Сьюзан Мейсснер

Природа хрупких вещей

Посвящается Клэр

Несомненно, в этом сердце живет нечто нетленное, а жизнь — это нечто большее, чем мечта.

Мэри Уолстонкрафт

Глава 1

ДОПРОС МИССИС СОФИ ХОКИНГ, ПРОВЕДЕННЫЙ СОТРУДНИКОМ МАРШАЛЬСКОЙ СЛУЖБЫ США АМБРОУЗОМ ЛОГАНОМ

ДЕЛО № 069308

Официальная расшифровка

Сан-Франциско (штат Калифорния) 6 ноября 1906 г.

ВОПРОС: Спасибо, что почтили нас своим присутствием. Пожалуйста, назовите имя и фамилию, возраст, дату и место рождения. Для протокола.

ОТВЕТ: Софи Велан Хокинг. Родилась 24 августа 1884 года в Донагади (графство Даун, Ирландия). Мне двадцать два года.

ВОПРОС: Велан — ваша девичья фамилия, верно?

ОТВЕТ: Да.

ВОПРОС: Спасибо. Теперь, с вашего позволения, я задам несколько вопросов для протокола, поскольку мы с вами еще не имели возможности беседовать. Вы эмигрировали из Ирландии в Соединенные Штаты Америки в 1903 году и первые два года пребывания в этой стране жили в Нью-Йорке, в районе Нижнего Манхэттена. Так?

ОТВЕТ: Около двух лет. Не первые два года целиком.

ВОПРОС: Значит, вам было девятнадцать лет, когда вы эмигрировали?

ОТВЕТ: Да. Так почему мы с вами не беседовали раньше? Прежний следователь куда-то уехал?

ВОПРОС: Нет, следователь Моррис по-прежнему ведет это дело. Я к расследованию подключился совсем недавно. Я — сотрудник Маршальской службы США.

ОТВЕТ: Сэр, я не знаю, что это такое.

ВОПРОС: Маршальская служба США — федеральная правоохранительная структура, а не местная.

ОТВЕТ: Вот как… значит, вы тоже следователь?

ВОПРОС: Да. Я расследую преступления по федеральному уголовному праву. Мы можем продолжить?

ОТВЕТ: Да.

ВОПРОС: Вы подтверждаете, что 10 марта 1905 года зарегистрировали брак с Мартином Хокингом в здании суда здесь, в Сан-Франциско?

ОТВЕТ: Да. Да, подтверждаю. Вам стало что-то известно о моем муже? Поэтому вы меня вызвали?

ВОПРОС: Возможно. И опять-таки для протокола: об исчезновении своего супруга, Мартина Хокинга, вы заявили спустя полтора месяца после землетрясения, произошедшего 18 апреля сего года?

ОТВЕТ: Да.

ВОПРОС: Объясните, пожалуйста, почему вы лишь через полтора месяца соизволили уведомить полицию о пропаже вашего мужа?

ОТВЕТ: По работе он часто бывает в разъездах. Поначалу я точно не знала, что он пропал.

ВОПРОС: Прежде вы утверждали, что вместе с падчерицей, Кэтрин Хокинг, покинули свой дом на Полк-стрит в считаные минуты после землетрясения. Правильно?

ОТВЕТ: Да.

ВОПРОС: И ваш дом на Полк-стрит все еще стоял, когда вы его покидали?

ОТВЕТ: Он… внутри все побилось и обрушилось, дымоход обвалился, но дом, да, еще стоял.

ВОПРОС: А когда вы вернулись полтора месяца спустя, он тоже еще стоял?

ОТВЕТ: Я уже говорила полиции. Дом сгорел. Сгорели все дома на нашей улице. Все дома в нашем районе. Прошу прощения, сэр, разве вы не знаете, в каком состоянии город? Вы не смотрите по сторонам?

ВОПРОС: Миссис Хокинг, поверьте, я ни в коей мере не расположен иронизировать по поводу того, что вы потеряли дом. Я просто устанавливаю факты для протокола. Для моего протокола. Простите, что задаю вопросы, на которые вам уже приходилось отвечать. Но я должен их задать. Вы вернулись в ваш дом через полтора месяца после землетрясения и увидели, что он сгорел? От него ничего не осталось?

ОТВЕТ: Ничего, кроме пепелища.

ВОПРОС: И вы никак не могли знать, возвращался ли мистер Хокинг после землетрясения в дом до того, как он сгорел?

ОТВЕТ: Откуда? Меня ведь там не было.

ВОПРОС: Да, конечно. А теперь, с вашего позволения, давайте вернемся к тому дню, когда произошло землетрясение. По вашим словам, вы и Кэтрин нашли приют в лагере беженцев в парке «Золотые ворота», когда начался пожар. Так?

ОТВЕТ: Да.

ВОПРОС: И на протяжении всех четырех дней, что вы провели в лагере для беженцев, от мужа вы вестей не получали, верно? Он к вам туда не приходил?

ОТВЕТ: Нет. Как я уже говорила, он уехал в командировку. По работе он вынужден много ездить.

ВОПРОС: Итак, давайте уточним: ваш муж уехал в командировку до землетрясения и с тех пор не давал о себе знать?

ОТВЕТ: Нет. У вас появилась новая информация о том, где он может быть? По-моему, я имею право знать.

ВОПРОС: Да, у меня появилась кое-какая информация. Но, боюсь, эти новые данные не согласуются с тем, что нам уже известно. Поэтому мне необходимо пересмотреть некоторые сведения о его исчезновении, которые вы сообщили следствию на начальном этапе, и проверить, соответствует ли то, что я недавно выяснил, с ранее представленными фактами. Мы можем продолжить?

ОТВЕТ: Разумеется, если это поможет вам найти моего мужа.

ВОПРОС: Спасибо. Теперь для протокола скажите: вы сочетались браком с Мартином Хокингом в тот же день, как познакомились с ним, верно?

ОТВЕТ: Да.

ВОПРОС: Позвольте узнать почему?

ОТВЕТ: Что «почему»?

ВОПРОС: Почему вы вышли замуж за мистера Хокинга в тот же день, как познакомились с ним?

ОТВЕТ: Разве законом запрещено вступать в брак с человеком, с которым ты только что познакомился?

ВОПРОС: Нет, не запрещено. Мне просто любопытно.

ОТВЕТ: Я вышла замуж за Мартина потому, что он сделал мне предложение.

ВОПРОС: Вы откликнулись на его объявление в «Нью-Йорк таймс»? О том, что он вдовец и ищет женщину, которая стала бы ему женой и матерью его маленькому ребенку. Я правильно излагаю?

ОТВЕТ: Да.

ВОПРОС: И вы из Нью-Йорка приехали в Сан-Франциско, чтобы выйти замуж за мистера Хокинга, хотя знакомы с ним не были?

ОТВЕТ: Да.

ВОПРОС: Почему?

ОТВЕТ: Что «почему»?

ВОПРОС: Миссис Хокинг, вы отказываетесь объяснить, почему вы вышли замуж за человека, с которым только что познакомились?

ОТВЕТ: Я не отказываюсь, сэр. Я вышла за него замуж, потому что таково было мое желание.

Глава 2

Март 1905 г.

Я стою на пароме у поручней, смотрю на горизонт Сан-Франциско. Солнце растворяется, как чары. День завершится на ликующей ноте. Ликование. Это слово утром я нашла в папином словарике и с тех пор, как позавтракала, все ищу ему применение. Ликование, написал отец, это выражение счастья — чувства, возникающего у человека, когда он наконец обрел все, о чем всегда мечтал. Мне нравится, как это слово перекатывается на языке, когда я его произношу. Я хочу верить, что нынешний день принесет радость. Рассчитываю на это.

Мало кто из пассажиров парома находится на палубе, наблюдая, как золотистое солнце ужимается до тоненькой полоски, окаймляющей небо с западной стороны. Большинство сидит под крышей, прячется от ветра. Но я, шесть долгих дней проведя в поезде, теперь не желаю торчать в замкнутом пространстве.

Я закрываю глаза и, вдыхая пьянящий аромат океана, будто во сне, переношусь в Донагади, в домик бабушки на высоком берегу, у которого плещется аспидно-серое Ирландское море. В моем воображении он такой же, каким был в моем детстве, когда жизнь казалась простой и безыскусной. Я представляю бабушку: она на кухне, наливает мне сладкий чай, а морской бриз теребит тюлевые занавески, которые она перешила из своего свадебного платья через два дня после того, как сочеталась браком с моим дедушкой-англиканцем. На кухонном столе блюдо с узором из маргариток, на нем — красиво уложенное песочное печенье, еще теплое, только-только из печки. Она тихо напевает старинную ирландскую мелодию…

Нет, нет и еще раз нет.

Я уже сто раз все обдумала-передумала. На что готова пойти, лишь бы повернуть время вспять и опять оказаться в бабушкиной кухне. Чем готова пожертвовать. Что готова отдать.

Открываю глаза и снова вижу приближающиеся доки Сан-Франциско.

Теперь-то какой смысл оглядываться назад?

Отхожу от ограждения под сень навеса, поправляю растрепавшиеся волосы. Не хочу выглядеть как сорванец, когда сойду с парома. Не сегодня.

Смотрю на свою юбку, проверяю, сильно ли она изжевана. В сумеречном свете угасающего дня неопрятные складки не очень заметны. Из Нью-Йорка в Калифорнию я путешествовала в вагоне второго класса, а не в отдельном купе, отсюда и примятости. Впрочем, это было ожидаемо: Мартин Хокинг написал, что у него прочное финансовое положение, но он не богат. То, что у него есть деньги, само по себе чудо. Я согласилась бы поехать к нему и в багажном вагоне, лишь бы сбежать куда подальше от фабрики по производству зонтов, съемного угла в трущобах и особенно от таких же, как я, молодых ирландок, которые слишком часто напоминали мне о том, что я оставила на родине.

Хорошо, что мама не видит меня сейчас, а то как пить дать посадила бы на первый поезд назад до Нью-Йорка. Правда, мама не знает, сколь тяжело мне там жилось. Я не хотела ее волновать, потому ей неведомо, что комната, которую я снимала вместе с четырьмя другими девушками, по площади не превосходила кухонный чулан, а источником воды для питья, купания и стряпни служил водопроводный кран на задворках — один-единственный на все здание. Ей неведомо, что все опорожняли свои ночные горшки прямо из окон, ведь туалетов в доме не было, — несмотря на предписание городских властей, — и там висел такой смрад, хоть топор вешай. То съемное жилище не имело ничего общего с домом, куда спешишь по окончании трудового дня. Просто комната с просевшими комковатыми матрасами, в которой ютились несколько человек. Вонючая дыра, где мечты о лучшей жизни умирают быстрее, чем рвется ветхая одежда, и где такие же, как я, девушки из Белфаста, Армы, Дерри и других ирландских городов коротали ночь.

— Я росла в Чикаго, — рассказывала сидевшая напротив меня попутчица несколько часов назад, когда наш поезд с пыхтением мчался по невадской пустыне. — И с нами по соседству жила одна женщина из Ирландии. В Америку она приехала девчонкой в ту ужасную пору, когда в Ирландии земля не давала урожай и нечего было есть. Это было давно. Я сама тогда еще не родилась, ну а уж вы тем более. Она говорила, что было страшное время. Голодная смерть косила целые семьи. — Женщина с жалостью покачала головой.

На моей родине не найдется ни одного человека, который не слышал бы про те долгие годы беспросветной нужды. В графстве Даун тот период ирландской истории получил название Великий голод — An Gorta Mórна гэльском языке, на котором до самой своей смерти изъяснялась бабушка. «Великий», потому что его вспоминают даже не столько из-за нехватки продуктов питания, сколько потому, как чувствовали себя люди в те годы. Ими владело безысходное отчаяние. Они были истощены донельзя, сатанели от недоедания.

— Да, мне рассказывали про то страшное время, — ответила я.

Женщина полюбопытствовала, иммигрировала ли я в Америку со всей своей семьей.

Я подумала о своем брате Мейсоне. Он первым отправился за океан, помог мне здесь устроиться. Теперь он живет где-то в Канаде, с женщиной, в которую влюбился.

— Нет. Я одна.

— Одна? — изумилась моя попутчица. — Очень храбрый поступок. Вы ведь еще такая молоденькая!

Я улыбнулась: в иные дни мне казалось, будто я уже прожила несколько жизней, а в иные — будто и не жила вовсе, еще только жду, когда начнется моя жизнь. Или возобновится.

— Мне двадцать лет, — ответила я. — Почти двадцать один.

— У вас красивые скулы. И чудесные черные волосы, — продолжала женщина. — Я и не знала, что ирландцы бывают темноволосые. Думала, они все рыжие или белокурые.

А потом она поинтересовалась, что заставило меня отправиться из Нью-Йорка в Сан-Франциско.

Причин было много. Я назвала самую понятную:

— Замуж выхожу.

Моя попутчица меня поздравила и спросила, как зовут моего будущего мужа. А я вдруг осознала: мне страсть как хочется услышать подтверждение, что я предпринимаю вполне разумный, логичный шаг, учитывая, сколь суров и непредсказуем нынешний мир.

— Мистер Мартин Хокинг. Хотите взглянуть на его фото?

Женщина кивнула с улыбкой.

Я достала из сумочки фотографию Мартина, которую он прислал мне по почте. На нем костюм-тройка в тонкую полоску; волнистые волосы напомажены; аккуратно подстриженные усы частично прикрывают губы. Немигающий взгляд лучится обаянием, в котором я тонула всякий раз, когда брала снимок в руки. Фотографию я получила менее двух недель назад, но знала каждую черточку.

— Красавчик, ничего не скажешь! — воскликнула женщина. — А глаза какие поразительные. Будто смотрят прямо в душу.

— Он… он вдовец, недавно переселился в Сан-Франциско из Лос-Анджелеса. У него маленькая дочка, Кэтрин. Он зовет ее Кэт. Ей еще только пять лет. Мать девочки умерла от чахотки, так что ей несладко приходится.

— Надо же, какое горе! А вы такая умница, берете на себя роль одновременно матери и жены. — Женщина ласково накрыла мою руку своей ладонью, выражая изумление, сочувствие и, может быть, даже восхищение. А потом, пожелав мне всяческого счастья, встала и пошла искать проводника, чтобы попросить у него чашку чая.

Мне хотелось, чтобы моя попутчица поинтересовалась, как я познакомилась с Мартином, и затем оценить ее реакцию на мой ответ. Но та, вернувшись с чаем, больше ни о чем спрашивать не стала. Пока она ходила к проводнику, я думала, какое объяснение ей дам. Теперь, по приближении к пристани, я вновь вытащила из сумочки фото Мартина и напомнила себе свой придуманный ответ.

«Я еще с ним не знакома, — сказала бы я той женщине. — Я откликнулась на его объявление в газете. Он написал, что ищет для себя жену и мать — для его маленькой дочери. Он не хочет, чтобы это была женщина из Сан-Франциско. Предпочитает, чтобы это был кто-то с востока, откуда он сам родом. Кто-то, кто не ждет от него ухаживаний. Кто-то, кто готов без всякой помпы занять место его покойной супруги. Я написала ему, что вполне обойдусь без ухаживаний. Меня устраивает то, что он предлагает, — хороший, уютный дом, мужчина, о котором я буду заботиться, ребенок, нуждающийся в любви».

Женщина наверняка вытаращила бы глаза, возможно, спросила бы:

«Но… а что, если брак с ним не принесет вам счастья? Что, если он будет плохо относиться к вам?»

И я ответила бы, что перед отъездом очень много размышляла об этом в своем съемном жилище, где по коридорам бегают крысы, орут маленькие дети, мужчины свои печали заливают спиртным, а женщины завывают, сетуя на горькую долю. Размышляла под грохот, доносившийся из комнаты этажом выше, где вечно дралась жившая там парочка. Размышляла под грохот, доносившийся из комнаты этажом ниже, где другая парочка постоянно предавалась любовным утехам. Размышляла, пока у меня сводило живот от голода и зуб на зуб не попадал от сырости и холода.

«Хуже этого ничего быть не может, — сказала бы я. — И потом, разве он похож на человека, который станет измываться над другими?»

Я смотрю на фотопортрет Мартина. По мне, так внешне он — само совершенство.

Попыталась бы моя попутчица отговорить меня от этого замужества? Может, да. Может, нет. Половина моих соседок по комнате считали, что я рехнулась; остальные завидовали, сожалели, что не наткнулись на объявление Мартина прежде меня. Мама не знает, что я намерена сделать, когда сойду с парома, и я уведомлю ее уже после того, как брак будет зарегистрирован.

Даже когда я ей наконец-то расскажу про жуткие трущобы, где мне приходилось влачить жалкое существование, мама все равно спросит, как я могла решиться выйти замуж за первого встречного. Не такую цель я перед собой ставила, уезжая из Ирландии в Америку. Не о том она мечтала для меня, помогая укладывать вещи в мой единственный саквояж. Я подготовила ответ и на этот вопрос. И уже начала писать письмо, которое отправлю маме.

«Яхочуиметьсвойдом, — изложила я главную причину в общих чертах на тот случай, если мое письмо прочтет кто-то еще, — например, один из двух моих старших братьев, которые по-прежнему живут в Ирландии, — чтобы они тоже это поняли. — Я хочу иметь то, что у меня было в детстве. Теплое жилище, чистая одежда, продукты в кладовой. Я хочу петь колыбельные, чинить порванные детские штанишки, варить варенье, печь пирожки, готовить горячее какао, как это делала ты. И хочу, чтобы мне было для кого стараться. Просто хочу иметь то, что некогда было у тебя».

«Но как же любовь?» — не преминет спросить мама, ведь сама она до сих пор любит папу. Он уже много лет как в могиле, а она ведет себя так, будто по-прежнему является его женой.

Какжелюбовь?

А что любовь?

Паром сбавляет ход, причаливая к пристани, где его уже ждут береговые матросы, готовые пришвартовать судно. За паромным вокзалом простирается город с взмывающими ввысь башнями и многоэтажными сооружениями — ни дать ни взять кусочек Манхэттена. Солнце начинает опускаться за здания, обрамляя их своим розовым сиянием. У меня за спиной пассажиры покидают салон и спускаются на нижнюю палубу, выстраиваясь в очередь, чтобы сойти на берег.

Я убираю фото Мартина в сумочку и поправляю на себе шляпку, которую много лет назад носила мама. Красивейший синий бархат, из которого она пошита, и атласная отделка не до конца утратили свой изначальный блеск. Шляпка не совсем модная, но прекрасно гармонирует с моей сизой блузкой — единственной приличной, что у меня есть. Мартину я написала, что буду в ней. Я беру за ручку саквояж, стоящий у моих ног.

Каждый мой шаг к сходням, что ведут на пристань, уносит меня все дальше от той женщины, какая я есть, и приближает к той, какой я собираюсь стать. Я схожу с парома и вливаюсь в толпу, движущуюся к зданию вокзала. Ищу глазами Мартина Хокинга. Стоит ли он перед вокзалом, высматривая меня в потоке пассажиров? А дочка его с ним? Кэт в красивом розовом платьице встречает свою новую маму?

Я не вижу его в море лиц, ожидающих прибытия пассажиров. Возможно, он ждет в зале.

На город опускается пелена сгущающихся сумерек. Вокруг здания вокзала с шипением вспыхивают электрические фонари. Толпа редеет.

И тут наконец я замечаю его. Мартин Хокинг стоит чуть в стороне от входа в луже янтарного света, отбрасываемого фонарем, что висит над ним. Взгляд его направлен поверх меня и чуть правее от того места, где я нахожусь. Даже с расстояния нескольких десятков футов мне удается разглядеть, что он столь же великолепен, как и на фотопортрете. Не просто красив — прекрасен. На нем костюм кофейного цвета и начищенные до блеска черные туфли. Волосы, золотисто-каштановые, как поджаренный тост, идеально уложены. Он высок — наверное, никак не меньше шести футов ростом[1]. Не чрезмерно мускулист, но видно, что в его руках и туловище заключена сила. Статный, как король, как греческий бог.

А глаза…

Моя попутчица была права. Глаза Мартина Хокинга пронизывают насквозь, словно он смотрит в душу.

Кажется, время останавливается. Меня снова донимают навязчивые вопросы, от которых я отмахивалась последние дни. Зачем кому-то выписывать по почте невесту вроде меня? Этот мужчина, с его-то внешностью, мог бы завоевать сердце любой красавицы Сан-Франциско. Он написал мне, что стремится обзавестись новой женой из практических соображений: ему нужна мать для его дочери и необходимо, чтобы его воспринимали как успешного бизнесмена, а не как жалкого вдовца, отца-одиночку. Условности имеют большое значение, если ты работаешь в страховой компании и общаешься с богатыми клиентами. И все же зачем приглашать кого-то с востока, тем более незнакомую женщину? Зачем останавливать свой выбор на такой бескультурщине, как я? И почему он отказывает себе в романтических отношениях? Я-то знаю, почему сама не намерена дожидаться любви. Но он-то!

Разве что он сильно горюет по своей первой жене и даже в мыслях не допускает, что сможет когда-либо полюбить другую женщину. Разве что ему просто нужна компаньонка, которая бы обеспечивала ему горячее питание и следила за порядком в доме, но никак не романтические отношения. Не любовь.

Возможно, Мартину Хокингу нужна именно такая Золушка, как я, — женщина, не имеющая родных, незнатного происхождения, без особых запросов. В конце концов, с чем я вступаю в этот союз? Что я могу предложить, кроме своей готовности? Кроме опустошенности? Кроме gorta mór— «великого голода», неутолимой жажды иметь то, что уже есть у Мартина, то, что от меня ускользало: надежный кров, ребенок, нуждающийся в моей любви, пища, одежда и постель, от которой не смердит нищетой.

Если это так, значит, ему я подхожу идеально.

А потом он обращает лицо в мою сторону. Наши взгляды встречаются. Сжатые губы Мартина чуть изгибаются в радостной приветливой улыбке, словно он и впрямь прочитал мои мысли.

Да, сообщает эта полуулыбка. Ты именно та, кто мне нужен.

Я делаю шаг навстречу.

Глава 3

Мартин Хокинг пришел один.

И только увидев, что дочери рядом с ним нет, я осознаю, как сильно мне хотелось, чтобы она встречала меня вместе с отцом. Возможно, Мартин предложил Кэт сопровождать его, а она отказалась. Или, может быть, он предложил, а она ничего не ответила. Мартин писал, что после смерти матери девочка замкнулась в себе, почти не разговаривает. Не исключено, что он пригласил ее пойти на пристань, а она вообще никак не отреагировала на его слова.

— Добро пожаловать в Сан-Франциско, Софи, — приветствует меня Мартин, останавливаясь передо мной. Голос у него чуть более густой, чем мне представлялось, и чуть более мягкий. И по нему не скажешь, что он нервничает. Производит впечатление абсолютно невозмутимого человека. И он назвал меня Софи, а не мисс Велан. Произнес мое имя так, будто мы с ним знакомы сто лет. Он берет мою руку, пожимает ее, словно встретил давнего школьного приятеля.

— Спасибо, — благодарю я и затем, пытаясь подстроиться под его непринужденный тон, добавляю: — Мартин.

Он выпускает мою руку. Говорит:

— Я рад, что ты приехала. — Голос у него не взволнованный, но и не сказать, чтоб неискренний. Скорее, в нем слышится удовлетворение, облегчение, что я не передумала.

— Да, я тоже.

Он берет мой саквояж.

— У тебя есть еще багаж, который необходимо отправить домой?

Этот саквояж — весь мой скарб, и я отвечаю, краснея:

— Нет.

Но Мартин, кажется, не обеспокоен и не изумлен, что все мои пожитки умещаются в одном-единственном саквояже и дамской сумочке, которую я сжимаю в руке.

— Суд закрывается через несколько минут, нас там ждут. — Говорит так, словно мы опоздаем на начало спектакля, если не поторопимся.

Мы покидаем пристань и входим в здание паромного вокзала. Через просторный многолюдный зал идем к противоположному выходу, что ведет на улицу.

Город начинает окутывать туман, стелющийся легкими, прозрачными, будто серый шелк, клочьями, как это бывает с наступлением вечера на северном побережье Ирландии. На улице царят суета и оживление — обычное явление по окончании рабочего дня. По дороге катят, тарахтя и кашляя, несколько автомобилей, которые спокойно, без страха, объезжают конные экипажи и грузовые повозки. Мимо грохочет трамвай, набитый пассажирами.

— Я нанял экипаж, он здесь рядом. — Мартин ведет меня к ожидающему у обочины экипажу, запряженному лошадью вороной масти. Извозчик открывает для меня дверцу, я поднимаюсь в карету. Мартин взбирается следом, садится напротив меня.

Мы трогаемся с места. Мартин спрашивает, как прошло мое путешествие.

— Нормально. Вполне.

Он кивает.

— Кэт ждет, что мы вернемся после… после оформления? — уточняю я.

— Да.

А потом, понимая, что не спросить не могу, интересуюсь у Мартина, не передумал ли он относительно того, о чем мы с ним договорились в ходе переписки.

— Нет, — отвечает он. — А ты?

— Нет.

— Значит, решено.

— Да.

После того как мы подтвердили свое полное согласие по главному вопросу, Мартин устремляет взгляд в окно.

Я полагала, что мы, оба нервничая, будем вести беседу в экипаже, что он из вежливости попросит меня рассказать о себе или сам примется рассказывать о своей дочери, может, даже о покойной жене. Но Мартин всю дорогу до здания суда молчит. Может, он робеет в присутствии женщин? Или же, как и я, воздерживается от разговора, чтобы скрыть нервозность?

Спустя несколько минут экипаж останавливается.

— Саквояж можешь оставить здесь, — произносит Мартин, берясь за ручку дверцы. — Извозчик нас подождет. — Он выходит из экипажа и затем помогает сойти мне. — Перед нами высится здание суда, в котором также размещается муниципалитет. Оно похоже на пышный дворец: резные мраморные колонны, искрящийся купол, частично растворяющийся в туманных сумерках.

Через вестибюль, в котором гуляет эхо, мы быстро идем к кабинету мирового судьи. Каблуки моих туфель громко цокают по мраморному полу.

Входим в комнату, где, судя по всему, только что завершилась очередная гражданская церемония. Тучный седоватый судья в черной мантии перебирает бумаги за высоким столом. За соседним столом женщина в темно-синем платье показывает новобрачным, где им следует поставить подписи на свидетельстве о браке. Фотограф снимает невесту и жениха. Невеста в канареечно-желтом платье, ее новоявленный супруг — в сером костюме оттенка свинцовых туч. Они как солнце и дождь, но оба радостно улыбаются. Видно, что они счастливы, любят друг друга. На сгибе локтя невесты лежат три лилии.

— Следующая пара, пожалуйста. — Секретарь суда — худой мужчина в очках — устремляет взгляд мимо молодоженов в ту сторону, где стоим мы. — Мистер Хокинг и мисс Велан?

— Да, это мы. — Мартин берет меня за руку и подводит к огромному дубовому столу судьи.

— Оставайтесь на месте, — говорит секретарь. — Приготовьте обручальные кольца, если они у вас с собой. Судья займется вами через пару минут.

— Спасибо, — благодарит Мартин без тени смущения.

— Свидетелей с вами нет? — уточняет секретарь скучным голосом.

— Нет. Только мы вдвоем.

— Миссис Фарридей, — обращается секретарь к женщине в синем платье, — вам придется выступить в роли свидетеля этой последней пары.

Женщина кивает, убирает авторучки и документ, подписанный двумя предыдущими свидетелями. Счастливые новобрачные в желтом и сером удаляются рука об руку.

— Сэр, если угодно, я вас сфотографирую, — говорит фотограф Мартину. — Я хорошо снимаю. Всего один доллар за чудесный портрет, который можно поставить на каминную полку. И еще сделаю комплект меньшего формата — для ваших родных и знакомых. Два доллара за дюжину.

— Нет, спасибо, — отказывается Мартин, даже не взглянув на фотографа.

Но мне хочется иметь свадебное фото. Хочется, чтобы мама увидела этого утонченного джентльмена, за которого я выхожу замуж, и поняла, что я счастлива рядом с ним. Хочется, чтобы она поверила: на этот раз для меня все будет по-другому. Я и сама хочу в это верить.

Я трогаю Мартина за руку.

— Пожалуйста, пусть он нас сфотографирует?

Он резко поворачивается ко мне.

— Я хотела бы одно фото отправить маме. И чтобы одно было у нас. Разве нам не нужно свадебное фото? И еще одно можно было бы отправить твоим родителям на восток.

Мартин раздумывает несколько секунд и затем говорит фотографу:

— Дюжина нам не нужна. Всего два. Одно фото поставим на каминную полку, одно — для ее матери.

Он дает фотографу деньги и называет адрес. Затем выуживает из кармана брюк два золотых кольца. В том, что поменьше, сверкает крошечный сапфир. Кольцо побольше, простой золотой ободок, Мартин вручает мне. Я держу его в ладони. Оно на ощупь гладкое и теплое.

К нам подходит секретарь и сообщает, что судья готов зарегистрировать наш брак. Мы произносим клятвы — простые и короткие. В считаные минуты судья завершает церемонию. Мы обмениваемся кольцами. Судья объявляет нас мужем и женой, затем встает и на прощание желает нам доброй ночи.

Брачные обеты мы не скрепляем поцелуем — достаточно слов. А свидетельство о браке будет служить подтверждением тому, что мы действительно дали их друг другу.

Меня подводят к длинному столу, дают авторучку и показывают, где поставить подпись. Следом расписывается Мартин, за ним — женщина в синем платье и секретарь суда. Подпись судьи уже стоит на документе: он ее поставил, уходя домой.

— Что ж, приступим, — обращается к нам фотограф. — Пожалуйста, повернитесь ко мне. Сэр, будьте любезны, суньте одну руку в карман.

Мы с Мартином выполняем указания фотографа. Тот делает снимок. Нас ослепляет яркий свет вспышки.

Секретарь суда и миссис Фарридей удаляются через другую дверь. Фотограф водружает на плечо фотокамеру со вспышкой и покидает опустевший зал. Я смотрю на обручальное кольцо, обвивающее мой палец. В янтарном освещении потолочных ламп маленький сапфир Мартина искрится, словно озаренный луной крошечный океан. На улице стемнело. Мы выходим из здания суда, и нас обволакивает ласковая призрачная ночь. Туман теперь уже более густой пеленой окутывает уличные фонари и заслоняет небо, словно нескончаемый свадебный кортеж. Мы вновь садимся в ожидающий нас экипаж.

В дороге Мартин опять молчит. Мне кажется, что молчание не соответствует обстоятельствам, даже таким необычным, как наши, и я, прочистив горло, говорю:

— Спасибо, что позволил фотографу щелкнуть нас.

Мартин отворачивается от окна и останавливает взгляд на мне.

— Пожалуйста.

— Так… ты точно не хочешь отправить фотографию своим родителям? — Может быть, он, как и я, боится сообщать родным о переменах в своей судьбе? Не дождавшись ответа, я добавляю: — Ты, наверное, не знаешь, как сказать им об этом. Я тебя понимаю. Я… я тоже переживаю. Не представляю, как все объясню маме.

— Я лишился родителей еще в детстве. Они умерли, — не сразу отвечает Мартин без малейших эмоций в голосе. — Меня воспитывали тетя и дядя. Мы с ними не близки.

У меня от жалости к нему щемит сердце.

— Очень тебе сочувствую.

— Не стоит, — беспечно произносит он. — Родителей я не помню.

— И все равно я уверена, ты, должно быть, сильно страдал, потеряв родителей в столь юном возрасте. Как это случилось?

— Они возвращались домой c какого-то торжества, что проводилось в городе, и в дороге их неожиданно застигла снежная буря. Они заблудились и замерзли насмерть в своем экипаже.

— Боже мой, Мартин!

— С тех пор много лет прошло. Я об этом больше не думаю.

Неужели этот человек всю свою жизнь убеждает себя, что расти сиротой — это ерунда? Как можно приучить себя верить, что потеря родителей в столь юном возрасте — это сущий пустяк? Не представляю. Я сама потеряла отца в шестнадцать лет и от горя едва не обезумела. Я жду, что Мартин задаст мне вопрос про моих родителей. Не дождавшись, говорю:

— Моя мама, скорее всего, не одобрит мой поступок. Как бы отнесся к этому отец, не знаю. — Я отворачиваюсь к окну. Вижу только туман, другие экипажи и громадные силуэты зданий, проступающие в колышущемся тумане. — Наверное, сказал бы, что я поступила опрометчиво, безрассудно. Папа любил употреблять мудреные словечки. Коллекционировал их в тетрадке, как некоторые коллекционируют старые монеты. Он хотел поступить в университет и стать профессором, но денег на учебу не было. И он пошел по стопам своего отца: стал кровельщиком. Но постоянно занимался самообразованием. Брал книги у богатых односельчан, имевших собственные библиотеки. Мне и моим братьям он читал книги вслух, находил в них много слов, которые ему хотелось запомнить. Он их записывал в маленькую книжку. Четыре года назад папа упал с крыши. Через несколько дней он скончался, не приходя в сознание. Папа был очень добрый человек. — Я поворачиваюсь к Мартину, удивляясь самой себе. Я ведь не собиралась рассказывать ему так много. И что на меня нашло?

Мартин изучающе смотрит на меня, как мне кажется, с неподдельным интересом. Что-то в моем рассказе заставляет его чуть наклониться ко мне. Но в следующее мгновение на его лице снова появляется невозмутимое выражение.

— Какое несчастье, — роняет он.

Его слова, произнесенные вроде бы искренним, но безучастным тоном, постепенно оседают между нами. Мы все это время молчим. Слышится только цоканье копыт лошади, везущей наш экипаж.

Через несколько минут мы останавливаемся.

— Боюсь, дальше, до пансиона, где мы с Кэт снимаем комнаты, придется идти пешком. Дорога слишком круто поднимается в гору, экипажам и автомобилям по этой улице трудно ехать. В Сан-Франциско везде так.

— Да я с удовольствием пройдусь.

— Саквояж можешь оставить в экипаже. Мы сюда вернемся.

Мы выходим. Перед нами улица, круто поднимающаяся вверх. По обеим сторонам — трех-четырехэтажные жилые дома. Конец улицы, если таковой есть, теряется в тумане.

Начинаем восхождение — степенно вышагиваем, будто супруги, состоящие в браке много лет и прогуливавшиеся по этой улице уже, наверное, тысячу раз.

— Последние четыре месяца мы с Кэт квартируем у миссис Льюис. Она присматривает за Кэт, пока я на работе, — говорит Мартин. — Но сегодня я приобрел собственный дом. Мы заберем Кэт и отправимся туда. Я должен вернуться к своим клиентам и потому хочу, чтобы вы с Кэт уже прямо сейчас были устроены.

Я на мгновение забыла, что Мартин работает не в центральном офисе страховой компании, а разъездным агентом.

— Конечно, — отвечаю я секундой позже.

По пути нам встречаются несколько человек, кивками желающие «доброго вечера». Оттого что дорога неуклонно тянется в гору, я начинаю задыхаться. С трудом, шепотом отвечаю на приветствия.

Наконец мы останавливаемся перед большим четырехэтажным домом. Окна в зеленых рамах с наличниками. Мартин достает из кармана связку ключей, один ключ вставляет в замок, и мы входим в дом. Коридор из холла ведет к комнатам первого этажа, лестница — на второй этаж. Мартин стучит в первую дверь по левой стороне.

В открывшемся проеме появляется седая полная матрона — миссис Льюис. Она окидывает меня взглядом. Очевидно, Мартин сообщил ей, кого едет встречать на паромный вокзал, объяснил, зачем я приезжаю. Женщина пристально смотрит мне в глаза, словно пытается постичь, как я оказалась в знакомых у Мартина, если она меня с ним никогда не видела. Ни разу. А я к тому же вышла за него замуж.

— Миссис Льюис, это моя жена, — представляет меня Мартин. — Софи, познакомься: это миссис Льюис.

— Здравствуйте, — приветствую я женщину как можно более уверенным тоном.

— Рада знакомству. — Однако большой радости в лице миссис Льюис я не замечаю. Скорее, она сбита с толку. Озадачена.

Обернувшись, миссис Льюис кричит через плечо:

— Кэтрин, приехал твой отец и… с ним… — Она протягивает руку, приглашая девочку подойти, и та, выступив из глубины комнаты, останавливается возле нее.

Кэт в голубом платьице, которое ей маловато, держит в руках черноволосую фарфоровую куклу с трещиной на щеке. У девочки карие глаза с рыжинкой, как у отца. Они блестят и полнятся пониманием, будто ей известна некая великая мудрость жизни, — что, разумеется, исключено, ведь девочке всего пять лет. Личико Кэт в форме сердечка обрамляют прямые светло-каштановые волосы. Она смотрит на меня, и в ее взгляде не читается ни раздражения, ни любопытства, ни радости.

— Пойдем, Кэт. — Мартин жестом подзывает к себе дочь. Не отрывая от меня глаз, Кэт подходит к отцу.

— Я испекла для вас небольшой свадебный пирог, — говорит миссис Льюис. — Раз уж вы не устраиваете себе медовый месяц или торжество. — С круглого столика на одной ножке, что находится у нее за спиной, она берет плетеную корзинку, накрытую салфеткой с узором из «огурцов».

— Спасибо, миссис Льюис. — Мартин забирает у женщины корзинку.

Я тронута. И немного ошеломлена. Свадебный пирог? Для меня и Мартина? Я совершенно не чувствую себя новобрачной.

— Да, спасибо, — выдавливаю я из себя. — Вы очень добры.

— Вы англичанка. — Взгляд миссис Льюис полнится вопросами.

— Ирландка.

— Вот как.

Кажется, женщина не хочет меня отпускать, словно ей нужно о чем-то меня расспросить. Или что-то мне рассказать. Но Мартин спешит увести Кэт из комнаты миссис Льюис, на ходу представляя меня дочери.

— Кэт, это твоя новая мама, — кивает он на меня.

Мы идем к выходу. Девочка, не сводя с меня взгляда, медленно моргает.

— Я очень, очень рада знакомству с тобой, Кэт.

Она молчит.

— Еще раз благодарю вас, миссис Льюис, — бросает Мартин через плечо. — Добавьте то, что я должен, в мой итоговый счет. Ах да, вот ваши ключи. — Он протягивает ей руку с ключами, и женщина делает шаг вперед.

Забирая связку ключей, миссис Льюис ласково смотрит на Кэт.

— До свиданья, Кэтрин. Ты придешь ко мне в гости? Девочка не произносит ни слова в ответ. Мартин берется за ручку двери.

Миссис Льюис переключает внимание на меня.

— Прошу вас, приходите с девочкой в гости, — приглашает она, буравя меня стальным взглядом, от которого я цепенею.

— Еще раз спасибо за пирог, — отвечаю я смущенно.

Миссис Льюис лишь кивает, провожая нас. Мы начинаем спускаться по холму, а она все стоит на пороге и смотрит нам вслед.

Постепенно мы удаляемся, и ее силуэт растворяется в тумане.

Глава 4

Экипаж довезет нас до станции канатного трамвая на Хайд-стрит, это примерно в миле отсюда, объяснил Мартин. В дороге он говорит Кэт, что я приехала издалека, дабы стать для нее мамой, и она должна меня слушаться.

— Уверена, мы поладим, — успокаиваю я его, а сама очень хочу, чтобы Кэт меня не боялась. — Кэт, когда я жила в Ирландии, у нас в деревне было полно малышей. И я частенько помогала приглядывать за ними, пока их родители доставали улов и развешивали сети. Ведь я жила в рыбацкой деревне.

Я рассчитывала, что мои слова заставят Кэт проникнуться ко мне теплым чувством, но девочка молчит. И Мартин тоже ничего не говорит. Молчание дочери, похоже, его не беспокоит и не удивляет.

Мы выбираемся из экипажа, Мартин расплачивается с извозчиком. Спустя несколько минут мы садимся в трамвай красного цвета с желтой окантовкой, до отказа заполненный пассажирами. Половина сидячих мест находятся в салоне, остальные — на открытой площадке под ярко раскрашенной крышей, где некий джентльмен уступает мне место. Я сажусь и, нерешительно притянув Кэт, усаживаю ее к себе на колени. Девочка не сопротивляется. Трамвай ползет по длинному склону холма, останавливаясь у каждой платформы, где выходят одни пассажиры и заходят новые. Я не понимаю, как он может ехать, если у него нет двигателя, а наверху — проводов. Спрашиваю у Мартина.

— Внизу проложен стальной рельс, по нему трамвай и едет, — безучастно отвечает он. — Как у поезда. Между рельсами имеется паз, и по этому пазу с постоянной скоростью движется трос. Вагончик обхватывает этот трос, как клещами, и движется вместе с ним вперед.

— А почему трос движется? — спрашиваю я.

Мартин не успевает ответить. Его опережает джентльмен, который уступил мне место и теперь стоит рядом. Видимо, он очарован моим интересом.

— У Форта Мейсон есть моторная станция, — с гордостью объясняет мужчина, словно это он изобрел канатный трамвай. — Электроэнергия постоянно крутит большие колеса, они и приводят трос в движение. Удивительно, не правда ли?

— Да. — Никогда не видела ничего подобного, даже не слышала об этом. Такая мощь, а ее совсем не заметно.

Через несколько остановок мы выходим из трамвая и дальше идем пешком, опять в горку. Здесь дома не жмутся друг к другу, все нарядные, в окнах горит свет. И открывается красивый вид на сеть улочек в нижней части города. Люди, что живут в этом квартале, кажется, отделены целой вселенной от обитателей многоквартирных домов в Нижнем Ист-Сайде Нью-Йорка. На мгновение я задумываюсь, почему Мартин не оплатил для меня место в спальном вагоне, если у него достаточно денег, чтобы купить дом в столь престижном районе.

— Пришли, — объявляет Мартин.

Мы останавливаемся перед трехэтажным домом на Полк-стрит. Он не такой роскошный, как некоторые дома по соседству, но его недавно освежили темно-синей краской и декорировали окантовкой цвета слоновой кости. Перила крыльца и наружные ящики для цветов обрамляет ажурное чугунное литье. «В нескольких кварталах отсюда район Рашн-Хилл[2]», — сообщил мне Мартин по пути, чтобы я знала, в какой части города мы находимся. До недавнего времени в доме проживал врач с семьей — женой и двумя маленькими сыновьями. Затем он принял предложение занять пост директора больницы в Аргентине, и семья уехала, взяв с собой только личные вещи и кое-что из посуды. А Мартин приобрел их дом со всей обстановкой.

Мы входим в холл, освещенный люстрой с лампами накаливания. Мой саквояж Мартин ставит рядом с чемоданами и сундуками, в которых лежат вещи его и Кэт; сегодня утром их доставили из пансиона миссис Льюис.

— Я потом подниму все это наверх, — говорит Мартин, кивком указав на вещи. — Сначала дом покажу. — Мы начинаем осматривать комнату за комнатой. Кэт плетется за нами, и я уверена, что она тоже здесь впервые.

На нижнем этаже — гостиная, столовая, кухня и библиотека. В просторной кухне — раковина с холодной и горячей водой, большой холодильник-ледник, чугунная кухонная плита с газовой подводкой. У окна, что выходит в сад, сервировочный столик и стулья. В кладовой — запасы разных непортящихся продуктов, которые врач не стал забирать с собой, а также свежий провиант, доставленный сегодня по заказу Мартина. Дверь рядом с кладовой открывается на короткую лестницу, которая спускается в котельную с низким потолком. Сад за домом обнесен кирпичной оградой. Там стоят пустые терракотовые горшки для цветов, крашеные стулья и стол из сварочного железа. Вдоль высокого деревянного забора по границе участка тянется длинная узкая клумба, идеально подходящая для нарциссов. За забором я вижу верхушки задних фасадов домов на соседнем проспекте Ван-Несс.

В гостиной перед газовым камином с резным мраморным порталом расставлены мягкие диваны, стулья, пуфики розовых и кремовых оттенков. В библиотеке — письменный стол, стул и книжные полки одной и той же расцветки. Стол в столовой и буфет с изогнутым фасадом сделаны из одной и той же древесины теплых тонов; по словам Мартина, это красное дерево с пятнышками «под вишню». В этой части Калифорнии красного дерева в изобилии, как воды в океане. На втором этаже — три спальни с кроватями, комодами и платяными шкафами. В туалете на втором этаже — надо же! — есть водопровод и канализация. Туалет отделан плиткой черного, белого и красного цветов. Третий этаж, со скошенным потолком, состоит из двух комнат. Одна — пустая; похоже, в ней жила прислуга. Во второй одна из стен расписана изображениями сельскохозяйственных животных. Судя по виду, раньше здесь была игровая комната. В каждом из помещений второго этажа имеется газовый камин, облицованный мрамором или ониксом. Перед тем как мы все спускаемся на первый этаж, Мартин включает камины поворотом специального ключа.

Это не самый большой дом на нашей улице, но для меня он — настоящий дворец. Даже предположить не могу, сколько стоит такое жилище. Невольно я начинаю думать, что для его покупки Мартин, должно быть, влез в долги, потому и не смог послать мне билет в спальный вагон. Я и мечтать не могла о таком прекрасном доме.

Перед тем как поехать за мной на паромный причал, Мартин заказал холодный ужин с доставкой на дом. Стол накрыт в столовой, сервирован посудой из белого тонкостенного фарфора (видимо, жена доктора решила, что не довезет этот сервиз до Аргентины). По завершении осмотра дома мы садимся ужинать. Рассаживаемся так, как, должно быть, будем сидеть за ужином всегда: Мартин — во главе стола, я — по правую руку от него, Кэт — по левую. На блюдах под крышками — холодные куски жареной курицы, маринованная свекла, сладкий перец, фаршированный рисом, смородина и каперсы.

Мы приступаем к еде в полном молчании.

— Так жарила курицу моя бабушка, — роняю я спустя несколько невыносимо долгих минут.

Мартин поднимает глаза от тарелки. Видимо, за последнее время они с Кэт привыкли есть молча. Мартин едва заметно улыбается, и это вряд ли можно считать приглашением продолжить разговор, но я просто не могу сидеть до конца ужина в тишине. Я начинаю рассказывать Мартину и Кэт об Ирландии. Рассказываю о доме на холме, где жила бабушка, о хижине нашей семьи, расположенной ближе к морю, о тысячах оттенков зеленого цвета на склонах холмов и в полях. Рассказываю о своих любимых блюдах, которые готовила бабушка, — таких как копченый угорь с яблочной глазурью и сладкий бармбрак[3]

После ужина мы переходим в гостиную и, устроившись у камина, приступаем к десерту. Это кусочки пирога со специями, который испекла для нас миссис Льюис. Я рассказываю, как в детстве мы с братьями ходили по причальной стенке: с одной стороны небольшие волны полизывали скользкие камни, с другой — покачивались на воде, натягивая швартовые канаты, ярко раскрашенные рыбацкие суда. А впереди перед нами вырисовывался маяк — белая, как снег, высокая башня с яркими сигнальными огнями. Рассказываю, как прелестно звенели колокола приходской церкви городка Донагади в рождественское утро, и мне никогда не надоедало их слушать. Я вспоминаю только счастливые мгновения, то, о чем скучаю.

Часы в гостиной бьют восемь раз, и Мартин говорит, что Кэт пора спать.

— А я начну поднимать наверх сундуки и чемоданы. — Он берет вещи Кэт и заносит в первую от лестничной площадки комнату второго этажа. Мы с Кэт следуем за ним. Девочка входит в комнату медленным, неуверенным шагом, почти как лунатик.

— Кэт, можно я тебя уложу? — спрашиваю я.

Немного поколебавшись, она кивает. Мартин уходит за остальными вещами.

Прежде это была комната сыновей врача, на что указывают два одинаковых покрывала с рисунком в виде игрушечных солдатиков, а также две лошадки-качалки в дальнем углу. Убранство надо как-то изменить. Пятилетняя девочка не может чувствовать себя здесь уютно.

Я помогаю Кэт переодеться в ночную сорочку, которая тоже ей тесна и коротковата. Девочке нужны новые платья; с тех пор как ее мама заболела и умерла, Кэт подросла, а Мартин, должно быть, этого не заметил.

— Пожалуй, надо купить тебе несколько новых нарядов.

Вешаю ее платье в шкаф вместе с другими платьями из сундука; их всего с полдюжины, и все они ей малы. На дне сундука фотография в овальной рамке. Портрет красивой женщины: золотистые волосы, светлая кожа, нос — такой же, как у Кэт.

— Это твоя мама?

Беру в руки фотографию, чтобы лучше рассмотреть лицо, и затем перевожу взгляд на Кэт. Девочка сидит на одной из кроватей, наблюдая за мной.

Она кивает в ответ, и на ее лицо словно опускается вуаль печали. О, как же я хочу, чтобы Кэт со мной заговорила.

— Я знаю, каково это — тосковать по тем, кого любишь. — С фотографией в руках я подхожу к кровати, на которой сидит Кэт. — Это самая страшная мука на свете. Несколько лет назад с моим папой произошел несчастный случай, он умер и тоже вознесся на небеса. Как и твоя мама. Я очень по нему скучаю.

Кэт по-прежнему смотрит на меня, но я замечаю в ее печальных глазах проблеск интереса.

— Давай положим фотографию твоей мамы под подушку, и ты будешь на ней спать? Словно твоя голова покоится у нее на коленях? Хочешь?

Девочка кивает, забирается в постель и ложится. Я подсовываю фотографию ей под подушку.

— Ты молишься на ночь? — спрашиваю я, укрывая ее одеялом до подбородка. В комнате холодно, хотя газовый камин отбрасывает вокруг оранжевые блики. Девочка качает головой. — Давай я прочту одну молитву за нас обеих? Не возражаешь?

Кэт в ответ лишь моргает.

— Моя мама часто читала ее вместе со мной. Закрывай глазки.

Кэт повинуется.

Я тоже закрываю глаза и произношу англиканскую молитву, которую помню наизусть, потому что тысячу раз читала ее с мамой на ночь в Донагади:

— Боже милостивый, услышь молитвы Твоих людей, обращенные к Тебе; сделай так, чтобы мы знали и понимали, как нам дóлжно поступать, благослови и дай нам силы точно исполнить то, что следует, через Господа нашего Иисуса Христа. Аминь.

Я поднимаю веки и вижу, что глаза Кэт уже открыты. Она таращится на меня почти что в изумлении. У меня в глазах щиплет от необъяснимых слез.

— Спокойной ночи. — Целую девочку в лобик и быстро встаю с кровати, чтобы выключить свет. В дверях вижу Мартина. Он стоит, прислонившись к косяку; руки сложены на груди. Вероятно, все это время Мартин наблюдал за нами.

— Спокойной ночи, Кэт, — говорит он, затем заходит в комнату и гасит камин.

Мы выходим. Мартин затворяет за нами дверь.

— Может, оставить дверь приоткрытой? — предлагаю я. — Вдруг она на новом месте испугается темноты?

— Незачем, — звучит короткий ответ.

Мы спускаемся на первый этаж. Чемоданов и сундуков в прихожей уже нет. Занимаем в гостиной свои места: Мартин садится в кресле, я — напротив, на диванчике, что стоит ближе остальных к камину.

— Я наблюдал, как ты общаешься с Кэт. Такое впечатление, что ты когда-то была матерью. — Его слова звучат почти как комплимент, но меня они больно задевают.

— Я же говорила: мне случалось присматривать за соседскими детьми.

Некоторое время мы молчим.

— Кэт выросла из своей одежды, — сообщаю я.

— Завтра купим ей новую. — Он бросает взгляд на мой поношенный наряд. — Думаю, и тебе не помешает освежить гардероб.

— Мне много не нужно. Одно-два платья.

Еще несколько секунд мы сидим в молчании. Потом:

— Завтра у нас много дел. Пора ложиться. — Мартин гасит газовый камин, повернув рычажок сбоку. В комнате становится чуть менее уютно.

Поднимаемся на второй этаж. В одной из спален открыта дверь, возле кровати вижу свои вещи. Все в комнате омывает персиковый свет от газового камина, который включили, чтобы прогреть помещение.

Я поворачиваюсь к Мартину.

— Спокойной ночи, — произносит он, и в его голосе нет и намека на недовольство по поводу единственного условия, которое я выдвинула, давая согласие на брак. Мартин сказал, что ему нужна видимость семейных отношений, и меня это устраивает. Что такое видимость, я знаю. Это слово есть в словарике моего отца. Оно подразумевает, что некая вещь или явление издали выглядят совсем не так, как при ближайшем рассмотрении. Мартин сказал, что ему нужно подобие супружества, и я ответила, что подобие он получит, и поэтому попросила, чтобы мы спали отдельно, пока у нас не возникнет хоть какая-то взаимная привязанность. И — надо же! — он согласился.

Я желаю Мартину спокойной ночи и иду в комнату, расположенную рядом со спальней Кэт. Он скрывается в комнате напротив.

И даже не оглядывается, ни разу.

Глава 5

Первую ночь в качестве миссис Хокинг я сплю неспокойно. Кажется, просыпаюсь каждые пять минут. В какой-то момент среди ночи, по-моему, я слышу, как Мартин ходит по дому, и даже как щелкает замок входной двери, но я не встаю, чтобы проверить, в чем дело. А то еще он решит, будто я передумала спать отдельно от него. Не передумала. Мартин безумно хорош собой, и, воображая, как он держит меня в своих объятиях, я сладостно ежусь. Однако я не хочу отдаваться мужчине — телом и душой, — пока не узнаю его поближе. Не собираюсь повторять свою ошибку.

Пробуждаюсь я на рассвете. На полу лежит полоска света, проникающего сквозь узкий зазор между окном и шторой. В марте в Сан-Франциско не так холодно, как в других краях, где мне доводилось жить, но все же в комнате довольно свежо, и я сразу вспоминаю Донагади. Кажется, что сейчас почую запах горящего торфа и аромат хлеба из пресного теста, который печет внизу мама.

На ощупь нахожу бабушкины часики, которые вечером положила на тумбочку возле кровати. Двадцать минут седьмого. Откинув одеяло, быстро встаю, надеваю блузку и юбку, в которых хожу уже шесть дней. Слава богу, что одежда еще не пропахла потом. Кроме этого наряда, у меня есть только одно простенькое шерстяное платье, которое годится лишь для работы по дому. Быстро заплетаю волосы и закручиваю их сзади в «корзинку». Выйдя из спальни, вижу, что Мартин уже встал: дверь его комнаты распахнута, а в гостиной на первом этаже горит свет. Дверь спальни Кэт еще закрыта.

Я иду в туалет, затем тихонько спускаюсь по лестнице. Мартин сидит на краю дивана, склонившись над блокнотом. На столике между диваном и креслом разбросаны газетные полосы. Мартин что-то пишет, перо его ручки тихо поскрипывает. Сегодня утром на нем темно-синий костюм. Сам он аккуратно выбрит и причесан.

При моем появлении он поднимает глаза и приветствует меня спокойным и доброжелательным тоном.

— Доброе утро. Ты так рано встал.

— Я всегда встаю с восходом солнца.

Вижу, что он уже налил себе кофе.

— Значит, мне придется вставать чуть раньше, чтобы закипятить для тебя чайник. — Накануне вечером я видела на плите капельную кофеварку. Такая же была у хозяйки квартиры, где я до этого жила. Сама я варила кофе только один раз — по просьбе хозяйки, когда та заболела. Она объяснила мне, как залить горячей водой размельченные кофейные зерна в верхней части кофеварки, и после я наблюдала, как кофе капает через сетку в чашу. Она разрешила мне попробовать приготовленный мною напиток. Не скажу, что мне не понравилось, но я не могла взять в толк, как можно предпочитать кофе чаю.

Опускаюсь в кресло у камина, Мартин сидел здесь вечером. Он не спрашивает, хорошо ли я спала.

Я бросаю взгляд на его блокнот и на газету, но текст, перевернутый вверх тормашками, прочесть не удается.

— Это у тебя документы? По работе?

— Да. Я завтра уезжаю.

— Позволь спросить, надолго ты обычно уезжаешь?

— По-разному, — отвечает он небрежным, непринужденным тоном. — Иногда на пару дней, иногда на три-четыре. А бывает, и на неделю.

— Понятно.

Несколько секунд мы молчим.

— Ты обычно ездишь поездом? — спрашиваю я.

— Я приобрел автомобиль. Когда я не в разъездах, он стоит в гараже южнее причала. В городе я на нем не езжу.

— Автомобиль?

Пытаюсь скрыть свое удивление. Ни у кого из моих знакомых автомобиля нет. Ни у кого. А меня он как-нибудь покатает, если я попрошу? Ведь те, у кого есть автомобили, ездят на прогулки в погожие воскресные дни.

Я жду, когда Мартин заметит мое изумление, но он молчит.

Несколько минут в гостиной слышны только тиканье настенных часов и тихий скрип ручки Мартина.

— Можно задать вопрос о Кэт? — нарушаю я молчание.

— О чем именно?

— Когда она перестала разговаривать? Сразу после смерти матери? Я спрашиваю, потому что ты завтра уезжаешь и она останется со мной. Я хочу лучше понимать, как о ней заботиться. Боюсь сделать что-нибудь не так, пока тебя не будет.

Мартин закрывает ручку колпачком и кладет на стол. Я опасаюсь, что наговорила лишнего, отвлекая его от работы. Но он отвечает спокойным тоном:

— Кэндис тяжело болела перед смертью. И по мере ухудшения ее состояния Кэт становилась все молчаливее. Впрочем, она всегда была тихим ребенком.

— Наверное, она очень любила свою маму. — Я пристально наблюдаю за Мартином. Надеясь, что его реакция позволит судить о том, насколько он сам опечален смертью супруги. Но красивое лицо остается непроницаемым.

— Да.

— А родители Кэндис? Они помогали тебе с Кэт в тот ужасный период?

— Нет.

Мартин произносит «нет» без нажима, без скрытой боли в голосе. Словно он и не рассчитывал на поддержку родственников жены, которые наверняка тоже тяжело переживали болезнь и кончину дочери.

— Почему?

— Мы с ними не очень ладили.

— Из-за чего?

Он изучающе смотрит на меня, словно пытается решить, что именно можно мне сказать об особенностях своего первого брака.

— Они хотели выдать Кэндис за человека состоятельного, такого же, как они сами, а она выбрала меня. Для них это стало разочарованием.

— Но… все равно, они же наверняка любили свою внучку?

— Кэт никогда не отличалась общительным нравом. Даже до того, как перестала разговаривать, она была диковатым ребенком. Родители Кэндис считали такое поведение странным, хотя они виделись с ней всего несколько раз.

— То есть ты хочешь сказать, что они не любят собственную внучку?

— Не любили.

— Не любили?

— Мать Кэндис умерла в прошлом году от воспаления легких. Да и отец ее, насколько я знаю, не здоров.

Бедняжка Кэт. Бедный Мартин. Бедная покойная Кэндис. Сердце мое почему-то болит за всех троих. Какие душевные муки, должно быть, испытывает Мартин, и как тяжело ему это скрывать.

Словно читая мои мысли, Мартин складывает бумаги, блокнот, убирает все в кожаную сумку, стоящую у его ног. И закрывает ее решительно, давая понять, что разговор окончен.

— Пойди разбуди Кэт, и давайте завтракать. — Он встает с дивана с сумкой в руках, и я следом за ним иду из гостиной.

Мартин заходит в библиотеку; минуя ее, я вижу в открытую дверь, как он выдвигает ящик письменного стола и листает какие-то бумаги. Мартин поднимает голову и, заметив меня, ждет, когда я пройду.

Я открываю дверь в спальню Кэт. Девочка уже одета в свое тесное, короткое платьице бледно-розового цвета, сидит на кровати, прижимая к груди разбитую куклу. После сна ее светло-каштановые волосы спутаны и взъерошены, но глаза — точь-в-точь как у Мартина: два ярких топазовых озерца, и совсем не сонные. Значит, она давно проснулась? Слышала ли разговор, который мы вели прямо под ее спальней? По непроницаемому выражению лица понять ничего невозможно.

Беру с комода щетку для волос, которую положила туда сама накануне вечером, и сажусь на кровать рядом с Кэт.

— Ну, солнышко, как спалось тебе на новом месте?

Она смотрит на меня, что-то сообщая взглядом, но ее безмолвный ответ я не в силах разгадать.

— Сегодня мы купим на твою кровать новое покрывало такого цвета, какой тебе нравится. У тебя есть любимый цвет?

Девочка опускает глаза, упираясь взглядом в колени. Возможно, смотрит на свое бледно-розовое платье.

— Может, розовый? — предполагаю я.

Она кивает в ответ, и для меня это почти то же самое, что услышать ее голос.

— Мне тоже нравится этот цвет. Тебе одну косичку заплести или две?

Кэт медленно поднимает два пальца.

— Хорошо, две. Повернись-ка чуть-чуть к своей подушке, солнышко. — Она повинуется, и я принимаюсь щеткой осторожно расчесывать ей волосы, распутывая узелки. — У моей лучшей подруги в детстве были волосы такого же цвета. Очень красивые.

Чтобы не молчать, пока причесываю Кэт, я рассказываю о том, что мама слишком туго заплетала мне косы и что я больше всего любила ленты темно-синего цвета.

— Готово, — говорю я, когда обе косички заплетены. — Смотри, какая ты красивая. А сегодня мы еще купим тебе новую одежду. Вот будет здорово! Ты так быстро растешь. Из всех платьев выросла.

Кэт глядит на свое платье, которое ей мало, затем снова поднимает на меня глаза. На лице тревога, словно мысль о том, что придется расстаться с тесным платьем, причиняет ей боль. Возможно, это платье купила ей Кэндис до того, как болезнь навсегда приковала ее к постели. Наверняка. Не иначе.

— Тебе ведь нравится это платье, да? — спрашиваю я с подчеркнутой выразительностью в голосе. Кэт молчит. — Оно очень красивое. Из него я могу нашить нарядов для твоей куклы, если хочешь. — Я показываю на куклу, которую Кэт прижимает к себе. — Могу сшить для нее платьице, как у тебя. Бабушка научила меня шить. А еще могу сшить ей такие же панталончики. Хочешь?

Кэт едва заметно кивает в знак согласия. Мне хочется крепко ее обнять.

Вместо этого я прошу, чтобы она помогла мне приготовить завтрак. Мы быстро застилаем ее постель и спускаемся на нижний этаж.

Мне требуется немного времени, чтобы сориентироваться в столь хорошо оборудованной кухне. Накануне вечером ужин я не готовила и посуду тоже не мыла — по совету Мартина просто залила тарелки водой, чтобы грязь на них за ночь отмокла, — так что все эти кухонные приспособления мне не знакомы. Плиту зажигаю лишь с третьей или четвертой попытки, затем начинаю шарить по всем шкафам в поисках сковороды. По заказу Мартина в дом были доставлены несколько коробок с продуктами, так что яйца и бекон у нас есть, а вот хлеба для тостов нет. Также нет дрожжей, масла, уксуса. Придется составить список того, что еще нужно подкупить.

Постепенно осваиваясь на кухне, я решаю, что мы позавтракаем здесь, а не в помпезной столовой. Даю Кэт столовые приборы и прошу накрыть на стол. Я опять не верю своему счастью, прямо хочется себя ущипнуть. Кухня наполняется ароматами яичницы с беконом. Давно я не готовила завтрак, от которого слюнки текут. В съемной квартире я ела только кусок хлеба с утра, в фабричной столовой на обед — жидкий суп, а вечером — холодную колбасу, в компании других молодых иммигранток, соседок по комнате. Стола у нас не было, за ужином мы не вели разговоров, за исключением тех случаев, когда распивали украденную бутылку виски, передавая ее по кругу.

После завтрака мы с Мартином ведем Кэт в магазин детской одежды на Юнион-сквер. Кэт послушно примеряет несколько готовых платьев разных расцветок и стилей. Эти — повседневные, эти — для особых случаев, объясняет приказчик, например, чтобы надеть на праздник или для посещения церкви. Я спрашиваю Мартина, ходят ли они с Кэт с церковь.

— Нет, — отвечает он. — Но если захочешь пойти в церковь и взять с собой Кэт, я не возражаю. Здесь много католических храмов.

— Я ведь с севера, если помнишь. Я… протестантка, — со смешком говорю я, немного удивленная тем, что он это забыл. В своем письме я указала, какое у меня вероисповедание.

Мартин пожимает плечами.

— Здесь много всяких церквей. — Он поворачивается к продавцу и указывает на праздничное платье, которое примерила Кэт: — Это мы тоже берем.

Как странно. Похоже, Мартину все равно, что я могу повести девочку на службу в англиканскую церковь, если здесь такая найдется. С другой стороны, меня это вдохновляет: он доверяет мне свою дочь.

После мы идем в ателье и заказываем для меня три новых платья с длинным рукавом и нижнее белье. С меня снимают мерки.

На трамвае доезжаем до гостиницы «Палас» на пересечении Маркет-стрит и Монтгомери-стрит. Гостиница великолепна. К входу ведет высокая арка, и я представляю, как в нее въезжают легкие двухместные коляски, подвозя гостей к самым дверям. Окна всех семи этажей выходят в открытый двор, на балконах с белыми колоннами выставлены экзотические растения, в самом дворике скульптуры и фонтаны. Мы садимся обедать в одном из красивых ресторанов гостиницы. В ресторане — столы со скатертями, позолоченные высокие потолки. Мы заказали консоме, тефтели из утки, салат из листьев эндивия, на десерт — пирожные с персиковой глазурью. Ничего более изысканного я еще в жизни не ела, и мне нелегко делать вид, будто это обычный обед в обычный будний день.

Подкрепившись, мы направляемся в торговый центр «Эмпориум» — за игрушками и убранством для новой комнаты Кэт.

До «Эмпориума» — многоэтажного универмага, где можно купить все что душе угодно, — минут десять пешком, и для меня эта прогулка — возможность ознакомиться с шумным торговым районом Сан-Франциско. Отмечаю для себя, где находятся сапожная мастерская, магазин галантерейных товаров, продуктовая лавка, булочная, парикмахерская.

Снаружи «Эмпориум» — громадное здание, каких немало и в Нью-Йорке; оно занимает почти целый квартал на Маркет-стрит. Мы поднимаемся в лифте на четвертый этаж и мимо витрин со спортивными товарами и велосипедами идем в отдел игрушек. На полках — куклы и кукольные коляски, миниатюрные чайные сервизы, разные модели железных дорог, наборы разноцветных восковых мелков, красок. Есть кукольные домики, игрушечные деревянные сараи, фигурки сельскохозяйственных животных, книжки, складные картинки, ткацкие станки, игрушечные медведи на шарнирах, целые армии солдатиков.

У Кэт, я вижу, глаза разбегаются от такого изобилия игрушек, но она стоит как вкопанная. Мартин ждет, пока она сама подойдет к полкам. Я беру ее за руку, подвожу к кукольной коляске, обтянутой голубой тканью, с хромированными колесами и резиновыми покрышками, с откидным верхом, отороченным широким белым кружевом.

— Давай положим сюда твою куклу, — предлагаю я, убеждая Кэт поместить куклу с разбитой щекой на атласное ложе миниатюрной коляски.

Губы девочки трогает едва заметная улыбка.

— Пойду приведу продавца, — говорит Мартин и идет за работником магазина, чтобы тот исполнил желания Кэт.

Я помогаю ей выбрать еще одну куклу, подружку для первой, несколько платьиц для них и игрушечный чайный сервиз. Мы выбираем деревянные бусы, восковые мелки, альбом для рисования, наборы детских книг с картинками, а также три составные картинки-загадки, которые предназначены для детей более старшего возраста, но я замечаю, что они вызывают у девочки интерес.

— Ей нравится собирать картинки, — говорит Мартин по поводу головоломок, возвращаясь к нам. — И у нее неплохо получается. Сама увидишь.

Напоследок мы заходим в продовольственный магазин, где я покупаю необходимые продукты, о которых Мартин не подумал. Он заказывает доставку всех наших покупок на дом. Весь день — сплошная череда удовольствий. Это столь непривычно для меня, что порой кажется, будто я со стороны наблюдаю за кем-то другим. Мы покидаем продовольственный магазин и пешком направляемся к остановке канатного трамвая.

— Кэт устала, — отмечает Мартин. Перед нами с грохотом тормозит вагончик. Одни пассажиры выходят, другие заходят. — Скоро доставят наши покупки. Ты должна быть дома, чтобы их принять. Садитесь. — Он ставит Кэт на открытую площадку трамвая, затем помогает мне подняться в вагончик. Взойдя на полированный дощатый пол, я оборачиваюсь к Мартину. Он протягивает мне ключ от дома. От нашего дома. Я обхватываю ключ рукой в перчатке.

— До завтрашнего отъезда мне надо закончить кое-какие дела. Приду попозже, — говорит Мартин.

Я киваю в ответ, привлекаю к себе Кэт и сажусь на одну из скамеек. Вагончик с лязгом втягивает трос в паз и трогается с места, катя по наклонной вверх. Мартин поворачивается и идет прочь. Я смотрю ему вслед, пока он не исчезает из виду.

По возвращении домой мы с Кэт обследуем все шкафы и каморки, где находим множество вещей, которые семья доктора решила не брать с собой. В серванте осталось много тарелок и стеклянной посуды, бельевой шкаф заполнен наполовину. Очевидно, жене врача пришлось взять с собой только самые любимые вещи; возможно, лишь то, что им подарили на свадьбу. А Кэндис, когда она выходила замуж, тоже дарили дорогую посуду, красивое постельное и столовое белье? Интересно, где это все? Неужели после смерти жены Мартин выбросил все вещи, напоминавшие об их совместной жизни? Или продал, чтобы покрыть затраты на переезд из Лос-Анджелеса в Сан-Франциско? И когда я смогу задать ему такой личный вопрос?

В детской, пока мы ждем доставки купленных в «Эмпориуме» новых постельных принадлежностей розового цвета, я снимаю с кровати белье с изображениями игрушечных солдатиков.

— Оставить здесь вторую кровать? — спрашиваю я Кэт, молча наблюдающую за мной. Она бросает взгляд на вторую кровать, снова смотрит на меня и медленно качает головой.

— Я бы тоже ее убрала, — соглашаюсь я. — Мы ее разберем и отнесем на верхний этаж, тогда у тебя будет больше места для твоей новой коляски. Давай?

Каркас, столбики и, наконец, матрас я перетаскиваю в пустую комнату прислуги этажом выше. Кэт помогает мне как может. После мы идем вниз, и я завариваю чай. Кладу сахар в чашку Кэт, как обычно это делала бабушка. Коротая время за чаепитием, мы ждем доставки наших покупок и возвращения Мартина.

Сначала привозят продукты, следом — игрушки из «Эмпориума», затем — нижнее белье, чулки и корсеты из магазина дамской одежды. Последними прибывают новые наряды Кэт.

За окнами смеркается. Дом к вечеру остывает, и я зажигаю в гостиной газовый камин, включаю во всех комнатах свет. Возвращения Мартина я ожидаю с нетерпением. Мы с Кэт садимся у камина и складываем одну из картинок, что она выбрала, — рисунок с изображением бабочек различных форм и расцветок. Уже совсем стемнело, а Мартина все нет. Я разжигаю плиту и кладу в сотейник вместе с картошкой и морковью кусочки свинины, которые натерла сливочным маслом и обсыпала сушеным шалфеем, — мне хочется, чтобы к приходу Мартина ужин был готов.

Но вот ужин готов, а его нет. Кэт начинает зевать. Я кормлю ее, затем отвожу на второй этаж, делаю для нее теплую ванну, а сама все время прислушиваюсь, не раздаются ли на лестнице шаги Мартина. Не раздаются. После ванны я укладываю Кэт в постель.

Целую ее, желая спокойной ночи, и выхожу из детской. Дверь притворяю, но не плотно, невзирая на то, что предыдущим вечером сказал мне Мартин.

Сойдя вниз, я не знаю, чем заняться; ужин остыл, а я просто сижу в столовой и жду.

Мартин является в десятом часу. Я задремала за обеденным столом, уронив подбородок на грудь. Пробуждаюсь оттого, что он тронул меня за руку и позвал по имени. Вздрагиваю от неожиданности, едва не опрокинув бокал с водой. Мартин успевает его подхватить. Он садится за стол перед тарелкой с холодным ужином. Во мне борются чувство облегчения и гнев. Спрашиваю:

— Где ты был? Я волновалась.

— Я же предупредил, — как ни в чем не бывало отвечает он, — мне нужно было закончить кое-какие дела.

— Да, но… тебя долго не было.

— Дел было много.

Он не сердится, не пытается оправдываться или загладить вину. Даже не знаю, как охарактеризовать его тон.

— Я вся извелась от беспокойства. Не знала… не знала… — Я умолкаю, не найдя нужных слов.

— Тебе что-то понадобилось, пока меня не было? Покупки доставили? Ничего не забыли?

— Нет. Все в порядке. Покупки доставили. Я их убрала. Приготовила ужин. Покормила Кэт, уложила ее спать. И все время ждала тебя.

— Тогда в чем дело?

Он смотрит на меня. Какие глаза! Аж дух захватывает.

— Ужин совсем остыл.

— Так его можно разогреть.

Я встаю, беру наши тарелки. Мартин наклоняется доставая газету из сумки, что стоит у ножки стула, на котором он сидит.

За ужином он продолжает работать и одновременно просматривает газету. И я невольно задаюсь вопросами: он так же вел себя с Кэндис накануне отъезда, когда готовился к командировке? И что при этом чувствовала Кэндис, сидя за столом рядом с ним? Дочь уже спит, тишину нарушают лишь скрежет приборов по тарелкам, скрип карандаша Мартина, да шелест газеты.

Минут пять я наблюдаю за мужем, затем спрашиваю:

— Свинина, надеюсь, вкусная?

Продолжая жевать, Мартин бросает на меня мимолетный взгляд.

— Да, вполне, — искренним тоном отвечает он и снова углубляется в работу.

Помедлив пару секунд, я опять обращаюсь к нему:

— Позволь спросить?

— О чем?

— О Кэндис. Если можно.

Я думала, он взглянет на меня, услышав имя своей первой жены. Не тут-то было.

— Да?

— Она… Как она относилась к тому, что ты постоянно бывал в разъездах? Сильно переживала или скоро привыкла?

Он все-таки поднимает на меня глаза.

— Мы тогда жили по-другому.

— Вот как?

— В Лос-Анджелесе я работал не в страховой компании. В конноспортивном клубе.

— В конноспортивном клубе? То есть… имел дело с лошадьми?

Он снова утыкается в свои бумаги.

— Да.

Не похож он на конюха. Совсем не похож.

— Ты вырос на ранчо?

— Нет, — отвечает Мартин, снова не глядя на меня. — В юности работал на ранчо в Колорадо. Во время поездки на запад я познакомился с человеком, который сразу понял, что мне нужен кто-то, кто может научить меня какому-нибудь ремеслу. Несколько лет я провел у него на ранчо, научился ездить верхом и ухаживать за лошадьми, объезжать их, перегонять скот.

— А, понятно. И потом… как ты попал в Калифорнию?

— Потом этот фермер умер, но он завещал мне немного денег, и я решил отправиться на Западное побережье. Устроился в конноспортивный клуб в Лос-Анджелесе, где дочери богатых родителей обучались верховой езде.

— И там ты познакомился с Кэндис.

— Да.

— И как же получилось, что ты стал работать в страховой компании?

Мартин не спешит отвечать. Может, устал от моих вопросов?

— Один человек, — наконец объясняет он, — приводивший в клуб своих детей, работал страховым агентом. Он любил поболтать, особенно когда дела у него шли хорошо. А я не собирался всю жизнь торчать в конюшне, так что я прислушивался к его речам.

— И теперь ты тоже работаешь страховым агентом?

— Я оцениваю риски потенциальных клиентов.

— А-а.

— Мне нужно работать.

Больше до окончания трапезы мы не произносим ни слова.

Насытившись, Мартин встает и благодарит меня за ужин.

— Спокойной ночи. — Он собирает свои бумаги и уходит из столовой.

Я смотрю, как он идет через холл в библиотеку и закрывает за собой дверь. Когда Мартин проходил мимо меня, я уловила аромат женских духов. Запах очень слабый, и, когда мой муж исчез в библиотеке, я засомневалась, что и впрямь его почувствовала.

***

На следующий день я просыпаюсь до рассвета. В доме еще тихо. Одеваюсь, иду вниз. На этот раз газ на плите зажигаю более ловко. Приготовив кофе, принимаюсь печь лепешки с корицей. Когда раскатываю тесто, в кухне появляется Кэт, почему-то в своем стареньком розовом платье, которое ей мало. Она молча помогает мне порезать тесто на треугольники и выложить на противень. Я варю всмятку несколько яиц, жарю тонкий ломтик ветчины. Прошу Кэт накрыть маленький столик у окна, выходящего во двор, и она выполняет мою просьбу.

Без нескольких минут семь я вытаскиваю противень из духовки. В кухню входит Мартин. Он побрит, одет, готов к отъезду. В серо-лиловом костюме Мартин просто неотразим.

Он ставит на пол саквояж, хватает чашку и протягивает руку за кофейником.

— Но у тебя же есть время позавтракать перед дорогой, правда? — спрашиваю я.

— Заверни мне с собой одно печенье. — Он делает большой глоток кофе.

— Это лепешки, и я их заверну, если ты больше ничего не хочешь.

— Мне пора бежать.

Он ставит чашку, лезет в карман пиджака, достает несколько долларовых купюр и кладет на кухонный стол.

— Вот немного денег, если тебе что-нибудь понадобится, пока меня не будет.

Мартин опять подносит ко рту чашку с кофе.

— Все, я побежал. Мне еще нужно добраться до машины и выехать из города. А это не так-то просто, даже в воскресенье.

Я следую за ним в прихожую. Кэт плетется за мной.

— А если мне нужно будет с тобой связаться, куда или кому я могу позвонить? У кого узнать, где ты находишься?

Он надевает пальто и поводит плечами.

— Обычно мы не связываемся с конторой, когда бываем в командировках.

— А если что-то случится?

— Что, например?

Я моргаю, пытаясь скрыть удивление.

— Ну… вдруг Кэт заболеет, или в доме случится пожар, или я упаду и сломаю ногу?

Мартин непринужденно улыбается.

— Софи, я уверен, ты найдешь выход из положения. Да и чем я сумею помочь издалека, если произойдет несчастье?

Он снимает с вешалки шляпу, надевает ее, поднимает с пола саквояж.

— Вернусь через четыре дня, может, через пять. А ты, Кэт, будь умницей.

По-моему, он даже не замечает, что на Кэт старое платье, или ему все равно. А может, считает, что я быстрее уговорю Кэт расстаться с нарядами, которые ей малы, а значит, нечего и воду мутить.

Мартин поворачивается ко мне. Будь мы обычной супружеской парой, он бы сейчас поцеловал меня на прощанье. Но мы — не обычная супружеская пара.

Видно, что он торопится уйти, словно ему не терпится пуститься в ожидающее его приключение. Вероятно, для Мартина это своеобразный способ совладать с горем: дорога, манящий горизонт позволяют ему на время отрешиться от всего, что напоминает о том, чего он лишился.

— Счастливого пути, — желаю я.

Мартин открывает дверь на улицу и уходит в прохладный туман тихого воскресного утра.

Глава 6

30 марта 1905 г.

Дорогая мамочка!

Ты, наверное, недоумеваешь по поводу обратного адреса на конверте, в котором пришло письмо. Я вышла замуж за человека из Сан-Франциско. Его зовут Мартин Хокинг, он запечатлен на фотографии рядом со мной. Мартин — вдовец, у него маленькая дочка, Кэтрин. Ей пять лет, мы все зовем ее Кэт. Надеюсь, в скором времени пришлю тебе и ее фото.

Совершенно неважно, как я познакомилась с Мартином. Скажу только, что наши пути пересеклись в подходящее время для нас обоих. Я знаю, ты думаешь, что в Нью-Йорке я могла бы начать новую жизнь, и я очень ценю все, что ты сделала, помогая мне попасть в Америку, но на Манхэттене я больше не могла оставаться — по многим причинам. Мама, это не то место, где ты мечтала бы меня видеть, а все, чего ты желала для своей дочери, у меня теперь есть. Мартин хорошо зарабатывает, у него прекрасный дом здесь, в городе, и я ни в чем не нуждаюсь. У меня даже есть своя спальня, как я того хотела, и он не возражал. Думаю, он до сих пор оплакивает кончину своей первой жены. Он о ней мало говорит, и я этому рада. По работе Мартин часто бывает в разъездах; он служит в одной из страховых компаний.

Не скажу, что мы с Мартином добрые друзья, но надеюсь, что со временем мы ими станем. Кроме старых ран, общее у нас с Мартином одно: стремление создать уютный дом для милой Кэт. Она очень тяжело переживает смерть матери. Бедняжка совсем не разговаривает. Я вижу боль утраты в ее глазах, когда она смотрит на меня, на все вокруг. Надеюсь, со временем ее скорбь уменьшится и она снова захочет слышать свой голос.

МысКэтнаходимчемзанятьсебя,покаМартинанет дома, — отправляемся погулять в погожие деньки, когда не холодно и не идет дождь. Здесь много парков, есть библиотека и магазины. Рядом океан, и я всегда могу купить свежую рыбу. В Сан-Франциско, бывает, дрожит земля. Буквально несколько дней назад был толчок. Он длился всего несколько секунд, но я очень испугалась. Правда, Мартин заверил меня, что земле свойственно периодически выправлять себя. Потому она и трясется. Я привыкну к ее колебаниям, сказал он. Все, кто живет в Сан-Франциско, к этому привыкают. Я не сомневаюсь в его правоте.

Через дорогу от нас живет одна леди с ребенком. Я вижу, как она выходит из своего дома или заходит туда, и надеюсь в скором времени с ней познакомиться. Остальные люди, что обитают по соседству, постарше и довольно приветливы, когда мы встречаемся на улице. Но, по-моему, они как-то настороженно относятся ко мне, и я об этом сказала Мартину. Он ответил, что для здешних жителей все иммигранты — подозрительные личности. Мы живем недалеко от Китайского квартала, куда я не наведываюсь, но, когда бываю в центре, замечаю, как некоторые злобно смотрят на китайцев с длинными косичками, падающими им на спины.

Думаю, я могу быть счастлива в Сан-Франциско, и хочу, чтобы ты не волновалась. Мартин — довольно закрытый человек, но, возможно, со временем между нами возникнет привязанность, а я, как тебе известно, не тороплюсь. Если Мейсон свяжется с тобой, пожалуйста, передай ему, что я не держу на него зла за то, что он бросил меня в Нью-Йорке. После его отъезда мне пришлось нелегко, но теперь я с радостью исполняю роль матери Кэт, тем более что, скорей всего, другого ребенка у меня никогда не будет.

Передай братьям, их женам и малышам, что я всех их люблю. Я скучаю и часто думаю о тебе, и очень благодарна, что ты разрешила мне взять с собой старую тетрадку отца, в которой он записывал слова. Я знаю, что ты очень дорожила ею. Каждое утро я заглядываю в нее и выбираю какое-нибудь слово. Сегодня выбрала «ренессанс». То есть «возрождение». Именно такое у меня сейчас состояние, мама, — будто я возродилась. Наконец-то я чувствую, что мне выпал шанс начать все сначала.

Я нередко жалела, что нельзя повернуть время вспять и многое сделать иначе, но, может быть, лучше уж начать жизнь с чистого листа, нежели возвращаться назад и надеяться, что тебе хватит мужества и мудрости поступить иначе.

Прошу тебя, мама, порадуйся за меня…

***

Мы с Кэт отправили по почте запоздалое письмо моей матери — то самое, что я переписывала раз пять, — и теперь возвращаемся домой. Начинается дождь. Мы понимали, что можем угодить под ливень, но все равно вышли из дома, потому что у меня не было почтовых марок, а Мартин все ящики письменного стола в библиотеке держит на запоре. Я это знаю, потому как пыталась их выдвинуть — не из любопытства: просто дни тянутся медленнее, когда Мартин бывает в отъезде, и однажды я подумала, что нам с Кэт надо бы навестить миссис Льюис, раз уж она приглашала нас в гости. Только вот я не знала, как найти к ней дорогу. Я надеялась отыскать ее адрес среди бумаг Мартина, но стол был заперт. В другой раз я хотела взять одну из авторучек Мартина, поскольку в моей кончились чернила, а стол опять оказался заперт. Я опустилась на стул недоумевая: деньги, если Мартин решил хранить их дома, он держал бы в одном из выдвижных ящиков, так зачем запирать все до единого? Совершенно очевидно, что он никому не хочет показывать их содержимое. Что еще он может прятать в столе, кроме документов, касающихся его работы, приходно-расходной книги и, может быть, пары банковских книжек?

Я спросила его про стол, когда он вернулся домой. Объяснила, что в его отсутствие мне понадобилась авторучка, так как в моей закончились чернила. Однако Мартин в том никакой проблемы не усмотрел: заявил, что мне нет необходимости заручаться его одобрением по поводу каждой пустячной покупки. Если понадобились чернила, значит, я иду в магазин канцелярских товаров и на деньги, что он дает мне на расходы, покупаю любые чернила, какие захочу. Он мне доверяет.

Сегодня, сообразив, что мне нужна марка, — надо же наконец отправить письмо маме, — я опять полезла в его письменный стол, рассчитывая на удачу: вдруг ящики не заперты и в одном из них лежат почтовые марки. Увы, Мартин не забыл их закрыть на ключ, и мы с Кэт потащились на почту под затянувшими небо свинцовыми тучами.

Полагаю, желание Мартина сделать письменный стол исключительно личной территорией вообще присуще мужчинам. Но мне о том трудно судить: у папы письменного стола не было.

Спустя час мы возвращаемся, снимаем верхнюю одежду, и тут я замечаю маленький конверт, который был опущен в прорезь на двери и теперь лежит на коврике у входа. Вообще-то, первой на него обращает внимание Кэт. После того как я пообещала сшить одежду для кукол из тех старых нарядов, что ей малы, она наконец-то стала носить купленные платья. Шурша юбками, которые будто шепотом спрашивали: «Что это?», Кэт наклонилась и подняла конверт.

— Милая, открой письмо, пожалуйста, и мы посмотрим, от кого оно.

Я вешаю наши плащи, наблюдая, как Кэт осторожно вскрывает конверт, запечатанный воском с оттиском монограммы «Э». Она разворачивает вложенный в него единственный листок и подает мне. В верхней части значится: «Элизабет Рейнолдс». Чернила сверкают, как бронза. Я вслух читаю записку:

Дорогая миссис Хокинг. Если вы принимаете гостей, мы с Тимми очень бы хотели навестить вас сегодня после обеда, в половине третьего, и лично засвидетельствовать свое почтение. Мы бесконечно рады, что вы теперь наши соседи. Мы зайдем ненадолго! Если время неподходящее, просто пошлите записку в дом прямо напротив вашего, и мы условимся о встрече на какой-нибудь другой день.

Искренне ваша, Либби Рейнолдс.

— Мы принимаем гостей? — Я смотрю на Кэт, не в силах сдержать расплывающуюся на лице улыбку. Живем здесь почти месяц, и вот наконец-то я познакомлюсь с соседкой! Восторгу моему нет предела.

Кэт лишь моргает, таращась на меня.

— У нас будут гости, дорогая!

Весь следующий час я бегаю из комнаты в комнату, проверяя, нет ли где паутины, все ли столы блестят, не лежит ли где пыль. Но я только и делаю, что целыми днями слежу за порядком в доме и занимаюсь Кэт, — других дел у меня нет, так что в комнатах чисто, но я все равно прохожусь по поверхностям метелкой из перьев. За несколько минут до половины третьего ставлю на маленький огонь чайник, надеясь, что уговорю миссис Рейнолдс выпить с нами чаю. Затем поправляю ленты на голове Кэт и со своего лица убираю назад волосы.

Наверное, не следует торчать у двери, решаю я и обращаюсь к Кэт:

— Не возражаешь, если мы с тобой посмотрим книжки, пока ждем леди из дома напротив?

Взяв в руки по книге, мы усаживаемся в гостиной. Кэт, как и я, прислушивается к шагам на крыльце. Звенит звонок. Я заставляю себя не спешить. Встаю со стула степенно, как настоящая леди, принимающая гостей, а Кэт вскакивает на ноги.

— Готова? — спрашиваю я. Девочка кивает.

Мы идем в холл, я отворяю дверь. Небо чуть просветлело, улица и листва на деревьях блестят.

На крыльце стоит женщина. На ней восхитительное зеленое платье с отделкой кремового цвета. Одной рукой она придерживает маленького мальчика, в другой у нее тарелка, прикрытая льняной салфеткой. Она шире распахивает глаза, словно удивлена тем, что мы с Кэт дома.

— Здравствуйте, — приветствую я ее со всей изысканностью, какую способна изобразить, но, конечно же, голос у меня такой, как всегда.

Женщина как будто оправляется от того, что ее удивило. Произносит оживленно:

— Добрый день. Я — Либби Рейнолдс. А это Тимми. Мы давно хотели познакомиться с новыми соседями, с вами и вашим мужем, и вот, только я отправила вам записку, погода чуть не сорвала нашу встречу. Я так рада, что дождь прекратился.

Ростом она немного ниже меня и полнее. Белокурые волосы медового оттенка. Губы пухлые, зубы крупные и ровные. Ее сынишке на вид примерно годик.

— Софи Хокинг. Входите, прошу вас.

— Если мы вам не помешаем? — вежливо интересуется она.

— Ничуть.

Либби Рейнолдс переступает порог, и я затворяю дверь.

— Надо же, здесь все осталось как при миссис Кинчело, вся ее обстановка. Приятная неожиданность! — восклицает она, обводя взглядом холл.

Это так — Мартин ничего не менял. Напольная вешалка, люстра, восточный ковер у наших ног, маленький столик у лестницы, куда я обычно кладу почту.

— Миссис Кинчело? — переспрашиваю я.

— Жена врача. Раньше это был ее дом.

— Да. Да, конечно. — Мы все идем в гостиную. — Располагайтесь, пожалуйста. — Я жестом показываю на один из диванов. Либби садится, сына усаживает к себе на колени. Я опускаюсь в кресло напротив. Кэт устраивается на полу у камина и принимается листать книжку.

— Судя по вашему акценту, вы, полагаю, не из этих мест, — дружелюбным тоном замечает Либби.

— Нет. Я родом из Ирландии. С севера.

— И это ваша дочка? — Она кивает на Кэт, сидящую на ковре у моих ног.

— М-м. Да. Это Кэт.

— Кэт? — улыбается Либби.

— Сокращенно от Кэтрин.

Либби смотрит на девочку.

— Какая ты чудесная малышка. И сколько же тебе годиков, Кэт?

Та пару секунд смотрит на гостью и затем обращает взгляд на меня.

— Ей в июне исполнится шесть, — быстро говорю я.

Либби медленно поднимает голову, видимо начиная понимать, что с Кэт что-то неладно.

— Что ж, — продолжает она, — очень рада знакомству. Во всем квартале только мы с вами молодые мамочки! Я ужасно огорчилась, узнав, что доктора Кинчело переманили на работу в Аргентину. Его жена, Маргарет, очень милая женщина, всегда соглашалась посидеть с Тимми, если у Честера возникало какое-то вечернее мероприятие, на котором я вдруг обязана была присутствовать. Мой муж — заместитель директора одного частного учебного заведения, Академии, и они там постоянно ставят спектакли и организуют концерты. И я так скучаю по маленьким сынишкам Кинчело. Тимми любил смотреть, как они бегают и играют. Для меня стало приятным сюрпризом, когда вы с мужем и дочкой поселились здесь. Она у вас одна?

— Д-да, — смущенно отвечаю я.

— А откуда вы переехали? Прежде жили где-то здесь, в городе?

— Э-э-э… м-м… — снова запинаюсь я. — Мой… мой муж работал в Лос-Анджелесе, а потом… э-э-э… он приехал работать сюда.

Либби смотрит на меня с любопытством. Ответы на столь легкие вопросы должны бы сами собой слетать с языка.

— Чудесно, — роняет она. — И чем занимается ваш муж?

Наконец-то несложный вопрос.

— Он работает в страховой компании. Правда, все время в разъездах. Оценивает риски.

— Один мой кузен тоже продает полисы страхования жизни. В Портленде, — говорит Либби. — В какой страховой компании работает ваш муж?

Я краснею от волнения. Я не спросила у Мартина название компании, в которой он служит. Мне было все равно. И пока Либби не поинтересовалась, я не задумывалась о том, что, пожалуй, знать это нужно. Мартин сказал, для него важно, чтобы потенциальные клиенты видели в нем счастливого семьянина, ведь ни один богатый человек не пожелал бы лицом к лицу столкнуться с живым свидетельством того, что его тоже может настигнуть трагедия, — пусть даже тогда, когда он покупает страховку. Потому он и послал за мной. Но за месяц замужества я не встретила ни одного клиента Мартина, не ответила ни на один телефонный звонок, связанный с его работой, — телефон вообще молчал, — не видела ни одного письма от работодателя моего супруга. Так что искать конверт с названием компании мужа не имело смысла.

Либби ждет моего ответа.

— Он… то есть… это новая работа, и я не… я не… — Мой голос постепенно затихает.

— Миссис Хокинг, все в порядке? — Либби с выражением озабоченности на лице склоняет голову набок.

Провокационный вопрос. Честный ответ на него любого поверг бы в изумление.

— Это как посмотреть, — смеюсь я, позабыв про осторожность. И мгновенно жалею о своих словах.

Моя соседка в испуге таращит глаза. Спрашивает шепотом:

— Ваш муж занимается незаконной деятельностью?

— Нет! — охаю я. — Нет. Дело не в этом. Просто… — И опять слова замирают у меня на языке.

Либби с минуту внимательно смотрит на меня, затем тянется к маленькому столику и снимает салфетку с тарелки, на которой аккуратно выложены рядами маленькие пирожные. Они напоминают домики, увенчанные бутонами.

— У нас тут сладости, так что можем выпить чаю и заодно поболтать. Позвоните, чтобы принесли?

Позвоните?

Либби оглядывается, словно ожидает, что сейчас в комнату кто-то войдет. Потом резко поворачивается ко мне.

— У вашей горничной сегодня выходной?

У моей горничной? Так вот почему Либби выглядела удивленной, когда на ее звонок вышла я. Она ждала, что дверь ей откроет горничная. А у меня и в мыслях не было обзавестись прислугой, когда я выходила замуж за Мартина. У него, по-видимому, тоже, ведь он ни разу о том не упомянул.

— Мы еще не наняли прислугу, — осторожно отвечаю я.

— На новом месте туго приходится, если никого не знаешь, — говорит Либби. — Ну, ничего, я знакома с людьми, которые знают, где можно найти хорошую горничную. Если хотите, могу поспрашивать. А чай мы с вами и сами заварим, верно?

Меня так и подмывает сказать ей, что я всегда сама завариваю чай и не хочу, чтобы в моем доме хозяйничал чужой человек — горничная или кто там. Помимо Кэт, работа по дому — единственное, что я могу считать своим делом.

— Да… конечно. Сюда, пожалуйста. — Я веду гостью в кухню, где на плите уже закипает чайник. Либби улыбается мне.

— Вы поразительно предусмотрительны. Уже и чайник поставили! — Потом она спрашивает, можно ли Тимми поиграть с кастрюлями, мисками и деревянными ложками, иначе он заскучает и начнет капризничать. Я велю Кэт дать малышу что-нибудь, с чем можно поиграть. Она охотно исполняет поручение, затем садится на полу рядом с Тимми. Тот стучит по медной кастрюле. Либби прислоняется к буфету и складывает на груди руки, а я прибавляю огонь под чайником.

— Давайте начнем сначала. Как зовут вашего мужа? — спрашивает гостья.

— Мартин. — Я беру с полки баночку с чаем.

— И он из Лос-Анджелеса?

— Не совсем. Родом он с востока, а в Лос-Анджелес приехал несколько лет назад.

— Значит, вы с ним познакомились в Лос-Анджелесе?

Либо своей новой подруге я открываю всю правду, либо выдумываю гору лжи, которую мне придется помнить до конца жизни. Впрочем, рано или поздно правда все равно выплывет наружу. Может, и имеет смысл посмотреть, как посторонний человек отреагирует на мой поступок. Тогда хоть буду знать, можно ли рассказывать свою историю людям, не опасаясь, что меня станут осуждать. В общем, выбор небольшой: либо правда, либо ложь.

Я смотрю на Кэт, а она в это самое мгновение поднимает глаза на меня. Кэт знает достаточно. Не стоит лгать перед этой малышкой, которая только-только начала мне доверять. Ее доверие мне нужно даже больше, нежели дружба Либби, и так, я знаю, будет всегда.

Ставлю баночку с заваркой на кухонный стол и снова сосредоточиваю внимание на гостье.

— Я познакомилась с Мартином не в Лос-Анджелесе. Я познакомилась с ним месяц назад здесь, в Сан-Франциско. На паромном вокзале.

— Познакомились месяц назад? — повторяет Либби, вытаращив глаза.

— А через несколько минут знакомства я поехала с ним в здание суда, и мы там зарегистрировали наш брак.

Либби на мгновение теряет дар речи, но секундой позже спрашивает с нескрываемой тревогой в голосе:

— Он что — заставил вас?

— Нет. Он меня не заставлял — попросил. Сделал предложение в письме несколькими неделями ранее. И я ответила согласием.

— Но… вы же его прежде в глаза не видели!

— Не видела. Лично мы знакомы не были.

— Господи помилуй! Зачем вы на это пошли?

Чайник начинает свистеть, и я убавляю пламя. Заваривая чай, я рассказываю ей, без лишних подробностей, о том, как иммигрировала в Америку. Рассказываю про свою ужасную работу и жуткие трущобы в Нью-Йорке. Про то, как однажды увидела в газете объявление Мартина и загорелась желанием поскорее начать новую жизнь, в которой у меня будет ребенок, так как еще в Белфасте врачи сказали мне, что сама я никогда не смогу родить. Мы потягиваем чай, вместе с детьми едим маленькие пирожные, и я сообщаю Либби, что у Мартина целый ворох собственных горестей: трагическое детство; неодобрительное отношение родни со стороны супруги; смерть жены, которая скончалась от изнурительной болезни и оставила его вдовцом с пятилетней дочерью на руках.

— До меня один из моих братьев уже обосновался в Америке. Мейсон написал мне, что в Нью-Йорке можно легко найти работу. С братом на Манхэттене я прожила всего четыре месяца, а потом Мейсон влюбился в женщину из Монреаля, женился на ней и перебрался в Канаду. Я надеялась, что, может быть, он позовет меня с собой, разрешит снимать угол в доме, где он поселился с женой. Но он не позвал. Мне пришлось искать жилье. В общем, обстоятельства складывались для меня не самым лучшим образом. Я оказалась в тяжелом положении. А потом однажды прочитала в газете объявление Мартина и откликнулась на него.

— Ну и дела, черт бы меня побрал! — тихо восклицает Либби и быстро добавляет: — Прошу прощения. Просто… в жизни не слышала ничего подобного.

— Я тоже, — сдержанно улыбаюсь я.

Сдвинув брови, Либби водит пальцем по изящной ручке своей чашки. Потом обращает на меня взгляд.

— Мартин… он добр к вам?

Я понимаю, что она имеет в виду. Полагаю, это язык женщин.

— Он — джентльмен. Во всех отношениях.

Либби догадывается, что в простые слова своего ответа я вкладываю куда более глубокий смысл.

— Вы хотите сказать, что вы с мужем не… — Она краснеет, умолкая на полуслове.

— Мы оба убеждены, что время еще не пришло. — Здесь я с ней не до конца честна. Я не знаю, как повел бы себя Мартин, если бы я ему не сказала, что хочу иметь собственную комнату и отдельную кровать. Но я, не моргнув, продолжаю: — Думаю, он все еще тоскует по своей первой жене. Она долго болела и умерла всего пять месяцев назад.

— Да, но… зачем он вообще женился еще раз? Почему просто не нанял няню для девочки, если это все, что ему нужно?

— Это не все, что ему нужно. Он должен производить определенное впечатление на потенциальных клиентов, чтобы у тех складывалось хорошее мнение о нем и его работодателе. Он должен выглядеть благополучным человеком, а не трагической фигурой. Как он мне объяснил, хоть люди и покупают страховку на случай ужасных происшествий, они не хотят видеть живой пример возможного несчастья. Его должны воспринимать как счастливца, обласканного судьбой. Для этого ему необходимо иметь жену.

Либби обдумывает мои слова. Я вижу, ей о многом хочется меня спросить, но, полагаю, обсуждать то, что обсуждаем мы, в высшей степени неприлично. Тем более при детях. С задумчивым видом она подносит чашку ко рту, не спеша отпивает глоток, затем ставит ее на блюдце. Посмотрев на Кэт, снова переводит взгляд на меня.

— За то время, что я здесь, девочка не сказала ни слова, — шепотом произносит она.

Я знаю, что Кэт прекрасно расслышала это тихое замечание.

— Пусть Кэт и молчалива, но она умная, сильная и храбрая девочка, и она очень тоскует по маме. Я точно знаю: она думает о том, что хочет сказать, и скажет, когда будет к тому готова.

В лице Либби отражается понимание: она догадывается, что мои слова предназначены для ушей Кэт. Она отводит взгляд от девочки и смотрит на меня одновременно с огорчением и восхищением.

— Ей повезло, что у нее есть вы.

— А мне повезло, что у меня есть она.

Тимми, устав играть с мисками и кастрюлями, ползет к буфетной.

— Ну, пожалуй, нам пора. Ему скоро спать. — Либби встает, чтобы взять сына на руки, а я невольно думаю, что она заторопилась домой по абсолютно другим причинам. Я совсем не такая, как бывшая соседка Либби, жена врача. Совершенно. Мы с Либби из разных миров. Вроде каждая из нас жена и мать, но между нами пропасть.

— Вам в самом деле нужно уходить? — спрашиваю я.

— Мы и так злоупотребили вашим гостеприимством. — Либби подхватывает сына на руки. — И ему правда пора спать.

Мы выходим из кухни. Кэт семенит за нами.

— Я очень рада, что вы зашли, — говорю я веселым тоном, пытаясь возродить надежды, которые возлагала на эту встречу. — Спасибо за сладости.

— Пожалуйста, — вежливо отвечает Либби. — Просто принесите мне тарелку, когда освободите ее.

На днях у меня появится повод перейти через улицу и позвонить в дом Либби, думаю я.

— Непременно.

Я распахиваю входную дверь. Прежде чем ступить за порог, Либби поворачивается ко мне и говорит:

— Если что-то понадобится, что угодно, обязательно обращайтесь. — Она пристально смотрит на меня.

— Спасибо, буду иметь в виду, — отвечаю я все тем же беззаботным тоном. Не хочу, чтобы Либби думала, будто ей в соседки досталась женщина с проблемами, которая приняла неразумное решение и которой, возможно, в один прекрасный день придется спасаться бегством.

— И вы тоже, пожалуйста, обращайтесь, если вам потребуется помощь. Я с удовольствием посижу с Тимми, если вам нужно будет с кем-то его оставить.

Либби в ответ лишь улыбается. Наверное, думает про себя: что я могу знать о годовалых детях, если сама воспитываю пятилетнюю девочку, и то всего лишь месяц? Затем, с Тимми на руках, она переходит улицу и скрывается в своем доме — большом кирпичном здании на покатом благоустроенном участке. Я провожаю ее взглядом, пока дверь за ней не затворяется.

Потом смотрю на Кэт, стоящую рядом со мной.

— Здорово, правда? У нас появились новые друзья.

Кэт, конечно же, молчит, но головкой на мгновение прижимается к моей ноге, словно давая понять, что прием гостей — занятие изнурительное.

Глава 7

Вскоре после визита Либби из командировки возвращается Мартин. Он отсутствовал несколько дней, выглядит усталым, не в настроении. Я осведомляюсь о его самочувствии. Казалось бы, что тут такого? Жена беспокоится за мужа. Но у меня ощущение такое, будто я преступила черту дозволенного. Он отрывисто отвечает, что вполне здоров.

Мне не нужно дважды повторять, чтобы я не лезла не в свое дело.

Готовлю для нас на ужин ростбиф с жареными овощами — брюквой и морковью, а на десерт подаю оставшиеся пирожные Либби.

— А мы с Кэт в четверг принимали гостей, — сообщаю я, ставя перед Мартином тарелочку с двумя маленькими пирожными.

Рассказываю ему о знакомстве с Либби и Тимми, о том, что она принесла сладости и мы вместе выпили чаю. Я жду, что муж поинтересуется, о чем мы беседовали. Он воздерживается.

Либо Мартину все равно, что я могла рассказать соседке про наш странный брак, либо он уверен, что я никогда не стала бы делиться подробностями нашей семейной жизни с едва знакомым человеком. При этой мысли я издаю громкий смешок, ведь я и замуж-то вышла за едва знакомого человека.

Мартин поднимает на меня глаза.

— Вспомнила кое-что смешное, — говорю я, но он не уточняет, что именно. — Либби очень приятная женщина, — продолжаю я. — Может, как-нибудь пригласим ее с мужем к нам на ужин?

Мартин проглатывает кусочек пирожного.

— Я не хочу, чтобы в мое отсутствие за меня строили планы, которые я не имею возможности обсудить с тобой. — Это сказано без гнева, но и без теплоты в голосе.

— Я ей ничего не предлагала. А сейчас обсуждаю эту идею с тобой. Никаких планов за тебя я не строила.

Мой муж вытирает салфеткой рот, говорит спокойно:

— Нет.

— Нет? Мы не можем пригласить их к нам на ужин?

— Я не так много времени провожу дома, чтобы еще принимать гостей.

Мартин поднимается со стула и удаляется работать в библиотеку; так бывает каждый вечер, когда он дома. Пора укладывать Кэт спать. Веду ее в библиотеку, чтобы отец пожелал ей спокойной ночи. И он желает — не поднимая головы от бумаг.

Мы с Кэт идем наверх, и я объясняю ей, что папы иногда бывают несчастны, но они глубоко прячут свои чувства и никому не говорят, что их печалит. Думаю, это она должна понять. Как следует укрыв малышку одеялом, я пою ей колыбельную на гэльском языке, которую в свое время пела мне бабушка. Слова колыбельной для Кэт пустой звук, да и для меня, по сути, тоже. За прошедшие годы я почти позабыла английский перевод. Но, когда я умолкаю, с губ Кэт тихо слетает первое слово, которое я слышу от нее за все время нашего знакомства.

— Еще?

И я снова принимаюсь петь.

***

На следующее утро Мартин укладывает свой саквояж и снова уезжает.

После обеда я решаю вернуть Либби тарелку из-под пирожных. Наряжаю Кэт в одно из ее самых красивых платьев — ведь мы собираемся нанести светский визит, и вместе мы выходим на улицу.

— Может, побудем там немного, и ты поиграешь с Тимми. Что скажешь на это? — спрашиваю я, когда мы идем через дорогу.

— Да, — тихо отвечает Кэт.

А вот и второе слово! Я порываюсь обнять малышку, но инстинкт подсказывает, чтобы я отреагировала на ее ответ как на нечто совершенно естественное. Впрочем, это так и есть.

Звоню в дверь, и спустя несколько секунд она отворяется. На пороге стоит опрятная пожилая женщина в черно-белой униформе горничной.

— Что вам угодно?

— Либби дома? — спрашиваю я.

— Миссис Рейнолдс принимает гостей. Вас ожидают?

Несколько секунд я просто смотрю на нее. Потом все-таки отвечаю:

— Нет, не совсем. Просто я принесла тарелку Либ… миссис Рейнолдс. Я живу в доме напротив, через дорогу. Несколько дней назад она приходила к нам, приносила пирожные.

Женщина смотрит на тарелку и, видимо, узнает в ней предмет посуды Рейнолдсов. Потом переводит взгляд на Кэт, вероятно, решая, стоит ли пригласить нас в дом. В следующую секунду она широко распахивает дверь.

— Подождите в холле, пожалуйста. А я пойду узнаю, примет ли вас миссис.

Входим в красиво убранный холл — мраморный пол, роскошный ковер, отливающие блеском деревянные панели, — и я слышу женские голоса. Только теперь до меня доходит, что прежде следовало послать записку. Именно так поступила бы Либби.

Только горничная собирается уйти, чтобы доложить о нас Либби, та сама появляется в холле. Из гостиной, наверное, вышла, предполагаю я. Вероятно, услышала звонок. На ее лице отражаются удивление и даже испуг, но потом эти эмоции исчезают за маской приветливой любезности. Она идет к нам. На ней восхитительное синее платье из вощеного ситца с кружевной отделкой цвета слоновой кости на рукавах и горловине. Оно переливается и шуршит в такт ее поступи.

— Миссис Хокинг, — учтиво произносит Либби. — Как хорошо, что вы зашли. К сожалению, сейчас я не могу уделить вам время.

— Это ничего, — столь же учтиво отвечаю я. — Мы с Кэт просто хотели вернуть вам тарелку. Большое спасибо за пирожные.

— Пожалуйста. — Либби награждает меня милостивой улыбкой.

Я протягиваю тарелку, но Либби и не думает забирать ее у меня. Это делает горничная.

Либби чуть-чуть наклоняется ко мне.

— Ко мне на чай пришли дамы из Академии. Простите, ради бога.

Вроде бы она говорит искренне, но я не могу избавиться от ощущения, что Либби досадует на наш внезапный приход, а вовсе не на то, что она не может уделить мне время. Очевидно, она уже осознала, что мы с ней из разных миров. У меня нет горничной, нет подруг, которых я могла бы пригласить на чай. Мой муж не возвращается домой с работы каждый вечер. Нашему бракосочетанию не предшествовал период ухаживаний, о котором я могла бы рассказать; я не храню в кедровом сундуке завернутое в полотно свадебное платье, которым можно было бы похвастаться. У меня есть дочь, но нет воспоминаний о том, как я произвела ее на свет, как радовалась ее первым шажкам, как слушала ее смех и плач. Я топчусь в нерешительности на ковре, понимая, что должна повернуться и уйти.

— Может быть, в другой раз? — Либби мило улыбается мне.

— Да… это было бы… чудесно. — Наконец я выхожу за порог. — Еще раз примите благодарность за гостинец и ваш визит.

— До свидания! — расплывается в широкой улыбке Либби. Дверь закрывается.

— Что ж, поиграем с Тимми в другой раз, — демонстрирую я притворный оптимизм. Кэт как будто чувствует, что я сильно разочарована. Она смотрит на меня снизу вверх, и в глазах ее светится блеск понимания.

— Все будет хорошо, милая, — говорю я. — Просто я надеялась, что сегодня мы пообщаемся с нашими соседями. А давай нарисуем что-нибудь для Тимми? Хочешь?

— Да, — шепотом отвечает Кэт.

Я стискиваю ее ручку. В глазах щиплет от слез. Несмотря на неудавшийся светский визит, утро не окончательно потеряно. Кэт произнесла еще одно слово.

***

Какое-то время Либби не дает о себе знать, и я, набравшись смелости, бросаю в почтовый ящик Рейнолдсов записку, в которой приглашаю Либби и Тимми пообедать у нас на следующий день. К моему удовольствию, спустя несколько часов горничная из дома напротив приносит мне ответ Либби: та сообщает, что будет рада нас навестить.

Почти всю вторую половину дня мы с Кэт приводим в порядок задний дворик с садом: выпалываем сорняки, высаживаем новые клумбы, полируем железные садовые стулья с витыми ножками и спинками и такой же столик — в общем, делаем все, чтобы наш дворик стал похож на райский уголок. Заходим в дом, чтобы перекусить и освежиться, и, пока утоляем жажду, слышим звонок в дверь. На крыльце стоит хозяйка пансиона, миссис Льюис, со свертком в руке. Губы ее раздвинуты в полуулыбке.

— О боже! Миссис Льюис! — восклицаю я. — Входите, прошу вас.

Немолодая женщина с опаской переступает порог, словно пытается решить для себя, правильно ли она поступила, что вообще приехала сюда.

— Как же я рада, что вы пришли, — продолжаю я. — Позвольте, я заберу у вас шляпку и пальто? Выпьете с нами чаю?

— Нет, спасибо. Я всего на минутку, — отвечает миссис Льюис. — Вот, привезла ленты для волос, что принадлежат Кэтрин. Они были у меня все время. Я давно собиралась их вам вернуть.

Она вручает мне сверток.

Я не знаю, что сказать. Миссис Льюис тащилась через весь город лишь для того, чтобы вернуть несколько ленточек?

— Мне жаль, что вы взяли на себя столь тяжкий труд, — говорю я. — Вы очень добры.

— Да, наверное, можно было бы послать их по почте, но мне хотелось посмотреть, как вы и малышка поживаете.

— Я безумно рада, что вы нас навестили, — уверяю я миссис Льюис. И я не кривлю душой. Не так давно я сама хотела навестить хозяйку пансиона и жалела, что не знаю ее адреса.

В холл выходит Кэт, чтобы посмотреть, кто пришел. Ее взгляд, обращенный на миссис Льюис, полнится тоской и сомнениями, словно она боится выдать, что рада гостье.

— Здравствуйте, мисс Кэтрин, — с улыбкой приветствует миссис Льюис девочку.

Кэт застенчиво льнет к моей ноге.

— Миссис Льюис приехала проведать нас, — объясняю я. — Она привезла твои ленты, которые мы случайно забыли в ее доме. Здорово, правда, милая?

Кэт медленно кивает, не отрывая глаз от пожилой женщины.

— Миссис Льюис, посидите с нами, пожалуйста, — приглашаю я.

— Всего минутку.

Я веду ее в гостиную и опять предлагаю чай или кофе, но она снова отказывается. Наступает неловкое молчание. Миссис Льюис переводит взгляд с меня на Кэт и обратно. Я догадываюсь, что она хотела бы побеседовать со мной наедине.

— Кэт, солнышко, — весело обращаюсь я к девочке. — Будь добра, полей во дворике цветы, до которых у нас с тобой еще руки не дошли.

Девочка, не сказав ни слова, выходит из комнаты.

— Вижу, малышка все такая же, — с грустью произносит миссис Льюис.

— Вообще-то, прогресс есть. Улучшения происходят постепенно, помалу, но они есть. Думаю, в конце концов она оправится от всего, что на нее свалилось. Но это дело времени.

— Что ж, надеюсь, вы правы. — Миссис Льюис замечает на камине нашу с Мартином свадебную фотографию, которую я уговорила мужа оплатить. Потом снова поворачивается ко мне. — А вы как? Хорошо живете с мистером Хокингом?

— Хорошо.

— Рада это слышать.

И мы снова молчим. Я догадываюсь, что миссис Льюис не знает, как приступить к цели своего визита.

— Миссис Льюис, вы желаете о чем-то меня спросить? — прихожу ей на помощь.

Она заметно расслабляется. Потом наклоняется ко мне, словно боится, что у стен есть уши и они передадут Мартину наш с ней разговор.

— До вашего приезда я очень беспокоилась за девочку и ее отца, — шепчет женщина. — Вам известно, что он оставлял ее одну в их комнатах на целый день, а то и на ночь?

Я недоуменно смотрю на нее. Наверняка миссис Льюис что-то напутала.

— Вы слышите? Он оставлял ее одну на целый день и даже на ночь! Я сказала ему, что это опасно, что я готова присматривать за ней в его отсутствие. Она ведь совсем крошка!

— Вы… уверены? — наконец спрашиваю я. — Уверены, что он не брал ее с собой?

— Она спускалась вниз, чтобы поесть! А потом снова поднималась в свою комнату!

Я не нахожу слов для ответа. Матери знают, что нельзя оставлять пятилетних детей одних дома на целый день, тем более, не приведи Господи, на ночь. Разве отцам это не известно?

Я молчу, и миссис Льюис продолжает:

— Он никогда не обнимет ее, не поцелует. Не беспокоится о ней, не переживает о том, что она не разговаривает. Это ненормально.

Я чувствую, как у меня вытягивается лицо, ибо я осознаю, что тоже это заметила: Мартин никогда не обнимает и не целует Кэт. Он вообще к ней не прикасается. Я относила это за счет того, что он пребывает в глубокой скорби. Да, наверное, он горюет. Но ведь он еще и отец. Даже скорбящий человек помнит о том, что у него есть ребенок.

— Меня это наводит на мысль, что это не его родная дочь, — говорит миссис Льюис. — Я понимаю, грешно так думать, но ничего не могу с собой поделать. А вы ведь совсем недолго знаете мистера Хокинга. Просто я… — Ее голос сходит на нет. — Девочка мне однажды шепнула, что это она виновата в смерти мамы. Что мама заболела из-за нее. Разумеется, я спросила, почему она так решила. Она не ответила. И с тех пор больше ничего не говорила. Ни слова. Я сообщила мистеру Хокингу то, что она мне сказала, а он повел себя так, будто ему все равно.

Я смотрю на гостью, утратив дар речи.

Секундой позже миссис Льюис внезапно засобиралась.

— Зря я пришла. Зря все это вам сказала. Пойду я, пожалуй.

Я тоже поднимаюсь на ноги и, все еще не в состоянии произнести ни слова, провожаю ее к выходу.

— Спасибо за ленты, — благодарю я деревянным голосом, открывая дверь. И впрямь лучше бы миссис Льюис не приходила.

С минуту мы стоим в молчании. Потом миссис Льюис трогает меня за руку.

— Простите, если я наболтала лишнего. Вы мне кажетесь добропорядочным человеком, а девочка… Неправильно это, что она не разговаривает, а он махнул на нее рукой. Я ночами не сплю, думая об этом. Простите. Может, мне и не стоило вам все это рассказывать.

Охваченная тревогой, я проглатываю комок в горле. Миссис Льюис ошибается. Мартин просто опечален, раздавлен горем. Тем не менее для нас с Кэт он купил этот чудесный дом. Хорошо к нам относится. Миссис Льюис ошибается.

Я прокашливаюсь.

— Миссис Льюис, мы с мужем считаем, что Кэт не следует торопить. Со временем она оправится от того, что потеряла мать. Ей уже с каждым днем все лучше и лучше, уверяю вас. А Мартин, возможно, не понимал, что Кэт еще маленькая и ее нельзя оставлять одну. Но вы помогли ему это осознать, и он сразу же послал за мной. Кэт подрастет, и я объясню ей, что вовсе не заботы о ребенке вызывают чахотку.

Мне и самой кажется логичным все, что я говорю.

— Он — любящий отец и хороший муж, — продолжаю я. — Он тоже до сих пор пытается оправиться после смерти первой жены. К тому же в жизни у него было много и других горестей.

Миссис Льюис с минуту пристально смотрит на меня.

— Конечно, — произносит она, но я вижу, что мои слова ее не убедили. — Вы позволите попрощаться с девочкой?

У меня на языке вертится «нет», но мой отказ лишь укрепит ее в своих чудны́х подозрениях. Да и меня тоже.

— Разумеется.

Мы идем через кухню во двор, где Кэт старательно поливает клумбы из жестяной лейки. Девочка обращает на меня взгляд.

— Солнышко, миссис Льюис уходит. Подойди, поблагодари ее за визит и за ленты, что она принесла.

Кэт ставит лейку на землю, подходит к миссис Льюис и смотрит на нее, моргая. Глаза у девочки такие же красивые, как у Мартина. Прямо точь-в-точь как у Мартина.

Миссис Льюис наклоняется, заглядывает ей в лицо.

— Я рада, что ты живешь в чудесном доме и у тебя есть новая мама, которая заботится о тебе. — Она гладит девочку по щеке. Кэт не вздрагивает, но и не кидается в объятия женщины, которая до моего появления присматривала за ней во время долгих отлучек Мартина. — Будь хорошей девочкой и слушайся свою новую маму, договорились?

Кэт кивает.

— Милая, попрощайся с миссис Льюис, — прошу я, мысленно умоляя малышку произнести заветные слова.

— До свидания, — тихо роняет Кэт.

Миссис Льюис улыбается. Наверное, она немного успокоилась, услышав голос Кэт. Она выпрямляется во весь рост и поворачивается ко мне:

— Если вам что-то понадобится, обращайтесь.

— Непременно, — со всей учтивостью отвечаю я. Затем провожаю миссис Льюис к выходу, открываю дверь. — Еще раз благодарю вас, миссис Льюис, за визит.

Женщина прощается, я запираю за ней дверь. У Кэт теперь много новых лент, потому, возвращаясь к дочери, я без всякого сожаления бросаю сверток миссис Льюис в мусорное ведро.

***

На следующий день к нам на обед приходят Либби с Тимми. Мы с Кэт приготовили поднос с закусками, маленькие сэндвичи без корочки, заливное и лимонный торт из взбитого теста. Погода солнечная, во дворике уютно, Кэт с Тимми, пообедав, мелками рисуют на каменных плитках. Точнее, рисует Кэт, а Тимми наблюдает — он еще мал, чтобы рисовать.

Кажется, ну просто идеальный денек. Однако я чувствую, что Либби меня воспринимает не как новую соседку, а как человека, нуждающегося в опеке и покровительстве, — как несчастную женщину, которая от безысходности вышла замуж за первого встречного. Либби, как и подобает доброй христианке, считает своим долгом время от времени проявлять обо мне заботу. Приглашение на обед она приняла из милосердия.

Прощаясь с ними, я напоминаю Либби, что буду рада посидеть с малышом Тимми, если обстоятельства потребуют ее присутствия на каком-то мероприятии. Либби сердечно благодарит меня за предложение о помощи и за вкусный обед.

Я говорю, что мы получили огромное удовольствие от общения с ней и Тимми.

— Давайте как-нибудь в скором времени еще раз пообедаем вместе! — Она благожелательно улыбается, держа на руках сына.

— С радостью. — Я тоже расплываюсь в притворной любезной улыбке.

Либби с сынишкой переходят улицу, и я закрываю дверь. Смотрю на Кэт, стоящую подле меня.

— Тебе сегодня было весело?

Кэт неубедительно кивает.

— Да, мне тоже, милая. Пойдем наводить порядок.

Убирая посуду, я принимаю решение: мне не нужна дружба Либби, если при каждой нашей встрече я буду чувствовать, что она снисходит до меня из милости. Подружусь с кем-нибудь еще. Может быть, в англиканской церкви, если найду здесь такую, или, например, с одной из мамочек, гуляющих в парке. И отныне я никому не стану рассказывать о том, как познакомилась с Мартином. Если Кэт будут принимать за мою родную дочь, я не буду разубеждать. Если станут спрашивать, почему она не разговаривает, объясню, что она просто молчалива от природы.

Ни в чьей благотворительности я не нуждаюсь.

Я не несчастная женщина, выскочившая замуж за первого встречного.

Я — жена и мать, живу в красивом доме, ношу красивые наряды и сплю в теплой постели.

Наконец кухня снова блестит. Мы с Кэт идем в гостиную и садимся читать. Мой взгляд падает на свадебное фото в золоченой рамке на камине. Вот это я и есть, говорю я себе. Миссис Мартин Хокинг.

***

Апрель сменил май. Потеплело. Как-то в воскресенье после обеда мне удается уговорить Мартина прогуляться со мной и Кэт до океана, пройтись по берегу, а потом устроить пикник в парке «Золотые ворота». Во время прогулки мы встречаем много людей, отдыхающих семьями, и меня вдохновляет, что мы очень похожи на них.

В этот вечер я счастлива. По пути домой смотрю на Мартина и чувствую, что меня влечет к нему, что я хочу спать с ним в одной постели. В конце концов, он мой муж. Ко мне давно не прикасался мужчина, но близости с мужчиной я сама не желала, даже сомневалась, что такое желание вообще когда-нибудь снова возникнет. Пугающее, волнующее ощущение, но приятное.

Укладываю Кэт спать, затем удаляюсь в свою комнату и с особой тщательностью готовлюсь ко сну. Расчесываю волосы до блеска, сбрызгиваю шею розовой водой, выбираю самую красивую ночную сорочку из тех, что у меня есть. А потом, перед тем как скользнуть под одеяло, распахиваю дверь в свою спальню.

Жду, когда Мартин поднимется наверх, прислушиваюсь к каждому шороху. Сердце трепещет. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем с лестницы доносятся его шаги. На верхней площадке он останавливается. Может, смотрит на мою спальню? Секундой позже я слышу, как он входит в свою комнату и затворяет дверь.

Надежда трепещет, постепенно угасая. Возможно, Мартин не расценил открытую дверь как приглашение. Или еще не готов к новым отношениям.

Или я ему не желанна.

Возможно, он проигнорировал меня по всем этим причинам, вместе взятым, и еще каким-то.

Поворачиваюсь на бок. Дверь и не думаю закрывать. Я разочарована и обижена. Пусть думает что хочет про распахнутую дверь. Я не стану вылезать из постели, чтобы затворить ее, — слишком устала.

На протяжении последующих недель после визита миссис Льюис я внимательно наблюдаю за Мартином и Кэт и прихожу к выводу, что своим отношением к дочери он мало чем отличается от других отцов, которых я видела у себя на родине, в Ирландии. Они не изливали на детей свою любовь. Не имели такой привычки. Их привязанность выражалась в умении обеспечивать детей.

В присутствии Мартина Кэт по-прежнему почти не разговаривает, но, когда мы с ней остаемся вдвоем, она произносит все больше и больше слов. С каждой неделей наша семейная жизнь входит в более естественное русло, если не считать, что в те дни, когда Мартин ночует дома, сплю я с распахнутой дверью, а он будто этого не замечает. Мама в ответном письме выразила беспокойство, что я приняла опрометчивое решение, выйдя замуж за Мартина, и я поспешила ей написать, что устроена прекрасно во всех отношениях.

Мартин обеспечивает нас всем необходимым; этого у него не отнять. Подруг как таковых у меня нет, но, оказывается, мне они и не очень-то нужны. Мне нравится спокойная размеренная жизнь, какую мы ведем с Кэт.

В июне Кэт исполняется шесть лет. В день ее рождения Мартин в отъезде, но двумя днями позже он возвращается домой с кукольным домиком и блестящим красным трехколесным велосипедом. Эти подарки я попросила его купить в «Эмпориуме». Втроем мы идем на цирковое представление, что дают в Павильоне механики, и Кэт впервые пробует засахаренное яблоко. Она смотрит комические номера в исполнении клоунов, и я впервые вижу, как лицо ее озаряет настоящая улыбка.

Однажды вечером в августе, уложив Кэт спать, я завариваю ромашковый чай для себя и для Мартина. На улице идет несильный дождь, ласково постукивающий в окна и по крыше. Я разливаю чай по чашкам. В кухню входит Мартин.

— Я заварила нам чай, — говорю я.

— Давай выпьем здесь, в кухне, — предлагает он. — Мне необходимо кое-что с тобой обсудить.

Голос у него не сердитый, но я все равно обеспокоена. Невольно думаю, что, наверное, чем-то заслужила его неодобрение. Ставлю чашки на столик, и мы садимся.

— У меня есть кузина, она живет в нескольких милях отсюда, как раз на пути моего следования, — объясняет Мартин. — Белинда — дочь тети и дяди, у которых я воспитывался после смерти родителей. Переехав на запад, моя кузина, как и я, отказалась от общения со своими родными. Долгое время даже со мной знаться не желала. Но в последние месяцы я постепенно наладил с ней отношения.

— Так это же замечательно! — восклицаю я, испытывая огромное облегчение. — Я буду рада с ней познакомиться.

— Пожалуй, это ей предлагать рановато, — качает головой Мартин.

— Вот как?

— В Калифорнии ей тоже живется несладко. Несколько лет назад муж бросил ее ради другой женщины. Она испытывает финансовые трудности, и мне удается немного ей помогать.

— Ты очень добр, — говорю я совершенно искренне.

— Белинда с детства увлекается растениеводством, умеет делать всевозможные травяные настои. Она придумала рецепт тонизирующего средства, которое стимулирует рост волос у лысеющих людей. Правда, по части сбыта своей продукции она совершенно беспомощна, и я намерен ей в этом помочь.

— В самом деле? И как же?

— Бутылки с тоником привезу сюда — для вызревания. Тоник наиболее эффективен, если прежде его выдержать в погребе. У нее погреба нет, а у нас есть котельная. По пути домой я заберу готовый тоник и в свободное от работы время буду предлагать его на продажу в разные магазины. У самой Белинды это не получится. Она очень замкнутый человек, из дома лишний раз шагу не ступит. Если ее тоник начнет пользоваться спросом, ей не придется беспокоиться за свое будущее.

Я до глубины души тронута его нежной заботой о кузине. Так и хочется подойти к Мартину и стиснуть его руку. Но обычно мы прикасаемся друг к другу только тогда, когда муж помогает мне подняться в экипаж или выйти из него.

— Я рада, что ты ей помогаешь, — говорю я. — Искренне рада. Надеюсь, вскоре она пожелает нас навестить. Или, может быть, мы с Кэт вместе с тобой навестим ее.

— Может, как-нибудь и навестим. — Мартин отпивает из чашки чай.

— Белинда знает обо мне?

Он ставит чашку на блюдце.

— Знает, что я недавно снова женился. Но она пока не готова к общению с новыми родственниками. Возможно, еще не скоро будет готова. А может, и никогда. Поживем — увидим.

— Хорошо. От меня какая-то помощь требуется?

— Нет, — быстро отвечает Мартин. — На первых порах тоник немного бродит, поэтому после того, как я поставлю бутылки в котельной, их нельзя ни перемещать, ни взбалтывать, иначе средство будет загублено. А изготовление каждой партии — удивительно трудоемкий процесс. Самое лучшее, что вы с Кэт можете сделать, это вовсе не заходить в котельную, а то еще опрокинете бутылки.

— Ладно. — Я разочарована тем, что не могу никак помочь кузине Мартина, и в то же время восхищаюсь добросердечием и великодушием мужа. Впервые за долгое время я испытываю к нему нежность. И думаю: может, это и есть начало наших близких отношений, крепнущая привязанность, которая сродни любви.

Чувство нежности придает мне смелости, и в тот вечер я иду к нему в спальню. Стучусь, открываю дверь. Мартин сидит в постели, читает какой-то тонкий томик. Если он и удивлен моему появлению, то вида не показывает. Его невозмутимость приводит меня в замешательство. Я тушуюсь, с запинкой спрашиваю, можно ли мне войти. Он кивает и смотрит, как я подхожу к его кровати с другой стороны. Глядя ему прямо в глаза, я откидываю одеяло, забираюсь к нему в постель. Он молча наблюдает за мной, и в глазах его ни намека на то, что он обо всем этом думает.

— В тот вечер, когда мы расписались, я сказала тебе, что хочу подождать, пока между нами возникнут теплые чувства, потому как я не хотела вверять свое тело совершенно чужому для меня человеку. Я больше не считаю тебя чужим, — говорю я со всей уверенностью, какую мне удается придать своему голосу. — Сегодня мне хотелось бы быть с тобой, если ты не возражаешь.

Нужно иметь немалое мужество, чтобы произнести эти слова. Я сильно рискую. А вдруг он скажет, что возражает, что все еще скорбит по первой жене? Хотя я уверена, что он посещает бордели в Барбэри-Кост[4]: временами от него пахнет дешевыми духами. Бордели — заведения для ни к чему не обязывающих отношений. Вряд ли в объятиях проститутки он думает о своей умершей жене. Но вот пустить в свою постель меня, новую жену, которая носит его фамилию… Я уверена, что со мной он должен чувствовать себя иначе.

Или же скажет, что его ко мне не влечет.

Мартин смотрит на меня с минуту и затем произносит невыразительно:

— Если ты этого хочешь.

— Хочу.

Он кивает, кладет книгу на тумбочку и гасит свет. Привлекает меня к себе, стягивает с меня ночную сорочку. Сердце екает. Я гоню от себя воспоминания о том, как это происходило со мной последний раз, и сосредоточенно думаю о своей первой близости с мужчиной. Хочу, чтобы Мартин меня поцеловал. Жажду его поцелуев. Но он не целует. Его ладони скользят по моему телу, проникая в его самые заветные уголки, и меня пробирает дрожь наслаждения. Но он меня не целует. И вот он уже на мне, овладевает мною. Восхитительное, бесподобное ощущение. Большего блаженства я еще не знала. Наша близость не пронизана ожесточенностью, как это было со мной в тот самый последний раз. Но и страсти его я не чувствую. Наконец напряжению дан выход, возбуждение улеглось, но Мартин по-прежнему меня не целует. Мы доставили друг другу удовольствие, только и всего. Никакой взаимной любви — просто удовлетворение физических потребностей. Он не просит меня удалиться, а я сама уходить не хочу. Но я не прижимаюсь к нему, не сворачиваюсь калачиком в его объятиях.

Когда я просыпаюсь, Мартин уже на ногах. Он желает мне доброго утра, и по его тону я понимаю, что между нами ничего не изменилось.

Чуть позже я нахожу мужа в глубине котельной, где он, орудуя мастерком, сооружает что-то из кирпичей. Рядом с ним старый таз, в котором он намешал раствор. Длина стенки — примерно семь футов, глубина ниши — около пяти футов.

— Тоник для волос должен вызревать в теплом темном месте, — объясняет Мартин в ответ на мой взгляд, будто на уме у меня только один этот вопрос. — Я делаю хранилище.

На мой взгляд, это слишком уж радикальная мера. Зачем уродовать котельную столь долговечным сооружением? Какой смысл?

— Разве здесь недостаточно тепло и темно? — спрашиваю я.

— Если б было достаточно темно и тепло, по-твоему, стал бы я так утруждаться? — Мартин произносит это несердито, но я все равно чувствую, что мой вопрос вызывает у него недовольство.

— Нет, конечно, нет.

Он наносит раствор, кладет очередной кирпич. Интересно, когда он успел завезти сюда кирпичи? Ночью, пока я спала? Или вчера, пока мы с Кэт были на рынке? Или в какое-то другое время?

Решив, что это не имеет значения, секундой позже я спрашиваю:

— Завтракать будешь? — Мне хочется, чтобы между нами снова установилась та близость, какая связывала нас минувшей ночью. Мартин делает доброе дело, помогая своей несчастной кузине. А я все равно в котельной не бываю. Ну и пусть часть пространства занимает кирпичная крипта. Какая разница?

— Позже. Хочу закончить поскорее, чтобы раствор схватился, — отвечает он.

Я наблюдаю, как муж кладет еще несколько кирпичей, затем поворачиваюсь к лестнице и поднимаюсь к дневному свету.

Глава 8

Миновал август, наступил сентябрь. Я по-прежнему не закрываю на ночь дверь в свою комнату, и Мартин иногда приходит ко мне. Бывает, я к нему прихожу. До утра в моей постели он никогда не остается. Я в его кровати остаюсь, но он всегда поднимается раньше меня, и, когда я просыпаюсь, его уже нет. Мы никогда не целуемся, не шепчем друг другу ласковые слова. На следующий день за завтраком никогда не обмениваемся многозначительными взглядами.

Мне хочется думать, что для Мартина близость со мной значит нечто иное, нежели секс с проститутками. Не думаю, что он продолжает посещать бордели. Во всяком случае, дешевыми духами от него теперь не пахнет. Но теплых чувств ко мне у него нет. Если б были, я сразу бы это поняла. Он целовал бы меня. Зачатки нежности, что пробудились во мне к мужу, не развивались в более крепкую привязанность, ибо пока я тщетно жду от него взаимности.

В конце сентября Мартин приносит домой первую партию тонизирующего средства от облысения, изготовленного его кузиной Белиндой. Черные бутылки без этикеток — размером с сосуды, в каких обычно продают сироп. Они закупорены белыми пробками, залитыми воском. Я наблюдаю, как Мартин расставляет их на маленькой деревянной полке в кирпичном хранилище, доступ к которому перекрыт дверцей из прочной древесины. Бутылки стоят в ряд, словно солдатики, напоминая огромные костяшки домино. К началу октября их уже двенадцать. Самые старые занимают левый край полки, самые новые — правый.

Я только раз ослушалась мужа. Однажды, когда он находился дома, я спустилась в подвал. Дверца была открыта, и я отметила, что температура в нише такая же, как и во всей котельной. Я осторожно приподняла на пару дюймов одну бутылку с соломенной подстилки. Стекло было черное, а в помещении было темно. Одно я сумела определить — что бутылка тяжелая. И в ней содержалось нечто густое и непрозрачное.

Я поставила бутылку на место и покинула котельную.

Тем же вечером после ужина я решила поговорить с Мартином об обучении Кэт. Одна шестилетняя девочка, которую мы иногда встречаем в парке, ходит в школу, учится читать и писать. Я расспросила об этом ее мать и выяснила, что в Калифорнии почти все шестилетние дети посещают то или иное учебное заведение.

— Как ты думаешь, нам тоже следует определить ее в школу? — спросила я Мартина.

У него на этот счет мнения не было.

— Делай так, как считаешь нужным, — равнодушно бросил он.

Насколько я могла судить, деньги у мужа водятся, и я спросила, можно ли записать Кэт в ту же школу, куда ходит наша знакомая. Он поразмыслил с минутку и разрешил: да, я могу навести справки.

Через два дня после того, как Мартин уехал в очередную командировку, я повела Кэт в ту школу на собеседование. Оно прошло не очень удачно. Кэт отказывалась вступать в контакт с директрисой: не отвечала на ее вопросы, не пыталась продемонстрировать свои познания. Директриса довольно быстро порекомендовала нанять для Кэт преподавателя для занятий на дому.

— К некоторым детям нужен особый подход, думаю, ваша девочка одна из таких, — объяснила она. — Мне уже случалось иметь дело со столь замкнутыми детьми. Ей будет трудно адаптироваться в такой социальной среде, как наша школа.

Мы с Кэт вернулись домой. Я была сердита, возмущена, раздражена, но Кэт, казалось, ничуть не расстроилась. Возможно, ей действительно лучше заниматься с домашним учителем, но, пожалуй, позже, когда она немного подрастет. А пока, может быть, я сама могла бы поучить Кэт чтению и счету.

Когда Мартин возвратился из командировки, с тремя черными бутылками тоника, я сообщила ему о собеседовании и рекомендации директрисы.

— Думаешь, будет правильно, если я сама стану учить ее этот первый год, пока мы не поймем, как она предпочитает заниматься? — спросила я мужа.

— Конечно, — ответил Мартин с поразившей меня уверенностью в голосе. Похоже, сам он ничуть не был удивлен словам директрисы в отношении Кэт.

И вот, начиная с осени, мы с Кэт первую половину дня посвящаем занятиям. Учимся читать и выполнять простейшие арифметические действия. Из цветных бусин составляем разные фигуры, изучаем карты зарубежных стран, рассматриваем иллюстрированные книги о животных, растениях и драгоценных камнях. Иногда я достаю тетрадку папы и читаю слова, пока мы не находим то, что нравится Кэт. После она пытается написать его. Ее любимое слово — «люминесцентный». Оно и у меня всегда было одним из любимых.

Кэт, при всех ее странностях, рождена для того, чтобы учиться. Все, что я ей рассказываю, она впитывает как губка, хотя вопросы задает редко.

Мне хочется слышать ее голос чаще, чем один-два раза в день, — а один-два раза в день я его все-таки слышу. Но я уверена, что Кэт все сильнее привязывается ко мне, а может, даже и любит меня. А вот с Мартином по-другому. Когда Мартин дома, Кэт ведет себя так же, как и в его отсутствие. Ей нечего ему сказать, а он и не пытается ее разговорить. Мне сразу вспоминаются тревожные слова миссис Льюис, но Мартин, видимо, понимает, что Кэт ему не изменить, а значит, зачем рвать душу?

Год идет к своему завершению. Рождество мы отмечаем тихо. Я украшаю дом к празднику. На убранство трачу часть денег из своего недельного содержания. Приношу лапник и маленькую сосенку, которую мы с Кэт наряжаем, развешивая на ветках самодельные гирлянды. Дом выглядит нарядно, но Мартин в Рождество такой же необщительный. Несколькими неделями ранее я поинтересовалась у него, не желает ли он обменяться подарками. «Нет», — только и сказал он в ответ. Я также спросила, не будет ли он против, если я выберу подарки для Кэт. Он не возражал, но выдвинул условие: подарков не должно быть много, а много в его понимании — это все, что больше одного. Я подчинилась.

Наступает 1906 год, и со дня смерти отца я впервые встречаю Новый год с оптимизмом. Я благодарна, что у меня есть Кэт, которую я опекаю и лелею. Я благодарна, что живу в чудесном доме. Я даже довольна своим браком. Мартин — сложный человек, но он джентльмен: с ним я не знаю нужды, он никогда не поднимает на меня руку. И позволяет мне воспитывать Кэт по своему разумению. Теперь я уверена, что оказалась права в своем первоначальном предположении. Мартин решил, что для него с любовью покончено. Возможно, даже по отношению к дочери, как подозревала миссис Льюис. Он больше никого не намерен любить. И это его главный недостаток: он допустил, чтобы трагедия убила в нем желание любить. Я не знаю, что движет его сердцем, заставляя помогать кузине Белинде. Может быть, долг или чувство вины. Но никак не любовь.

Несчастный он человек, говорю я себе, в одиночестве встречая первый день Нового года. Мартин опять уехал по делам, хотя в праздник вряд ли кто-то ждет его визита. Мне жаль мужа. Искренне жаль. Жаль милую лапочку Кэт: она вырастет, не зная отцовской любви, если Мартин в своем горе так и будет сторониться дочери. Значит, я должна любить ее за себя и за отца до самой смерти.

Весь январь и весь февраль я пытаюсь принять истину, что Мартин не испытывает эмоциональной привязанности ни ко мне, ни к Кэт. Возможно, он никогда нас не полюбит. С приходом марта запахло весной. И я принимаю решение: я должна смириться с тем, что Мартин никогда не изменится. Каждый день напоминаю себе обо всем том, что я имею. У меня есть Кэт, этот дом, сытная пища, хорошая одежда, теплая постель, в которой не страшно спать. У меня есть книги для чтения, сад, красивая кухня, оборудованная всем необходимым для приготовления вкусных блюд. Море — рядом, в каминах всегда пылает огонь. У меня есть фарфоровые чашки, авторучки, заправленные чернилами, и муж, который меня не бьет.

Всего этого более чем достаточно, убеждаю я себя снова и снова. Особенно в сравнении с тем, что я имела раньше.

Приближается первая годовщина нашего супружества, о которой Мартин даже не вспоминает. И я принимаю твердое решение: каждое утро, до конца своих дней, просыпаясь, я буду говорить себе, что мне вполне хватает того, что у меня есть. Мама в письме, которое она написала мне по случаю моей первой годовщины замужества, спрашивает, хорошо ли я живу. И я отвечаю, что счастлива, как никогда. И я действительно счастлива. О прошлом мы не вспоминаем. Какой смысл?

Март сменяет апрель. Мартин уезжает чаще, но мне все равно. Мы с Кэт по-своему проводим время, и я рада, что теперь она шепотом разговаривает со мной — целыми законченными предложениями — весь день. Словно она тоже пришла к согласию с самой собой, смирилась со своими утратами и находит во мне приемлемое утешение. Я слышу от нее такие фразы, как «Я не хочу яйца», «Мне нравится синяя лошадка на карусели», «Мне нужны новые книги». Мартин для нас все равно что призрак, но в доме тем не менее спокойно, мирно и тепло.

Сейчас середина апреля, вторник. Мартин в отъезде — как обычно, — и мы с Кэт после обеда сначала идем в библиотеку, потом долго гуляем по Маркет-стрит, едим мороженое, затем наведываемся в Дом бабочек, чтобы Кэт своими глазами увидела чудо превращения куколки в красивую взрослую особь.

Ближе к вечеру мы возвращаемся домой. Я поздравляю себя с тем, как прекрасно я устроилась в своей новой жизни. Даже начала ценить то, что могу посвящать себя заботам только об одном человеке — о Кэт, что мне, в отличие от других матерей и жен, не приходится разрываться между мужем и ребенком. Идя по Мишн-стрит к остановке трамвая, мы видим, как из экипажей выходят потрясающе нарядные женщины и мужчины, решившие отужинать в отеле «Палас», перед тем как посетить представление в оперном театре. Судя по афишам, в городе гастролирует Энрико Карузо, исполняющий партию дона Хосе в «Кармен». На улицах много ярко одетых людей с коньками через плечо. Готовясь к маскараду, что состоится вечером в Павильоне механики, они похваляются друг перед другом своим мастерством, спорят, кому из них достанется приз в тысячу долларов. Атмосфера праздничная, все чего-то ждут, на что-то надеются.

До дому мы добираемся в сумерках. Кэт сразу же поднимается в свою комнату, а я решаю выпить чаю, прежде чем заняться ужином. Мартин уехал два дня назад, думаю, он будет отсутствовать еще два-три дня. А может, и четыре. Я привыкла к тому, что почти ничего не знаю о его командировках, да и вообще о том, в чем заключаются его обязанности агента по оценке рисков для страховой компании. Дома он никогда не рассказывает о своей работе, не ведет разговоров по телефону с клиентами или сослуживцами, не получает корреспонденции, связанной с его профессиональной деятельностью. Несколько месяцев назад он наконец-то объяснил мне, что для рабочей переписки использует абонентский почтовый ящик.

В дверь звонят. Гостей я не жду и, направляясь к входной двери, предполагаю, что, возможно, это Либби явилась с очередным благотворительным визитом: время от времени она удостаивает меня такой чести. Но, отворив дверь, я вижу на крыльце невысокую блондинку с заметно выпирающим округлым животом — на седьмом или восьмом месяце беременности. Она тяжело отдувается. Наверное, запыхалась, а может, заблудилась.

— Что вам угодно? Могу я чем-то помочь? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает женщина. — По крайней мере, надеюсь. Это дом Мартина Хокинга?

— Да. Перед вами миссис Хокинг.

— А мистер Хокинг дома?

Очень странно. К Мартину сюда сроду никто не приходил.

— Боюсь, что нет, — говорю я. — Может, я все-таки чем-то могу помочь?

Гостья колеблется. Видимо, не уверена, что стоит объяснять цель своего визита.

— Вы случайно не знакомы с моим мужем, Джеймсом Бигелоу? — спрашивает она спустя несколько секунд.

— Боюсь, что нет, — качаю я головой.

Женщина в растерянности кусает губу.

— Просто мистер Хокинг попросил моего мужа об услуге. Джеймс уехал и отсутствует уже дольше, чем я рассчитывала. Мне… мне что-то тревожно.

Я не знаю, как помочь этой женщине, но мне ее жаль: она вот-вот свалится от изнеможения.

— Входите, прошу вас, выпейте чаю.

Женщина в нерешительности мнется на пороге, но потом ступает в холл.

— Простите, что побеспокоила вас, — извиняется она. — Я только… Волнуюсь, как бы чего не случилось.

— Вы ничуть меня не побеспокоили. Чайник уже на плите.

Женщина тяжело вздыхает, держа руку на животе.

— Вы очень добры.

— Мне правда это совершенно не в тягость, миссис… — Я уже забыла ее фамилию.

— Бигелоу. Белинда Бигелоу.

Я цепенею. Моя рука застывает на двери.

— Прошу прощения? Как, вы сказали, вас зовут?

— Белинда Бигелоу.

Поразительно. Вроде бы не самое распространенное имя.

— Красивое имя. Кузину моего мужа тоже зовут Белиндой, — выдавливаю я из себя, закрывая дверь.

— Маме это имя очень нравилось. Во всяком случае, так мне сказал папа. Сама я ее не помню. Она умерла, когда я была совсем малышкой.

— Сочувствую. Позвольте взять вашу накидку?

Женщина снимает с себя шаль и отдает мне. Я накидываю шаль на вешалку в холле.

— Вы сказали, мистер Хокинг попросил вашего мужа об услуге? Его зовут Джеймс, да? — уточняю я, жестом приглашая гостью пройти в гостиную.

— Да. Только я не знаю, о какой именно услуге.

— Присаживайтесь, прошу вас, — говорю я. — Мистер Бигелоу тоже работает в страховой компании?

Белинда Бигелоу озадаченно смотрит на меня, опускаясь на диван.

— Прошу прощения?

— Ваш муж тоже работает в страховой компании? — Я устраиваюсь в кресле напротив нее.

— Нет. Он землемер. Значит, ваш муж работает в… в страховой компании?

— Да, — отвечаю я, недоумевая, о какой услуге Мартин мог попросить мистера Бигелоу. Может, подумывает о том, чтобы приобрести земельный участок? Хочет купить для нас дом в сельской местности или в каком-нибудь городке, откуда ему ближе будет ездить в командировки.

— Это… это странно, — произносит Белинда. — Джеймс говорил, что ваш муж работает в сфере строительства.

Я удивленно смотрю на гостью. Может быть, в Сан-Франциско живут два Мартина Хокинга? Видимо, так. Эта несчастная женщина пришла не по адресу.

— А мы с вами говорим об одном и том же человеке? — с улыбкой вопрошаю я. — Вы вообще знакомы с тем мистером Хокингом, которого ищете?

— Нет, я только знаю, Джеймс говорил, будто он должен сделать что-то важное для него. Он рассчитывал вернуться два дня назад. Он… в кармане его сюртука я нашла ваш адрес.

Чайник в кухне начинает тихо свистеть. Я встаю, чтобы заварить чай. Взгляд гостьи следует за мной и падает на каминную полку, возле которой я останавливаюсь.

Кровь отливает от ее лица, рот открывается.

— Вам дурно? — спрашиваю я.

Она поднимает руку, указывая на полку.

— Та фотография…

Я оборачиваюсь, глядя на наше свадебное фото.

— Это мы с мистером Хокингом в день нашего бракосочетания, в прошлом году. — Я снова поворачиваюсь к ней. Белинда грузно встает с дивана, неровным шагом подходит к каминной полке, хватает фотографию, в спешке спотыкаясь о камин.

Я успеваю поддержать ее, не дав упасть. Спрашиваю:

— В чем дело?

Белинда Бигелоу держит в трясущихся руках наше с Мартином свадебное фото. Поднимает голову, глядя на меня. Ее глаза блестят от испуга.

— Что такое? — У меня учащается пульс. Она еще ничего не ответила, а я уже чувствую, как наши миры — мой и ее — сталкиваются.

Белинда тычет пальцем в лицо Мартина на портрете.

— Это Джеймс, — едва слышно шепчет она. — Мой муж.

Чайник разражается пронзительным свистом.

Глава 9

ДОПРОС МИССИС СОФИ ХОКИНГ, ПРОВЕДЕННЫЙ СОТРУДНИКОМ МАРШАЛЬСКОЙ СЛУЖБЫ США АМБРОУЗОМ ЛОГАНОМ

ДЕЛО № 069308

Официальная расшифровка

Сан-Франциско (штат Калифорния) 6 ноября 1906 г.

ВОПРОС: А теперь, миссис Хокинг, с вашего позволения, давайте вернемся к утру того дня, когда произошло землетрясение. По вашим словам, в тот момент, когда оно началось, вы и ваша падчерица Кэтрин находились в доме на Полк-стрит, а мистер Хокинг был в отъезде. Далее вы заявили, что не видели мужа ни в тот день, ни в последующие. Я верно излагаю?

ОТВЕТ: Да.

ВОПРОС: В том случае, если бы землетрясения не было, когда вы ожидали возвращения мистера Хокинга?

ОТВЕТ: Сэр, Мартин не придерживался какого-то определенного графика. Я никогда не знала точной даты его возвращения.

ВОПРОС: Сколько он отсутствовал до землетрясения?

ОТВЕТ: Два дня.

ВОПРОС: Почему он не сообщал вам точной даты своего возвращения?

ОТВЕТ: Это особенности его работы. Он оценивает риски для страховой компании, а для этого ему приходится много ездить. Он и сам не знает, пока не приедет на место, сколько времени займет та или иная процедура.

ВОПРОС: В какой страховой компании работает ваш муж?

ОТВЕТ: К сожалению, не могу сказать.

ВОПРОС: То есть вы не знаете, кто работодатель вашего мужа?

ОТВЕТ: Он предпочитает не смешивать работу и личную жизнь. Меня это устраивает.

ВОПРОС: Ясно. Миссис Хокинг, теперь я должен задать вам очень важный вопрос. Есть свидетели, которые видели, как мужчина, по описанию похожий на вашего мужа, покидал Сан-Рафаэлу — городок, расположенный в двадцати милях к югу отсюда, — поздно вечером 17 апреля, то есть накануне землетрясения. Автомобиль вашего мужа был обнаружен в шести милях к северу от Сан-Рафаэлы утром 18 апреля, в тот день, когда произошло землетрясение. По дороге в Сан-Франциско в автомобиле кончился бензин. Думаю, ему пришлось идти пешком до дома, а значит, сюда он прибыл глубокой ночью или на рассвете. В связи с чем мне хотелось бы уточнить: не желаете ли вы изменить свои прежние показания?

Допрашиваемая не отвечает.

ВОПРОС: Миссис Хокинг, вы хотите изменить свои показания?

ОТВЕТ: Что вы имеете в виду?

ВОПРОС: Я хочу знать, видели ли вы вашего мужа на самом деле в то утро, когда произошло землетрясение?

Допрашиваемая не отвечает.

ВОПРОС: Ваши правдивые показания помогут нам получить представление о деятельности вашего мужа и, что более важно, убедиться в том, что вы к ней не имели никакого отношения.

ОТВЕТ: Какой такой деятельности? Что натворил Мартин?

ВОПРОС: Не пугайтесь раньше времени, миссис Хокинг. Мы пока еще только собираем информацию, и своей откровенностью вы окажете нам большую услугу. Я должен знать, что случилось в тот день, когда произошло землетрясение. Утаивание от меня информации, миссис Хокинг, вам не поможет. Ни в коей мере. Вы видели вашего мужа в то утро?

ОТВЕТ: Я уже сказала: нет, не видела.

ВОПРОС: Но ведь накануне вечером у вас в доме была гостья, так? Эта женщина видела его?

ОТВЕТ: Что вы имеете в виду?

ВОПРОС: В то утро, когда произошло землетрясение, в доме, кроме вас и вашей падчерицы, находился еще один человек, верно? Женщина. Некая Белинда Бигелоу.

Допрашиваемая не отвечает.

ВОПРОС: Миссис Хокинг?

ОТВЕТ: Сэр, зачем вы задаете мне вопросы, на которые уже знаете ответы?

ВОПРОС: Мне известно не все. Откуда вы знаете Белинду Бигелоу? Почему она оказалась у вас дома в то утро, когда случилось землетрясение?

ОТВЕТ: Она пришла к нам накануне. Думала, я помогу ей найти ее мужа. Он не вернулся домой, и она забеспокоилась.

ВОПРОС: Ее муж — мистер Джеймс Бигелоу?

ОТВЕТ: Да.

ВОПРОС: Она знала вас? А вы с ней прежде были знакомы?

ОТВЕТ: Нет.

ВОПРОС: Тогда объясните, пожалуйста, почему она обратилась к вам за помощью?

ОТВЕТ: Какое это имеет значение?

ВОПРОС: Полагаю, вы узнали, что ваш муж под именем Джеймса Бигелоу женился на этой женщине через четыре месяца после заключения брака с вами. Я прав на этот счет? Вам об этом известно?

Допрашиваемая не отвечает.

ВОПРОС: Миссис Хокинг, в ваших интересах убедить нас в том, что вы ничего не знали о незаконной деятельности вашего мужа. Я спрашиваю еще раз: почему Белинда Бигелоу обратилась за помощью именно к вам?

Допрашиваемая не отвечает.

ВОПРОС: Возможно, вы не понимаете всей серьезности ситуации. Ваш муж действовал под чужим именем, а по федеральному законодательству это преступление.

ОТВЕТ: Это не самое страшное, что он сделал.

Глава 10

Белинда Бигелоу все еще стоит как изваяние, сжимая в руках рамку с моим свадебным фото. Словно убеждена, что, если не будет шевелиться, кошмар рассеется и она проснется. Я тоже замираю на минуту, думая, что и мне снится сон.

Однако визг кипящего чайника мертвого поднимет из могилы. Мы не грезим.

— Ваш муж, я уверена, просто похож на моего, вот и все, — слышу я свой голос. — Вы наверняка обознались.

— Это он, — качает головой Белинда, очнувшись. При звуке собственного голоса она роняет фотографию и падает на диван, будто ее толкнули. Рамка ударяется о ковер, один ее уголок расщепляется и откалывается. Такое ощущение, что время стало вязким, как патока, — растягивается, утончается. Я порываюсь поднять упавшее фото и одновременно кинуться к женщине, которая сидит на моем диване белая как мел.

И вдруг в это затянувшееся мгновение я замечаю в дверях гостиной Кэт. Не знаю, давно ли она там стоит, наблюдая за нами. И время будто пускается вскачь, едва я вижу дочь.

— Кэт! — кричу я. — Стой там!

Она повинуется, но ее взгляд обращен не на меня. Она таращится на беременную женщину, сидящую на диване. Одна рука гостьи покоится на животе, другой она закрывает лицо.

Потом Белинда резко подается всем телом вперед, и ее рвет на восточный ковер, что лежит перед ней, и на нашу с Мартином свадебную фотографию.

Я бросаюсь к Кэт, покровительственно обнимаю ее и увожу в кухню — прочь от безобразного зрелища.

Снимаю с огня чайник, и в доме воцаряется блаженная тишина.

Упираюсь руками в стол и переношу на них всю тяжесть своего тела, упиваясь безмолвием.

Мне необходимо подумать. Много о чем подумать. Мысли в голове мельтешат как угорелые, но я ни за одну не могу ухватиться. У Мартина есть другая жена. Она носит под сердцем его ребенка. У него есть другая жена. У него есть другое имя. Все те дни и ночи, что он проводит в командировке, якобы по работе, он просто живет в другом доме. Спит в другой постели. С другой женщиной. Вступает с ней в интимную близость. Не только с проститутками. Не только со мной. Я замужем за человеком, у которого есть другая жена. Не покойная Кэндис. Совсем другая жена. Живая. Жена, которая любит его. Я поняла это по глазам Белинды в то ужасное мгновение, когда она осознала, что муж обманывает ее самым чудовищным образом.

Кэт жмется к моей ноге. Я смотрю на нее и вижу страх. Обнимаю девочку одной рукой.

— Не бойся, милая, все хорошо, — успокаиваю ее, но в голосе нет уверенности. Кто же из нас, Белинда или я, законная жена Мартина? Кому Кэт приходится падчерицей — мне или ей? По закону она по-прежнему считается моей?

Я крепче обнимаю малышку. Если Мартин попытается отнять у меня Кэт, я огрею его чугунной сковородой. Клянусь. Я его не люблю, мне он не нужен. А вот дочь его нужна. Ее я люблю.

Грудь распирает от гнева, ярости, страха и других чувств, которым я не нахожу определения. Все во мне требует, чтобы я предприняла хоть что-то. Немедленно.

Я могла бы сбежать с Кэт из Сан-Франциско. У меня хватит решимости.

Денег, правда, нет, и нет доступа к банковскому счету Мартина. Он лишь выдает мне недельное содержание.

Можно было бы продать кольцо с сапфиром, всю красивую мебель в доме и увезти Кэт в Ирландию… но… нет… там свои сложности.

Я должна знать, что будет потом. Что будет потом. Как быть?

Перво-наперво, надо дать этой женщине воды. Ее только что стошнило на мой ковер.

Затем мы с ней должны поговорить.

Прежде всего нужно установить, на ком женат Мартин. Кто его законная жена.

Не отпуская от себя Кэт, я беру бокал, наполняю его водой из-под крана.

Мы возвращаемся в холл. Я наклоняюсь к девочке.

— Даме в гостиной нездоровится. Я должна дать ей попить, милая. Иди наверх, поиграй с куклами, пока я не приведу ее в чувство, хорошо?

Кэт мотает головой. Нет. Она не пойдет играть с куклами. Ее глаза все так же полнятся страхом.

Я приближаю к ней свое лицо.

— Все будет хорошо. Обещаю. Пожалуйста, иди наверх, подожди меня там.

Нет.

Я не могу ее заставить. Не хочу тащить Кэт наверх помимо ее воли. Впрочем, может, и лучше, если Белинда увидит, как сильно девочка привязалась ко мне. Это на тот случай, если Белинда является законной женой Мартина, а значит, и законной мачехой Кэт.

— Ладно. Побудь здесь еще несколько минут.

Мы входим в гостиную. Белинда сидит на краешке дивана, всем телом подавшись вперед. Она тяжело дышит, глаза закрыты. Я сажусь рядом. Кэт бочком придвигается ко мне.

— Вот, глотните. — Я протягиваю гостье бокал с водой.

Белинда поднимает веки. Смотрит на бокал, на меня. На Кэт. Глаза ее снова наполняются слезами. Она отрывает взгляд от Кэт и смотрит на лужу рвотной массы у своих ног.

— Простите, я не хотела.

— Пустяки. Вот, держите. Попейте воды.

Белинда берет бокал, осушает его.

Я протягиваю руку за порожним сосудом.

— Еще?

Она качает головой, вытирает мокрую щеку.

— Кто это? — спрашивает она, кивая на Кэт.

Я обвиваю падчерицу рукой за талию, привлекаю ее к себе.

— Это Кэтрин. Мы зовем ее Кэт.

Белинда смотрит на девочку, и слезы по ее щекам начинают струиться быстрее.

— Ничего не понимаю, — произносит она.

Несколько секунд я наблюдаю за ней.

— Вы уверены, что мужчина на той фотографии — ваш супруг?

— Да, — тихо всхлипывает она.

— Точно не обознались?

Белинда смотрит на фото. Оно забрызгано рвотой, но лицо Мартина видно четко.

— Такие глаза только у него.

Верно. Но потом Белинда переводит взгляд на Кэт. Такие глаза только у него, да еще у его дочери.

Белинда прикрывает ладонью рот.

— Врача вызвать? — спрашиваю я. — У нас есть телефон.

Белинда качает головой.

— Я хочу понять, что происходит. Где мой муж?

Я делаю глубокий вдох и затем медленно выдыхаю.

— Мне неведомо, где он. Сейчас мне многое неведомо. Но одно я знаю точно: нам с вами необходимо поговорить. Что-то я должна вам рассказать, что-то — вы мне.

Белинда снова обращает взгляд на Кэт.

— Это ваша с ним дочь?

— Мой… Мартин был женат прежде. На женщине по имени Кэндис. Это она родила ему дочь. Но Кэндис поразила смертельная болезнь, и теперь она с ангелами на небесах.

— У него была… еще одна жена? — Кажется, что эта новость сразила ее наповал.

— Да, — ровно отвечаю я, стараясь контролировать голос, — ради Кэт. — Кэт шесть лет, через пару месяцев исполнится семь. Она мало разговаривает, но она очень умненькая девочка, Белинда. А знаете, давайте мы с вами выпьем чаю, а Кэт, пока мы беседуем, пособирает пазлы. Вы расскажете мне про своего мужа. Джеймса, кажется? Ну что, как вы на это смотрите?

Белинда поглядывает то на меня, то на Кэт.

— И какой с этого будет толк?

Я поворачиваюсь к Кэт.

— Милая, пожалуйста, поднимись в свою комнату и пособирай пазлы. Мы с миссис Бигелоу выпьем чаю и немного поговорим. Будь умницей.

Кэт, все это время не отрывавшая глаз от Белинды, опускает взгляд на ее выпирающий живот.

— Ну что, Кэт, договорились? Иди. — Кэт не двигается с места, и я добавляю: — Скоро я принесу тебе сладости. Взрослым нужно поговорить.

Мгновением позже Кэт отворачивается от нас и медленно выходит из комнаты. С лестницы доносятся ее шажки.

Я сосредоточиваю внимание на Белинде.

— Когда вы поженились? Мне нужно это знать.

— В июле прошлого года, — почти без колебаний отвечает она.

После меня. Он женился на ней после меня.

— А когда… когда вы вышли за него замуж? — Белинда захлебывается словами.

— В марте. За четыре месяца до вашего с ним бракосочетания.

Гостья снова разражается рыданиями.

— Значит, я не… мой брак не действителен?

— Не думаю, что сейчас для нас это самая главная проблема.

Белинда качает головой.

— Даже не верится, что это происходит со мной. Как такое может быть?

От ее слов мои одурманенные мысли прекращают свою пьяную пляску, и я полностью осознаю сложившуюся ситуацию. Мартин Хокинг — не убитый горем вдовец. Он — вероломный обманщик. Сердцеед. У него нет никакой кузины Белинды. У него есть жена по имени Белинда. Мы обе, я и эта несчастная, были одурачены. И конечно, самое ужасное, что мы обе сами охотно ступили в расставленные Мартином сети. По крайней мере, я. Я повелась на его коварные чары, соблазнилась обещанным достатком — по собственному желанию. В голове звучит голос папы, говорящий мне, что не стыдно иметь большую дыру в крыше, стыдно не залатать ее.

— Это произошло потому, что он так захотел, — отвечаю я. — А мы ему позволили.

— Но… но почему?

— А вот это надо выяснить, — говорю я. И тут меня осеняет. — Вы изготавливаете и продаете тонизирующее средство для волос?

— Что?

— Вы увлекаетесь растениеводством и садоводством? Изготавливаете тоник для волос из того, что выращиваете?

— Да, у меня есть сад, и я продаю травы в своей гостинице. Но никакой тоник для волос я не изготавливаю. А что?

— Вы держите гостиницу?

— К западу от Сан-Матео, в Сан-Рафаэле. Она принадлежала отцу. А в чем дело?

— Мартин останавливался в вашей гостинице? Вы с ним там познакомились?

— Да. Первый раз он проезжал через город в апреле прошлого года, а в июле мы поженились. Почему вы задаете мне все эти вопросы?

— Потому что он женился на вас после того, как расписался со мной, не без причины. Мне не известно, какую цель он преследовал, но я точно знаю, что ни один человек не пойдет на такое, не имея на то веской причины. — Если б Мартину нужно было только выдать себя за счастливого семьянина, он мог бы просто жениться на Белинде. И не стал бы искать кого-то вроде меня. На нас обеих он женился с определенной целью, вряд ли благородной. Я глубоко вздохнула. — Бессмысленно строить догадки на пустом месте, не зная его истинной цели. Пойдемте. Выпьем чаю, и вы расскажете мне все: как вы познакомились, что он вам сообщил о себе. Все.

Мы встали и прошли в кухню. Чайник был еще горячий. Я подвела Белинду к низкому сервировочному столику и усадила на стул лицом к окну. Солнце уже опустилось за горизонт. Скоро на небе запылает умиротворяющее багряно-розовое зарево, затем оно окрасится в фиолетовый цвет. На город опустится ночь. День закончится совсем не так, как затевалось.

Белинда смотрит в окно, пока я достаю из буфета чашки. Мгновением позже она начинает свой рассказ.

— Эллиот предупреждал меня насчет Джеймса, — говорит она ватным голосом. — Что-то в нем его настораживало.

Я собираюсь спросить, кто такой Эллиот, но Белинда продолжает, будто меня и вовсе нет в комнате.

— Я убедила себя, что Эллиот просто ревнует. Потому и не жалует Джеймса. Из ревности. Он влюблен в меня с детства. Эллиот — хороший друг, мой лучший друг. Но сама я его не любила. Эллиот никогда не заставлял мое сердце биться, а тело мучительно трепетать от желания. Но Джеймс! Он пробудил во мне страстный голод с первой минуты нашего знакомства, а с Эллиотом я чувствовала себя спокойно. И мне нравилось это ощущение страстного голода. После смерти отца для меня это было то, что нужно. Я ожила.

Заваривая чай, я отвлекаюсь от своего занятия и оборачиваюсь к ней. Мне знаком тот мучительный трепет, о котором она говорит.

— Когда умер ваш отец? — участливо спрашиваю я.

— Год и два месяца назад, — отвечает она, словно пребывая в трансе. — Свалился в шахтный ствол на заброшенном прииске.

— Мой отец тоже скончался при падении с высоты. Он работал на крыше. Мне тогда было шестнадцать лет.

Сомневаюсь, что Белинда слышит меня. Глядя в окно, она продолжает говорить:

— За день до бракосочетания с Джеймсом я пришла к Эллиоту в плотницкую мастерскую и попросила, чтобы он выдал меня замуж. Я не пыталась быть жестокой. Подумала, это поможет ему освободиться от меня и устроить свою жизнь с какой-нибудь женщиной. Но, когда я изложила свою просьбу, он сказал: «Не выходи за него, Бел. Прошу тебя». Я объяснила ему, что люблю Джеймса. Почему он не хочет порадоваться за меня? Эллиот ответил, что я мало знакома с Джеймсом, а он всегда хотел одного: чтобы я была счастлива. Его чувства ни при чем. Он против моего брака с Джеймсом, потому что ему не нравится, как тот смотрит на меня — как на пустое место. Эллиот сказал, он знает, как влюбленный человек должен смотреть на даму сердца.

По щекам Белинды снова струятся слезы. Она поворачивает голову в мою сторону, смотрит на меня. Значит, она все-таки говорит со мной, прихожу к выводу я.

— Я умоляла его выдать меня замуж, а он только улыбнулся и сказал, что не смог бы отдать меня в жены другому мужчине. И не отдаст.

— Хороший друг. — Я ставлю перед ней чашку с чаем, от которого исходит аромат полевых цветов.

Она промокает глаза салфеткой и отпивает глоток.

Мы обе какое-то время молчим. Наконец Белинда произносит:

— Как я могла быть такой дурой?

— Я принимала много неверных решений, о которых теперь жалею, — говорю я. — Вы не дура. Вы потеряли отца, вам было больно. А с ним вы почувствовали себя лучше. Доверились ему.

Белинда смотрит на меня долгим взглядом.

— А вы не так сильно расстроены, как я, — замечает она оцепенелым голосом.

— Я не люблю Мартина. И никогда не любила.

У Белинды вытягивается лицо.

— Но ведь вы вышли за него?

— Да.

— Как можно выйти замуж за человека, которого ты никогда не любила?

Я делаю еще глоток чая. А потом рассказываю.

Глава 11

Как только Белинде становится понятна природа нашего с Мартином союза, в ее лице отражается жалость.

— Почему же вы не захотели выйти замуж по любви? — изумленно вопрошает она.

В этот момент я решаю выдать ей самую малость о своем прошлом.

— В моей жизни был один человек. Я думала, что люблю его, а он любит меня. Но я ошиблась.

— Что же произошло?

— Это была не любовь.

Белинда ждет, что я скажу больше. Но я не продолжаю.

И не буду продолжать.

По-видимому, Белинде нужно время, чтобы осмыслить это мое решение, понять, почему я ступила на столь извилистый путь. Разобраться в поворотах своей судьбы. Как так получилось, что мы с ней оказались в одинаковом положении?

— Но… — произносит она после долгого молчания, — но вы ведь делили с Джеймсом супружеское ложе?

— Это тоже была не любовь. Человек, которого вы знаете как Джеймса, меня не любит. А я не люблю его. Это не любовь.

Я вижу, Белинду беспокоит, что на меня, в отличие от нее, чары Мартина не подействовали.

— Белинда, Мартину я не нужна в этом смысле. Он никогда не добивался моей любви. Должно быть, с вами он вел себя по-другому. — Я невольно бросаю взгляд на ее живот.

— Да, — подтверждает Белинда, трогая свой округлый живот. В ее печальной улыбке сквозит боль.

— Расскажите, как вы познакомились.

Она поднимает взгляд, медленно поворачивает голову и снова смотрит в окно, словно за стеклом проносится ее прошлое.

— Он появился в гостинице через несколько месяцев после смерти папы. Приехал на автомобиле, а я машин раньше и в глаза-то не видела. Я возилась в саду, испачкалась — подол замаран, под ногтями грязь. И тут появляется он — красавец, каких свет не видывал.

Я киваю, хотя Белинда не смотрит на меня. Мне знакомо то благоговение, о котором она говорит. Нечто подобное меня охватило в первую же секунду, когда я, вскрыв конверт с ответом Мартина на мое письмо, увидела его фотографию, выглядывавшую из-под билета на поезд в один конец.

— Он сказал, что его зовут Джеймс Бигелоу и ему нужна комната на несколько ночей, поскольку у него дела в нашем районе. Объяснил, что он землемер, а Сан-Рафаэла и все близлежащие городки рассматриваются богатыми инвесторами как перспективные участки застройки. И прежде всего ему необходимо посмотреть «Лорелею». Я сдала ему комнату. Самую лучшую.

— Долго он у вас пробыл?

— Четыре ночи.

— И как он вам показался в сравнении с другими постояльцами?

— Других постояльцев у меня тогда не было. Со мной он был учтив. Добр. Поправил расшатанную дверь, хотя я его об этом не просила — собиралась поручить Эллиоту. Располагал к общению. Подавая Джеймсу ужин, я садилась вместе с ним. Он сказал, что любит за ужином поговорить с кем-нибудь. Мне тоже нравилось с ним беседовать. Он спросил, давно ли я тут живу, и я ответила, что родилась здесь, рассказала, что моя мама умерла от какой-то болезни, когда я была совсем маленькой, и что некоторое время назад я потеряла отца. Он задавал вопросы, которые мне больше никто никогда не задавал, потому что в Сан-Рафаэле ответы на них знали все. Я… я думала, что и вправду ему интересна и он хочет получше меня узнать.

Белинда на мгновение умолкает, а я пребываю в полнейшем недоумении: Мартин заманивал Белинду в свою ловушку совсем не так, как меня. Он никогда не стремился узнать меня лучше. Никогда. Словно Белинда описывала совершенно другого человека. Какого-то хамелеона. С другой стороны, Мартину не было необходимости меня завоевывать. От меня ему ничего не было нужно, кроме согласия выйти за него замуж, которое он получил без труда. Поразительно легко.

— О чем еще он вас спрашивал?

Белинда поворачивается ко мне лицом.

— О семье. О земельной собственности. Поначалу я думала, что, может быть, он пытается выяснить, не намерена ли я продать гостиницу, и сразу предупредила, что продавать ничего не собираюсь. А он сказал, ему интересно, почему моя семья решила поселиться в Сан-Рафаэле. Объяснил: если будет знать причину, то даст правильный совет инвесторам.

— И что вы ему ответили?

— Что мои дедушка с бабушкой приехали в Калифорнию в последний год «золотой лихорадки». Папа тогда был еще мальчишкой. Дедушка купил участок земли, чтобы построить на нем гостиницу. Место хорошее — на пути к Сан-Франциско, и на дальнем краю участка находилась старая шахта, которую кто-то давно застолбил за собой, но ничего не нашел. Дедушке все это пришлось по душе.

Я встрепенулась.

— Золотая шахта? На вашей земле есть золотая шахта?

— Заброшенная. Золота там нет. Дедушка и папа много лет ее разрабатывали. И тоже ничего не нашли. Теперь там никто не бывает. В той шахте погиб мой отец. Я ее ненавижу. Всегда ненавидела. Там всегда было темно, холодно и полно летучих мышей. Мне эта шахта казалась опасной. И в итоге вышло, что не зря. Я находилась у входа, когда погиб отец. Он хотел что-то мне там показать, а я отказывалась заходить. Я услышала его крик, когда он оступился и упал. Никогда не забуду тот его крик.

— Вы Мартину об этом рассказывали?

— Для меня он не Мартин.

Я промолчала, и в следующую секунду Белинда продолжила:

— О себе он тоже рассказывал. Не я одна все время болтала. Рассказывал про Сан-Франциско, где он снимал комнату в пансионе, про театры, музеи, рестораны. Сказал, что любит этот город, но скучает по скотоводческому ранчо в Колорадо, где вырос.

— Постойте. Он сказал, что его родители владели скотоводческим ранчо?

— Да. А что?

— Мне он сказал, что его родители погибли, когда ему было шесть лет. С ними произошел несчастный случай, когда они ехали в экипаже, и после он воспитывался у тети и дяди, которые жестоко обращались с ним. Он говорил, что скотоводческое ранчо было его первым местом работы, и оно изменило его жизнь.

— Какая же из историй соответствует действительности? — задается вопросом Белинда, хотя, конечно, понимает, что ответа я не знаю. Либо та, либо другая. Либо вообще никакая.

— Сейчас это неважно, — говорю я. — Что еще он рассказывал о своей семье?

— Что его мать умерла от гриппа, когда ему было восемнадцать лет, а в следующем году погибла сестра — упала с лошади. Вскоре после ее смерти от сердечного приступа скончался отец. Тогда он продал семейное ранчо и отправился в Калифорнию, чтобы начать новую жизнь.

Мы обе молчим, думая о человеке, за которого вышли замуж. Что из россказней правда, а что ложь? На столе остывает чай.

— Сколько времени прошло до того, как он снова появился в гостинице? — наконец спрашиваю я.

— Неделя.

— Вы знали, что он вернется?

— Первый раз, уезжая, он ничего не сказал, но я хотела, чтобы он вернулся. Стала скучать по нему с той самой минуты, как он уехал. Каждый раз, когда он уезжал, я тосковала по нему все больше и больше. К его шестому визиту я уже поняла, что люблю его. Мне он казался внимательным, обаятельным человеком. Умел успокоить мои тревоги, умел рассмешить. Эллиот тоже это умел, но с Джеймсом я чувствовала себя по-другому. Через три месяца он сделал мне предложение, и я ответила согласием.

— И вы… чувствовали, что он вас любит? — спрашиваю я, потому что просто не могу себе этого представить. Не могу представить, как Мартин целует Белинду, смешит, заставляет чувствовать себя желанной. Такое поведение, я была уверена, для него неприемлемо, ведь он подавлен горем, скорбит по почившей Кэндис.

— Да, — подтверждает Белинда, но потом ее лицо омрачается. — Во всяком случае, на первых порах. Вскоре после того, как мы поженились, у меня возникла надежда, что он постарается найти такую работу, которая позволит ему быть дома каждую ночь. Я скучала по нему, когда он находился в отъезде, и верила, что он скучает по мне. Думала, разъездная жизнь ему опостылеет, особенно после того, как я сообщила ему, что жду ребенка.

— Но этого не случилось.

Белинда качает головой.

— Когда я попросила, чтобы он нашел работу ближе к дому, он ответил, что ему его работа нравится. Что в нашей жизни ничего менять не надо. Я ведь знала, чем он зарабатывает на жизнь, когда выходила за него замуж. Знала, какую жизнь он ведет, и все равно его полюбила. Тогда я была счастлива. И сейчас могу быть счастлива, если захочу. Зачем же я себя накручиваю?

Она умолкает, глядя на свое обручальное кольцо; оно попроще, чем мое. Видимо, Белинда поняла, что ее брак дал трещину, еще до того, как явилась ко мне, догадываюсь я. И сюда она приехала, желая убедиться, что ее подозрения беспочвенны, что трещины никакой нет. А в результате весь ее мир рухнул.

— Почему вы решили приехать именно сюда? — мягко спрашиваю я. — Откуда вам известно имя Мартина Хокинга?

Белинда смахивает с ресниц слезы.

— Несколько дней назад, когда он был дома, я заметила, что из кармана его сюртука торчит конверт, и вытащила его. Он был на имя некоего Мартина Хокинга, проживавшего по этому адресу. От какого-то сан-францисского банка. Я заглянула в карман и увидела еще один конверт, адресованный этому же человеку. Пока я рассматривала конверты, в спальню пришел Джеймс. Он спросил, что я делаю. Я солгала, сказав, что хотела почистить его сюртук, потому что он загрязнился в дороге, и нашла в кармане письма.

— Он рассердился на вас? Как отреагировал?

— Просто протянул руку за конвертами. Я спросила, кто такой Мартин Хокинг. Его друг? Нет, клиент, ответил он. Я поинтересовалась, почему он носит с собой корреспонденцию этого человека. Я не собиралась лезть в его дела. Просто хотела, чтобы он объяснил, как в кармане его пиджака оказались чужие письма. Он сказал, что мистера Хокинга нет в городе и что в его отсутствие он помогает ему с его бизнесом. Я заметила, что он очень любезен, а Джеймс сказал, что мистер Хокинг — его самый лучший клиент. Потом он заявил, что вынужден отлучиться на два-три дня по делам мистера Хокинга. Забрал у меня сюртук, сказав, что я почищу его, когда он вернется, но сейчас ему надо срочно уехать по поручению мистера Хокинга.

— И он не был сердит или расстроен, когда уезжал?

— Нет. Но я была уверена: что-то тут не так, — отвечает Белинда. — Джеймс планировал немного побыть дома и вдруг сорвался и уехал на два-три дня по каким-то непонятным делам? Так вот просто? Я подумала, что, может быть, Джеймс задолжал мистеру Хокингу денег. Что, может быть, мистер Хокинг для него больше чем клиент. Что, может быть, Джеймс из-за него не отказывается от постоянных разъездов. Адрес, увиденный на конверте, я записала, — чтобы не забыть.

— И когда это было?

— Четыре дня назад. Потому я и приехала сюда. Подумала, что у него, возможно, неприятности. Эллиота попросила присмотреть за гостиницей и отвезти меня на железнодорожный вокзал. Объяснила ему, почему должна ехать в Сан-Франциско и что вернусь вечером. А потом отправилась сюда. Позвонила в вашу дверь.

Она закончила, а я сижу в молчании, в полной мере сознавая, что оказалась в весьма сомнительном положении: я замужем за бессердечным аферистом, равно как и женщина, сидящая напротив меня. Я ни в чем больше не уверена, кроме того, что мой так называемый муж является отцом девочки, которую я люблю больше жизни. Отныне, что бы ни случилось, я не должна потерять Кэт. Я не могу ее потерять. Не могу, и все.

Этого я не допущу.

Но как теперь быть?

Должно же быть какое-то объяснение поступкам Мартина? Как все это понимать? Чего он добивается? Зачем специально искал вторую жену после того, как женился на мне?

Зачем?

Я облокачиваюсь на стол и, потирая виски, размышляю. Мартину не было нужды завоевывать меня любовью. Он знал, что я хочу вырваться из Нью-Йорка, хочу ребенка и стабильности. Он имел возможность предоставить мне то, чего я желала, и хотел взамен получить то, что могла предоставить ему я. И мы заключили сделку. А вот любовь Белинды он завоевывал. Зачем? Я абсолютно уверена, что Мартин никакой не землемер, да и в страховой компании он тоже, скорее всего, не работает. Вероятно, мы с Белиндой пешки в какой-то его большой игре. Но что за игру он ведет? Допустим, с моей помощью он создает о себе впечатление обычного степенного семьянина в глазах тех, кого могла бы заинтересовать личность Мартина Хокинга, но страховая компания тут явно ни при чем.

И как Белинда вписывается во все это? От меня не укрылось, что у нас обеих печальное прошлое: мы потеряли отцов, которых любили; наши отцы были хорошими мужьями для наших матерей. Выбор на Белинду пал не случайно — равно как и на меня, — потому что она могла дать Мартину то, чего он желал. Что именно?

Ответа я не знаю; понимаю только, что Мартин полон тайн.

В следующую секунду на меня нисходит озарение: я знаю место, где он хранит часть своих секретов. Точнее, два места.

Впервые с той минуты, как Белинда увидела мою свадебную фотографию, я не чувствую себя растерянной. Знаю, что нужно делать.

— Пойдемте со мной. — Я поднимаюсь из-за стола.

— Куда? — удивляется Белинда, должно быть услышав настойчивость в моем голосе.

— Сначала в библиотеку. Потом в котельную.

Мы выходим из кухни, и обе одновременно замечаем Кэт. Прислонившись к двери, она сидит на полу, — судя по ее позе, уже давно.

Кэт слышала наш разговор.

Глава 12

Не помню, что я знала об отношениях мужчины и женщины, когда мне было столько же лет, сколько сейчас Кэт. Скорее всего, очень мало. Но Кэт — умная девочка. Говорю это совершенно точно. Она решает сложные головоломки и читает довольно сложные книги. А еще она умеет слушать. Внимает каждому слову. И сейчас по выражению ее лица я определяю, что она в полной мере понимает, в каком положении оказались мы с Белиндой. Кэт знает, что у ее отца есть еще одна жена, помимо меня.

Наверняка она заподозрила это сразу, когда увидела, как беременная Белинда тычет пальцем в наше свадебное фото, заявляя, что Мартин — ее муж. Этого было достаточно, чтобы Кэт рискнула на цыпочках снова спуститься вниз и притаиться у входа в кухню, слушая наш разговор, из которого она узнала, что у ее отца две жены и одна из них носит под сердцем ребенка.

Отчитывать Кэт за то, что она подслушивала, не имеет смысла. Я не приказывала ей оставаться в своей комнате; просто почему-то решила, что она будет там сидеть. Да и чего достигну руганью? Она уже услышала то, что услышала.

— Кэт, ты давно здесь сидишь? — спрашиваю я.

Она виновато кивает. Знает: я думала, что она будет находиться в своей комнате, пока я ее не позову. Хотя указания как такового на сей счет я ей не давала. Я подхожу к девочке, опускаюсь рядом на колени. Белинда следует за мной.

— Ты слушала наш разговор? Все слышала?

— Да, — шепчет Кэт.

Я не задумывалась о том, как мы с Белиндой будем перерывать дом в присутствии Кэт, но теперь по крайне мере можно не ломать голову, что ей можно рассказать. Она знает все.

— Кэт, у тебя есть ко мне вопросы?

Моя дочь переводит взгляд с меня на Белинду и обратно. Кивает. И пусть у нее уйма вопросов, я надеюсь, что следующий час мы с ней вдвоем просидим на полу и она будет расспрашивать меня своим чудесным голоском, который я так нечасто слышу.

Кэт показывает на Белинду.

— Там ребенок, — едва слышно шепчет она.

— Да, солнышко.

— Наш ребенок?

— Это ребенок мисс Белинды, — помедлив, отвечаю я.

— И мой?

Я молчу: не знаю, что сказать.

— Мой тоже? — допытывается она.

Я смотрю на Белинду. Та, как и я, видимо, догадывается, чем вызван столь напряженный интерес Кэт. Девочка на простейшем уровне понимает, что любой ребенок ее отца приходится ей братом или сестрой. Значит, скоро у нее появится братик или сестренка — то, чего у нее никогда не было. А об этом, я теперь ясно вижу, она всегда мечтала.

Глядя на меня, Белинда одной рукой обхватывает свой живот — словно обнимает еще не рожденного малыша.

— Милая, — говорю я Кэт, — пока немного все запутанно. Сейчас у меня нет для тебя понятного объяснения.

Но Кэт смотрит мимо меня на Белинду, и я вижу непоколебимость в ее лице. Для себя Кэт уже решила, что она приходится сестрой ребенку, которого вынашивает Белинда. И то, что я не вполне это подтверждаю, не имеет значения.

— Это все, милая? — спрашиваю я. — У тебя еще есть вопросы?

Кэт медленно качает головой. На самом деле, я вижу, вопросы у нее есть, но все они не столь насущны, как вопрос о ребенке Белинды.

— Что ж, ладно. Тогда пойдем в библиотеку. — Я поднимаюсь с колен, помогаю Кэт встать на ноги.

Втроем мы из холла идем в библиотеку, и я направляюсь к письменному столу Мартина. Кэт топчется в дверях. Ей никогда не нравилась комната, которая служила Мартину кабинетом.

— Все ящики стола заперты. Где хранятся ключи, я не знаю, — говорю Белинде. — Но нам необходимо их открыть. Думаю, там мы найдем часть ответов на интересующие нас вопросы.

Я вытаскиваю из волос шпильку и вставляю ее в замочную скважину основного, самого большого ящика. Двигаю ее из стороны в сторону, толкаю, вращаю. Бесполезно. Прошу Белинду одолжить одну из своих шпилек. Повторяю попытку. Снова берусь за свою шпильку. Пытаюсь вскрыть ящик с помощью штопальной иглы, крючком для застегивания пуговиц, шляпной булавкой. Затем опять беру свою шпильку, но на этот раз сую ее в замок вместе со шпилькой Белинды. И механизм внутри замка наконец-то поворачивается. Я тяну за ручку ящика.

В нем аккуратно, одна на другую, сложены папки. Беру верхнюю, кладу на стол и открываю.

На самом верху лежит наше с Мартином свидетельство о браке, ниже — свидетельство о рождении Кэт, еще ниже — купчая на дом.

Пролистываю эти документы. Под ними — свидетельство о браке Джеймса Бигелоу и Белинды Луизы Диксон из Сан-Рафаэлы, штат Калифорния. Белинда, увидев бумагу, цепенеет. Я смотрю следующий документ — его собственное свидетельство о рождении, на имя Мартина Чарльза Хокинга из Уайт-Плейнс, штат Нью-Йорк, отец и мать — Альберт и Морин Хокинг. Ниже — свидетельство о рождении некоего Джеймса Уайлдера Бигелоу, родившегося 12 марта 1873 года близ городка Тринидад в округе Лас-Анимас, штат Колорадо. А прямо под ним его же свидетельство о смерти в 1876 году. Джеймс Бигелоу скончался от скарлатины в возрасте трех лет. Мартину в ту пору было два года, потому-то он так легко выдал себя за этого человека. Разница в возрасте между ними составляла всего один год.

— Настоящий Джеймс Бигелоу умер в раннем детстве, — ошеломленно произносит Белинда, читая документ одновременно со мной.

— Да.

— Но как он о нем узнал?

— Не могу сказать. — Я продолжаю перебирать бумаги. Следующий документ — свидетельство о браке Аннабет Бигелоу (очевидно, это старшая сестра злосчастного Джеймса Бигелоу) и некоего Перси Гровера, поженившихся 4 июня 1896 года в Тринидаде, штат Колорадо. Далее — свидетельство о смерти Аннабет, скончавшейся через год после свадьбы в результате падения с лошади. Я кладу это свидетельство обратной стороной вверх на уже просмотренные документы, моему взору открывается следующий, и у меня перехватывает дыхание, равно как и у Белинды. Поверх оставшихся бумаг в папке лежит маленькая свадебная фотография без рамки, на которой запечатлен Мартин с какой-то женщиной. И это не Кэндис. Ее фотопортрет я видела. На снимке — нарядная пухленькая шатенка, и она, готова поспорить, немного старше Мартина. Переворачиваю фотографию. На обратной стороне кто-то карандашом подписал: «Аннабет Бигелоу и Перси Гровер. 4 июня 1896 года».

— Господи помилуй, — шепотом выдыхаю я. Мало того что Мартин выдает себя за почившего Джеймса Бигелоу, так он еще и был женат под именем Перси Гровер. Я смотрю на молодого Мартина в свадебном костюме, и на меня нисходит откровение. Я поворачиваюсь к Белинде.

— Та скотоводческая ферма, о которой он вам говорил, принадлежала не его отцу и не добросердечному хозяину ранчо, который взял его на работу, как он мне рассказывал. Ее владельцем был его тесть. Потом она перешла к его жене. А Мартин унаследовал ранчо после смерти Аннабет, погибшей при падении с лошади.

Говоря это, я холодею от леденящей душу мысли.

— Дочь хозяина скотоводческого ранчо разбилась насмерть при падении с лошади? — бормочу я. На самом деле лучше бы промолчала. Белинда возле меня пошатнулась. Я хватаю стул, который до этого отставила, и пододвигаю ей.

— Садитесь.

Она со мной не спорит.

— Вы же не думаете, что он ее убил? — охает Белинда. Глаза ее блестят от страха и ужаса.

Внезапно я вспоминаю, что Кэт топталась в дверях, когда я принялась взламывать ящик. Взглянув в ту сторону, испускаю вздох облегчения. Очевидно, девочке надоело наблюдать, как я мучаюсь с замком, и она ушла. Слава богу.

— Нам сейчас не до этого, — говорю я. — Забудьте то, что я сказала.

Белинда кивает, по-прежнему тараща глаза. Но мы обе знаем, что Мартин — бессердечный обманщик, которому нельзя доверять. О том свидетельствуют документы, которые мы перебираем.

Я снова сосредоточиваю внимание на папке. По мне, так это грандиозная коллекция достижений Мартина, а также важнейших личных документов, которые он так тщательно хранит. Я хочу найти свидетельство о смерти Кэндис, той молодой женщины, которую родители определили в престижную школу верховой езды, где она и познакомилась с Мартином Хокингом. Хочу убедиться, что она действительно умерла от чахотки. Если это так, значит, Мартин не убивал Кэндис, чтобы заполучить наследство. Я должна знать наверняка, что ее убила болезнь и только болезнь, — на тот случай, если мне с Белиндой и Кэт придется бежать из этого дома сегодня же ночью и заявить на Мартина в полицию.

Просматриваю оставшиеся документы. Счет за установку надгробия на могиле Аннабет. Свидетельство о продаже скотоводческого ранчо в Колорадо за двенадцать тысяч долларов. Свидетельство о рождении Перси Гровера, родившегося в Кливленде, штат Огайо, в 1875 году. Свидетельство о продаже дома в Лос-Анджелесе, оформленное за четыре месяца до моего вступления в брак с Мартином. Свидетельство о браке с Кэндис, зарегистрированном в июле 1897 года. Два свидетельства о мертворожденных детях, мальчиках, чьими родителями могли бы быть Кэндис и Мартин Хокинг. Первое датировано ноябрем 1897 года, а это значит, что Кэндис была беременна, когда выходила замуж за Мартина. Второе — мартом 1898 года. Но свидетельства о смерти самой Кэндис нигде нет.

Роюсь в других папках. Нахожу карты Калифорнии и Колорадо, а также банковские счета — только на имя Мартина Хокинга; на самом крупном — три тысячи долларов. А вот коллекция некрологов из разных калифорнийских газет. Все почившие — мужчины. Имена их дочерей и адреса проживания обведены карандашом. Некоторые сообщения о смерти напечатаны всего несколько недель назад, другие — более давние. Среди давних — некролог о Джордже Диксоне, в котором выделено карандашом имя Белинды.

— Вот как он вас нашел, — говорю я, хотя ей это тоже очевидно.

Белинда смотрит на свое имя, как на диковинку.

— Зачем? — наконец произносит она через несколько секунд. — Почему именно я?

Я листаю некрологи. Все умершие мужчины были люди состоятельные, все — вдовцы, соответственно, когда они скончались, все принадлежавшее им имущество отошло их детям. И если Мартин охотился за чужим наследством, что он рассчитывал выиграть от брака с Белиндой? Придорожная гостиница — не великое приобретение. Значит, он выбрал ее по какой-то другой причине. Задаваясь этим вопросом, я уже знаю, где, возможно, найду ответ на эту загадку. Верно ли мое предположение, подскажет котельная.

Но прежде я перерываю стол, все, что там есть. Нахожу запертый сейф размером со шкатулку, право собственности на автомобиль Мартина и договоры на аренду гаража, чеки из бакалейной и мясной лавок, а также из «Эмпориума». Нахожу расчетные листки по зарплате, которую платили Мартину, когда он работал на конюшне в Лос-Анджелесе. И не нахожу никаких документов, указывающих на то, что он работает в страховой компании. И ничего, абсолютно ничего такого, что подсказало бы мне, чем Мартин занимается за своим письменным столом, когда бывает дома.

Пожалуй, надо попытаться вскрыть сейф с помощью шпилек, решаю я. Вытаскиваю его из ящика и под ним замечаю какой-то конверт.

Письмо на имя Мартина, отправлено по почте на адрес в Лос-Анджелесе за полгода до нашего с ним бракосочетания. Обратный адрес — лечебница Лас-Паломас в Тусоне, штат Аризона. Переворачиваю конверт. Он вскрыт. Поднимаю клапан, вытаскиваю письмо и начинаю читать:

Дорогой Мартин!

Пожалуйста, не гневайся на отца и на меня. Я знаю, ты не хотел, чтобы меня отправили в лечебницу, но папа считает, что здесь мне будет лучше. Возможно, я даже поправлюсь. Только поэтому я позволила ему тайком увезти меня сюда. Вовсе не для того, чтобы тебя разозлить. Это никакой не заговор. Он боялся, что, если скажет тебе, ты вмешаешься, расстроишь его планы. Мартин, всякий раз, когда у вас с ним возникали разногласия, я всегда была на твоей стороне. И ты это знаешь. Но в этот раз, думаю, он прав. Пожалуйста, прошу тебя, постарайся понять!

Здесь обо мне хорошо заботятся, и я чувствую себя лучше, хотя и не намного. Пожалуйста, навести меня, приезжай, как только сможешь, и Кэт привези. Я знаю, что была ей не самой лучшей матерью, но я хочу попытаться это исправить за то время, что мне еще отпущено. Мартин, я совершила много ошибок. Мы оба с тобой совершали ошибки. Но ведь нет надобности продолжать эту традицию. Прошу тебя, дорогой. Да, мы с тобой не очень ладили. Теперь я понимаю, что потерю сыновей приняла слишком близко к сердцу. Я была тебе плохой женой и как мать не оправдала надежд Кэт. Я знаю, что не могу быть тебе такой женой, какую ты заслуживаешь, но, прошу тебя, позволь мне попытаться стать хорошей матерью для Кэт. Пожалуйста, привези мне дочь. Позволь повидаться с ней.

С любовью, Кэндис.

Воздух будто застрял в легких — не продохнуть. Так вот почему я не могу найти свидетельство о смерти Кэндис. Она не умерла. Она жива. По крайней мере, была жива год и семь месяцев назад. И поскольку свидетельства о смерти нет и на банковском счету Мартина не десятки тысяч долларов, а всего три тысячи, значит, она, должно быть, по-прежнему находится в лечебнице. Как-то давно Мартин мне сказал, что его покойной жене досталось наследство от бабушки, что и позволило ему купить этот дом. Однако Кэндис ему наследства не оставляла. Она не умерла. Должно быть, он живет на деньги от продажи ранчо Аннабет.

Я смотрю на письмо и чувствую, как силы уходят из меня, уплывают, будто пух потревоженного ветром одуванчика. До сей минуты я обуздывала в себе крепнувший гнев на Мартина, чтобы затем пустить его вскачь в нужном направлении, как упряжку лошадей. Но теперь я выхолощена. Опустошена.

Наверное, то же самое испытывала Белинда час назад, когда увидела наше с Мартином свадебное фото. Словно вдруг оказалось, что ее мир скроен из бумаги, а сама она соткана из ниток, которыми он сшит. Бумага рвется на клочки, которые подхватывает и уносит ветер, а нитки разматываются.

Кэндис не умерла.

У Кэт есть мать, и это — не я.

Глава 13

Лишь несколько раз в своей жизни я хотела повернуть время вспять и принять другое решение. Я никогда не жалела, что приехала в Америку, и не жалею — даже теперь, — что отозвалась на объявление Мартина. Но в это мгновение, если б можно было, я отмотала бы пару часов назад и в половине пятого, когда раздался звонок в дверь, не пошла бы ее открывать. Пусть бы Белинда стояла на крыльце и думала, что она пришла не в тот дом. Я наблюдала бы за ней в занавешенное тюлем окно гостиной, пока она не удалилась бы.

Мне плевать, что Мартин — аферист и впутал нас в свои аферы. Мне плевать, что он заключает браки с женщинами, потому что ему от них что-то надо. Сейчас мне даже плевать, да простит меня Бог, на то, что Аннабет Бигелоу Гровер вовсе не случайно упала с лошади.

Мне важно лишь одно: еще утром, проснувшись, я считалась матерью маленькой девочки, которая нуждается во мне и любит меня. А теперь я просто еще одна жалкая душа, которую растоптал Мартин Хокинг. Может, он и не подрезал подпругу на лошади Аннабет, но он точно украл у Кэндис ее ребенка. И сказал Кэт, что ее мать умерла. С Белиндой он заключил фальшивый брак. Мне подарил ребенка, которого я не вправе оставить себе, потому что он не мой. Кэндис жива, пребывает в одной из аризонских лечебниц и жаждет вернуть свою дочь.

Я чувствую, что Белинда стоит возле меня. Она поднялась со стула и тоже читает письмо. Меня так и подмывает выпихнуть за порог, притвориться, будто я ее никогда не видела, будто у меня никогда не было причины взломать сегодня ящики письменного стола и узнать, что за тайны там хранятся.

— Значит, мать Кэт жива? — мгновением позже ужасается Белинда. — А девочка думает, что ее мама умерла!

Что бы я ни собиралась сказать в эту минуту, слова застывают у меня на языке.

Несколько долгих секунд мы молчим.

— Как он мог так поступить с малышкой? — наконец произносит Белинда надтреснутым голосом, который полнится негодованием материнской любви. Она еще не стала матерью, я тоже не мать, но мы обе балансируем на грани материнства. Она — с внутренней стороны, я — с внешней.

И правда, как Мартин мог так поступить с Кэт? Сказать, что ее мать умерла, хотя та жива?

— Не понимаю, зачем он это сделал. Зачем? — упорно вопрошает Белинда, ожидая от меня ответа.

— Я… может, он думал, что она уже скончалась от чахотки. — Собственный голос кажется мне чужим. — Она унаследовала значительное состояние. Очевидно, затем он и женился на ней. А потом, на его удачу, она заболела.

— Но ведь ее отец пока еще жив, — замечает Белинда, глядя на письмо.

— У нее есть свои деньги. От бабушки достались, по словам Мартина.

— Все равно не понимаю, зачем убеждать Кэт, что ее мама умерла? Зачем говорить ей это?

Я могла бы дать тому лишь одно объяснение. И скорее всего, это основополагающий мотив всех поступков Мартина Хокинга — если исходить из того, что мне теперь о нем известно.

— Потому что ему так было удобно. Он хотел, чтобы она думала, будто ее мама умерла. Хотел жить здесь, в Сан-Франциско, в свое удовольствие.

— Но зачем? Зачем он нас так ужасно обманул?

— Вероятно, хотел извлечь какую-то выгоду для себя. — Все, что мне удалось выяснить, складывается в единую картину, подтверждающую мое предположение. — Ему плевать на нас. На всех плевать.

— Даже на собственного ребенка? — изумляется Белинда.

— Даже на собственного ребенка. Я думала, он такой из-за того, что на его долю выпало слишком много горестей. Думала, он решил навсегда покончить с любовью, причем даже к дочери, потому что больше не хочет страдать. Но дело не в этом, Белинда. Он не парализован горем. Он просто бездушный коварный лжец. Потому и совершил все эти гнусности.

— Прекратите, — шепчет Белинда, поморщившись, будто я отвесила ей пощечину.

Смягчаю голос. Белинде тяжело слышать те откровения, что бродят у меня в голове. Тем более все сразу. Но она должна их осознать. Потому что необходимо решить, как нам быть дальше.

— Простите, что расстраиваю вас. Но это чистая правда. Он вас не любит. Он никого не любит.

И мы снова умолкаем на несколько минут.

Белинда скользит взглядом по документам на столе — доказательствам коварства и жестокости Мартина. Того, кто он есть.

Или кем не является.

— И что же нам теперь делать? — спрашивает она детским голоском.

— Я абсолютно уверена, что в Калифорнии многоженство является преступлением, — слышу я свой голос. — Завтра утром первым делом пойдем в полицию. Добьемся, чтобы его арестовали.

— А потом?

— А потом… потом, думаю, его посадят в тюрьму. Не знаю.

— А с девочкой что будет?

Тут уж я знаю, что ответить, но медлю несколько секунд.

— Она должна воссоединиться с матерью.

Часы в холле отбивают половину седьмого. Сгустились сумерки, скоро ночь накроет город темным покрывалом. После того как мы обратимся в полицию, все изменится безвозвратно. Той жизни, которую я до сих пор вела, будет положен конец. Вероятнее всего, я останусь без жилья и средств к существованию. Полиция, как только выяснит, что мой брак с Мартином — дутый пузырь, возможно, сразу заберет у меня Кэт, если ее мать все еще жива. Полицейские сами доставят девочку в Аризону. Отнимут у меня эту истерзанную малышку.

Этого нельзя допустить. Она уже столько всего пережила.

Я сама должна отвезти ее к матери.

Но мне понадобятся деньги на билет и еду. Может быть, в сейфе хранятся наличные. Может быть…

Я поворачиваюсь к Белинде.

— Думаю, необходимо составить четкий план действий. И думаю, необходимо проверить, что Мартин прячет в котельной.

Она тупо смотрит на меня, не понимая, о чем я веду речь.

— Пойдемте со мной.

Я быстрым шагом покидаю кабинет, Белинда следует за мной. Мы проходим через холл в кухню. Кэт там. Сидит за столиком у окна, рисует птичек и бабочек восковыми мелками. «Для ребенка» — написала она в верхней части каждого листа.

Улыбаюсь девочке, ласково сжимаю ее плечо. Мне не хватает мужества объяснить ей все прямо сейчас, но она увлечена рисованием и, свыкаясь с ролью старшей сестры, кажется, не замечает моего волнения. Я направляюсь к двери, что ведет на лестницу и в котельную. Открываю ее и, приподняв юбку, спускаюсь по ступенькам.

— Закройте за собой дверь, — тихо велю я Белинде. Не хочу, чтобы Кэт увязалась за нами.

Щелкаю выключателем. Загорается лампочка, что свисает с середины низкого потолка. Деревянная дверца хранилища заперта на висячий замок. Я хватаю лежащий у бойлера тяжелый гаечный ключ, которым обычно отвинчивают или затягивают краники, заношу его над головой и с размаху ударяю по замку. Белинда охает от неожиданности. После нескольких ударов замок сбит с деревянного полотна и отлетает в сторону. На полке, сделанной Мартином, стоят бутылки, в которых, я уверена, содержится отнюдь не тонизирующее средство для волос. Беру одну бутылку и откупориваю ее, ломая на горлышке застывший воск. Подношу бутылку к носу и чую сильный запах уксуса.

Роняю бутылку на пол. Она разбивается. Белинда пятится, вздрогнув от удивления. В луже среди осколков стекла лежат крупинки песка, ошметки глины и мелкие обломки белого камня. И вдруг в этом месиве я замечаю бесформенный комочек размером с изюм, искрящийся в желтом свете лампочки.

Комочек сияет, словно летнее солнце. Золото.

Я перевожу взгляд на Белинду. Она во все глаза таращится на блестящую изюмину, сверкающую на мокром полу.

— Теперь понятно, почему он выбрал вас, — говорю я. — Ему нужна была шахта вашего отца.

Белинда поднимает голову, смотрит на меня.

— Но ведь в этой шахте ничего нет. Ее забросили десятки лет назад. Там ничего нет! Дедушка и отец изучили в ней каждый дюйм. Там ничего нет!

Я беру с полки еще одну бутылку и тоже бросаю на пол. Она разбивается. В уксусной луже среди крупинок песка и каменной крошки сияют еще два комочка размером с горох в крошащейся оболочке из белого камня.

То же самое я проделываю с третьей бутылкой. И из нее вываливаются бесформенные комочки, на этот раз размером с маленькие половинки фасоли, к которым липнут пластинки каменной шелухи.

Наклонившись, трогаю белую пастообразную массу, облепившую золотой боб. От моего прикосновения она частично отслаивается. Я поднимаю из уксусной лужи покрытую каменной коркой фасолину, выпрямляюсь и, поднеся золотой боб к свету, разглядываю необычную, уже разлагающуюся каменную кашицу.

— Что это за белое вещество?

— Кварц, — говорит Белинда. — Иногда… иногда золотоносная руда, которую находят под землей, содержится в кварце. Папа говорил, что уксусная кислота расщепляет его кристаллы. Именно так он проверял породу, что порой находил в шахте. Именно так многие горняки проверяют свои находки. На настоящее золото уксус никак не действует, но другие минералы, похожие на золото, как… как, например, слюда или пирит, кислота растворяет или повреждает. А золото — нет.

Я поднимаю на нее глаза.

— Все еще верите, что в вашей шахте ничего нет?

— Но… я не могла не знать! Я бы знала!

— Вы сами сказали, что ненавидели эту шахту, считали, что там опасно. Что никогда в нее не спускались.

— Да, я ее ненавидела! Ненавидела! Там опасно!

— Но вы также упомянули, что в день своей смерти отец привел вас в шахту, потому как хотел вам что-то показать. А потом упал. Что, если он все-таки нашел золото? Что, если он чуть раньше нашел породу, похожую на золото, и для верности попросил кого-то провести анализ? Что, если именно это он собирался вам показать? Пещеру с кварцами, содержащими золото? И он точно знал, что это — золото, потому как уже получил тому подтверждение.

Белинда задумывается.

— Но как Джеймс… Мартин… как он узнал об этом?

— Сейчас это неважно! Может быть, кто-то из химической лаборатории болтал про человека из Сан-Рафаэлы, который принес на проверку только что добытое золото, а Мартин услышал. Неважно, как он узнал. Важно, что он собирался украсть ваше золото. Оно принадлежит вам. А он, заключив с вами фиктивный брак, который давал ему право на совместное владение вашим имуществом, собирался присвоить ваши сокровища.

Я умалчиваю о том, что Мартин мог бы с легкостью решиться на убийство Белинды после того, как вынес бы из пещеры последний золотоносный кварц и понял, что больше нет надобности выдавать себя за ее мужа. Умалчиваю и о том, что в день гибели отца Белинды Мартин мог тайком пробраться в шахту и при первой удобной возможности столкнуть мужчину в шахтный ствол, а потом скрыться, когда Белинда побежала за помощью. Мне это нетрудно вообразить. Сама Белинда, наверное, еще не считает «мужа» безжалостным чудовищем, но я уже по-другому Мартина и не воспринимаю.

Пока Белинда свыкается с мыслью, что Мартин ухаживаниями добился ее руки не из любви к ней, я откупориваю остальные бутылки. В каждой — склизкий разлагающийся кварц и крупицы золота. Раньше бутылок было больше. Где они, мне неведомо. Мартин представлял все так, будто он продавал «тоник» во время своих командировок, но теперь я уверена, что он либо припрятал бутылки где-то в другом месте, либо обратил их содержимое в деньги, которые положил на банковский счет, открытый на имя Джеймса Бигелоу, или Перси Гровера, или кого-то еще.

С полки у бойлера я беру банку и складываю в нее золото, стараясь не порезаться об осколки стекла.

— Он увидит разбитые бутылки, когда вернется домой, — словно в трансе произносит Белинда. — И сразу поймет, что нам известна его тайна.

— Надеюсь, что увидит. Мы уйдем отсюда на рассвете. Он не узнает, что вы были со мной. Зайдет в пустой дом и подумает, что все это сделала я: откупорила бутылки и нашла золото. Потом поднимется наверх, отопрет ящики своего стола и увидит, что все его драгоценные документы исчезли.

— И что он предпримет? — со страхом спрашивает Белинда.

— Если полиция знает свое дело, они уже будут подстерегать его здесь, и, как только он появится, его арестуют. Если не арестуют, он пустится в бега. Больше ему ничего не остается. Документы Мартина у меня. Он поймет, что я обращусь в полицию. Здесь ему нельзя оставаться.

— А если он заявится ко мне?

— Не заявится. Ваше свидетельство о браке тоже в этой стопке документов. Он побоится к вам возвращаться, не станет рисковать. Полиция будет знать и про вас, и про то золото, что он пытался украсть у вас, и про то, что украл. Прежде бутылок было больше, Белинда. Он заберет то, что уже украл из вашей шахты, и пустится в бега.

Белинда кладет ладонь на свой живот. Выглядит она изможденной.

— А мне что потом делать? Я просто… просто вернусь домой и одна буду растить ребенка? Кто я? Вдова? Незамужняя мать? Брошенная жена? Кто?

— Вы — обманутая женщина. И не думайте, что вынашивать и растить ребенка в одиночку так уж страшно. Скажите спасибо, что он у вас есть. Не все могут иметь детей.

Я знаю, что в моем голосе звучит обида, хотя у меня нет ни малейших намерений выражать свои сокровенные чувства. Я протягиваю Белинде банку с золотом.

Она и не думает ее брать.

— Возьмите, — говорю я.

Белинда с отвращением смотрит на банку.

— Мне оно не нужно.

— Нужно.

— Нет.

— Золото принадлежит вам!

— Я же сказала: мне оно не нужно! Из-за этого золота погиб отец, и Джеймс женился на мне тоже только из-за него. Забирайте его себе. Вам оно нужнее. Что у вас останется, когда вы покинете этот дом? Ничего. Забирайте.

Я смотрю на Белинду, охваченная желанием обнять ее как подругу — первую с незапамятных времен. Белинда права. Золото мне понадобится.

— Обсудим это позже, — говорю я, ногой отпихивая в сторону осколки на пути к лестнице. — Сейчас вам нужно вернуться домой, а нам с Кэт — собрать вещи, чтобы уйти отсюда на рассвете. Не исключено, что Мартин возвратится прямо завтра. Нам с Кэт необходимо до его прибытия подальше убраться отсюда.

— Я уже опоздала на последний поезд, — сообщает Белинда, следуя за мной. — Он отошел в начале седьмого.

К моему удивлению, я даже рада этому. Значит, ночью я не буду чувствовать себя столь разбитой и одинокой, что было бы неизбежно, если б компанию мне составляла одна только Кэт. Девочка, которую я люблю, но не вправе оставить себе.

— Вы заночуете здесь, вместе со мной и Кэт. А на рассвете мы все уедем.

— Поезда так рано не ходят.

— Мы… мы наймем экипаж, попросим, чтобы нас довезли до ближайшей железнодорожной станции за пределами города. Вы поедете домой, а мы с Кэт — в Аризону.

Я уверена: это то, что я должна сделать. Если я считаю себя порядочным человеком, то обязана вернуть Кэт ее матери. Поменяйся мы с Кэндис местами, я хотела бы, чтобы то же самое она сделала для меня.

Я спешу к лестнице, внезапно вспомнив, что так и не накормила Кэт ужином, а день уже на исходе. Нужно что-то приготовить поесть, а потом собрать вещи — свои и Кэт. А также найти время, чтобы позвонить в лечебницу и проверить, жива ли Кэндис, в состоянии ли принимать посетителей. Ну а затем каким-то образом сообщить Кэт, что ее мама не умерла.

Белинда, поднимаясь за мной по лестнице, засыпает меня вопросами:

— Когда вы намерены позвонить в полицию? Как я узнаю, что его арестовали? А суд будет? Мне придется приехать сюда и дать против него показания? Что мне сказать дома? Что я не замужем? Что сказать Эллиоту?

— Господи помилуй, всех ответов мы не знаем! — бросаю через плечо. — Никто не знает. Давайте просто постараемся пережить этот день.

Мы входим в кухню. Кэт здесь нет. На столике лежат ее рисунки и мелки, и я вижу, что у нее кончилась бумага. Должно быть, она побежала наверх за новыми листами.

Выхожу в холл, собираясь окликнуть девочку, и замечаю ее в библиотеке у стола Мартина. В руке у нее какой-то листок, и она его читает.

Письмо Кэндис.

Кэт произносит по слогам слова, написанные красивым почерком Кэндис. Письменные буквы она знает не очень хорошо, но сложенные из них слова узнает.

Я кидаюсь к ней. Кэт поднимает на меня глаза. Она потрясена. По ее лицу струятся слезы.

— Мама… — шепчет она, но обращается не ко мне.

Глава 14

До сей минуты я не слышала, чтобы Кэт произносила слово «мама». Сама я в разговоре с ней называла мамой себя. Давая ей какие-то указания, обычно говорила: дай маме то-то или сделай для мамы то-то. И она с готовностью выполняла мои поручения. Я считала себя ее матерью и соответственно ожидала, что если услышу от Кэт обращение «мама», то оно будет адресовано мне. Но Кэт удалось худо-бедно прочитать письмо Кэндис, и сейчас ее «мама» относилось именно к ней.

Мартин говорил мне, что Кэндис скончалась дома ночью. Тогда же я спросила у него, видела ли Кэт, как умерла ее мать, успела ли попрощаться с ней, а он ответил, что гробовщик забрал тело, пока дочка спала. Негоже пятилетнему ребенку, заявил Мартин, обнимать труп. Когда Кэт проснулась, ей сказали, что мама отправилась на небеса, а спустя пять дней они с Мартином навсегда покинули Лос-Анджелес. Я по-разному представляла реакцию Кэт на известие о кончине матери: слезы, потрясение, гнев, жалкое молчание. И конечно, такую, как сейчас. С письмом Кэндис в руке, она стоит будто заколдованная, вот-вот растворится в воздухе, если я не подбегу к ней.

Я бросаюсь к девочке, опускаюсь перед ней на колени, чтобы мое лицо оказалось на одном уровне с ее лицом. Беру ее за плечи.

— Кэт! Смотри на меня, дорогая! Смотри на меня!

Она медленно обращает на меня взгляд.

— Все образуется, — говорю я ей. — Я о тебе позабочусь. И об этом позабочусь. — Я киваю на письмо. — Я отвезу тебя к ней.

— Мама, — снова шепчет Кэт, глядя на меня невидящим взглядом. Я чувствую, как мои глаза обжигают горячие слезы. Мне хочется вопить, проклинать весь белый свет за то, что по земле ходят такие негодяи, как Мартин Хокинг.

— Я отвезу тебя к ней, — повторяю я надтреснутым голосом. Привлекаю к себе Кэт, чтобы она, если захочет, могла бы положить голову мне на плечо. А она стоит как неживая — одеревеневшая и в то же время обмякшая. Я готова убить Мартина за то зло, что он причинил этой девочке, за то зло, что причинил всем нам. Белинда рядом шмыгает носом.

— Она… она… я не… не… — Кэт так и не произносит всей фразы целиком. Я содрогаюсь, вспоминая разговор с миссис Льюис. По ее словам, Кэт считала себя виновной в смерти матери. И я теперь невольно думаю, что эту мысль внушил ей Мартин.

Я отстраняюсь от Кэт на расстояние вытянутой руки и заглядываю ей в глаза. Она отвечает мне пустым взглядом, словно тоже пытается осмыслить то, как поступил с ней отец.

— Родная моя, послушай, — говорю я девочке. — Завтра утром, как только взойдет солнышко, мы с тобой тронемся в путь. Мисс Белинду отправим к ней домой, а сами поедем искать твою маму, хорошо? Я отвезу тебя к ней. Обещаю.

Кэт моргает, глядя на меня.

— Ты меня понимаешь, милая? Я отвезу тебя к ней.

Кэт едва заметно кивает.

— А письмо отдай мне, Кэт. Там адрес.

Кэт позволяет взять из ее руки письмо, и я убираю его в конверт. Складываю другие документы, беру сейф — попробую открыть его позже — и все это прижимаю к груди.

— Пойдемте съедим что-нибудь, — предлагаю я, стараясь придать своему голосу бодрости. — А потом пораньше ляжем спать, чтобы скорее наступило завтра.

Мы идем на кухню. Я грею остатки супа, подрумяниваю хлеб в духовке. Аппетита ни у кого нет. Пока Белинда и Кэт моют посуду, я возвращаюсь в библиотеку и по телефону звоню в Лас-Паломас. Дежурная медсестра подтверждает, что миссис Кэндис Хокинг по-прежнему является пациенткой лечебницы, и да, она принимает гостей на террасе после обеда, но визиты не должны быть долгими. Я не называю себя, но медсестра и не требует. Меня не удивляет, что Кэндис до сих пор жива, и я рада, что даже в глубине души не надеялась услышать известие о ее смерти. Не хочу, чтобы на Кэт снова обрушилось губительное разочарование. Не теперь. Дважды — это слишком. Завершив звонок, закрываю дверь в библиотеку, чтобы на первый взгляд комната оставалась такой, какой в прошлый раз видел ее Мартин.

Наверху Белинда помогает мне упаковать в дорогу вещи Кэт. Потом мы идем в мою спальню, где я собираю свои вещи — несколько платьев, мамину старую шляпку, папину тетрадку. Мы сносим саквояжи вниз и ставим у выхода. На столик у входной двери я кладу папки с документами, сейф и затянутую на шнурок сумочку с найденным золотом, которое я предварительно высушила.

Когда к отъезду все готово, мы возвращаемся наверх.

— Мы все можем лечь здесь, в моей комнате, — говорю я. Белинда, я уверена, вряд ли пожелает спать в постели Мартина. Я — тем более. И я не хочу, чтобы Кэт спала одна. Снимаю матрас с ее кровати, переношу его в свою спальню и кладу на пол. Затем мы переодеваемся в ночные сорочки — Белинде я одалживаю одну из своих, широкого кроя, — и заплетаем на ночь волосы, словно это самый обычный вечер. Напеваю Кэт бабушкину гэльскую колыбельную, пока ее дыхание не выравнивается и она не погружается в глубокий сон. Когда девочка засыпает, я слышу рядом в темноте тихий плач Белинды. Мне приходится напомнить себе, что сегодня вечером она потеряла мужа. Верно, человека, которого она любит, не существует, но Белинда-то думала, что муж у нее настоящий, и потому ей тяжело смириться со своей утратой: он все равно что умер.

— Справитесь? — спрашиваю я Белинду.

— Нет. Да. Не знаю, — отвечает она усталым скорбным голосом. — Не по себе мне. Я не… — Ее голос постепенно затихает.

— Было время, когда мне тоже казалось, что мой мир рухнул, — говорю я после паузы. — Но вам есть ради чего жить, Белинда. И даже если вы сумеете убедить себя в обратном, солнце все равно взойдет на следующий день. Взойдет. И завтра, и послезавтра. Оно восходит каждый день, невзирая ни на что.

Белинда молчит, а через несколько минут проваливается в тяжелый сон.

Я лежу в темноте на постели, где позволяла Мартину прикасаться к себе, дарить наслаждение, где вскрикивала от восторга при слиянии наших тел, и меня вдруг охватывает отвращение. Я и тогда знала, что между нами нет никакой любви, но в слепоте своей думала, что сексуальная близость для нас — своего рода утешение, и теперь мне дурно от одной только мысли, что он ублажал меня, дабы я была сговорчива и довольна, как безмозглая скотина.

Чувствуя, как к горлу подступает тошнота, я осторожно, чтобы не потревожить Белинду или Кэт, вылезаю из постели, бегу в ванную и опорожняю в ватерклозет то немногое, что съела за ужином. Затем набираю в ванну горячую воду, почти кипяток, чтобы очиститься, смыть с себя следы прикосновения тела Мартина. Снимаю ночную сорочку, погружаюсь в ванну, от которой поднимается густой пар, едва не вскрикивая от обжигающей воды, и принимаюсь с остервенением тереть себя, пока кожа не становится красной, воспаленной.

Наивная дура, ругаю я себя. Думала, что так и буду оставаться в неведении относительно его странных командировок, почти ничего не зная о его работе. Дура я, что думала, будто он горюет по жене, ведь я ни разу не видела, чтобы он пролил о ней хоть слезинку. Он даже взглядом не удостаивал фото Кэндис в комнате Кэт, никогда не смотрел в задумчивости вдаль, словно ожидая ее появления. Я была глупа, одурманена собственным желанием иметь то, чего мне хотелось. А теперь потеряю все.

Я больше не сдерживаю слезы, хлынувшие из глаз.

Не нужны мне этот дом, мои красивые наряды, сапфировое кольцо, что я ношу на пальце, не нужна моя новая фамилия. Мне все равно, что по закону я больше не замужняя женщина.

Я готова все это отдать ради того, чтобы Кэт осталась со мной. Да, я давно мечтала о том, что имела мама, что имела я вместе с ней, когда у нее это было. Уютный теплый дом. Нежного и заботливого спутника жизни. Детей, которых я растила бы в любви. Когда я помогала маме присматривать за малышами, чьи матери работали у моря, мне представлялось, что я вожусь с собственными детьми. Мне нравилось воображать, что они — мои.

Теперь я понимаю, что мне больше всего хотелось быть матерью Кэт.

Но Кэт — не моя дочь. И никогда ею не была. Она — дочурка Кэндис.

Зачем, во имя всего святого, Мартин привез меня сюда? Во мне он не нуждался. Зачем вообще было привозить Кэт в Сан-Франциско, если он мог просто оставить дочь на пороге дома отца Кэндис, когда жену втайне от него отправили в аризонскую лечебницу? Зачем усложнять себе жизнь раздражающими заботами о ребенке, которого он не любит?

Зачем, зачем, зачем?

Вода остыла. Я наконец-то вылезаю из ванны. Вытираюсь полотенцем, снова надеваю ночную сорочку. Возвращаясь в спальню, чувствую, как голова гудит от вопросов, оставшихся без ответов. Ложусь в кровать и молю о сне. Спустя некоторое время мои молитвы наконец-то услышаны.

Просыпаюсь я до рассвета и понимаю, что больше не засну. Одеваюсь в темноте. Сердце ноет. Мне предстоит совершить грандиозное деяние — помочь воссоединению дочери и матери. Это — лучшее, что я могу сделать. Но на душе почему-то тяжело. Застегивая пуговки на платье, я думаю, что, может быть, Кэндис позволит мне заботиться о Кэт, пока сама она лечится. Наверняка детям не разрешают жить в лечебнице вместе с матерями. И все же я без труда представляю, как отец Кэндис отсылает меня прочь после того, как я возвращаю Кэт. Ведь ему ничего не стоит нанять для внучки няню с хорошими рекомендациями. С какой стати он или Кэндис должны доверить мне Кэт? Я для них совершенно чужой человек.

Вдруг в мои мысли вторгается доносящийся снизу шум — скрежет ключа, поворачиваемого в замке.

Я холодею от страха. Ключ от входной двери, кроме меня, есть только у одного человека. У Мартина.

Дверь со скрипом отворяется. Я слышу шаги, ступающие по напольной плитке у входа.

При звуке закрывшейся двери Белинда резко садится в постели.

— Что это было? — бормочет она.

— Входная дверь, — шепотом отвечаю я. — Поднимайтесь!

Я двигаюсь к двери спальни, которую на ночь оставила открытой. Слышу, Мартин останавливается на входе. Значит, смотрит на саквояжи, аккуратную стопку папок и маленькую сумочку, затянутую шнурком, догадываюсь я.

Выхожу на лестничную площадку, чтобы своим появлением отвлечь его внимание от вещей, которые нам с Белиндой и Кэт необходимы для бегства. Приблизившись к лестнице, я вижу, что Мартин держит в руке маленький мешочек. Шнурок он уже распустил, и в ладони его блестит грязное золотое зерно. Мартин поднимает на меня глаза.

Солнце еще не взошло, и он включает электрический светильник, что висит в холле. Его красивые глаза встречают мой взгляд. В них я не вижу ни ненависти, ни гнева, ни страха. Такие реакции предполагают наличие человеческих эмоций, а у Мартина, как я теперь понимаю, они начисто отсутствуют.

— И что все это значит? — бесстрастным тоном спрашивает он.

Я набираюсь мужества откуда-то из неведомых глубин своего существа: меня парализовал страх. Подхожу к краю лестницы, загораживая собой спальню.

— Мы с Кэт уезжаем.

Мартин бросает золотое зерно в сумочку, затягивает ее шнурком и кладет на свой саквояж, стоящий у его ног.

— Куда? — Он делает шаг к лестнице. Ко мне.

— Стой, не подходи!

Но он делает еще шаг, потом еще один.

— Не подходи! — кричу я.

— А то что? — спрашивает он, но останавливается.

— Мне все известно, — отвечаю я. — Все про тебя известно. Я знаю, что Кэндис жива. Я отвезу Кэт к ней, и ты мне не помешаешь.

Мартин поднимается на первую ступеньку.

— Я все сообщила полиции!

— Не думаю.

Он поднимается на следующую ступеньку, потом еще на одну.

Я быстро оглядываюсь вокруг, ища, что можно использовать в качестве орудия защиты, но на лестничной площадке нет ничего, кроме столика с изящной стеклянной вазой для цветов. В следующую секунду мое внимание снова приковано к нему.

— Полиция видела все те папки, Мартин, — заявляю я, стараясь придать голосу решимость и убедительность, но слышу в нем неуверенность. И все равно продолжаю: — Лучше уходи. Забирай золото, если хочешь. Просто бери его и уходи, оставь нас в покое.

Он поднимается дальше.

— Сомневаюсь, что полиция что-то видела. Думаю, ты только-только нашла эти документы.

— Ошибаешься! — выкрикиваю я, видя, что он продолжает подниматься.

— Вряд ли, — спокойно отвечает Мартин. Он уже почти у лестничной площадки, и тут из спальни выходит Белинда. Она полностью одета, в руках у нее нож для вскрытия писем, который лежал на моем туалетном столике. Рядом с ней Кэт. Мне не следовало кричать на Мартина. Господи, ну вот зачем я кричала? Переполошила Кэт. А она не должна ничего этого ни видеть, ни слышать. Но думать об этом я сейчас не могу. Дорогу к двери, что ведет на свободу, нам перегораживает Мартин.

Тем не менее при появлении Белинды он застывает на лестнице.

Я думала, Мартин будет поражен, шокирован при виде Белинды, но он лишь склоняет набок голову и говорит:

— Я предполагал, что найду тебя здесь. Вчера я был в Сан-Рафаэле, и твой дружок Эллиот сообщил, что ты собиралась в Сан-Франциско и попросила его подбросить тебя до вокзала. Сказал, что ты тревожишься за меня, нашла какой-то адрес в кармане моего сюртука и отправилась меня искать.

Мартин уже на последней ступеньке, в нескольких дюймах от меня. Я замечаю, что его пальто и обувь забрызганы грязью, волосы взлохмачены. Значит, домой он добирался пешком. Странно, почему? Впрочем, сейчас над этим некогда ломать голову. Белинда вскидывает руку, в которой держит нож.

— Ты! — кричит она. Голос у нее дрожит, как и рука. — Как ты мог так поступить со мной? А с дочерью? Как ты мог сказать маленькой девочке, что ее мама умерла?

Мартин смотрит на Белинду долгим взглядом, будто недоумевает: зачем спрашивать о том, что и так ясно?

— Так было проще, — наконец отвечает он.

— Проще? — с безысходностью в голосе повторяет Белинда.

— Проще устранить препятствия, осложняющие жизнь, нежели мириться с ними, — говорит он спокойно, ровным тоном. Но глаза его чуть прищурены, и я отчетливо понимаю, что в этот самый момент препятствия для него — это я и Белинда. Теперь у меня нет никаких сомнений, что лошадь сбросила Аннабет не без его помощи и что он легко найдет способ избавиться от Белинды, если решит, что она ему больше не нужна. И от меня тоже. Я для него ничего не значу. Равно как и Белинда. А вот посмеет ли он причинить зло Кэт? Собственной дочери, плоть от плоти его? Решится ли поступить с ней еще более жестоко?

Словно читая мои мысли, Мартин велит Кэт подойти к нему.

— Стой, Кэт, не двигайся, — требую я.

— Кэт, — холодно произносит Мартин, движением головы показывая вниз. — Иди в кухню и закрой за собой дверь.

Я делаю шаг в сторону, своим телом загораживая от него девочку.

— Кэт никуда не пойдет. А ты уходи, Мартин. Сейчас же.

Завораживающие глаза Мартина темнеют. Кэт он вряд ли причинит вред. Она зачем-то ему нужна. Потому он и не оставил ее в Лос-Анджелесе. И сейчас только ее присутствие на лестничной площадке удерживает его от того, чтобы расправиться со мной и Белиндой. Я судорожно соображаю, ища пути к спасению, но сразу ничего придумать не могу.

Мартин в одно движение стремительно преодолевает последнюю ступеньку и бросается к Белинде, чтобы выхватить у нее нож.

Взрыв криков, руки тянутся во все стороны. У каждого из нас — своя цель. Я на секунду выпадаю из реальности, вспоминая другое мгновение, очень похожее на это, когда тоже тянулись руки, а раскрытые ладони с растопыренными пальцами были подобны морским звездам. Мыслями я переношусь в Донагади, время замирает. Слышу свист ударов и ощущаю терпкий запах моря, прикосновение холодной пелены вечернего тумана.

В следующее мгновение я снова стою на лестничной площадке с Белиндой и Кэт. Все трое, опустив руки, мы молча смотрим на Мартина, лежащего у подножия лестницы.

Тишина… Мартин не шевелится. Одна нога согнута в колене под несуразным углом; ступенька, о которую он при падении ударился головой, измазана кровью.

Первой обретает дар речи Белинда, все еще сжимающая в руке нож для вскрытия писем.

— Он… он жив? — шепотом спрашивает она со страхом в голосе.

Я отвечаю не сразу. Кэт, стоя подле меня, смотрит на отца, лежащего в неестественной позе.

— Конечно, жив, — быстро отвечаю я, поворачиваясь к Белинде. — Просто неудачно упал, потому что повел себя недостойно. Отведите Кэт в ее комнату, а я спущусь вниз и помогу ему подняться и уйти.

— Что? — Белинда таращится на меня как на сумасшедшую.

Я впиваюсь взглядом в ее лицо.

— Я сказала, что спущусь вниз и помогу ему подняться и уйти. Я абсолютно уверена, что он цел и невредим. Просто потерял сознание, когда упал. Только и всего.

Белинда смотрит на меня, и до нее постепенно доходит, что я пытаюсь сообщить ей в завуалированной форме.

— Идите с Кэт в ее комнату, помогите ей одеться, — отдаю я распоряжение деловитым тоном, как ни в чем не бывало, хотя внутри у меня все дрожит от волнения. — Мы скоро уезжаем. Как и планировали. — Затем я наклоняюсь к Кэт, поворачиваю ее к себе лицом. Она смотрит на меня остекленевшим взглядом. — Он упал по своей вине. Ты это понимаешь? Он упал с лестницы, потому что был сердит и забыл про осторожность. Но к нам он проявил недоброжелательность, и прямо сейчас мы не хотим его видеть. Мы собираемся навестить твою маму, а он пусть уходит. Я помогу ему подняться и уйти. Хорошо?

Кэт в ответ лишь тупо смотрит на меня.

— Хорошо, Кэт? — повторяю я властным тоном, в котором сквозит нежность.

Она едва заметно кивает.

— Не покидайте комнату Кэт, пока я не позову, — тихо говорю я Белинде.

Она кивает и, бледная, с выпученными глазами, уводит девочку с лестничной площадки.

Я спускаюсь вниз, к Мартину. Его красивые глаза открыты, дыхание учащенное, нос и рот в крови. Присаживаюсь возле него на корточки.

Мартин чуть шевелит губами, но не произносит ни слова. Возможно, у него сломана челюсть. Я надеюсь, что он умирает, и в то же время понимаю, что с его смертью наше положение существенно усложнится. Однако, наклоняясь к нему, я думаю не о том, как мне быть, если он умрет. На уме у меня совершенно другой вопрос.

— Зачем, во имя всего святого, ты женился на мне? — шепотом вопрошаю я. — Денег у меня нет. Вообще ничего нет, в отличие от Аннабет, Кэндис или Белинды. Зачем ты женился на мне?

Шевелящиеся губы не выдают ответа.

— Зачем ты отнял Кэт у ее матери? Зачем сказал ей, что Кэндис умерла? Почему ты просто не оставил ребенка в Лос-Анджелесе, когда уезжал оттуда? Ты ее не любишь! Ты никого не любишь.

Но Мартин лишь смотрит на меня, как будто, раз мне известно все остальное, я знаю ответы и на эти вопросы. Но это не так.

Я бросаю взгляд на наши саквояжи. Документы. Золото. Нужен другой план. Необходимо вывести Кэт из дома так, чтобы она не видела здесь покалеченного отца.

Беру Мартина под мышки и волоку через холл в кухню. Он стонет, но рот открыть не в состоянии. В дальнем конце кухни я останавливаюсь, кладу его в углу, у сервировочного столика. Он тихо постанывает. Брезжит рассвет. В окно на меня поглядывает бледная луна; ее жемчужное сияние уже меркнет. Я стою подбоченившись, пытаюсь отдышаться. Смотрю на Мартина, а он — на меня. В его лице — удивление. Видимо, никак не может осознать, что сейчас не он хозяин положения, а я. Изумлением полнятся и его глаза.

— Я не хотела, чтобы так получилось, — говорю я. — Твое появление не входило в мои планы.

Он не отвечает.

— Мне необходимо отвезти Кэт к ее матери, — продолжаю я. — А Белинду доставить домой. Все очень просто, как я это вижу. Если удача на твоей стороне, ты найдешь способ выбраться из этого дома после нашего отъезда. А если на моей, ты все еще будешь здесь, когда я вернусь. И если тебе суждено умереть до моего возвращения, я сдержу обещание, данное Кэт. Помогу тебе убраться. Прямо в ад.

— Не надо, — шепчет он.

— Что «не надо»? Не бросать тебя? По-твоему, после всего, что ты сделал, ты вправе рассчитывать на мою помощь? Это ведь ты убил Аннабет Бигелоу, да? Мартин, я не боюсь оставлять тебя здесь в беспомощном состоянии. Не жди от меня жалости. После всего, что ты сотворил, жалости ты не заслуживаешь.

Я опускаюсь на колени и, приблизившись к Мартину почти вплотную, шепотом говорю ему то, что никогда не надеялась сказать. Даже на первых порах, когда во мне еще теплилась надежда, что со временем мы с ним можем стать хотя бы друзьями.

— Ты ведь даже не знаешь, да, почему мне не страшно оставлять тебя в таком положении?

— Знаю… — выдавливает он из себя.

Лишь крошечная тень сомнения закрадывается в душу.

— Нет, не знаешь.

Он пытается сплюнуть. В уголке его рта образуется красная пена.

— Знаю… — сиплым шепотом произносит он. — Ты в бегах.

Я пристально смотрю на него сверху вниз.

Он не отводит взгляда, словно провоцирует опровергнуть его слова. Но я не выдаю своих секретов. Никому. Даже себе самой.

К тому же Мартину я ничем не обязана. Ничем. Мой долг — позаботиться о Кэт: увести ее из этого дома.

— Зря ты не уехал, когда у тебя был шанс. — Я выпрямляюсь и отворачиваюсь к раковине. Мочу тряпку, чтобы вытереть кровь у подножия лестницы. В голове сумбур. Я не знаю, что буду делать, если по возвращении найду его мертвым. А если он еще будет жив?

Не сводя с меня глаз, Мартин силится подняться. Если к моему возвращению он будет жив, может быть, удастся заключить с ним сделку в обмен на обещание привести врача.

Впрочем, это вряд ли. Мартин не из тех, с кем можно договариваться.

Слишком много всего нужно обдумать, принять в расчет, и я бормочу себе под нос то, что накануне вечером сказала Белинде, когда та засыпала меня вопросами. Я и прежде себе это нашептывала. Главное, пережить этот день. Всего один день.

Выжимая тряпку, я гоню из воображения картину, как по возвращении нахожу труп Мартина. Содрогаюсь, пытаясь отделаться от отвратительной мысли. Как ни странно, дрожь усиливается, и такое ощущение, что сам дом трясется в преддверии того, что ожидает меня, когда я сюда вернусь.

Вдруг подо мной начинает вибрировать и дыбиться пол. Затем меня оглушает грохот, похожий на рев штормящего океана. У меня мелькает мысль, что сейчас земля подо мной разверзнется и поглотит Мартина, и я буду избавлена от необходимости разбираться с ним позже. Но в следующую секунду я понимаю, что не одну меня качает и трясет.

Это — землетрясение, причем не плавное колебание сродни тому, что мне случалось раньше переживать несколько раз. Это — неуправляемая стихия, огромный дикий зверь, чудовище, разъяренное тем, что его разбудили. Дом сердито громыхает, и я внезапно вспоминаю, что Кэт на втором этаже.

Бросив Мартина, на нетвердых ногах я устремляюсь из кухни. Меня кидает из стороны в стороны, я врезаюсь в стены.

Наконец я в холле, зову Кэт, но голос мой тонет в гуле стонущей земли. А потом рев обрывается так же неожиданно, как зазвучал. Тряска прекращается, но все во мне чувствует, что зверь не утихомирился, не улегся снова спать. Воздух трещит, предвещая недоброе.

Я вижу Кэт и Белинду на верхней площадке. Одной рукой Белинда придерживает свой живот, а другой обнимает Кэт, как бы пытаясь ее защитить, а у той от ужаса глаза лезут из орбит. Обе обсыпаны штукатуркой, словно конфетти.

— Идите ко мне! — кричу я, а сама хватаюсь за перила и бегом поднимаюсь к ним. Белинда с Кэт начинают спускаться. Мы встречаемся на середине лестницы, и в это мгновение грохот и качка, на этот раз сильнее, возобновляются. Зверь швыряет нас на стену. Я кричу Белинде с Кэт, чтобы они сидя съезжали по ступенькам вниз. Лестничная площадка над нами трещит, лестница ходит из стороны в сторону.

Я слышу, как бьется посуда, расщепляются дверные рамы, пучатся половицы. Мы ползком спускаемся вниз по корежащимся ступенькам. Я распахиваю входную дверь, хватаю саквояжи и папки с документами. Белинда с Кэт, спотыкаясь и оступаясь, идут мимо меня.

Земля качается, как корабль на взбесившемся море. Мы вываливаемся на улицу, в янтарный рассвет. Дымовые трубы рушатся и летят с крыш на тротуары. Я притягиваю к себе Кэт. Белинда вскрикивает. Я поворачиваюсь к ней, думая, что на нее упал кирпич. Но она держится за живот, а из нее самой хлещет кровь с водой.

Мне это знакомо.

Со мной такое тоже было.

Глава 15

Мир вокруг корчится в муках. С запозданием я вспоминаю совет Мартина о том, что в случае землетрясения нужно встать в укрепленном дверном проеме, а не выбегать на улицу, иначе можно угодить под рушащиеся здания. Но мы уже на улице, на корежащейся мостовой, и я ни за что не вернусь в трясущийся дом. Я бросаю саквояжи на землю. В одной руке у меня папка с документами, другой я держу Кэт. Покачиваясь, неровным шагом я направляюсь к Белинде. Вот сейчас, возможно, мы погибнем, думаю я. Вырвались от Мартина, а теперь нас уничтожит еще более страшное чудовище.

Несколько месяцев назад, когда я впервые ощутила дрожь земли и Мартин объяснил, что земле свойственно периодически сотрясаться, я нашла в библиотеке книгу, где описывалась природа этого явления. Я прочитала, что земля — это крутящийся шар на гигантской танцплощадке, а в самой ее сердцевине находятся огромные каменные плиты, которые иногда слишком сближаются друг с другом и при соприкосновении расходятся в разные стороны. Иначе и быть не может. Сталкиваясь, плиты снова ищут свое место, и на это время вращение приостанавливается, сменяясь колебаниями и вибрацией, которые сопровождаются рокотом, после чего ритмичный танец возобновляется.

Но в этот раз каменные плиты словно забыли, где их место. И выбились из ритма своего традиционного танца. А ведь земля развалится, если перестанет вращаться, и я пытаюсь представить, очень ли будет больно, если нас поглотит хаос рушащегося мира.

Я наклоняюсь к Кэт, своим телом закрывая девочку от подстерегающих нас напастей. И вдруг, как это было совсем недавно, тряска внезапно прекращается; кажется, что поверхность земли наконец выдыхает, переждав беснование недр. Опасаясь нарушить возникшее затишье, я боюсь и слово произнести, но мое материнское сердце по-прежнему колотится, как молот, и я принимаюсь успокаивать Кэт.

— Ну, все, все. Все прошло. Все прошло, — говорю я ей, хотя не уверена в этом.

Сквозь пелену пыли на нас глядит низкое солнце, которое будто не решается восходить. Проходят две-три минуты, земная твердь неподвижна, как всегда, словно не помнит того, что сейчас произошло.

Белинда вскрикивает, обхватив руками живот. В ужасе и изумлении смотрит на розовую лужицу у своих ног.

Я знаю, что предвещает эта лужица.

— Когда тебе рожать? — спрашиваю я, но она снова вскрикивает — то ли от страха, то ли от боли, а может, от того и другого сразу, и не отвечает.

— Когда тебе рожать? — громче повторяю я.

Она поднимает на меня испуганные глаза.

— Только в следующем месяце!

— К врачу тебе надо или в больницу. — Я на мгновение выпускаю руку Кэт, хватаю свой саквояж. Открываю его и кладу туда документы — поверх одежды, папиной тетрадки и маленького сейфа. Вчера вечером, когда мы планировали побег, я рассчитывала, что один саквояж понесет Белинда, но сейчас вижу, что это исключено. Мне нужна помощь. Необходимо найти экипаж.

На улице полно соседей в ночных сорочках и пижамах; пошатываясь спросонок, они выползают из своих домов, с опаской озираясь по сторонам. Смотрю на крепкий кирпичный дом Либби и с радостью отмечаю, что внешне он почти не пострадал. Частично обрушился дымоход, а так вроде бы ничего не изменилось.

— Ждите здесь, — говорю я Белинде и Кэт. — Будьте здесь, я скоро вернусь. Пойду посмотрю, может, Либби сумеет нам помочь. Кэт, постой с Белиндой.

Оставив их посреди улицы, я кидаюсь к дому Либби, колочу в дверь, дергаю ручку и вдруг вспоминаю, что Либби и вся ее семья в отъезде. Бегом возвращаюсь к Кэт и Белинде, попутно бросив взгляд на собственный дом. Я уже и забыла, что там остался Мартин, лежит среди кусков обвалившейся штукатурки, разбитых тарелок и дверных коробок. В этом доме помощи мы не найдем — одни только неприятности. И мне плевать, что Мартин там один среди обломков, что он не в состоянии позвать на помощь. Пусть ждет, когда его спасут. Так ему и надо: он мастер губить людей, вот пусть и побывает в шкуре одного из несчастных.

— Так, пойдемте отсюда, — говорю я, поднимая с земли оба саквояжа. — Белинда, по дороге мы поймаем экипаж. Отвезем тебя в больницу скорой помощи в здании муниципалитета. Это новая больница, говорят, хорошая. Кэт, держись за мою юбку.

Мы трогаемся в путь, идем под горку, минуя ошеломленных соседей. Один прижимает к голове окровавленный носовой платок. У другого соседа я спрашиваю, работает ли у него телефон. Нет, отвечает он. Ни у кого не работает. Мы продолжаем спуск, останавливаясь каждые несколько минут, когда Белинда сгибается от боли. Все дымоходы обвалились, превратились в груды битого кирпича. Окна тоже везде разбиты, тротуары выворочены, один дом накренился влево. Приблизившись к перекрестку, мы видим, как трое мужчин пытаются открыть перекосившуюся дверь двухэтажного здания. Они кого-то зовут — некую Лайлу, кажется. На них лает собачка, обсыпанная штукатуркой.

На Калифорния-стрит, где обычно останавливается канатный трамвай (если б ходил!), какой-то молочник пытается успокоить перепуганную лошадь. В телеге — разбитые бутылки, из щелей на покореженные рельсы капает жирное молоко. Мимо проносится на велосипеде покрытый пылью старик, на плече у него — орущий попугай. Лошадь с ржанием встает на дыбы. Молочник натягивает вожжи, успокаивая животное:

— Тпру, Рыжая!

Я подхожу к нему.

— Прошу вас, сэр. Нам нужна помощь. Моя подруга рожает. Довезите нас, пожалуйста, до Центральной больницы скорой помощи. Прошу вас!

Сначала я думаю, что молочник нам откажет. Он изумленно смотрит на Белинду, как бы говоря: «Тут вон что творится, мир перевернулся, а она рожать вздумала. Нашла время!» Но потом выражение его лица смягчается, и я догадываюсь, что он, должно быть, сам отец или дедушка, понимает: если роды начались, процесс этот уже не остановить.

Он велит мне и Кэт лезть в телегу и устроиться там, где раньше стояли его бутылки с молоком, а Белинде предлагает сесть рядом с ним на козлах. Морщась от боли, она с тревогой смотрит на меня.

— Белинда, мы будем здесь, рядом. Прямо у тебя за спиной. Мы никуда не денемся. Давай полезай.

Вдвоем с молочником мы помогаем Белинде забраться на козлы, затем усаживаемся с Кэт на забрызганных молоком деревянных полках, предназначенных для металлических ящиков с бутылками. Моя юбка сразу же становится мокрой. А Кэт как будто не замечает, что ее платье тоже пропитывается молоком.

Молочник осторожно отводит испуганную лошадь от покореженных рельсов, на которых стояла телега, и направляет ее по Ларкин-стрит. Мы катим на юг, объезжая кучи кирпичей и щебня, образовавшиеся в результате землетрясения. Народу на улицах прибавилось. Некоторые толкают перед собой детские коляски с наскоро собранными пожитками, другие везут небольшие тележки, нагруженные саквояжами. Все шагают на восток, видимо, к паромному причалу, прочь от своих домов, в которых они боятся — или уже не могут — оставаться. Элегантно одетые горожане, жители добротных особняков, которые, должно быть, не пострадали от землетрясения, никуда не идут. Мрачные и озабоченные, они стоят на улице, переговариваясь друг с другом.

Молочник замедляет ход, пытаясь объехать какие-то развалины, и я слышу, как одна расфуфыренная дама спрашивает у другой, можно ли, по ее мнению, оставить дом без присмотра до восстановления систем электроэнергии, водо- и газоснабжения, ведь наверняка будут орудовать мародеры. Во время стихийных бедствий всегда появляются мародеры. Вторая отвечает, что не знает, как быть, но сама она домой возвращаться боится. К тому же служанка даже чаю не сможет ей подать: ее сервиз фирмы «Ройял Доултон» разбился вдребезги. Да и туалет не работает. Первая женщина заявляет, что все равно вернется домой.

Мы катим дальше. Вскоре я слышу звонкое клацанье: это выезжает пожарная команда. Какой-то мужчина кричит, что горит верфь. Еще кто-то сообщает, что охвачены огнем Маркет-стрит и одно здание к югу от Мишн-стрит. Распространению пожаров способствует газ из поврежденных газопроводов. Я смотрю на восток, в сторону залива, но за уцелевшими многоэтажными зданиями трудно что-либо разглядеть. Потом вижу, как в небо поднимается клуб синевато-серого дыма, а дальше к югу — еще один. Дым отличается от облаков пыли. Пыль повисит в воздухе и оседает. А дым устремляется в небо, словно пытается его затмить. Мы едем мимо четырехэтажного дома, а он на наших глазах вдруг начинает обрушаться. Молочник погоняет лошадь, стремясь поскорей уехать от этого места.

— Там моя семья! — вопит какая-то женщина, и я отворачиваюсь, чтобы не видеть, как несколько человек бросаются к ней и оттаскивают ее подальше от дрожащего здания. Через несколько секунд оно обваливается позади нас, и лошадь в ужасе резко устремляется вперед. Мы с Кэт падаем на пол телеги. Проходит несколько неприятных секунд, прежде чем молочнику удается подчинить себе животное.

Теперь мы с Кэт — с ног до головы в молоке, пыли и грязи.

— Не ушиблась, милая? — Я обнимаю Кэт, отряхиваю осколки с юбки ее платья. Она не отвечает, не кивает, не мотает головой. — Все будет хорошо, все будет хорошо, — успокаиваю я девочку. Телегу уже не бросает из стороны в сторону, и Кэт прижимается ко мне. Возможно, это и есть ответ на мой вопрос, только непонятно, как его истолковать: «нет, не ушиблась» или «ушиблась».

Чем дальше на юг, тем ужаснее последствия землетрясения. Вон справа вроде бы собор Святой Марии, но какой-то он не такой, стал меньше, что ли? — и словно утратил свою святость. Часть зданий вокруг собора обрушилась, другие покосились. Везде толпится народ; все потрясены, плачут, некоторые в крови. Кто-то разбирает завалы, растаскивая кирпичи и доски, чтобы спасти людей, застрявших в полуобвалившихся зданиях. На покореженном крыльце многоквартирного дома сидят мужчина и женщина; отец держит на руках погибшего ребенка. Я отворачиваюсь и прижимаю к себе Кэт, чтобы она видела лишь мое грязное платье.

Потом перед нами вырастает внушительное здание муниципалитета — грандиозное строение длиной в целый квартал, в котором мы с Мартином зарегистрировали наш брак. Но что это? Будто я смотрю на иллюстрации из книжки Кэт по истории, на которых изображены руины Римской империи. Тяжелые величественные колонны лежат на земле, словно палки. Купол не обрушился, но камни с него обсыпались. Остался только каркас, почти непристойный в своей наготе. Всюду кружит пыль, как снег во время пурги. Никогда бы не подумала, что есть сила, которая могла бы пошатнуть столь громадное и столь красивое сооружение.

Самой мне не случалось бывать в Центральной больнице скорой помощи, но я знаю, что она находится на подвальном этаже здания муниципалитета. Вход в нее со стороны Ларкин-стрит частично завален грудами камней и щебня. Из проема, напоминающего пасть пещеры, медсестры и люди в гражданской одежде — возможно, просто прохожие — спешно эвакуируют больных. Кого-то везут на каталках или несут на носилках, но некоторые выходят сами, опираясь на санитаров. Вместе с нами прибывают новые пострадавшие, и им сообщают, что больница эвакуируется.

Молочник останавливает телегу, поворачивается ко мне.

— Нет больше больницы!

Белинда, сидя рядом с ним на козлах, зажмуривается, корчится от боли.

— Прошу вас, отвезите нас туда, куда эвакуируют больных. — Я показываю в сторону эвакуируемых и прибывающих пострадавших.

— Я сделал что мог, — отвечает молочник. — Теперь я должен позаботиться о своей семье. Что мог, я сделал!

Толпы измазанных в крови людей приводят молочника в панику, и я понимаю, что уговаривать его бесполезно. Снимаю Кэт с телеги, беру в руки саквояжи. Молочник помогает Белинде сойти на землю, но это все, на что хватает его порядочности. Он тут же уезжает, еще до того, как я успеваю спросить у Белинды, в состоянии ли она идти вслед за больными, которые нетвердым шагом покидают развалины муниципалитета. Она слабо кивает.

Я наклоняюсь к Кэт.

— Детка, мы должны помочь Белинде. Ей без нас не справиться. И ребеночек тоже в нас нуждается. Сможешь понести свой саквояж, милая? А я помогу идти Белинде. Давай, одной рукой держись за мою юбку, а в другой неси саквояж, хорошо?

Кэт не отвечает, но забирает у меня свой саквояж. Вторую руку девочки я кладу на свою юбку, и она в нее вцепляется. Поднимаю с земли свой саквояж и одной рукой обхватываю за пояс Белинду. Мы идем очень медленно. Поравнявшись с медсестрой, которая помогает пожилому мужчине в больничном халате пробираться между кучами щебня, я спрашиваю, куда эвакуируют пациентов.

Она смотрит на меня, потом на Белинду и сочувственно качает головой.

— В Павильон механики. Это вон там, на той стороне улицы.

Она показывает на противоположную сторону широкого бульвара, где высится похожее на амбар огромное здание, в котором буквально вчера вечером проводился бал-маскарад с вручением призов. С виду оно не пострадало. Прошлым летом, в день рождения Кэт, мы водили ее туда на цирковое представление. Тогда я впервые увидела невероятное скопление народа в одном месте: вокруг арены было одиннадцать тысяч мест для зрителей. Этот павильон на бульваре был создан для зрелищ, но никак не для размещения больных. Но, очевидно, именно здесь Белинде придется рожать.

Мы переходим улицу в толпе нуждающихся в помощи. Пол павильона устелен матрасами, доставленными из больницы и близлежащих гостиниц. Недалеко от входа организуют операционную: мы видим операционные столы и подносы с острыми блестящими хирургическими инструментами. У входа медсестры бегло оценивают состояние пострадавших.

У Белинды нет кровоточащих ран, она не прижимает к себе сломанную руку, ее не несут на носилках, ноги целы. Она — жертва не землетрясения, а поразительно неудачного стечения обстоятельств.

— У нее схватки, вот-вот родит, — сообщаю я медсестре, когда та спрашивает, какая у Белинды травма.

— Ваш дом уцелел? Так возвращайтесь, пусть рожает дома, — заявляет она измученным ворчливым голосом.

— У нее схватки, вот-вот родит, — повторяю я. — На месяц раньше срока. Домой мы вернуться не можем, нет. Эта женщина вообще не из Сан-Франциско.

— Хорошо, хорошо. Попробую найти кого-то, кто ей поможет, — говорит медсестра смягчившимся тоном. Обернувшись, она подзывает санитара: — Отведите эту женщину туда, куда мы переводим пациентов из женской палаты.

Санитар, тощий мужчина в униформе, забрызганной высохшей кровью и грязью, кивает и жестом предлагает нам следовать за ним.

Схватки у Белинды повторяются.

— Больно! — стонет она, судорожно цепляясь за меня.

— Потерпи, — увещеваю я. Мне эта боль знакома. Я отгоняю воспоминания. Они из другой жизни, из другого времени.

Мы идем мимо работников, раскладывающих на полу дополнительные матрасы, мимо врачей, оказывающих помощь пострадавшим. Санитар подводит нас к месту, где несколько матрасов сгруппированы в виде отдельной палаты: четыре — с одной стороны, четыре — напротив. На них лежат разновозрастные женщины в больничных халатах. Они наблюдают за нами. Белинде выделяют матрас без постельного белья, без подушки. Занавески тоже нет.

На эту импровизированную постель я и укладываю скрюченную от боли бедолагу.

— Простыни и одеяла я найду. Где-нибудь.

— Рожает? — уточняет одна из женщин у меня за спиной. Я поворачиваюсь к ней. Женщине примерно столько же лет, сколько моей маме, только она очень бледная и худая.

— Да.

— Что там в городе? Ужас творится, да? — интересуется вторая женщина. У нее один глаз скрыт под толстой повязкой. — Нам ничего не рассказывают, всем некогда. Сами мы видели только то, что случилось со зданием муниципалитета.

— Да, — подтверждаю я, расстегивая лиф платья Белинды. — Ужас.

— Вы не знаете, что с Бил-стрит? Не сильно разрушена? — осведомляется женщина с рукой на перевязи.

— А Кинг-стрит? — спрашивает другая.

— Ничего не могу сказать. Простите. Я не знаю эти улицы.

— Это к югу от Мишн. Как обстановка к югу от Мишнстрит? — спрашивает первая женщина, ровесница моей мамы.

— Я ехала от Полк-стрит по Ларкин-стрит. Чем дальше мы продвигались на юг, тем больше встречали разрушений. — И добавляю, чувствуя, что обязана это сказать: — В нескольких районах возникли пожары.

Женщины молчат, обдумывая услышанное.

— Вот, берите. — Женщина с перевязанным глазом протягивает подушку. — Мне не нужно две.

— Возьмите мое покрывало, — предлагает другая женщина.

— И мое одеяло, — говорит еще одна. — Мне и без него тепло.

Меньше чем через минуту постель для Белинды готова. Она извивается от боли, но по крайней мере ее окружают женщины, оказавшие ей посильную помощь.

— Я не хочу умирать, — сквозь стиснутые зубы выдавливает Белинда. — Не хочу умирать.

— Белинда, ты не умрешь, — говорю я как можно более убедительным тоном. — Как только появится головка ребенка, я сразу приведу к тебе медсестру. Клянусь.

— Как больно!

— Знаю, потерпи.

Взгляд мой падает на Кэт. Та сидит у матраса на полу и во все глаза смотрит на Белинду.

Я быстро подсаживаюсь к ней.

— Дети рождаются в муках, милая. Так уж заведено. Я так появилась на свет, и ты, и Белинда. Все, кто есть в этом павильоне. Понимаешь?

Она едва заметно кивает.

Но я знаю, что схватки усилятся. Надо бы увести куда-нибудь Кэт, чтобы она не видела, каких неимоверных трудов стоит женщине стать матерью.

Предлагаю ей прилечь на краешке матраса в ногах Белинды и поспать. Она послушно ложится, но глаза не закрывает. О чем она думает? О собственной матери, которая, оказывается, не умерла? Об отце, лежавшем в неестественной позе у подножия лестницы, когда она видела его последний раз? О ребенке, для которого она станет сестрой?

Трудно сказать.

Может, она вообще ни о чем не думает.

Весь следующий час суета вокруг нас продолжается. Приносят новые матрасы, новых пострадавших. Приносят трупы. В павильоне устроили не только больницу, но и морг. Всякий раз, когда открываются двери, с улицы проникает слабый запах дыма.

В начале девятого утра — новый толчок. Все, кто есть в павильоне, разом охают. Женщины начинают голосить, и даже кое-кто из мужчин вскрикивает. Белинда смотрит на меня в полнейшем смятении. Меня, словно стрела, пронзает страх — за нее, за всех нас. Многие из тех, кто способен ходить, вскакивают с матрасов и бегут к дверям, но полицейские, дежурящие у входа, их не выпускают. Впрочем, зря они сорвались. Тряска не усиливается и длится недолго. Кто-то неподалеку от нашей «палаты» замечает, что это лишь слабый повторный толчок.

Все возвращаются на свои места. В больницу поступают новые пострадавшие: мужчины и женщины с переломанными костями, маленькие дети с ожогами и кровоточащими ранами, которых несут на руках их матери. Отовсюду доносятся плач и стоны — спутники бед и несчастий, и я не могу оградить от них Кэт. Я пою ей песни, пытаясь заглушить крики. Но стенания и вопли в песнях не тонут.

Проходит еще час, у Белинды начинаются непосредственно роды. Возможно, потому, что ребенок восьмимесячный, или потому, что в ее водах была кровь, процесс родов идет, кажется, быстрее, чем обычно. Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь найти медсестру или врача, которых можно позвать на помощь, но таковых не вижу, а Белинда уже кричит, что рожает.

Все женщины в нашей «палате», кроме одной, встают с матрасов и своими одеялами отгораживают Белинду от остальных пациентов. Я вверяю Кэт заботам женщины с рукой на перевязи, оставшейся с внешней стороны импровизированной ширмы. Говорю девочке, что, как только родится ребеночек, сразу же покажу ей кроху. Вот будет сюрприз так сюрприз!

Я достаточно знаю о родах, знаю, что должна делать Белинда — тужиться, вдыхая носом и выдыхая ртом, чтобы вытолкнуть из себя ребенка.

Едва громкий вопль Белинды возвещает о том, что младенец покинул надежное убежище материнского чрева и оказался в нашем сложном мире, прибегает медсестра с ножницами и полотенцами. Я отхожу в сторону. Медсестра ловко массирует крошке грудь и вычищает маленький ротик. Затем переворачивает новорожденного внизголовой, чтобы расправились легкие, и я вижу, что это девочка. Махонькая-махонькая, но само совершенство. И совсем не похожа на Мартина.

— Она жива? — спрашивает Белинда, тяжело дыша. Мы ждем первого крика младенца.

И крик — сладостный, восхитительный — наконец раздается.

— Молодец, цепкая, хоть и крохотная совсем, — отвечает медсестра, зажимая и перерезая пуповину. — Не больше пяти фунтов, я бы сказала. Но чудо как хороша. Единственное красивое зрелище за весь день.

Медсестра пеленает девочку в полотенце и вручает мне, чтобы я показала ее Белинде. И пока медсестра занимается роженицей, я кладу девочку в руки матери и жестом подзываю Кэт: пусть глядит на новорожденную, а не за медсестрой наблюдает. Впрочем, зря я волновалась, что Кэт будет смотреть, как отходит послед, — она не отрывает глаз от сестренки.

— Видишь, какая милая малютка? — говорю я, привлекая к себе девочку.

Она кивает и осторожно трогает один из крошечных точеных пальчиков малышки.

Мы трое глаз не сводим с новорожденной. Медсестра уходит, обещая, что позже подойдет и проверит состояние мамочки. Женщины, загораживавшие Белинду одеялами, возвращаются в свои постели. Я их благодарю.

— Он умер? — минуту спустя шепчет Белинда, глядя на дочь. — Нас теперь посадят в тюрьму?

— Нет и еще раз нет, — шепотом отвечаю я. — Все будет хорошо. Ты напрасно волнуешься, Белинда. Не надо сейчас об этом.

И она больше ничего не говорит. Санитар разносит бутерброды и фрукты, предоставленные местными ресторанами, где кухни не пострадали во время землетрясения. Белинда затихла, аппетита у нее нет, но я убеждаю ее поесть ради ребенка, и ей удается прожевать половину бутерброда. Мы перекусили, и я отвожу Кэт в раздевалку, где еще недавно борцы, акробаты и конькобежцы готовились к выступлениям. Там мы снимаем с себя воняющие прокисшим молоком платья и переодеваемся в чистые. Кэт вытаскивает из своего саквояжа куклу в платьице, перешитом из ее старого наряда, и поднимает на меня глаза.

— Для малышки? — едва слышно произносит она; это первые слова, слетевшие с ее губ с минувшего вечера.

Я уже собираюсь ответить, что сестренка еще слишком мала, чтобы играть в куклы, но тут понимаю, что она имеет в виду платье. Кэт хочет подарить новорожденной, у которой совсем нет одежды, кукольное платье, сшитое из ее наряда.

У меня к глазам подступают слезы, и я киваю.

— Умница, чудесно придумала.

В чистой одежде мы возвращаемся к Белинде, и Кэт дает ей крошечное платьице.

Я объясняю, из чего оно сшито. Белинда безучастно смотрит на сверток, что она держит на руках.

— Давай помогу, — говорю я, разворачивая девочку. Ручки и ножки у нее розовые и совсем крошечные, ротик — идеальный розовый бутончик.

Одна из женщин в нашей «палате» протягивает мне большой белый носовой платок.

— Это платок моего мужа. Захватила с собой из дома. Он чистый, не сомневайтесь. Вам же понадобятся пеленки. А ребеночек такой крохотный. Так что по размеру как раз подойдет.

Я благодарю ее, беру носовой платок, складываю в маленький треугольник. Оборачиваю крохотную попку девочки, нетуго связываю на талии. Затем надеваю на нее кукольное платье. Ну просто цветочек.

— А имя ты ей выбрала? — спрашиваю я.

Белинда в ответ лишь качает головой. Ее апатия меня беспокоит. Даже бесит. Я все время забываю, что она любила своего мужа. Любила человека, который мне был безразличен. Я забываю, что мужа, которого она любила, больше нет, он никогда не вернется, словно угодил в челюсти Левиафана: только что был, и вот его больше нет. Ужасная, дикая смерть.

— Давай подумаем, как ее назвать? Давай? — предлагаю я. И принимаюсь перечислять женские имена, начиная с таких красивых ирландских, как Айлин, Фиона и Мэйв.

— А как вам Розали? — присоединяется женщина с перевязанным глазом.

— Или Хелен? — предлагает женщина с рукой на перевязи.

— Если б у меня родилась девочка, я назвала бы ее Маргарет, — вступает еще одна. — Но у меня одни мальчики. Уже шестеро.

Женщины в нашей «палате» продолжают называть имена, но Белинду, похоже, ни одно не привлекает.

— А есть еще библейские имена, — напоминает женщина, похожая на мою мать. — Руфь, Эсфирь, Рахиль, Сара.

— Сара, — произносит Кэт. Еле-еле слышно.

— Тебе нравится имя Сара? — спрашиваю я девочку, и она кивает.

Я поворачиваюсь к Белинде.

— Может, пока остановимся на Саре? Надо же как-то ее называть. Белинда, ты родила чудесную девочку. У нее должно быть имя. — Я наклоняюсь к ней. — А в том, что произошло за последние несколько часов, она ни капли не виновата.

Белинда вяло моргает.

— Сара значит «принцесса», — говорит женщина, похожая на мою маму.

— Вот видишь. Чудесное имя, правда, Белинда?

Она чуть заметно кивает в ответ.

И малышка, словно прислушиваясь к нашему разговору, открывает свой миленький ротик и заходится мяукающим плачем.

— Кажется, наша принцесса проголодалась, — догадываюсь я.

— Я не знаю, что делать, — все так же равнодушно молвит Белинда.

— А я знаю, — отзывается мать шестерых сыновей. Она перебирается на матрас к Белинде и помогает ей приложить ребенка к груди. Мы все наблюдаем, как завороженные. Текут минуты. В павильон все еще приносят пострадавших и трупы. Кто-то умоляет дать морфия, кто-то просит воды. Белинда смотрит на девочку, сосущую грудь, и лицо ее немного смягчается. Они снова неразрывно связаны, мать и дитя. Выражение отчаяния на ее лице постепенно сменяет неподдельное изумление. Это еще не радость, но уже и не мука.

Девочка, насытившись, засыпает. Белинда поворачивается к Кэт.

— Хочешь ее подержать?

Кэт кивает. Я усаживаю ее на матрасе рядом с Белиндой и кладу ей на руки спящую малютку.

Белинда проваливается в сон, а я смотрю, как Кэт баюкает сестренку. Она тихо напевает ей гэльскую колыбельную, которую пела мне бабушка. Ту самую, что я пою Кэт.

Восхитительное зрелище. Я хочу, чтобы это мгновение длилось вечно. И пять-десять благословенных минут кажется, что так оно и будет.

И вдруг над матрасами, над всеми живыми и мертвыми раздается звонкий крик.

Крыша павильона горит.

Глава 16

— Дамы, мы эвакуируемся.

Медсестра, что помогла Белинде разрешиться от бремени, вернулась в сопровождении полицейского и трех сестер милосердия в накрахмаленных черных платьях, обсыпанных пылью. К нам она обращается нарочито спокойным голосом. Но я вижу, что она озабочена: перед ней стоит труднейшая задача — переместить огромное число пациентов в безопасное место. В павильоне сейчас, наверное, четыреста или пятьсот раненых. Я помогаю Белинде подняться с матраса. Медсестра и монахини с полицейским берут на себя заботу об остальных женщинах из нашей «палаты». Такое впечатление, что Белинда не в состоянии взять в толк, что происходит. Ее лицо ничего не выражает, но глаза говорят: ей не верится, что опять нужно бежать от опасности. Роды оставили ее без сил, к тому же она почти ничего не ела, и посему, едва поднявшись, она начинает валиться с ног. Одна из монахинь забирает у Кэт новорожденную, и Белинда тут же кричит мне, чтобы я взяла ребенка. Монахиня без слов отдает мне малышку. Полицейский подхватывает Белинду на руки и начинает продвигаться к выходу. На моем попечении двое детей: спящий младенец на руках и Кэт. И я принимаю решение отказаться от своего саквояжа. Попросив Кэт еще немного подержать сестренку, перекладываю в саквояж с ее вещами сейф, документы и папину тетрадку. Затем подхватываю его одной рукой, а на сгиб локтя другой руки кладу малышку.

— Держись за мою юбку, Кэт, — строго велю я. — И не отходи от меня!

Кэт смотрит на меня полными страха глазенками, но повинуется. Мы торопливо идем за полицейским, который несет Белинду.

Выходим на улицу, в оранжево-золотистую мглу из дыма и пепла. Над нами летают желтовато-красные угольки, выстреливающие из пока еще незримого приближающегося пламени. Они падают на крышу павильона, которая уже занялась огнем в нескольких местах. Других пожаров я не вижу — вокруг клубится дым, затмевающий все, кроме того, что в двух шагах от меня, — но я чувствую запах гари, забивающийся в нос и рот, ощущаю жар, слышу треск огня. Над руинами здания муниципалитета на противоположной стороне улицы, словно снег, кружит пепел.

Задействованы все возможные транспортные средства: автомобили, фургоны, повозки. В них теперь грузят не только раненых, но и трупы из павильона. Нам сказали, что нас переводят в парк «Золотые ворота», в двух милях отсюда. Белинду и еще несколько пациенток в состояниях разной степени немощности помещают в фургон для доставки белья из прачечной. Когда мы с Кэт подходим к нему, нам говорят, что мы должны своим ходом добираться до парка: реквизированный транспорт предназначен только для перевозки больных и раненых.

— Не оставляйте меня! — кричит Белинда.

Я передаю новорожденную мужчине, помогающему женщинам разместиться в фургоне. Тот вручает малышку Белинде. А она снова умоляет, чтобы я не покидала ее.

— Мы обязательно найдем вас в парке! — обещаю я.

Белинда требует, чтобы ее высадили из фургона, но его дверца закрывается.

Другой мужчина стучит по стенке фургона, подавая сигнал извозчику трогать с места.

Мне трудно определить, в какой стороне запад: солнце прячется за густой пеленой дыма. Остается лишь вместе с толпами других людей следовать за повозками, автомобилями и экипажами. На восток, к паромному причалу, никто не идет. Кто-то спрашивает, почему пожарные бригады не гасят огонь, и я слышу ответ, что пожары пытались потушить все утро, но землетрясение повредило подземные водопроводные магистрали и у пожарных нет доступа к воде. Смех да и только, думаю я, ведь мы на полуострове, с трех сторон окруженном морем. Воды вокруг хоть отбавляй, но доставить ее на улицы нет возможности, и огонь пожирает все, что встречается на пути.

Потом вдалеке раздается взрыв, следом еще один. Должно быть, огонь добрался до чего-то горючего, решаю я. Но человек в военной форме, идущий в нескольких ярдах от меня, объясняет, что военные взрывают некоторые здания, создавая противопожарные заслоны, чтобы пресечь распространение огня.

Я смотрю в ту сторону, где, по моему разумению, находится север, и думаю о Мартине: он остался лежать у стены на кухне. Пожары бушуют к югу и западу от моего района. Мартину, если он жив, опасность не грозит, по крайней мере пока. У меня мелькает благая мысль: надо бы сообщить кому-то из полицейских, что в моем доме близ Рашн-Хилл находится раненый. Но все полицейские вокруг заняты решением куда более неотложных проблем. И потом, я не могу допустить, чтобы Мартин кому-то, а тем более полицейскому, поведал о том, как он оказался в кухне в таком состоянии.

Впрочем, не исключено, если он сочтет разумным сказать, что причиной его падения стало землетрясение, а после того, как врач залатает его, примется искать меня. Всех нас.

Нет, думать об этом сейчас я не могу. Моя главная забота — уберечь Кэт. Нужно только пережить этот день. Всего один день.

Я отвожу взгляд от кварталов близ Рашн-Хилл и прошу Кэт ускорить шаг.

Бывало, мы с ней подолгу гуляли, и я знаю, что Кэт по силам пройти пешком две мили. Но уже после первой мили она устает. Это ведь не обычная прогулка — вообще не прогулка, а настоящее бедствие. Рядом с нами бредет какой-то мужчина с семьей. Дети его постарше Кэт, и он вызывается понести ее на руках. Я даже не спрашиваю согласия малышки, а просто позволяю мужчине подхватить ее на руки, и мы продолжаем путь: удаляемся от пожаров, направляясь к песчаным холмам, окружающим парк «Золотые ворота».

В этом парке я бывала несколько раз. Он невероятно красив и громаден, больше, чем Центральный парк в Нью-Йорке. Но вот перед нами вырастает восточный вход, и я отмечаю, что идиллическую красоту затмевают реалии нового предназначения этого места: теперь это лагерь беженцев. И землетрясение парк тоже не пощадило. Столбы каменных ворот, словно сложенные из хрустящей корки пирога, опрокинуты. Мы продвигаемся вглубь, и я вижу, что прекрасное здание столовой возле детской площадки стоит без крыши, а стены частично обвалились внутрь.

Народу тьма. Люди в богатых одеждах бродят по соседству с бедняками, бежавшими от ада на востоке города. И даже такой огромной территории не хватает, чтобы приютить всех. Кто-то спрашивает у человека в форме, почему нас не отправили на военную базу Президио, и ему объясняют, что территория базы уже заполнена эвакуированными и пострадавшими из районов пожаров. Нам велено двигаться к лужайке для игры в шары за каруселью и детской площадкой. По пути в парк я воображала, что мы укроемся в оранжерее, если, конечно, она не разрушена. Нет, восхитительное здание оранжереи уцелело, но я не вижу, чтобы кто-то открывал ее двери. Впрочем, мы бы там все не поместились.

Доходим до широкого газона, и мужчина, что нес Кэт, опускает ее на землю.

Здесь вообще нет никакого укрытия. Только деревья, трава и цветы. Беженцы, прибывшие до нас, сидят или лежат прямо на земле. Солдаты воздвигают палатки. Мы с Кэт бродим по лужайке, ища Белинду с малышкой.

Но их нигде нет.

Я смотрю на Кэт. Прежде я ни разу не видела, чтобы она плакала, но сейчас по ее щекам катятся две слезинки. Ставлю на землю саквояж и опускаюсь перед ней на колени.

— Мы найдем Белинду и малышку. Они здесь. Где-то здесь. Мы обязательно их найдем. Хорошо?

Спустя несколько секунд она все же кивает.

Мы очень давно ничего не ели и не пили, поэтому идем к длинному столу с едой и напитками, что организовали военные. Солдаты взяли продукты и воду из ресторанов и гастрономов, не затронутых землетрясением. Стоим в длинной очереди голодных людей под надзором вооруженных стражей, которые требуют, чтобы все соблюдали строгий порядок. Не толкаться, не пихаться, не ругаться. Но, придавленные несчастьем, люди стоят как деревянные, никто и не пытается шуметь в очереди. Наконец, получив свой паек — сваренные вкрутую яйца, сухое печенье и яблоки, — мы с Кэт устраиваемся на свободном пятачке на траве и принимаемся за еду. Моих нагрудных часов у меня с собой нет, и сейчас я имею весьма смутное представление о времени. Одно знаю точно: подкрепившись, мы сразу заснем на единственном одеяле, что дала нам медсестра из Красного Креста.

Спустя некоторое время я пробуждаюсь и вижу, что беженцев заметно прибавилось, а вот палаток — ненамного. Большинство, в том числе раненые, сидят или лежат на траве, как и мы с Кэт. Хорошо бы продолжить поиски Белинды и ее дочки, но Кэт пока еще спит.

Ожидая, когда она проснется, я слушаю обрывки новостей о пожаре. Ими делятся новые беженцы, прибывающие в парк с детскими колясками и садовыми тачками, груженными скарбом, который они успели вытащить из своих домов. По их словам, пожары, возникшие в разных местах, теперь образуют единый огненный котел. Пламя уже уничтожило кварталы в центре города, близ паромного вокзала. Пожарные пытаются качать воду из залива, но огонь успел распространиться на милю вглубь от берега. Мне отчаянно хочется поскорее отыскать Белинду, а также найти экипаж, следующий на юг, и отвезти несчастную домой, в Сан-Рафаэлу, а после отправиться вместе с Кэт в Аризону. Однако все в один голос утверждают, что дороги к югу от центра города в огне и что пламя блокирует путь ко всем дорогам, ведущим в южном направлении.

Наконец Кэт просыпается. Я говорю ей, что мы должны возобновить поиски Белинды и ее дочки. Пытаюсь придать нашему занятию характер игры, говорю, что это своего рода охота за сокровищами, но Кэт не обманешь. Разыскивая Белинду с ребенком, мы вынуждены внимательно смотреть на всех и каждого, а некоторые беженцы ранены или обожжены или потеряли родных и близких. Вокруг нас толпы народу. Паники нет, но общее настроение мрачное.

Мы возвращаемся к воротам парка, надеясь найти там кого-то из распорядителей и выяснить, где находятся пациенты из Павильона механики. Распорядителя я не нахожу, но вижу рекламный щит высотой по меньшей мере футов двадцать. Еще несколько часов назад на нем размещалась реклама какой-то марки пива, а теперь он залеплен снизу вверх, куда только может дотянуться рука, визитными карточками, листками и клочками бумаги с просьбами сообщить информацию о том или ином человеке или с какими-то важными сведениями.

Я останавливаюсь и читаю объявления. В одном сообщается: «Сильвия и Малколм Бергер живы и здоровы. Ищите их по адресу: 28-я авеню, дом № 120». В другом написано: «Кто видел нашу дочь, Элайзу Джейн Коул? Ей восемь лет. Темно-каштановые волосы, веснушки. Красное платье. Оставьте сообщение, пожалуйста!» И таких маленьких записок на рекламном щите сотни, а некоторые и вовсе начерканы на клочках газеты. Самое большое гласит: «Извещения о смерти можно оставлять здесь».

Я ставлю саквояж на землю и достаю из него документы, что хранились в столе Мартина. Пытаюсь решить, каким из них можно пожертвовать. От какого оторвать клочок, чтобы написать объявление? Потом вижу папину тетрадку, лежащую поверх одежды Кэт. Документы мне нужны. Во всяком случае до тех пор, пока я не узнаю, что сталось с Мартином. Беру папину тетрадку, листаю ее до той страницы, где он за несколько дней до падения с крыши записал последнее слово — «неустрашимый». Помедлив, отрываю нижнюю часть соседней страницы, которую папа непременно заполнил бы, если б прожил дольше. Немолодую женщину, что пишет свое объявление, прошу одолжить мне карандаш, когда она закончит.

Пишу: «Белинда Бигелоу, мы с Кэт здесь, на лужайке для игры в шары. Ищем вас. Оставьте сообщение, если можете». Свое объявление я прикрепляю на щит примерно на уровне глаз Белинды, затем мы с Кэт идем к продуктовой палатке и, с час простояв в очереди, получаем хлеб, сыр, болонскую копченую колбасу и консервированное молоко. После возвращаемся на лужайку и находим новое местечко для отдыха, так как наше прежнее уже заняли другие беженцы. Опускаемся на траву, я привлекаю к себе Кэт и говорю, что завтра мы продолжим поиски. Завтра мы обязательно найдем Белинду с ее малышкой.

Произнося «завтра», я осознаю, что мы заночуем в парке, на траве, под звездами, в окружении тысяч других людей, которым, как и нам, сегодня больше негде ночевать. Некоторые беженцы из одеял и ковров соорудили импровизированные палатки, но у нас с Кэт одно одеяло на двоих, и я рада, что после заката не холодает, да и не особенно темно, ибо горизонт на востоке окрашивает оранжевое зарево, как на рассвете.

Мы укладываемся спать. Последние лучики дневного света угасают. Солдаты Национальной гвардии проходят по аллеям, объявляя, что в парке и городе введен комендантский час. Запрещено покидать территорию парка от заката до рассвета. Запрещено возвращаться в районы, где бушевали или бушуют пожары. Мэр предупреждает, что мародеры будут расстреляны на месте. Нельзя жечь свечи и разводить костры, ибо именно это явилось причиной возникновения одного из очагов неконтролируемого пожара. Продажа спиртного категорически запрещена. Нам также сообщают, что завтра рано утром военные доставят дополнительные палатки, но сегодня ночью придется довольствоваться тем, что есть. И говорят, можно не опасаться, что свирепствующие в городе пожары перекинутся на парк. Снаружи парк охраняют солдаты, наблюдающие за приближением огня.

Гвардейцы снова и снова повторяют свои объявления, расхаживая между сотнями беженцев, расположившихся на газонах.

Наконец они уходят. Сумрак поглощает остатки солнечного тепла. Я укутываю Кэт в одеяло и привлекаю ее ближе к себе. Какая-то китаянка, устроившаяся на ночлег рядом с нами вместе с мужем и двумя сыновьями, протягивает мне стеганое одеяло. Она что-то лопочет на своем языке, показывая на Кэт и на меня. Наверное, говорит, что я тоже не должна остаться без одеяла. Я смотрю на ее семью и вижу, что одеяло и правда лишнее, — я не лишу их тепла. Даже не знаю, как благодарить эту добрую женщину. Но она улыбается мне, и я, кивнув, принимаю одеяло.

Спустя несколько минут земля вновь начинает ворчать и дрожать. Кажется, что все, кто есть в парке, затаивают дыхание. Но это всего лишь слабый повторный толчок, и длился он считаные секунды. Когда покой восстановлен, я прижимаюсь губами к головке Кэт и шепчу ей в волосы:

— Тебе тепло, милая?

Саквояж я приспособила под подушку для себя. Голова Кэт покоится на моей груди.

Она не отвечает.

— Ты была сегодня очень храброй девочкой. — Я говорю это не в качестве утешения. Ее храбрость заслуживает восхищения. — Сегодняшние события ничего не меняют, милая, — добавляю через несколько минут. — Я все равно отвезу тебя к твоей маме. Просто это займет чуть больше времени — возможно, несколько дней. Но я тебя к ней отвезу. Обещаю. Вот отыщем Белинду, отправим ее с малышкой домой, а потом поедем с тобой к твоей маме. Даю тебе честное слово. Ты мне веришь?

Кэт едва заметно кивает мне в грудь.

Проходит еще несколько секунд. Она медленно поднимает голову, но смотрит не на меня, а устремляет взгляд на тошнотворно оранжевое небо в восточной стороне.

— Отец? — робким шепотом вопрошает Кэт.

У меня сердце мечется в груди, словно птичка, бьющаяся об оконное стекло.

— Его здесь нет, милая, — спокойно отвечаю я и жду, удовольствуется ли она таким объяснением. Молюсь, чтобы удовольствовалась.

Увы.

— Где он?

Я целую ее в голову, крепко прижимаю к себе, а сама поднимаю глаза к небу, гоня от себя всякие сомнения и мрачные предчувствия. Хочу, чтобы мой голос прозвучал искренне и уверенно. Ведь, возможно, я скажу ей чистую правду:

— Я помогла ему уйти.

Глава 17

Спим мы урывками, потому что всю ночь в парк прибывают новые беженцы, спасающиеся от огня. Они приносят последние новости. Половина центральной части города уничтожена. Юнион-сквер, отель «Сент-Фрэнсис», маленькие магазинчики, в которые я частенько захаживала в том районе, — все сгорело дотла, от зданий остались одни остовы. Пожар приближается к Полк-стрит и к нашему дому.

Лучи утреннего солнца силятся пробиться сквозь необычный навес из тумана и дыма. Воспользовавшись временной уборной, установленной военными, мы с Кэт больше часа стоим в очереди за завтраком. Провизию на полуостров доставил корабль. Ожидаются новые поставки помощи, поскольку известие о постигшем нас бедствии передано по телеграфу в районы к югу от Сан-Франциско. Ночью привезли обещанные военные палатки, и теперь солдаты воздвигают парусиновые убежища, пытаясь ставить их упорядоченными рядами, затем распределяют по палаткам беженцев, выстроившихся в длинную извилистую очередь.

После завтрака я иду к доске объявлений, проверяю, не оставила ли Белинда сообщение. От нее никаких известий, я даже собственного объявления не нахожу. Внимательно рассматриваю доску и наконец вижу, что на обратной стороне моего клочка бумаги кто-то написал отчаянный призыв о помощи: «Потерялись! Четырехлетние двойняшки! Мальчик и девочка! Обеспокоенные родители ждут их в столовой. Пожалуйста, помогите!»

Я оставляю это объявление на доске, а сама вырываю из папиной тетрадки еще один листок. Опять заимствую у кого-то карандаш и пишу новое сообщение для Белинды, которое она, хочется мне надеяться, прочитает.

Мы с Кэт встаем в «палаточную» очередь. Отдельной нам не положено, поскольку нас всего двое. Размещаемся в одной палатке с двумя пожилыми сестрами, которые отнюдь не рады, что им придется делить кров с незнакомыми людьми. По их нарядам я определяю, что женщины богаты или, во всяком случае, были богаты. На них шелка, меха, драгоценности. Вид у обеих важный. Та, что постарше, требует, чтобы сержант, ведающий размещением беженцев, предоставил ей с сестрой отдельную палатку, но тот, даже не взглянув на нее, отвечает, что это невозможно. Сестры задирают носы, глядя, как мы с Кэт входим в палатку со своими скудными пожитками. Мне плевать на их недовольство. По крайней мере, нам теперь есть где оставить саквояж — сестры, я уверена, на него не позарятся, — и мы с Кэт сможем искать Белинду налегке.

Наши усилия опять тщетны, хоть нам и удалось в одной из палаток для раненых найти медсестру, которая приняла роды у Белинды. Но где сейчас роженица, она не знает. Некоторых пациентов из павильона отправили в другие лагеря беженцев. Я предупреждаю медсестру, что буду периодически наведываться к ней и справляться о Белинде. Вдруг она что-то узнает про нее.

После безрезультатных поисков, которые мы вели добрую часть второй половины дня, мы с Кэт возвращаемся к палатке, чтобы передохнуть перед тем, как встать в очередь за ужином. Воздух полнится дымом и пеплом, вдалеке раздаются взрывы. Кэт вздрагивает каждый раз и прячет лицо в моей юбке. Кто-то объясняет, что военные взрывают целые кварталы, не пострадавшие от землетрясения, чтобы огню, если пожары туда доберутся — а они доберутся, — нечего было пожирать, кроме гор щебня.

Поговаривают, что пламя движется к особнякам на Ноб-Хилл, а значит, и к моему кварталу, к дому, где я жила со своим мошенником-мужем, который все еще находится там.

По дороге к нашей палатке я вдруг понимаю, что люди, закладывающие взрывчатку, наверняка проверяют, не осталось ли кого в домах, которые они собираются взорвать. И если мой дом входит в число объектов, намеченных к уничтожению, значит, солдаты непременно его осмотрят. И увидят там Мартина. Будет ли он жив? Скажет ли что-нибудь? Или решит, что у меня слишком много доказательств его преступной деятельности? А если Мартина найдут, привезут ли его во временный госпиталь, размещающийся в этом парке? Не получится ли так, что, ища Белинду, я вместо нее наткнусь на Мартина?

Отдыхая в палатке, я не могу отделаться от мысли, что мне суждено увидеть его здесь среди раненых.

Кэт не произнесла ни слова с тех пор, как спросила об отце накануне вечером. Меня тревожит ее отсутствующий взгляд. Словно она улетучивается, растворяется в пепле и дыме. Я не хочу везти Кэт к ее матери, и в то же время мне не терпится доставить ее к Кэндис. Причем как можно скорее.

Когда окончательно темнеет, мы укладываемся спать на походной постели, что нам выдали военные. Я прижимаю к себе Кэт, напевая гэльскую колыбельную, которая ей нравится. Одна из старых мегер шикает на меня, требуя, чтобы я прекратила шуметь. Я не обращаю на нее внимания. Убаюкиваю Кэт, пока дыхание девочки не замедляется и не выравнивается.

***

В пятницу утром, как и минувшим днем, в воздухе висит дым, от которого першит в горле. Выходит, пожары не потушили. Чтобы это определить, мне не обязательно прислушиваться к разговорам солдат и полицейских, обеспечивающих порядок в парке. Самый широкий проспект в городе, Ван-Несс, вдоль которого от начала до конца высятся величественные особняки, взорван с восточной стороны. Причем не один квартал, не два и даже не три. Двадцать два квартала — общей протяженностью более мили — принесены в жертву ради того, чтобы остановить беснующееся пламя. Мою улицу от проспекта Ван-Несс отделяет всего один восточный квартал, а это значит, что огонь туда доберется раньше, чем достигнет нового противопожарного заслона. Может быть, там уже все горит. А Мартин либо в доме, либо — нет.

Кэт уже вроде бы и не спит, но и не просыпается — валяется в состоянии полудремы. Я упрашиваю ее встать и позавтракать, однако она не реагирует, хотя глаза ее открыты. Объясняю, что тогда мне придется самой принести для нас завтрак. Рассчитываю на то, что она не захочет одна оставаться в палатке — наши соседки-сестры отправились на поиски кофе — и встанет с постели. Но Кэт лежит и молчит, даже не шелохнется. Мне боязно оставлять ее без присмотра, но ей нужно поесть, посему я строго-настрого наказываю, чтобы она ни в коем случае не покидала палатку, и обещаю, что скоро вернусь.

В очереди за завтраком только и пересудов о том, пресекут ли распространение пожара взорванные кварталы на проспекте Ван-Несс. Если это не поможет, огонь поползет в нашу сторону. И тогда уж его остановит только океан.

На завтрак мне выдают печенье и завернутые в вощеную бумагу ломтики сырокопченой колбасы. Я не жду с нетерпением нового дня, как вчера. Меня не радует, что снова придется бессмысленно бродить среди грязных беженцев и раненых, но что еще нам остается, кроме как искать Белинду и ее ребеночка?

На обратном пути иду мимо доски объявлений. Моей записки снова нет, и на этот раз я нигде ее не нахожу. Я не знаю, удастся ли отыскать Белинду в этом хаосе. Не знаю, надолго ли хватит моего терпения. Наверное, как только нам разрешат покинуть парк, мы попытаемся выбраться из разрушенного города, и я повезу Кэт в Аризону, как ей и обещала. Полагаю, Белинда сама найдет способ добраться домой. Нужно каким-то образом взломать сейф и проверить, нет ли там чего-то ценного, что я могла бы обменять на деньги и купить билет на поезд.

Возвращаясь к Кэт, перебираю в уме возможные варианты действий и вдруг слышу, как женский голос окликает меня по имени. В первую минуту я даже не оборачиваюсь. Не сразу соображаю, что это зовут меня, да и голос не узнаю. Но потом, словно некая шестеренка в часовом механизме задвигается на место, я вспоминаю, как оказалась в этом парке, кого ищу и зачем, и поворачиваюсь на голос.

— Софи!

Это Белинда. С ребенком на руках она выбирается из экипажа. На ней платье, которое я вижу впервые. Медсестра подает ей сумку, сделанную из наволочки. Но Белинда не берет ее, а продолжает звать меня. Сжимая в одной руке сверток с печеньем и колбасой, другой я подхватываю юбку и впервые за много часов не убегаю, а бегу навстречу.

Крепко обнимаю Белинду с малышкой, и это так естественно, будто мы сестры, хотя я знакома с ней всего четыре дня. Она плачет, и я чувствую, что из моих глаз тоже текут слезы счастья и облегчения: хоть что-то хорошее произошло в этом обезумевшем мире.

— Меня отправили в другое место! — тараторит Белинда. — И не хотели везти в парк, а я знала, что вы здесь! Сами они везти не хотели, а экипажей не было, а потом к нам стал приближаться пожар. Я умолила их привезти меня сюда, а не в Президио, куда отправили остальных!

— Я так рада, — говорю я. — Очень рада. Мы с Кэт искали вас по всему парку, в каждый уголок заглянули. Я уже начала подумывать… — Спохватившись, я умолкаю. Не хочу говорить Белинде, что собиралась бросить ее в Сан-Франциско. Я отстраняюсь от молодой женщины и смотрю на новорожденную у нее на руках. Она — само совершенство. Красавица. В личике малютки я не нахожу ни малейшего сходства с человеком, который помог произвести ее на свет. И слава богу.

— Значит, с вами все хорошо? — спрашиваю я. — О вас позаботились?

— Конечно, позаботились. — Медсестра из экипажа теперь протягивает сумку из наволочки мне. — Там запасные пеленки и еще кое-что для малышки, — все, что нам удалось насобирать. Конечно, миссис Бигелоу лучше бы сегодня заночевать под более надежным кровом в Президио, но она настаивала, что должна воссоединиться с вами.

Я беру сумку.

— Большое спасибо, что доставили ее сюда.

Увожу Белинду от экипажа, от ворот с опрокинутыми столбами, от затоптанной травы и ужасной доски объявлений.

— Где Кэт? — спрашивает Белинда, когда мы удаляемся от входа.

— В нашей палатке. Думаю, она переживает за вас с малышкой. Во всяком случае, надеюсь, что именно это ее гложет. Она… сегодня утром она сама не своя.

Белинда смотрит на меня с беспокойством во взгляде.

— Она… она меня винит за то, что случилось на лестнице?

— Нет. И, пожалуйста, Белинда, не пытай ее об этом.

— Ты… он…

Она не в силах задать вопрос.

— Мартин не объявлялся. И вряд ли объявится. Белинда широко распахивает глаза.

— Он оставался в доме, когда мы выбежали на улицу, — сообщаю я, хотя, казалось бы, она и сама должна это понимать. Видела ведь, что он лежал у подножия лестницы, словно мешок костей, видела кровь на ступеньках, видела, что нога его была согнута под неестественным углом. — В кухне. Мне пришлось оттащить его от входа, чтобы он не попался на глаза Кэт. Она думает, что я помогла ему уйти. Но он сильно зашибся, Белинда. Дышал как-то странно.

— И он все еще там? В доме? — тихо спрашивает Белинда.

Я тоже понижаю голос:

— Я абсолютно уверена, что вчера вечером наш дом сгорел. Мартин к тому времени либо уже умер, либо был еще жив, но в любом случае нас он больше не побеспокоит.

Белинда останавливается и смотрит на меня со страхом.

— Если это так, значит… значит, мы его убили! — шепчет она.

— Нет. Ничего подобного, — возражаю я тихим твердым голосом. — Причиной его смерти стали падение, землетрясение, пожар и ограниченные возможности человеческого организма. Все это исключительно силы природы. Не мы. Ты меня слышишь? И не забывай: это я бросила его на произвол судьбы. Я и больше никто. Я могла бы сообщить о нем кому-то из полицейских или военных, но не сообщила. Я не спасла его, но это не то же самое, что убийство. Это не убийство.

Не убийство.

В лице Белинды отражается сомнение. Она смотрит на меня, и я хочу убедить ее, что у меня было время подумать об этом. Куда больше, чем у нее.

— Ты уверена? — спрашивает она.

— Да.

— А если он выбрался из дома?

— Не выбрался.

Это вряд ли. Взрывали дома на проспекте Ван-Несс, а не на Полк-стрит. Никто не заходил в наш дом, чтобы проверить, есть ли там люди. Дома на Полк-стрит не проверяли.

Глаза Белинды блестят от слез, как начищенное серебро. Она моргает, и слезы катятся по ее щекам. Я знаю, почему она плачет.

— Джеймса Бигелоу не существовало, — ласково говорю я ей.

— Он существовал, — скорбно улыбается она, глядя на ангелочка, посапывающего у нее на руках.

— И Мартин его убил. Это он убийца, Белинда.

— Нас он тоже собирался убить? — шепотом спрашивает она, не отрывая глаз от спящей малышки.

Я вспоминаю мгновения за несколько секунд до того, как Мартин кувырком полетел с лестницы. В его прекрасных глазах застыла решимость, они были холодны как лед.

— Думаю, да.

Мы стоим и молчим. Вокруг нас снуют беженцы, солдаты, медсестры из Красного Креста, священники и пожарные.

Затем Белинда шмыгает носом и яростно моргает, силясь подавить слезы, которые так и норовят вылиться из глаз. Поворачивается в ту сторону, где раскинулось море палаток, — дает понять, что готова идти дальше. Мы возобновляем шаг.

— Где ты теперь будешь жить? — осведомляется Белинда мгновением позже.

— Не знаю. Я вообще не знаю, что буду делать после того, как отвезу Кэт ее матери.

— Приезжай ко мне. Будешь жить у меня. В гостинице. Комнат много. Будешь помогать мне с гостиницей и с ребенком.

Поможешь мне отпустить то, что никогда не было моим. Вслух она этого не говорит, но подразумевает.

Ее приглашение дарует моей израненной душе крошечное утешение и надежду. Я еще не знаю, что ждет меня впереди. Не знаю, что будет со мной, когда я познакомлюсь с Кэндис. Не знаю, что предложит мне судьба, если вообще что-нибудь предложит.

— Спасибо. Я подумаю. Спасибо, Белинда. Ты очень добра.

Наконец мы добираемся до нашей палатки. Соседок, слава богу, еще нет. Кэт одна, лежит на походной постели. Она встречает меня апатичным взглядом, но потом видит у меня за спиной Белинду и чуть прищуривается от удивления.

— Смотри, родная! — обращаюсь я к ней. — Смотри, кого я привела!

Кэт лишь взирает на нас немигающим взглядом.

В первую секунду Белинда опешила, не зная, как реагировать на такой прием, но потом подходит к девочке.

— Я долго добиралась сюда, Кэт, — робко произносит она. — Вы, я слышала, искали меня и малышку. Прости, что нас здесь не было. Я не могла достать экипаж, и сначала в парк меня никто не хотел везти.

Кэт все так же недоуменно смотрит на Белинду, словно не верит своим глазам.

Белинда опускается перед ней на колени.

— Кэт, хочешь подержать малышку?

Со страхом и сомнением в лице Кэт медленно приподнимается на постели, садится по-турецки. Белинда устраивается рядом с девочкой и вкладывает ей в руки маленький сверточек. И лишь когда Кэт ощущает на руках тяжесть крошечного тельца своей единокровной сестры, пелена недоверия начинает сползать с ее лица. Малышка жалобно пищит, и Кэт принимается бережно укачивать ее. Та затихает. Из-под складок одеяла, в которое она завернута, выглядывает кукольное платьице, перешитое из старого наряда Кэт.

— Я выбрала имя, которое тебе нравится, — продолжает Белинда. — Назвала ее Сарой. Очень красивое имя. Как раз для такой прелестной принцессы, как она, да?

Кэт согласно кивает, не глядя на Белинду.

Я смотрю на это восхитительное, прекрасное зрелище и чувствую, как у меня щемит сердце, вот-вот взорвется. Отдаю Белинде колбасу с печеньем и, оставив ее с детьми, иду улаживать формальности: прошу, чтобы мне выдали еще одну походную постель и внесли имя Белинды в список людей, прикрепленных к нашей палатке. А старые девы, если им что-то не нравится, пусть убираются к черту.

Остаток дня мы воркуем над Сарой и, не обращая внимания на сестер и их недовольные взгляды, ждем избавления.

***

В субботу утром, проснувшись, мы узнаем благую весть: пожары наконец-то потушили, и лишь несколько очагов в северней стороне продолжают досаждать усталым пожарным. Тем, кто способен дойти до паромов через разрушенную Маркет-стрит, обеспечат бесплатный проезд по заливу до Окленда, где администрация Южной Тихоокеанской железной дороги обязуется выдать всем беженцам по одному бесплатному билету в один конец туда, куда они захотят поехать. Нужно только каким-то образом преодолеть Эмбаркадеро — набережную длиной четыре с половиной мили, что тянется от парка до паромной пристани. Причем ее добрая половина пролегает через тлеющие обломки разрушенного центра города. Ближайший железнодорожный вокзал, откуда идут поезда до Сан-Рафаэлы, где живет Белинда, находится к югу от нас, на Таунсенд-стрит, но никто не знает, не пострадал ли вокзал от чудовищных пожаров, бушевавших в районе Мишн-дистрикт. Не хотелось бы тащиться до Таунсенд-стрит лишь для того, чтобы увидеть груду пепла. В общем, я должна так или иначе доставить нас четверых к паромному причалу, который находится на удалении почти пяти миль.

— Я могу идти, — убеждает меня Белинда, услышав, как я вслух сетую, что женщине, которая совсем недавно разрешилась от бремени, немыслимо преодолеть пешком столь длинный путь.

— Ты только что родила! — восклицаю я. — Нам нужна конная повозка.

Но лошадей не достать. Я это точно знаю. Тех, что выжили, используют для более важных целей, нежели транспортировка женщин и детей к паромам. Можно было бы нанять автомобиль, но только богатые могут заплатить цену, которую заламывают за свои услуги их непорядочные владельцы. На одном автомобиле, что стоит возле парка, висит объявление, в котором сказано, что водитель готов любого вывезти из города за баснословную цену в пятьдесят долларов. Я слышала, что высоко взметнулись цены не только на транспорт. За пределами лагеря беженцев хлеб продают по цене один доллар за булку.

— Я смогу, — настаивает Белинда. — Мы пойдем медленно. Я смогу. Софи, прошу тебя! Я хочу домой.

Слово «домой» в устах Белинды звучит так же, как у тех из нас, для кого дом — это нечто большее, чем адрес проживания. Белинда совершает путешествие, мы обе с ней странствуем, причем не только последние пять дней. Странствуем с тех пор, как познакомились с Мартином Хокингом и он изменил ее и мою жизнь. Теперь она просто хочет вернуться домой.

Я рада, что у Белинды есть дом, куда она может возвратиться после своей умопомрачительной одиссеи. И я ей по-доброму завидую.

Мы просим, чтобы нам выдали пропуска — единственный способ получить законную возможность выйти на улицы разрушенного города, — и пускаемся в путь вместе с тысячами других беженцев, направляясь на восток, к заливу. Десятки тысяч остаются в парке. Нам есть куда податься, а бессчетному множеству людей просто некуда идти.

Я несу саквояж с одеждой Кэт, сейфом, который пока так и не сумела открыть, и документами, свидетельствующими о том, кем является — или являлся — Мартин Хокинг. Кэт несет сумку из наволочки с пеленками и детскими одеяльцами. Белинда несет Сару. Нас предупредили, что в городе пить воду небезопасно, и каждому выдали по банке консервированного молока, чтобы не умереть от жажды, пока мы не доберемся до паромного вокзала.

Первые две мили бредем в молчании, словно готовимся к тому, что предстанет нашим взорам, когда мы будем идти через Ван-Несс. От едкого дыма и летающего пепла жжет в горле и в глазах, но пока мы не встречаем пепелищ, оставленных пожаром. Пока. Взорванные здания на восточной стороне проспекта Ван-Несс помешали огню распространиться на запад, и сейчас мы видим только разрушения от землетрясения. Упавшие дымовые трубы, покосившиеся стены, разломы на улице. Мы идем мимо людей, чьи дома уцелели. Они просят у нас еду. Не хотят бросать свои жилища без присмотра и идти в переполненные лагеря беженцев — в парк «Золотые ворота» или на военную базу Президио, где имеется продовольствие. К сожалению, помочь мы им не можем: продуктов у нас с собой нет.

Не торопясь, часа через полтора мы достигаем проспекта Ван-Несс. Вся его восточная сторона представляет собой черно-серые дымящиеся руины и кучи булыжников. Пересекаем Ван-Несс, входим в зону пожаров и пробираемся к Маркет-стрит. По пути минуем Полк-стрит — черную ленту развалин. На мгновение я представляю переломанного Мартина, истекающего кровью на кухне. Он объят пламенем, уносящим его в преисподнюю, где ему самое место. Глаза его открыты, и мне неясно, живой он или мертвый. И я не хочу знать. Не хочу, и все. Возможно, он все-таки выбрался из горящего дома. Может быть. Если я захочу это выяснить, придется чуть позже вернуться к тому, что осталось от нашего дома. Но думать об этом я не могу. Не сейчас. Не сегодня.

Мы идем мимо руин некогда массивного здания муниципалитета. То, что не разломало землетрясение, пожрал огонь. Купол все еще на месте, но он абсолютно бесполезен — завис в воздухе на фоне низкого серого неба. От Павильона механики, где Сара родилась всего три дня назад, не осталось и следа. Это было деревянное сооружение, и о его существовании теперь напоминают только зола и сажа. Мы минуем кучи еще горячих кирпичей и покореженного железа, а также почерневшие остовы зданий, построенных из более прочных материалов, нежели дерево. Мимо едут автомобили, на которых развеваются флаги Красного Креста; на передних сиденьях — вооруженные солдаты. Вдалеке, по левую сторону от нас, должен находиться Китайский квартал, но его там нет. Исчез. Стерт с лица Сан-Франциско, будто его никогда и не было.

Впереди, у начала Маркет-стрит, вырастает силуэт высокого здания паромного вокзала. Меня изумляет, что оно еще стоит. Моряки спасли от пожара район порта, и это значит, что причалы могут быть использованы не только для эвакуации беженцев, но и для швартовки кораблей, доставляющих все необходимое для оказания помощи пострадавшему городу. С тех пор как мы пересекли проспект Ван-Несс, я впервые наблюдаю признаки жизни. Башня паромного вокзала с часами, окутанная дымным маревом, словно указывает нам путь к свободе.

Я держусь за эту мысль, пока мы добираемся до паромов и ждем, ждем и ждем, когда подойдет наша очередь и мы поднимемся на судно.

Наконец мы на палубе парома, такого же, какой привез меня к Мартину чуть больше года назад. Судно отчаливает. Я поворачиваюсь лицом к городу. Смотрю на широкие открытые поля пепла, простирающиеся за прочными кирпичными и каменными остовами. На всех этих пустых пространствах еще недавно кипела жизнь. Все, что там стояло, исчезло. Уничтожено. Но их место займет что-то другое. Наверняка.

Что-то новое.

Непохожее на то, что было там раньше.

Лучше, может быть, прочнее. Но что-то другое.

Разве не так мы переделываем себя, когда приходит беда? Кому, как не мне, знать?

Земля остывает, мы сметаем золу и воображаем себе новую жизнь. А потом ждем, когда она сделает первый вдох.

Мартин ошибся насчет меня. Я не находилась в бегах, когда вышла за него замуж. Я создавала нечто новое. Начинала новую жизнь.

И вот опять начинаю.

Глава 18

ДОПРОС МИССИС СОФИ ХОКИНГ, ПРОВЕДЕННЫЙ СОТРУДНИКОМ МАРШАЛЬСКОЙ СЛУЖБЫ США АМБРОУЗОМ ЛОГАНОМ

ДЕЛО № 069308

Официальная расшифровка

Сан-Франциско (штат Калифорния) 6 ноября 1906 г.

ВОПРОС: Будьте добры, поясните, пожалуйста, что вы имели в виду, когда сказали, что использование чужого имени — не самое страшное, что совершил мистер Хокинг?

ОТВЕТ: Я… У меня нет доказательств, подтверждающих мои подозрения. Это просто… мои догадки.

ВОПРОС: И все равно я хотел бы их услышать.

ОТВЕТ: Не думаю, что это хорошая идея. Я же сказала: у меня нет доказательств.

ВОПРОС: Я не прошу вас представить доказательства. Я хочу знать, что, по-вашему, он совершил.

ОТВЕТ: Накануне землетрясения я нашла в его письменном столе кое-какие документы. И фотографию. Прежде он был женат, под другим именем, на женщине из Колорадо. Эта женщина унаследовала отцовское ранчо. Уверена, Мартин женился на ней из-за наследства. Она умерла, и я не думаю, что ее смерть была несчастным случаем.

ВОПРОС: Почему?

ОТВЕТ: Потому что она была дочерью владельца скотоводческого ранчо, а погибла при падении с лошади.

ВОПРОС: И вам это кажется подозрительным?

ОТВЕТ: Да, кажется. Она выросла среди лошадей.

ВОПРОС: Но ведь даже опытный наездник, бывает, подает с лошади. А твердая земля немилосердна.

ОТВЕТ: Да, но…

ВОПРОС: Но что, миссис Хокинг?

Допрашиваемая не отвечает.

ВОПРОС: Что вы хотели сказать?

Допрашиваемая не отвечает.

ВОПРОС: Вы хотели сказать: да, но если учесть, что Мартин Хокинг имеет обыкновение вступать в брачные союзы с женщинами, которые обладают тем, чем он хотел бы завладеть, смерть этой женщины выглядит подозрительной? Он также женился на Белинде Бигелоу, потому как у нее было то, что он хотел заполучить, верно? Миссис Хокинг, вы случайно не знаете, что именно?

ОТВЕТ: Откуда ж мне знать?

ВОПРОС: Ну, вы ведь теперь близкие подруги, насколько я понимаю. Я прав? В настоящее время вы проживаете в ее гостинице?

ОТВЕТ: Мой дом разрушили землетрясение и пожар. Она предложила мне кров. Очень любезно с ее стороны.

ВОПРОС: Любезно. Но ведь и вы были к ней добры. По словам медсестры из больницы скорой помощи, в то утро, когда произошло землетрясение, вы привели ее в павильон. У нее начались схватки, и вы оставались с ней, чуть ли не сами приняли роды. А потом упорно искали ее в лагере беженцев, разместившемся в парке, пока не нашли.

Допрашиваемая не отвечает.

ВОПРОС: Интересно, почему вы проявили такую заботу о женщине, которая делила постель с вашим мужем?

ОТВЕТ: Мартин жестоко обошелся с ней. Белинда его любила. Любила человека, за которого он себя выдавал. Я — нет. Я не люблю Мартина Хокинга. И никогда не любила.

ВОПРОС: Миссис Хокинг, успокойтесь, пожалуйста. Я просто спрашиваю…

ОТВЕТ: А теперь послушайте меня. Я вышла замуж за Мартина Хокинга, потому что хотела уехать из Нью-Йорка. Я устала мерзнуть и голодать, устала от одиночества. Я хотела, чтобы у меня были горячая пища, теплая одежда и мягкая постель. И ребенок, которого я могла бы любить. За Мартина я вышла замуж не по любви, в отличие от Белинды. Она любила тень того человека, за которого он себя выдавал, чтобы обольстить ее. Ему было плевать, что в какой-то момент Джеймс Бигелоу попросту бросит и ее, и своего ребенка, исчезнет из их жизни. Он присвоил себе золото из шахты ее отца. Именно с этой целью он женился на ней. Ради золота на заброшенной шахте. Ему не было дела до Белинды или ребенка, которого она вынашивала. Я не могла бросить ее на произвол судьбы в разрушенном городе, тем более что у нее начались схватки. Я не такая, как он.

ВОПРОС: Я вас с ним и не сравниваю. Я…

ОТВЕТ: Сравниваете. Ищете некий подвох в том, что я помогала Белинде, осталась с ней в больнице, искала ее. Она оплакивала утрату человека, которого никогда не существовало, родила ему ребенка, и при этом ей, как и всем нам, приходилось спасаться бегством от пожаров и разрушений. Разве могла я отказать ей в помощи? Как я могла ей не помочь?

ВОПРОС: Приношу свои извинения, миссис Хокинг. Займите свое место, пожалуйста. Прошу вас.

ОТВЕТ: Нет, с меня хватит. Я не обязана оставаться здесь. Вы сами сказали это в начале. С меня хватит. Даже если вы его нашли, мне все равно. Абсолютно все равно. С меня хватит.

ВОПРОС: Миссис Хокинг, будет лучше, если вы останетесь и мы закончим наш разговор. Прошу вас. Я настоятельно советую вам не уходить. Мы должны закончить допрос.

ОТВЕТ: С какой стати я должна следовать вашему совету?

ВОПРОС: Потому что у меня тоже есть сомнения относительно так называемой случайной гибели Аннабет Гровер.

Допрашиваемаясадится.

ОТВЕТ: Вы… вам известно про нее?

ВОПРОС: Известно. И про Кэндис Хоуэлл тоже. Я знаю, что она выросла в богатой семье, имела собственное немалое состояние, доставшееся ей в наследство от бабушки. Я абсолютно уверен, что Мартин Хокинг женился на ней, чтобы завладеть ее богатством. Мне также известно, что он все еще был женат на ней, когда вступил в брак с вами.

ОТВЕТ: Я не знала, что Кэндис жива, когда выходила замуж за Мартина. Он сказал мне, что она умерла. Он и дочери собственной сказал, что она умерла. Я не знала.

ВОПРОС: Миссис Хокинг, скажите, пожалуйста, вас тоже ожидает наследство? Вы должны унаследовать богатое состояние? У вас есть богатые родственники на родине, в Ирландии? Может, дальние?

ОТВЕТ: Нет.

ВОПРОС: Значит, сами вы не богаты и ни от кого не должны получить в наследство деньги или земельную собственность?

ОТВЕТ: Нет.

ВОПРОС: В таком случае, миссис Хокинг, передо мной встает проблема. Человек, который незаконно женился на вас, имеет обыкновение заключать браки с женщинами с целью завладеть их состоянием, а потом избавляется от них. По крайней мере, один такой случай нам известен. Но вы не такая, как другие его жены. Те женщины любили человека, за которого, как им казалось, они выходят замуж. Вы — нет. Они были богаты. Вы — нет. Вы знаете, что он за человек. Они не знали. Теперь вам понятно мое затруднение?

ОТВЕТ: Я уже вам сказала: я не такая, как он. Я тоже задавалась вопросом, зачем он женился на мне. Мартин объяснил, что, как успешный страховой агент, он должен производить впечатление счастливого семьянина, у которого есть прекрасная жена и ребенок. Но вскоре я поняла, что дело в чем-то другом, ведь он никогда не знакомил меня ни со своими коллегами, ни с клиентами. Долгое время я не знала истинной причины. Но в конце концов догадалась, когда привезла Кэт к Кэндис. И вот что я вам скажу, сэр. Я отвезла Кэт к ее матери, потому что так было правильно. Ничего более трудного мне в жизни делать не приходилось, потому что я люблю эту девочку. Люблю, как родную дочь. Но я пожертвовала собой. Отвезла Кэт к ее настоящей матери. Кэндис думала, что умрет, больше так и не увидев свое дитя. Я плакала вместе с Кэндис, обнимала ее, заботилась о ней так же, как о Белинде, потому что такой я человек.

ВОПРОС: Минуточку. Вы только что сказали, что долгое время не понимали, зачем Мартин Хокинг женился на вас, но потом познакомились с Кэндис и обо всем догадались. Значит ли это, что теперь вам известно, зачем он заключил с вами брачный союз?

ОТВЕТ: Да.

Глава 19

Окленд наводнен беженцами, как парк «Золотые ворота» в первый день пожаров. Последние три дня морские суда всех типов и размеров перевозят сюда людей через залив. По пути с причала на улицу я слышу, как кто-то говорит, что Китайский квартал Окленда заполонили тысячи семей приезжих китайцев, лишившихся крова в результате землетрясения. Город переполнен и уже не в состоянии принимать новых несчастных. Другие вынужденные переселенцы из Сан-Франциско направились дальше, в Беркли, где спортзал университета переоборудовали в меблированные комнаты. Минувшую ночь десятки бездомных спали прямо под открытым небом, под сенью дубов на территории университета.

Толпы беженцев направляются в отделения телеграфа, где теперь на входе стоят военные, они строят людей в очереди и пытаются обеспечить некое подобие порядка. В ближайшем отделении, до которого можно дойти пешком, мы видим огромные кипы телеграмм на отправку. Белинда надеялась телеграммой сообщить своему другу Эллиоту о нашем скором приезде, но я не представляю, как это можно сделать до отправления поезда, который повезет нас сначала вдоль побережья на юг, в Сан-Хосе, а потом — снова на север, в Сан-Матео.

— Но тогда никто не встретит нас на вокзале, — говорит Белинда, когда мы уходим из длинной очереди у ближайшего к причалу отделения телеграфа.

После всего, что мы пережили за последние три дня, заверяю я ее, от вокзала до Сан-Рафаэлы мы уж как-нибудь доберемся. Ведь, по ее собственным словам, это всего три мили.

Мы уходим, но вскоре снова попадаем в длиннющую очередь, чтобы получить три билета на поезд. Когда подходит наша очередь, выясняется, что билеты на сегодняшние поезда, идущие в южном направлении, уже кончились. Нам достаются билеты на поезд, который отправляется утром следующего дня. Добрая женщина у выхода сообщает нам, что мы, если хотим, можем переночевать в Первой пресвитерианской церкви: там на церковных скамьях устроили спальные места, а местные прихожанки готовят еду на всех, кто обретет приют в храме. Мы идем туда.

В церкви трудно найти укромный уголок, но нам удается устроиться на скамейке заднего ряда, где, по крайней мере, мы не у всех на виду. Едва располагаемся, Белинда принимается кормить грудью дочурку. Я невольно любуюсь ею. Как же это красиво! От такой красоты у меня самой даже грудь наливается. Вокруг полный хаос, а малышка делает то, что ей положено. Сосет грудь, лежа на руках у Белинды, которая сидит на жесткой скамье в церкви, до отказа забитой беженцами. То же самое малышка делала бы, если б находилась и во дворце. В ее крошечной вселенной безоблачно, ничего из этого кошмара не сохранится в ее памяти. Пока Белинда, Кэт и Сара отдыхают, я застирываю пеленки под краном на улице и развешиваю их на раскидистых ветвях боярышника. На ужин у нас тушеное мясо с клецками, на десерт — яблочный пудинг с сухарями. О, как же великолепна эта простая еда!

Утром мы просыпаемся. Будь это любое другое воскресенье, сейчас церковь была бы уже заполнена нарядными прихожанами. Но сегодня священник просто ходит между скамьями, приветствует грязных беженцев, читая молитвы над теми, кто его об этом просит. Через час после завтрака мы идем на вокзал и в переполненном зале ждем нашего поезда на Сан-Хосе. В столь непотребном виде, как сейчас, садиться на поезд мне еще не доводилось. Я уже неделю не мылась и не причесывалась; на мне — та же грязная одежда, в которой пришлось спешно покинуть павильон четыре дня назад. Смотрю на других пассажиров. Они выглядят не лучше. А некоторые — даже хуже. Есть несколько пассажиров, уплативших за билеты. Эти люди опрятные и ухоженные, и на остальных они взирают с жалостью.

Мы занимаем свои места в вагоне, и я вижу на сиденье кем-то оставленную местную утреннюю газету. На первой полосе — заметки о землетрясении и пожарах в Сан-Франциско. Более шестисот тысяч погибли или пропали без вести. Не менее тысячи получили увечья. Большинство из них перевезены в больницы вне зоны пожаров, но некоторые до сих пор находятся на лечении в лагерях беженцев — таких как парк «Золотые ворота» и Президио. Десятки тысяч эвакуированных остались без крова, им некуда возвращаться. Пятьсот кварталов Сан-Франциско общей площадью четыре с половиной квадратные мили уничтожены. Пишут, что пострадал не только Сан-Франциско. К северу от полуострова, в Санта-Розе, разрушения, пожалуй, даже более масштабные, чем в Сан-Франциско, учитывая, что этот город по размеру меньше. В Стэнфордском университете обвалились крыша и потолок мемориальной церкви. Разрушена государственная больница Эгньюс, расположенная ближе к Сан-Хосе. В ней погибли более сотни пациентов и медицинских работников. Подземные толчки ощущались от самого Орегона на севере до Лос-Анджелеса на юге.

Поезд, пыхтя, отходит от вокзала. Я откладываю газету в сторону. Не хочу больше читать об ужасах землетрясения и пожаров. Мне достаточно известно об их последствиях, и в том, что касается меня лично, я надеюсь, они сделали свое черное дело. Мягкие сиденья намного удобнее церковных скамеек, на которых мы ночевали, и очень скоро все вчетвером мы засыпаем.

Час спустя я пробуждаюсь. Мы подъезжаем к Сан-Хосе. В центре города вижу несколько зданий, осевших от подземных толчков; некоторые дома сгорели в пожарах, наверняка, из-за поврежденных газопроводов. Но выгоревшие участки невелики и изолированы от остальных кварталов. Видимо, местные пожарные имели доступ к воде. Мы пересаживаемся в поезд, идущий в обратном направлении, в сторону Сан-Матео. Ехать еще около тридцати миль. Поезд покидает Сан-Хосе, за окном городской пейзаж сменяют холмы и пастбища. Эта простая природная красота так непривычна для глаз, уже много дней видевших только руины и людское горе. Мне было досадно, что до дома Белинды приходится добираться столь извилистым, сложным маршрутом, но картины сельской жизни за окном действуют на меня умиротворяюще.

Мы въезжаем в Сан-Матео. Возле некоторых зданий я вижу кучи битого кирпича и камней от обвалившихся дымоходов и выступов. Справа от вокзала — обрушившееся деревянное строение. Значит, и сюда докатилось землетрясение. И все же, выходя на платформу, я вспоминаю Донагади. Здесь не ощущается соленый запах Ирландского моря, но жизнь в городке такая же безмятежная и неторопливая. Буквально несколько минут назад Белинда рассказывала мне, что в этом городке она училась в школе, что сюда же все жители Сан-Рафаэлы ездят за покупками, если не заказывают вещи по каталогу «Сирс, Роубак энд компани». Через небольшое здание вокзала мы проходим в город, ищем экипаж. У Белинды в гостинице есть деньги, чтобы расплатиться с извозчиком. Главное, чтобы нас доставили туда. Я пока так и не нашла ничего, чем можно открыть сейф; возможно, в нем тоже есть деньги.

Мы подходим к седовласому извозчику, и нам опять напоминают, что выглядим мы неопрятно. При виде нас у него глаза на лоб лезут, как и у всех на вокзале, когда мы шли с платформы. Правда, он быстро смекает, откуда мы явились.

— Из Сан-Франциско приехали, от пожаров бежали? — уточняет извозчик, забирая у меня саквояж.

— Да, — коротко отвечаю я. Слава богу, больше не надо ничего объяснять.

— Беженцы оттуда были и вчера, и сегодня. Я слышал, с вокзала Таунсенд поезда вообще не ходят, — сообщает извозчик, помогая Белинде сесть в экипаж. — Здесь тоже есть разрушения. Не такие, конечно, как у вас. Тюрьма пострадала и грузовой склад — вон там, за вокзалом. И сиротский приют тоже. Хорошо хоть, детей успели вывести. Муниципалитета и библиотеки больше нет.

— А что в Сан-Рафаэле? — спрашивает Белинда. — Ее сильно растрясло?

Боже милостивый, сделай так, чтобы гостиница Белинды не пострадала, бормочу я себе под нос. Она и без того многого лишилась.

— Ну, как сказать, — отвечает извозчик. — Я слышал, что у многих обвалились дымоходы, некоторые дома сошли с фундаментов. Но жертв вроде нет. Там вам куда?

— К гостинице «Лорелея».

Я устраиваюсь рядом с Белиндой. Экипаж трогается с места, мы выезжаем из городка и катим по сельским дорогам. Минуем фермы, сады и загородные дома — целые и невредимые; по крайней мере, так кажется с расстояния. Нас окружают безмятежность, покой, но Белинда, я знаю, с нетерпением ждет, когда впереди появится ее дом.

Сан-Рафаэла — в прошлом небольшой шахтерский поселок с единственной центральной улицей, на которой расположились универмаг, продуктовый магазин, почта, начальная школа и несколько других предприятий. Жилые дома, большие и маленькие, стоят в переулках и рощах. Мы проезжаем мимо школы, и дальше я вижу плотницкую мастерскую. Уж не Эллиоту ли она принадлежит? Слева появляется указатель с надписью: «Гостиница “Лорелея”». Выкрашенный в белый цвет, разрисованный синими цветочками и вьющимися виноградными лозами, он едва заметно покачивается на ветру. И лишь проехав огромный платан, частично заслонявший от нас гостиницу, мы видим, что она уцелела.

До сей минуты Белинда сидела подле меня, затаив дыхание, но теперь она издает вздох облегчения. Мы как-то не думали о том, что землетрясение могло уничтожить гостиницу, пока не увидели разрушения в соседнем Сан-Матео. Мне незачем спрашивать Белинду, что значит для нее «Лорелея». Я и так знаю, что эта гостиница дорога ей не только как источник средств к существованию, и потому снова удивляюсь, что она предложила мне поселиться у нее. Построенная из дерева и камня, гостиница устояла благодаря своей каменной части. Оконные рамы выкрашены в травянисто-зеленый цвет, остальные элементы отделки и балки — из полированной секвойи. Трехэтажное здание с трех сторон окружено деревьями; с четвертой за забором находится залитый солнцем участок — сад, где Белинда выращивает травы. У крыльца — два больших глиняных горшка с лобелией и лобулярией; один из них треснул — должно быть, в результате землетрясения.

Едва мы сворачиваем на гравийную подъездную аллею, входная дверь с сеткой открывается, и на крыльцо выступает молодой человек. Высокий, стройный, с кудрявыми рыжевато-каштановыми волосами. Не красавчик, но лицо у него доброе, приветливое. Парень стоит, склонив голову набок, — видимо, думает, что прибыли новые постояльцы. Я и без объяснений Белинды догадываюсь, что это и есть Эллиот. Мы с Кэт выбираемся из экипажа. Извозчик помогает Белинде с дочкой сойти с другой стороны. Белинда обходит экипаж сзади, и я наблюдаю за Эллиотом.

Он сразу узнает Белинду и подбегает к ней.

— Слава богу! — Эллиот осторожно обнимает Белинду, стараясь не раздавить новорожденную девочку. — Как же я заволновался, когда вы с Джеймсом не вернулись домой! Я сказал ему, куда ты отправилась, и он уехал тебя искать. Я ведь думал, вы возвратитесь из Сан-Франциско в тот же вечер. Так ты уже родила! — восклицает он. — Что произошло? Где Джеймс? Почему он не с тобой?

Белинда в ответ лишь раскрывает рот, но даже я с ходу не сообразила бы, как все объяснить, хотя ответы на поток вопросов мне известны. А ее друг, похоже, чувствует, что она не знает, с чего начать.

— Ты как? — спрашивает он более спокойным тоном. — Не пострадала? А ребенок?

— Я цела и невредима, — отвечает Белинда. — И малышка тоже. Сара родилась почти на месяц раньше срока, но она крепкая девочка и здоровенькая, хоть и маленькая. Все нормально.

— Что случилось? Джеймс тебя нашел?

— Я… я опоздала на поезд во вторник вечером и заночевала… — Она на секунду умолкает, затем кивком головы указывает на меня. — У моей доброй подруги Софи. У нее дома в Сан-Франциско. Незадолго до рассвета нас… разбудило землетрясение, а потом у меня начались схватки, и роды уже было не остановить. Мы… не могли выбраться из города, повсюду пылали пожары. Если б не Софи, не знаю, что бы я делала.

Эллиот словно впервые замечает меня. Протягивает мне правую руку.

— Эллиот Чапмэн. Рад знакомству.

Я пожимаю ему руку.

— Софи Хокинг. Взаимно.

— Эллиот, Софи доставила меня в больницу, когда вокруг все рушилось, и практически сама приняла роды. А потом, когда нас эвакуировали, искала меня. И привезла сюда. Привезла домой, хотя сама лишилась всего. — Она поворачивается ко мне, взглядом сообщая все, что не выразила словами. Сияющими глазами глядя на Кэт, Белинда добавляет: — А это… — Она делает над собой усилие и произносит: — Это ее дочка Кэт. — У бедняжки от волнения перехватывает голос, она крепче прижимает к груди малышку. У меня к глазам подступают слезы, и я моргаю, пытаясь их скрыть.

Эллиот снова пожимает мне руку.

— Огромное вам спасибо за то, что не оставили Белинду в беде, привезли домой. — Он снова поворачивается к ней. — А Джеймс где?

Я прокашливаюсь.

— Может, отпустим экипаж и зайдем в дом?

Эллиот поворачивается к извозчику.

— Позвольте мне. — Он лезет в карман, но извозчик, наблюдавший за нами, видимо, до глубины души тронут столь волнительной сценой воссоединения близких людей. Он заявляет, что денег не возьмет. Ставит возле меня мой саквояж, а также наволочку с пеленками малышки.

— Доброго вам дня.

— Благодарю. Вы очень любезны, — быстро отвечает Эллиот, поднимая одной рукой мой саквояж и сумку из наволочки.

Извочик на прощанье приподнимает шляпу, забирается на козлы и, стегнув лошадь, уезжает.

— Пойдемте в дом, — говорит Эллиот. Обняв одной рукой Белинду, он заводит нас в гостиницу.

Внутри «Лорелея» столь же привлекательна, как и снаружи, хотя не все картины и фотографии, покосившиеся во время землетрясения, выровняли на стенах. У входной двери — ведро с осколками стекла и фарфора. «Лорелея» лишилась части посуды, отмечаю я. Эллиот ставит саквояж и набитую наволочку в большом холле, где я вижу диваны, кресла и холодный камин — единственное темное пятно в убранстве комнаты. Белинда с малышкой на руках усаживается на диван.

— В гостинице все в порядке, не считая посуды? — спрашивает она, кивком указывая на ведро у входа.

— Да, да. Разбились тарелки, несколько светильников и ваз, а так почти все в порядке.

— Спасибо тебе, Эллиот, что присматривал за гостиницей в мое отсутствие. Я ведь рассчитывала, что уезжаю всего на полдня, — устало произносит Белинда.

— Все, об этом больше ни слова, — говорит Эллиот. — Лучше расскажи, что случилось. Где Джеймс?

Белинда поворачивается ко мне. Я встаю с кресла и подхожу к ней.

— Белинда, а что, если мы с Кэт возьмем Сару и пойдем посмотрим твой чудесный сад?

Глядя на меня с благодарностью, но и со смятением во взоре, она вручает мне малышку. Естественно, она хочет поговорить с Эллиотом наедине: то, что она должна сообщить ему о человеке, за которого вышла замуж, сказать непросто.

— Дверь во двор сразу за кухней, вон там. — Она кивком указывает на столовую, где стоят длинный стол и буфет с изогнутым фасадом, в котором сейчас нет посуды.

Мы с Кэт и малышкой через гостиную проходим в залитую солнцем кухню. В раковине — грязные тарелки, кастрюли и сковородки. Видимо, Эллиоту пришлось стряпать для постояльцев.

Направляясь к двери во двор, я слышу, как Белинда говорит Эллиоту:

— Я должна кое-что тебе рассказать.

За несколько дней мы порядком замызгали свои платья, грязнее они уже не станут, поэтому спокойно усаживаемся прямо на траву под персиковым деревом на краю сада. Кэт, мне кажется, не так напряжена, когда держит на руках Сару, поэтому я передаю ей сестренку, и малышка в нежной колыбели детских ручонок скоро засыпает. Белинда расскажет Эллиоту обо всем, думаю я, даже о том, что произошло на лестнице. Возможно, и о том, что случилось потом. Меня охватывает беспокойство. Ведь я этого парня совсем не знаю.

Но знаю то, что Белинда рассказала мне о нем. Она ему доверяет, а он ее любит, это сразу видно. И тем не менее. Наверное, она сообщит Эллиоту и о том, что Кэт вообще-то мне не дочь, что я с ней уеду, и, когда вернусь — а я уже решила, что поселюсь в ее гостинице хотя бы на время, — буду, скорее всего, одна. Представляя, как Белинда рассказывает все это Эллиоту, я вдруг проникаюсь твердой уверенностью, что должна и впредь носить фамилию Мартина, хоть она и досталась мне незаконно. Если Кэндис и ее отец не потребуют, чтобы я снова взяла свою девичью фамилию, я останусь миссис Хокинг, — вреда от этого никому не будет. В конце концов, у меня есть брачное свидетельство — вполне официальный документ. Я попрошу Кэндис, чтобы в этом она пошла мне навстречу. Ничтожная услуга в сравнении с той, что оказываю ей я. Мысль о том, что я сохраню за собой фамилию Мартина, странным образом действует на меня успокаивающе. Это — единственное, что мне еще нужно от Мартина.

Кажется, что мы с Кэт и малышкой уже довольно долго сидим в этом прекрасном тихом уголке. Я наслаждаюсь теплым солнышком, чистым воздухом, жужжанием пчел в цветах высоко над нами. Упиваюсь кратким мгновением блаженства, стараясь не думать о том, что завтра повезу Кэт к матери. Какое счастье, что мы хотя бы на час избавлены от пепла, очередей и прочих тревог!

Через некоторое время к нам присоединяется Белинда. Она садится рядом, берет на руки Сару — та уже проснулась и начинает ерзать — и дает ей грудь. Мне хочется спросить, что именно Белинда поведала Эллиоту, но в присутствии Кэт это исключено. Придется подождать, пока она ляжет спать.

Вместо этого я спрашиваю:

— Где он?

— Я настояла, чтобы он шел к себе. Он запустил свою мастерскую, пока дежурил в гостинице вместо меня. Сейчас постояльцев нет. Те четверо, что были, уехали сегодня утром, но думаю, в ближайшие дни надо ждать новых беженцев, так как дороги из города на юг постепенно будут открываться. Пойдемте в дом, искупаемся, отдохнем, переоденемся.

Я смотрю на свое засаленное платье.

— У меня нет другой одежды. Мне пришлось бросить саквояж, когда мы покидали павильон.

— У меня полно платьев, выбирай любые, я в них все равно пока не влезу. Софи, я перед тобой в неоплатном долгу. Все, что у меня есть, твое.

— Ничем ты мне не обязана.

— Обязана. Из всех, кто мог бы мне помочь в Сан-Франциско в самый тяжелый момент моей жизни, именно ты…

Она вспоминает человека, за которого мы обе вышли замуж, не представляя, кто он такой. Может быть, думает, что из-за этого мы должны бы возненавидеть друг друга. На самом деле это обстоятельство сблизило нас, связало крепкими узами. Мы с ней стали как родные.

Какое-то время мы обе молчим. На нас налетает порыв свежего ветра. И я чувствую, что от меня разит потом.

— Ну что, пойдем купаться? — предлагаю я.

Остаток дня мы намываемся, соскабливая с себя многодневную грязь и пыль. Как приятно надеть чистое платье, пусть и не свое! Оно мне чуть коротковато и тесно, но это неважно. К вечеру мы все накупались, отдохнули, благоухаем лимонной вербеной, а отвратительно грязная одежда отмокает в корыте с горячей мыльной водой. Пока мы с Кэт присматриваем за малышкой, Белинда наскоро стряпает для нас ужин: жареную картошку с колбасой и маринованной морковью, заготовленной прошлым летом.

Эллиот нарубил и принес дров для печки на завтра. Интересуется, не нужно ли нам еще что-то до того, как мы ляжем спать. Он внимательно смотрит на меня, но в его взгляде нет подозрительности — скорее благодарность, даже восхищение.

Перед уходом по моей просьбе он вскрывает сейф, что я прихватила с собой из Сан-Франциско. В нем — женское обручальное кольцо (может, оно принадлежало Аннабет?), сорок долларов наличными и ключ от ячейки в одном из банков Сан-Франциско, от которого, я уверена, остался только обугленный остов. Не знаю, горят ли в огне такие банковские ячейки. И не хочу знать.

Наконец, уложив детей спать, мы с Белиндой наливаем себе чаю и садимся в гостиной. Она передает мне свой разговор с Эллиотом, состоявшийся днем.

— Джеймс — то есть Мартин — явился домой через несколько часов после моего отъезда, перед самыми сумерками, — рассказывает Белинда. — Увидев в гостинице вместо меня Эллиота, он спросил, где я, и Эллиот сообщил, что я уехала его искать в Сан-Франциско. Объяснил, что я отправилась по адресу, который нашла в его пиджаке, в надежде, что тот, кто там живет, поможет мне найти мужа. Мартин мгновенно помчался в Сан-Франциско, хотя уже темнело. Понимал, что по этому адресу я найду тебя. Не знаю, почему он явился в твой дом лишь под утро, почему выглядел таким потрепанным — в грязных брюках, в грязных туфлях. Софи, Эллиот сильно переживает, что отправил Мартина к нам. Жутко расстроен.

— Он же не знал, что нельзя сообщать Мартину, куда ты поехала.

— Да, я тоже так ему сказала, но он все равно злится на себя. Я же тебе говорила, что Мартин ему никогда не нравился. Эллиот теперь на чем свет клянет себя за то, что распустил язык. Иначе Мартин остался бы здесь ждать моего возвращения. А мы бы тем временем обратились в полицию, за ним бы сюда приехали и арестовали бы его.

— Мы никак не смогли бы обратиться в полицию, — напоминаю я. — На следующий день произошло землетрясение.

— Нет, тогда все было бы по-другому.

Я представляю, как мы с Белиндой и девочками приезжаем в гостиницу, а здесь вместо Эллиота нас встречает Мартин. Ведь если бы Эллиот ничего ему не сказал, вполне вероятно, что так и было бы.

— Было бы гораздо хуже, — говорю я Белинде.

Несколько секунд мы молчим.

— Ты рассказала ему, что произошло? — спрашиваю я.

— Да.

— Все?

— Да.

— И ты ему доверяешь?

— Доверяю. Он все еще любит меня, Софи. Любит, несмотря ни на что. И никогда ничего не сделает во вред мне и тем, кто мне дорог.

Мы опять ненадолго умолкаем.

— Про Кэт он тоже знает? Знает, куда я должна поехать? Что должна сделать?

— Да. Он… он говорит, что готов тебя сопровождать, если ты не хочешь ехать одна. Я объяснила ему, как тяжело это будет для тебя. Если хочешь, он тебя отвезет.

Я тронута. Это — великодушный жест человека с доброй душой. Но в Аризону я поеду сама. Хочу провести последние часы с Кэт без посторонних.

Я прямо говорю об этом Белинде, и она с пониманием кивает. Теперь она знает, что такое материнская любовь.

— Но ведь ты вернешься сюда, правда? — спрашивает она.

— Да.

Белинда стискивает мою руку. Она рада — рада тому, что я вернусь, что буду жить в ее доме, петь колыбельные ее дочке, что она хоть как-то сумеет возместить мне то, чего меня лишили.

— Потом как-нибудь мне нужно будет съездить в Сан-Франциско, — роняю я.

— Зачем? — хмурится Белинда.

— Надо посмотреть, что осталось от дома. Проверить списки погибших и раненых. Я должна точно знать. Должна убедиться в том, что его больше нет.

Белинда не убирает ладонь с моей руки, но ничего не говорит.

Потом все же кивает. Ей тоже нужно это знать.

Мы должны быть уверены.

Глава 20

Утром я просыпаюсь от щебета птиц, врывающегося в полуоткрытое окно. Я лежу в удобнейшей постели. Рядом со мной Кэт. Она еще спит, чуть приоткрыв губки. Мы обе до подбородка укрыты стеганым одеялом, просушенным на свежем деревенском воздухе. Будь моя воля, я навсегда осталась бы с Кэт в «Лорелее». Казалось бы, чего проще? Можно притвориться, будто я не знаю, что Кэндис жива. Проще простого… если бы Кэт оставалась в неведении.

Только притворство рано или поздно выйдет боком. Со временем начнет мучить совесть, появятся стыд, чувство вины.

В Аризону лучше отправиться прямо сегодня. Чем дольше откладываешь, тем труднее сделать то, что дóлжно. Нужно ехать, пока я еще полна решимости.

Полчаса спустя, прежде чем спуститься к завтраку, я жизнерадостным тоном объявляю Кэт, что сегодня мы поедем к ее маме. С тех пор как мы покинули парк «Золотые ворота», она и двух слов не произнесла, и сейчас на мое известие отвечает молчанием. Но в глазах Кэт я читаю, что ее раздирают противоречивые чувства. Несомненно, она любит маленькую Сару. И я даже думаю, что она любит меня. Она бы с радостью осталась здесь, но и маму увидеть хочется. Ее сердце разрывается надвое, и мне вдруг приходит в голову, что эта маленькая бедняжка давно не была по-настоящему счастлива. Возможно, она даже не помнит, когда в последний раз чувствовала себя счастливой. В воображении всплывают строчки из письма Кэндис, в которых она признается, что не была для Кэт хорошей матерью, когда имела такую возможность. По ее словам, она слишком тяжело переживала утрату двух своих маленьких сыновей. Значит ли это, что Кэндис замкнулась в себе, была невнимательна и безразлична к собственной дочери? Отказывала ей в любви так же, как Мартин, как, судя по всему, дедушка с бабушкой? Мартин говорил, что Кэндис слегла задолго до смерти, но теперь я понимаю, что в его словах была лишь доля правды. Кэндис действительно многие месяцы была прикована к постели, но она не умерла. Просто ее отец тайком от Мартина увез свою дочь в лечебницу. Плохое самочувствие не позволяло Кэндис заботиться о дочери, да и силы воли ей не хватало. Потому-то у меня и возникли сомнения, а помнит ли Кэт вообще, чтобы ее любили и лелеяли. Возможно, это чувство у Кэт зародилось с моим появлением в ее жизни. Возможно, со мной она чувствует себя любимой. Но не доверяет моей любви. И это не удивительно, ведь у нее так много было отнято.

А теперь я собираюсь увезти Кэт от ее единокровной сестры, которой она очень дорожит.

— Ты, наверное, не знаешь, что и думать. — Мы сидим с ней на кровати, и я привлекаю ее к себе. — Я тебя понимаю. Я тоже хочу остаться здесь. Но твоя мама не чает увидеть тебя, и ты, я знаю, тоже тоскуешь по ней. Все очень запутано, да?

Кэт тихо вздыхает, прижимаясь головкой к моей груди. Кивает.

— Я найду способ навестить тебя, — обещаю я. — И Белинду с малышкой привезу, хорошо? Мы все вместе приедем. Я обязательно что-нибудь придумаю. Так что ты не переживай.

Какое-то время мы просто сидим в обнимку, ни о чем не говорим. Тем не менее для меня это мгновение священно. Сидеть в молчании с ребенком, которого ты любишь, как родного, это ни с чем не сравнимое счастье.

За столом во время завтрака настроение у всех печальное. Белинда, вне сомнения, душой прикипела к Кэт, и ей грустно расставаться с девочкой, хоть она и знакома с ней меньше недели. Люди, вместе побывавшие в преисподней и сумевшие из нее выбраться, становятся другими. С той поры в существе своем они навечно соединены крепкими узами, связаны неразрывными нитями, что тянутся от сердца к сердцу, ведь они вместе избежали страшной судьбы. Даже не верится, что я и Кэт познакомились с Белиндой лишь в минувший вторник. Кажется, будто мы знали ее всегда.

Кэт держит на руках Сару, пока я помогаю Белинде после завтрака убрать со стола грязную посуду. После я приношу вниз саквояж, который мы взяли из дома. В нем одежда Кэт, а также одна из ночных сорочек Белинды, пара ее платьев и юбок.

Эллиот вызвался подвезти нас с Кэт на железнодорожный вокзал в Сан-Матео, где нам предстоит сесть в поезд, который сначала доедет до Сан-Хосе и затем доставит нас в Лос-Анджелес, с остановками на промежуточных станциях. В Лос-Анджелесе мы пересядем на поезд до Тусона. Я рада, что нам не придется идти пешком до вокзала, но двадцатиминутная поездка в компании Эллиота меня пугает.

— Он не должен спрашивать меня о Мартине, — сказала я Белинде, когда она сообщила, что Эллиот заедет за нами с Кэт в девять часов. — Ни слова о нем в присутствии Кэт.

— Софи, он все прекрасно понимает, — заверила она меня. — Не станет заводить разговор о нем.

И она права. Мы прощаемся — Кэт, оберегая свое израненное сердце, уже как будто и не замечает Белинду с малышкой — и катим прочь в коляске Эллиота. В дороге, чтобы не ехать в молчании, он рассказывает о городке, о своей мастерской, об отце и деде, которые тоже были плотниками.

Мы и оглянуться не успели, как снова оказались на вокзале в Сан-Матео.

— У вас есть все, что нужно? — уточняет Эллиот, после того как мы с Кэт выходим из коляски и встаем на тротуаре перед вокзалом.

У меня есть деньги на железнодорожные билеты, вещи в саквояже, письмо Кэндис и другие документы, что я забрала из письменного стола Мартина; в маленькой сумочке Белинды — наличные из сейфа. И у меня есть Кэт.

— Да.

Мы с Эллиотом стоим и смотрим друг на друга. Многое из того, что мы могли бы сказать, произнесено не будет.

— Спасибо за помощь, — наконец благодарю я.

— Да я-то что. Это ты все сделала. Я перед тобой в неоплатном долгу. Ты спасла ей жизнь. И не раз.

— Ты до сих пор ее любишь? — Я в этом не сомневаюсь, но все равно спрашиваю.

— Я всегда ее любил и буду любить. Никого другого я никогда не полюблю.

Эллиот озадачивает и изумляет меня. Я бросаю взгляд на Кэт. Она стоит в нескольких шагах от нас и смотрит вдаль, думая о чем-то своем. Я снова поднимаю глаза на Эллиота.

— Хотя она вышла замуж за другого? — тихо спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

— Мне кажется, нельзя влюбиться или перестать любить кого-то по собственному желанию. Сердце подсказывает, кого нам любить, и никак иначе.

— Должно быть, ты хотел, чтобы он исчез, с первой минуты, как она познакомилась с ним.

Эллиот с минуту обдумывает мои слова.

— Рад ли я, что его нет? Да. Хотел ли я, чтобы он исчез? Нет. Она же его любила.

— Она не всегда будет его любить, Эллиот.

— Знаю, — отвечает он. — Я подожду.

— А малышка такая чудесная. По-моему, она в маму пошла.

— Охотно с тобой соглашусь, — улыбается Эллиот. Затем он вручает мне листок с адресом своей мастерской и номером телефона. — Если что-то случится и тебе срочно понадобится помощь, отправь мне телеграмму или, если найдешь телефон, позвони. Расходы я оплачу.

— Спасибо. — Я беру у него листок, прячу его в сумочку. И тут мне в голову приходит важная мысль. — В старой шахте Белинды кто-то копался. Ее надо укрепить. Понимаешь, да?

— Займусь, — кивает он, словно уже и сам об этом думал.

Кажется, что Эллиот состоит из одних достоинств.

— Ты — настоящий друг, — говорю я. — Ей повезло, что ты у нее есть.

На это Эллиот ничего не отвечает. Может быть, потому что верит не в удачу, а в нечто более глубокое, настоящее и благословенное.

Впервые за много, много месяцев я задумываюсь о том, как бы сложилась моя жизнь, если бы я встретила такого человека, как Эллиот Чапмэн, и он бы меня полюбил.

— Давай провожу вас к поезду, помогу с багажом, — предлагает он.

Я смеюсь в ответ, и он тоже широко улыбается. Этот саквояж и Кэт в придачу я тащила через весь полуостров, гонимая пожаром и неизвестностью.

— Спасибо, что подвез. — Поднимаю саквояж, беру за руку Кэт.

Вместе с моей девочкой я иду через вокзал на перрон, где стоит наш поезд.

***

Поезд уносит нас все дальше на юг. День долгий, спокойный. Едва мы отъезжаем от Сан-Хосе, я достаю папину тетрадку, но, сколько ни прошу Кэт выбрать слово, все мои попытки безуспешны. Наконец выбираю сама. Французское слово. Ménage. Домочадцы.

Мы ненадолго засыпаем, смотрим в окно на плывущие мимо пейзажи — сельскохозяйственные угодья перемежаются невозделанными пустошами, — едим сэндвичи, что приготовила нам в дорогу Белинда. Наконец к вечеру мы прибываем на вокзал Лос-Анджелеса — огромное сооружение со стеклянной выпуклой крышей, взмывающей ввысь над платформами. Я нахожу для нас маленький отель в квартале от вокзала, чтобы завтра без труда успеть на поезд, рано утром отправляющийся в Тусон. Здания здесь не такие высокие, какие были в Сан-Франциско, и вообще все по-другому: солнце как будто ближе, небо шире.

Сложно сказать, знаком ли Кэт этот уголок Калифорнии. Я уверена, что на этом вокзале она уже была, — когда с Мартином покидала Лос-Анджелес, — но в лице девочки ни намека на то, что это место для нее что-то значит. Только в глазах слабый блеск тревожного ожидания. Во всяком случае, у меня создается именно такое впечатление. На несколько секунд я одержима соблазном попросить разрешения у управляющего гостиницей воспользоваться их телефоном, позвонить в Тусон и предупредить медсестру в лечебнице о нашем скором приезде. Но этот порыв быстро проходит. Пока еще Кэт принадлежит мне, а завтра, когда я передам ее Кэндис, моей она уже не будет.

На следующее утро, сразу же после восхода солнца, мы садимся в поезд, который доставит нас в Аризону. Не знаю, хорошо ли спала Кэт, но я сама за ночь не отдохнула, и потому, едва мы отъезжаем от Лос-Анджелеса и отправляемся навстречу золотистым горам — мед на тосте, — стук колес убаюкивает нас, и мы обе засыпаем. Пробуждаясь, я вижу, что мы уже едем по бесплодной пустоши. Тут и там высятся разлапистые кактусы, похожие на существа из сказочного мира. Мы идем обедать в вагон-ресторан и в начале второго наконец прибываем на вокзал Тусона — деревянное сооружение с далеко выступающими карнизами и окнами, прячущимися в тени ярких маркиз. Еще только конец апреля, а знойно, как летом: температура превышает тридцать градусов. Теперь мне понятно, почему люди, страдающие чахоткой, переселяются в эту часть страны. Жара здесь палящая, иссушающая. Я не специалист по заболеванию, которое подтачивает организм Кэндис, но знаю, что чахотка, прежде чем убить человека, превращает его легкие в жидкое месиво. А здешнее пекло насквозь просушит все что угодно.

Я нанимаю экипаж, который доставляет нас в гостиницу недалеко от вокзала. Это двухэтажное здание с арками и красной черепичной крышей. Снаружи оно покрыто кремово-белой штукатуркой. Внутри чуть прохладнее, чем на улице, но я хочу освежиться — насколько это возможно, — перед тем как отвезти Кэт к ее матери. Хочу, чтобы и Кэт выглядела ухоженной.

Переодеваюсь, душусь туалетной водой. Заново заплетаю волосы Кэт, перевязываю ленты на ее платье.

Затем сажусь и беру ее руки в свои.

— Солнышко, я не знаю, что произойдет сегодня, — говорю я ей. — Не знаю, вернешься ли ты вместе со мной в эту гостиницу вечером. Не знаю, увижу ли тебя еще до того, как меня попросят уехать.

Я внимательно наблюдаю за выражением ее лица.

Она моргает. Дышит. Молчит. Но я чувствую, как ее ручка в моей ладони чуть напрягается.

— Что бы ни случилось, я приеду к тебе. И Белинду с малышкой привезу. Это я тебе обещаю, Кэт. Обещаю.

Ее глаза подергиваются серебристой поволокой.

— И знай: я люблю тебя, как родную дочь. И всегда буду любить. Запомнишь это?

Я жду ответа. Проходит несколько секунд, и она кивает. Один раз.

— Вот и хорошо. А теперь вот что. Ты знаешь, что твоя мама очень больна. Не исключено, что она не сможет принять нас сегодня, или не сможет обнять тебя, или медсестры запретят нам близко подходить к ней, чтобы мы не заразились. Поэтому мы должны быть готовы к любым вариантам событий, когда приедем туда, договорились?

Кэт снова кивает. Хотелось бы знать, о чем она думает. Хотелось бы снова услышать ее голос, хотя бы один раз.

Я опять нанимаю экипаж, и мы едем в лечебницу, которая, насколько мне известно, располагается в двух милях от города. Лас-Паломас, где теперь проживает Кэндис, не единственная здравница в этой местности, сообщает нам извозчик; есть много других. Ныне это процветающий бизнес, добавляет он. Чахоточные со всей страны стекаются сюда в надежде исцелиться в жарком сухом климате Аризоны.

— И те, кто приезжает сюда, действительно выздоравливают? — спрашиваю я. — Жара их излечивает?

— Точно не знаю. Может быть, — отвечает извозчик. — Никогда не слышал, чтобы кто-то покинул лечебницу, потому что полностью исцелился. Полагаю, жара замедляет развитие болезни. Здесь можно жить дольше, но не думаю, что очень много пациентов возвращается домой. Кто-то, наверное, возвращается.

— А как жители города относятся к тому, что сюда приезжает так много больных? — любопытствую я.

— Бизнес — дело хорошее, тем более что лечебницы находятся за пределами города. Вряд ли кто-то станет жаловаться. Главное, чтобы в городе больных не было.

Я вижу, далее извозчик намерен объяснить, почему местные жители против нахождения больных в городе, но причины я и сама знаю, да и не хочу, чтобы он излагал их при Кэт, и потому, не давая ему рта раскрыть, спрашиваю про высокие разлапистые кактусы, которые нам часто встречаются. Извозчик отвечает, что это гигантские цереусы, что они, бывает, в высоту достигают шестидесяти футов и живут до двухсот лет.

— Они растут медленно. Им спешить некуда. — Остаток пути извозчик рассказывает нам все, что ему известно про цереусы.

Вскоре мы останавливаемся перед лечебницей. Она занимает длинное одноэтажное здание, окруженное песками, акациями и мескитовыми деревьями. Как и многие дома в городе, оно тоже отделано снаружи белой штукатуркой и имеет красную черепичную крышу. С гравийной дороги видна часть крытого дворика с задней стороны и торца здания. На передвижных кушетках отдыхают несколько пациентов в белых хлопчатобумажных сорочках. Большой электрический вентилятор разгоняет жаркий воздух. Одна женщина читает, другая — дремлет, двое мужчин играют в карты. Ни одна из женщин на Кэндис не похожа.

Во дворике перед главным входом какой-то мужчина — не из пациентов, судя по его одежде, — беседует с красивой бледной женщиной, сидящей в плетеном кресле в нескольких шагах от него. Даже не слыша их разговора, я точно определяю, что он любит ее и старается быть к ней поближе — насколько это возможно, чтобы не заразиться.

Неподалеку от того места, где беседует эта пара, высится большая статуя Девы Марии. Она держит перед собой руки с раскрытыми ладонями, словно приветствует всех, кто входит в ворота лечебницы. Правда, надпись на деревянной вывеске рядом с ней предупреждает посетителей, что в Лас-Паломасе лечат от туберкулеза (это официальное название чахотки), и те, кто решается сюда войти, делают это на свой страх и риск. Мы выбираемся из экипажа, и я прошу извозчика приехать за мной перед закатом. Даже если надобность в моем присутствии скоро отпадет и меня попросят уйти, я вполне могу подождать во дворике перед входом.

Мы идем к большой деревянной двери центрального входа. Бледная женщина глаз не сводит с Кэт.

В самом здании Лас-Паломаса на удивление прохладно, если учесть, какая жаркая стоит погода. Над головами медленно вращаются лопасти потолочных вентиляторов. Пол выложен квадратной терракотовой плиткой, в углах стоят яркие кадки с пальмами. Большое помещение напоминает комнату жилого дома, а не больницы. Медсестра, сидящая за письменным столом, поднимает голову.

— Что вам угодно? — У нее добрые глаза и морщинистое лицо, вероятно скукожившееся за многие годы, проведенные под палящим солнцем Аризоны.

Я отвечаю, что мы приехали к Кэндис Хокинг.

Медсестра улыбается и бросает взгляд на Кэт.

— К сожалению, с детьми сюда нельзя.

— Я так и думала, — говорю я. — Но Кэт — не обычная посетительница.

— Так это Кэт?! — восклицает медсестра, не дожидаясь моего объяснения. — Дочь миссис Хокинг?

Мне больно это слышать. Не должно бы, но больно.

— Да. Это ее дочь.

— Миссис Хокинг не говорила, что вы приедете. — В голосе медсестры слышатся одновременно тревога и радость.

— Миссис Хокинг не знает, что мы должны приехать. Я подумала, что лучше не предупреждать заранее. Будьте добры, сообщите ей, что мы здесь?

— А мистер Хокинг тоже приехал? — Она устремляет взгляд мимо меня, ожидая увидеть в дверях Мартина.

— Нет.

— А к вам как обращаться, мисс?

— Можно просто Софи.

Медсестра предлагает нам присесть. Минут десять спустя она возвращается. По выражению ее лица мне трудно определить, как Кэндис отреагировала на известие о приезде дочери.

— Миссис Хокинг ждет во дворике, — сообщает медсестра. — Ей не терпится вас увидеть. Главное, не подходите слишком близко, и тогда вы будете в безопасности. Заразиться можно, если вдохнуть то, что она откашливает из легких. Но наши пациенты стараются не кашлять при посетителях. Сейчас я вас провожу, но прежде вы позволите вас на два слова, мисс…

— Софи.

На лице медсестры появляется любезная улыбка, но она озадачена. Мы с ней отходим на несколько ярдов от Кэт. Та сидит на диване, уткнувшись взглядом в куклу с разбитой щекой, которую она держит на коленях.

— Миссис Хокинг очень слаба, — говорит медсестра. — Боюсь, как бы Кэт не напугал внешний вид матери. Она держалась молодцом, но резко сдала после смерти отца…

— Отец Кэндис умер?! — восклицаю я.

— Ну да. А вы не знали? — Медсестра удивленно моргает, глядя на меня.

— Нет. Когда он скончался?

— Так… Пожалуй, около месяца назад.

У меня возникает резонный вопрос: что послужило причиной смерти отца Кэндис? Я слышала от Мартина, что у отца Кэндис были проблемы со здоровьем, но он не упоминал, что тот находится при смерти. Судорожно вспоминаю, где был Мартин в конце мая: дома или в отъезде. Он способен на что угодно. Не исключено, что и в этом случае не обошлось без его участия.

— Что произошло? — осведомляюсь я.

— Автомобильная авария. В Лос-Анджелесе. Его машина свалилась в кювет и перевернулась. Кажется, он погиб под обломками.

— Он столкнулся с другим автомобилем?

Медсестра вскидывает брови. Почему я сразу задаю такие вопросы? Вижу, что она в недоумении.

Да уж.

— То есть я хотела спросить, кому-то известна причина аварии? — поясняю я.

Она качает головой. По большому счету, теперь, наверное, и неважно, есть ли в том вина Мартина. Важно другое: со смертью отца Кэндис на одного человека уменьшилось число людей, готовых позаботиться о Кэт. Меня пронзает стрела надежды. Кэндис в ее состоянии не способна одна воспитывать дочь. Ей понадобится помощь.

— Так вы скажете девочке? Про мать? Про то, как она выглядит?

— Да. — Я поворачиваюсь и возвращаюсь к Кэт.

Опускаюсь перед ней на корточки, чтобы смотреть ей прямо в глаза.

— Милая, сейчас мы пойдем к твоей маме. Ты знаешь, что она больна, а больные люди порой выглядят усталыми, им трудно смеяться, улыбаться и излучать счастье. Но она очень рада, что ты приехала к ней. Понимаешь, да? Она очень рада.

Я выпрямляюсь и протягиваю Кэт руку. Она одной рукой прижимает к себе куклу, вторую вкладывает в мою ладонь.

Медсестра открывает дверь, ведущую в длинный коридор, который разветвляется вправо и влево. Мы идем по тому ответвлению, что выводит нас к распахнутой двери и на солнечный свет.

Глава 21

Я слышала, что туберкулез издавна называют чахоткой, потому что человек, страдающий этой болезнью, медленно угасает, чахнет, и от него остаются только кожа да кости — живая душа, заключенная в усыхающее тело. Мало того, чахотка, живущая в легких больного, стремится поразить его близких через слюну, через дыхание, когда он кашляет. Те, кто могут себе позволить свежий воздух и уход в лечебнице, какое-то время живут с чахоткой; некоторые даже выздоравливают. Но тех, кто не имеет достаточных средств, болезнь почти всегда пожирает. В Ирландии, да и в нью-йоркских трущобах, я слишком часто наблюдала губительное воздействие нелеченого туберкулеза.

При виде Кэндис я понимаю, почему устаревшее название туберкулеза до сих пор в ходу. Она лежит на передвижном шезлонге на краю террасы — в тени, но почти у самого солнцепека. Бледная, осунувшаяся, костлявая. На фотографии Кэт у нее роскошные белокурые волосы с золотистым отливом, а теперь они тусклые и жидкие. Мы с Кэт подходим к ней ближе, и я замечаю в ее внешности следы былой красоты: лебединая шея, выразительно очерченные губы, как у фарфоровой куклы, глаза цвета сочной зеленой травы. Кэндис пытается приподняться на шезлонге, но снова падает в подушки и протягивает к Кэт руку. По ее щекам текут слезы.

— Девочка моя! — Голос у нее по-прежнему мелодичный. — Моя малышка! Ты приехала! Ты здесь.

Кэт стоит возле меня, на удалении от матери, и смотрит на женщину, что лежит в шезлонге. Мне неведомо, о чем она думает, но я уверена, что Кэт силится понять, как это усохшее полупрозрачное существо может быть ее матерью. Почему голосом, который она все еще помнит, к ней обращается скелет, укравший тело ее матери. Несмотря на наш с ней недавний разговор, Кэт не готова увидеть мать такой, какой та предстала ее взору. Да и какой ребенок был бы готов?

Я беру Кэт за руку, и мы вместе делаем шаг вперед. Снова останавливаемся.

— Кэт! — устало произносит Кэндис, не в силах держать на весу руку. — Это я, дорогая. Это я. Твоя мама.

Кэт поднимает на меня глаза, потом смотрит на мать. Кэндис чуть запрокидывает назад голову и разглядывает меня, словно только что заметила.

— Все будет хорошо, милая, — шепчу я девочке. — Помнишь, что я тебе говорила?

Кэт крепче стискивает мою ладонь, и мы делаем еще шаг к шезлонгу. Кэндис снова тянет к ней руку. Девочка уже совсем близко от матери, стоит сделать один шажок, и та прикоснется к ней. Но Кэт поворачивается и льнет ко мне. Кэндис вновь обращает взгляд на меня, и в ее красивых глазах читается глубокая печаль.

Я смотрю в ее глаза, полнящиеся материнской любовью, и говорю ей то же самое, что сказала Кэт:

— Все будет хорошо. Еще минутку.

Видимо, мои слова вселяют уверенность в Кэндис. Она опять опускает взгляд на дочь и, держа ладонь на животе, произносит наигранно спокойным тоном:

— Кэт, я так рада, что ты приехала. — Я отчетливо слышу неестественность в ее голосе. — Я очень по тебе скучала. Каждый день молила Бога о встрече с тобой. Прости, что мы так долго были в разлуке. Я… я не знала, где ты. Надеялась, что вот поправлюсь немного и поеду тебя искать. Но я… прости, что мне не удалось найти тебя раньше. Прости, Котенок.

И вот когда с губ Кэндис слетает это ласковое прозвище, которым она, вне сомнения, называла дочь много раз, я чувствую, как Кэт отпускает мои пальцы и чуть-чуть отодвигается от меня в сторону матери. Мне одновременно и радостно, и больно.

Кэндис замечает перемену в поведении дочери и опять устало вскидывает руку. На этот раз Кэт берет ее. Кэндис начинает притягивать дочь к себе.

Медсестра, которая привела нас во внутренний дворик и до сей минуты молча стояла рядом со мной, выступает вперед.

— Не надо так близко, миссис Хокинг. Мы же не хотим, чтобы малышка заразилась?

Не выпуская ладошки Кэт, Кэндис замирает. Их согнутые в локтях руки образуют треугольник, будто они приготовились состязаться в силе рук.

По лицу Кэндис катятся слезы.

— Если б можно было, я обняла бы тебя, Котенок. Если б это не было опасно, я прижала бы тебя к себе.

Кэт внезапно наклоняется и кладет голову на колени матери. Свободной рукой Кэндис гладит дочь по волосам. Они нашли способ воссоединиться.

Вторая медсестра приносит для меня стул, ставит его рядом с шезлонгом, и я с благодарностью сажусь. Наблюдаю за матерью с дочерью. Восхитительное зрелище. Но сердце щемит от страха. Долгое время никто ничего не говорит. Наконец Кэт поднимает голову, оборачивается ко мне, и я вижу, что она эмоционально истощена. Протягиваю к ней руку, она подходит ко мне, я усаживаю ее к себе на колени, но так, чтобы она могла, прислонившись к моей груди, держать мать за руку.

Кэндис смотрит на меня одновременно с облегчением и тоской во взоре.

— Мы с вами знакомы? — шепотом спрашивает она.

— Нет.

— Вас прислал Мартин? Он… он приедет?

Кэт, услышав имя отца, чуть напрягается у меня на коленях. Я ласково похлопываю ее по ноге. Это не ускользает от внимания Кэндис.

— Мартин не приедет.

— Простите, напомните, пожалуйста, как вас зовут?

— Софи.

Проходит несколько секунд.

— Как… почему… — Голос Кэндис обрывается. Конечно, она понимает, что в присутствии Кэт я не могу ответить на все ее вопросы. Я кивком заверяю ее, что готова дать необходимые объяснения.

И начинаю рассказывать о нашем путешествии на поезде: о том, какие пейзажи мелькали за окном, об остановке в Лос-Анджелесе, о высоких кактусах, которые мы увидели впервые. Веду свой рассказ оживленным беспечным тоном, сообщая этой женщине все, что могла бы поведать ей Кэт, если бы жизненные обстоятельства не превратили ее в замкнутого ребенка. Кэндис улыбается, слушая мои описания, но при этом нервно поглядывает на дочь. Естественно, ее настораживает, что я говорю за двоих.

Про себя я умоляю Кэндис не спрашивать почему, и она, должно быть, это чувствует. Делясь впечатлениями, я легонько раскачиваюсь на стуле в надежде, что убаюкаю Кэт и она заснет. Кэндис наблюдает за мной как зачарованная, но в ее лице отражается мука. Думаю, она понимает, что я люблю ее дочь, а та, должно быть, крепко привязалась ко мне. Кэндис это смущает. На ее месте я тоже была бы озадачена. Наконец Кэт крепко засыпает. По моей просьбе первая медсестра приносит из холла большие диванные подушки и устраивает для Кэт постель на каменных плитах дворика в нескольких ярдах от нас. Я кладу туда девочку и возвращаюсь на свое место. Затем медсестра удаляется, уводя с собой остальных пациентов, кроме одного — пожилого джентльмена, дремлющего в своем шезлонге.

— Кто вы? — устало, но с неподдельным интересом осведомляется Кэндис. — Где Мартин? Почему Кэт молчит?

Я ждала этих вопросов, но все равно пребываю в растерянности, пытаясь решить, с чего начать. Многое из того, что мне предстоит рассказать, не для слабонервного человека.

— Даже не знаю, как вам все объяснить, — наконец молвлю я.

Возможно, по моей интонации Кэндис догадывается, что Мартина нет в живых, ибо, не дожидаясь, когда я продолжу, она спрашивает слабеющим голосом:

— Он… он умер?

— Думаю, да.

Я даю Кэндис время усвоить эту новость. Она отворачивается от меня, смотрит на пески, на пустынный горизонт. Потом снова обращает ко мне лицо, и я вижу, что в ее глазах блестят слезы.

— Что с ним случилось?

— Вам известно, что он жил в Сан-Франциско?

— Нет.

— Вам известно, что там произошло? Слышали про землетрясение?

— Д-да. Кэт тоже там была? — Ее голос пронизан страхом.

— Да. Но теперь все хорошо. Мы… несколько дней нам пришлось несладко… нам с ней. Было страшно. Но она не пострадала.

Кэндис это одновременно утешает и тревожит.

— А Мартин? — спрашивает она секундой позже.

— Мы… мы все находились в доме, когда земля затряслась. Он… буквально перед первым толчком он упал с лестницы. А потом начались страшные пожары. Он… скорей всего, он не выбрался из дома, когда дом сгорел.

— Почему? Почему не выбрался? — в ужасе вопрошает Кэндис. Ведь мы-то с Кэт выбрались.

Я медлю в нерешительности. Да, Мартин наверняка погиб прямо в доме. На то есть много причин.

— Почему он не выбрался? — шепотом допытывается Кэндис.

Я делаю глубокий вдох, протяжно выдыхаю.

— Я должна много всего вам рассказать. Очень много. Причем не самое приятное, вы уж простите. Мне искренне жаль. Надеюсь, у вас все же хватит сил выслушать.

Она медленно кивает, не сводя с меня широко открытых глаз.

— Я, пожалуй, начну с самого начала, с тех событий, которые имели место задолго до землетрясения. Иначе вы ничего не поймете.

С минуту Кэндис ничего не говорит. Смотрит мимо меня на спящую Кэт. Потом снова переводит на меня взгляд.

— Что ж, ладно.

— Чуть более года назад я жила в Нью-Йорке. Эмигрировала из Ирландии. Но я… там я не была счастлива. Прозябала в голоде и холоде, обитала в трущобах, приличное жилье позволить себе не могла. Однажды я увидела в газете объявление. Некий мужчина с Запада искал жену для себя и мать — для своей маленькой дочки. Я откликнулась на это объявление. Его разместил ваш муж. Мартин сказал мне, что вы умерли, что он вдовец и что у Кэт нет матери. Я не знала, что вы живы. Только недавно узнала. Клянусь вам, я не знала. Кэт он тоже сказал, что вы умерли, и она думала, что осталась без матери по своей вине. Мартин каким-то образом внушил ей, что, вынашивая и рожая ее, вы сильно ослабели, и это она виновата в том, что вы заболели и умерли. Тогда-то она и перестала разговаривать. Винила себя в том, что лишилась вас.

Я на мгновение умолкаю, оценивая реакцию Кэндис. Способна ли она и дальше слушать меня. Я ведь пока изложила ей толику из того, что должна рассказать. Она проглатывает комок в горле. Из глаз ее снова льются слезы, но это уже слезы гнева и горького сожаления.

— Он сказал ей, что я умерла? — шепотом уточняет Кэндис.

Я киваю. Она смежает веки и из последних сил старается дышать ровно. Я жду. Наконец она открывает глаза. Печаль в них сменилась замешательством.

— Но… но постойте. Зачем вы на это пошли? Зачем вступили в брак с незнакомым человеком? — Тон у нее осуждающий, и у меня мелькает мысль, что она злится не только на Мартина, но и на меня. Я отвечаю ей то же, что говорила себе: я хотела любой ценой вырваться из Нью-Йорка. Мне было неважно, что я выхожу замуж не по любви. Прежде я уже подарила свое сердце мужчине, и оно было разбито. Я не горела желанием повторять ошибку. Мне хотелось иметь теплый дом, сытную пищу и ребенка, которого я могла бы холить и любить. Мне хотелось иметь больше того, что у меня было. Больше того, с чем я осталась.

— Я думала, что со временем привяжусь к нему, может быть, даже полюблю, — объясняю я. — Не получилось. И он, я уверена, никогда не питал ко мне нежных чувств.

Кэндис вздыхает и снова зажмуривается, словно пытается вытеснить из сознания меня и ужасные известия. Я терпеливо жду и, когда она вновь смотрит на меня, продолжаю:

— Мартин сказал, что он работает в страховой компании, оценивает риски, по долгу службы часто бывает в разъездах и в глазах клиентов он должен выглядеть счастливым семьянином, а не несчастным вдовцом и отцом ребенка, лишившегося матери. Именно поэтому он женился на мне, объяснил Мартин, и я ему поверила. Поначалу.

Кэндис опять сдавленно сглатывает слюну и ждет, когда я продолжу.

— Он сказал мне, что родители его умерли, погибли в экипаже в результате несчастного случая, когда ему было шесть лет, что он воспитывался в семье дяди и тети, которые всячески усложняли ему жизнь, и что у него есть кузина Белинда, живущая к югу от Сан-Франциско. Он помогал ей продавать тоник для укрепления волос, который она изготавливала из трав, что выращивала в своем саду. Бутылки с этим средством он хранил в подвале нашего дома в Сан-Франциско. Но оказалось, что в них был не тоник. А Белинда не приходилась ему кузиной.

Кэндис промокает глаза носовым платком и в следующую секунду спрашивает:

— И кто же она такая?

— Наследница заброшенной шахты, где прежде добывали золото. Мартин женился на ней под другим именем, чтобы завладеть этой шахтой. Каким-то образом он узнал, что золото там все-таки есть. Через четыре месяца после бракосочетания со мной он женился на ней. Будучи и вашим мужем.

Кажется, что Кэндис растворяется в подушках, а ее лицо превращается в маску неизбывной печали. Она поднимает руку ко лбу и не скоро отнимает, чтобы снова взглянуть на меня.

— Откуда вам все это известно? — спрашивает она со страдальческим выражением на лице. — Почему вы думаете, что это не ложь?

— Белинда искала своего мужа и приехала ко мне домой. У человека, которого она знала под именем Джеймс, она увидела письма с нашим адресом в Сан-Франциско. Ей Мартин сказал, что он землемер и его работа предполагает частые командировки. Так он объяснил ей свои отлучки. Последний раз он задержался с возвращением, и она забеспокоилась. Белинда объявилась на пороге моего дома за день до землетрясения. Она была беременна, фактически на сносях. В гостиной увидела нашу свадебную фотографию и поняла, что Мартин и есть ее муж Джеймс. Мы сообразили, что к чему, да еще в письменном столе Мартина нашли документы, подтверждающие наши догадки. Они у меня здесь с собой, в сумке. И это еще не все. До вас у него была другая женщина. Еще под одним чужим именем он женился на девушке из Колорадо. Она была наследницей скотоводческого ранчо. После того как они с Мартином поженились, мать ее внезапно умирает, а через год гибнет, упав с лошади, и его молодая жена.

При мысли об Аннабет я чувствую, как у меня перехватывает дыхание: не исключено, что подобная судьба ожидала меня и Белинду.

— Думаю, это не был несчастный случай, — продолжаю я, ощущая жжение в глазах. — Думаю, Мартин убил ее ради ранчо. Продал его после ее смерти, с деньгами приехал в Лос-Анджелес и нанялся на конюшню, где и познакомился с вами. Наследницей большого состояния.

И без того бледное лицо Кэндис внезапно превращается в восковую маску смерти.

— Боже всемогущий, — выдыхает она, словно на нее только что снизошло некое грандиозное ужасающее откровение.

— Что такое? — спрашиваю я. — В чем дело?

— Отец был прав, — шепчет она, но обращается не ко мне. Видимо, вспоминает свой разговор с недавно погибшим отцом.

— В чем? — не сдержавшись, любопытствую я.

Кэндис медленно поднимает ко мне лицо.

— Отец всегда говорил, что Мартин женился на мне из-за бабушкиного наследства. Я ему не верила. Думала, Мартин меня любит, и подозрительность отца мне была как нож в сердце. Боже, какая же дура я. Полная идиотка!

— Не судите себя строго, — быстро вставляю я, вспомнив рассказ Белинды о том, как ухаживал за ней Мартин. — Думаю, Мартин в совершенстве владеет искусством очаровывать и влюблять в себя женщин. Сделал это своей профессией.

— Но как я могла быть настолько слепа? Ведь я неплохо разбиралась в мужчинах, понимала, чего они хотят. Знала, что собой представляют сынки богатых друзей отца, что скрывается под их чванством и бравадой. Знала ведь!

— Среди моих знакомых нет богатых молодых людей, но готова поспорить, Мартин вел себя не так, как они. Он не рисовался. Он носил маски.

— Да, — не сразу соглашается Кэндис безучастным тоном. Ее взгляд направлен мимо меня, словно устремлен в прошлое. — Он был другой. Я и забыла, что именно это меня в нем и привлекло.

— Что он был не такой, как ваши остальные ухажеры?

Кэндис тихо вздыхает, возможно, вспоминая более счастливые времена.

— Да. Он был не из богатой семьи. Так, простой конюх. Добросовестный. Очень хорошо заботился о моей лошади. Спокойный, учтивый парень, он не важничал, как павлин. Красавчик, каких свет не видывал, но он никогда не показывал, что знает цену своей внешности.

Теперь Кэндис смотрит на пустынный ландшафт.

— Мартин у меня был первый мужчина, — тихо произносит она. — В его объятиях я чувствовала себя так, будто… будто прикоснулась к звездам. Будто я сама соткана из звездного света. Обнаружив, что беременна, я сообщил ему об этом, а он спросил не «что ты собираешься делать?», а «чем я могу помочь?». И я ответила: «Женись на мне». А он улыбнулся и сказал: «Для меня это была бы большая честь».

Кэндис умолкает, погружаясь в счастливые воспоминания.

— Сколько лет вам было? — осведомляюсь я.

Она поворачивается ко мне.

— Восемнадцать. Не так уж и мало. Мы зарегистрировали брак у мирового судьи и целый месяц скрывали это от всех. Мартин твердил, что нужно поставить в известность моих родителей, а я упиралась, говорила, что хочу дождаться подходящего момента. Наконец он сказал: «Такой момент никогда не наступит, Кэндис». И оказался прав. Мы сообщили им, и отец взорвался как динамитная шашка. Мартина обвинил в том, что он женился на мне только из-за тех денег, которые завещала бабушка; в права наследования я должна была вступить по достижении двадцати одного года. Я возразила отцу, сказав, что Мартин заключил со мной брак из любви ко мне и ребенку, которого я ношу. Известие о моей беременности сокрушило родителей. Вы бы видели их лица! А потом отец обвинил Мартина в том, что он специально меня обрюхатил, так как узнал, что бабушкино наследство может быть передано только моему ребенку, но не супругу. Отец заявил Мартину, что тот ни цента не получит из тех денег, и из его тоже. Сказал, что он скорее лишит меня наследства, только бы до него не добрались такие типы, как Мартин.

Кэндис опять устремляет взгляд на золотистый горизонт.

— Мне жаль, что с вами это произошло, — роняю я. А что еще могу я сказать в утешение?

— Мама просто сидела и плакала, — продолжает Кэндис далеким голосом. — Мартин был спокоен, сказал, что нам лучше уйти, и мы ушли. Отец кричал нам вслед, что я разрушила его жизнь, погубила их и что меня больше не желают видеть в его доме. Я долго не получала от родителей никаких вестей. Они не объявились даже тогда, когда я потеряла ребенка: на сроке шесть месяцев у меня случился выкидыш.

Кэндис поворачивается ко мне. Ее щеки мокры от слез.

— Это был мальчик. Совсем крохотный. Не знаю, почему он родился раньше срока. Мне хотелось запихнуть его назад. Он был такой малюсенький. Такой красивый.

— Я вам очень сочувствую, — говорю я, совершенно искренне. Я ее хорошо понимаю. Знаю, каково это — держать в руках крохотную жизнь, вызревшую в твоем теле. И знаю, что чувствует женщина, когда в ее руках эта жизнь угасает. Я беру ее ладонь в свою. Из сострадания. Из солидарности.

— Я погрузилась в пучину печали, — возобновляет свой рассказ Кэндис. — Я любила малютку. Мартин думал, что я буду скорбеть меньше, если мы родим другого ребенка. Мы жили в его маленьком домике на территории конюшни, и я наблюдала за своими бывшими друзьями: как они, разодетые, развлекались, смеялись, радовались жизни. Сама я сомневалась, что когда-нибудь опять смогу улыбаться. Казалось, на свете есть только один человек, которому я небезразлична, — Мартин. И я поверила, что другой ребенок заполнит разверзшуюся во мне жуткую пустоту. Когда снова забеременела, была на седьмом небе от счастья. Своего второго мальчика я выносила до конца, но он родился мертвым. Не сделал ни одного вдоха.

Я стискиваю руку Кэндис, напоминая ей, что я рядом, ведь сейчас она заново переживает те страшные, умопомрачительные мгновения, когда осознала, что дитя, которое она с таким трудом произвела на свет, уже отчалило в мир иной. В ее надтреснутом голосе я слышу боль, которая не притупляется со временем, а просто уходит в тень, — беспощадный призрак, всегда маячащий у тебя за плечом. Стоит чуть повернуть голову, и ты упираешься в него взглядом. Эта боль тяжела, холодна и бесцветна, как мрамор.

— Сочувствую вашим утратам. Искренне сочувствую, — говорю я.

— Я рухнула в пропасть, — монотонно продолжает Кэндис, очнувшись от душераздирающих воспоминаний. Такое впечатление, будто она отстраняется от того, о чем рассказывает, будто говорит не о себе. — Мне все стало безразлично. Безразлично, что мы наконец-то стали ежемесячно получать деньги из доверительного фонда, оставленного бабушкой, и смогли переехать в более приличный дом. Мне даже было все равно, что я опять забеременела и родила, да поможет мне Бог, и на этот раз ребенок выжил. Чудесная девочка. А мне было все равно. Мартин часто не ночевал дома, от него пахло чужими духами, а мне до этого не было никакого дела. — Она смотрит на Кэт, спящую неподалеку от нас. Девочка похожа на ангелочка. — Я была ужасной матерью для моего маленького Котенка.

— Вовсе нет. — Я поглаживаю ее по руке.

— Да, ужасной. Она хотела лишь одного — чтобы я ее любила. А мне казалось, что я выхолощена, ничего не способна ей дать, и она ничего не получала.

— Она знает, что вы ее любите. Всегда знала. Я в этом уверена.

— Не может быть. Я же бросила их. Бросила их обоих. Перед самым днем рождения Кэт. Ей исполнялось четыре года. Я… я просто… хотела исчезнуть. Пошла на пляж у Венис-Мидуэй, собиралась войти в океан и просто идти и идти, пока вода не сомкнется надо мной…

Ее голос постепенно затихает. Я почти верю, что она позволила морю унести ее. Но вот она, рядом со мной.

— А потом? — мягко допытываюсь я.

Кэндис моргает, долго и медленно, словно ее вытащили из пенящегося прибоя.

— На берегу были люди, они курили опиум и меня пригласили… в свою компанию. Предложили выкурить с ними трубку. И разделить все остальные радости. Я согласилась. Отдавалась всем, кто меня желал. Спала со всеми, кто хотел со мной переспать. Мне казалось, это более легкий способ раствориться, нежели войти в океан и утонуть. И у меня получалось. Я таяла, с каждым днем все больше и больше. Уже почти исчезла.

— Но что-то произошло? — спрашиваю я. Ведь что-то же ей помешало.

Она долго подбирает слова и наконец отвечает:

— От одного из своих приятелей по клубу отец услышал, что меня видели в компании каких-то подонков, как он выразился. Отец нашел меня, привел домой. Домой к Мартину. А Мартин даже не искал меня.

Кэндис тяжело вздыхает. Я вижу, сколь изнурителен для нее этот разговор.

— Эту болезнь, что теперь убивает меня, я подцепила в одном из переулков близ Венис-Мидуэй. — Она невесело смеется. — Так что, как видите, я все-таки исчезаю. Добилась того, чего, как мне казалось, я хотела.

И я опять стискиваю ее руку. Это все, что я могу. Сделанного не исправишь. Не в моей власти вернуть ей мужа, умерших детей, здоровье, впустую растраченные годы, которые она могла бы посвятить Кэт.

— Для мамы это был… сильнейший удар. Она не выдержала. — Из горла Кэндис рвется всхлип. — Ей было невыносимо видеть меня такой, какой я стала. Меньше чем через полгода она умерла. Я разбила ей сердце.

— Зря вы себя вините.

— Нет, не зря. Это я виновата в ее смерти.

Кэндис на время умолкает. Страдальчески закрывает глаза, прячась от своего горя, от чувства вины.

— Теперь, конечно, все стало понятно, — через пару минут, не разжимая век, произносит она безжизненным голосом.

— Что именно?

Кэндис распахивает глаза и смотрит на спящую Кэт.

— Мартин хотел, чтобы я покончила с собой. И ему было на руку, что я слегла с чахоткой. Если уж не самоубийство, так пусть хоть так. Поэтому он был против того, чтобы я отправилась в лечебницу. Ему было нужно, чтобы я поскорее умерла. Ведь Кэт оставалась с ним. Ей отойдет моя собственность в доверительном управлении.

Я знаю, что она права, но вопросы все равно остаются. Непонятно, почему Мартин уехал из Лос-Анджелеса. Зачем разместил объявление.

— Как вы думаете, почему он сбежал с ней в Сан-Франциско?

Кэндис задумывается.

— Наверное, потому, что отец грозился его разоблачить. Он узнал, что до знакомства со мной Мартин заигрывал с другими богатыми молодыми женщинами из клуба верховой езды, в надежде завоевать их любовь. Я не хотела ему верить. Отец сказал мне это, когда тайком увозил меня в лечебницу. Мартин хотел, чтобы я умерла от чахотки, заявил он. Отец собирался уведомить об этом полицию и попросить, чтобы они покопались в его прошлом.

— Значит, Мартин приехал в Сан-Франциско и разместил объявление… — Не до конца озвучив свою мысль, я в задумчивости умолкаю. Все равно непонятно, зачем ему понадобилась я. Ведь я ни по каким критериям не вписываюсь в его комбинации. — Зачем он на мне-то женился? — вслух вопрошаю я. На что ему нищенка?

— У вас нет денег? — уточняет Кэндис с выражением озадаченности на усталом лице.

— У меня вообще ничего нет. — И как только я это произношу, меня осеняет. — Ну конечно! Он женился на мне именно потому, что я бедна. Если бы полиция задержала Мартина в Сан-Франциско, ему вменили бы в вину только многоженство. Брак со мной, с нищенкой, снял бы с него всякие подозрения в том, что он соблазняет женщин ради денег, а потом, после заключения с ними брачного союза, устраивает их гибель. Именно поэтому он и женился на мне, Кэндис. Хотел доказать всем, что он не из тех мужчин, которые обманом завлекают в брак богатых женщин. И я — живое тому доказательство.

И Кэт с собой Мартин увез не просто так, размышляю я про себя. Нет, не для того, чтобы помучить Кэндис. Она ему безразлична. Кэт он забрал, потому что именно она унаследует собственность Кэндис в доверительном управлении. Кэт для Мартина — это деньги, а ничто другое его не интересует.

Я чувствую, как по моей шее стекает пот. Думаю, Кэндис тоже изнывает от жары. Я жду, когда она снова спросит, почему Мартин, в отличие от нас с Кэт, не выбрался из дома.

А она непременно спросит.

И мне придется ответить.

Мы долго сидим в тишине. Кэндис опустила лоб в ладонь. Я уже подумала, что она задремала, но Кэндис медленно склоняет голову набок и смотрит на меня.

— Что же случилось с Мартином?

Я оглядываю дворик, проверяю, кто еще не боится находиться на улице в самый жаркий час дня. Пожилой мужчина на другом краю террасы похрапывает во сне. Все медсестры в здании. Кэт по-прежнему спит.

Я поворачиваюсь к Кэндис.

— Прежде чем вы узнаете остальное, я должна вам кое-что сказать. Я действовала в интересах Кэт. Важно, чтобы вы это помнили. Я… я должна знать, что вы мне доверяете.

Глаза Кэндис прикованы к моему лицу, но она молчит.

— Могу я рассчитывать на ваше доверие? Вы мне доверяете?

— Я… мы едва знакомы, — наконец отвечает она.

— Я привезла к вам Кэт, хотя могла бы оставить ее себе. Вы должны мне доверять.

Она бросает взгляд на дочь и снова обращает его на меня.

— Хорошо. Я вам доверяю.

Мне хочется надеяться, что она говорит искренне. Я вынуждена положиться на ее слово. Что ж, начнем, решаюсь я.

— Помните, я упоминала, что Белинда приехала в Сан-Франциско в поисках своего мужа, который ей был известен под именем Джеймс? — спрашиваю я. — И что она увидела наше с Мартином свадебное фото?

Кэндис кивает, и я начинаю свой рассказ с того момента, как в гостиной свадебный портрет полетел на ковер, а на кухне засвистел чайник. Описываю почти все, что случилось с нами, пока мы не добрались до «Лорелеи» пятью днями позже.

Опуская подробности о том, как упал Мартин, говорю лишь, что он бросился на нас, завязалась борьба, и он оступился. Умалчиваю о том мгновении, когда я вытянула руки, пытаясь остановить Мартина, ринувшегося на Белинду. Не говорю и о том мгновении, когда я взглянула на Белинду и увидела, что из нее хлещет кровь с водами. Те воспоминания принадлежат другой девушке. Им не место в этом жарком дворике.

Я опять спрашиваю Кэндис, могу ли я рассчитывать на ее доверие. Она отвечает, что могу.

— Тогда я объясню, что конкретно произошло на лестничной площадке. От этого зависит, как мы решим действовать дальше, сообщать ли в полицию, что Мартин Хокинг многоженец и, возможно, убийца дочери владельца ранчо.

У Кэндис округляются глаза.

— Это вы о чем? Не понимаю.

— Если мы сообщим о Мартине в полицию, начнется расследование. Меня спросят, когда я последний раз его видела, будут задавать массу других вопросов. Кэндис, этого нельзя допустить.

Сказав это, я смотрю на спящую девочку, которую мы обе любим. И, когда снова перевожу взгляд на Кэндис, вижу, она вспомнила мои слова о том, что я действовала в интересах Кэт.

— На что вы намекаете? — Я слышу в ее голосе гнев, неверие, страх. — Что произошло на лестнице в вашем доме?

— Он бросился на Белинду, — тихо отвечаю я, памятуя о спящем мужчине и открытых окнах гасиенды. — Кэт уже полюбила свою маленькую сестренку. Полюбила, хотя та еще не родилась. А Мартин, человек, солгавший ей про вас, нападал на Белинду. Хотел причинить ей зло.

Эта сцена снова возникает в моем воображении. Мартин устремляется к Белинде, я пытаюсь ему помешать, Белинда взмахивает ножом для вскрытия писем.

А Кэт старается защитить еще не родившуюся малышку.

— Вы хотите сказать, что это Кэт его толкнула? — шепотом произносит Кэндис.

Я медлю лишь секунду перед тем, как дать ответ.

— Изо всех своих детских силенок.

Глава 22

— Я вам не верю, — произносит Кэндис. В нескольких ярдах от нас порыв горячего ветра взметнул клубы пыли. — Кэт на такое не способна. Она не такая, как он!

Но я слышу дрожь в ее голосе и понимаю, что она мне верит.

— Вы правы, она не такая, как Мартин. — Я хочу взять Кэндис за руку, но она отдергивает ее. — Не такая, как он. Кэт просто пыталась защитить Белинду и ее ребеночка, я в этом убеждена. Она даже не задумывалась о том, чем может быть чревато для него падение.

— Откуда мне знать, что это не вы его убили?

— А это именно я его и убила, — говорю я, заставляя Кэндис выслушать меня. Мне важно, что думает Кэт о том, как умер ее отец. И что будут думать об этом другие. — Ведь это я бросила его в доме, зная, что он не в состоянии сам выбраться на улицу, не в состоянии позвать на помощь. Да, при падении он сильно покалечился. Но именно я оставила его умирать! Я не могла допустить, чтобы Кэт видела отца изувеченным, понимаете? Не могла допустить, чтобы Кэт считала себя виновной в гибели и второго родителя, даже такого мерзавца, как он. Нужно было устроить так, чтобы, покидая дом, девочка была уверена, что он жив. И все остальные должны думать, что Мартин Хокинг был цел и невредим, когда в последний раз был в своем доме.

— Что он собирался сделать? — спрашивает Кэндис совсем тихо, почти шепотом. — Что он собирался сделать с Белиндой? С вами?

Я качаю головой, вспоминая ту сцену и хладнокровные слова Мартина.

— Мы слишком много знали. Мешали осуществлению его планов. Он так и заявил.

— А… Кэт? Как он поступил бы с ней? — По лицу Кэндис снова текут слезы.

— Ей он не причинил бы вреда. Она — залог его финансового благополучия, ведь рано или поздно он истратил бы украденное золото. Он не стал бы причинять ей вред. Но, думаю, он знал, как ее запугать, чтобы она молчала.

— Если все, что вы говорите, правда, почему он просто не убил меня? — спокойно, но отрывистым тоном спрашивает Кэндис.

— А зачем? Вы и так умирали. Убийство — это та еще морока. В вашем случае ему ничего не нужно было предпринимать.

Некоторое время мы молчим, осмысливая чудовищные истины о Мартине.

— Вы считаете, что она спасала ребенка? — уточняет Кэндис.

— Уверена.

— Что ж… это — храбрый поступок. — Голос Кэндис полнится благоговением. — И самоотверженный. Она — не такая, как он. И не такая, как я. Это я виновата в том, что она не разговаривает.

— Думаю, это не совсем так. Незадолго до того, как появилась Белинда и случилось землетрясение, Кэт уже начала разговаривать, причем с каждым днем все больше и больше. Стала доверять окружающему миру, общаться с ним. Она была слишком мала, когда лишилась вас, и замкнулась в себе потому, что это помогало ей пережить постигшую ее потерю. А Мартин был только рад, что она молчит. Думаю, он специально был холоден с Кэт, лгал ей, — чтобы она чувствовала себя подавленной и убитой горем. Видимо, сейчас она снова замолчала, потому что ошеломлена и напугана. Землетрясение и дни тягот, что последовали за этим, — непосильное испытание для ребенка. Думаю, скоро она опять обретет голос. Любовь ее отогреет, как это было прежде.

— Ваша любовь? — спрашивает Кэндис, и на этот раз я не понимаю, что означает ее тон.

— Да. Я очень люблю Кэт. Люблю, как родную дочь.

— Но все-таки привезли ее ко мне.

— Она — ваша дочь, плоть от плоти. И она знала, что вы живы. Чем я была бы лучше Мартина, если б утаила ее от вас?

— И вы решились привезти ее, зная, что болезнь, которой я страдаю, скорее всего, погубит меня?

Я на мгновение задумываюсь.

— В первую очередь поэтому.

Мы снова несколько минут молчим.

— Я знаю… знаю, что она не может жить с вами здесь, в лечебнице, — продолжаю я. — Я полагала, что здесь будет ваш отец и, возможно, он захочет забрать девочку к себе. Соболезную вашей утрате. Медсестра сообщила мне, что ваш отец недавно погиб.

— Да, — подтверждает Кэндис невыразительным тоном.

— Кэт может жить со мной в Тусоне столько, сколько вы пожелаете. Я сняла небольшой номер в гостинице возле вокзала. И готова, если хотите, приводить сюда Кэт каждый день, когда вам дозволено принимать посетителей.

— Даже так? — недоверчиво произносит Кэндис. Она озадачена, удивлена. — Вы взяли бы на себя такой труд ради больной женщины, с которой едва знакомы?

— Я готова делать это ради Кэт. Вы ее мать, она вас любит. Даже не сомневайтесь. Она рвалась к вам.

— Что ж, можно и так, пока я не устрою что-нибудь другое.

Ни с того ни с сего я вдруг нервно прокашливаюсь.

— Не нужно ничего устраивать. Я могу и готова позаботиться о ней. И сейчас, и… потом.

Кэт, неподалеку от нас, начинает ворочаться на подушках. Мы с Кэндис умолкаем, наблюдая за ее пробуждением. Она садится на своем необычном ложе, недоуменно смотрит сначала на меня, затем на мать, словно ей приснился сон, в котором присутствовала только одна из нас.

— Иди сюда, детка, — зову я.

Кэт слезает с подушек и семенит ко мне. Я снова сажаю девочку к себе на колени, чтобы она была как можно ближе к матери, не рискуя заразиться от нее.

Кэндис устало кладет немощную руку на ногу Кэт.

Неоконченный разговор тяжким бременем давит и на меня, и на Кэндис, но мы, три израненные души, молча сидим на нестерпимой жаре, пока не появляется медсестра. Сказав, что Кэндис нужно отдохнуть перед ужином, она снимает с тормоза передвижной шезлонг, на котором полулежит больная.

— В какой гостинице вы остановились? — осведомляется Кэндис.

— «Роза пустыни».

Она кивает и смотрит на Кэт.

— Увидимся завтра, Котенок. Хорошо?

Кэт кивает.

И Кэндис увозят.

***

На обратном пути в экипаже, что везет нас в гостиницу, мы с Кэт обе молчим. Я хочу спросить девочку, о чем она думает, но знаю, что ответа не получу. С виду она не расстроена тем, что сегодня ей недолго удалось побыть с матерью, но и не особо взволнована в преддверии завтрашнего визита в лечебницу. Ужинать мы идем в ресторан напротив гостиницы, где заказываем жареную курицу, фасоль и теплые маисовые лепешки. По возвращении в номер примерно с час читаем слова в тетрадке моего папы и ложимся спать.

Утром, когда спускаемся завтракать, хозяин гостиницы сообщает нам, что наше проживание оплачивает некая миссис Кэндис Хокинг, забронировавшая для нас номер на неопределенное время, до тех пор, пока по ее просьбе я буду оставаться в городе. Кроме того, она берет на себя расходы на наше питание и ежедневные поездки в лечебницу и обратно. Я одновременно и рада, и немного оскорблена тем, что Кэндис взялась оплачивать мои расходы. Мне не нужно платить за заботу о Кэт, я же не наемная няня, а это выглядит именно так. Но денег из сейфа Мартина надолго не хватит, а одному Богу известно, сколько еще мне здесь находиться. Это уж как получится, буду жить день за днем.

Прежде чем поехать в лечебницу, я веду Кэт в магазин канцтоваров, расположенный в нескольких кварталах от гостиницы, и покупаю ей альбом для рисования c восковыми карандашами. Я уже усвоила, что с помощью рисунков она сообщает свои мысли и желания. В экипаже по дороге в лечебницу Кэт рисует малютку в пышном розовом платьице. Для девочки, которой нет еще и семи, она весьма недурно, даже великолепно, изображает грудного ребенка. Я знаю, что Кэт нарисовала Сару, даже уточнять не надо. Она по ней скучает. Да и я скучаю, как ни странно. И по малышке, и по Белинде. Мне не хватает общения с ней. Когда вернемся в город, я отправлю Белинде телеграмму, извещу, что я на некоторое время задержусь в Тусоне.

Но, честно говоря, я надеюсь, что буду оставаться здесь до бесконечности. Хоть я и скучаю по безмятежной красоте того места, где расположена «Лорелея», по уютному дому, что ждет меня вдали от разрушенного Сан-Франциско, по аромату свежего деревенского воздуха, но без Кэт все это не то. Я не хочу возвращаться в ту идиллию, если для этого мне придется расстаться с ней.

Мы прибываем в лечебницу. Ее обитатели только что пообедали, и теперь некоторые пациенты, в том числе Кэндис, во внутреннем дворике ожидают гостей. Сегодня Кэндис не столь бледна, на ее щеках играет слабый румянец. Похоже, приезд дочери добавил ей сил.

Мы встречаем маленького мальчика с мамой, навещающих старика, который, вероятно, приходится малышу дедушкой или дядей. Какое-то время дети просто рассматривают друг друга, а потом мальчик подходит к Кэт и предлагает поиграть с ним в солдатики. Мы уже пробыли с Кэндис почти час. Кэт успела показать ей рисунок с изображением Сары и теперь заинтересовалась игрушечной армией. Рэндольф — так зовут мальчика — на вид примерно того же возраста, что и Кэт. Он не спрашивает, почему Кэт не разговаривает. Она садится возле него в нескольких ярдах от нас, разглядывает миниатюрное войско, а я думаю, что, возможно, этот мальчик — младший ребенок в семье, и он рад, что ему в кои-то веки выпал шанс выговориться, раз ему столь сосредоточенно внимают.

Кэт со своего места нас не слышит, и мы с Кэндис наконец получаем возможность открыто обсудить сложившуюся ситуацию. Перво-наперво я благодарю ее за то, что она оплачивает нашу гостиницу, питание и поездки. Кэндис удивлена.

— Разумеется, я должна оплачивать ваши расходы, раз вы заботитесь о моей дочери, — отвечает она. — Кроме того, я буду платить вам почасовое жалованье.

Я не подаю виду, что эти слова глубоко задевают меня.

— Жалованье мне не нужно.

— Вздор. Вы оказываете мне услугу. И жалованье вам не помешает.

На этот довод я не отвечаю. Ни цента не возьму за свою любовь к Кэт. Но Кэндис об этом не сообщаю.

— Она… она говорила обо мне вчера вечером? Вообще что-нибудь говорила? — спрашивает Кэндис.

Я качаю головой.

— А она говорит о том, что случилось с Мартином? Спрашивает ли о нем? Не интересуется, почему от него нет известий?

В памяти возникает первая ночь в парке, когда мы с Кэт спали под луной и она спросила, где ее отец, а я ответила, что помогла ему уйти. С тех пор она ни разу о нем не упоминала.

— Она вообще мало говорит с того дня, когда приехала Белинда, — отвечаю я.

— Может, не помнит, что произошло.

— Может быть.

— А что ей сказать, если она снова заговорит и спросит, почему ее отец не возвращается домой?

В душе я свирепею при мысли о том, что через год, два или три Кэт может задать такой вопрос Кэндис, а не мне.

— Думаю, у вас будет время решить, что ей ответить, когда она спросит, — если спросит. Не надо взваливать на себя завтрашнее бремя, как говаривала моя бабушка.

— Да, пожалуй, вы правы.

Помолчав немного, Кэндис спрашивает:

— А какой была Кэт, когда вы жили с ней в Сан-Франциско? Она была счастлива? У нее были любимые игрушки? Друзья, с которыми она играла?

Я рассказываю Кэндис о прекрасном доме, который купил для нас Мартин, о нашей соседке Либби и ее сынишке. Рассказываю, как учила с Кэт буквы, как блестяще она складывает картинки-загадки, как здорово читает. Рассказываю о нашем садике, о наших цветах, о том, как мы с Мартином водили Кэт в цирк, как ходили вместе на берег океана собирать ракушки.

Я еще вчера поняла, что самой Кэндис трудно говорить подолгу. Потому, когда она просит рассказать об Ирландии, я целый час делюсь с ней своими самыми счастливыми воспоминаниями о радостных событиях, наполнявших мою жизнь до того, как она безвозвратно изменилась. Рассказываю, чтобы мы не сидели в тягостном молчании, а Кэндис заодно получше узнала меня, перестала воспринимать как совершенно чужого человека. Рассказываю о рыбацких судах, о свинцово-сером Ирландском море, о домике моей бабушки с занавесками, сшитыми из ее свадебного платья. Рассказываю, как помогала маме следить за малышами, игравшими на улице, пока их матери трудились с мужьями на причале. Рассказываю о своем отце: он хотел учиться в университете, а ему говорили, что он для этого недостаточно умен, да и денег на учебу нет, и потому отец решил стать образованным человеком самостоятельно. Завел тетрадку и, читая книги, отмечал незнакомые слова, выяснял их значение, записывал в свой словарик, а потом показывал и объяснял их мне, чтобы я тоже знала то, что знает он.

— Ваш отец вас любил, — замечает Кэндис с болью в голосе.

— Да, любил. Он был добрый, мягкий человек. В деревне все его любили. Он по-доброму относился к моим братьям, к маме. Он не был озлоблен и обижен из-за того, что стал кровельщиком, а не учителем, как мечтал. А меня он, должно быть, любил больше остальных, ведь я была самая младшая в семье, да к тому же еще и единственная дочка. — Я тихо смеюсь, и Кэндис тоже улыбается.

— Нелегко, наверное, было уехать от родителей в Америку, — предполагает она.

Я медлю в нерешительности. Если разговор и дальше пойдет в том же ключе, я загоню себя в угол.

— Мой отец умер, когда мне было шестнадцать лет, — не сразу отвечаю я. — Упал с крыши, ударился головой при падении. Умер через несколько дней, не приходя в сознание.

— Сочувствую.

Я молча киваю. От эмоций у меня комок в горле, словно ириска там застряла. Я сглатываю, пытаясь от него избавиться.

— Братья помогали вам с матерью? — спрашивает Кэндис.

— Старшие были уже женаты и жили отдельно. Моему брату Мейсону было девятнадцать, и он уже готовился уехать в Америку. Мама сказала, что не надо откладывать отъезд, ведь Мейсон так много работал и экономил, чтобы скопить денег на дорогу. И тогда мы остались с мамой вдвоем.

— И что было дальше?

— Конечно, трудно было без отца и его заработков. Два старших брата содержали собственные семьи. Думаю, их женам не нравилось, если они чем-то помогали нам. Тяжелое было время.

— А потом вы тоже уехали.

— Я… Да, уехала. Через несколько лет.

— Оставили мать одну?

Я снова чувствую, как стены сдвигаются вокруг меня, загоняя в угол, куда я забиваться не хочу.

— Она хотела, чтобы я уехала, — только и говорю в ответ.

Кэндис внимательно наблюдает за мной.

— Вы близки с вашей матушкой? Скучаете по ней?

Я вспоминаю, как плакала мама, помогая мне упаковывать саквояж, как совала мне в руку деньги, которые были для нее отнюдь не лишними, и у меня щемит сердце.

— Да. Очень скучаю.

— Я тоже скучаю по маме. Но вам повезло. Может быть, вы еще увидитесь с ней. А мне вот уже не доведется. Не доведется попросить у нее прощения.

Я смахиваю слезинку, улыбаясь Кэндис.

— Как вы думаете, я встречусь с ней, когда умру? Увижусь на небесах? — спрашивает она, пристально глядя на меня, словно и вправду считает, что я знаю ответ.

— Вряд ли Господь в райских кущах запрещает матерям видеться со своими детьми.

Кэндис откидывается на мягкую спинку шезлонга.

— Ну да. Только какой же это рай, если ты и там полон печали?

Кэт возвращается к нам и в нерешительности останавливается между шезлонгом матери и моим стулом. Кэндис поднимает руку.

— Иди посиди со мной, Котенок.

Девочка подходит к ней. Кэндис утомлена, а Кэт за все время нашего сегодняшнего визита слова не произнесла. Мне больше добавить нечего, и мы сидим в молчании. Вентилятор над нашими головами гоняет жаркий воздух. У нас на лбах и шеях выступает пот.

Вскоре мы прощаемся, Кэндис говорит, что мы увидимся завтра. У Кэт уголок рта приподнимается в улыбке.

***

Назавтра Кэндис изъявляет желание побыть с дочерью наедине, а меня просят подождать в вестибюле. Я в нерешительности наблюдаю, как Кэт уводят во дворик. Она один раз оборачивается — видимо, хочет убедиться, что я ее дождусь. И я ей это обещаю.

То же самое происходит на следующий день и на следующий. У медсестры, которая провожает Кэт к матери, я спрашиваю, хорошо ли проводят время миссис Хокинг и ее дочка, но на самом деле я хочу знать, разговаривает ли Кэт с Кэндис.

Медсестра улыбается, пожимая плечами.

— Они большей частью рассматривают книги о природе, которые миссис Хокинг взяла в нашей библиотеке. Вы же знаете девочку. Она не разговаривает.

На пятый день, когда Кэт встречают, чтобы увести к Кэндис, она берет меня за руку, будто хочет, чтобы я пошла с ней.

— Боюсь, меня не приглашали, — объясняю я.

Несколько секунд Кэт смотрит на меня, потом хмурится и впервые за несколько дней подает голос.

— Пойдем, — шепотом произносит она.

Я обращаю взгляд на медсестру, ища подтверждения, что мне тоже дозволено пройти во внутренний дворик. Та снова пожимает плечами. Видимо, эта идея принадлежала Кэт.

— Не вижу ничего плохого в том, чтобы вы пошли с ней, — говорит медсестра. — Если что, посидите в сторонке.

При моем появлении в лице Кэндис отражается удивление. Улыбка, которой она встречает Кэт, чуть тускнеет.

— Это она захотела, чтобы я пошла с ней, — тихо объясняю я.

— Как вы догадались? — хмурится Кэндис.

— Она сама попросила.

На это Кэндис не находит, что сказать. Наш визит начинается с того, что Кэндис спрашивает Кэт о том, как мы провели утро. Возможно, Кэт затем и взяла меня с собой — чтобы я ответила за нее на вопрос, который ей задают каждый день. И я рассказываю Кэндис, что после завтрака мы с Кэт ходили на прогулку и видели ящерицу, прошмыгнувшую перед нами на тропинке. А потом, когда вернулись в гостиницу, Кэт по просьбе жены ее хозяина помогала готовить эмпанады — маленькие блинчики с начинкой из мяса с луком и специями. После того как мы поведали Кэндис о нашем утреннем времяпрепровождении, Кэт удаляется в самый тенистый уголок дворика и садится рисовать в своем альбоме.

— Мне вас оставить? — спрашиваю я.

— Нет.

Несколько минут мы наблюдаем за Кэт.

— Итак. Вы говорили, что ваш отец вел словарик, — начинает Кэндис. — Он у вас с собой?

— В гостинице.

— Принесете в следующий раз? Покажете мне?

— Конечно. — Я невольно улыбаюсь. Надеюсь, это означает, что больше мне не придется ждать Кэт в вестибюле.

И я приношу с собой папину тетрадку на следующий день. С удовольствием наблюдаю, как Кэндис рассматривает аккуратный почерк моего отца, вслух читает слова, которые показались ему интересными, и потому он решил их запомнить. Над некоторыми мы вместе смеемся. Например, над словом метеоризм, которому отец дал следующее определение: вонючие газы из задницы. Или над словом чванливый. По мнению отца, это: самодовольный человек, задирающий нос до потолка. Вот Кэндис дошла до слова обоюдность, о котором отец написал: это когда на твою любовь отвечают взаимностью. Она отрывает глаза от тетрадки и смотрит на меня.

— Тогда, в первый день, рассказывая о себе, вы упомянули, что вышли замуж без любви, но для вас это не имело значения, потому как однажды вы были влюблены, но вашу любовь растоптали.

Я смотрю на почерк отца — на отрадные петельки и завитки, выведенные чернилами.

— Да.

— Что же произошло?

Кэт в нескольких футах от нас увлеченно собирает картинку из сотни затейливых фрагментов. Эту головоломку я купила ей в городе, в магазине «Пять и десять»[5].

В этот момент я решаю открыть Кэндис часть того, о чем никогда никому не рассказывала. Пусть знает: я понимаю, что такое предательство человека, которому ты доверяла. Пусть знает, что мне тоже знаком тернистый путь, по которому ей пришлось пройти.

— У нас в деревне был один парень, — начинаю я. — Рыбак, как и его отец, и дед, и брат. Он был скорее другом Мейсона, нежели моим, но мне он нравился. Рослый, сильный. Все девчонки нашей деревни заглядывались на него. Папа о Колме был невысокого мнения. Он хотел, чтобы я вышла за благородного, образованного парня, за ученого человека. Колм таким не был. Но когда Колм стал проявлять ко мне интерес, папа уже умер. Колм приходил к нам в гости, приносил нам с мамой отборную рыбу из своего улова, восхищался моей красотой. Нам с мамой жилось нелегко, и, когда Колм предложил мне выйти за него замуж за несколько месяцев до того, как мне исполнилось восемнадцать, я согласилась. Мама не пыталась меня отговорить, хотя знала: если бы папа был жив, он не дал бы согласия на этот брак. Мама считала: я всегда буду сыта, если выйду за рыбака, а ей самой не придется беспокоиться о том, что в доме холодно по ночам, ведь она после моего замужества будет жить в нем одна. А я думала, что, выйдя замуж за Колма, смогу позаботиться о маме, не дам ей умереть с голоду. Я ответила согласием отчасти из-за мамы, а она — из-за меня.

— Но вы его любили?

— Думала, что люблю. Но скорее, мне льстило, что он выбрал именно меня из всех девушек нашей деревни.

— Но поначалу вы же были счастливы, правда? — говорит Кэндис, и это не вопрос. Она знает, что первые дни супружества купаешься в блаженстве, ведь у нее тоже так было.

— Да. Поначалу.

Я на минутку умолкаю, решая для себя, что можно ей рассказать, а что нет. Какие события я готова пережить у нее на глазах, а какие — нет.

— И когда вы перестали быть счастливы? — допытывается Кэндис, видя, что я не продолжаю.

— Когда поняла, что он может быть не только любящим, но и жестоким, — отвечаю я. — Колм по натуре человек был горячий, порывистый, подверженный резким сменам настроения. Кажется, вот он абсолютно счастлив, а в следующую минуту все его добродушие как рукой сняло. Он не умел сносить разочарования, а жизнь, к сожалению, ими полна.

— Она вас обижал? Бил? — В глазах Кэндис не только участие, но и любопытство.

— Когда зол бывал, швырялся чем попало. Иногда в меня. А то и с кулаками бросался.

— Вы кому-нибудь говорили об этом?

Я пожимаю плечами, стряхивая с себя тяжесть воспоминаний и одновременно вопрошая: «А что бы это дало?»

— Даже если б кому-то и пожаловалась, чем мне помог бы этот человек? Колм был моим мужем.

— Значит, вы мирились с его агрессией?

— Я думала, он повзрослеет. Ведь он был всего на несколько лет старше меня. Надеялась, что он научится обуздывать свой гнев, научится доверять мне. Он приходил в бешенство, если кто-то из мужчин просто желал мне доброго дня, и я думала, со временем он поймет, что я всегда буду ему верна, что я не смотрю на других мужчин так, как они, по его мнению, смотрят на меня. К тому же я ошибочно полагала, что он смягчится, когда я сообщу ему, что жду ребенка. Увы, мягче он не стал.

Кэндис ловит каждое мое слово, пронизанное болью.

— Что же произошло? — выдыхает она.

— Я потеряла ребенка, как и вы потеряли своего первого сына, — отвечаю я, не собираясь вдаваться в подробности. — Ребенок родился недоношенным.

Глаза Кэндис застилает серебристая пелена слез.

— Он рассердился на вас за то, что вы потеряли ребенка?

Мое молчание она расценивает как подтверждение своей догадки.

— И вы ушли от него? — спрашивает она. — Именно поэтому вы уехали в Америку? Чтобы быть подальше от него?

— Нет. К несчастью, он погиб. — Я произношу это безразличным тоном, ничего не могу с собой поделать. — Напился однажды ночью на своем рыбацком судне и оступился. Когда обнаружили, что он упал за борт, было поздно. Он утонул.

Кэндис молчит, осмысливая услышанное. А я радуюсь временной передышке.

— Вы оплакивали его гибель? — наконец спрашивает она.

— Я оплакивала смерть ребенка, который мог бы быть у меня, — отвечаю я. — Если бы все сложилось иначе.

— И вы уехали в Америку, чтобы начать новую жизнь.

— Можно сказать и так.

— Но жизнь эта оказалась ужасной?

— Жить в трущобах и трудиться на фабрике было очень… тяжело, — отвечаю я. — После всех тягот, выпавших на мою долю, объявление Мартина показалось мне весьма заманчивым.

— И его постель?

Я ненадолго задумываюсь.

— Иногда Колм бывал нежным, но порой вел себя как грубое животное. Однако я не скучала по мужчине в этом смысле. Я полагала, что однажды снова буду готова к брачным отношениям, и сразу же спросила Мартина, согласен ли он подождать, пока между нами возникнет взаимная привязанность. Он не возражал. Казалось, ему все равно. Он даже не соизволил поинтересоваться, чем вызвана моя просьба.

— Потому что для этого вы не были ему нужны.

— Да. Это так. А потом, когда я почувствовала, что готова отдаться ему, он принял это как должное. Он никогда не целовал меня в губы, никогда не говорил, какая я красивая, по утрам никогда не смотрел на меня так, словно ему не терпится снова заняться тем, чем мы занимались минувшей ночью. Со временем я поняла, что он никогда меня не полюбит. Но для себя решила: мне достаточно того, что у меня есть Кэт; мне не нужна любовь мужчины, если меня любит ребенок.

— Это другое, — возражает Кэндис едва ли не с упреком.

— Да. Конечно. Но по-своему это тоже прекрасно.

Она откидывается на подушки. Видно, что ее любопытство удовлетворено. Вот и слава богу.

Я чувствую, что теперь Кэндис видит во мне скорее сестру, чем соперницу.

Я была достаточно откровенна с ней. Она поняла, что в чем-то наши судьбы схожи, и это сблизило нас.

Я открыла ей о себе не всю правду, но лжи в моих словах не было.

Глава 23

В Тусоне мы живем неделю, потом еще одну. Наши дни похожи один на другой. Утро мы с Кэт проводим в городе. Иногда читаем, иногда решаем головоломки, гуляем или пробуем ноты на пианино, что стоит в вестибюле гостиницы. После обеда навещаем Кэндис.

На первых порах Кэт абсолютно счастлива, ее вполне устраивает наша неспешная повседневная обыденность. Она безмятежна, раскованна, как в ту пору, когда мы жили в Сан-Франциско, и даже изредка радует нас парой слов. Кэндис, слава богу, не вопит от восторга, когда дочь отвечает на ее вопросы голосом, а не кивком.

Но по мере того, как тягучие жаркие дни сменяют один другой, в Кэт, я чувствую, зреет некая неуемность. Она часто смотрит вдаль, будто ее кто-то зовет. Через несколько дней Кэндис тоже это замечает и, когда Кэт не слышит нас, спрашивает, не думаю ли я, что девочка вспоминает о том, что произошло на лестнице. Но мне кажется, ее мысли занимает нечто иное. Да, она встревожена, но душевные муки ее не терзают. Кэт заботит что-то другое. Возможно, она догадывается, что в какой-то момент ей придется выбирать между родной матерью и мной. Даже если выбор сделают за нее, — а так и будет, — как к этому относиться, решать только ей.

Однажды в особенно знойный день по дороге в гостиницу я спрашиваю у Кэт, что я могу сделать для нее. Я хочу помочь ей безболезненно пережить перемены, которые, как все мы чувствуем, неизбежны. Мы с Кэндис понимаем, что ребенок не может вечно жить в гостинице, что рано или поздно придется найти для нее постоянное жилье. Здесь мы каждый день словно находимся в подвешенном состоянии. Это настолько выбивает из колеи, что порой я замечаю за собой, что и сама невольно устремляю взгляд вдаль.

— Хочешь поговорить о чем-нибудь? — спрашиваю я. — Хочешь рассказать, что тебя тревожит?

И, к моему изумлению, Кэт приникает ко мне и тихо произносит:

— Я хочу… домой.

Для девочки, которая почти не разговаривает, это — гигантское предложение и настолько удивительное, что на мгновение я теряю дар речи.

— Домой? — наконец повторяю я.

— Я хочу домой.

Я не знаю, что ей ответить. Что она представляет, когда думает о доме? Это явно не Тусон, где ныне проживает ее мать, иначе она не попросилась бы домой. Может, она имеет в виду дом в Сан-Франциско? Значит, там, где Кэт жила со мной, ставшей для нее второй матерью, она чувствовала себя уютно? При этой мысли я испытываю головокружительную радость, а в следующую минуту — мучительное беспокойство. Ведь я даже не сообщила ей, что дома, в котором она жила, скорее всего, уже нет.

— Мне нужно кое-что сказать тебе про наш дом в Сан-Франциско, — говорю я. — Наверное, нужно было сообщить тебе раньше, но мы были слишком заняты… на нас свалилось столько перемен.

Кэт смотрит на меня, запрокинув голову. Вопрошающим взглядом дает понять, чтобы я продолжала.

— Помнишь, какие страшные пожары бушевали в городе, когда мы ночевали в парке? Огонь добрался и до нашей улицы, Кэт. Я абсолютно уверена, что наш дом сгорел. А с ним одежда, игрушки и рисунки, что были в твоей комнате… Мне жаль тебя огорчать, куколка, но, думаю, они тоже сгорели. Равно как и все дома в нашем районе.

Она широко распахивает глаза, но ничего не говорит.

— Ты, главное, не переживай. Пусть наш дом и сгорел, все, что в нем было, можно снова купить. Одежду, игрушки, книжки. Ты поняла, да?

Она смотрит на меня, осмысливая эту новость. А потом шепотом спрашивает:

— И дом Тимми тоже?

— Точно не знаю, милая. Дом Тимми сложен из кирпича, так что, может, дотла он не сгорел. Но Тимми тогда дома не было, помнишь? В то утро, когда земля затряслась, он вместе с родителями находился где-то в другом месте. Дома их не было. Я уверена, он не пострадал.

— Мой дом сгорел?

— Да, родная. Думаю, сгорел.

Кэт задумывается, глядя в окно экипажа. Мне трудно сказать, что за мысли бродят в ее головке. Только я собираюсь узнать, расстроена ли она, Кэт сама обращает ко мне лицо.

— Тебе грустно? — спрашивает она.

— Немного. Я была счастлива, когда мы жили там с тобой. А тебе грустно?

— Немного, — не сразу отвечает она.

— Но хоть наш дом, возможно, и сгорел, я очень рада, что мы с тобой целы и невредимы.

— И мама, и Белинда, и малышка Сара, — добавляет Кэт, словно они все жили с нами, а я забыла их упомянуть.

В это мгновение я понимаю, что она скучает не по дому как таковому, а по чему-то еще — по тому, что пожар затронуть не может. Это то священное место, где твоя душа обретает покой, потому что там, рядом с тобой, находятся все, кого ты любишь. Я знаю такое место. Знала такое место, давно, в Донагади, и, как ни странно, снова случайно наткнулась на него вместе с Кэт.

— Да. — Я целую ее в макушку. — И мама, и Белинда, и малышка Сара.

— Но не отец, — говорит она, и я чуть вздрагиваю, резко вскидывая голову.

— Что, родная? — Я чувствую, что безмятежность последних минут утекает, как вода в сток.

— Не отец.

Я хочу, чтобы Кэт пояснила свою мысль, но не знаю, как вызвать ее на откровенность так, чтобы она не перестала думать о доме и обо всем хорошем. Я отстраняюсь от Кэт, чтобы видеть ее лицо. Но печальный взгляд девочки прикован к полу кареты.

Я крепче обнимаю ее.

— Мысли об отце приводят тебя в смятение, но это нормально, родная. Это нормально.

— Он лгал.

— Да. Он лгал.

— Он — плохой человек.

Я прижимаюсь головой к ее головке и роняю слезинку ей на волосы. Слава богу, что она не видит моих слез. Я молчу.

— Он уехал? — Тон у нее вопросительный, словно ей нужно убедиться, что возвращение домой — не значит возвращение к отцу.

— Да. Думаю, уехал. Может быть, надолго. Может быть, навсегда. — Я не хочу, чтобы ее жизнь отравляла горечь, и потому предлагаю единственный совет, какой приходит на ум. — Твой отец не умел любить, милая. Не умел. А ты умеешь любить. Ты умеешь. Кэт, пообещай, что ты будешь помнить об этом, когда станешь вспоминать о нем. Он любить не умел. А ты умеешь. Пообещаешь?

Она кивает и больше уже ничего не говорит — молчит и в карете, и вообще весь остаток дня. Но вечером, когда мы ложимся спать в нашем душном номере, я вспоминаю ее слова о том, что она хочет вернуться домой, и решение приходит само собой. Оно, конечно, далеко от идеала, но ведь мир, в котором мы живем, тоже неидеален, верно?

И все равно пока мне не хватает мужества озвучить свое предложение. Нужно дождаться подходящего момента.

Мы живем в Тусоне почти три недели. Уже середина мая, и палящий зной все больше ощущается как раскаленная кочерга, которой тыкают в меня, понуждая изложить Кэндис свою идею.

Однажды жарким ветреным днем мы приезжаем к Кэндис, и через некоторое время Кэт, как обычно, удаляется в самый прохладный уголок дворика, чтобы порисовать.

На коленях Кэндис лежит письмо с техасским штампом, лежит с тех пор, как мы зашли во дворик, создавая атмосферу напряженности между нами. Это письмо важно для Кэндис, иначе она не взяла бы его с собой. Заметив, что я смотрю на него, она теребит края конверта.

— Мне написала кузина Люсинда, — произносит Кэндис. Голос у нее уже усталый и слабый, хотя с момента нашего прибытия не прошло и часа.

— Вот как?

— Она младшая дочь сестры моей матери, на несколько лет старше меня. Живет в Техасе. Сразу же после того, как вы объявились, я написала ей. Люсинда приглашает нас с Кэт к себе. У нее муж и двое маленьких сыновей.

У меня начинает гулко колотиться сердце, от растерянности немеет язык. Не дождавшись от меня ответа, Кэндис продолжает:

— Большую часть своего имущества отец завещал на благотворительность. Как и грозился, меня он наследства лишил, чтобы Мартину после моей смерти ничего не досталось. Однако этой лечебнице он оставил значительную сумму денег. Здесь, в Тусоне, я могу жить еще лет двадцать, если захочу. Но я не хочу. Да и нет у меня этих двадцати лет. Мое состояние ухудшается. Врачи и медсестры этого не скрывают.

Я силюсь сдержать щиплющие глаза слезы.

— Мне очень жаль. — Мне и правда очень, очень ее жаль, но я также не хочу, чтобы она увозила Кэт в Техас. Даже не знаю, кого я сейчас больше жалею — Кэндис или себя.

— Люсинда говорит, что они с мужем готовы взять Кэт на воспитание. Если мы поедем прямо сейчас, у Кэт будет возможность привыкнуть к ним до того, как я… до того, как я умру.

Ее слова жалят, но по голосу Кэндис я чувствую, что ее гложут сомнения.

— Вы действительно этого хотите? — спрашиваю я, не узнавая собственный голос, ставший вдруг немощным.

Кэндис вздыхает и смотрит на Кэт, занятую рисованием в дальнем конце дворика.

— Я и сама не знаю, чего хочу. Мое единственное желание, чтобы мой Котенок был счастлив и рос в любви и заботе. Не только сейчас, но и после того, как меня не станет.

Слезы, которые до сей минуты мне как-то удавалось сдерживать, теперь текут по лицу. Кэндис озвучила и мое самое сокровенное желание: больше всего на свете я хочу, чтобы Кэт была окружена любовью и заботой — теперь и всегда. Должно быть, я тронулась рассудком, решив, что мне доверят судьбу этой девочки. Я ей не родня. Даже мачеха незаконная. Знаю ее меньше двух лет. Я — сомнительная особа, которая откликнулась на объявление и вышла замуж за незнакомца. Подозрительная особа с багажом прошлого, в которое я даже заглядывать боюсь.

Я люблю Кэт, это правда. Но кто я такая, чтобы заменить ей мать после кончины Кэндис?

Кэндис снова переводит взгляд на меня.

— Люсинда говорит, они готовы взять ее на воспитание, — шепчет она.

Я лишь киваю в ответ, не доверяя своему голосу, не решаясь сказать: «Да, я слышала».

— Правда, она не сказала, что они рады взять ее в свою семью. Боюсь, они предложили это лишь из чувства долга. Как-никак родственники.

— Не надо туда ехать, — выпаливаю я, чем удивляю даже себя. — Пожалуйста, не увозите ее к ним.

Кэндис пристально смотрит на меня.

— Кэт — моя дочь, — говорит она тихо, но властным тоном.

— Знаю. Но она… она очень любит свою маленькую сестренку. Понимаю, вам, наверное, трудно это представить, ведь Сара — совсем еще малышка, но Кэт все равно ее любит. И никогда больше не увидит ее, если вы увезете дочь в Техас. И Кэт… меня Кэт тоже любит, Кэндис. Мне жаль, если вам неприятно это слышать, но она меня любит. А я люблю ее. А разве дом не там, где живет любовь? Разве семья — это не те люди, которые тебя любят? За свою короткую жизнь она столько всего пережила. Кроме вас, только я знаю, какой тяжкий груз ей пришлось нести на своих детских плечиках. Ваша кузина о том не ведает. Они никогда ее не поймут!

Слезы льются из моих глаз, и я отираю лицо рукавом платья.

Кэндис строго смотрит на меня.

— Вы предлагаете, чтобы я отдала вам свою дочь, пока еще жива? Предлагаете, чтобы я поехала в Техас без нее?

— Нет! Нет, что вы!

— Я не могу допустить, чтобы она оставалась здесь с вами, живя в гостинице бог знает сколько времени. Гостиница — не дом.

— Об этом я тоже вас не прошу.

— Тогда что вы предлагаете?

Я наклоняюсь к ней, накрываю ладонью ее костлявую руку.

— Кэт хочет, чтобы мы все были вместе — вы, я, ее сестренка, Белинда. Она сказала мне об этом в экипаже несколько дней назад.

— Сказала? — хмурится Кэндис.

— Да, сказала, по-своему. Сказала, что хочет поехать домой и назвала нас всех, в том числе вас, имея в виду, что мы все должны быть там вместе с ней, где бы ни был этот дом. Она знает, что это не в Тусоне. И не в Сан-Франциско. Думаю, она подразумевала гостиницу в Сан-Рафаэле, где живут Белинда и Сара.

Кэндис смотрит на меня, едва заметно качая головой.

— Не понимаю, что вы предлагаете.

— Мы — те, кого она любит, Кэндис. Мы — те, кто олицетворяет ее дом, ее мир. Хрупкий мир, но другого у нее нет, и она только-только заново учится ему доверять. Я предложила бы вам отправиться в Сан-Рафаэлу и поселиться с нами в «Лорелее». Я предложила бы вам провести остаток дней, те, что вам еще отпущены, в прекрасном месте в окружении людей, которые будут заботиться о вас и вашей дочери. Людей, которые хотят быть в жизни Кэт, а не просто готовы взять ее на воспитание. И тогда перед смертью вы будете знать, что у Кэт есть все, что вы для нее желаете. Все, чего желает сама Кэт. А она хочет, чтобы мы все были вместе.

Глаза Кэндис подергиваются серебристой поволокой. Воображение рисует ей восхитительный уголок, где она могла бы дожить свои дни. Но у этого плана есть и очевидный недостаток.

— Вы понимаете, о чем вы меня просите? — шепотом произносит она, глядя на меня запавшими глазами.

Я киваю. Конечно, понимаю. Сан-Рафаэла не Тусон. На Тихоокеанском побережье климат другой. Воздух там не сухой и горячий, как из духовки, а прохладный и благоуханный, и по утрам иногда стелется густой туман, словно землю накрывает дождевое одеяло. Больным чахоткой там не место.

Я стискиваю ее руку.

— Если врач считает, что ваше состояние ухудшается даже здесь, где бы вы хотели провести остаток своей земной жизни? — спрашиваю я. — Я знаю, где я хотела бы жить. Знаю, кто обеспечит Кэт такой дом, какого вы ей желаете. Не только сейчас, а всегда. Это могу сделать я.

На несколько долгих минут воцаряется тишина. Я мысленно умоляю Кэндис обдумать мое дерзкое предложение, и она храбро взвешивает все за и против. Фактически я прошу ее сократить срок своей жизни, ведь в Техасе она наверняка проживет дольше. Мало того, я прошу доверить мне воспитание ее дочери.

— Я должна подумать. — Кэндис высвобождает свою руку из моей ладони. — Я устала.

Поднимаясь со стула, вижу, что она изнурена. Я взвалила на нее слишком тяжкий груз.

Мы с Кэт в экипаже возвращаемся в гостиницу. В дороге она еще более замкнута, чем в последние дни, и я подозреваю, что она слышала обрывки нашей беседы с Кэндис. Кэт увлеченно рисовала на удалении нескольких ярдов от нас, но со слухом у нее проблем нет, тем более что сегодня, кроме нас, во дворике никого не было. Мы с Кэндис старались говорить тихо, но Кэт, возможно, услышала достаточно, чтобы понять: в жизни часто приходится делать трудный выбор.

На следующий день, когда мы приезжаем в Лас-Паломас, медсестра, встречая нас в приемной, сообщает, что миссис Хокинг хотела бы побеседовать с дочерью наедине. На это я могу ответить только одно:

— Я подожду здесь.

Минуты текут одна за другой. Наконец медсестра возвращается и говорит, что мне тоже дозволено пройти во дворик. Кэндис, как всегда, полулежит в шезлонге. Кэт восседает на стуле, который обычно занимаю я, и ее детское личико светится радостью. Кэндис выглядит утомленной, однако вид у нее тоже удовлетворенный.

— Мы с Кэт хотели бы поселиться с вами в «Лорелее», — произносит она.

Мое лицо расплывается в улыбке. Я подхожу к ним, сажаю Кэт к себе на колени и как можно ближе наклоняюсь к Кэндис — насколько это безопасно.

— Когда бы вы хотели поехать?

Кэндис обозревает монохромный пейзаж за гранью тени, наблюдая за скачущим по песку шаром перекати-поля.

— Чем скорее, тем лучше. Мой поверенный все организует. Только нужно ему позвонить. Я этим займусь.

По дороге в гостиницу я хочу спросить у Кэт, о чем они с мамой беседовали в течение тех долгих минут, пока я ждала в холле. Но я не уверена, что у Кэт хватит слов, чтобы передать мне их разговор, да и в конечном счете это неважно.

— Я рада, что мы едем домой все вместе, — говорю я.

Кэт кивает, приникая ко мне.

— Ты ведь этого хотела, да, Кэт? Чтобы мы все жили в одном доме?

— Да, — отвечает. — Дома.

По прибытии в город я иду в отделение «Вестерн Юнион» и посылаю Белинде телеграмму, в которой сообщаю, что мы с Кэт возвращаемся в «Лорелею» и везем с собой Кэндис.

Спустя два дня мы втроем садимся в поезд. Кэндис выкупила для нас весь вагон, чтобы не подвергать других пассажиров риску заражения туберкулезом. Выглядит она восхитительно: кружевная вуаль, скрывающая бледное лицо, волосы красиво уложены парикмахером, лимонно-желтое платье, обильно украшенное белым кружевом. Несмотря на то, что она сильно опирается на меня, пока мы идем по платформе, во всем ее облике чувствуется порода. Сразу видно, что перед вами настоящая аристократка.

Вскоре после того, как мы устраиваемся в своем комфортабельном вагоне, поезд трогается с места, медленно отъезжая от вокзала, и затем катит навстречу тому, что лежит далеко за пределами жаркой пустыни.

Глава 24

Спустя два дня мы прибываем на вокзал Сан-Матео, где нас встречают Эллиот и Белинда с дочкой. Всеобщей радости нет предела. А как изменилась малышка Сара за месяц нашего с Кэт отсутствия! Она улыбается и агукает. С трудом верится, что к созданию этого чуда причастен Мартин.

Я представляю Кэндис Белинде. Как ни странно, знакомство проходит менее напряженно, чем я ожидала. Так или иначе, мы проделываем один и тот же путь — только каждая из нас идет своей тропой, разумеется, — и это путешествие удивительным образом сближает и единит нас.

Дорога пролегает по идиллическим сельским просторам. Кэндис неустанно восхищается красотой зеленых пейзажей, открывающихся из окна нашего экипажа. Гостиница тоже приводит ее в восторг, как я и надеялась. Конечно, «Лорелея» не сравнится с фешенебельными отелями, в которых Кэндис, дочь богатых родителей, вероятно, останавливалась в юном возрасте, однако этому месту присуще некое необычное очарование, которым вряд ли может похвастаться роскошный дворец.

Белинда размещает Кэндис в номере на нижнем этаже, а сама с Сарой устраивается вместе с Кэт и со мной на втором. Втроем — Кэндис, Кэт и я — мы занимаем три комнаты в гостинице, и Кэндис настаивает на том, что она будет полностью оплачивать наше проживание.

Белинда поначалу пытается отказаться, но Кэндис говорит:

— Вы живете на доходы от гостиницы, и я должна вносить свою долю. Так что не обессудьте.

Белинда уступает.

Кэндис изнурена к тому времени, когда мы распаковываем ее вещи. Белинда предлагает ей отдохнуть перед ужином. Но Кэндис не желает оставаться в четырех стенах — она предпочитает дремать в саду, под персиковым деревом. Эллиот вытаскивает на улицу диван и ставит его под раскидистыми кронами, в которых жужжат пчелы. Кэндис лежит на диване. Кэт, держа Сару на коленях, сидит рядом на одеяле. Дивное зрелище. Оно, я знаю, навсегда останется в моей памяти.

Мартин, сам того не желая, создал из нас прекрасную семью.

***

Целую неделю я наслаждаюсь безмятежностью и радуюсь тому, что Кэт рядом, зная, что отныне она всегда будет со мной. Если погода позволяет, Кэндис старается проводить время на свежем воздухе. Здесь, конечно, не тусонский жаркий климат, препятствующий развитию туберкулеза, но такое впечатление, что она помолодела и окрепла — если не телом, то душой.

После обеда мы часто располагаемся на одеяле под персиковым деревом и слушаем рассказы Кэндис о ее детстве. Я поощряю такое времяпрепровождение, чтобы Кэт всегда чувствовала связь со своей первой матерью.

Я помогаю Белинде управлять гостиницей, и мне это очень нравится. Сару по ночам все еще приходится кормить, и я быстро беру на себя обязанности по приготовлению завтрака для нас и постояльцев. По моей просьбе Белинда также поручает мне заниматься стиркой. А стирать я люблю. Это напоминает мне о том, что есть вещи, которые можно отчистить всего лишь с помощью воды, мыла и небольших усилий.

Эллиот бывает в гостинице почти каждый день. Видно, что он обожает Белинду, а у нее самой меняются представления о романтической любви. Я уверена, что со временем она перестанет страдать из-за того, что сделала ошибочный выбор, отдав предпочтение Мартину, а не Эллиоту. И когда это произойдет, Эллиот будет рядом.

Улучив момент, когда мы с ним остаемся одни, я спрашиваю про шахту. По его словам, во время землетрясения вход в нее основательно завалило. Не исключено, что золото в шахте еще осталось, но теперь, чтобы попасть туда, нужно немало потрудиться, а то и взрывчатку применить.

— В шахту еще долго никто не войдет, если туда вообще можно проникнуть, но я поставил знак, предупреждающий посторонних, что это частная собственность, — докладывает он. — Белинда там не бывает, а сама шахта находится довольно далеко — из гостиницы она ее не увидит. Кроме горя, эта шахта ничего ей не принесла.

Я спрашиваю Эллиота, известно ли ему, каким образом Мартину удавалось добывать золото без ведома Белинды. Он подозревает, что Мартин нанял для этого пару работяг. В Сан-Матео его часто видели в компании двух оборванных китайцев. Давний друг отца Белинды интересовался у Эллиота, не знает ли он, что это за китайцы, с которыми общается муж Белинды.

— Сам я тех китайцев в глаза не видел, — добавляет Эллиот. — И в последнее время они в округе не показываются.

После этого разговора с ним я сама сходила к шахте, чтобы посмотреть на разрушения. Вход завален огромной грудой каменных глыб. Рядом стоит знак «Посторонним вход воспрещен». Слава богу, что шахта находится на дальнем краю земельных владений Белинды и никому из нас больше не придется стоять там, где сейчас стою я.

***

Наступает первое июня. Я понимаю, что откладывать поездку в Сан-Франциско больше нельзя. Я должна собственными глазами увидеть развалины нашего дома. Я проверяла окончательные списки погибших и раненых во время землетрясения и пожара. Имя Мартина Хокинга ни в одном из них не фигурирует, а это значит, что он либо не выбрался из дома и никто не опознал его останки, либо ему каким-то чудом удалось спастись, но он лечился от полученным травм под другим именем. И я должна пролить свет на эту загадку.

Однажды вечером, уложив детей спать, мы вчетвером — Белинда, Кэндис, Эллиот и я — усаживаемся в холле пустующей гостиницы, чтобы обсудить мои дальнейшие действия. Хорошо, что Эллиот сегодня с нами: парень он здравомыслящий и в какой-то степени лицо постороннее, никакого отношения к тому, что случилось в Сан-Франциско, он не имеет. Более того, он съездил в окружной архив, расположенный в Редвуд-Сити, чтобы выяснить юридические тонкости, связанные с расторжением брака с исчезнувшим супругом.

Чуть раньше мы уже пришли к единому мнению, что я не должна заявлять на Мартина в полицию Сан-Франциско, обвиняя его в многоженстве. Это было бы неразумно. Ни Белинда, ни Кэндис не желают, чтобы меня посадили в тюрьму за то, что я бросила Мартина умирать. И мы, разумеется, не хотим, чтобы на Кэт пала вина за его падение с лестницы, в результате которого он сильно покалечился. Расследуя его преступную деятельность как многоженца, полиция непременно установила бы, что Мартин все же возвратился в Сан-Франциско в тот день, когда произошло землетрясение. Мне стали бы задавать слишком много вопросов.

А вот в интересах Белинды сообщить, что ее бросил некий Джеймс Бигелоу. По утверждению Эллиота, Белинда не вправе подать заявление о расторжении брака на основании того, что муж бросил ее, если она не сообщила властям о его исчезновении. Мы решили так: она скажет полиции, что после скоропалительного бракосочетания они с Джеймсом отдалились друг от друга, он не горел желанием стать отцом и грозился ее бросить. Может, власти и станут его искать, но что они могут о нем выяснить? Джеймс Бигелоу — призрак. Его сочтут подлецом, который бросил беременную жену и бесследно исчез.

Однако не совсем ясно, как должна поступить я.

— Если я вернусь в Сан-Франциско и сообщу в полицию, что Мартин пропал без вести, его станут искать? — вслух рассуждаю я. — Не уверена. Все силы брошены на восстановление города после землетрясения.

— Тогда и в твоем случае будет действовать тот же закон, что применим ко мне, — замечает Белинда. — Ты тоже станешь свободна и будешь вправе снова выйти замуж. А Мартина в конечном счете объявят умершим, так ведь?

— Через семь лет, — поясняет Эллиот. — Это очень долгий срок, Софи.

— А что еще мне остается? Здесь я ничего изменить не могу, — отвечаю я. — Через семь так через семь. Значит, буду ждать.

— Ты, как и я, можешь заявить, что Мартин тебя бросил. И твой брак тоже будет расторгнут, — говорит Белинда.

Но я не хочу, чтобы мой брак был расторгнут. Пусть лучше меня считают вдовой, чем незамужней женщиной. Я не желаю снова становиться Софи Велан.

— Никто не поверит, что Мартин меня бросил, — возражаю я. — Он хорошо относился ко мне и к Кэт. Ему принадлежал чудесный дом с красивой мебелью. К тому же на его банковском счету лежали три тысячи долларов. Просто так он не оставил бы все это, как твой Джеймс — тебя и твою гостиницу. Нет, я не смогу доказать, что он поступил бесчестно.

Какое-то время мы молчим. Я не хочу обвинять Мартина в том, что он меня бросил, но и не уверена, что должна заявлять о его исчезновении.

— Допустим, я сообщу, что он пропал без вести. Полиция, занимаясь его поисками, осмотрит пепелище на месте нашего дома и обнаружит там его останки. Что тогда? — спрашиваю я. — Разве у них не возникнет вопрос, почему он не выбрался из дома? Полицейские, пожарные, солдаты ходили по улицам и криком предупреждали жильцов, что они должны эвакуироваться. Я читала об этом в газетах. Неужели они не задумаются, почему Мартин ослушался их распоряжения?

— Не все выполняют указания властей, — отвечает Белинда. — Скорее всего, они подумают, что Мартин очередной глупец, игнорирующий призывы. Его причислят к жертвам землетрясения и пожара и объявят погибшим, разве нет?

Я обдумываю ее предположение. Может, Белинда и права. А если ошибается? Что, если мое заявление о пропаже Мартина побудит полицию поглубже покопаться в его биографии? Да и в моей тоже.

— Я могла бы просто тихо исчезнуть, — говорю я. — В Сан-Франциско меня никто не хватится. Никто не станет искать меня здесь, никто и не найдет меня здесь. И для меня вовсе не обязательно, чтобы Мартина сочли пропавшим без вести, а потом объявили умершим. Я и без того вольна выйти замуж за другого человека. Ведь мой с ним брак не имеет законной силы.

Остальные, сидя вокруг стола, осмысливают мои слова.

— Значит, ты готова остаться Софи Хокинг? — наконец спрашивает Эллиот. — Хочешь жить под этим именем?

— Почему бы и нет? — Я поворачиваюсь к Кэндис. — Если здесь, в Сан-Рафаэле, кто-то спросит, я скажу, что прихожусь тебе золовкой. И тогда, после того, как тебя одолеет болезнь, никто не удивится, почему именно я взяла на себя заботу о Кэт. — Я не упоминаю, что со временем люди вообще забудут, что для Кэт я не родная мать, поскольку мы с ней носим одну и ту же фамилию.

Есть еще одна причина, в силу которой я хотела бы оставить фамилию Мартина, но озвучивать ее Кэндис незачем. Да и вообще упоминать. К нынешней ситуации это не имеет отношения.

Кэндис смотрит мне в глаза, морща лоб.

— Но ты мне не золовка. У Мартина нет брата.

— Знаю. Это просто ответ для тех, кто станет спрашивать. А много ли таких найдется?

— Или… — медленно произносит Кэндис, словно все еще обдумывает приемлемое решение. — Или тем, кто спросит, мы будем говорить, что Кэт — дочь Софи, а я — ее родственница. И если местные жители станут интересоваться, где муж Софи, и у нее будет желание им отвечать, она станет говорить, что он, к сожалению, погиб во время землетрясения и пожаров. Что, впрочем, так и есть.

Никто за столом не издает ни звука в ответ на это предложение.

— Я… я никогда не обратилась бы к тебе с такой просьбой, — наконец выдавливаю из себя.

— Ты и не просишь. Я говорю, что это наиболее разумный выход. Мы должны поддерживать легенду о твоем браке с Мартином, дабы уберечь тебя и Кэт от уголовного преследования. И тебя, кстати, тоже, Белинда, ведь ты была там, знала, что случилось, и ничего не предприняла. Согласитесь, это — самый разумный выход. Ведь меня скоро не станет. Это самый разумный выход.

— Но… наследство Кэт. Разве ты не хочешь, чтобы ей достались деньги, которые завещала тебе твоя бабушка? Ты же сама говорила, что их может унаследовать только твой ребенок, — напоминаю я.

— Наследство Кэт получит, — устало отвечает Кэндис. Долгий разговор утомил ее. — Мы только здесь будем говорить, что она твоя дочь. Мой поверенный в Лос-Анджелесе знает, что Кэт — мой ребенок. Ему также известно, что я скоро умру. Я велю ему составить документ о твоем назначении официальным опекуном моей дочери, Софи, и ты всегда сможешь предъявить его, если когда-нибудь от тебя потребуют доказательство того, что ты воспитываешь ее на законных основаниях.

— А у твоего поверенного не возникнет вопрос, кто я такая?

— Как ты и предлагала, я скажу ему, что ты моя золовка, жена брата Мартина. Именно поэтому твоя фамилия тоже Хокинг. Он не знает, что у Мартина нет брата.

— Но, Кэндис… — начинает Белинда.

Но та ее перебивает:

— Послушайте, я знаю, что она мой Котенок. И этого достаточно. Главное, чтобы ни ей, ни вам ничто не угрожало, и вы могли бы спокойно заботиться о ней. Именно так мы и поступим.

***

На следующий день, в первую пятницу июня, Эллиот прибывает в гостиницу, чтобы отвезти меня на вокзал; мне предстоит первым поездом отправиться в Сан-Франциско. Я планирую сделать то, что задумала, и к вечеру вернуться; незачем оставаться на ночь в городе, полном беженцев. В газете «Сан-Франциско экзаминер», которую Эллиот где-то доставал для меня пару раз, я прочитала, что парк «Золотые ворота» все еще остается палаточным городком с тысячами бездомных. Нам с Кэт повезло, что мы нашли приют в «Лорелее». Многим вообще некуда податься.

Покидая гостиницу, я предупреждаю Кэт, что сегодняшний день она проведет с мамой, Белиндой и Сарой, пока я буду заниматься делами, требующими моего внимания.

— Где? — спрашивает она, в замешательстве склонив набок голову. Прежде такого я ей никогда не говорила.

— Там-сям, — бодро отвечаю я. — Гостинец тебе привезу. — Целую ее в головку и спешу укатить с Эллиотом, пока Кэт для себя не решила, что это слишком уклончивый ответ.

Отъехав примерно на милю, Эллиот вызывается сопровождать меня в Сан-Франциско, чтобы помочь мне осмотреть развалины дома. И оказать любую помощь, в зависимости от того, что я там найду.

— Спасибо. Ты очень любезен, но я сама справлюсь. Не пропаду, — отвечаю я. — К тому же у тебя свой бизнес, его нельзя оставлять без присмотра.

— Но как ты доберешься туда, где стоял твой дом? Сомневаюсь, что в городе ходят трамваи. А если не удастся нанять экипаж?

— Что-нибудь придумаю. Мне не впервой пешком ходить на большие расстояния. Дойду пешком.

— А если обнаружишь останки? С ними же что-то надо делать? — Тон у него резкий, грубоватый, словно он стремится нагнать на меня страху в надежде, что я приму его помощь.

Но я не боюсь увидеть обгоревший труп Мартина Хокинга. К Мартину я не испытываю ничего, кроме отвращения. Я уже рассматривала такую ситуацию, рисовала ее в своем воображении. Мысленно отрабатывала свою реакцию. Представляла кучу пепла, почерневший труп или отвратительную смесь того и другого. Страшная картина. Но я не сломаюсь. Я готова увидеть то, во что праведный огонь превратил Мартина.

— Все, что найду, похороню на заднем дворе, — заявляю я Эллиоту.

— Голыми руками? Средь бела дня?

— Соображу как. Сделаю это после заката, если придется. Или ты забыл, на что я способна.

Эллиот молчит несколько секунд. Потом говорит:

— Позволь поехать с тобой. Позволь… помочь.

— Чтоб ты тоже стал соучастником моих деяний? Нет. Не хочу тебя впутывать. Я должна убрать за собой сама. Не волнуйся, я справлюсь.

Он отводит от меня взгляд, качая головой. Либо не верит, что я справлюсь, либо ему не нравится, что так и будет.

— Если ты останешься до вечера, опоздаешь на последний поезд.

— Очень надеюсь, что этого не произойдет. Но если не успею на поезд, переночую на вокзале, посплю на скамейке. А тебя попрошу объяснить Кэт, что поезда сейчас ходят не по расписанию и я приеду завтра. Эллиот, мне случалось спать и в более ужасных местах, нежели вокзал. Я ценю твою заботу, но беспокоиться обо мне не надо. Я не пропаду.

После он умолкает, и остаток пути мы почти не разговариваем.

— Я буду встречать тебя в половине восьмого вечера, — обещает Эллиот, высаживая меня у вокзала через двадцать минут.

— Если меня задержат, я найду способ послать телеграмму на адрес твоей мастерской, — отвечаю я. — Пожалуйста, убеди Кэт, что со мной все в полном порядке.

— Постараюсь. Если потребуется, все объясню. — На прощание он приподнимает шляпу. Я поворачиваю на платформу и иду к поезду, который повезет меня в разрушенный Сан-Франциско, в ту жизнь, которую я пыталась создать для себя в этом городе.

Глава 25

Если после землетрясения мы выбирались из города в течение нескольких часов, то теперь, когда вокзал Южно-Тихоокеанской железной дороги на Таунсенд-стрит снова работает, возвращение в Сан-Франциско занимает менее часа. Я ступаю на улицы, очищенные от сгоревших зданий. Я помню, что буквально в первые несколько часов после того, как Белинда разрешилась от бремени, адское пламя, выжегшее район к югу от Мишн-стрит, распространилось на север и там соединилось с другим пожаром. Самые страшные ожоги, что мы видели в павильоне, были получены в огне, спалившем эти кварталы. Трудно представить, как выглядел этот район прежде; теперь от городских сооружений мало что осталось. Кругом только ободранные плиты, покореженные куски обугленного металла и приплюснутые кучи пепла. Мужчины и женщины с лопатами и тележками вывозят мусор. На некоторых расчищенных участках уже лежат бревна, из которых начинают возводить новые строения.

Табличек с названиями улиц нет, и мне приходится спрашивать, в какой стороне я найду кварталы близ Рашн-Хилл. Какой-то мужчина в рабочем комбинезоне проникается ко мне жалостью, когда я говорю ему, что приехала посмотреть на руины своего дома. Он предлагает подвезти меня на своей телеге до Юнион-сквер. Это даже не полпути — оттуда, чтобы добраться до моего дома, нужно пройти с десяток кварталов на север, а потом еще столько же на запад, — но я принимаю его предложение. Что такое двадцать кварталов, если перед тобой стоит цель?

Кобыла — измученное существо, все ребра наружу — трогается с места, идет медленным шагом. Мужчина, заметив, что я с жалостью смотрю на животное, объясняет:

— Лошадей гоняют в хвост и гриву. Они все так выглядят. Некоторые еще хуже. Ничего не поделаешь. Завалы-то расчищать надо.

Повозка катит через разрушенные районы к югу от Маркет-стрит и, миновав десять сгоревших кварталов, прибывает на Юнион-сквер. От площади мало что осталось. То, что еще несколько месяцев назад было знакомо, превратилось в неузнаваемый ландшафт. В центре по-прежнему стоит памятник Джорджу Дьюи — доблестному адмиралу времен Испано-американской войны[6]. Высокий обелиск венчает статуя грациозной богини победы. В остальном я почти ничего не узнаю. У подножия памятника — гостиница, наспех сооруженная под сенью ее раненого родителя — громадного, но сильно пострадавшего отеля «Сент-Фрэнсис». Вокруг нее пожухлая трава и сажа; сажа здесь везде, на что ни упадет взгляд.

Поблагодарив мужчину, который любезно подвез меня, я иду на север, к улице Поуэлл-стрит, где не раз бывала прежде. По дороге мне встречаются люди всех возрастов, убирающие обломки или прокладывающие новые трамвайные пути. Мне известно, что поначалу горожан привлекали к восстановительным работам в принудительном порядке, поскольку возрождение Сан-Франциско требовало огромных трудовых затрат. В первые недели после пожара действовало распоряжение, согласно которому все трудоспособное население должно было принимать участие в расчистке завалов. Тех, кто отказывался, высылали из города. Не трогали только людей, которым выдавали значки «К работам не привлекать». К ним относились главным образом врачи и прочие специалисты, чьи особые навыки и способности требовались не для черной работы. Видимо, теперь людям стали платить: они были в спецодежде и работали с полной самоотдачей.

Я поворачиваю на улицу Калифорния-стрит и снова иду на запад. По пути мне попадаются указатели к палаткам, где выдают продукты питания, и объявления о местоположении районных полевых кухонь. Миную одну такую: за длинными столами сидят и едят покрытые сажей рабочие, матери с маленькими детьми и даже мужчины в деловых костюмах. В одном из номеров «Кроникл», напечатанном в типографии «Окленд энквайрер», я прочитала, что для организации поставок гуманитарной помощи город поделили на сектора; каждым управляет председатель при помощи армейского офицера. На территориях секторов открыты пронумерованные пункты распределения продовольствия, которое присылают со всех уголков страны. Пункты охраняют военные, чтобы не допустить хищения продуктов и их продажи на черном рынке. Мимо меня проезжают несколько автомобилей — за рулем сидят солдаты: вероятно, частные машины на время конфискованы военными. Но основной транспорт на улицах — это перегруженные повозки, которые тянут тощие, изнуренные лошади.

Иногда попадаются люди, которые, как мне кажется, бродят по улицам с одной целью: поглазеть на суровую обнаженность некогда золотого города. По их одежде и манерам видно, что они приезжие — прибыли на экскурсию из Окленда и других мест. Встречаются и уличные торговцы, продающие «туристам» безделушки, выкопанные из-под пепла и золы.

Мне непонятно желание поглядеть на разрушительные последствия катастрофы и увезти домой что-то, напоминающее о ней. Полагаю, некоторым просто необходимо своими глазами увидеть, какой участи они избежали, а безделушки — наглядное напоминание о случившемся.

Пройдя восемь кварталов, я наконец сворачиваю на Полк-стрит, и моему взору открывается пологий склон — в основном пустыри и несколько уцелевших дымоходов. Пустынный ландшафт, лишенный всяких красок и особенностей, не считая кирпичных кактусов, тянущих к небу израненные руки. Остались только здания из кирпича и камня. Некоторые не рухнули, но внутри они пустотелые, словно их начали строить, а потом бросили. Вдалеке, на вершине Рашн-Хилл, я вижу небольшую горстку домов, до которых огонь каким-то чудом не добрался. Будто пожар специально их пощадил, чтобы всем, кто смотрит на них, они напоминали о былой красоте этих улиц.

Тут и там я вижу людей. Кто-то роется на пепелищах, вероятно надеясь найти что-то из драгоценностей или монеты, которые не уничтожило пламя. Другие сгребают останки своих жилищ в кучи, чтобы потом вывезти на пустыри у моря. Я продолжаю подниматься по склону, вспоминая, как мы бежали отсюда в то утро, когда случилось землетрясение.

Вот уже и последний квартал, но мне плохо видно то место, где должен находиться мой дом: его загораживает соседний — развалины кирпичного сооружения. Дом Либби на противоположной стороне уцелел. Правда, половина кровли у него отсутствует и все оконные рамы обуглены. Приближаясь к своему дому, я чувствую, как у меня учащается дыхание. Остов соседнего дома теперь не заслоняет обзора, и я вижу то, что хотела и боялась увидеть. Гигантская рука пламени словно схватила мой дом огненными пальцами и затем швырнула на землю пепел. Нет ни стен, ни пола, ни крыши.

Не осталось ничего, кроме части дымохода, покореженного остова плиты в том месте, где находилась кухня, и нескольких изогнутых труб. Землю усеивают закопченные обломки оникса и мрамора от обвалившихся каминов второго этажа. Пространство, что занимал дом, теперь кажется маленьким: прямоугольник на почерневшей земле.

Нет ни балок, через которые пришлось бы пробираться на кухню, ни нагромождений обгоревшей штукатурки, ни потолочных плит, ни каркасов спальной мебели. Перед приездом сюда я прочитала в газете, что накал пожаров достигал невероятно высоких температур — тысячи градусов по Фаренгейту. Уму непостижимо! Этот огонь не просто сжигал — он пожирал.

Ступая по неузнаваемым обугленным ошметкам, обходя почерневшие камни, я пробираюсь к железной кухонной плите. Смотрю на то место, где оставила Мартина. Он лежал у окна во двор, рядом с сервировочным столиком. Теперь ни того, ни другого нет. Возле двери в бойлерную — осевшее вместилище золы и почерневшего металла. Наклоняюсь, осколком мрамора тыкаю в серый пепел, но не нахожу ничего, что осталось бы от тела Мартина. Ни обручального кольца, ни зуба, ни фрагмента кости.

Бросаю взгляд туда, где находилась столовая, — высматриваю череп или обгорелый скелет грудной клетки. Должно же хоть что-то остаться от Мартина, если он полз по кухне к выходу, пытаясь спастись. Иду по своим следам меж обломками каминов. Все они достаточно тяжелые — любой мог упасть на горящее тело и раздавить его.

Останавливаюсь, смотрю на руины, и меня охватывают сомнения, сменяющиеся унынием.

Я надеялась найти хоть что-нибудь от Мартина. Надеялась найти его узнаваемые останки, которые можно было бы похоронить. Не потому, что он этого заслуживает. Нет, это нужно мне, нужно Кэт. Я вовсе не хотела сделать его калекой. И Кэт тоже. Однако я не стала его спасать. Не кинулась назад в дом, чтобы вытащить на улицу покалеченное тело. Обманула Кэт, чтобы защитить ее. Убедила девочку, что помогла ее ужасному отцу подняться на ноги и затем выставила его из дома, дабы она не переживала, что столкнула Мартина с лестницы.

В тот страшный момент мне казалось, что я поступаю правильно. И тогда, и потом, когда у Белинды отошли воды. Я считала, что Мартина можно бросить, а первым делом необходимо позаботиться о безопасности Белинды и Кэт.

В своей правоте я усомнилась, когда узнала, что огонь распространяется в сторону нашего района. Я находилась в парке «Золотые ворота», где мне ничто не грозило, и могла бы сообщить властям, что дома остался мой муж, что у него тяжелая травма. А я ничего никому не сказала. Если б сказала, возможно, спасла бы Мартина. Но не спасла.

Мартин был жестоким человеком, и в целом, и в мелочах.

По отношению ко мне, к Кэт, к Белинде и Кэндис, к несчастной Аннабет. Возможно, и к кому-то еще. Однако не моя обязанность наказывать Мартина Хокинга за его преступления… но и спасать его я не обязана.

Не обязана! Это я знаю точно.

И все же я не в силах избавиться от зудящей мысли, что Мартин каким-то образом обманул смерть.

Но… но как такое возможно? Он хватал ртом воздух, будто готовился умереть. Смерть читалась в его красивых глазах, а мне знакомо это выражение.

Я не убивала Мартина Хокинга. Я просто его не спасла.

Впервые со времени произошедшей катастрофы я рассматриваю ее как союзника, а не врага.

Землетрясение и последующие пожары уничтожили доказательства того, что я не спасла Мартина. В этом смысле стихийное бедствие, разразившееся на рассвете 18 апреля, помогло мне, Белинде и Кэт.

Пожалуй, это единственное благо, какое катастрофа могла бы принести.

Земля не властна над своей природой: периодически она колеблется, пока снова не достигнет устойчивого положения. Но этот город построили люди. Люди провели здесь газопровод и водопроводную магистраль, и сооружения, созданные человеческим трудом, не выдержали естественного движения планеты.

Хрупким вещам свойственно ломаться. Природа огня — гореть и сжигать.

А людям — мужчинам и женщинам — свойственно строить. В них самой природой заложено начинать все сначала после свершившегося бедствия. Это я тоже знаю.

Ничего не осталось от той жизни, что я вела здесь, в Сан-Франциско. Я стою на ее пепелище. И внезапно понимаю, с облегчением и радостью, что для меня это — подарок. Удивительный, чудесный подарок. Я могу уйти и начать жизнь заново. Мне не впервой. У меня получится. Так уже бывало. Я — не хрупкая вещь, которая может сломаться. Я — сильная женщина, умею приспосабливаться к обстоятельствам. И не позволю, чтобы меня преследовал призрак Мартина Хокинга, живой он или мертвый. Я вернусь на вокзал Таунсенд, сяду в поезд, следующий на юг, в Сан-Матео, и навсегда забуду то, что было.

И вдруг в мои тихие судьбоносные раздумья врывается знакомый голос. Я невольно оборачиваюсь.

Через улицу ко мне бежит Либби, радостно выкрикивая мое имя.

Глава 26

ДОПРОС МИССИС СОФИ ХОКИНГ, ПРОВЕДЕННЫЙ СОТРУДНИКОМ МАРШАЛЬСКОЙ СЛУЖБЫ США АМБРОУЗОМ ЛОГАНОМ

ДЕЛО № 069308

Официальная расшифровка

Сан-Франциско (штат Калифорния) 6 ноября 1906 г.

ВОПРОС: Значит, вы считаете, что Мартин Хокинг женился на вас, дабы отвести от себя подозрения в том, что он вступает в брак с женщинами ради их богатства?

ОТВЕТ: Да. И еще потому, что он хотел заполучить бесплатную няню и домработницу в одном лице. Это не просто мое предположение. Это — факт.

ВОПРОС: И вы утверждаете, что пришли к такому заключению после знакомства с Кэндис Хокинг?

ОТВЕТ: Да. Ее отец заявил на Мартина в полицию Лос-Анджелеса. Мартин знал, что его станут проверять. Выяснят, чем он занимался. Чем занимается.

ВОПРОС: Законом не запрещено вступать в брак с богатыми женщинами.

ОТВЕТ: Но Мартин не заботился о Кэндис, когда она заболела. Просто ждал, когда она умрет. А это вряд ли законно. Свяжитесь с полицией Лос-Анджелеса, и они подтвердят. Отец Кэндис заявлял на него.

ВОПРОС: Я уже связался с полицией Лос-Анджелеса.

ОТВЕТ: Тогда вы знаете, что я говорю правду.

ВОПРОС: Отец Кэндис действительно просил одного следователя проверить деятельность Мартина Хокинга.

ОТВЕТ: И что же?

ВОПРОС: Я не уверен, что это надлежит расценивать как доказательство того, что Мартин Хокинг женился на вас, пытаясь запутать следствие.

ОТВЕТ: Если не по этой причине, тогда зачем? Я же сказала: я не та женщина, которая могла бы быть ему интересна. У меня нет денег. У меня вообще ничего нет.

ВОПРОС: Но теперь вы окружили себя людьми со средствами.

ОТВЕТ: Что… что вы имеете в виду?

ВОПРОС: Вы — официальный опекун семилетней Кэтрин Хокинг, наследницы имущества Кэндис Хокинг, а значит, вправе от имени девочки распоряжаться ее немалым состоянием, верно?

Допрашиваемая не отвечает.

ВОПРОС: Вы забрали Кэндис Хокинг из лечебницы Лас-Паломас в Тусоне, где она находилась под присмотром врачей, и привезли ее в Сан-Рафаэлу, взяв под свою опеку. А вскоре она умерла. Я правильно излагаю?

ОТВЕТ: Ничего подобного. Я не забирала ее из лечебницы. Она хотела поехать в Сан-Рафаэлу. Выписалась из лечебницы по собственной воле. Она уже была при смерти. Спросите ее врача в Лас-Паломасе. Позвоните ему и спросите. Он подтвердит. Она была при смерти. И она не хотела умереть где-то в богом забытой пустыне. Да, она назначила меня официальным опекуном Кэт, потому что знала, как я люблю ее дочь. Как смеете вы заявлять, что я руководствовалась не наилучшими побуждениями в отношении Кэт и Кэндис?

ВОПРОС: Миссис Хокинг, как я уже говорил, я пытаюсь установить истину. Мне нужна правда.

ОТВЕТ: А я и говорю вам правду.

ВОПРОС: Так ли? Объясните еще раз, почему вы лишь через полтора месяца заявили об исчезновении Мартина Хокинга?

ОТВЕТ: Его работа предполагает частые разъезды. Я не знала, что он пропал без вести.

ВОПРОС: Вы утверждаете, что по работе он часто уезжает на длительные периоды времени?

ОТВЕТ: Иногда надолго уезжает, иногда нет.

ВОПРОС: Он когда-нибудь уезжал на полтора месяца?

Допрашиваемая не отвечает.

ВОПРОС: Миссис Хокинг, ваш муж когда-либо уезжал из дома на полтора месяца?

ОТВЕТ: Нет.

ВОПРОС: На пять недель? На четыре?

ОТВЕТ: Нет.

ВОПРОС: Когда-либо он отсутствовал дома три недели?

ОТВЕТ: Нет.

ВОПРОС: Две?

ОТВЕТ: Нет.

ВОПРОС: Мне нужна правда, миссис Хокинг. Почему вы лишь через полтора месяца заявили об исчезновении вашего супруга?

ОТВЕТ: Потому что мне было безразлично, что он пропал без вести, ясно? Безразлично. Он — ужасный человек. И дома у меня есть документы, которые это подтверждают. Он бросил Кэндис, украл у нее дочь, сказал Кэт, что ее мама умерла, со мной заключил незаконный брак, под чужим именем женился на Белинде, украл золото из ее шахты и убил ту женщину из Колорадо. Я уверена, что он ее убил. Возможно, и ее мать тоже. Проверьте эту информацию, если хотите понять, что за человек Мартин. Заодно проверьте обстоятельства гибели отца Кэндис. Почему его автомобиль оказался в кювете? Об исчезновении Мартина я не заявила сразу, потому что находилась в Тусоне вместе с Кэт, способствовала воссоединению дочери с матерью. Мне недосуг было тревожиться о том, куда подевался Мартин Хокинг. Меня не интересовала его судьба. И сейчас не интересует.

ВОПРОС: Спасибо, что сказали мне правду. Это все, что мне было нужно от вас.

ОТВЕТ: Вам от меня нужно не только это. Вы ждете от меня признания в том, что я являюсь соучастницей преступлений Мартина.

ВОПРОС: Только если это действительно так.

ОТВЕТ: Это не так.

ВОПРОС: Тем не менее как я могу вам верить, миссис Хокинг, зная наверняка, что вы лжете мне относительно всего остального?

ОТВЕТ: Я не лгу.

ВОПРОС: Лжете. Лжете с самой первой минуты, как пришли сюда.

ОТВЕТ: Неправда. Я…

ВОПРОС: С той минуты, как представились.

Глава 27

Либби с разбегу обнимает меня и стискивает в объятиях.

— Как же я беспокоилась о вас всех! — восклицает она. — Боялась, случилось что-то ужасное. Все соседи стали возвращаться, расчищать завалы, а вас никто не видел, никто не знал, куда вы подевались. Как вы? Мистер Хокинг и малышка Кэт здоровы? Все целы и невредимы?

Она отступает на шаг назад, окидывая меня взглядом. Я ошеломлена, поверить не могу, что теперь мне не удастся исчезнуть без следа, и потому не отвечаю на ее вопросы. Либби, по-видимому, решила, раз я молчу, значит, у меня язык не поворачивается сообщить ей какое-то страшное известие.

— О господи! Что произошло? Ну, не молчи же! Где Кэт и мистер Хокинг?

— Они… — начинаю я с запинкой. — Кэт… Кэт у моей подруги. Нам с ней удалось выбраться из дома и… нас эвакуировали в парк «Золотые ворота», а потом мы… мы сейчас живем у моей подруги, к югу от города.

— Ох, слава богу! А мистер Хокинг?

— Я… мы… я не знаю, где он.

У Либби от удивления округляются глаза.

— Как это — не знаешь?

— Он… он не вернулся из последней командировки перед самым землетрясением.

— И с тех пор ты его не видела и не получала от него известий? — Ее глаза округляются еще больше.

Я качаю головой. Мысли путаются. Что можно ей сказать? Кажется, я и так сообщаю слишком много. Слишком много для того, чтобы бесследно исчезнуть.

— Бедняжка! — восклицает Либби. — Бедная ты бедная. И какие принимаются меры?

Я пожимаю плечами. Не знаю, что ей ответить, и не говорю ничего.

— То есть никто не помогает тебе его разыскать?

Я опять качаю головой. Господи боже мой, вот прицепилась! Шла бы к себе да забыла, что вообще меня видела!

— Ты справлялась о нем во всех больницах и — о милая, прости — в моргах? Всюду проверила?

— Да.

— А в полицию заявила, что он пропал без вести?

— Нет. Я только сегодня сумела выбраться сюда. Думала… Думала, может, найду его здесь. — Я чуть не рассмеялась. Ведь я и впрямь надеялась, что найду его здесь. Точнее, его обугленные останки.

Обнимая меня одной рукой, Либби поворачивается и начинает вместе со мной пробираться к своему дому.

— Честер! Честер! — кричит она. Ее муж стоит перед их полуразрушенным домом. Рядом с ним какой-то мужчина.

— Не волнуйся, дорогая, — успокаивает она меня таким же увещевательным голоском, каким, я слышала, она обычно обращается к своему малышу. — Мы тебе поможем.

— Я… Я не… Я не хотела бы вас утруждать, — говорю я.

— Ерунда! — возражает Либби. — Посмотри на себя! Ты же обезумела от горя. Дорогой! — снова кричит она Честеру. — Супруг миссис Хокинг пропал без вести, а ей никто не помогает его найти!

— Не беспокойтесь. — Я пытаюсь отстраниться, но Либби крепко обнимает меня за плечи. Мне ничего не остается, как следовать вместе с ней через разбитую улицу.

Мы подходим к их дому, и я вижу, что мужчина, стоящий рядом с Честером, полицейский.

— К нам в дом забрались мародеры. Представляешь? — сообщает Либби. — Вот, пришлось вызвать полицейских, чтобы убедить их в необходимости патрулировать улицы. Господин полицейский! Вы просто обязаны помочь моей соседке. Ее муж пропал без вести!

Полицейский поворачивается ко мне. Он выглядит уставшим, старше своих лет.

— Это правда, мадам?

— Конечно, правда! — отвечает Либби.

— Милая, пусть миссис Хокинг сама ответит, — мягко говорит Честер.

— Да, — подтверждаю я. — Пропал.

— Давно? — спрашивает полицейский.

Я медлю с ответом.

— Еще до землетрясения! — выпаливает Либби. — Скажи ему, Софи.

О, как же я жалею, что не могу бесследно испариться!

— Он много ездит по служебным делам, — наконец отвечаю я. И тут меня осеняет: надо сказать полиции, что Мартин должен был вернуться в день землетрясения, а не через день или два после него. Тогда, возможно, полицейские более охотно сочтут его одной из жертв стихийного бедствия. И объявят погибшим.

— Я ожидала его возвращения примерно тогда, когда началось землетрясение. А потом повсюду начались эти ужасные пожары. Я… он так и не дал о себе знать.

— А в больницах искали? — спрашивает полицейский. — В морге?

— Искала! — скорбным голосом восклицает Либби.

— Тогда вам следует пройти в наш временный участок и подать заявление. — Полицейский с жалостью смотрит на меня, качая головой. — Не могу обещать, что мы его найдем, но в розыск объявим.

— Мы проводим ее до участка, правда, Честер? — говорит Либби, потирая мои плечи, будто пытается согреть меня.

Я осторожно высвобождаюсь из ее объятий.

— Не надо. Я сама. Правда.

— Да куда ты сама! Ты сейчас не в том состоянии, чтобы этим заниматься! Ты ведь даже не знаешь, где находится этот временный полицейский участок. А мы здесь почти закончили, да? Честер пусть заколачивает досками оставшиеся двери, а мы с господином Николсом проводим тебя в участок. Честер, когда управится, тоже придет туда.

— Тут недалеко, — заверяет меня полицейский, — и я готов принять ваше заявление, миссис…

— Хокинг, — отвечает за меня Либби, очевидно, полагая, что я от горя забыла собственное имя. — Софи Хокинг.

Я понимаю, что мне не удастся вырваться из когтей Либби и тихо уехать из Сан-Франциско, не наведываясь в полицию. Мы идем в участок.

— Мне так жаль, что твой дом сгорел, — верещит Либби, беря меня под руку. — Ужасно жаль. Мы тоже потеряли немало, но с вами не сравниться. Ах, какие чудесные у вас были камины…

Через плечо я бросаю взгляд на бесформенные глыбы мрамора, оникса и гранита. Чтопод ними лежит? Раздавили ли они кого-то?

— Как ты думаешь, мистер Хокинг будет строить новый дом? — не унимается Либби. — Ну, если его, конечно, найдут. Ой, да конечно найдут! Обязательно! — Она прижимается ко мне, стискивает мою руку. — А мы свой дом решили восстановить, — радостно продолжает она. — Внешние кирпичные стены не пострадали, но внутри необходим капитальный ремонт. Ой, да! Я ведь жду ребенка! Прежде не успела тебе сказать! Так что устроим новую детскую. Надеюсь, на этот раз родится девочка.

Я слушаю Либби, не перебивая. Да и нечего мне добавить к нашему разговору. Мое молчание, кажется, вызывает сочувствие у полицейского. Он то и дело посматривает на меня с состраданием. Надеюсь, мне охотнее поверят, если в глазах окружающих я буду выглядеть отчаявшейся женщиной, которая так сильно переживает из-за пропажи мужа, что едва может говорить.

Пройдя несколько кварталов, мы прибываем во временный полицейский участок на Вашингтон-стрит. Видимо, до землетрясения здесь размещалась какая-то контора. В углу громоздятся арифмометры, а письменных столов больше, чем необходимо сотрудникам. В большом помещении открытой планировки стоит гул голосов полицейских и гражданских лиц. Среди служащих есть и нескольких женщин, в основном это машинистки, что-то печатающие на машинках. Наш полицейский вежливо просит Либби подождать в приемной у входа, пока он будет оформлять мое заявление о пропаже супруга. Затем он уводит меня в дальний конец помещения, предлагает сесть и наливает мне стакан воды.

— Разговорчивая у вас подружка, — замечает полицейский, кивая в сторону Либби.

— Она… любит быть полезной.

Полицейский садится за стол напротив меня, из верхнего ящика достает лист бумаги.

— Что ж, приступим. Я должен записать все, что важно знать о вашем супруге.

И я сообщаю все необходимые данные — имя и фамилию мужа, адрес нашего дома на Полк-стрит, возраст Мартина, как он выглядит, особые приметы, в чем он был, когда в последний раз отправлялся в командировку. Говорю, что Мартин уехал из Сан-Франциско на автомобиле, который сама я никогда не видела, но, по словам Мартина, это «Форд-Т» темно-синего цвета. Машину он держал в гараже где-то в районе набережной Эмбаркадеро, добавляю я.

Когда полицейский спрашивает, когда я в последний раз видела Мартина, ложь легко слетает с моих уст. Я отвечаю, что это было за три дня до землетрясения и что я ожидала его возвращения как раз в тот день, когда оно произошло.

— И вы только сейчас заявляете о том, что он пропал без вести? — удивляется полицейский, склонив голову набок.

— А я только сейчас узнала, что он пропал. Я не представляла, как вернуться в город. Мы выбирались отсюда с трудом, но и приехать назад было не так-то просто. Нас с дочкой эвакуировали в парк «Золотые ворота», и, как только потушили пожары, мы покинули город. Все это время мы жили у моей подруги. Я понятия не имела, что Мартин пропал, пока не вернулась в Сан-Франциско и не смогла его здесь найти. Подумала, может, он дома. Я не знала, что наш дом сгорел. — Надо же, лгу без зазрения совести и даже не краснею. — Подумала, он, наверное, вне себя от беспокойства, считая, что это мы с дочерью куда-то пропали.

— А вы справлялись о нем у его работодателя?

Я мгновенно сочиняю правдоподобную ложь.

— Мартин сотрудничал со страховыми компаниями, но потом занялся новым бизнесом. Стал продавать средство для укрепления волос. Почти все время был в разъездах.

— У него есть друзья в городе, которых мы могли бы расспросить? Является ли он членом каких-нибудь клубов? Где он вообще бывал?

— Мартин — малообщительный человек, — качаю я головой. — Когда не в отъезде, предпочитает сидеть дома. А в Сан-Франциско мы живем меньше двух лет. Близких друзей здесь у него не было.

— Что ж, ладно, — говорит полицейский. — Скажите адрес, где вы сейчас проживаете, и на том все.

Я называю адрес гостиницы «Лорелея» и мысленно вздыхаю с облегчением. Мне не терпится уйти.

Полицейский встает из-за стола и показывает в сторону Либби.

— Будьте добры, посидите пока рядом с вашей подругой, а я узнаю, готов ли следователь Моррис с вами побеседовать.

— Следователь Моррис? — переспрашиваю я с замиранием сердца, тоже поднимаясь со стула.

— Он ведет подобные дела. Если ваш супруг действительно пропал без вести, а не ранен и не погиб, возможно, он стал жертвой преступления, принимая во внимание, что вы ожидали его возвращения домой. К сожалению, после землетрясения здесь орудовало немало негодяев.

— О, но раз у следователя столько дел, ему не обязательно заниматься сегодня еще и мной.

Полицейский озадаченно морщит лоб.

— Я полагал, вы заинтересованы в том, чтобы он немедленно занялся вашим делом.

— Д-да! Конечно, — с запинкой отвечаю я. — Просто я беспокоюсь о тех, кто обратился к вам прежде меня.

Он улыбается и похлопывает меня по плечу.

— Если следователь Моррис не занят, он захочет с вами поговорить. Тем более что вы живете сейчас не здесь.

Полицейский провожает меня к Либби, усаживает меня рядом с ней, а сам удаляется, держа в руках листок с предоставленными мною сведениями.

— Мне придется здесь задержаться, — говорю я Либби. — Тебе не обязательно меня ждать. Не знаю, сколько времени это займет. Тут у них столько дел.

Либби пожимает мою руку.

— Конечно, я побуду с тобой. Честер все равно за мной еще не пришел. Никуда я не пойду.

— А Тимми…

— Он с няней. Мы снимаем дом рядом с особняком Уиттьера[7], недалеко от нашей Академии, которая, слава богу, не сгорела. Дом небольшой, но уютный, и няня живет с нами. За Тимми не волнуйся. Как я могу оставить тебя здесь одну! Что же я тогда за соседка?

Уголки моих губ приподнимаются в едва заметной улыбке. Как же мало она знает о том, на что я способна, думаю я. Должно быть, считает, что я безмерно благодарна ей за поддержку.

— Полицейским что-то известно? — спрашивает Либби. — Поэтому тебя попросили подождать?

— Нет. Просто следователь, что ведет дела о пропавших без вести, возможно, пожелает побеседовать со мной, поскольку я сейчас живу не в Сан-Франциско.

— А-а, — протяжно произносит она, словно ей понятно, что все это значит. — Да… ты, наверное, очень переживаешь за мистера Хокинга? Учитывая, как вы… познакомились? Я подумала… возможно, между вами расцвела любовь, и его исчезновение — для тебя ужасная трагедия.

Либби, я вижу, очень хочет, чтобы я убивалась по Мартину, — романтика налицо. Уж как бы это потешило ее сентиментальное сердце. Пожалуй, и мне выгодно, рассуждаю я, чтобы окружающие думали, будто я горюю по мужу и хочу, чтобы его нашли. Я снова едва заметно улыбаюсь Либби.

— Да, я прониклась к нему чувствами, — подтверждаю я, и это не ложь. К Мартину у меня есть определенные чувства, только не добрые.

— Бедняжка! — восклицает Либби. — Очень надеюсь, что он скоро найдется. Может, он лежит в больнице и по какой-то причине не может говорить или забыл свое имя, но, когда ты его найдешь, он, увидев тебя, вспомнит, что ты его жена, и… у него к тебе тоже есть чувства!

— Да, я уверена, наши чувства взаимны, — отвечаю я, и это тоже не ложь.

Либби расплывается в улыбке. Разговор на время прерывается, что дает мне возможность подумать о том, какие вопросы ждать от следователя. Предстоящая беседа с ним для меня полная неожиданность. Я рассчитывала, что просто напишу никому не нужное заявление, и все. Мне снова вспоминаются обвалившиеся камины. Что могут найти под их обломками?

Я поворачиваюсь к Либби.

— Мне неловко перед соседями по улице, что наш дом до сих пор лежит в руинах. Все разгребают свои пепелища. Не хочу, чтобы люди думали, будто мы не намерены убирать свой мусор.

— Дорогая, я уверена, соседи поймут и никто не станет вас осуждать, — успокаивает меня Либби. — Но пепелище и впрямь ужасное зрелище.

— Ума не приложу, с чего начать, где нанять рабочих, чтобы все расчистить, — говорю я, зная, что Либби, неиссякаемый фонтан услуг для несчастной соседки, выразит готовность помочь.

— Предоставь это нам с Честером. Уйма народу сейчас не у дел. Всегда найдутся желающие подзаработать немного денег, так что рабочих найти не сложно. Труднее достать телеги для вывоза обломков. Правда, от твоего дома мало что осталось, и вывозить-то почти нечего. — Она с сочувствием смотрит на меня. — Ой, прости, ляпнула, не подумав.

— Да нет, ты права. Осталось немного, — соглашаюсь я. — Кухонная плита. Обломки каминов. Несколько труб. Да ты и сама видела. Я была бы очень благодарна, если бы вы нашли для меня рабочих. Там, где я сейчас живу, у меня есть немного денег, я заплачу.

— За это не беспокойся. Потом разберемся. Скажи, ты уверена, что там не осталось ничего ценного? Ничего такого, что рабочие должны попытаться спасти?

— Нет, но я хотела бы быть там, когда они начнут разгребать пепелище. Вдруг… вдруг что-нибудь найдут.

— В этом положись на Честера. Он приведет рабочих, проследит, как они будут увозить мусор. Академия же сейчас не работает.

— Нет, я сама! Ведь… ведь это все, что осталось от моей жизни в том доме. Я должна быть там.

Либби треплет меня по руке.

— Ты же знаешь, все это можно заменить. Абсолютно все.

Я согласно киваю, словно она дала мне мудрый совет по поводу того, что мне самой не приходило в голову.

— Да, ты права. Спасибо, что беретесь помочь мне в этом.

— Правда, работы, возможно, удастся начать не сразу — только через пару дней, — продолжает Либби. — Пока то да се. Мы вообще бог знает сколько не могли убрать мусор из своего дома. Теперь, когда прошло некоторое время, договориться легче.

— Огромное спасибо.

— Слушай! А может, ты погостишь у нас несколько дней, мм? Это разумное решение, если ты настроена присутствовать при разборе завалов. К тому же вдруг полиция за это время что-то выяснит, вот ты сразу и узнаешь.

Пусть Либби и притащила меня в полицейский участок, но я ей благодарна за то, что пепелище на месте моего дома скоро расчистят. Я принимаю ее приглашение, но предупреждаю, что по пути мне нужно зайти в отделение «Вестерн Юнион» и телеграммой сообщить моим друзьям и Кэт, где я нахожусь.

Либби принимается рассказывать, что у нее есть лишние ночные сорочки, поскольку во время землетрясения они были в отъезде и она взяла с собой достаточно одежды. К нам подходит мужчина в коричневых брюках и рубашке с галстуком в горошек. Он садится на свободный стул рядом со мной, и я замечаю у него в руках лист бумаги с моими ответами.

— Миссис Хокинг, позвольте представиться. Следователь Моррис. Мне сообщили, что ваш супруг пропал без вести. Глубоко вам сочувствую. Надеюсь, мы сумеем помочь вам его найти.

— Спасибо. Я буду признательна за любую помощь с вашей стороны, — благодарю я как можно более искренне.

— Я был бы рад уделить вашему делу все свое внимание, — продолжает он, — но у нас до сих пор масса неотложных проблем после землетрясения.

— Да, конечно. Я понимаю.

— Вы ирландка, — констатирует он с едва заметной улыбкой.

— Меня обычно принимают за шотландку, — отвечаю я.

— У меня есть товарищ по колледжу, ирландец. Вы давно живете в Штатах?

— Почти четыре года.

— А откуда вы родом?

— С севера, — отвечаю я, не вдаваясь в подробности.

— С мужем вы познакомились здесь, в Сан-Франциско?

— Ой, вы бы знали, как они познакомились! Это отдельная история! — восторженно восклицает Либби, вмешиваясь в наш разговор. Мне хочется пнуть ее ногой. Следователь Моррис поворачивается к ней, сообразив, что женщина, сидящая рядом со мной, мне не посторонняя.

— Меня зовут Либби Рейнолдс. Мы с Софи соседи, живем через улицу друг от друга, — радостно сообщает Либби.

— Очень приятно, — произносит Моррис.

Только я собираюсь вновь взять под контроль разговор со следователем, Либби меня опережает.

— Они познакомились по брачному объявлению! — докладывает она. Я закрываю глаза. Невероятно: только что она мне так помогла, а теперь оказывает медвежью услугу.

— В самом деле? — произносит следователь Моррис, улыбаясь мне.

— Не совсем так, — отвечаю я.

— Так, так! — перебивает Либби. — Мистер Хокинг, несчастный одинокий вдовец с милой дочуркой, поместил объявление в нью-йоркской газете о том, что ищет новую жену и новую маму для своей дочки. Софи откликнулась на это объявление, и он ее выбрал. Она приехала сюда на поезде, и они в тот же день поженились. А до этого вообще не знали друг друга!

— Когда это было? — спрашивает следователь, по-прежнему улыбаясь.

— В марте прошлого года, — отвечаю я, потирая висок в притворном смущении.

— Ну и ну! — Склонив набок голову, следователь внимательно наблюдает за мной.

— И знаете что? — не унимается Либби. — Они полюбили друг друга! Романтично, правда?! Прямо как в любовном романе.

— Да уж.

— Либби! — урезониваю ее я.

— Что? Чего тут стесняться! Красивая история.

— Значит, вы находились в Нью-Йорке, когда откликнулись на это объявление? — уточняет следователь Моррис.

— Да. Мне там было плохо. Я жила в трущобах, трудилась за гроши, мерзла и голодала. Я надеялась, что здесь, живя с Мартином и его дочкой, я смогу стать счастливой. Я была уверена, что сумею полюбить его дочку, и думала, что со временем полюблю и его тоже, а он — меня.

— Так и вышло! — восклицает Либби.

Следователь Моррис по-прежнему пристально смотрит на меня.

— Так и вышло, миссис Хокинг?

— Да. Именно так, — подтверждаю я, удивляясь, что говорю столь уверенным тоном.

— Значит — прошу прощения за этот вопрос, — у вас нет оснований полагать, что мистер Хокинг вас бросил?

— Ну что вы, конечно, он ее не бросал! — отвечает за меня Либби.

Следователь Моррис, игнорируя ее, не сводит с меня взгляд.

— Нет. Нет, он не бросил бы нас. Во всяком случае, дочь он никогда бы не оставил. Никогда.

Следователь пробегает глазами бумагу, где записаны мои ответы полицейскому.

— Ваш муж — коммивояжер? Торгует… средством для укрепления волос?

— Да что вы, — смеется Либби. — Он — страховой агент!

Следователь поднимает на меня глаза.

— Он… Вообще-то он занимается и тем, и другим, — быстро говорю я. — Но в последний раз он поехал продавать тоник для укрепления волос.

Либби поворачивается ко мне.

— Про тоник ты мне никогда не говорила!

— Это новое предприятие. Он хотел посмотреть, как оно пойдет. — Я чувствую, что мой лоб покрывается испариной.

— Ну и как — успешно? — спрашивает следователь.

— Я же говорю, это было новое дело. Он повез тоник на продажу куда-то к югу от Сан-Франциско. В аптеки, магазины…

— И откуда он должен был вернуться? Вы знаете? — спрашивает следователь.

Я не хочу, чтобы полицейские рыскали близ Сан-Рафаэлы. Только этого не хватало.

— По-моему, из Дейли-Сити.

Следователь записывает это тонким карандашом, который он достал из кармана брюк.

— Хорошо. Я поручу кому-нибудь из коллег позвонить в Дейли-Сити. Может быть, его там видели.

— Большое спасибо, — выдавливаю я из себя.

Следователь встает. Слава богу, допрос окончен.

— Мы свяжемся с вами, миссис Хокинг, если что-то узнаем. А если вы получите известия от мужа или вспомните что-нибудь, что поможет его найти, прошу сообщить нам.

— Да. Непременно.

— Всего доброго, дамы, — прощается следователь, любезно улыбаясь нам.

Он уходит и скрывается в кабинете со стенками из фанеры, которыми заменили треснувшие стеклянные перегородки.

— Приятный мужчина, правда? — замечает Либби.

— Незачем было выкладывать ему все подробности о нас с Мартином.

— А чего ты стыдишься? Не спорю, поначалу, когда ты мне рассказала, я была поражена, а потом, смотри, как чудесно все обернулось.

— Не то слово, — бормочу я, поднимаясь со стула.

Либби тоже встает и снова берет меня под руку.

— Так, давай найдем Честера и пойдем к нам. А потом Честер подыщет рабочих, чтобы убрать останки твоего дома.

— Да, — отвечаю я.

Да. Чем скорее расчистят пепелище, тем скорее полиция придет к выводу, что Мартин Хокинг, возвращавшийся домой тем утром, когда случилось землетрясение, стал жертвой стихийного бедствия.

А я наконец-то попрощаюсь с Сан-Франциско и начну новую жизнь в другом месте.

В очередной раз.

Глава 28

Дом, что арендуют Либби и Честер, находится в десяти кварталах, близ парка Лафайет, по другую сторону от проспекта Ван-Несс, куда огонь не добрался. Честер извиняется за то, что не сумел нанять экипаж, и я уверяю его, что прогулка пешком, пусть даже в горку, для меня сущий пустяк. Заскочив ненадолго в отделение «Вестерн Юнион» около временного участка полиции, мы поворачиваем на запад, снова идем по тем районам, где я брела несколько недель назад, когда в воздухе висели дым и отчаяние. Но сейчас июнь, светит солнце, дома и прочие здания, которые нуждаются в ремонте, восстанавливают. Здесь не чувствуется безысходности.

Новое жилище Либби, как она и говорила, расположено в двух кварталах от красивого особняка Уиттьера — массивного сооружения из аризонского песчаника, которому не страшны никакие землетрясения. Арендуемый коттедж гораздо меньше их дома на Полк-стрит, но он вполне симпатичный и оснащен всем необходимым. Я уверена, тысячи бездомных жителей Сан-Франциско были бы рады такому крову.

— Дом принадлежит приятелю Честера. Он тоже преподает. Сейчас находится в Сиэтле, ухаживает за матерью, — объясняет мне Либби. Двухэтажный особнячок полностью обставлен мебелью. На верхнем этаже три спальни; рядом с кухней гостевая комната, которая, возможно, раньше предназначалась для экономки.

Честер оставляет нас и идет искать бригаду рабочих, которые, я надеюсь, утром приступят к расчистке завалов на месте моего дома. Мы с Либби сначала пьем чай — няня также исполняет обязанности горничной, — а потом играем с Тимми, который заметно подрос за те два месяца, что я его не видела. Либби с увлечением рассказывает о своих путешествиях, о том, как в Бостоне она узнала о своей беременности, когда ее стошнило прямо на банкетный стол. Они с Честером очень огорчились, говорит Либби, когда узнали о бедствии, постигшем Сан-Франциско, решили, что их дом, вероятно, уничтожен.

— Он, конечно, не полностью разрушен, но внутри все, что не сгорело, провоняло дымом. Нам мало что удалось спасти, — добавляет она. Мы сидим на полу с Тимми, рядом — корзина с новыми игрушками. — Представляешь, мародеры по ночам все равно проникают в дома и роются в золе, выискивая ценные вещи. Немилосердные люди, да?

— Да, — коротко говорю я. — Люди и впрямь бывают немилосердны.

Она спрашивает про моих друзей, у которых я поселилась, о том, как мне удалось выбраться из города и чем я занималась все это время.

Я отвечаю правдиво, но не вдаваясь в подробности.

— Через несколько дней после землетрясения мы с Кэт на пароме добрались до Окленда, а оттуда поездом — до Сан-Хосе, потом — до Сан-Матео, близ которого живет моя подруга. Последние недели мы отходили от шока. Ты же понимаешь, что для Кэт все это стало тяжким испытанием. А моя подруга только-только родила, и мы ей помогали с ребенком.

— Вот уж никак не ожидала, что у тебя есть подруга не из нашего города. — В голосе Либби сквозит любопытство.

— У нас с Белиндой есть общая знакомая в Сан-Франциско. Нам с Кэт повезло, что мы нашли кров. Расскажи, как вы собираетесь устроить новую детскую?

И Либби до прихода Честера делится со мной своими планами, во всех деталях описывая не только будущую детскую, но и убранство всего дома после скорого ремонта. Дважды она умолкает из вежливости, словно боится, что из-за ее болтовни я буду острее переживать потерю дома, но я прошу ее продолжать. Обсуждение нового, произрастающего на почве разрушений, производит терапевтический эффект.

И помогает скоротать время.

Честер, возвратившись, докладывает мне, что сегодня ему улыбнулась удача: он нашел бригаду из четырех человек, которая заканчивает вычищать руины одного магазина на Ливенуорт-стрит и завтра в девять часов утра готова приступить к работам на месте моего дома.

— Вам там быть вовсе не обязательно, миссис Хокинг, — говорит Честер. — Если вы считаете, что необходимо проконтролировать рабочих, это могу сделать я, сейчас ведь каникулы. Я буду только рад помочь.

— Большое спасибо. Даже не знаю, как благодарить вас за вашу доброту, — с деланым спокойствием отвечаю я. — Но я хочу сама посмотреть, что там и как. Может быть, найдутся часы моей бабушки или еще какая вещица, дорогая моему сердцу. Я просто хочу присутствовать там.

Честер кивает и обещает, что утром постарается достать для меня экипаж. Остаток вечера для меня тянется нестерпимо медленно. Утром я просыпаюсь с восходом солнца, задолго до остальных домочадцев. Честер сдержал слово. В половине девятого к дому подъезжает экипаж. Я прощаюсь с Либби, сердечно благодарю ее за гостеприимство, объясняя при этом, что, если все пойдет хорошо, после обеда я поездом отправлюсь в Сан-Матео, но мы с ней обязательно скоро увидимся.

— Я должна вернуться к Кэт, — говорю я, зная, что Либби меня поймет. Кое-что общее у нас с ней есть: мы обе любим наших детей.

— Я ужасно рада, что застала тебя там вчера. — Либби обнимает меня на прощание. — А ведь могли бы разминуться: мы уже собирались уходить. Мне будет тебя не хватать. Какое счастье, что мы оказались там в одно и то же время.

— Да, конечно, — только и говорю я в ответ, но потом думаю: может, и правда хорошо, что Либби меня увидела. Может, и хорошо, что я не попыталась просто исчезнуть. Теперь полиция считает, что Мартин Хокинг не вернулся домой, как ожидалось, в день землетрясения, а пропал без вести во время стихийного бедствия, как и многие другие. Я уже не чувствую необходимости стать невидимой; мне кажется, что скоро я обрету свободу. Это только дело времени.

— Как только мистер Хокинг найдется, пожалуйста, сразу же дай нам знать, — наказывает Либби, выпуская меня из своих объятий.

— Всенепременно.

— Не теряй надежды, дорогая Софи. Я уверена, он объявится.

— Конечно.

— И, пожалуйста, скажи мистеру Хокингу, чтобы он отстроил ваш дом. Почти все на нашей улице намерены отстроиться. Скажешь, ладно? Я хочу, чтобы мы снова были соседями.

Я улыбаюсь, киваю. Думаю, я понимаю, почему Либби жаждет, чтобы я вернулась в Сан-Франциско. Рядом с такой подругой, как я, она ощущает свое превосходство. Возможно, когда она общается со своими богатыми друзьями, ее нередко мучает страх, что она не соответствует их критериям. Со мной ей этого не надо бояться.

— Скажу, — обещаю я.

Провожая меня до экипажа, Либби вручает мне коробочку с ланчем и зонтик, ведь на нашей улице, объясняет она, больше нет тенистых деревьев, под которыми можно было бы спрятаться от солнца. После она стоит в дверях своего дома и машет мне одной рукой, а ладонь второй держит на едва начавшем округляться животе.

К разрушенному дому я прибываю одновременно с рабочими.

Тягать глыбы разбитых каминов и складывать их на повозки — нелегкий труд. Каждый раз, когда рабочие поднимают очередной обломок, я подхожу ближе, чтобы посмотреть, не лежит ли под ним расплющенное тело Мартина. В какой-то момент мне кажется, что я вижу какие-то обугленные останки, но никто не кричит, что нашел труп. С того места, где находилась столовая и куда мог бы доползти Мартин, пытаясь выбраться из дома, рабочие тащат кусок мрамора. Мой взгляд падает на торчащий из мусора осколок. Возможно, это кость. Носком разгребаю кучку и вижу еще один осколок, похожий на первый. Конечно, никто не примет его за кость — только тот, кто подозревает, что здесь до пожара лежал человек. Рабочие, возвращаясь от повозки, застают меня за тем, как я роюсь среди золы и пепла, разравнивая и притаптывая вокруг ногой. Вне сомнения, они думают, будто я ищу что-то ценное. Я поднимаю на них глаза и пожимаю плечами, как бы говоря, что не могу найти то, что меня интересует. Хотя на самом деле, думаю, что уже нашла. Первый осколок я прячу в карман, чтобы отвезти домой и показать Белинде с Кэндис. Второй отбрасываю в сторону.

Рабочие продолжают убирать обгоревшие обломки, и примерно к трем часам дня на том месте, где стоял мой дом, остаются только фундамент и каменные ступеньки крыльца, которые один из рабочих намерен чуть позже демонтировать и отвезти на продажу в пункт сбора утильсырья, если я не против. Я говорю, что не возражаю, и пускаюсь в долгий путь до Таунсенд-стрит. По дороге захожу в отделение «Вестерн Юнион» и отправляю Эллиоту телеграмму с сообщением, что вернусь до темноты.

Ближе к вечеру добираюсь до вокзала и покупаю билет на поезд. В Сан-Матео прибываю в сумерках. Меня встречает Белинда, приехавшая в коляске Эллиота. Я сажусь в повозку, мы трогаемся, и только потом она спрашивает, нашла ли я Мартина.

— От дома и обстановки почти ничего не осталось, — отвечаю я. Объясняю про высокие температуры и про то, что во время пожара камины второго этажа рухнули вниз, раздавив все, что там лежало. Достаю из кармана осколок. Белинда смотрит на него.

— Это он? — В голосе ее слышится волнение, природу которого я не распознаю. Возможно, это скорбь.

— Не знаю. Может быть. — И затем сообщаю про то, как меня увидела Либби, пока я копалась на пепелище, и про свой незапланированный визит в полицейский участок. Рассказала, что Либби и Честер предложили мне помощь в расчистке развалин дома.

— В твой замысел это не входило, — замечает Белинда, когда я заканчиваю свой рассказ.

— Не входило. Но, пожалуй, глупо было рассчитывать на то, что я сумею исчезнуть из Сан-Франциско без следа, что меня там никто не потеряет. По крайней мере, теперь я официально заявила о пропаже мужа.

Белинда кивает, и какое-то время мы катим молча.

— Кэт про тебя спрашивала, — наконец произносит она.

— Хорошая новость.

— Так было радостно слышать ее голос. — Белинда кивает на осколок в моей руке. — Надеюсь, ты не станешь сообщать ей об этом.

— Нет.

— Возможно, она думает, что однажды он вернется в твою жизнь. Чтобы отомстить ей, тебе или мне — или забрать ее у тебя. Я тоже этого боюсь.

— Знаю. Я дождусь, когда Мартина официально объявят жертвой землетрясения, и затем скажу ей, что он, скорее всего, погиб. Но это, возможно, случится не раньше, чем через год. Когда точно, не знаю. В любом случае, Кэндис уйдет первой. И очень скоро. Нельзя допустить, чтобы Кэт потеряла сразу обоих родителей, одного за другим.

— А если он все-таки выбрался? Если придет сюда за нами? За ней?

— Не придет. С какой стати? У меня все его документы. Для него это большой риск. К тому же он… он никак не смог бы выбраться. В том состоянии, в каком я его оставила, это исключено.

Мне приходится убеждать себя, что я права. Для меня Мартин умер. Умер.

— Значит, мы просто будем ждать, когда все это действительно закончится? — спрашивает Белинда спустя минуту.

— Думаю, время от времени мы будем справляться у властей, известно ли им что-то про наших мужей: ты — у шерифа округа Сан-Матео, я — в полиции Сан-Франциско. Так поступают обеспокоенные жены пропавших без вести мужей. И на протяжении всего периода ожидания мы будем каждое утро вставать с постели, заботиться о наших детях и управлять гостиницей, а вечером — ложиться спать. Будем жить.

Все мы, кроме Кэндис.

По возвращении в «Лорелею» я вынуждена дождаться, когда Кэт отойдет ко сну, и только потом рассказываю Кэндис все, что по дороге домой поведала Белинде. Показываю ей осколок, который привезла с собой. Она берет его в руку. Спрашивает:

— Думаешь, это кость?

— Возможно. Во всяком случае, похоже.

— Легкая. Я думала, кость тяжелее. — Кэндис возвращает мне осколок.

— Что предложишь делать с этим осколком? — осведомляюсь я. — Мартин ведь был твоим мужем.

— Мне все равно. Закопай. Сожги. Выброси в море. Мне все равно.

На следующий день я отправляюсь к шахте, до которой идти довольно далеко, и запихиваю осколок между двумя большими каменными глыбами, замуровавшими вход. От него отщепляется частичка и падает на землю. Я хватаю камень у моих ног и забиваю осколок глубже в щель между валунами. Кусочки от него продолжают отлетать, но я не останавливаюсь, пока до конца не вгоняю уменьшившийся осколок в щель. Вернувшись в гостиницу, я никому не говорю, что сделала с осколком. Просто сообщаю Белинде и Кэндис, что избавилась от «сувенира», привезенного из Сан-Франциско.

Через неделю с телефона Эллиота звоню в департамент полиции Сан-Франциско и прошу пригласить к аппарату следователя Морриса. Спрашиваю у него, есть ли новости о моем муже. Новостей нет.

Белинда звонит окружному шерифу и официально заявляет о том, что муж ее бросил. Следующие полтора месяца мы регулярно справляемся у властей о наших пропавших мужьях. За это время Сара становится еще более пухленькой и прелестной, Белинда все меньше походит на скорбящую вдову, а больше — на женщину, влюбленную в Эллиота; Кэт понемногу начинает разговаривать, каждый час произносит по несколько слов. Недели идут. Я замечаю, что больше не вздрагиваю, когда у гостиницы тормозит автомобиль или открывается дверь и раздаются мужские шаги. Впрочем, даже если Мартин каким-то образом выжил, с его стороны было бы глупо приезжать сюда.

А Мартин далеко не глуп.

Я пишу маме, что Мартин — степенный мужчина, за которого я вышла замуж, дабы устроить свою жизнь, — к несчастью, стал жертвой страшного землетрясения и пожара, но мы с Кэт не пострадали и теперь живем у друзей в местечке к югу от Сан-Франциско. Я прошу, чтобы она не волновалась: у меня есть все, о чем она мечтала для меня и ради чего многим пожертвовала.

Из всех нас только Кэндис не набирается сил, а тает. Первого августа Кэндис призывает меня к своей постели, с которой она уже почти не встает. Пожалуй, теперь она еще бледнее и костлявее, чем в первую нашу встречу. Мы дважды приглашали к ней врача из городка, и оба раза он говорил нам, что ей необходим более теплый и сухой климат. Оба раза Кэндис отказывалась последовать его совету.

Я подхожу к ее постели. Ослабевшей рукой она берет меня за руку. Я сажусь рядом.

— Я хочу поехать в Техас, к своей кузине, — шепчет Кэндис.

Ее слова как гром среди ясного неба.

— Но… ты же говорила, что хочешь остаться здесь! Хочешь, чтобы вы с Кэт жили здесь. Со мной!

— Я хочу, чтобы Кэт жила с тобой, — тихо произносит она. — Но сама оставаться здесь не намерена. Не желаю, чтобы Кэт видела, как я умираю. Хочу попрощаться с ней, пока я еще жива. Хочу, чтобы она запомнила меня живой.

Меня раздирают облегчение и беспокойство. Кэндис не станет забирать Кэт. И все же. В ее состоянии пускаться в дорогу смерти подобно.

— Кэндис, ты слишком слаба, чтобы ехать поездом в такую даль.

— У меня есть деньги, чтобы нанять частный экипаж и сиделку.

— Но ведь это так далеко… А если ты умрешь в дороге?

— Если умру? Скорая смерть — благословение. Я хочу умереть. Готова умереть.

— Кэндис…

— Позволь мне уехать к родным. Пусть они похоронят меня рядом с мамой и папой. Пожалуйста, Софи. Ведь я прошу о пустяке. Пожалуйста, помоги мне уехать.

Мои щеки обжигают горячие слезы.

— Но Кэт…

— Кэт будет здесь счастлива. Она уже счастлива. У нее есть ты, Белинда и сестренка. Она уже имеет больше того, что я когда-либо дала ей. Не в твоих силах предотвратить неизбежное. Я скоро умру. Так позволь мне умереть там, где я хочу.

Я молчу, и она продолжает:

— Я подготовила документы, согласно которым ты назначаешься официальным опекуном Кэт после моей кончины. Родным я объясню, что никто не должен оспаривать твое опекунство, да они и не станут. Мой поверенный уже связался с банком в Лос-Анджелесе, который выделяет деньги из доверительного фонда. Ежемесячная выплата — солидная сумма, Софи. Кэт никогда ни в чем не будет нуждаться. И я рассчитываю, что ты будешь разумно распоряжаться деньгами и обеспечишь ей достойное существование. Обещаешь?

Я киваю, чувствуя, как по лицу струятся слезы.

— Поклянись, — выдыхает она.

— Клянусь.

***

Спустя две недели, тринадцатого августа, Кэндис отправляется в Техас. Мы с Белиндой стоим чуть поодаль от запряженного четверкой экипажа, давая ей возможность напоследок подольше побыть с Кэт. Но Кэндис не затягивает прощание. Через открытую дверцу экипажа до меня доносится ее короткая напутственная речь. Она говорит дочери, что скоро отправится на небеса, к своим родителям, как она ей уже объясняла, но сверху будет наблюдать за Кэт все годы ее жизни, и, если девочке захочется побеседовать с мамой или прикоснуться к ней, Кэт может просто подойти к персиковому дереву в саду Белинды и обнять его, и тогда Кэндис шелестом листвы сообщит ей, что все хорошо.

Затем она жестом подзывает меня к карете. Я подхожу и встаю рядом с Кэт.

— Теперь твоя мама — мисс Софи. — Полулежа на сиденье, Кэндис кивает мне, и я одной рукой обнимаю Кэт. — Я очень горжусь тобой, Котенок. Ты храбрая девочка, — обращается она к дочери. — Будь счастлива. Я люблю тебя.

Я чувствую, как Кэт содрогается, но с губ ее не слетает ни слова. Ни одного. Я наклоняюсь к ней, хочу попросить, чтобы она попрощалась с матерью, но Кэндис велит сиделке, устроившейся напротив нее, закрыть дверцу. Я выпрямляюсь.

Кэндис не произносит напоследок «до свидания», и я понимаю почему: чтобы наша дорогая Кэт никогда не сожалела, что она не попрощалась с матерью.

Кучер вожжами хлещет лошадей. Экипаж трогается с места, катит по гравийной дорожке и затем поворачивает налево. Когда бряцанье сбруи и цокот копыт стихают, мы втроем — Белинда, Кэт и я — заходим в гостиницу.

***

Следующие две недели Кэт все больше замыкается в себе, привыкая жить без матери. Таким образом, я заметила, девочка обычно примиряется с событиями, над которыми она не властна. Впрочем, всем нам так или иначе приходится принимать то, что от нас не зависит. Кэт нашла свой способ. И кто скажет, что он неприемлем? Каждый вечер перед сном мы воображаем — я — вслух, она — про себя, — где в данный момент находится экипаж Кэндис. Представляем ее на безлюдных просторах Аризоны или Нью-Мексико, как она ищет и находит врата в рай. Думаю, мысль о том, что ее мать возносится на небеса, как Илия на колеснице, утешает Кэт. На нескольких рисунках она запечатлела экипаж, запряженный крылатыми конями, которые летят к солнцу.

Не знаю, понимает ли Кэт в полной мере, что она больше никогда не увидит мать, но я часто застаю ее у персикового дерева. Глядя на крону, девочка слушает шелест листвы.

Десятого сентября мы получаем телеграмму из Техаса, в которой нас извещают, что Кэндис скончалась через три дня после приезда.

Глава 29

Октябрь приходит на смену сентябрю точно так же, как и предыдущей осенью в этой части Калифорнии, — незаметно. Не возвещает о себе «громом фанфар», как в Нью-Йорке или на севере Ирландии.

Не без трепета я устраиваю Кэт в маленькую начальную школу в Сан-Рафаэле. Она почти все время молчит, по-своему примиряясь с утратой матери. Ее учительнице, мисс Ривз, я объясняю, что моя дочь за свою короткую жизнь слишком много страдала, и прошу, чтобы та умерила свои ожидания. Я готова услышать в ответ, что в таком случае с Кэт лучше заниматься дома, как в свое время посоветовала директриса школы в Сан-Франциско, но учительница успокаивает меня: она охотно примет девочку в свой класс; хоть один ребенок не будет прерывать занятия неуместной болтовней. Кэт ходит в школу без особого восторга, но и не артачится. Ей интересно учиться — она всегда была любознательной, — и, если верить мисс Ривз, за несколько первых дней остальные дети, похоже, привыкли к молчаливой новенькой.

Наша новая жизнь безмятежна во многих отношениях. Я знаю, что должна острее переживать кончину Кэндис, но с ее смертью разжались тиски, сжимавшие мое сердце. Кэт теперь полностью принадлежит мне, как это было, когда я вышла замуж за Мартина.

Доверительный фонд начинает присылать нам чеки через банк Лос-Анджелеса — раз в месяц. Первый мы получаем в середине сентября. Денег гораздо больше, нежели нам с Кэт требуется на оплату питания и проживания в гостинице, и у меня возникает мысль, что примерно через год я скоплю достаточную сумму и тогда попрошу Эллиота построить для нас с Кэт небольшой домик на земле Белинды, если она, конечно, позволит. Но я почти уверена, что Белинда возражать не станет. Съехав из гостиницы, мы освободим две лишние комнаты для ее постояльцев, а у Кэт всегда будет свой дом, независимо от того, куда бы жизнь ни занесла меня.

Я излагаю свою идею Белинде и Эллиоту. Они относятся к ней благосклонно. Белинда уже привыкла считать меня старшей сестрой, а Кэт — племянницей, и она хочет, чтобы мы жили рядом. А Эллиот благодарен мне за то, что я благополучно доставила к нему домой его возлюбленную. Вечерами, уложив детей спать, мы с удовольствием обсуждаем устройство нашего будущего дома, выбираем место для его возведения. Однажды после ужина, за чаем с пирогом, когда мы в очередной раз принимаемся обдумывать мой неожиданный замысел, Эллиот спрашивает, намерена ли я всегда жить в Сан-Рафаэле. Что будет с предполагаемым домиком, если я решу снова выйти замуж, завести еще детей?

Я могла бы многое сказать в ответ на этот вопрос. Белинде о моей прошлой жизни известно очень мало — сотая доля того, что я поведала Кэндис, дабы завоевать ее доверие, — да я и сама уже начинаю думать о тех событиях как о чем-то происходившем не со мной. Сумею ли я когда-нибудь полностью отрешиться от них? Каково это — смотреть на ту себя, из прошлого, как на совершенно незнакомого человека? Нет необходимости сообщать Эллиоту, что я не могу иметь детей, но в остальном я готова вполне правдиво ответить на его вопрос, не заглядывая в прошлое, от которого я уверенно отдаляюсь.

— Я не спешу снова связать себя узами брака, — говорю я мягким искренним тоном. — А дом всегда будет принадлежать Кэт, и ей решать, как с ним поступить. Ты же позволишь ей оставаться здесь, даже когда она повзрослеет, да? — спрашиваю я Белинду.

— Конечно, — отвечает она.

— Но ведь она, возможно, захочет выйти замуж и переселиться в другое место, — замечает Эллиот.

— Не исключено. Она обязательно выйдет замуж, — рассуждаю я. — И если уедет, надеюсь, она позволит мне жить в доме, построенном на деньги из завещанного ей доверительного фонда. Но нам пока незачем заглядывать так далеко в будущее. Сейчас у меня одно желание — выстроить для нас небольшой домик, прямо здесь.

И мы принимаемся чертить план нашего будущего жилища, который я показываю Кэт через несколько дней.

— Он… будет… наш? — тихо спрашивает она. Эти три слова, хотя и произнесены с интервалами, звучат для меня как прекрасная музыка.

— Да, родная.

— Здесь?

— Прямо здесь. Видишь, вот персиковое дерево. — Я показываю на силуэт дерева, нарисованный справа от плана одноэтажного домика с двумя спальнями.

Кэт поднимает на меня глаза.

— Наш старый дом?

— Наш старый дом сгорел, помнишь? Его больше нет, и нам не надо туда возвращаться.

— А отец?

Я проглатываю комок страха, мгновенно подступивший к горлу. Подозреваю, Кэт тревожит, что Мартин найдет нас и заберет ее к себе. Накажет за то, что он покалечился по ее милости.

— Его тоже больше нет.

Она долго смотрит на меня, медленно хлопая заблестевшими глазами. Видимо, мои слова отозвались болью в ее душе, и я понимаю, что глупо было надеяться, будто она так же легко, как я, вычеркнет Мартина из своей жизни. Кэт ничего не знает о его преступлениях, не знает, какое зло он мог бы совершить, добравшись до Белинды в то утро, если б не упал с лестницы.

Я привлекаю ее к себе.

— Он сильнее любил бы тебя, если б умел любить, куколка. Тебя легко любить. А он не умел. Не все умеют любить. Но ты умеешь. И я умею. И Белинда. И Эллиот. И Сара. И мама твоя умела любить. Есть люди, которые любят тебя, Кэт. Кто всегда будет тебя любить. И мы с тобой, если захотим, устроим для себя уютный дом в окружении любящих людей. Согласна?

Кэт теснее прижимается ко мне и кивает. Мне придется повторять ей это, когда она будет вспоминать Мартина. И мне придется повторять себе, что она, вероятно, в отличие от меня, будет думать о нем.

***

К концу октября я уже скопила сто долларов, в дополнение к тем деньгам, что лежат на сберегательном счете в одном из банков Сан-Матео. Доверительный фонд был учрежден много лет назад для того, чтобы Кэндис имела возможность вести образ жизни богатой аристократки, но я на наши еженедельные нужды трачу очень мало денег, выделенных на содержание Кэт. Бóльшая их часть идет на сберегательный счет, который будет принадлежать ей, когда она повзрослеет. Я уже начинаю думать, что свой домик появится у нас раньше, чем через год.

В начале ноября Эллиот просит товарища помочь ему расчистить ровный участок у персикового дерева, чтобы к тому времени, когда я решу приступить к строительству, место для дома было готово.

Я наблюдаю за работой мужчин, размечающих участок, и тут Белинда приносит мне письмо, доставленное по почте. На мое имя. Отправитель — департамент полиции Сан-Франциско.

Под взглядом Белинды я торопливо вскрываю письмо. Мы обе надеемся, что полиция признала Мартина жертвой стихийного бедствия, случившегося семь месяцев назад, и с прискорбием сообщает об этом. Я всем сердцем желаю этого.

Но в письме говорится совсем о другом.

— Меня просят приехать в отделение для дачи показаний. Им нужна дополнительная информация о моем пропавшем без вести муже, — говорю я Белинде.

— Какая еще дополнительная информация? — хмурится Белинда.

— Не знаю.

— Ты же рассказала им все, что знаешь.

— Я рассказала то, что сочла нужным.

Белинда берет у меня письмо, читает.

— А если ты не поедешь? Ведь ты имеешь на это право?

— Не думаю, что это разумно. Я ведь должна всячески помогать им в поисках мужа.

Она возвращает мне письмо.

— Может быть, они готовы признать его погибшим, но не хотят сообщать об этом письмом. Может быть, они думают, что милосерднее сообщить об этом тебе лично.

— Может быть.

Но мы обе не верим, что это и есть истинная причина вызова в полицию. Тут что-то другое. И нас это тревожит.

В письме меня вежливо просят прибыть в новое здание департамента во вторник, шестого ноября, в одиннадцать часов утра.

Придется ехать. А что мне еще остается?

***

Собираясь в отделение полиции, я тщательно подбираю наряд. Надеваю элегантное платье неброского серого цвета, украшенное тесьмой, с шитьем на манжетах и вороте. Обручальное кольцо я давно не ношу, но в этот раз надеваю его на палец. Кэт не спрашивает, куда я еду, но я вижу, что она хочет знать.

— В город еду, по делам, — объясняю я. — К вечеру буду дома. Обещаю.

Эллиот везет меня на вокзал и опять, как в прошлый раз, предлагает поехать со мной.

— И как, по-твоему, я должна буду тебя представить? Как объясню, почему ты меня сопровождаешь?

— Да, пожалуй.

— Ничего со мной не случится.

— Ну, не знаю, — хмурится он. — Может, стоит быть готовой к тому, что он все-таки не погиб. Может, его нашли, и он жив. Возможно, он не так уж серьезно пострадал при падении с лестницы.

— Покалечился он серьезно. Когда я его бросила, он едва дышал. Если б его нашли живым, мне бы так и сказали, а не просили приехать для дачи новых показаний. Все, Эллиот, больше не хочу об этом говорить. И так нервы на пределе.

Дальше до самого Сан-Матео мы едем в молчании.

За время моего отсутствия Сан-Франциско изменился в лучшую сторону. Всюду стоят запахи свежей древесины и краски, стучат молотки, визжат пилы. Выросли новые здания, почти исчезли кучи пепла, на месте еще недавно выжженной пустыни возрождается город. Теперь нанять экипаж у вокзала не составляет труда, и в отделение полиции я прибываю задолго до назначенного времени — одиннадцати часов.

Дежурному за стойкой в облицованном плиткой вестибюле называю свое имя. Мне велено подождать. Пока ожидаю, когда ко мне кто-нибудь выйдет, пытаюсь унять расходившееся сердце. Наконец меня вызывают и проводят в комнату, где стоят дубовый стол и стулья, новенькие, источающие запах тунгового масла. За стенотипом[8], с виду тоже новым, сидит женщина. Рядом с ней незнакомый мужчина. Не следователь Моррис.

— Спасибо, что почтили нас своим присутствием, миссис Хокинг, — произносит мужчина сердечным тоном, любезно улыбаясь. — Я — сотрудник Маршальской службы США Амброуз Логан. — Темноволосый, темноглазый, он немного напоминает мне моего брата Мейсона. На вид чуть старше меня: ему, должно быть, лет тридцать. На мой вопрос, где следователь Моррис, он отвечает, что дело об исчезновении моего мужа передано в ведение Маршальской службы США. Мне приходится спросить у Логана, что это за служба такая. Он объясняет, что Маршальская служба США осуществляет надзор за исполнением федеральных законов. Мне это тоже непонятно, но от дальнейших вопросов я воздерживаюсь. Логан берет со стоящего рядом с ним стула толстую папку, кладет ее перед собой и открывает. Из папки выскальзывает фотография Мартина и ложится на столе наискось между нами.

— Что ж, начнем с вашего позволения? — произносит он.

Поначалу вопросы те же самые, на которые я отвечала, когда заявила об исчезновении Мартина. Стенографистка записывает за мной все, что я говорю. Минуты идут, и вопросы все больше касаются меня лично. Логан постоянно просматривает бумаги в папке. Документов много.

Он осведомляется, видела ли я Мартина в тот день, когда произошло землетрясение. Знала ли, что Мартин в тот день возвращался в Сан-Франциско или что его автомобиль был обнаружен близ Сан-Рафаэлы, на дороге, ведущей в Сан-Франциско?

Логану известно про Белинду.

Известно, что она находилась в моем доме в то утро, когда случилось землетрясение. Известно, что Мартин женился на Белинде, будучи моим мужем.

Логану известно про Кэндис.

Боже, ему известно и про Аннабет.

У меня голова идет кругом. У Логана куча документов. Что еще ему известно? В комнате становится душно. Я хочу уйти.

И я встаю из-за стола, ведь разговор о местонахождении Мартина завершен. Получается, что Логан обвиняет меня в том, что я помогала Мартину, была соучастницей его ужасных преступлений. Вступила с ним в сговор, чтобы присвоить золото Белинды и наследство Кэт.

Но Логан просит меня присесть: мне же будет лучше, если мы завершим этот опрос.

Мне будет лучше? Что хорошего можно ждать от такого опроса? Этот человек уверен, что я такая же, как Мартин Хокинг. А я не такая, как Мартин. Как смеет он подозревать меня в непорядочности?

Логан хочет знать правду. Это все, что ему нужно, утверждает он. И я заявляю, что говорю ему правду.

Нет, возражает он. Это не так. Я стою на своем. А он заявляет, что я лгу ему с той самой минуты, как села за стол и назвала свое имя.

Глава 30

Лоб и шея у меня покрываются испариной, хотя в комнате внезапно становится холодно.

— Меня зовут Софи Хокинг. — Заставляя себя смотреть прямо в глаза Логану, я упрямо повторяю: — Меня зовут Софи Хокинг.

Логан молчит. Не возражает мне, не вытаскивает из пухлой папки новые документы. Просто продолжает пытливо разглядывать мое лицо.

— Я не сделала ничего плохого. — Мною овладевает странное спокойствие. Не знаю, откуда происходит эта невозмутимая решимость, но я крепко держусь за нее. — Я вышла замуж за человека, который, как я думала, не женат и вправе вновь вступить в брак. Я люблю его дочь. И делаю все возможное, чтобы обеспечить этой девочке счастливое существование. Даже отвезла ее к родной матери, хотя для меня было бы куда проще оставить ее себе. Я позаботилась о Белинде, фактически приняла у нее роды, а когда нам с ней пришлось расстаться, искала ее день и ночь. Я не брала ее золота. Не взяла ни крупицы. Да, я распоряжаюсь деньгами Кэт, но я готова показать все чеки, все до единого, на то, что купила с тех пор, как стала ее опекуном. Я оплачиваю наше проживание и питание. Купила ей для школы одежду, карандаши, бумагу, а также головоломки, куклы и книги взамен сгоревших во время пожара. Я откладываю деньги на сберегательный счет, который будет принадлежать ей, когда она повзрослеет. Каждую неделю откладываю деньги на строительство дома для Кэт, чтобы у нее всегда была собственная крыша над головой, если со мной что-то случится. И какая разница, как меня зовут, скажите на милость? Имя — ничто. Слова на бумаге. О человеке судят по поступкам. Невзирая на все то, что со мной случилось, невзирая на все то, что мне довелось пережить, я остаюсь человеком, который способен любить. Это я и есть.

Логан по-прежнему не сводит с меня глаз. Трудно сказать, о чем он думает. Наверное, размышляет над тем, что услышал.

— И вы будете настаивать на этом и под присягой, если придется? — спрашивает он. — На том, что вы не совершили ничего предосудительного?

— Буду. — Поклянусь чем угодно.

С минуту он молчит, затем обращается к стенографистке:

— Миссис Филдинг, думаю, пора миссис Хокинг дать передышку. Я позову вас, когда продолжу опрос.

Пальцы миссис Филдинг замирают на причудливых клавишах ее машинки. Она немного удивлена, но поднимается со стула и выходит из комнаты, закрывая за собой дверь.

— Мне не нужна передышка, — заявляю я. — Я хочу уйти. Мне больше нечего добавить.

Логан какое-то время молча смотрит на меня, потом говорит:

— Я хочу вам верить, честное слово. Но, как бы вы ни отпирались, думаю, вам известно, что произошло с Мартином Хокингом. Думаю, вам известно, где он сейчас. И, учитывая то, что нам с вами о нем известно, мне хотелось бы знать, почему вы это скрываете.

Я сдавленно сглатываю слюну, но не отвечаю.

— Я поставлен в затруднительное положение, — продолжает маршал Логан. — По моему мнению, Мартин Хокинг вполне заслуживает постигшей его участи, потому что, как и вы, я уверен, что он убил Аннабет Бигелоу Гровер. Думаю, он и мать ее убил. Думаю, это по его вине автомобиль отца Кэндис свалился в кювет.

С минуту он молчит, пристально глядя на меня.

— И о Мартине Хокинге мне известно больше, чем вам. Я знаю, что его родители не умерли, как он вам, вне сомнения, говорил. Знаю, что в детстве он мучил животных, упиваясь их страданиями. Знаю, что его исключили из школы-интерната за непослушание и словесные оскорбления в адрес одноклассников. Знаю, что, когда ему было шестнадцать лет и старшая сестра призналась ему, что хочет покончить с собой из-за несчастной любви, он вызвался ей помочь. Знаю, что он перекинул веревку через балку в сарае, сделал петлю и помог ей сунуть в нее голову. Знаю, что она сразу же пожалела о своем решении, но он наблюдал, как она корчится в петле, и даже не попытался срезать веревку. В последний момент ее спас отец.

Воображая эту страшную картину, я чувствую, как у меня бешено колотится сердце, а из самых глубин моего существа поднимается тошнота. Я представляю молодую женщину, его родную сестру. Она висит в петле, отчаянно сучит ногами, руками хватается за шею. А Мартин стоит и смотрит. Стоит и наблюдает, как она умирает. Я представляю, как в сарай вбегает их отец. Он кричит на Мартина: «Ты что творишь?» Это зрелище не идет у меня из головы. Я создала для Мартина уютный дом. Вкусно кормила его, стирала его одежду, поила чаем. Спала с ним в его постели. Пускала в свою. И все это я делала для чудовища.

Я закрываю ладонью рот, чтобы подавить тошноту, а Логан безжалостно продолжает:

— Мне известно, что после этого его выгнали из дома, и он несколько лет колесил по западу страны, осваивая искусство втираться в доверие к порядочным людям. Мне известно, что в годы скитаний он собирал свидетельства о рождении и смерти, а потом с их помощью выдавал себя за разных людей. Мне известно, что его настоящее имя вовсе не Мартин Хокинг, а Клайд Мерриман.

Логан делает паузу, видя, что я силюсь осмыслить услышанную информацию. Кажется, что в комнате вообще нечем дышать. У меня от страха кружится голова.

— Я не знала, — шепчу я, ощущая во рту вкус желчи.

— Конечно.

Логан снова выжидает, чтобы полностью завладеть моим вниманием.

— Вы, очевидно, не догадывались, что человек, известный вам как Мартин Хокинг, давно находится в поле нашего зрения, — продолжает он спустя несколько секунд. — Знаю, что у вас нет золота Белинды. Знаю, в какую лабораторию приносил на анализ золото Клайд Мерриман. Знаю, под каким именем он обналичивал золото. Знаю, что в одном из банков Сан-Франциско он арендовал ячейку, в которой хранит вырученную сумму. Знаю, что он — изверг, убивший по меньшей мере десять человек.

— Десять человек? — охаю я. Мартин погубил десять человек. Десять!

— Увы. Боюсь, что так.

Мы с Белиндой могли стать его следующими жертвами — одиннадцатой и двенадцатой. Запросто. Я зажмуриваюсь, чтобы побороть навернувшиеся на глаза жгучие слезы. Две слезинки все равно выкатываются. Легкие под платьем и корсетом вздуваются. Я не в силах унять заходившую ходуном грудь. Должен же Логан понимать, что я ничего об этом не знала.

— Ужас! — выдыхаю я.

— Да, ужас, — соглашается маршал. — Как я уже говорил, он — изверг. Но я — слуга закона, а не собственного мнения, и, как бы я ни относился к Клайду Мерриману, это не имеет значения. Важно то, что можно доказать в суде. А у меня больше подозрений, чем неопровержимых улик. Так что, возможно, вы оказали человечеству услугу, если его постигло несчастье и если вы та, за кого себя выдаете.

— Та, — подтверждаю я, но голос у меня неубедительный и писклявый, как у ребенка.

— Как скажете. Но у меня проблема. — Он открывает папку, достает из нее какой-то документ и пододвигает по столу ко мне.

Это копия свидетельства о смерти некой Софи Клэр Велан из графства Даун в Ирландии.

Зрение внезапно затуманивается, комната колышется, все вокруг качается, как в то утро, когда я ощутила подземный толчок.

— Где вы это взяли? — словно со стороны слышу я свой голос.

— Я же объяснял. Этот человек давно находится у нас в разработке. Мы проверяем его деятельность. Все, чем он занимался и занимается. Проверяем женщин, с которыми он вступает в брак. Проследить ваш иммиграционный путь не составило труда. Вы покинули Ирландию под именем Софи Велан. Приобрели паспорт по свидетельству о рождении Софи Велан. Но вы не Софи Велан. Софи Велан умерла.

— Что вам от меня нужно? — едва слышно спрашиваю я.

— Мне нужна правда, — отвечает Логан.

— Всей правды я не могу рассказать, — тихо говорю я, зажмурившись. Не могу. Не могу.

— Можете. И расскажете. — Жесткие слова, но произнесены они мягким тоном, словно он подбадривает меня открыть ему то, что он хочет услышать.

Я разжимаю веки.

Логан смотрит на меня более благосклонно, нежели в первые минуты допроса. Словно он больше не служитель закона, а я — не подозреваемая соучастница преступлений. Мы — два человека, которые знают, что на свете есть жестокие мерзавцы, которым удается избежать наказания.

Но я молчу.

Логан показывает на свидетельство о смерти, что лежит на столе между нами.

— Софи Велан — ваша сестра. Она была на год и три месяца моложе вас и в возрасте трех лет скончалась от лихорадки. Под ее именем вы и покинули Ирландию. Я хочу знать, что вас на это толкнуло?

Значит, ему ничего не известно. Не известно. В его толстой папке нет документов, объясняющих, почему я выдаю себя за свою сестру. Мне хочется зажать ладонями уши, чтобы вытеснить из сознания его вопрос и заглушить рев страха, но я не могу пошевелить руками.

Что мне ему ответить? Какую правдоподобную сказку сочинить, чтобы удовлетворить его любопытство? Какую выдумать историю, чтобы она прозвучала достоверно и сохранила мне свободу?

Что сказать?

В голове — ни одной стоящей мысли. Ни одной!

Я не отвечаю, и тогда Логан достает из папки еще один документ, который он снова пододвигает ко мне. Я смежаю веки, чтобы не видеть его. Логан молча ждет. Очевидно, рассчитывает, что я все-таки взгляну.

И не ошибается. Я открываю глаза. Передо мной — копия свидетельства о рождении Сиэши Коллин Велан.

Копия моего свидетельства о рождении.

— Где вы это взяли? — шепотом спрашиваю я.

— Это документ из открытых архивов, куда любой имеет доступ.

Логан извлекает еще один документ. Потом еще один. И еще.

Свидетельство о браке Сиэши Велан и Колма Макгоу.

Свидетельство о смерти маленькой дочери Колма и Сиэши Макгоу, родившейся раньше положенного срока.

Свидетельство о смерти Колма Макгоу, скончавшегося за три месяца до того, как я эмигрировала в Америку. Причина смерти? Утопление в результате несчастного случая.

— Я отправил письменный запрос об обстоятельствах гибели Колма Макгоу, скончавшегося в результате утопления, в органы власти графства Даун. По почте я получил ответ, в котором говорилось, что его смерть была признана несчастным случаем, но у его родственников возникли сомнения на этот счет. Он находился не в море; его лодка была пришвартована у причала, когда он упал за борт. Плавать он умел. Полиция хотела побеседовать с его вдовой, но она уехала вскоре после похорон, и с тех пор там ее никто не видел.

Я лишь смотрю на документ, лежащий передо мной. По щекам моим катятся слезы.

Кэт.

Моя девочка. Я не оправдала ее надежд.

Логан ждет, и я наконец поднимаю на него глаза.

— Здесь, в этой комнате, только вы и я, — говорит он. — Миссис Филдинг сейчас с нами нет. Убедите меня в том, что я могу вас отпустить. Это ваш единственный шанс, другого не будет. Расскажите правду.

Глава 31

О младшей сестренке у меня сохранились лишь скудные обрывки воспоминаний, неясные и призрачные, как рассеивающийся дым. Мне было четыре года, когда болезнь отняла у нас Софи. Я помню, что она была веселым ребенком, порой любила поозорничать. Софи боялась темноты и по ночам крепко прижималась ко мне в кровати, в которой мы обычно спали вдвоем. Помню, как она сидела на коленях у бабушки, а я злилась, желая, чтобы это было только мое место. Помню, однажды она взяла один мой башмак и бросила его в колодец — просто для того, чтобы услышать всплеск воды. Я помню ее золотисто-каштановые локоны; она любила, чтобы в них вплетали желтые ленты, одно время принадлежавшие мне. Помню, как она металась в жару на нашей кровати, а я, пока она болела, ночевала в домике бабушки, и мне это нравилось. Помню, как бабушка, рыдая, сообщила мне, что за Софи прилетели ангелы, помню маленький гробик. Помню, как причитала мама, а папа с другими селянами нес гроб на холм, где находилось кладбище.

После смерти Софи родители перестали говорить о ней — не могли либо не хотели. И ее облик стал забываться. Она превратилась для меня в фантазию, в грезу. В грезу сестры, которая у меня могла бы быть. Шли годы. Родители снова научились улыбаться и смеяться. Снова предавались любви. Я это знаю, потому что их комната находилась рядом с моей, и я их слышала. Но новые братики или сестренки у меня больше не появлялись, и я знаю, что родители об этом не жалели. С утратой Софи они изменились, опасаясь заводить еще детей из страха их потерять.

Когда мне было восемь-девять лет, отец достал свой словарик, про который я прежде вообще ничего не знала: после смерти Софи он убрал его с глаз долой. Но теперь он, видимо, был готов снова изучать все, что предлагал окружающий мир. Из всех детей в семье только я проявляла интерес к тетрадке отца. Братья не отличались любознательностью, не ценили образованность, как отец. Ни один из них не стремился стать просвещенным человеком, чтобы преподавать в университете или носить деловые костюмы, выполняя ответственную работу в каком-нибудь важном учреждении.

Поэтому свой словарик папа показывал только мне. Благодаря этой его тетрадке мы сохраняли духовную близость и после того, как я повзрослела и начала проявлять все больший интерес к друзьям Мейсона. Два моих старших брата, Найл и Росс, женились, когда им было по двадцать лет; отчий дом они покинули прежде, чем я узнала, откуда берутся дети, — один из братьев был старше меня на восемь лет, а другой на десять. Мейсон, всего лишь тремя годами старше, чем я, моего общества не чурался, особенно после того, как братья переселились от родителей; он позволял мне таскаться за ним и его компанией почти всюду, куда они ходили.

Его приятели в большинстве своем были парни заурядные. Исключение составлял Колм Макгоу. Рослый, красивый, он был года на полтора старше Мейсона. Все девчонки в селении старались произвести на него впечатление. Мужчины в его роду всегда занимались рыболовством, сам он был вторым сыном в семье. Молва гласила, что его отец Джерард был человек властный и не слишком баловал сыновей своей любовью. Мать, кроткое существо, казалось, боялась и тени Джерарда Макгоу. Не помню, чтобы она хоть раз по собственной воле выразила свое мнение или посмела прекословить мужу. Однако Колм был веселым и общительным парнем, и он, конечно же, знал, что все девушки в селении заглядываются на него. Я тоже грезила о нем, и для меня этого было вполне достаточно. Я не рассчитывала завоевать симпатию Колма Макгоу. Кто я такая? Всего лишь младшая сестра Мейсона Велана. Во всяком случае, я так думала.

Тот день, когда отец упал с крыши, был самый обычный. Я все еще ходила в школу, хотя мне уже было шестнадцать лет. Многие мои одноклассники в четырнадцать бросили учебу и теперь работали либо осваивали какое-нибудь ремесло. Я возвращалась домой после уроков, шла вдоль пристани, высматривая рыболовное судно Колма. Вдруг слышу, кто-кто окликает меня по имени. Навстречу мне, подобрав юбки, чтобы не споткнуться, бежала наша соседка. Мой папа упал с крыши и ударился головой, сообщила она. К нему вызвали врача, и меня ждет мама.

Я кинулась домой, ожидая, что увижу отца в его любимом кресле: он сидит и хохочет над своей неуклюжестью, прижимая к ушибу лед. Но, вбежав в дом, в кресле отца я не увидела. Бледный, враз постаревший, он лежал в постели с перевязанной головой, и сквозь бинты сочилась кровь. Врач, находившийся у нас, говорил маме, что папа, возможно, уже не очнется: его зрачки не реагируют на свет, а это плохой знак.

Доктор сказал нам, что сам он папе уже ничем не поможет. Спасти его могут только молитвы. И мы молились. Целых четыре дня. Но доктор оказался прав. Папа в себя не приходил. Мама сидела подле него и по ночам, боясь пропустить ту минуту, когда он откроет глаза. Но на пятую ночь она задремала, держа папу за руку, а когда на рассвете резко пробудилась, ладонь, что она сжимала в своей руке, была уже негнущейся и холодной.

До того момента я дважды сталкивалась со смертью. Первый раз — когда умерла Софи. Но о том времени я мало что помнила. Второй раз — тремя годами раньше, когда умерла бабушка. Однако бабушка казалась мне старой, и ее кончину я сочла естественной. У других бабушки тоже умирали. Я переживала, конечно, но ничего странного в том не находила: в моем понимании это был печальный, но неизбежный конец. Но отец-то почему ушел из жизни? Казалось, это чудовищная ошибка. В голове не укладывалось, что его больше нет.

О его кончине, похоронах, погребении рядом с сестрой и бабушкой я помню очень мало. Находилась в тумане оцепенения, из которого не хотела выныривать. Мейсон уже готовился эмигрировать в Америку. Троюродный брат матери вызвался оплатить его дорогу, и он сразу купил билет. Мейсон дал четко понять, что в Донагади оставаться не намерен. Он хотел идти своим путем и после смерти отца лишь укрепился в этом желании. Кровельщиком он становиться не собирался, а именно такая судьба была предначертана ему, если б он остался в Ирландии. Мама Мейсона отпустила, хотя я умоляла его не ехать. Два моих старших брата, живших неподалеку — но не в Донагади, — предлагали нам свою помощь, но у них были свои дети, о которых им приходилось заботиться. Было бы логично, если бы кто-то из них взял маму и меня в свой дом, но ни один, ни второй этого не предложили. Я по сей день не могу избавиться от подозрения, что Найл и Росс ревновали отца ко мне.

На первых порах соседи приносили нам горячую пищу, или только что ощипанных кур, или банки с соленьями. Но шли месяцы, все снова сосредоточились на своих каждодневных проблемах, и мы с мамой начали ощущать утрату отцовского заработка. В доме не хватало еды и угля для очага, не было лишних денег на то, чтобы купить мне на день рождения подарок или торт: через четыре месяца после несчастья с отцом мне исполнилось семнадцать лет.

Колм от случая к случаю стал появляться на пороге нашего дома, обычно с какой-нибудь рыбой из свежего улова. К тому времени Мейсон уже сообщил нам, что он благополучно добрался до Нью-Йорка, устроился на работу и станет присылать нам деньги, как только найдет место с более солидным заработком. Я уверена, что Мейсон попросил Колма присматривать за мамой и мной в его отсутствие, — видимо, чувствовал себя немного виноватым, ведь сам он в Америке вполне был доволен своей новой жизнью. И Колм выполнял данное обещание.

Колм наведывался к нам все чаще и чаще. Думаю, он находил утешение в нашем доме. Мама вкусно готовила и знала, как поддержать разговор, в отличие от его родной матери, которая не умела ни того, ни другого. Обычно Колм выражал свое мнение по какому-то вопросу, будь то наше деревенское общество или политика, и моя мама принималась с ним дискутировать. И вот однажды он перестал смотреть на меня просто как на сестренку Мейсона. Я с абсолютной ясностью помню тот день, когда он заявил мне, что я выросла и стала красавицей.

— Не надо так шутить, — со смехом урезонила его я, ибо была уверена, что он меня дразнит. — Это нехорошо.

— А я и не шучу, — отвечал Колм. — Ты самая красивая девушка в нашем селении. И самая прямодушная. Не то что другие девицы. Те только и знают, что хихикать, носы задирать да кокетничать. Я ни одной из них не поверил бы.

Это был своего рода комплимент, но смысл его я не совсем поняла. «В чем не поверил бы?» — недоумевала я.

— Такая, как ты, пришлась бы по душе любому мужчине.

Мне ни один парень сроду такого не говорил. И уж тем более я не мечтала услышать подобное от самого Колма Макгоу.

Он был хорош собой, приятен в общении, много смеялся, и от него не пахло тухлой рыбой. Правда, бывало, он напивался с братом или друзьями и иногда рассказывал похабные истории, от которых я краснела.

Обычно Колм навещал меня у нас дома, но порой водил на пристань, где я наблюдала, как он и его друзья пьют виски, передавая бутылку по кругу. Мои близкие подруги покинули деревню, устроившись на работу вдали от дома, а с остальными девчонками я близка не была. Думаю, они завидовали мне из-за того, что я приглянулась Колму, и почти перестали со мной общаться. Через какое-то время у меня остался всего один друг — Колм. А спустя несколько месяцев после моего восемнадцатилетия он сделал мне предложение руки и сердца.

Мы находились в его лодке, пришвартованной к причалу. Были там одни. Целовались. Шаловливые руки Колма так и норовили залезть мне под платье. Я противилась, не позволяя овладеть собой. Много лет назад я поклялась отцу, что отдамся только тому мужчине, который возьмет меня в жены. Как только ты уступишь какому-нибудь парню, объяснял отец, тот сразу утратит к тебе интерес. Поэтому я твердила Колму: «Нет, нет и нет», а он ласкал меня, нашептывал нежные слова в надежде, что я передумаю. Вероятно, рассчитывал, что сумеет переубедить меня, как других девушек, с которыми ему везло больше.

Я оттолкнула его и сказала:

— Ты не получишь то, что тебе не принадлежит! Я тебе не жена, Колм.

Он широко улыбнулся. Ему нравилось, что до него я ни с кем не встречалась и не имела намерения до замужества расставаться со своей девственностью.

— Тогда стань моей женой, Сиэша. Выходи за меня.

Тогда я не знала, любовь ли то, что я испытываю к Колму, или это просто сильное влечение, но была уверена, что, выйдя замуж за Колма, всегда смогу заботиться о маме и мы с ней обе всегда будем сыты. Деревенские рыбаки богатеями не были, но и никогда не голодали. Когда я сообщила маме, что Колм хочет на мне жениться, она сказала примерно то же самое: что она будет спокойна за меня, зная, что я не пухну с голоду, сплю в теплой постели и имею надежного защитника. Она дала свое благословение, и через несколько недель мы поженились.

Во время свиданий с Колмом, когда за нами никто не наблюдал, мы очень приятно проводили время, и я догадывалась, что более сильное наслаждение мне еще предстоит испытать. Наша первая брачная ночь запомнилась мне как некое волшебство. Несмотря на боль, я была счастлива, воистину счастлива, впервые со дня смерти отца. То блаженство, в какое я погрузилась, затмило все мои разочарования, даже скорбь. Пусть и ненадолго.

Первый раз, когда Колм поднял на меня руку, я лежала на полу в кухне, прижимая ладонь к щеке, и даже не могла пошевелиться от изумления. Мы были женаты всего четыре месяца, только что вернулись с прогулки по деревне в наш маленький домик, стоявший на берегу в конце длинной улицы. Мужчина, которого мы оба хорошо знали, поприветствовал меня, приподняв шляпу, и я пожелала ему доброго дня. Это и побудило Колма ударить меня по возвращении домой, хотя поначалу я даже не сообразила, чем прогневила мужа, и спросила его об этом. Я искренне не могла понять, в чем моя вина. То, что я поздоровалась, это еще полбеды, орал Колм. Главное — как я поздоровалась и как при этом взглянула на нашего общего знакомого. Но я все равно не понимала, что он имеет в виду. Я никак по-особенному не смотрела на того мужчину.

Рукоприкладство повторилось через несколько недель, потом еще через несколько. И я поняла, что лучше не отвечать на приветствия знакомых мужчин, если рядом Колм, поскольку любой сердечный обмен любезностями он истолковывал как заигрывание с моей стороны. Теперь я с нетерпением ждала, когда он уйдет в море. Только в его отсутствие я могла расслабиться и не бояться, что со мной заговорит бакалейщик, сапожник или молочник.

Колм не бил меня, когда был пьян. Если напивался, то, как ни странно, пребывал в лениво-добродушном настроении. Именно трезвый он был наиболее опасен, мог вспылить из-за любого пустяка. Иногда бесился, если я слишком долго стряпала ужин или если ужин был готов раньше, чем он успевал проголодаться. Порой он не приходил домой ночевать, и, если я интересовалась, где он был, Колм приходил в ярость, заявляя, что не обязан передо мной отчитываться. Обычно спустя несколько часов или несколько дней он извинялся, но никогда не клялся, что попытается измениться. Мне хотелось спросить у мамы, как создать такую семью, как у них с отцом, но я не решалась поведать ей, какой Колм на самом деле. Мои школьные подруги разъехались по другим селениям либо перебрались в Белфаст, где учились на курсах секретарей-машинисток или осваивали профессию медсестры. Мне не с кем было пооткровенничать.

Прошел год, я забеременела. По глупости я надеялась, что теперь Колм станет лучше относиться ко мне, по-новому посмотрит на свою роль любящего кормильца. Но он весьма странно отреагировал на известие о моей беременности. Той ночью в постели был груб со мной, впал в неистовство, причиняя мне боль, словно стремился выдавить из меня новую жизнь, которая зародилась во мне не без его участия. Однако спустя несколько недель он радовался, что скоро станет отцом, гладил мой округлявшийся живот, разговаривал с ребенком, которого я вынашивала, называл его своим сыночком, обещал научить морскому делу.

Я была на седьмом месяце беременности, когда Колм однажды вернулся домой злой после ссоры с отцом. Таким взбешенным я его еще не видела. Было ясно, что оставаться с ним дома небезопасно, и я решила спрятаться у мамы, пока он не успокоится. Но стоило мне упомянуть, что нужно кое-что отнести маме, он оскорбился, заорал, что только-только пришел домой. Я попыталась прошмыгнуть мимо него и уйти, а он схватил меня за волосы, швырнул на пол и принялся избивать ногами.

Я пыталась защитить свое дитя. Пыталась уползти. Не удалось. И тогда я сжалась в комочек, руками закрывая живот. Но удары его башмаков сыпались и сыпались, пока он не устал. Несколько секунд Колм постоял надо мной, тяжело дыша.

— Тварь никчемная, — рявкнул он, буквально выплюнув слова. Затем схватил с колышка свою куртку. — Попробуй только уйди к своей мамочке. — И отправился в паб.

Сразу же после его ухода у меня начались схватки. Я из последних сил поднялась на ноги и потащилась из дома. На полпути до соседской хижины из меня хлынули воды и кровь, и я рухнула на землю. В ту ночь моя крошечная девочка родилась синюшной, как летняя луна. Я держала на руках ее бездыханное тельце, перед глазами стоял туман, а кровь продолжала хлестать. Потом я потеряла сознание.

Очнулась я два дня спустя на больничной койке в Белфасте. Я не стала матерью. И никогда не стану. Из меня было вырвано все, что могло бы удержать новую жизнь.

В больнице я пролежала десять дней. Колм меня не навещал. Мама каждый день приходила и, сидя рядом, плакала вместе со мной. Я поведала ей, что сотворил Колм, хотя знала, что причиняю маме боль.

— Больше ноги твоей не будет в его доме, — твердо сказала мама. — Не пущу.

Но я поехала туда. В день выписки из больницы за мной явился Колм. Объяснил, что ему было очень стыдно и потому он не приходил ко мне в больницу. Но он ничуть не переживал, что убил нашу девочку и едва не убил меня. Когда мы вернулись домой и к нам пришла моя мама, Колм даже не пустил ее на порог. В окно я смотрела, как она, плача, возвращается в тот дом, где я родилась. Сама я была слишком слаба, чтобы броситься следом за ней.

Я свои слезы уже выплакала и теперь не чувствовала ничего, кроме холодного свирепого клокота в самой глубине моего существа, бурлящего, словно закипающая вода. Я не находила этому определения. Это была не ненависть — более сильное чувство. Когда в постели он полез ко мне в первый раз после того, как у меня случился выкидыш, я просто лежала под ним, будто бревно, позволяя ему делать со мной все, что он хочет. Я ничего не чувствовала, кроме того холодного бурления, что клокотало во мне. Словно в меня вселился другой человек — человек, у которого есть некий план. Я не знала, что это за план, а жаждала лишь одного — чтобы Колм сполна расплатился за свою жестокость. Он убил нашу дочь.

Теперь я точно знала: если он снова ударит меня, я дам сдачи. Ждала этого момента. Начала искать в доме предметы, которые могли бы послужить орудием мести. Училась отбиваться кочергой. Но в итоге ничего этого не понадобилось.

Спустя четыре месяца после смерти нашей дочери я пришла на причал, где было пришвартовано его судно: Колм велел принести ему ужин. Ремонтировал свою посудину, и ему некогда было идти домой. Он пребывал в отвратительном настроении, и я сразу поняла: жди беды. Колм в очередной раз поругался с отцом и готов был выместить на мне свою злость, если я не успею убраться подобру-поздорову.

Поэтому я молча поставила накрытую сковороду с его ужином на перевернутый ящик и собралась уходить. Он схватил меня за руку, рывком развернул к себе лицом, спрашивая, куда это я пошла без его разрешения. Мы стояли рядом с ограждением, под ногами на палубе валялись веревки, сети, трубки. Я поскользнулась на них и попыталась выдернуть руку, чтобы удержать равновесие, тем самым заставив его оступиться. Он вскинул руку, чтобы хлестнуть меня. Я увернулась, схватила сковороду, размахнулась ею и ударила его со всей силы по голове. От удара он покачнулся назад и опрокинулся через ограждение.

Раздался всплеск. Я перегнулась через борт и увидела, как Колм под водой держится за голову, а сквозь его пальцы вьются красные ленты. Глаза его были зажмурены, но вдруг он разжал веки и вытаращился на меня. Выбросил из воды одну руку, протянул ее ко мне. Пальцы его были растопырены, как лучи морской звезды. А я стояла и смотрела.

Глаза его и вовсе полезли из орбит. Он выкинул вверх вторую руку, ту, которой прежде держался за голову. На секунду вынырнул из воды, силясь произнести мое имя. Попытался удержаться на поверхности, но из головы его хлестала кровь, окрашивая воду в красный цвет. А я стояла и смотрела.

Все еще глядя на меня, все еще протягивая руку ко мне, Колм начал тонуть. Он терял сознание, а я стояла и смотрела.

Я не спасла его.

Дождалась, когда он уйдет на дно. Затем вытерла сковороду полотенцем, которым изначально она была накрыта, положила обратно колбасу и картошку, выпавшие из нее, и бегом кинулась от причала, зовя на помощь.

Помощь, разумеется, запоздала. Рыбакам, прибежавшим на мой крик, я сказала, что Колм пил, спьяну споткнулся и свалился за борт. Я в это время как раз несла ему ужин и увидела, как он упал в воду. Я помчалась к нему, но спасти уже не успела.

Его вытащили из воды. Он был мертв. Рана на его голове казалась совсем маленькой. Даже не верилось, что из такого крошечного отверстия могло вытечь столько крови.

Я не печалилась от того, что его больше нет.

Не стыдилась того, что сделала.

Он убил мою крохотную дочку. Он медленно убивал меня.

Теперь я была свободна от него. Так я думала.

Его брат с отцом отказывались верить, что Колм не смог бы доплыть до берега, даже с раной на голове. Он хорошо плавал. Они недоумевали, почему я не прыгнула за ним в воду, не бросила ему спасательный жилет. Пытались понять, обо что он ударился при падении. Незадолго до этого они виделись с ним, и он не пил спиртного. Я утверждала, что он был пьян, но как он умудрился напиться допьяна так скоро после их ухода?

После похорон я вернулась в отчий дом, к маме, а они принялись расспрашивать селян, высказывали им свои соображения. До мамы дошли слухи, что в пабе обсуждают смерть моего мужа, и она испугалась за меня. Я поведала ей о том, как все было. Она знала, как Колм оказался в воде.

Идея отправить меня в Америку, к Мейсону, принадлежала маме. Это она придумала, чтобы в Дублине, вдали от родной деревни, я справила себе паспорт по свидетельству о рождении Софи. Чтобы начала новую жизнь под именем, которое ей по-прежнему было очень дорого. Это имя было гарантией того, что полиция Донагади или графства Даун никогда не узнает, где меня искать. Оно также обеспечит мне то, что, по мнению мамы, я заслуживала, но сама она так и не сумела мне дать, — новую счастливую жизнь.

И я отправилась в Дублин со свидетельством о рождении моей покойной сестры. Два месяца работала там в одном из ресторанов как Софи Велан, а потом получила паспорт и купила билет до Америки. Свои письма маме я посылала на адрес брата Найла, проживавшего в Бангоре, — дабы почтмейстер в Донагади не узнал, что из Нью-Йорка ей пишет некая С. Велан.

Манхэттен я торопилась покинуть не из-за ужасных условий проживания. Условия действительно были ужасные, но не по этой причине я откликнулась на объявление Мартина. В тамошних трущобах было много молодых ирландок, как я. Из селения по соседству с Донагади приехала молодая женщина, с которой я была знакома. Она поселилась в том же квартале, где жила я. Если б я осталась на Манхэттене, она узнала бы меня, написала бы обо мне своим родным и тайна моего местонахождения была бы раскрыта. Я не могла этого допустить. Поэтому я уехала с Манхэттена и стала Софи Хокинг. Сменила имя. Теперь это я и есть.

Софи Хокинг.

Сиэши Велан Макгоу больше не существует.

Глава 32

Наконец я изложила Логану все, что он хотел знать. Меня терзала одна мысль: сегодня вечером я не вернусь домой к Кэт, а ведь я ей обещала.

Сидящий напротив человек наверняка арестует меня за убийство Колма, хоть это и не я отняла у него жизнь. Колма погубил океан, а Мартин сгорел в огне. Силы природы восстановили нарушенное равновесие. Но, господи, как убедить в этом Логана?

Самое страшное, что я не подготовила официальных распоряжений в отношении Кэт на тот случай, если со мной что-то произойдет. Я хотела бы, чтобы она осталась с Белиндой, но позволит ли это ее поверенный? Или он будет консультироваться с кузиной Кэндис, проживающей в Техасе? И та заберет Кэт к себе, когда меня посадят в тюрьму? Или повесят за то, что я сделала.

Отправят ли меня назад в Ирландию, чтобы я там предстала перед судом?

Эти мысли одна за другой сверкали в голове, как вспышки молнии, каждая стремительней, ярче и безжалостней предыдущей. Я жалела, что это не я свалилась за борт тем вечером в Донагади. Лучше б это я с разбитой головой упала в ледяную воду. Лучше бы меня забрал океан, заключил в объятия, словно потерянную душу, и унес из этого мира скорби.

В вихрь моих мыслей вторгается чей-то голос. Ко мне обращается Логан. Я перевожу на него взгляд. Он понимает, что я его не слышала. Его рука протянута ко мне, а в ней — лоскут белой ткани.

— Возьмите платок, — предлагает он.

Слезы стекают по моим щекам на шею, капают на колени.

— Я плачу не из-за Колма, — выпаливаю я. — Не из-за того, что я сделала.

— Да, понимаю.

Он все еще протягивает мне платок.

— Он убил мою дочь.

Логан ничего не говорит, но секундой позже я беру у него платок, от которого пахнет хвоей, лаймом и трубочным табаком. Эти ароматы утешают меня. Они напоминают о папе.

Я прижимаю платок к лицу, глубоко вдыхая эти запахи.

И жду, когда Логан решит мою судьбу.

— Меня интересует местонахождение Клайда Мерримана, известного вам как Мартин Хокинг, — наконец произносит он после долгого молчания.

Я растеряна.

— Вы… разве вы не слышали, что я вам сейчас рассказала? — с запинкой спрашиваю я.

— Почему же? Слышал. Каждое слово.

Нас снова окутывает тишина.

— Где он сейчас? — осведомляется Логан через некоторое время.

— Думаю… думаю, возможно, его нет в живых.

— Вы что-то с ним сделали?

— Я его не спасла. — Слова с легкостью слетают с языка.

— Где он сейчас? — повторяет свой вопрос Логан.

— Я уже ни в чем не уверена…

— Тогда почему вы решили, что его нет в живых?

— Потому что я… его видела.

Сворачиваю носовой платок и кладу на стол. Логан платок не забирает.

— Я хочу знать все, что произошло, — говорит он. — Как Белинда Бигелоу оказалась у вас дома? Почему осталась ночевать? Как вы узнали, что Кэндис тогда еще была жива? И хочу знать, что случилось с человеком, известным вам под именем Мартин Хокинг.

Мною овладевает некое странное, но желанное спокойствие, и я рассказываю обо всех событиях последних семи месяцев, начиная с того дня, когда произошло землетрясение. Рассказываю обо всем, что случилось на лестнице. Обо всем, что было потом. Когда заканчиваю, несколько напряженных секунд Логан молчит.

— Значит, у вас нет доказательств того, что человек, известный вам как Мартин Хокинг, погиб? — наконец спрашивает он.

— Нет.

— В таком случае вашего мужа по-прежнему можно считать пропавшим без вести, — говорит Логан, не отрывая глаз от моего лица. И я отчетливо понимаю, что сегодня он не намерен арестовывать меня. Интересно почему?

— Видимо, так.

Он все так же пристально смотрит мне в глаза, словно обдумывает некий план. Решает что-то для себя. Я не могу прочесть его мысли.

Потом Логан подается вперед и пододвигает ко мне копии документов из архива графства Даун. Свидетельство о смерти Софи. Мое свидетельство о рождении. Свидетельство о смерти Колма.

Я смотрю на бумаги и затем поднимаю на него взгляд. Не понимаю, чего он ждет от меня. Я ведь уже созналась. Все объяснила по поводу этих документов.

— Забирайте, — тихо произносит Логан, глядя на свидетельства.

— Что, простите? — шепотом выдавливаю из себя.

Он переводит взгляд на меня.

— Только мне известно, что вы — Соуирс Велан, — говорит он, странно выговаривая мое имя. — Только мне известна ваша подлинная личность. Начальству эти документы я еще не показывал. Прежде должен был побеседовать с вами. Если вы сейчас заберете эти свидетельства, в деле их не будет, и к моему расследованию они перестанут иметь отношение.

— Но… но вы же посылали запросы в государственные учреждения Ирландии. Там знают обо мне! Разве теперь оттуда за мной не приедут?

— Я запрашивал в архивах копии документов в отношении уроженцев Донагади Софи Велан и Соуирс Велан Макгоу. На это обоснование не требовалось. Я не упоминал, что эти документы имеют отношение к некой Софи Хокинг, иммигрировавшей из Ирландии.

— Но… а вдруг работники архива сообщат об этом мировому судье? Сообщат, что эти документы запрашивал сотрудник Маршальской службы США?

— Вы думаете?

— Люди любят поболтать.

Логан откидывается на спинку стула.

— Может быть, однажды вам придется ответить за то, что случилось на рыбацком судне в Донагади, так же, как пришлось ответить за то, что случилось в вашем доме здесь, в Сан-Франциско. Всем нам на каком-то этапе, в этой жизни или в следующей, приходится отвечать за свои поступки, миссис Макгоу. Мне, безусловно, придется ответить за то, что я делаю сейчас. Возьмите документы.

Он умолкает, давая мне время обдумать мысль о том, что мы сами принимаем решения и сейчас он решил меня отпустить. Решил притвориться, будто не знает, кто я на самом деле и что совершила. За это его могут уволить. А то еще и арестуют, приговорят к тюремному заключению. Но он все равно поступит так, а не иначе.

— Почему вы отпускаете меня? — едва слышно спрашиваю я.

— Потому что я вам верю. И в правосудие верю, но знаю, что порой оно совершается не так, как надо. А порой и вовсе не совершается, и преступник остается на свободе.

На его шее пульсирует жилка, взгляд чуть затуманивается. Логан, как и я, тоже стал жертвой злого умысла. Как и я, по злой воле он потерял любимого человека. А может, и не одного.

Но за его потери не отомстили силы природы, которые дважды помогли мне.

— Забирайте, — снова предлагает Логан, смаргивая стоящие в глазах слезы.

Я беру документы, складываю их один на другой, сворачиваю и прячу в сумку.

— И платок тоже возьмите.

— Что? — Я поднимаю глаза от сумки.

Логан кивает на носовой платок, мокрый от моих слез. Он источает его запах.

— Зачем?

— Чтобы не забывали.

Больше он ничего не говорит, и я понимаю, что Логан просит меня помнить о сделке, которую мы с ним заключили: я забираю носовой платок и храню его как символ наших взаимных обязательств, он не предает огласке мои поступки, а я молчу о том, что он меня отпустил.

Я беру носовой платок и кладу его в сумочку, рядом с документами.

— Сейчас я позову миссис Филдинг, и мы закончим допрос. Много времени это не займет. Вы будете отвечать так, будто я не показывал вам те документы. Договорились?

— Да.

— В отчете я напишу, что Клайд Мерриман восемнадцатого апреля находился в Сан-Франциско, пропал без вести во время землетрясения и пожара и, по всей вероятности, стал жертвой стихийного бедствия. Здешняя полиция наверняка со временем объявит его погибшим. В любом случае имени Клайд Мерриман больше не существует. Если он жив, то свою мнимую смерть использует в собственных интересах: снова объявится под другим именем. И мне придется начинать заново. С другой стороны, вам беспокоиться не о чем. Если он выжил, то сочтет, что вы оказали ему услугу.

Сама эта мысль вызывает у меня отвращение.

— Не выжил. Это исключено! — восклицаю я.

— Надеюсь, вы правы.

Я не отвечаю, стараясь избавиться от сомнений относительно того, что Мартин сумел выползти из дома.

— Вы готовы к тому, чтобы я пригласил миссис Филдинг? — во второй раз спрашивает Логан.

Я отираю оставшиеся на лице слезинки, щиплю щеки, чтобы они немного порозовели, и приглаживаю волосы.

— Да.

Логан встает, идет к выходу, распахивает дверь и приглашает миссис Филдинг. Она возвращается в комнату и садится на свое место.

— Миссис Филдинг, пожалуйста, напомните нам, на чем мы остановились.

Стенографистка смотрит на лист бумаги, вставленный в ее необычную машинку — стенотип.

— «Вопрос: Тем не менее как я могу вам верить, миссис Хокинг, зная наверняка, что вы лжете мне относительно всего остального? Ответ: Я не лгу. Вопрос: Лжете. Лжете с самой первой минуты, как пришли сюда. Ответ: Неправда. Я… Вопрос: С той минуты, как представились».

— Благодарю, миссис Филдинг. — Логан сосредоточивает внимание на мне. — Итак, продолжим. Вы утверждаете, что отвечаете на мои вопросы со всей правдивостью. Тогда я спрашиваю: готовы ли вы под присягой подтвердить, что вас действительно зовут Софи Хокинг?

Он буравит меня напряженным взглядом.

— Готова, — отвечаю я.

— Готовы ли вы под присягой подтвердить, что вам неизвестно местонахождение человека, которого вы знаете под именем Мартин Хокинг?

— Да.

— Миссис Хокинг, готовы ли вы под присягой подтвердить, что лишь через полтора месяца заявили об исчезновении вашего супруга по той причине, что вам было все равно, где он находится?

— Да, готова.

— Почему вам было все равно?

— Потому что я не люблю его. Я вышла за него по расчету.

— Желаете что-нибудь добавить или изменить в ваших сегодняшних показаниях?

— Нет, сэр, — я качаю головой.

Логан пристально смотрит на меня.

— Что ж, тогда все. Похоже, мы закончили. Миссис Хокинг, еще раз благодарю, что вы почтили нас своим присутствием. Если нам станет что-то известно о вашем муже, мы вам сообщим, и надеюсь, вы поступите так же, если он вдруг даст о себе знать.

У меня от неожиданности приоткрывается рот. Мы закончили. Я ему больше не нужна.

— К… конечно.

— Я вас провожу. — Он встает.

Я поднимаюсь со стула, прижимая к себе сумочку. Логан открывает передо мной дверь. Мы выходим из отделения. Он следом за мной ступает на тротуар, под ласковое осеннее солнце.

Мы останавливаемся в нескольких шагах от входа.

— Я говорил искренне, Соуирс Макгоу, — тихо произносит Логан. — Я верю в правосудие, но считаю, что его должны вершить те, на кого эта миссия возложена по закону. Вы меня понимаете?

— Я никогда не имела намерений взять правосудие в свои руки. Я только хотела…

— Вы понимаете, что я сейчас вам говорю, Соуирс?

— Да, — киваю я.

Он делает глубокий вдох и протяжно выдыхает.

— Езжайте домой и воспитывайте дочь.

Меня переполняет благодарность.

— Спасибо. — Жаль, что я не могу подобрать более проникновенных слов.

Логан кивает, и мой взгляд снова падает на трепещущую жилку, что бьется у него на шее. Я вернусь домой к своей дочери, буду строить для нее и для себя благополучную жизнь, но у него такой возможности нет. Некий коварный негодяй отнял у него любимых и теперь разгуливает по земле как ни в чем не бывало. Мне это ясно как божий день.

— Кого вы потеряли? — спрашиваю я.

Логан удивлен, но отвечает почти сразу:

— Жену и сына.

— Что с ними случилось?

Он опять делает глубокий вдох и протяжно выдыхает.

— Это выглядело как ограбление со случайными жертвами, а на самом деле так мне отомстил брат одного осужденного, которого я отправил на виселицу.

— Очень вам сочувствую.

Логан мотает головой, словно отвергает мои соболезнования; должно быть, опасается, что, приняв их, разбередит незаживающую рану.

— Над… надеюсь, вы еще будете счастливы, — со всем почтением говорю я.

Я даю понять Логану, что по собственному опыту знаю, как тяжела тропа утрат. Стараясь подбодрить его, я осознаю, что этот человек, с которым судьба тоже обошлась жестоко, только что вернул мне мою жизнь. Воображение рисует мой маленький домик рядом с «Лорелеей» — уголок, где живут надежды, где молчаливая Кэт, окруженная любовью, снова обретает голос. Я представляю Белинду и Эллиота: они женятся, их семья растет, пополняясь братиками и сестренками Сары. Я представляю, как сама я снова учусь верить людям и, может быть, верить в любовь хорошего человека. Сегодня мне напомнили, что не перевелись еще на свете воистину благородные мужчины.

Я представляю, как искупаю свои грехи, творя добро, помогая всем, кому только можно. Я представляю, как моя мама эмигрирует в Америку, заручившись обещанием, что ей дадут работу в «Лорелее». Представляю Кэт, окруженную заботой и любовью бабушки. Представляю, как ношу на груди носовой платок — символ моего прощения, напоминающий мне, что я все та же девочка, которую любил папа. Что я все та же сестра Софи, к которой она прижималась по ночам, когда ей становилось страшно. Что я — мать прелестной малышки, которую назвала бы Джульеттой. Но самое главное, я — мама Кэт, тетя Сары, подруга Белинды и Эллиота. Женщина, которой поверил сотрудник Маршальской службы США. Великодушный, благороднейший человек, которого я больше никогда не увижу.

— Прощайте, — Амброуз Логан собирается уйти, но я трогаю его за рукав.

Он поворачивается.

— Правильно произносить «Сиэ-ша», — говорю я.

— Что именно? — Он чуть склоняет набок голову.

— Мое имя.

Уголки его губ чуть раздвигаются в почти неуловимой улыбке.

— Прощайте, миссис Хокинг.

Он отворяет дверь отделения полиции, а я отворачиваюсь от него, обозревая широкий горизонт множества жизней, возрождающихся из пепла.

Эпилог

Карсон-Сити, штат Невада 1926 г.

Зал суда переполнен. На заседании присутствуют родственники потерпевшей, журналисты и — такие, как женщина в третьем ряду, — любопытные. Приговор вынесен. Публика на галерее с нетерпением ждет, когда присяжные вернутся на свои места.

Человек, которого обвиняют в убийстве, сидит спиной к зрителям. Женщина в третьем ряду отмечает, что он поседел и волосы его утратили прежнюю волнистость. Она не узнала бы его с этого ракурса. Лица его она еще не видела.

В одной из невадских газет на глаза ей попалась фотография мужчины, которого обвиняли в отравлении собственной жены. Женщина в третьем ряду приехала в Карсон-Сити на свадьбу. Она и не узнала бы, что сегодня завершается судебный процесс по делу Клэйтона Шарпа, если бы за завтраком не бросила взгляд на лежавшую на столе газету. Увидев фотографию, она тотчас поняла, что это он. Эти глаза она узнала бы где угодно.

Все минувшие годы она думала, жив ли он. Когда она была совсем юной, мама сказала ей, что полиция Сан-Франциско давно считает его погибшим. Но тела не нашли. Его не хоронили. У нее не было ощущения, что он умер. Как и не было ощущения, что он жив. О нем она, сколько себя помнит, никогда не говорила.

Ее мама вышла замуж за владельца виноградника из Сан-Рафаэлы. Ей самой тогда было двенадцать лет. Мамин муж попросил, чтобы она обращалась к нему так, как ей хочется. Она всегда называла его папой, потому что это вызывало улыбку на губах мамы и бабушки. Впрочем, Сэма она любила, как родного отца. А он всегда относился к ней как к родной дочери. О человеке, что сейчас сидит на скамье подсудимых, она больше не думает. Но ей непонятно, почему он до сих пор живет под чужими именами, почему лжет, почему ему нравится причинять другим боль.

Она не уверена, что по возвращении домой стоит кому-нибудь рассказывать про суд. Разве что Виктору, который остался дома с их полуторагодовалым сынишкой. Разве что только ему.

Если Клэйтона Шарпа признают виновным, его ждет казнь. В газетах писали, что обвинение настаивает именно на таком наказании. Его повесят. В этом случае для нее, для мамы, для Белинды ничего не изменится, ведь так? А вот если будет вынесен вердикт о невиновности, ей придется принять какое-то решение, потому что его отпустят на свободу. Она размышляет о том, как поступит, если присяжные не осудят его. Пытается представить, как сама к этому отнесется.

Публику призывают к порядку, судья занимает свое место, в зал входят присяжные. Судебный пристав вручает судье вердикт. Тот пробегает глазами документ и возвращает приставу. Обвиняемому велено встать. Она смотрит, как он не без труда поднимается со стула, опираясь на трость. Одна нога у него чуть короче другой.

Приговор зачитывают.

Клэйтон Шарп признан виновным в убийстве Бернис Темплтон Шарп и приговорен к смертной казни через повешение.

Галерея взрывается возгласами радостного ликования. А ей немного грустно. Как бы сложилась ее жизнь, если бы этот человек был другим? Но он был тем, кем был.

Она наблюдает, как осужденного готовятся вывести из зала. Он оборачивается, окидывает взглядом галерею и встречается с ней взглядом. Минуло двадцать лет, но, очевидно, ее глаза он тоже узнал бы где угодно.

— Котенок, — тихо произносит он, кривя губы в улыбке, которая выходит у него на удивление обаятельной.

Она не улыбается в ответ. Просто поднимает левую руку, якобы поправляя воротник, а на самом деле для того, чтобы он увидел на ее пальце обручальное кольцо. Ничего лучше она не может придумать — как еще сообщить ему, что, несмотря на все его пакости по отношению к ней, с момента их последней встречи она всегда, каждый божий день, была окружена любовью. Купалась в любви. Каждый божий день. Они все живут в любви.

Он морщит лоб, будто не понимает ее жеста.

А он и вправду не понимает.

Это ей объяснила мама. Давным-давно. До того как он, словно призрак, исчез из их жизни.

Он не умеет любить.

Его уводят из зала. Зрители встают со своих мест, переговариваются.

— Он только что сказал вам «котенок»? — обращается к ней сидящий рядом журналист. — Вы его знаете? — Голос его полнится изумлением. Он готовится записать в раскрытый блокнот ее ответ.

— Я не знакома с Клэйтоном Шарпом, — вздрогнув, произносит она.

— Но он только что сказал вам «котенок». Я сам слышал. Она уже готова повторить, что не знакома с осужденным, но в их разговор вмешивается джентльмен, сидящий по другую руку от нее.

— Леди вам любезно сказала, что не знает Клэйтона Шарпа.

Журналист качает головой и встает, убирая в карман блокнот и карандаш.

Кэт поворачивается к мужчине, который пришел ей на помощь. На вид он чуть старше Сэма — ему едва за пятьдесят, определяет она. В каштановых волосах серебрится седина, одет просто, но из-под пиджака выглядывает значок служителя закона, приколотый к карману жилета.

— Спасибо, — благодарит она.

— Я тоже никогда прежде не встречал Клэйтона Шарпа, но давно мечтал увидеть его на скамье подсудимых.

Кэт не отвечает.

— Я — сотрудник Маршальской службы США. — Мужчина приподнимает борт пиджака, показывая ей свой значок. — Много лет назад я знал этого человека под другим именем. Это было в Сан-Франциско, спустя несколько месяцев после того страшного землетрясения. — Он пытливо смотрит на нее добрым взглядом, и зал внезапно ужимается, стены сдвигаются.

Его взгляд сообщает ей то, что она должна понять. И она понимает.

— Боюсь, мне пора. — Кэт поднимается со стула, чувствуя, как в ней бурлит кровь. — Сегодня моя подруга выходит замуж. Я должна быть на свадьбе.

Он тоже встает. Быстро.

— Вы очень огорчены? — ласково спрашивает он, едва заметно кивнув в сторону двери, за которой скрылся Клэйтон Шарп. Кэт смотрит на служителя закона долгим взглядом. Этот человек откуда-то знает, почему Клэйтон Шарп назвал ее Котенком. Но лицо у него по-отечески благожелательное, и ей хочется ответить ему, прежде чем они распрощаются. Этому человеку известно, как осужденный обошелся с ней много лет назад. С ней и с теми, кого она любит.

Известно.

— Переживу, — отвечает она таким же, как у него, мягким тоном. — У меня все замечательно. Я не знаю Клэйтона Шарпа. Для меня он совершенно чужой человек.

Мужчина улыбается. Вид у него довольный. Удовлетворенный.

— Всего доброго, мадам.

Она начинает пробираться к проходу. На секунду останавливается, оборачивается.

— И вам всего доброго, сэр. — И устремляется к дубовой двери, что ведет из зала.

Бодрым шагом Кэт покидает здание суда и выходит на улицу, омытую золотистым послеполуденным солнцем.

КОНЕЦ

Благодарности и послесловие

При написании этой книги мне оказывали неоценимую помощь замечательные люди: это Джин Диксон и Хэйли Диксон, проводившие для меня пешие экскурсии по Сан-Франциско; Сильвия Роуэн — любезный и отзывчивый сотрудник библиотеки отдела истории Сан-Франциско; Джон Привара — волонтер Государственного музея железнодорожного транспорта Калифорнии; Майкл Маккерди — работник отдела юридической литературы Библиотеки штата Калифорния; Малькольм Э. Бейкер — его книга «Три дня страха» (сборник рассказов очевидцев землетрясения и пожаров 1906 года в Сан-Франциско) стала для меня ценнейшим источником фактического материала. Как всегда, я безмерно благодарна моему редактору из издательства «Беркли», Клэр Зайон, которая дважды заставила меня начать сначала, и я этому очень рада. Я выражаю признательность всей редакторской группе издательства «Беркли» (в нее входят Крейг Берк, Даниэль Киэр, Тара О’Коннор, Фарида Буллерт), а также моему великолепному агенту Элизабет Уид. Огромное спасибо моей маме, Джуди Хорнинг, за тщательную корректуру, а также моему милому супругу Бобу за то, что поддерживал меня в самые трудные дни.

Я стремилась подробно, с максимальной точностью передать картину землетрясения и пожара 1906 года. Признаюсь, что Сан-Рафаэла — название вымышленное. Я придумала этот городок, чтобы иметь полную свободу при описании всех аспектов жизни этого места, где находились гостиница «Лорелея» и заброшенный золотой прииск, тоже придуманный мною. Сан-Рафаэла могла бы существовать в нескольких милях от Сан-Матео, но на самом деле такого городка нет. Все остальные крупные и малые города в моей книге — реальные, как и ужасающие факты трехдневного пожара в Сан-Франциско. Ученые полагают, что сила разрушительного землетрясения 1906 года в Сан-Франциско составляла 7,9 балла по шкале Рихтера. Как описано в моем романе, город потрясли два мощных подземных толчка, случившихся один за другим; землетрясение началось перед самым рассветом в среду, 18 апреля. Первый толчок длился всего несколько секунд, второй — целых сорок пять ужасных секунд. Землетрясение разрушило магистральные водопроводы в центральной части Сан-Франциско, а также повредило газопроводы, из-за чего в десятках мест почти мгновенно вспыхнули пожары. Три дня в Сан-Франциско бушевали пожары, охватившие территорию около пяти квадратных миль, то есть пятьсот городских кварталов. Было уничтожено примерно двадцать восемь тысяч зданий; двести тысяч жителей — половина населения города — остались без крова. По официальным данным, в результате землетрясения и пожаров в Сан-Франциско погибли более трех тысяч человек.

С тех пор наука о землетрясениях достигла больших успехов. Современное оборудование позволяет строить подробнейшие диаграммы знаменитого разлома СанАндреас в Калифорнии — трещины длиной 750 миль на стыке двух тектонических плит: Северо-Американской и Тихоокеанской. В наши дни создаются поразительно точные схемы движения земной коры, но время этих перемещений предсказать невозможно. В районе разлома Сан-Андреас произошли сильнейшие землетрясения — одно в 1906 году и еще одно в 1989 году. Участок разлома протяженностью в 100 миль — от Сан-Бернардино до Сан-Диего — не проявляет активности уже почти триста лет, и это вызывает беспокойство. Считается, что однажды он проснется, но никто не знает когда. Многих, даже нас, жителей «Золотого штата», постоянно волнует мучительный вопрос, случится ли сильное землетрясение при нашей жизни.

Будете в Сан-Франциско, советую посетить Академию наук штата Калифорния в парке «Золотые ворота». Там вы можете реально ощутить дрожание земли, как во время страшного землетрясения 1906 года, находясь внутри тренажера в виде столовой одного из домов викторианской эпохи.

Примечания

1

6 футов составляют 182,88 см. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Русский холм, Русская горка (англ.Russian Hill) — фешенебельный район Сан-Франциско.

3

Бармбрак — фруктовый хлеб.с корицей.

4

Барбэри-Кост (англ. Barbary Coast) — район «красных фонарей» в Сан-Франциско во второй половине XIX — начале ХХ века.

5

Магазин дешевых товаров для дома. В прошлом — магазины широкого профиля, где все товары продавались по 10 центов и дешевле.

6

Испано-американская война — военный конфликт между Испанией и США в 1898 году, в ходе которого США захватили принадлежавшие королевству Испании с XVI века Кубу, Пуэрто-Рико и Филиппины.

7

Особняк Уиттьера — историческое здание на Джексон-стрит в Сан-Франциско (архитектор — Эдвард Робинсон Свейн). Построен семьей финансиста Уильяма Франклина Уиттьера в 1896 году.

8

Стенотип — вид пишущей машинки для стенографирования.

Content

Сьюзан Мейсснер
Природа хрупких вещей

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Эпилог

Благодарности и послесловие

Примечания