происшедшем, вопреки нашему ожиданию все же полезли в драку. Однако Угольф догадался открыть ворота в ущелье самок, они все бросились туда, после чего ворота были вновь закрыты. Что касается рабов, то ими овладела отчаянная паника, и они попрятались по своим норам. К несчастью, однако, другие отряды задержались и захватили в пещерах лишь небольшую часть вождей. Вскоре раздался звук рога, Угольф со своим отрядом бросился на площадь судилища, к нему присоединились другие, но часть испытуемых испугалась и дезертировала. В результате вожди успели собраться на площади, и испытуемым пришлось очень туго, многие из них проявили исключительное мужество и до конца сопротивлялись контрнаступлению вождей.

– Если бы не твои гром и молния, – сказал Угольф, – мы погибли бы.

Я велел дать сигнал, и вскоре возле нас собралось человек двадцать испытуемых. Двенадцать, оказывается, разбежалось, восемь погибло от ударов вождей, десять отправилось в погоню, трое же остались в храме. Мне пришло в голову, что бежавшие вожди могли направиться к храму, чтобы его захватить; оставив десять испытуемых на площади судилища, я поспешил с остальными в долину смерти. Когда мы приблизились к храму, то увидели, как четверо вождей пытались разбить бревном дверь, а в стороне стоял Зигфрид, отдававший приказания. Мы с криком набросились на них. Зигфрид и еще двое вождей исчезли в темноте, трое же остальных набросились на нас, как безумные. Один из них, человек лет пятидесяти, пытался ударить меня мечом, но я подставил ему тесак. Удар был настолько силен, что мое оружие было выбито из рук, и я почувствовал сильную боль в предплечье.

Еще мгновение, и второй удар раздробил бы мне череп, но неожиданно перед моими глазами промелькнула веревка, и арийский вождь схватился руками за горло, стянутое петлей. Я понял, что это был аркан, брошенный одним из испытуемых, видевшим мое критическое положение. В то же время остальные испытуемые, вооруженные тесаками, сбили наземь второго вождя, третий спасся бегством.

Я подошел к двери храма и велел забаррикадировавшимся в нем испытуемым отодвинуть засов. Те узнали мой голос, дверь открылась. Оказалось, что из трех юношей один был ранен, так как вожди напали на них неожиданно, и им удалось с большим трудом втащить раненого в храм и запереть на засов дверь, которая уже дала несколько трещин под ударами бревна.

Я только теперь обратил внимание на свою раненую руку, по которой стекала кровь. Перевязав ее лоскутом, я поспешил приступить к поискам радиостата, так как боялся ослабеть от потери крови.

Я при этом забыл о мерах предосторожности и не поставил у дверей храма часового; это легкомыслие мне вскоре дорого обошлось…

В сопровождении двух испытуемых, державших горящие факелы, я подошел к статуе Вотана и осмотрел весь участок храма, находившегося за алтарем. Мои поиски были, однако, безуспешными: нигде не было и следов приборов, уцелевших при катастрофе. Я начал было уже терять терпение, склоняясь к выводу, что Зигфрид успел все уничтожить. Неожиданно мне пришла в голову мысль отодвинуть в сторону статую. Она оказалась легче, чем я думал, так как ее пьедестал был полый. Я с помощью испытуемых поднял статую и увидел под ней приборы, которые с таким нетерпением искал.

Дрожащей рукой я схватил радиостат, проверил, действует ли селеновая батарея, убедился в том, что волновая клавиатура находится в порядке, соединил батарею с трубчатым аппаратом, дал позывной сигнал стратоплана и начал выстукивать радиограмму: «Стратоплан С-451 потерпел аварию год назад, нахожусь на острове, лежащем 60°35′28″ южной широты и 30°14′31″восточной долготы».

Я на несколько секунд остановился и решил повторить радиограмму, дополнив ее сообщением о необходимости присылки нескольких больших стратопланов. Не успел я дотронуться до клавиатуры, как почувствовал сильный удар в голову и потерял сознание…

Очнулся я лишь на следующий день и сначала не мог сообразить, где нахожусь. С трудом вспомнил происшедшее. Как в тумане, передо мной пролетали сцены восстания. Очевидно, вожди победили, и я опять лежу скованный в пещерной тюрьме, в ожидании судилища. Я с трудом поднял руку и коснулся лба, при этом почувствовал, что у меня голова перевязана и малейшее прикосновение к ней причиняло сильнейшую боль. Ногами я мог свободно двигать. Я повернул голову и застонал от боли в области виска. Немедленно ко мне приблизилась какая-то фигура, и я к своей величайшей радости увидел Угольфа.

– Слава богам, ты жив, чужеземный друг, – сказал он. – Мы думали, что ты уже находишься на пути в Валгаллу. Эта проклятая собака едва не размозжила тебе голову.

Я вспомнил удар, приведший меня к потере сознания, и тихо спросил:

– Кто это был?

– Зигфрид. Он незаметно пробрался в храм и спрятался за алтарем. Когда ты начал колдовать над блестящим ящиком, он бросил в тебя топор и едва не убил.

– А ящик? – дрожащим голосом спросил я.

– Ящик разбит вдребезги. Я сохранил для тебя то, что от него осталось.

Это сообщение подействовало на меня ошеломляюще. В моей памяти, очевидно, от удара образовался провал, и я не мог вспомнить, успел ли я дать радиограмму или только собирался это сделать. Иногда мне казалось, что я ясно помню содержание радиограммы, данной мною, через минуту же я решал, что не успел еще коснуться клавиатуры, когда топор Зигфрида разбил аппарат.

Минут двадцать я лежал в состоянии полной прострации, затем, вновь придя в себя, спросил Угольфа, что стало с Зигфридом. Тот нахмурился и ответил:

– Мы его убили тесаками.

– Каково теперь положение на острове?

– Почти все арийские вожди убиты, только четверо куда-то скрылись. Пять младших вождей убежало, четверо сдалось в плен, они лежат связанными в пещерах, и их охраняют. Что ты прикажешь делать дальше, вождь вождей?

Я предложил Угольфу не применять в отношении меня этот титул и сказал ему, что нужно раздать всем, в первую очередь испытуемым, запасы продовольствия из складов, а затем накормить бывших рабов.

– Почему бывших? – спросил Угольф.

– Потому что с этого момента они уже больше не рабы.

Угольф ничего не возразил.

– Далее, – продолжал я, – должны начать работать в поле не только рабы, но и испытуемые, а также нужно туда послать самцов и самок.

Угольф улыбнулся и заметил, что с последними вряд ли что выйдет. Что касается испытуемых, то он с ними переговорит. Я, однако, заметил, что Угольф произнес это неуверенным голосом.

Часа через два Угольф вернулся ко мне очень огорченный и расстроенный. Оказалось, что среди испытуемых мое предложение вызвало недовольство: многие заявляли, что они не хотят работать, что для этого есть рабы, которые ни на что другое не годятся.

Я тогда велел Угольфу собрать всех испытуемых на площади судилища и перенести меня туда на носилках. Угольф уговорил меня, однако, отложить это предприятие до завтрашнего дня, так как он боялся, что я не выдержу тяжелой дороги по крутой тропинке.

На следующий день утром раздался звук рога, испытуемые принесли носилки, меня положили на них, и четыре человека вынесли меня из храма. Дорога потребовала около часа, в течение которого я несколько раз терял сознание. Наконец, я оказался в центре свастики – на площади судилища. Приподняв голову, я увидел, что вокруг собралось около сотни испытуемых, в том числе много подростков.

Я сказал им следующее:

– Мы с вами устроили восстание и уничтожили власть арийских вождей, на острове начинается новая жизнь, вы же хотите, чтобы все осталось по-старому, чтобы новые вожди угнетали рабов, и вас самих.

Значительная часть испытуемых ответила, что они готовы слушать мои приказания, остальные же либо молчали, либо проявляли недовольство. Чувствуя, что теряю силы, я приказал всем подчиняться Угольфу, который будет меня заменять. После этого я потерял сознание.

В течение двух дней я находился в бредовом состоянии, перед моими глазами проносились лица вождей, сцены борьбы, воспоминания детства. В минуты просветления я вновь задавал себе мучивший меня вопрос: успел ли я дать радиограмму?

Наконец наступило утро, когда я почувствовал себя бодрее и слабым голосом позвал Угольфа. Он вскоре явился и сообщил мне, что ему удалось подобрать двадцать пять испытуемых, готовых подчиняться всем моим приказаниям.

Они вооружились мечами, отнятыми у вождей, остальное же оружие спрятали в храме, охраняемом стражей. Человек двадцать испытуемых, не участвовавших в восстании, а также дезертиры куда-то скрылись и, по-видимому, присоединились к бежавшим после восстания вождям.

В то время, как мы беседовали, я неожиданно услышал знакомый мне шум и почувствовал сильнейшее сердцебиение. Мне показалось, что я слышу, как опускается стратоплан; сначала я решил было, что это слуховая галлюцинация. Однако через несколько минут прибежал один из испытуемых, стоявший на страже, и с ужасом закричал, что на берег с неба упала большая лодка. Я велел Угольфу немедленно отправиться на берег и в случае, если из лодки выйдут люди, привести их сюда.

Минут через сорок я понял, что спасен, так как Угольф вбежал ко мне с криком:

– Они идут!

От волнения или просто от слабости я вновь потерял сознание…

* * *

Я очнулся в Мельбурне, около моей постели стоял врач, сообщивший мне, что моей жизни не угрожает опасность, так как операция прошла вполне удачно. На мой вопрос, посланы ли стратопланы на остров Арии, мне ответили утвердительно. На другой день вечером, когда я чувствовал себя значительно бодрее, я узнал, что стратопланы вернулись, так как они не нашли острова, на котором я прожил больше года. Как позже было выяснено, этот вулканический остров опустился на дно моря.

Последнее воспоминание о старом мире – остров Арии – исчезло с лица земли, и только я один мог рассказать все виденное мною в стране арийцев.

Думая о пережитом мною, я с глубоким сожалением вспоминаю Угольфа, Рума и нескольких других испытуемых, которые, как я уверен, могли бы сделаться полезными гражданами мировой коммуны…

1936 г.

Примечания

1

Штемпелевать – периодически регистрироваться на бирже безработных. – Примеч. ред.

2

Музыкальное общество. – Примеч. ред.

3

Общеупотребительное сокращенное название социал-демократов. – Примеч. ред.

4

Сокращенное название Союза красных фронтовиков. – Примеч. ред.

5

Полицейских.

6

Роскошный гастрономический магазин в Берлине. – Примеч. ред.

7

Сокращенное название фашистских штурмовых отрядов. – Примеч. ред.

8

«Конфетами от кашля» на фашистском жаргоне называются пули. – Примеч. ред.

9

Гакенкрейц – фашистский знак. – Примеч. ред.

10

Партейгеноссе – товарищ по партии; сокращенно у гитлеровцев «пэге». – Примеч. ред.

11

XИБ – Хинейн ин ди бетрибе – национал-социалистическая организация, работающая на предприятиях. – Примеч. ред.

12

Таубер – популярный берлинский певец. – Примеч. ред.

13

Зексгрошенюнге – шестигрошевый юноша (этот термин обычно употребляют, говоря о шпиках и сутенерах). – Примеч. ред.

14

СС – сокращенно от названия «Шутц-штафельн» – охранные отряды. – Примеч. ред.

15

НСБО – «Национал-социалистише бетрибсцеллен организацион» – национал-социалистская организация производственных ячеек. – Примеч. ред.

16

Вильгельмштрассе – улица, где помещается президент. – Примеч. ред.

17

Бендлерштрассе – улица, где находится военное министерство. – Примеч. ред.

18

Александрплац – площадь, где находится полицейское управление. – Примеч. ред.

19

Отто Штрассер и Стеннес – руководители двух радикальных национал-социалистских групп, отколовшиеся от национал-социалистской партии до прихода Гитлера к власти. – Примеч. ред.

20

Дешевые рестораны, принадлежащие фирме «Ашингер» и находящиеся почти во всех районах Берлина. – Примеч. ред.

Content

Георг Борн
Записки штурмовика

Записки штурмовика

Предисловие

5 марта 1932 г.

24 марта 1932 г.

5 апреля 1932 г.

20 апреля 1932 г.

22 апреля 1932 г.

28 мая 1932 г.

3 июня 1932 г.

1 июля 1932 г.

15 августа 1932 г.

5 сентября 1932 г.

20 сентября 1932 г.

15 октября 1932 г.

17 ноября 1932 г.

25 ноября 1932 г.

29 ноября 1932 г.

4 декабря 1932 г.

19 декабря 1932 г.

25 декабря 1932 г.

15 января 1933 г.

15 февраля 1933 г.

25 февраля 1933 г.

28 февраля 1933 г.

3 марта 1933 г.

7 марта 1933 г.

16 марта 1933 г.

25 марта 1933 г.

15 апреля 1933 г.

21 апреля 1933 г.

2 мая 1933 г.

4 июня 1933 г.

25 июня 1933 г.

2 июля 1933 г.

5 июля 1933 г.

8 июля 1933 г.

15 июля 1933 г.

27 июля 1933 г.

12 августа 1933 г.

23 августа 1933 г.

6 сентября 1933 г.

25 сентября 1933 г.

24 октября 1933 г.

6 ноября 1933 г.

10 декабря 1933 г.

25 декабря 1933 г.

5 января 1934 г.

25 февраля 1934 г.

10 марта 1934 г.

5 апреля 1934 г.

3 мая 1934 г.

7 июня 1934 г.

2 июля 1934 г.

9 июля 1934 г.

12 июля 1934 г.

Гулливер у арийцев

Примечания