Андреас Штайнхёфель

Рико, Оскар и разбитое сердце

Посвящается Линн.

Добро пожаловать в наш мир, улиточка!

Любое использование текста произведения разрешено только с согласия правообладателя.

Перевод с немецкого Веры Комаровой

© 2009 by CARLSEN Verlag GmbH, Hamburg, Germany

First published in Germany under the title RICO, OSKAR UND DAS HERZGEBRECHE

All rights reserved.

© Steve Wells, illustrations, 2019

© Комарова В., перевод, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2019

Вторник

На краю света

На дорожном щите было написано «Берлин». Красная полоска перечеркивала буквы слева направо. А может, справа налево. В общем, снизу вверх наискосок. Здесь город заканчивался.

– Ну что, Рико? – спросил рядом со мной Вемайер. – Нравится тебе тут, за городом?

Дорога, по которой мы приехали, уходила дальше, прямая как стрела. Она делалась все уже и уже и вдали становилась просто черной линией. Над асфальтом дрожал горячий воздух. По обе стороны на полях возвышалась кукуруза, выцветшая и высохшая. Ветер шевелил стебли и листья, и они перешептывались, шурша как старая бумага. Надо всем этим висел огромный купол неба, похожий на опрокинутую гигантскую миску. Небо было синее-синее! Как вода в ванне, когда мама наливает туда душистую пену с запахом Средиземного моря.

СРЕДИЗЕМНОЕ МОРЕ

Это море находится среди разных земель. Заканчивается оно у пролива Гибралтар. Дальше только океан. На берегу пролива на скалах сидят обезьяны и смотрят, как вода из моря утекает в океан. А может, наоборот, – притекает из океана в море. И тогда море там только начинается.

Обычно с чем-то прямым я справляюсь лучше, чем с поворотами и углами. Поэтому эта дорога между кукурузных полей имела все шансы мне понравиться. Но не понравилась. Тут за городом все такое длинное. И высокое. И широкое. Даже голова кружится. Вот идешь себе так, идешь. До без конца. А вокруг ничего, кроме кукурузы. А когда совсем уже заблудишься, на тебя набросятся страшные полевые хомяки.

Две недели назад, когда я еще лежал в больнице, Бертс подарил мне энциклопедию про животных. И там я видел фотографию этих хомяков. Они совсем не похожи на моих любимых и незабвенных Молли-1 и Молли-2. Да упокоятся с миром их золотисто-хомячьи души! Полевые хомяки – это огромные монстры со страшенными зубищами, длиннющими кривыми когтищами и толстенными щеками. А в них мешки. В каждый такой мешок легко поместится ребенок, а если ребенок маленький – так даже и на велосипеде. Если, конечно, он решится поехать из школы домой мимо такого опасного поля.

Я смотрел на кукурузу и от страха немножко потел. Вот бы Оскар был сейчас рядом! Тогда бы я потел чуточку меньше. И хомяка бы не перекосило на одну сторону – ведь в другом мешке еще полно места.

Ой-ей-ей!

Я сжал губы и незаметно глянул через плечо. Вемайер остановил мотоцикл на пыльной обочине. Хром и ярко-ярко-красный лак сверкали на солнце. На сиденье лежали два шлема. Один большой, другой маленький. У Вемайера два сына, и один из них всего на год старше меня. На бензобаке – буквы BMW. Бертс ездит на «дукати», а это гораздо шикарнее! Но все равно было очень мило, что Вемайер посреди летних каникул повез меня покататься по окрестностям. Хотя, если честно, мне ужасно хотелось побыстрее смыться с этого страшного места. С таким же успехом мы могли бы сейчас стоять на самом краю света.

Я никогда еще не ездил за город. Даже на поезде. И как по мне, пусть все бы так и оставалось. Оказаться слишком далеко от Берлина для меня жуткий стресс. Но если в этом далеке есть что-нибудь поесть – тогда, конечно, дело другое! Вот как в Вальтерсдорфе, где ИКЕА. Мы ездили туда вместе с мамой и Ириной. Сначала покупали полки для гостиной, а потом на обед ели смешные такие шведские тефтельки – кот-пуляры! Но они совсем не из котов. И не пуляются. Просто они вкусные. А еще вкуснее – шведские вафли на десерт. Это такие маленькие сердечки. Сверху на них вишни и сахарная пудра. Как будто из сердечек сначала капала кровь, а потом на нее падали снежинки, и…

– Рико? Ты здесь? Всё в порядке?

– А?

– Так нравится тебе за городом?

– А-а… да, тут здо-оровско. Спасибо большое, что вы меня взяли.

Вемайер считал, что делает мне приятное, так что вполне справедливо немножко напрячься и сказать приятное ему. И еще – он же учитель. А с учителями никогда точно не знаешь: вдруг они и за поездки на мотоцикле оценки ставят?

Эта поездка была наградой за каникулярный дневник. Вемайер навестил меня дома, на Диффе. После моей выписки из больницы. И тогда я торжественно вручил ему свои записи. Но как только он отчалил с дневником под мышкой, до меня вдруг дошло: ведь теперь он будет знать обо мне кучу всякого разного!

Хотя почему и как я очутился в больнице, давно уже знал весь Берлин. Из телевизора и из газет, где меня называли Фредерико Д. А еще от фрау Далинг. Она рассказывала про это всем и каждому, кто покупал у нее в мясном отделе «Карштадта» хоть хвостик от салями. Но в дневнике я описал не только все приключение с Мистером 2000, а еще нашу с Оскаром историю. Как мы познакомились, как Оскара похитили и все такое прочее. И про Бюля там тоже много чего есть. По секрету: мне очень-очень хочется, чтоб он стал моим папой! Особенно с тех пор, как я узнал, что он полицейский. И про фрау Далинг, которую время от времени накрывает серое чувство из-за того, что она такая одинокая. А еще – в дневнике написано, что я по уши влюблен в Юле. На этих выходных она возвращается из отпуска со своим дурацким Массудом.

В общем, навыдавать еще больше тайн просто невозможно.

Вемайер наверняка все это уже прочитал. Но пока не обмолвился об этом ни словечком. Кто знает, что он теперь про меня думает? Я поежился. Втянул голову в плечи, стал потеть дальше и, не отрываясь, смотрел вдаль. А может, размышлял я, лучше просто взять и исчезнуть в таком кукурузно-хомячьем поле. Или просто убежать в сторону…

– А куда ведет эта дорога? – спросил я.

– Вниз на юг, – ответил Вемайер.

А потом добавил (вспомнил, наверно, что со сторонами света у меня не очень):

– Если представишь себе глобус, то юг будет, так сказать, в самом низу.

Глядя на дорогу, я решил, что это, так сказать, чушь. Потому что, когда доберешься до Южного полюса, тогда уж всё – ниже некуда. В какую сторону ни пойди – везде будешь снова подниматься вверх. Но это будет уже не на юг, потому что для него просто не будет места. Об этом изобретатель сторон света, ясное дело, не подумал. А отдуваться мне!

По Вемайеру было видно, что сам он никаких таких сложностей не испытывает. Он улыбнулся и тихо сказал:

– Красиво здесь очень, правда?

Я кивнул. Красиво, аж жуть. И жуть как хочется дать деру! Все равно в каком направлении и в какую сторону света.

– Такая тишина и покой… Мы вдали от города. Лето. Воздух как будто пьешь. Совершенно другой мир! Ветер гладит поля своей большой заботливой рукой. Прямо умиление какое-то, честное слово!

Он вздохнул. И вдруг мне на голову опустилась его большая рука. Легкая, как бабочка. Я осторожно покосился на Вемайера. Его восторженный взгляд охватывал все разом. И опрокинутую миску неба, и дорогу, и шелестящие хомячьи поля. Еще чуть-чуть – и он зарыдает от умиления. А утешать-то кому? Только этого мне не хватало! В таких делах я не силен. Стоит начать кого-то утешать – и я принимаюсь рыдать сам.

Вемайер, кажется, почуял, что его ждет. Он вздохнул еще только раз и убрал руку с моей головы.

– Ты, похоже, человек рациональный, да?

– Рациональный – это какой?

– Такой, кто не любит демонстрировать свои чувства.

Мне тут же захотелось возразить, но он ухмыльнулся, как бы показывая, что сказал это не всерьез. Ну, так оно и лучше. Юле однажды сказала, что я очень романтический мальчик. В тот момент мне ужасно хотелось ответить, что всю свою романтику я приберегаю для нее. Но я не отважился.

– Ну что, едем назад? – Вемайер кивнул на BMW. – Иначе ты опоздаешь на свою встречу.

Ну наконец-то!

Вемайер нахлобучил на меня мотоциклетный шлем. Я попробовал представить, что чувствует в своем шлеме Оскар. Он ведь ужас сколько всего боится! И всё потому, что ужас сколько всего знает про то, что в мире может пойти не так. Наверно, шлем помогает ему видеть не весь мир, а только его кусочек. Маленький и не такой опасный.

Я забрался на сиденье мотоцикла и последний раз посмотрел на дорожный щит с красной полоской, хомячьи поля и страшную прямую дорогу. Я изо всех сил пожелал, чтобы Оскаров способ сработал и у меня. Готов поспорить, что есть люди, которые от слишком долгого созерцания природы заболели. А может, даже и умерли.

Мне тоже было уже сильно нехорошо.

Вемайер нажал ногой на педаль, мотор взревел, и мы помчались.

* * *

Если ты необычно одарен и ходишь во вспомогательный учебный центр из-за лотерейного барабана в голове, то вести дневник – это просто изобретение века. Очень помогает от Маленькой Забывчивости. А от Большой Забывчивости не помогает, к сожалению, ничего. Это я знаю от герра ван Шертена. У его дорогой Ханны Большая Забывчивость началась после шестидесяти.

Когда мы только-только переехали на Диффе, герр ван Шертен вместе с женой каждый вторник приходил в культурный центр к «Седым Шмелям». Мама как раз открыла для нас бинго-вечера, и ван Шертены ей сразу очень понравились. Мне тоже. Герр ван Шертен нравился мне уже хотя бы за то, что ему было совершенно все равно, что я необычно одаренный. А еще он, как и я, считал, что фройляйн Вандбек – это кошмарный ужас. Фройляйн Элли Вандбек – главная по бинго-барабану. Я думаю, что она примерно такая же старая, как берлинская Колонна победы. А когда стоит на маленькой сцене в своем любимом черном костюме, кажется почти такой же высокой. Пальцы, которыми она выуживает из барабана лотерейные шарики, длинные и костлявые, а голос – будто в горле шебуршит крылышками моль.

– Красить волосы в черный цвет, в ее-то возрасте?! – шепнул мне однажды герр ван Шертен. – Какая же стремная тетка! Не удивлюсь, если на завтрак она уплетает необычно одаренных мальчиков.

– Правда?

– Какой мне смысл врать? Начинает, скорее всего, с ног и медленно продвигается вверх. А головы вскрывает ржавой открывалкой. Но это под самый конец.

– Почему под самый конец?

– Потому что у необычно одаренных там мало что можно найти. Оно того не стоит, понимаешь?

Тут он подмигнул и слегка меня пихнул. А я подмигнул в ответ. Я понял: он просто меня разыгрывает.

Его дорогая Ханна была такая же классная! Каждый раз она приносила мне шоколадку. Иногда даже не одну, а две. Но, достав из сумочки вторую, глядела так потешно, как будто не понимала, откуда же эта вторая шоколадка взялась. Как по мне, так шоколадок могло быть три. Или даже четыре. В сумке ведь места хоть отбавляй.

Но однажды герр ван Шертен появился у «Седых Шмелей» без своей дорогой Ханны.

– Жене все хуже, – объяснил он маме. – Головушка как швейцарский сыр стала, только дыр гораздо больше. И каждый день появляются новые. Большая Забывчивость. И от нее ничего уже не помогает. Совсем ничего.

Он тяжело выдохнул и сделал глубокий вдох, будто хотел разбавить воздухом печаль в голосе.

– Пришел сегодня в последний раз. Теперь надо неотлучно при ней находиться. Вы ведь понимаете?

Мама кивнула и погладила руку герра ван Шертена с коричневыми пятнышками. После этого мы долго-долго не виделись. А пару месяцев назад он пришел снова. Один. Его дорогая Ханна умерла уже больше года назад. Умерла от Большой Забывчивости.

А я-то надеялся, что они еще хоть разок придут на бинго вдвоем. Не из-за шоколадок. Просто очень хотелось посмотреть на дырки в голове дорогой Ханны. Иногда я думаю, что в моей голове тоже есть дырки. Ведь с запоминанием у меня довольно туго. Хотя что-то я все-таки запоминаю. И мои дырки, скорее всего, не очень большие. Но и тех, что есть, вполне хватает. Вот позавчера я пошел в «Эдеку». Мама сказала купить груши, черри-помидорки и что-то еще. По пути это «что-то еще» взяло и выпало у меня из головы. Прямо было слышно, как оно стукнулось об асфальт и разбилось. Помню, я подумал: если б это был арбуз – вот я бы тут насвинячил! Но груши и помидорки в голове все-таки остались.

И вот чтобы в голове оставалось побольше, я не бросаю свой дневник. Если нужно – в него можно заглянуть и узнать, что ты делал пару дней назад. А если повезет – там даже будет написано, почему ты это делал. Например, купил я эти самые черри-помидорки, но в холодильник класть не стал. Я разложил их рядком на подоконнике. По росту. Когда вчера утром мама вернулась из клуба, помидорки успели скукожиться. Мама спросила, зачем я это сделал. А этого я, к сожалению, тоже уже не помнил.

Из помидорок мы сделали соус к макаронам. И вкус у него был совсем не скукоженный. Так вот, вчера вечером, уже в постели, я как следует поразмышлял над всем этим. И решил вести дневник дальше. Только Вемайеру ничего говорить не буду. А то вдруг за это, чего доброго, образуется еще один бонус в виде сегодняшней поездки на мотоцикле. Мне и ее хватило выше крыши.

Край света – это вот совсем не по моей части.

Все еще вторник

Пять шариков шоколадного

На обратном пути в Берлин я сразу почувствовал себя лучше. Как будто внутрь пробралось немножко голубого неба. И еще парочка солнечных лучей. Подо мной гудел мотор, и во мне тоже все гудело. Особенно в животе. И поднималось оттуда до самых кончиков волос. Встречный ветер прохладно задувал под рубашку. Поношенная черная кожаная куртка Вемайера пахла как-то по-особенному. Таким специальным запахом безопасности, когда ты уверен – с тобой никогда не случится ничего плохого. Ужасно захотелось раскинуть руки в стороны и что-нибудь громко крикнуть! Но тогда меня снесет с мотоцикла. Нет уж, я ж не совсем того.

Я едва успевал вертеть головой – так быстро все вокруг менялось. И Берлин все больше становился Берлином. Вот вместо полей, деревьев и кустов по обеим сторонам дороги встали дома с большими садами. Потом сады делались всё меньше, а дома – выше. Они придвигались поближе друг к дружке, и вдруг – раз! – все закружилось и завертелось. Улица, по которой мы ехали, раздвоилась, потом снова и снова, машины сигналили и мигали, проносясь через перекрестки, по велодорожкам шуршали шины великов, по пешеходным дорожкам сновали люди.

Мы остановились на светофоре, и я загляделся на какого-то толстого дядьку в подтяжках с джек-рассел-терьером на поводке. Песик пристроился как раз перед входом в магазин косметики «Ив Роше» и прилаживал там противопешеходную мину. Наверно, ему не нравились ароматы, которые доносились на улицу из открытых дверей.

КОСМЕТИКА

Ирина однажды сказала, что в косметике прячется космос. Я, конечно, не поверил. Но, когда мама наклеивает на ногти звезды – я думаю, может, это и правда?

Из «Ив Роше» всегда пахнет чем-то приятным. Ирина говорит – смесью ароматов всего мира. Эти ароматы прилипчивые, и от них в голове делается как-то странно и дурманно. Но Ирина считает, в этом-то все и дело. Без дурманности они с мамой зарабатывали бы гораздо меньше денег. Когда мама с Ириной идут за новой порцией духов и косметики, чтобы приятно и дорого пахнуть на работе в клубе, я иногда тоже захожу с ними в «Ив Роше». Я уже проверял, не лежат ли там одурманенные или потерявшие сознание дети. Но никого не нашел. Может быть, их прячут в нижних ящиках полок с шампунями?

Я снова прижался к кожаной куртке Вемайера, втянул носом запах безопасности и подумал: вот было бы здорово, если бы такой можно было купить! На светофоре загорелся зеленый, и мы рванули с места. Я поднял руку и помахал джек-расселу. И тут же снова ухватился за Вемайера. Джек-рассел – самая суперская собачья порода на свете! Мне ужасно хочется такого! Но мама говорит, что держать собаку в большом городе – это мучительство. Я хотел спросить, с чего она это взяла. Ведь детей держать не запрещается. Но в последнее время задавать маме вопросы стало трудно. С ней уже несколько недель что-то не так. А что – я не понимаю.

Если бы мой дневник был фильмом, на этом месте случился бы флэшбек. Его любят вставлять в детективах, когда, например, кого-то загадочно убили. И вот убийцу схватили, и он рассказывает, как прикончил жертву.

ФЛЭШБЕК

Я услышал это слово от Бертса. Оно означает, что в фильме вдруг начинают показывать то, что было раньше. А фрау Далинг сказала, что раньше говорили «ре-ми-ни-сцен… что-то там». Очень длинное слово!

Зритель смотрит флэшбек и думает: а-а, так вот как это у него получилось! Какой же отчаянный парень! Был бы он еще чуточку отчаяннее, полиция его не сцапала бы. Но иногда удача отворачивается, и – ТЫДЫЩ! – за убийцей захлопывается тюремная решетка. Или он ускользает от правосудия, трусливо кончая самоубийством. Или его приговаривают к казни, или еще что-то в этом роде. Селяви.

СЕЛЯВИ

Это по-французски и означает «такова жизнь». Это мне объяснила Юле. У нее однажды был ухажер-француз. До француза был австралиец. А до него – флейтист неизвестного происхождения. Вот если б необычноодаренность была национальностью – тогда у меня появился бы шанс впечатлить Юле! Но это не национальность. Селяви, как говорится.

В моем дневниковом фильме зрители как раз в этот момент могли бы спросить: а куда это я вообще-то направляюсь на мотоцикле Вемайера? Что это за таинственная встреча, о которой он упомянул? И почему я не радуюсь, предвкушая ее, а наоборот, выгляжу печальным и задумчивым?

Тут изображение начинает дрожать, и звучит странная тревожная музыка. Зрители сразу догадываются: ага, сейчас будет флэшбек! И правда – хоп! – я вдруг лежу на белоснежной постели. В шикарной одноместной палате урбанской больницы. Голова забинтована. У меня конкретное потрясение мозга. Рядом на краешке кровати сидит мама. У нее измученный и очень озабоченный вид.

С другой стороны кровати стоит тумбочка. В нижнем ящике – тетрадка. А в ней – мой каникулярный дневник. Я закончил его вести три дня назад. На тумбочке – цветы и подарки: букет подсолнухов от Ирины и большая коробка марципановых конфет от фрау Далинг. Еще три просроченные шоколадки от Моммсена, энциклопедия про животных от Бертса и пара пластмассовых наручников с ключом от Бюля. А самое суперское – тяжелый серый камень! Почти круглый, побольше моего кулака. Его тоже притащил Бюль. Перед тем как отчалить в спецотпуск.

Этот камень старый Фитцке швырнул ночью из своего окна на третьем этаже на задний двор. Как раз когда Мистер 2000 гнался за мной и Оскаром, чтобы сделать из нас котлету. Это получилось не нарочно, а совершенно случайно. Но почему и зачем Фитцке посреди ночи решил зашвырнуть эту каменюку невесть куда, остается до сегодняшнего дня нераскрытой тайной. Еще таинственней то, что в квартире Фитцке держит несметное количество других камней. Когда в ту же ночь его допрашивали полицейские, они обнаружили, что их там сотни. Фитцке им заявил, что никто не может запретить ему держать в собственной квартире столько камней, сколько хочется. А теперь давайте уже выметайтесь, не то я полицию вызову!

Вот такой уж он есть.

Так или иначе, камень Фитцке бабахнул Мистера 2000 точно по черепушке, и тот рухнул без сознания. И понеслось: всевозможные газеты и телепередачи прямо жаждали взять у меня и у Оскара интервью! Мы изобличили печально знаменитого АЛЬДИ-похитителя! Мы стали героями! Ведь не каждый день детям удается изловить гангстера. По мне, так выступить в телевизоре – это просто шикарно! Например, в том ток-шоу, где у ведущего щеки толстые, как у хомяка. Только поменьше.

– Может, конечно, он станет задавать такие вопросы, на которые ни один человек ответить не сможет, – верещал я. – Как в других его шоу.

– Каких других шоу? – рассеянно спросила мама. Два дня назад она вернулась с похорон своего свежеумершего брата, но черное больше не надевала. Наверное, для черной одежды она горевала недостаточно. Ведь раньше они с дядей Кристианом почти не виделись. А те редкие визиты, когда он все-таки к нам заезжал, всегда заканчивались криками и ссорами.

– Шоу «Кто-хо-чет-стать-мил-ли-о-не-ром?» – сказал я медленно, с расстановкой. – Мы иногда его смотрим с фрау Далинг.

Фрау Далинг очень хорошо отвечает на вопросы и сдается только на отметке в 64 тысячи евро. Я два раза доходил до ста. Но вопросы там ОГО-ГО какие сложные! Вроде таких: «Что выдается далеко в море? А) грива, Б) губа, В) коса, Г) нос, Д) щеки».

Я выжидающе поглядел на маму.

– Когда выступаешь в таком шоу, за это кое-что платят.

– Расскажи что-нибудь поинтереснее, – сказала мама. – Телефон целый день разрывается, почтовый ящик чуть не лопается, за каждым углом репортер в засаде.

– Ну так ведь деньги…

– Денег у нас хватает, спасибо большое.

Это было правдой. Дядя Кристиан оставил нам свой дом, и свою машину, и всякое такое. Мама хотела всё продать. Тогда мы смогли бы платить за квартиру больше. И перебраться с третьего этажа на самый верх, где много солнца и воздуха, вид на Берлин и разные другие красивости. Но это же не значит, что надо совсем отказываться от дополнительных карманных денег.

– Может быть, – сказал я осторожно, – репортеры оставят тебя в покое после того, как я появлюсь в телевизоре?

Мама возмущенно помотала головой.

– Последний раз говорю, Фредерико: ни за какие коврижки! Эти телевизионщики вывернут тебя наизнанку перед всей страной…

– Но…

– …но на самом деле им всем на тебя насрать!

У меня отвалилась челюсть. Я испуганно глядел на маму. Она сказала ТАКОЕ слово! И даже не сказала, а проорала.

– Прости, солнышко… – она закрыла глаза ладонью. – Я не хотела на тебя орать. Это просто…

Я ждал, но больше мама ничего не сказала. Она смотрела в окно отсутствующим взглядом и кусала губы. Вообще-то мне хотелось обидеться. Я считаю, что вполне можно потерпеть и вывернуться наизнанку, если потом получишь кучу денег. И до конца жизни сможешь каждый день у себя на шестом лопать кот-пуляры и шведские вафли из ИКЕА. Но я ничего не сказал. У мамы был слишком печальный вид.

Вот если бы здесь был сейчас Бюль! Он мог бы ее обнять и прижать к себе покрепче или даже пару раз поцеловать. Но нет, маме он не нужен. А ведь Бюль влюблен в нее по уши! Да и мама считает его красавчиком, каких поискать. Сама так говорила.

– Мам? – спросил я осторожно. – Может, это все-таки из-за дяди Кристиана?

Мамин взгляд вернулся из отсутствия. Она посмотрела на меня, взяла за руку и с трудом соорудила на лице улыбку. Такую же шаткую, как приставная лестница, у которой не хватает пары ступенек.

– Нет, Кристиан здесь ни при чем. Просто я слишком устала. Всё в порядке, Рико.

Она снова посмотрела в окно, и голос у нее напрягся, как и рука, сжавшая мою руку.

– Все и дальше будет в порядке.

Я наморщил лоб. И что это значит?

Но ответа на этот вопрос зрители не услышат: изображение начинает дрожать, звучит тревожная музыка – и вот я снова на сиденье мотоцикла. Мы с Вемайером поворачиваем то туда, то сюда – в направлении самых разных сторон света. Сколько их там, десять? Уж точно не меньше! Один раз Вемайер так резко выворачивает руль, чтобы увернуться от затормозившей впереди машины, что я чуть не цепляю коленкой по асфальту. Мелькает указатель на Шёнеберг. Вскоре мотоцикл закладывает еще один вираж, и мы выезжаем на красивую улицу. У меня на лице появляется улыбка. Через несколько минут я наконец увижу моего умного-преумного друга Оскара! В последний раз мы виделись больше двух недель назад.

Тут картинка начинает снова качаться, и звучит тревожная музыка… Стоп! Так я совсем запутаюсь во всех этих флэшбеках. Вообще-то следующую сцену надо показывать до того, как мама ругалась на телевизионщиков. Потому что все там происходило еще раньше. Ладно, лучше расскажу просто так. Пока я лежал в больнице, Оскар смог навестить меня всего один раз. В тот же день папа Оскара увез его в Данию к какой-то своей знакомой. Чтобы Оскар отдохнул от всех этих пертурбаций с похищением.

ПЕРТУРБАЦИЯ

Это когда происходит что-то не то и не так, а ты толком не понимаешь, что и как именно.

На карте Дания выглядит как продолжение Германии совсем сверху. Она совершенно плоская, но выдается в море, как в ответе B) коса. Раньше датчан называли викингами, а немцы были германцами. Они то и дело рубили друг дружке головы. И у датчан это получалось ловчее. С тех пор утекло много воды, но немцы к верхнему кончику без особой нужды стараются не приближаться. Разве что в отпуске.

Две недели, которые Оскар пропадал у викингов, показались мне вечностью. Но они уже прошли. Сегодня я второй раз зайду к Оскару домой и смогу наконец познакомиться с его папой. Пока что я видел его только по телевизору. В выпуске новостей в тот день, когда Оскара похитили. Если честно, тогда он мне довольно сильно не понравился. А потом понравился еще меньше. Вот надо же было додуматься – взять и увезти моего единственного лучшего друга в какую-то там Данию! Пока я в больнице! С потрясением мозга! И балансирую на грани жизни и смерти!

Это просто какая-то безграничная наглость!

* * *

Вемайер сбросил скорость, остановил мотоцикл и повернулся ко мне.

– Ансбахерштрассе, – прогудел он из-под шлема. – Номер дома тот?

Я поглядел и кивнул:

– Ага.

Оскар заставил меня три раза повторить номер дома по телефону, чтобы я действительно смог его найти. Ансбахерштрассе мне понравилась. Деревьев тут росло меньше, чем на Диффе, зато дома очень красивые и много старинных. Выделялся только дом № 117 – коробка всего в четыре этажа с плоской крышей, покрашенная в противный болотный цвет. На угловатых маленьких балконах понатыканы спутниковые тарелки. Таких коробок в Берлине полно. Их понастроили на месте красивых старых домов, которые были разгромлены во Вторую мировую войну. Война – это когда много убитых людей. И еще больше тех, кто по убитым плачет. Здания лежат в руинах. А когда наконец все руины убраны и построено новое, оказывается, что фасады вместо радостно-зеленых стали уныло-болотными.

Я слез с мотоцикла, снял шлем и сунул его Вемайеру в руки.

– Еще раз большое спасибо.

– Не за что, – он повесил шлем на локоть. – Да, Рико, вот еще что… Ты, наверно, уже задавал себе этот вопрос…

– Какой?

– Твой дневник я не читал. То есть я начал, но… там много записей о личном. И мне читать это не нужно.

Он хитро улыбнулся.

– Хотя не буду утверждать, что твоя частная жизнь меня ни капельки не интересует.

Я вспомнил красивую папку, которую мы купили специально для дневника. Распечатали все страницы и в нее подшили. На обложке – человек-паук. Он ужасно клевый и ползет по паутине между двумя небоскребами. Наверно, по направлению к своей частной жизни, про которую читать тоже никому не нужно.

– То, что ты и твой маленький друг проделали, впечатляет, Рико. Очень впечатляет. Но пусть это не войдет у вас в привычку, хорошо? Мне не хочется потерять такого ученика, как ты, – улыбка сползла с лица Вемаейра. – Понимаешь, о чем я?

– О том, что надо быть повнимательней, когда в следующий раз придется выслеживать преступника?

Я вспомнил о пластмассовых наручниках, которые подарил мне Бюль. Если потренироваться, преступника наверняка можно будет быстренько обезвредить и в них заковать.

– Нет, – теперь вид у Вемайера был по-настоящему серьезный. – О том, что следующего раза вообще быть не должно. Это может выйти боком. Помни о людях, которые тебя любят. Окей?

Не дожидаясь ответа, он дотронулся двумя пальцами до шлема, будто отдавал честь, завел мотор и отчалил. Я смотрел ему вслед. Может, Вемайер и не очень разбирается, что такое хороший бонус для необычно одаренного, но в тот момент он был для меня как человек-паук. Почти такой же клевый! Правда, я не совсем понял, какой такой бок он имел в виду.

Потом я повернулся, чтобы подойти к унылому дому, – и тут увидел мальчика. Он стоял метрах в десяти от меня за припаркованной машиной и энергично махал руками. Если б на нем был синий шлем, я бы узнал его быстрее. Но шлема никакого не было. Вместо него были очки с черными стеклами. Такие большие, что закрывали не только глаза, но и оттопыренные уши. Похоже, что на голову Оскар надевает только те вещи, которые ему велики – так же, как его зубищи. Только рюкзак на спине был маленький. Я даже не сразу его заметил.

Я заранее обдумал тысячи вещей, которые хотел сказать Оскару, когда мы снова увидимся. Например, что теперь можно вместе поливать цветы на крыше у Рунге-Блавецки. Они приедут из отпуска только в воскресенье. Но потом я вспомнил, что Оскар побаивается высоты. Поэтому хватит и простого «хорошочтотывернулся». Или – еще лучше – «япотебескучал». Из Дании Оскар прислал мне открытку. На ней были сухая трава, песчаные дюны и синее море. На другой стороне большущими буквами было написано: ДОРОГОЙ РИКО, ТВОЙ ОСКАР.

Открытку я прикнопил к стене над своей кроватью. И каждый день пару раз на нее смотрел. Я правда скучал по Оскару, поэтому решил, что при встрече обниму его. А теперь вот стоял перед ним как столб. И просто пялился. Потом спросил:

– Где твой шлем?

– Он очень заметный, – продудел Оскар своим очень заметным тонким голосом.

Он тоже не стал обниматься. Но это было нормально. Рациональный человек вроде Оскара обниматься умеет не очень хорошо.

– В шлеме меня любой сразу узнает, – объяснил он. – Лучше, если мы будем перемещаться инкогнито.

– Ингогни… что?

– Ин-ког-ни-то. Когда тебя никто не узнаёт.

– Как человек-паук?

– Ну примерно.

Я оглянулся. Вокруг никого не было. Похоже, трюк с этим инкогнито удался. Двумя неделями раньше тут вились бы тучи репортеров. В точности как на Диффе у дома 93.

– Если хочешь, чтоб тебя никто не узнал, – сказал я, – зачем тогда торчишь на улице? Я думал, что можно будет увидеть твою квартиру и с твоим папой…

– Отца нет дома. И у нас не убрано.

– А где он?

Взглядом я обшарил унылый дом снизу доверху. Почти на всех окнах были занавески. И только два – голые. На одном прилеплены разноцветные круглые наклейки, штук десять.

– Пошел в Центр занятости, – сказал Оскар. – Он им не сообщил, что мы уезжаем в Данию.

Потом поднял руку и показал наверх:

– Окно на третьем с Солнечной системой – моя комната. А в Центре про это узнали.

– Что на твоем окне приклеена Солнечная система?

– Что отец без разрешения уехал в отпуск. Теперь ему, скорее всего, урежут пособие. Они таких шуток не понимают.

Кто такие «они» из Центра занятости, я понятия не имел. Но, похоже, эти «они» были не особо приветливыми, раз так сразу обозлились из-за того, что кто-то ненадолго уехал к викингам. Но что такое «пособие», я знал.

– У меня денег хватит на нас обоих, – сказал я. – Давай пойдем съедим по мороженому! Я приглашаю.

Деньги мне дала мама. Специально для этого дня. Сумма была солидная – десять евро. Плюс два евро двадцать восемь центов, которые я сберег из карманных денег и на всякий случай еще не опустил в свой Рейхстаг. Можно было бы, конечно, еще поклянчить. И мама, скорее всего, дала бы еще десятку – ведь ее наверняка грызет совесть за то, что запретила выступать в телевизоре. Тогда у нас с Оскаром было бы теперь… больше тридцати евро. Наверное.

На мое приглашение Оскар ответил не сразу. Сначала подумал. Из-за дурацких темных очков я не видел, о чем он думает. Наверняка ему было неловко соглашаться. Ну, так сам и виноват. Он-то мог оказаться в телевизоре. Его папе, так он рассказал мне в больнице, ужасно хотелось, чтобы сын поучаствовал во всех возможных ток-шоу. Скорее всего, из-за денег. Но Оскар уперся. Я не цирковая лошадь, возмущенно фыркнул он. А я просто кивал. Смотрел на его зубищи и думал, что очень даже напрасно. Он мог бы выступить даже в «Кто хочет стать миллионером?». И с его-то одаренностью этот миллион там точно взять!

– Ладно, – сказал он наконец. – На Вики есть палатка с мороженым. Это недалеко.

– На какой еще Вики?

– На площади Виктории-Луизы. Это такая принцесса была. Ее все называют просто Вики.

Перед тем как перейти улицу, он вытянул шею и три раза очень внимательно посмотрел в обе стороны. В первый раз вокруг не было ни одной машины. В третий тоже.

– Никого нет, – сказал я.

Оскар не ответил и зашагал через улицу. Да так быстро, что рюкзачок на спине запрыгал как бешеный. Я бы не удивился, если б он еще и вверх посмотрел: не падает ли с неба какой-нибудь самолет.

* * *

В самом центре площади Виктории-Луизы стоит большой и суперски красивый фонтан. Струи бьют на много метров в высоту. Бортик закругленный и низкий, и на нем очень удобно сидеть. Вокруг во всех направлениях разбегаются узкие дорожки со светлым гравием. Есть газоны и много скамеек. По краям площади стоят высокие деревья, а в их тени – рестораны.

На скамейках сидели мамаши, рядом играли малыши. А некоторые люди просто лежали на травке и наслаждались солнышком. Палатка с мороженым обнаружилась на краю площади. Когда мы с Оскаром к ней подошли, продавщица посмотрела на нас и сощурилась. Можно было подумать, что ей нужны очки. Но я-то сразу понял: просто у нее плохое настроение. Наверняка она злится, что приходится мерзнуть в холодной палатке, когда на улице солнце. Возрастом она была примерно как мама. И тоже блондинка. Хотя всего вполовину маминой блондинистости. И даже на четверть не такая красивая.

– Добрый день, – сказал я. – Нам две порции, пожалуйста.

– В стаканчик или в вафельный рожок? – спросила продавщица очень нервным голосом. Я примерно так же себя чувствую, когда приходится смотреть передачу про народные песни у фрау Далинг.

– В рожок.

– Сколько шариков?

– Много.

Она закатила глаза, взяла очень большой рожок, выудила из миски с водой выскребалку-ковырялку для мороженого и нетерпеливо ей защелкала.

– Пожалуйста, шарик шоколадного, – сказал я. – А потом еще один. Шоколадного.

Она молча плюхнула два шарика в рожок и выжидающе посмотрела на меня.

– Пожалуйста, еще один.

ПЛЮХ!

– И еще.

Теперь глаза у продавщицы сделались совсем узенькими. И рот тоже.

– Мог бы сразу сказать, что тебе надо четыре шоколадного!

– Мне надо пять.

– Может, тебе лучше винтики в голове подкрутить, а, малыш? Желательно штук пять!

Нет, ну вообще! Я сжал губы. Аппетит от такого пропадает начисто! Я же не знал заранее, сколько мороженого мне захочется. Иначе сразу бы так и сказал.

В рожок приземлился пятый шарик шоколадного.

– Ну, всё, что ли?

– Спасибо.

– Спасибо, всё или спасибо, еще?

Я без слов вытянул руку и взял свой рожок. Вот ведь вредина какая!

Продавщица приподнялась на цыпочки, перегнулась через прилавок и посмотрела вниз на Оскара.

– Ну, а мы уже умеем считать до пяти?

– Мы умеем даже до семи, – сказал Оскар любезно. – Пожалуйста, в стаканчик. Клубничное, фисташковое, тирамису, ванильное, карамельное, лимонное, клубничное.

Мороженщица захлопнула рот и тихо скрипнула зубами – перед тем, как снова его открыть.

– То есть клубничного два раза?

– Да, но один шарик должен лежать в самом низу, а второй – в самом верху. И если можно, чтобы лимонное не касалось фисташкового. А ванильное – только если… В нем есть искусственные ароматизаторы?

– Сколько угодно, – продавщица улыбнулась очень злобно. Будто хотела сказать «да уж достаточно, чтобы потравить детей, которые так жутко действуют мне на нервы».

– Хорошо. – Мне не было видно, но я был готов поспорить, что за огромными темными очками у Оскара не дрогнула ни одна ресница. – Тогда лучше два шарика ванильного, а лимонного не надо. Настоящая ваниль – это орхидея, вы ведь знаете?

– Мне все равно.

Оскар уставился на продавщицу. Его маленькие пальцы с обгрызенными ногтями забарабанили по прилавку – та-рам, та-рам, та-рам. Не смущаясь, он продолжал:

– На Мадагаскаре и Реюньоне ваниль приходится опылять вручную с помощью кактусовых или бамбуковых колючек. Чтобы поставлять ее на мировой рынок в достаточном количестве.

– Да что ты говоришь!

Выскребалка снова защелкала. Первый шарик клубничного оказался в стаканчике.

– Это тяжелая работа, – та-рам, та-рам, – к тому же плохо оплачиваемая.

– Ну-ну.

ЩЕЛК – фисташковое, ЩЕЛК – тирамису…

– А искусственная ваниль совершенно безвредна.

– Да неужели? Так, еще раз: когда класть карамельное?

Пальцы Оскара затихли.

– Пятым по счету. Но мы договорились, что считаем до семи.

Мороженщица только фыркнула. Оскар повернулся ко мне:

– В твоем мороженом она, кстати, тоже есть.

Я уставился на свой рожок.

– Кто?

– Искусственная ваниль.

Я кивнул и осторожно дотронулся языком до мороженого. На вкус все было в порядке. Выскребалка за спиной щелкала все быстрее. Я вот еще ни разу не задумывался, что где-то кому-то плохо платят за то, чтобы кактусовыми колючками производить что-то съедобное – натуральное и безвредное, хотя то же самое можно сделать и искусственно.

Мороженщица перегнулась через прилавок и вручила Оскару его стаканчик. Я протянул ей десять евро. Получил сдачу и перед тем, как ссыпать в карман, сделал вид, что пересчитываю.

– Пока, – сказал я, – до скорой встречи.

Мороженщица наставила на нас ковырялку, как пистолет, и пробормотала что-то вроде «только через мой труп». Оскар весь покраснел. Если обозлится – чего доброго, совсем с катушек съедет! Я поскорей схватил его за руку и потянул за собой. Когда мы добрались до фонтана и уселись на бортик, цвет лица у него снова стал нормальным.

– Как вы съездили с папой в Данию? – спросил я. В основном чтобы отвлечь Оскара. – На открытке ты не очень много написал.

– Было холодно, – Оскар принялся ковырять верхний шарик мороженого. – Я рад, что вернулся. Там целыми днями шел дождь. А у тебя дома что было?

Свой вопрос он выпалил вслед за ответом без всякой паузы. Как будто хотел помешать мне спросить что-то еще. Похоже, в поездке к викингам Оскар с папой не особо ладили. А может, во всем был виноват датский дождь.

– У нас ничего не происходит, – ответил я. – Кесслеры, РБ и Юле с Массудом скоро вернутся из отпуска. Зато Кислинг и Бюль только-только уехали – Кислинг на своем «порше», а Бюль в спецотпуск.

– А когда он вернется – ну, Бюль?

– Не знаю.

Я не стал говорить, что ужасно злюсь на Бюля. Тогда Оскар понял бы, как сильно мне хочется, чтобы Бюль стал моим папой. А говорить с ним про пап прямо сейчас было бы совсем некстати.

Пока что Бюль не прислал нам с мамой из отпуска ни одной даже самой малюсенькой открыточки. Как будто просто взял и про нас забыл.

– А как поездка на мотоцикле с твоим учителем? – спросил Оскар.

Я лизнул мороженое и пожал плечами.

– Мы ездили за город. Там растет только кукуруза в направлении на юг. А хомяки на людей нападают?

– Нет. Ты что, видел хомяка?

– Нет.

– Так я и думал. Хомяки ведь очень… Ох, гадство! Все-таки она положила мне лимонное!

Я с интересом посмотрел на Оскаров стаканчик.

– Пойдем обменяем?

– Не-е, лучше не надо. Если только заикнемся об этом, тетенька нас точно убьет и выскребет ложкой весь наш мозг из черепушки.

– Столовой или чайной? – с беспокойством спросил я. Мозга у меня и так не очень много, чтобы жертвовать хоть какой-то его частью.

– Ну, той, которой она все время щелкает… выскребалкой… ковырялкой… как угодно.

Оскар наклонил стаканчик и очень тщательно осмотрел содержимое. Он чуть не ткнулся носом в лимонный шарик. Потом довольно хрюкнул.

– Ну, они хотя бы лежат в правильном порядке.

Он продолжил поедание мороженого, внимательно следя за тем, чтобы лимонное и фисташковое не смешивались. Как будто они могли от этого взорваться.

– Я рад, что мы пойдем играть в бинго, – вдруг объявил он. – И что можно будет у тебя ночевать. Я ждал этого все две недели.

Рот у меня сам собой расплылся до ушей. От нахлынувшего счастья я ничего не мог сказать! Это и было главной фишкой всего дня: сегодня вечером Оскар вместе со мной и мамой пойдет играть в бинго к «Седым Шмелям». А потом будет у меня ночевать. Когда твой лучший друг ночует у тебя – это самое-пресамое суперское, что только можно себе представить! Мама заранее договорилась по телефону с папой Оскара. Еще до того, как он потащил его в Данию.

Мы продолжали поедать мороженое. У Оскара дело шло быстрее, хотя шариков было больше. Я прикинул, не взять ли еще пять раз шоколадного? И хватит ли на это денег? А потом спросил:

– Мадагаскар – это где?

– У восточного побережья Африки. – Оскар подцепил ложечкой порядочный кусок ванильного. – Это остров.

Я задумался о людях, которые ковыряются в мадагаскарских ванильных лианах кактусиными иголками и до обидного мало получают. Вот если бы все запротестовали и перестали покупать искусственную ваниль, которую подмешивают в мороженое, может, мадагаскарцам удалось бы зарабатывать получше. С другой стороны, на солнечном острове, покрытом орхидеями, им и так живется не слишком плохо, а…

– Есть у тебя цент? – спросил Оскар.

Я побренчал в кармане кучкой мелочи в два евро двадцать восемь центов и выудил один цент. Оскар взял его, потер между пальцами и кинул через плечо. БУЛЬК! Я повернулся и посмотрел в воду. От упавшей монетки она пошла маленькими волнами. От них ослепительно отражалось солнце, но я все равно смог разглядеть на дне фонтана много-много монеток. Я снова повернулся к Оскару.

– Зачем ты так сделал?

– Это приносит удачу и счастье, – сказал он.

– А почему бросил через плечо?

– Потому что за удачей и счастьем нельзя гоняться, и смотреть на них в упор тоже нельзя.

– Кто так сказал?

Оскар пожал плечами и облизал ложечку с тирамису. Я еще раз порылся в кармане, нашел монетку в два цента и бросил ее через плечо в фонтан. И тут же обернулся посмотреть. Монетка шлепнулась в воду и ушла на дно.

– С ума сошел, – сказал Оскар рядом со мной, не оборачиваясь. Это прозвучало как «Ну ты рисковый парень». – Только потом не жалуйся, если что-то пойдет не так.

Я посмотрел на него поверх двух оставшихся шариков шоколадного.

Кажется, момент подходящий, чтобы спросить кое о чем. Это не выходило у меня из головы с тех пор, как мы с мамой чуть не поссорились из-за ток-шоу.

– Оскар? – начал я медленно.

– М-м?

– Раз твоему папе непременно хотелось, чтоб тебя показывали в ящике, из-за денег и вообще, а ты не хотел, почему ж он тогда… Ну, в смысле, он мог бы и сам пойти, без тебя.

– Они сказали, что приглашают только меня.

Оскар потыкал ложечкой в шарик фисташкового.

– Папе трудно общаться с людьми. Поэтому его и не позвали.

Задать следующий вопрос я едва решился. А ведь он был куда важнее первого и уже две недели висел у меня на душе. Словно гиря. В больнице я думал, что привыкну к этому. Но все-таки не привык – гиря становилась все тяжелее и тяжелее. Я глубоко вздохнул.

– Оскар? – еще раз сказал я. Он только поднял голову. – Сними очки. Мне надо тебя кое о чем спросить.

Оскар снял очки. Его зеленые глаза смотрели на меня выжидающе. Я видел, как черные круглые штучки в них сначала сузились. И тут же снова расширились. Оскар втянул воздух носом, а потом сказал:

– Она не умерла.

– Кто?

– Моя мама. Она просто ушла. Ты ведь об этом хотел спросить, да?

Я ошарашенно уставился на него. Оскар уставился на меня. Пялиться на кого-то – его любимый трюк. Но на этот раз он сработал не очень. Глаза Оскара зеленели зеленее фисташкового мороженого, которое он как раз ел. А блестели – почти как у Вемайера, когда тот восхищался кукурузными далями. Только у Оскара они блестели печальнее.

– Она ушла, потому что не любила моего отца, – сказал он. – И меня не любила. Поэтому родительские права получил отец.

– Что это за права?

– Так говорится – права, а на самом деле обязанность. Обо мне заботиться.

Между глазами у Оскара сделалась глубокая морщинка.

– Я тогда еще не ходил в школу и часто представлял, как она вернется. Из-за того, что скучает по мне. Только это была всего-навсего иллюзия. Она не вернется. И я про нее больше не вспоминаю. И больше не говорю.

Пластмассовая ложечка как лопата вонзилась в последний шарик клубничного.

– Я просто ем мороженое.

ИЛЛЮЗИЯ

Это когда ждешь, что произойдет что-то замечательное или что получишь что-то хорошее, а в конце выходит сплошное разочарование и зареванно-засморканные платки. Почему-то так чаще всего бывает на Рождество.

Уже почти среда

Бинго!

Уже поздно. Но я успел занести в дневник почти все, что случилось во вторник. Допишу уж до конца.

Оскар спит. Если навострить уши, то даже здесь, в гостиной, можно услышать, как он дышит. Вчера я одолжил у Бертса спальный мешок и надувной матрас. На матрасе узор из цветочков. Получается, что Оскар как будто лежит на красивом лугу.

Если б знать, что происходит в его голове! И почему он не хочет об этом рассказывать. Сегодня вечером на бинго, когда мама выиграла и встала, чтобы подняться на сцену и забрать приз, Оскар совершенно неожиданно повел себя очень странно. А потом еще страннее.

А ведь до того все было просто здоровско…

* * *

Мы с Оскаром вернулись на Диффе и возле дома увидели Бертса посреди всяких инструментов. Перепачканными маслом пальцами он ковырялся в своем красном «дукати».

– Ну что, суперагент, – сказал он, увидев меня, – уже можно спокойно ходить по городу? Газетчики больше не выпрыгивают из-за каждого угла?

– Ага. Но Оскар пока что инкогнито. На всякий случай.

– А, так это ты – Оскар. – Бертс перевел взгляд на Оскара и уставился в черные стекла его очков. – Ну и ну, я рад! Пожать тебе руку, к сожалению, не могу, весь перепачкался. Но я правда очень рад.

Бертс дружелюбно ухмыльнулся. Зубы у него были ослепительно белые. Как цветок эдельвейс, который растет в Альпах. Я сразу представил себя на вершине заснеженной горы. Бертс это умеет: улыбнется тебе, и сразу понятно – мир в порядке. Или Бертс приведет его в порядок для тебя, если захочет.

На прошлой неделе он пригрозил одному журналисту отлупить его, если тот не уберется от нашего дома. И больше мы никаких газетчиков не видели. Когда я еще лежал в больнице, мама сказала, что мы живем в быстром мире, где все быстро забывается. И она оказалась права.

Бертс положил отвертку, провел рукой по темным волосам, подстриженным ежиком, и посмотрел на Оскара повнимательнее.

– То, что ты сделал, мистер Инкогнито, – это был мужественный поступок. Уже более-менее оправился от этой небольшой экскурсии в пыточный подвал на четвертом этаже?

Оскар поднял очки на лоб и уставился на Бертса. Как будто хотел выяснить, почему он это спросил: из простого любопытства или настоящего интереса. Оскар решил, что интерес был настоящий.

– Я про это уже разговаривал с психологом, – сказал он. – Мне не хотелось, но это было обязательно. Потому что у большинства похищенных развиваются приступы страха или они начинают ночью писаться в постель.

– Даже взрослые? – спросил я. Оскар мрачно кивнул.

ПИСАТЬ В ПОСТЕЛЬ

Когда тебе во сне очень нужно в туалет, то начинает сниться, будто ты уже там. И пожалуйста – дело пошло. А вот писать в постели совершенно безопасно. Каждый раз я удивляюсь, как можно было придумать два одинаковых слова, которые означают совершенно разное. А всего-то надо переставить ударение!

Бертс одарил Оскара своей альпийской улыбкой.

– И как, начал ты писаться?

– Нет, конечно, – Оскар понизил голос. – Но в первую неделю после похищения каждую ночь просыпался весь в поту, потому что мне снилось, что теперь до конца жизни придется питаться гамбургерами и картошкой фри!

– В зеленой комнате ему ничего другого не давали, – добавил я. – Только еще колу.

Бертс понимающе кивнул.

– А когда просыпался, мне казалось, что в комнате воняет жиром из фритюрницы, – продолжил Оскар. – В общем, страшновато.

– А потом, после первой недели, получше стало? – спросил Бертс.

– Ужасы больше не снятся, – ответил Оскар. В его голосе слышалось явное облегчение. – Теперь во сне я вижу совершенно нормальные вещи. Вот недавно ночью я почти понял, почему дисковые части спиральных галактик вращаются со скоростью, не соответствующей их видимой массе.

– Это нерешенная проблема в астрофизике, – добавил он, заметив, как мы с Бертсом недоуменно переглянулись.

– Ну да, ну да, ясно, – сказал Бертс, – кому ж такое время от времени не снится?

Он дружелюбно кивнул и снова улыбнулся. Но теперь улыбка была похожа на Альпы, в которых совершенно неожиданно начал таять снег. Я тоже кивнул. Пусть Оскар себе не думает, что я никогда не видел вращающихся дисковых частей галактик.

– Ужасно жаль, что посередине этого сна я проснулся, потому что захотелось в туалет, – продудел Оскар. – Но в постель я не наделал!

* * *

Едва Оскар снял у меня в комнате свой маленький рюкзак, я тут же потащил его к окну. Мы смотрели на пустую квартиру на четвертом этаже заднего дома. Там раньше жила старая фройляйн Бонхёфер. За этими окнами я когда-то заметил тени темнее темного. Они и навели меня на след Мистера 2000.

– На вид совершенно не опасно, правда?

– На вид нет, а так да, – пробормотал Оскар и поежился. Тонкие руки вдруг покрылись мурашками.

Мне вспомнился Моммсен. Недавно я встретил его на лестнице, когда он убирался в подъезде. Ему все еще не по себе при мысли о том, что Мистер 2000 затаскивал своих жертв в наш задний дом и прятал их там прямо у него под носом. На самом деле над ним, потому что Моммсен живет в полуподвале.

– Да если б только Бонхёферша про это узнала! – пробурчал он. – Она бы в гробу перевернулась! Такая культурная женщина была, очень приветливая, всегда со мной здоровалась.

Моммсена, словно облако, окружал запах бормотухи. И хотя поддает он часто, кроме него никто не умеет мыть подъезд так быстро и чисто. Поэтому на поддавание смотрят сквозь пальцы.

Но все-таки трудно себе представить, что фройляйн Бонхёфер могла приветливо здороваться с этим пьянчужкой.

– Она открутила газ, и он взорвался, – напомнил я Моммсену, сморщив нос. – Потому что болела.

– Помню. И чего?

– Ну, ее ведь разорвало на кусочки. И если эти кусочки начнут все сразу переворачиваться в гробу, будет громыхать довольно сильно.

– Обошлись без гроба, – фыркнул Моммсен. Он нагнулся и выжал тряпку над ведром. Штаны у него немного сползли с задницы, и было видно розовую ложбинку. – Это была кремация. То, что от нее осталось, сожгли, а пепел сложили в большую урну. Но если ты меня спросишь, я скажу, что хватило бы и банки из-под горчицы.

КРЕМАЦИЯ

Это когда мертвого человека сжигают в специальной печке. К крему отношения не имеет. Потом пепел складывают в урну. Но не ту, которая для мусора, а гораздо меньше.

Не-е, ну вообще!

Не отрывая взгляда от гусиной кожи на Оскаровых руках, я как раз хотел спросить его, сколько получится пепла, если сжечь взрослый труп целиком. Но тут в двери появилась мамина голова.

– Ну что, парни, – сказала она, – у вас всё в порядке?

Она улыбалась. Но как-то вымученно. Как будто напомнила себе в последнюю секунду: не забыть соорудить на лице улыбку, чтобы поприветствовать Оскара.

Оскар сдвинул очки на лоб, дал маме особо хорошую возможность полюбоваться на свои зубищи и протянул ей руку.

– Большое спасибо за приглашение переночевать.

– Всегда пожалуйста, – сказала мама, чуть не оторвав Оскару руку.

Я ужасно обрадовался! Оскар знать этого не мог, но тот, кому мама говорит «Всегда пожалуйста», становится кем-то вроде члена нашей семьи. Фрау Далинг мама это сказала после ее первого визита. Это случилось, когда фрау Далинг уже на лестничной клетке обернулась и спросила, нельзя ли ей время от времени заходить к нам, если на нее навалится серое чувство. Юле мама сказала «Всегда пожалуйста», когда Юле зашла одолжить немножко муки, а потом просидела у нас на кухне четыре часа, обсуждая ночные клубы и то, как целуются французы. Я очень надеюсь, что когда-нибудь мама скажет это и Бюлю. Но сейчас она говорила совсем другое:

– Есть хотите? Я тут подумала, что неплохо бы устроить маленький праздник и сходить перед бинго съесть пиццу. Подойдет, как вы считаете?

Мы посчитали, что подойдет просто суперски.

Скоро мы уже сидели в пиццерии на углу у Адмиральского моста. Там я чувствовал себя немножко как дома. Раньше я иногда мечтал, как было бы, если бы мы с мамой жили в Италии. На родине моего папы. И каждый день ели бы пиццу и мороженое. И глядели бы на башню в Пизе. И на Колизей в Риме.

КОЛИЗЕЙ

Это огромный круглый театр без крыши. Там раньше гладиаторы бились друг с дружкой. А еще с носорогами, львами и другими огромными зверями – колоссами. Поэтому его так и назвали.

Только в Неаполь мы бы не ездили. Потому что как раз там моего папу во время рыбалки утащила за борт огромная рыба. И он утонул. Плюх, буль-буль, смерть.

В пиццериях я всегда заказываю пиццу с морепродуктами – это моя месть рыбам! Морепродукты – штука очень вкусная, и вкус у них рыбный. Это знает всякий. Но нужно быть одаренным необычней некуда, чтобы думать, что это такие морские сосиски, сырки или булочки.

– А помнишь, Рико, – спросила мама, – как раньше ты думал, что морепродукты – это такие морские булочки и сырки?

Она воодушевленно хлопнула вилку на стол, красное вино в ее бокале закачалось.

– Так потешно было!

Я потихоньку отодвинул от себя тарелку. Аппетита и так почти не было. Я изо всех сил предвкушал бинго вместе с Оскаром. Он только усмехнулся маминой истории про морепродукты и принялся рассуждать обо всем, что лежало на его пицце. Например, что сладкий перец – родственник картошки. А еще табака. Мама слушала его с большим интересом и задавала всякие вопросы. Вроде того, почему не бывает пиццы с сигаретами. И при этом смеялась, тыкая вилкой в спагетти, как будто хотела проткнуть свою печаль. А та наверняка испугалась такого количества хорошего настроения, убежала и спряталась в макаронах.

Я слушал вполуха, возил креветкой по пицце туда-сюда и вполглаза косился на Адмиральский мост. Как всегда в теплый летний вечер, он был битком набит людьми. Некоторые стояли, облокотившись на витые железные перила. Другие просто сидели на асфальте, смеялись, болтали друг с дружкой, пили колу, лимонад и пиво. Под мостом проплывал прогулочный пароходик. Кто-то играл на гитаре. Пара девчонок хлопала в такт. Вечернее солнце делало всё вокруг оранжевым и золотым. Мне хотелось, чтобы можно было вечно вот так тут сидеть.

Край света всему этому даже в подметки не годился.

* * *

После пиццы мы пошли к Урбанштрассе мимо «Изабель», нашего кафе-мороженого. Я посматривал на него с жадностью, но мама неслась на всех парах. Оскар вприпрыжку еле за ней поспевал. Но не жаловался. Мы шли в культурный центр «Седые Шмели». Он расположен на Грэфештрассе и арендует помещение у церковного дома престарелых. Или наоборот, дом престарелых арендует помещение у «Седых Шмелей». А может, они просто случайно оказались в одном здании. В общем, на бинго к «Шмелям» приходит очень много пенсионеров – и из дома престарелых, и со всего района.

– Когда придем, сними, пожалуйста, свои очки, ладно? – сказала мама Оскару, когда мы остановились на светофоре, чтобы перейти Урбанштрассе. – А то люди подумают, мы притащили с собой какого-то инопланетянина.

– Инопланетян только в фильмах показывают, – заметил я небрежно. Это однажды сказал мне Бертс. Я хотел немножко покрасоваться перед Оскаром, который так обалденно здорово разбирается в пиццевых начинках. Только бы не сбиться. – Никаких доказательств действительного существования внеземной разумной жизни не существует.

Уф, кажется, все правильно. Молодец, Рико!

– Доказательство давно уже есть.

Вот же гадство!

Мы шагали через дорогу. Мама вздернула бровь и огляделась вокруг, будто в любой момент ожидала приземления НЛО.

– Неужели? И какое же?

– Неопровержимое доказательство наличия внеземного разума, – медленно произнес Оскар, – состоит в том, что на Земле он ни разу не появлялся.

Он снял очки и посмотрел на нас с мамой очень серьезно. А потом громко заржал. Я никогда еще не видел, чтобы он так смеялся. Мы уже почти дошли до скучного зеленого здания культурного центра, и тут до меня наконец дошло! И я тоже засмеялся. Мы вошли, и Оскар, все еще хихикая, отдал маме свои очки. Усмехнувшись, она положила их в сумочку. Кажется, быть инкогнито среди пенсионеров было для Оскара не так важно. Многие люди считают – и фрау Далинг тоже, – что пенсионеры скучные и одеваются в странные одежки. И пахнет от них тоже странно. Вообще-то это правда, и у «Седых Шмелей» такие тоже есть. Они засыпают во время бинго или вдруг встают посередине игры и шаркают в туалет. И больше оттуда не возвращаются, потому что засыпают уже там. Но таких мало. Другие пенсионеры еще ого-го какие спортивные и крепкие. Они не прочь опрокинуть по рюмочке и любят громко балагурить и хохотать. Так, чтобы всем было видно, какие у них классные вставные челюсти.

Когда мы вошли в светлый зал с большими окнами, там уже было полно народу. «Седых Шмелей» называют так недаром. В хорошем настроении они издают такие жужжащие шмелиные звуки. И еще изо всех углов раздаются громкие возгласы и смех. Прямо как на народном гулянье. Некоторые нас с мамой узнавали, махали нам и кричали «Приветик!», а Оскару приветливо кивали.

Кроме нас, детей тут не было. Мама же была единственной молодой женщиной. Столы стояли рядами, их было больше десяти. По обеим длинным сторонам столов – скамейки. Свободных мест оставалось совсем мало, и я немножко заволновался. Вдруг нам достанутся те, где мисочки с орешками, чипсами и всякими другими хрустящими вкусностями уже пустые. Очень жаль, но некоторые люди только и думают, что о еде!

Я показал Оскару картины на стенах. Они там висят уже целую вечность: фотографии из календарей и журналов в рамках. Фрау Далинг такие тоже любит: снежные горные вершины и цветущие луга перед ними, а в глубокие ущелья с грохотом и пеной низвергаются водопады. Это называется «китч» и означает плохой вкус.

– Протискивайтесь вперед и поищите, где сесть, – сказала мама. – А я пока куплю карточки.

Оскар не отставал от меня ни на сантиметр. Мне было совершенно ясно, что он боится потеряться. Наверно, никогда не видел столько пенсионеров сразу. А может, опасался их вставных челюстей. Попадались такие, что против них даже Оскаровы зубищи все равно что рисовые зернышки.

Вдруг посреди шмелино-жужжащего роя поднялась чья-то рука и энергично замахала.

– Рико! Сюда, мальчик!

Теперь за орешки и чипсы можно было не волноваться!

– Идем скорее! – сказал я Оскару.

Рука принадлежала герру ван Шертену. С тех пор как он стал вдовцом, он немного потолстел. Лысина у него и так уже давно была, зато зубы еще свои собственные. И очень ухоженные. И вообще он очень милый! Особенно когда говорит: «Я принес тебе шоколадку, Рико. Ведь моя Ханна этого сделать уже не может».

Стол, за которым он сидел, был придвинут к самой стене. Если захочется посмотреть на сцену – шею придется вывернуть как следует.

– Рико, я принес тебе шоколадку! – воскликнул герр ван Шертен. – Но она пока в машине. Память о Ханне, ну, ты понимаешь. Вот, садитесь ко мне. Я подумал, что вы придете, и занял еще два места, для тебя и твоей мамы. Надо было на самом деле три, но твой дружок сойдет за половинку, так что мы как-нибудь усядемся, да?

Он подвинулся и приглашающе похлопал рукой по скамейке. Я подтолкнул Оскара на половинку места и втиснулся рядом.

– Про половинку – это просто так говорится, малыш, ты уж не обижайся. Меня зовут ван Шертен, а ты из какой конюшни?

Герр ван Шертен ткнул в Оскара пальцем, и Оскар мгновенно пригнулся.

– Нет, погоди, дай-ка я угадаю. Ты – тот самый второй герой, жертва похищения, верно? Натерпелся ты, конечно, немало, мой мальчик! А твой папа просто наверняка весь испереживался! Но я всегда говорю: то, что нас не ломает, делает нас сильнее. Голова ведь цела и все остальное тоже. Все остальное ведь тоже, правда?

Оскар изумленно таращился на герра ван Шертена. Вот уж точно – с людьми он общается нечасто.

А герр ван Шертен с удивлением смотрел на Оскара.

– Что, не все цело? С языком что-то? Ха! Газеты я читал не очень внимательно, а телевизор вообще не смотрю. Но ты можешь написать свое имя на бумажке, пальцы-то этот живодер тебе не оттяпал, покажи-ка, ну вот видишь, погоди-ка, у меня где-то здесь был карандаш…

Герр ван Шертен перевернул бинго-карточку, сунул ее Оскару и потянулся за пиджаком, лежавшим на скамье. Оскар пялился на него так, будто вдруг понял, что инопланетяне на Земле все-таки встречаются. Карточку он взглядом не удостоил.

– Меня зовут Оскар, – сказал он твердым голосом. – Физически я совершенно здоров.

Помедлил секунду и добавил:

– Психически тоже.

Герр ван Шертен перестал рыться в карманах пиджака и неуверенно улыбнулся. Тут появилась мама. Она сунула нам с Оскаром бинго-карточки и карандаши и уселась рядом со мной.

– Герр ван Шертен, вы просто душа-человек! – Мама, перегнувшись через нас, погладила его по руке. – Спасибо, что заняли нам места!

– Вот же счастье, а? Нет, ты погляди только на эту раскрасавицу! – Герр ван Шертен воодушевленно пихнул Оскара, так что тот чуть не грохнулся со скамейки. – Всякий раз счастье и радость, когда я сижу за одним столом с прекраснейшей женщиной в городе!

Оскар снова устроился на скамье, сжав губы и не говоря ни слова. Герр ван Шертен попытался незаметно расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки, чтобы мама могла полюбоваться на его замечательно серебристую растительность на груди. По-моему, было бы лучше, если б растительность сохранилась у него на голове. Но герр ван Шертен и так очень классный! Тем более что орешков не переносит. От них у него не проходит в грудь воздух. Зато он покрывается красными пятнами, но только после того, как совсем уже побелеет. Мисочки с хрустящими вкусностями так и стояли на столе нетронутыми. Пока герр ван Шертен поверх наших голов любезничал с мамой, мы с Оскаром схватили по полной пригоршне и одновременно захрустели. Потом начали изучать свои карточки. Мама купила каждому по три штуки, все разных цветов. Это значило, что можно участвовать в трех раундах игры.

– Знаешь, как в бинго играют? – спросил я.

– Конечно, – ответил Оскар. – Не пойду же я на бинго-вечер, не изучив заранее правила.

Я пожал плечами. Можно и пойти, почему нет.

Оскар повернулся к сцене.

– А когда начало?

– Вот прямо сейчас.

Я посмотрел, куда он смотрит. Сцену закрывал черный занавес с серебристыми блестками. Шикарная вещь!

– Вандбек нравится, когда эффектно.

– Надо говорить «фройляйн Вандбек», Рико, – одернула меня мама.

– Ладно, пускай фройляйн, – сказал я, – только на самом деле она жуткая и стремная тетка. И так говорить можно, потому что это не я первым сказал, а герр ван Шертен.

Герр ван Шертен фыркнул. Мама открыла рот, чтобы ответить как следует, но тут вдруг свет почти совсем погас и раздалась короткая барабанная дробь. Шмелиное жужжанье замерло. Хихиканье герра ван Шертена замерло. Он и мама тоже обернулись к сцене. Все глаза были устремлены туда.

– Дорогие мои дамы и господа, – заквакало из динамика за занавесом, – поприветствуем нашу ведущую – фройляйн Элли-и-и Ва-а-андбе-е-ек!

Зажегся прожектор. Занавес с шелестом раскрылся, как будто красивый мрачный ангел развернул крылья. Сцена была освещена красным. С одной стороны стоял лотерейный барабан с бинго-шариками. С другой – стол с подарками. А между ними – Жуткая Элли в черных брюках и черном пиджаке. На лице у нее был толстенный слой пудры. Стоило ей пошевелиться, и в свете прожектора взвивалось маленькое облачко. Волосы, выкрашенные в черный-пречерный цвет, были туго зачесаны назад и стянуты в строгий пучок. В костлявой руке она держала микрофон, в который прокричала своим мольим голосом:

– Добро пожаловать на игру, мои шмелики! Всем желаю очень, очень приятного вечера с шариками, которые приносят сча-а-астье!

Изо рта у нее брызнули слюни. Оскар с отвращением сморщил нос. Игра началась.

Вообще-то ничего сложного в бинго нет: у тебя есть карточка, на ней решетка из клеточек-квадратиков, а в них цифры, цифры, цифры. Все разные. По одной в каждом квадратике.

КВАДРАТ

Это такая фигура, у которой все равно всему – и стороны, и углы. Если равны только углы, это называется прямоугольник. Если никаких углов нет – это круг. А кривоугольников не бывает. Я у мамы спрашивал.

В решетке десять рядов вдоль и поперек. Это значит, что всего клеточек с цифрами… ну, в общем, довольно много.

А самое важное вот в чем: ведущая, то есть Жуткая Элли, стоит на сцене перед большим круглым барабаном. В нем куча шариков со всеми этими цифрами. Элли говорит, какой ряд клеточек она выбирает, например верхний, и барабан начинает вращаться. А когда он остановится, Жуткая Элли вынимает один шарик. Конечно, не подглядывая, чтобы никто не обвинил ее в жульничестве. И объявляет цифру на шарике, например, «семнадцать!».

И тогда надо быстро-быстро проверить, есть ли на твоей карточке в верхнем ряду это семнадцать. Если повезет и оно там – надо зачеркнуть.

Вся сложность в том, что барабан останавливается совсем на чуть-чуть и Жуткая Элли вынимает шарики тоже очень шустро. Я за всем этим чаще всего просто не успеваю. А если еще и сидеть спиной к сцене, то надо быть Оскаром, чтобы, высунув кончик языка, быстро замечать цифры не только на своей карточке, но и у меня, и у мамы, и у герра ван Шертена.

Мне и со своей-то не управиться! Но я уже привык, что никогда не выигрываю. Выигрывает тот, у кого первого совпадут цифры в верхнем ряду карточки и цифры из барабана. И тогда он громко кричит:

– БИНГО!

«Седые Шмели» загомонили и зажужжали. Герр ван Шертен просиял и выпятил грудь. Рубашка на ней туго натянулась, и из нее немножко вылезли волосы. Как перья из лопнутой диванной подушки.

Оскар, наморщив лоб, смотрел, как мама, вся красная, устремилась к сцене. Жуткая Элли со строгим видом сравнила зачеркнутые цифры на маминой карточке с цифрами на шариках, которые она вытащила из барабана. И кисло улыбнулась.

Как обычно, то есть почти всегда, маме досталась призом пластиковая сумочка. Как обычно, то есть почти всегда, я приготовился хлопать, топать и свистеть. Но в тот момент, когда Жуткая Элли вручала маме приз, я нечаянно посмотрел на Оскара. Прямо в лицо.

И непонятно почему, но по спине у меня побежали холодные мурашки.

* * *

По дороге из клуба мама дала каждому из нас по монетке в два евро.

– Сходите за мороженым в «Изабель», ладно? А я домой, – сказала она и отчалила с новой страшненькой сумочкой под мышкой. Мы сходили за мороженым. Но было не так вкусно, как на площади Виктории-Луизы. Мне не давала покоя мысль о том, какое озадаченное лицо было у Оскара на бинго. Но заговорить об этом я не решался. Он молча брел рядом, полностью сосредоточенный на мороженом. Или по крайней мере так казалось.

Когда мы пришли домой, мама уже заперлась в ванной. Это надолго. Я решительно вдохнул побольше воздуха и пошел вслед за Оскаром в нашу комнату. Он стоял, наклонившись над рюкзаком.

– Зубная паста, зубная щетка, зубная нить, – бормотал он, держа все это в руках. – А где же стаканчик для щетки?

– Можешь поставить ее в мой, – сказал я. Сердце колотилось у самого горла. – Оскар?

– Хм?

– Слушай, там, в клубе, ты…

Оскар тихо выругался, свободной рукой поднял рюкзак, перевернул его и потряс.

– Оскар!

Наконец он посмотрел на меня.

– Там, в клубе, когда мама выиграла… Ты так странно смотрел… А когда мама спустилась со сцены с сумочкой – еще страннее. Как будто что-то неправильно. Или случилось что-то плохое. Или как будто ты чего-то забоялся.

В ответ Оскар только тихо фыркнул и протиснулся мимо меня в коридор. Я пошел за ним. Больше всего хотелось на него наорать. Но тогда нас услышит мама.

– А потом, – прошептал я, – ты посмотрел на меня. И у тебя был такой вид, как будто ты прямо сейчас заревешь. Что это было? Ну скажи мне. Пожалуйста!

Я и сам чуть не ревел. Я не понимал, почему Оскар не хочет мне довериться. Он так сильно сжал губы, будто его зубищи задумали сбежать изо рта, а он непременно хочет им помешать. И смотрел таким взглядом, что лучше бы снова надел темные очки. Не зло. Просто как-то по-другому, будто…

Мы оба вздрогнули – дверь ванной со скрипом открылась. Мама вышла в коридор. Выглядела она отлично. Просто супершикарно! Как всегда, когда собирается на работу в клуб. Она окинула себя быстрым взглядом в нашем красивом зеркале с золотыми толстенькими ангелочками. На маме было тонкое красное платье, которое могло показаться совершенно обыкновенным. Но оно было необыкновенное. Мы покупали его в одном бутике вместе. И с Ириной, конечно. Когда мама в этом платье стоит против света, каждому видно, какая классная у нее фигура, потому что материя делается почти невидимой. У Оскара глаза чуть на лоб не вылезли.

– Всё, парни, мне пора, – мама торопливо схватила свою настоящую сумочку. Выигранную пластиковую она уже куда-то запрятала. Скорее всего, в шкаф. Там она будет валяться, пока ее не продадут на «И-бэе». – Будьте умничками и никаких глупостей не устраивайте, хорошо?

Мама наклонилась ко мне в облаке приятных запахов и чмокнула в щеку. Оскару взъерошила волосы. Он не отводил от мамы взгляда. А когда она ушла, продолжал пялиться на уже закрытую дверь.

– Куда это она? В ресторан?

– На работу.

– В такое время?

– Ага. Мама руководит ночным клубом.

Оскар резко повернулся.

– Ночным клубом?

Я пожал плечами.

– Ну, кто-то ведь должен там работать. А то мужчинам негде будет провести приятный вечер.

– Ну да… – медленно сказал Оскар. Потом резко отвернулся и опять уставился на дверь. – Только вот… может такое быть, что это… не очень хорошо пахнет?

Я облегченно вздохнул. А то уж испугался, что Оскар скажет что-нибудь против маминой работы. Некоторые люди считают, что работать в ночном клубе – это неприлично, это только для неуважаемых женщин.

– Пахнет очень даже хорошо. Мама всю косметику и духи в «Ив Роше» покупает.

Я положил руку на плечо Оскару, чтобы подтолкнуть в нужном направлении.

– Пошли, покажу тебе твой матрас.

– Сначала зубы чистить.

Он увернулся из-под моей руки и быстренько улизнул в ванную. БУМС! Дверь захлопнулась.

Я стоял перед дверью и кусал нижнюю губу. Наседать на Оскара дальше бесполезно. Раз он не хочет говорить – значит, не хочет. Может, завтра все-таки расскажет, что с ним такое было.

* * *

Почистив зубы, Оскар уютно устроился в спальном мешке Бертса на надувном лугу с цветочками, а я снова подошел к окну.

– Луны нет, – сообщил я.

– Сегодня новолуние, – отозвался Оскар сонно. – Луну заслоняет тень Земли.

Если спрошу, что это за тень, наверняка придется слушать длинный сложный ответ. Лучше уж и дальше расплющивать нос о стекло.

– А если б ее было видно, она была бы похожа на лицо.

– Нет. Если б ее было видно, она была бы похожа… – долгий-долгий зевок, а потом Оскар пробормотал еле слышно: – …была бы похожа на окно с цветами на подоконнике. В новолуние к нему подходит красавица и поливает цветы из лейки. Чтобы не завяли.

– Правда?

Я пристально уставился в черное небо, стараясь вообразить там Луну. Потом сощурился еще пристальнее, чтобы представить себе на воображаемой Луне еще и окно, за окном красавицу, а на окне цветочки. Но на них воображения не хватило. Не говоря уже о лейке.

– Оскар? – спросил я. – А эти цветы – они в горшке или в вазе?

Тишина.

Я обернулся. Спит. Я тихонько подошел к матрасу. Оскар лежал на боку. Я встал рядом на колени и осторожно потряс его за плечо.

– Оскар! Проснись на секундочку, пожалуйста. Мне надо тебе что-то сказать.

В ответ – глубокое мерное дыхание. Оскар выглядел совсем маленьким, самым крошечным на свете существом. И в то же время напоминал огромную Луну. Кажется, что она совсем близко, а на самом деле недостижимо далеко. Я наклонился пониже, к самому его уху и прошептал:

– Я все равно тебе скажу. Мне ужасно жаль, что твоя мама ушла. И жаль, что твой папа такой странный и так плохо с тобой обращается.

Я хотел было уже встать, но вспомнил еще кое-что:

– И я по тебе очень скучал. Твой Рико.

* * *

Я на цыпочках прокрался к двери и потушил свет. Потом пошел в гостиную и хотел включить компьютер. Но он уже был включен, слышалось тихое жужжание вентилятора. Я шевельнул мышью. Мама любит дельфинов и китов, поэтому, когда включается монитор, на заставке появляется картинка с китом. Хвостом он касается большой W, которой я открываю функцию проверки орфографии. А перед китовой мордой – четыре разноцветных буковки. На них мама кликает, когда хочет зайти на аукцион «И-бэй». На экране есть и разные другие буквы и символы, но у них у всех одно общее: то, что вызывали последним, отбрасывает маленькую тень. И сейчас эта серая тень лежала как раз за четырьмя буковками перед мордой кита. Значит, пока мы с Оскаром покупали мороженое в «Изабель», мама успела выставить новенькую сумочку на продажу. Как будто это было так срочно! Она ведь сама говорила, денег у нас теперь достаточно, потому что дядя Кристиан оставил нам наследство. Наверно, маме хотелось поскорей избавиться от некрасивой новой вещи. Хотя вообще-то непонятно, кому охота покупать такую дешевую дрянь. Я всегда думаю про это, когда мама относит очередную посылку на почту. И пока я думал, я заснул.

Среда

Крошечный росток надежды

Утром я проснулся, встал и опять подошел к окну. Но посмотрел не на небо или на задний дом, а вниз, во двор. В его самом дальнем углу опять вырос лопух. Наверно, корни у него ужасно длинные. Моммсен с ним борется, но пока безуспешно. И тут до меня дошло, что и сам я лопух. Забыл вчера взять у герра ван Шертена шоколадку! Как же так получилось? Чем теперь успокоить нервы, если вдруг стресс? А стресс будет. Сто процентов!

Оскар лежал, уютно свернувшись калачиком, в спальнике на надувных цветочках. В соседней комнате спала мама, под любимым одеялом с дельфинами и другими морепродуктами. Оба не хотели мне довериться, не хотели объяснить, что с ними такое. А я понятия не имел, как их к этому подтолкнуть. Я растолкал Оскара и пошел в туалет. В день, который так по-дурацки начинается, ничего не стоит сделать мимо, так что ради безопасности я уселся на унитаз. Потом вымыл руки, почистил зубы, умылся и пошел на кухню. Стол уже был накрыт. На нем лежал пестрый пакет из пекарни – мама принесла нам булочки. От волшебного запаха выпечки настроение тут же улучшилось – со свежими булочками даже лопухам живется веселее. Я достал из холодильника молоко и масло. А когда взял с полки «Нутеллу», повеселел окончательно. Она же практически из шоколада!

Оскар застрял в ванной так надолго, что можно было подумать, он начищает по две минуты каждый зуб отдельно. Но вот наконец-то он явился на кухню. Волосы расчесаны супераккуратно, пробор – как нарисованная мелом тонкая линия. Уселся на стул, выпрямив спину, будто в шикарном ресторане. Обыскал взглядом стол. Нахмурился.

– Только белые булочки и шоколадный крем?

– Еще есть мюсли, если хочешь.

– Биомюсли из экомагазина?

Ну просто вообще! А я ведь давно уже о чем-то таком догадывался! Значит, он и правда из тех суперздоровых детей, которым ничего нельзя. Ни сластей, ни гамбургеров, ни рыбных палочек. Потому что их родители думают – от всего такого их дети тут же помрут. И телек им смотреть тоже нельзя. Особенно детективы и прочее, где дерутся и стреляют. А то потом детки, чего доброго, сами превратятся в преступников и будут стрелять в других. Если все это правда, меня ожидает страшный конец! И все из-за пары ложечек «Нутеллы» и мисс Марпл.

– Нет, из обычного, – сказал я и ткнул пальцем на полку. – С сахаром. Эко и био там никакого нет. Но вкусно!

Оскар наморщил нос.

– Тогда я лучше булочку съем. В обычном мюсли есть всякие нездоровые штуки.

– Какие штуки?

– Гербициды, фунгициды… Яды, в общем. Невидимые.

– Что такое гербициды?

– Яд для сорняков.

– А-а.

ФУНГИЦИДЫ

Удивительно, но про них я вдруг понял сам. В пиццерии мама часто заказывает пиццу фунги, а она с грибами. Значит, фунгициды – яд для грибов. Но зачем же их отравлять? Они же вкусные! Конечно, в мюсли им делать нечего. Но если они там все-таки попадутся, их можно просто вынуть.

Я недоверчиво покосился на коробку с мюсли.

– И что, там такое есть?

– Во всяком случае, может быть.

Голодный взгляд Оскара метался между булочками на столе и мюсли на полке. Как будто прикидывал, при каком выборе больше шансов выжить. И тут в дверь позвонили. Я вскочил и бросился в коридор. До обеда мама спит, и будить ее нельзя! Об этом в нашем доме знают все. Кроме двух парочек кесслеровских близнецов.

«Пожалуйста, – мысленно взмолился я, открывая дверь, – пусть это будут не они!» Но, конечно же, это были они. Хотя и в половинном размере, всего одна парочка. Зато – ДЕВЧОНКИ!

– Привет, Рико! – выпалила Мела прямо мне в лицо. Вообще-то ее зовут Семела, но так никто ее не называет. Через плечо у нее была видна открытая дверь в квартиру Кесслеров. – Мы вернулись!

Если кто-то в доме был еще не в курсе, то сейчас уже точно знал. До Фитцке тоже наверняка донеслось. Того и гляди он выскочит и сам заорет, что Мела нарушает тишину и покой жильцов и ее пора привлечь к ответственности. Правда, с тех пор как я выписался из больницы, я видел Фитцке только один раз, из окна. Похоже, после происшествия с Мистером 2000 он ото всех скрывается.

– Вы когда приехали? – спросил я.

– Сегодня утром! Рано-рано! – завопила Мела. – Мы в машине спали! Йонатан храпел!

Обалденные новости! Вторая парочка близнецов, Йонатан и Людвиг, по сравнению с сестрицами почти безобидны. Но им и лет всего-навсего шесть. Мела и Афра старше их всего на год. Зато по умению действовать на нервы – на все десять! Я нарочно не стал себе представлять, как Кесслеры путешествовали, набившись в свой трейлер, как сардины в банку. И как кто-то из них храпел. Тесноту я вообще-то не очень люблю.

Афра стояла рядом с сестрой, высунув кончик языка. Глупо хихикала и пялилась. У меня мелькнула мысль, а вдруг она сейчас напрыгнет, как какой-нибудь джек-рассел-терьер, и начнет лизать мне щеки. Вот просто фу-у! Рядом с ней у двери стояла небольшая спортивная сумка.

Близнецы бывают однояйцовые и двуяйцовые. Однояйцовые на вид совершенно одинаковые. И иногда мне хочется, чтобы кесслеровские девчонки были как раз такими. Тогда я бы пугался вполовину меньше, встречая их на лестнице. У Мелы и Афры волосы одинаковой длины, до плеч. Но на этом сходство, к сожалению, кончается. Мела кудрявая блондинка с голубыми глазами, а у Афры волосы каштановые, прямые, а глаза серые. И она пониже сестры.

– Вы чего хотите? – спросил я.

– Сказать тебе привет! – опять завопила Мела. – Можно нам войти?

Афра хихикнула.

– Мама спит еще, – прошептал я. – Так что давайте-ка потише!

– Ну войти-то все-таки можно? – сказала Мела, убавив наконец громкость. – Мы классно отдохнули, а как твои каникулы? Ты по нам скучал?

– Вспоминал пару раз.

Когда разговариваешь с девчонками, надо быть осторожным. Иначе чуть что не так – сразу рев. Потому что они создания чувствительные и обидчивые. Так мне однажды объяснила Юле, когда они с мамой обсуждали, что мужчинам на чувства женщин плевать с высокой колокольни.

Сто процентов Мела и Афра притащились, чтобы я еще раз рассказал им про похищение. Сам лично и во всех подробностях. Ведь всё остальное они уже прочитали, посмотрели и послушали. Похититель жил в одном доме с ними. Я жил в одном доме с ними. Так что теперь я был в их глазах ничем не хуже поп-звезды. И не только я, а, само собой, еще и…

– Вот он, тот, другой! – пропела вдруг Афра.

Я обернулся. Сзади стоял Оскар. В руке булочка, с которой капала намазанная с двух сторон «Нутелла». Верхняя губа тоже коричневая. В общем, видок еще тот! Особенно в огромных темных очках. Но Афра вперилась в Оскара таким восторженным взглядом, будто она на концерте рок-звезды и сейчас бросит на сцену плюшевого мишку. Или даже свои трусики. Некоторые девчонки так и делают. Это доказывает, что они не только чувствительные и обидчивые, но и безнадежно чокнутые. Ведь никакому в мире парню не придет в голову добровольно надеть трусики с розовыми цветочками или маленькими бабочками.

– Какой еще другой? – спросил Оскар.

Дверь рядом с ним открылась, и из спальни вышла совершенно заспанная мама. Она даже не накинула халат с красивыми японскими закорючками. И футболки на ней тоже не было. Оскар остолбенело уставился на ее голую грудь.

А я ужасно обрадовался, что вчера мама не ходила на рок-концерт, потому что трусики на ней были.

– Мела? – сказала она голосом холодным, как кубик льда.

– Да, фрау Доретти?

– Ступай погулять и сестру свою захвати. С моим сыном успеете еще наговориться.

– Но…

– У меня за окном есть еще два места. Если я вас там вывешу, люди подумают, что дом надел галстук.

– Мы только хотели…

– До свидания и марш!

– Именно! И сумку не забудьте! – Я ткнул на нее пальцем.

Мела возмущенно мотнула головой, развернулась и бросилась к себе. А за ней – Афра, которая почему-то опять хихикала. Перед своей дверью она еще раз обернулась и крикнула ехидно:

– Эта дурацкая сумка не наша! Она уже там стояла.

И хлопнула дверью так, что стены затряслись. Фитцке наверняка дома не было. Иначе он давно бы уже обрушился на девчонок молнией и громом.

– Два, – сказал вдруг Оскар без всякого выражения.

– Что?

– На доме было бы два галстука.

Уши у него горели. И он все еще пялился на маму. Она потрясла головой, как будто только сейчас сообразила, что на свете бывают и чувствительные мальчики. Потом скрестила руки на груди.

– Прошу прощенья, – пробормотала она. – Но в такую рань… Сейчас быстренько что-нибудь накину.

Оскар отлепил глаза от мамы и уставился на спортивную сумку. Губы у него сделались совсем тонкими. Он поднял сумку и потащил ее мимо меня на кухню. Я закрыл дверь и побежал за ним.

– Эй, чего ты хочешь с ней делать?

– Она моя.

Оскар небрежно шлепнул сумку на стол, снова уселся на стул и тут же придвинул к себе половинки второй булочки, масло и банку «Нутеллы».

– А кто ее перед нашей дверью поставил?

– Там одежда, – сказал он. – Чистые носки и белье, футболки и минимум одна неглаженая рубашка. Брюки вельветовые коричневые, на всякий случай еще куртка и пара башмаков. И наверняка еще письмо или записка.

Я открыл молнию на сумке и залез внутрь. Сверху действительно лежала записка. Почерк было не разобрать. Фрау Далинг как-то сказала, что приличного человека видно по почерку (когда заметила, что я пишу как курица лапой). Посмотрела бы она на ЭТО!

Привет, Таня, медленно расшифровывал я чьи-то каракули, надеюсь, это ничего, если Оскар останется на пару дней у вас. Мне совершенно необходима пауза. Скоро дам о себе знать. Ларс.

Я опустил руку с запиской.

– Кто такой Ларс?

Послышались шаги босых ног и тихое шуршание японского халата.

– Пауза для чего? – услышал я мамин голос, но не обернулся. Я смотрел только на Оскара. Он сложил вместе половинки булочки. Полоска «Нутеллы» на его верхней губе размазалась от слез.

* * *

Иногда печаль чувствуешь как тяжелые серые капли дождя, которые капают прямо в сердце. И трудно представить, что она может обитать и под голубым небом с белыми облачками, на улице между зелеными деревьями с красивой корой-кожурой, под которыми толпы веселых людей гуляют или сидят перед кафе и ресторанами. Но она может.

Оскар молча брел рядом со мной. Мама послала нас в «Эдеку», вручив список покупок длиной в километр. Потому что теперь ей придется неизвестно сколько времени заботиться о троих. И еще она разрешила Оскару купить себе что-нибудь утешительное. Из-за уехавшего отца. Я боялся, что, если скажу что-то не то, особенно со словом «родители», он тут же снова расплачется. Поэтому на всякий случай не говорил ничего. Может, Оскар приободрится, когда будет выбирать утешительную еду, а я буду давать ему ценные советы.

Мы уже дошли до «Эдеки». Оставалось только подняться по двум узким ступенькам между контейнерами с овощами, цветами и семейными упаковками туалетной бумаги. Нам навстречу из магазина выходил аккуратный пожилой господин. Я не обратил на него особого внимания и хотел было протиснуться в дверь, но Оскар вдруг остановился. Да так резко, что темные очки чуть не слетели с носа. И тут я тоже его узнал. И услышал собственное удивленное «ой!».

– Герр Фитцке!

Фитцке выглядел совершенно другим человеком. Волосы, обычно торчащие во все стороны, были вымыты и подстрижены. На помятом лице никакой щетины. И одет Фитцке был в костюм, а не в затхлую полосатую пижаму, в которой он всегда выходил из дома. Серый пиджак был немножко обтрепан на рукавах, но безупречно чист. А от брюк если и пахло, то не в нашу сторону.

– Здорово, Доретти.

Я не верил ни глазам, ни ушам. Обычно Фитцке называл меня «дурья башка». И говорил так, словно каждому слову давал команду «фас!». Я не помню, чтобы Фитцке хоть когда-нибудь улыбался. А сейчас он чуточку приподнял уголки рта. Будто кто-то объяснил ему, как примерно выглядит улыбка, и он долго тренировался.

– Печенье и сок! – сказал он и поднял сумку повыше. – Больше ничего такого не будет. Так что потом чтоб никакого нытья. В три у меня!

Я не знал, что сказать, и растерянно на него уставился.

– И нечего так тупо пялиться! – Фитцке ткнул пальцем рядом со мной, как будто на это место что-то вдруг свалилось с неба или выросло из щели в асфальте. – Этого тоже можешь взять.

– Этого зовут Оскар, – сказал я.

– Да знаю, – отмахнулся Фитцке. – Во всех газетах писали. И мы уже встречались разок, на лестнице.

Он посмотрел Оскару прямо в глаза.

– Ты тот маленький придурок из дурки, который хотел мою дверь сломать. Где твой шлем?

– Дома оставил, – пробормотал Оскар.

– Чего? Сними-ка очки, а то мне не слышно!

Оскар молча сдвинул очки на лоб. Зеленые глаза были печальные и мутные, как пруд, полный водорослей. Обычно он таких грубостей никому не спускает. Мне, к сожалению, ничего подходящего в голову не приходило, потому что в ней уже пару минут раскручивался лотерейный барабан. Фитцке – это Фитцке, но сегодня он был как бы и не совсем он.

– Балда, это ж шутка! – тявкнул Фитцке. – Спускай свои окуляры обратно! Упасть они не упадут, уши придержат.

– К такому, как вы, я в гости не пойду, – Оскаров голос немножко дрожал. Пальцы шевелились, будто искали, по чему бы побарабанить. – Вы злющий!

Теперь задрожал и подбородок. Оскар повернулся и бросился вниз по Диффе. Перебежал боковую улицу и даже не посмотрел налево-направо. Или наоборот.

Фитцке, вытянув шею, глядел ему вслед. А я смотрел снизу прямо в его ноздри. Из них торчали длинные волосинки. Наверно, он про них забыл, когда приводил себя в порядок.

– Что это с ним? – фыркнул он. – Совсем шуток не понимает?

– У него с нервами не все в порядке, – сказал я и припустил за Оскаром.

– А у меня с сердцем! – крикнул Фитцке вслед. – Вы двое, в три часа, у меня на пятом! Ясно?! Печенье и сок!

Я бежал и повторял: двое, в три, на пятом… двое, в три, на пятом…

Разве такое упомнишь?

* * *

На переходе у Гриммштрассе я почти догнал Оскара, но светофор переключился с зеленого на красный. Я увидел, как он поворачивает к детской площадке – у того самого контейнера для стекла, где мы познакомились пару недель назад. Потом снова включился зеленый, и я бросился за ним. Он сидел в тени дерева, на одной из скамеек у решетки, огораживающей площадку.

Я сел рядом с ним. За решеткой кишмя кишели малявки со своими мамашами и парой папаш. Солнечный свет просачивался сквозь листву и рисовал тенистые узоры на колясках. Песок в песочницах копали и ковыряли лопатками, в разноцветных формочках выпекали куличики, на карусельках крутились туда-сюда. Какой-то малявка рыдал наверху горки. А его мама ругалась, пытаясь заставить его спуститься. Две девчонки повисли вниз головой на турнике. Их юбки почти одновременно упали вниз и закрыли им лица.

На площадке стоял сплошной шум с веселыми криками и визгом. А рядом сидел Оскар. Весь окаменелый, придавленный серым чувством.

– Не хочу когда-нибудь стать таким, – сказал он тусклым голосом.

– Таким как Фитцке?

– Таким как все взрослые. С ними со всеми что-то не так.

Он подтянул коленки к груди и обхватил их руками.

– Как будто в них что-то ломается, когда переходный возраст. Или потом, когда уже стареют. Как будто что-то лопается или трескается, и через эти трещины вытекают все краски. Остаются только черная и белая.

Некоторое время мы молча наблюдали за мельтешением на площадке.

Я пригляделся к мамашам и папашам повнимательнее. На вид они были вполне целыми. По крайней мере снаружи. Потом стал наблюдать за малявками, которые когда-нибудь станут выше и старше. Я прищурился, но все равно не смог разглядеть внутри у них ничего похожего на трещины или дырки.

ПЕРЕХОДНЫЙ ВОЗРАСТ

Это когда переходишь во взрослость. Она наступает из-за гормонов – таких химических штучек, которые прыгают внутри тела и заставляют его изменяться. У мальчиков от них меняется голос и увеличивается писюн. У девчонок появляются грудь и собственный мобильник. Может быть, трещины и дырки возникают, когда какой-нибудь гормон впилился не туда, куда нужно?

Мозги у меня, конечно, не самые суперские, но я понял – Оскар говорит не про какого-то, а совершенно определенного треснувшего взрослого.

– Если твой папа чудной и странный, – сказал я медленно, – то это не значит, что все взрослые такие. Некоторые очень даже нормальные. И совсем не черно-белые. Вот Вемайер, например. Фрау Далинг, и Бертс, и Юле. И Бюль.

По-моему, это уже очень даже много хороших людей. Хотя когда на фрау Далинг наваливается серое чувство, ее разноцветность делается тусклой. И у Бюля сейчас тоже, из-за неотправленной открытки из спецотпуска.

Мы опять замолчали. Воробьи с чириканьем гонялись друг за другом по веткам. Маленький мальчик, который только что ревел, залез на коленки к маме, которая только что его ругала. Вид у него был усталый. Я-то очень хорошо знаю, как это приятно – сидеть, вот так прижавшись к кому-то.

– Ну и моя мама, конечно, – добавил я и с удовлетворением откинулся на спинку скамейки. – Она самая разноцветная. Правда ведь?

Оскар снял очки и аккуратно положил их рядом на скамейку. Потом зашевелил губами.

– Рико?

– М-м?

– Я видел вчера вечером, как она зачеркивала числа. На своей карточке. На бинго.

Слова-то были совершенно безобидные. Но Оскар произнес их так, что прозвучали они совсем не безобидно. В животе вдруг сделалось как-то странно, будто там зашевелились чьи-то холодные руки.

– Числа на шариках и крестики на карточке друг другу не соответствовали, – продолжил Оскар спокойно. – Совсем. Но твоя мама этого вроде и не замечала. Для нее было важно как можно быстрее заполнить карточку.

– То есть ты хочешь сказать… что она жульничала?

Оскар медленно и осторожно кивнул. Как будто боялся, что я сейчас влеплю ему за то, что он сказал нехорошее про маму. Однажды во вспомогательном центре я врезал однокласснику по фамилии Лавоттны. Он сказал, что моя мама такая и что каждый на районе это знает. Только он не просто сказал «такая», а еще другое очень гадкое слово. От удара Лавоттны грохнулся на спину, а я бросился на него, уселся на грудь, врезал еще раз и заорал, что котлету из него сделаю, если он еще раз это скажет. Из губы у Лавоттны потекла кровь, а из носа – сопли. Вемайер меня еле оттащил. Маму вызвали в Центр для серьезного разговора. Это был единственный раз, когда я кого-то бил. Не то что я этим горжусь, но если надо – сделаю снова.

Но ударить Оскара я никогда бы не смог. И он никогда бы не сказал про маму плохое, если б не было причины. На всякий случай я осторожно переспросил:

– Ты уверен?

– Да. Но не знал, как тебе об этом сказать. И вообще стоит ли говорить.

Я задумался. И кое-что сообразил.

– Слушай, но ведь Вандбек это бы заметила! Ну, эта тетка-ведущая на бинго. Она же сравнивает числа на карточке и на шариках из барабана. И очень внимательно сравнивает.

Я покосился на Оскара. Он больше ничего не говорил. Но о чем-то думал. И, похоже, эти мысли перелетели из его головы в мою, потому что я тоже это подумал. Прямо услышал, как внутри черепа что-то щелкнуло – и зажегся свет. Слабый дрожащий свет маленькой лампочки. Но и такого хватило.

– Ты же не думаешь, – прошептал я, – что Вандбек знала, что мама жульничает?

Молчание.

– Но это же глупо! И тупо! Зачем ей помогать кому-то выигрывать пластиковую сумочку, от которой толку никакого? Мама их уже кучу выиграла и все продала. На «И-бэе»!

– Рико, – тихо сказал Оскар, – я видел сумочку. И даже пощупал ее, тайком. Она из настоящей кожи. Я думаю, из крокодила или аллигатора.

Я пожал плечами:

– И что?

– Ты правда не понимаешь? Такие сумки очень-очень дорогие. Если твоя мама действительно продает их на «И-бэе», она зарабатывает целое состояние. А эта Вандбек ей помогает. То, что они обе делают, – нелегально.

Про «нелегально» я знал. Оно означает «незаконно» и «преступно». Я опять услышал что-то в голове. Это что-то щелкнуло или хрустнуло. Сначала я решил, что это выключатель лампочки. Но теперь думаю, что это был не выключатель. Это во мне появилась трещина. Или дырка. И через нее начали утекать краски.

Мы просидели на скамейке долго. Говорили и говорили. Сначала я ужасно злился. Потом стало ужасно грустно. Потом вдруг появились сомнения. И с ними – маленький росток надежды.

А потом Оскар сказал разное умное. От этого я сначала почувствовал, как сильно люблю маму, а потом – как мне страшно.

В конце концов мы всё разложили по полочкам. Расставили по порядку. И лотерейный барабан у меня в голове не взорвался только благодаря Оскару.

Порядок был такой:

Гнев и злость

Вполне возможно, что мама жульничает в бинго уже давным-давно. Хотя я каждый раз рядом. Она знает, что я ничего не замечу. Ведь я просто-напросто чокнутый придурок!

Печаль и грусть

Мама мне не доверяет. Когда тебе ничего не говорят – чувствуешь себя так же, будто тебя обманывают. Мама наверняка именно поэтому не хочет ближе знакомиться с Бюлем. Ведь он полицейский. Он быстро сообразит, что она нарушает закон.

Сомнения

Мама никогда не стала бы добровольно делать то, что могло бы нас разлучить. Например, такое, за что ее посадили бы в тюрьму. Мама как-то сказала, что Вандбек похожа на ходячий скелет с крашеными волосами. И ее прямо передернуло. Почему же мама должна на Вандбек работать? Откуда они вообще друг друга знают?

Маленький росток надежды

Мама знает, что я всё ей прощу. Но раз она все равно меня обманывает – значит, на то есть веская причина. Только вот какая?

Разное умное (то, что сказал Оскар)

Сумочки, которые мама «выигрывает», совершенно точно краденые. И она должна продавать их для Вандбек. Это называется «сбывать». Деньги мама тоже должна отдавать Вандбек. И самое мерзкое – этой гадюке ничего не будет! Ведь ей и предъявить-то нечего!

Так что очень возможно, что Жуткая Элли маму запугивает. Угрожает сделать что-то плохое с ней или со мной, если мама не сделает то, что от нее требуют. Или еще как-то держит ее на крючке.

– Вот так примерно я все это себе представляю, – сказал Оскар. – Настоящая преступница – Вандбек. Она использует твою маму как посредника для продажи сумочек.

– Посредницу.

– Пусть так.

Вообще-то мне было все равно, как это называется. Я даже не очень понимал, что это такое. Но переспрашивать не хотелось. Голова и так шла кругом. Барабан уже раскрутился вовсю, и дополнительный стресс был совершенно ни к чему.

Самым важным было то, что мама на самом-то деле не виновата. И поэтому у меня вдруг стало очень

Тепло на сердце

Мама меня обманывает только потому, что хочет меня защитить. Она наверняка страдает и мучается, потому что очень меня любит.

Страшные страхи

Если мама и правда работает на Жуткую Элли, ей грозит смертельная опасность. Вдруг все крокодилы-аллигаторы возьмут и вымрут, и мамины услуги больше не понадобятся. Тогда Жуткая Элли ее хладнокровно пристукнет. Преступники всегда так делают.

Если это случится – я останусь сиротой. А даже самым умным сиротам не всегда удается найти новых родителей. Вот Бюль совершенно точно не захочет усыновлять сына мертвой контрабандистки.

Итог (наш с Оскаром)

Говорить маме о том, что нам удалось выяснить, мы ни в коем случае не будем. Сначала поищем выигранную вчера сумочку. Она наверняка валяется где-то в маминой спальне или тихо лежит в шкафу. И может быть, она все-таки из пластика, а не из крокодиловой кожи? Нам надо знать наверняка.

А там посмотрим.

Все еще среда

Каменюшня

Мы чуть не забыли вернуться в «Эдеку» за покупками. Оскар выбрал себе «корм для студента». Это такой пакетик с замечательной вкуснятиной – смесью разных орешков и изюма. Правда, я никогда не видел, чтобы Бертс, Юле и Массуд такое ели, хотя они все трое учатся в универе. А вот фрау Далинг иногда подает ее к столу. Когда мы смотрим какой-нибудь детектив, а делать ленивчики ей лень.

– Что за ленивчики? – спросил Оскар, когда я ему про это рассказал. Мы как раз расплачивались на кассе.

Я пожал плечами:

– Ленивчики – это просто ленивчики. Просто режешь бутер на маленькие кусочки.

– А-а! Ты хочешь сказать – канапе!

– Он хочет сказать – кораблики, – сказала кассирша, улыбаясь, – особенно если со шпажками.

Я забыл, как ее зовут. И вспомнить все равно бы не смог. В голове тут же включился барабан. Только в этот раз вместо шариков там завертелись кусочки бутербродов с разными названиями.

– А у нас их укусиками называют, – послышался за спиной чей-то теплый голос. Тут барабан окончательно превратился в переполненную хлебную корзинку.

Я обернулся. Мне улыбалась незнакомая шикарная женщина. Сначала я подумал, она стоит там просто так, чтобы подслушать наш разговор и посмеяться. Потому что тележки для покупок у нее не было. А потом заметил у нее в руке бутылку шипучки.

– Почему укусиками? – спросил я.

– А почему нет? Они же на один укус, верно? – сказала она, все еще улыбаясь. Узкий зеленый костюм здоровско подходил к ее коротким рыжим волосам и жемчужным бусам. Жемчужины наверняка были настоящие.

Мы отошли от кассы и услышали, как кассирша говорит этой женщине:

– Четырнадцать евро девяносто восемь центов.

– Ничего себе шипучка стоит! – шепнул я Оскару.

– Это не шипучка, а настоящее шампанское, – шепнул он в ответ. – И довольно недорогое.

Мы вернулись домой. Я отпер дверь квартиры. Ноги вдруг задрожали, в голове застучало и зашумело. Наш разговор у детской площадки показался каким-то дурным сном. Может, он и правда мне только приснился? Что, если Оскар все-таки обознался и вчера на бинго что-то напутал? Что если мама действительно продает на «И-бэе» всего-навсего пластиковые сумочки?

Но тут я вспомнил про мамину печаль. Она появилась всего пару недель назад. Хотя на бинго-то мы ходим уже несколько лет. Но все равно – разве не может мамин отсутствующий взгляд быть связан именно с этими сумочными делами?

Тук, тук, тук, бум, бум, бряк…

– Мне надо в туалет, – сказал я Оскару. Он кивнул, забрал у меня сумку с покупками и пошел на кухню к маме. В раковине звякала посуда, в коридор доносилась музыка из радио.

Я прошмыгнул в ванную, заперся и уселся на край ванны. Как раз вовремя. Ноги были как пудинг и подгибались сами собой. Потом я закрыл глаза.

Для тех случаев, когда мне совсем плохо или страшно, но не хочется, чтобы кто-нибудь это заметил, у меня есть в запасе одна хитрость. Со шкатулкой. Я ее придумал, еще когда писался в постель. Эта шкатулка сделана из темного дерева. Она стоит у меня в голове на маленькой полке. На крышке – черепаха. Я беру шкатулку с полки, открываю и кладу туда то, что меня пугает. Например, то, что маме угрожают. Еще туда можно положить страх математики и улиц с поворотами. Но шкатулка маленькая, и за раз в нее вмещается не больше двух страхов. Потом я снова закрываю крышку и ставлю шкатулку обратно на полку. Черепаха следит за тем, чтобы страхи успокоились и утихли. А у меня есть время обо всем подумать. Если потом осторожно заглянуть в шкатулку – чаще всего оказывается, что страхи успели съежиться и превратились в обычные бинго-шарики. Тогда им можно запрыгнуть в мою голову обратно к остальным.

Вот и сейчас я открыл шкатулку и положил туда страх за маму. Я тут же захлопнул крышку и погладил черепаху по толстому защитному панцирю – настоящий верный товарищ! Потом зажмурился, открыл глаза и пошел на кухню.

– …Содержат железо и жизненно важные жирные кислоты, которые организм сам вырабатывать не может, – уже издали услышал я бубнеж Оскара. – Считается, что они поддерживают деятельность мозга и полезны при интеллектуальных занятиях. Поэтому такую смесь и называют «кормом для студентов».

Я вошел на кухню, и мама слабо мне улыбнулась.

Оскар инкогнито сидел на стуле, болтал ногами и смотрел, как мама моет посуду. На другом стуле стояла сумка с покупками.

– Мы встретили Фитцке, – доложил я маме. – У «Эдеки».

– Та-ак… Он сказал тебе «дурья башка»?

– Он сказал мне «Доретти». А еще он побрился и помылся. И надел костюм.

Я схватил полотенце и принялся вытирать чашку.

– А еще он пригласил нас к себе!

Мама наморщила лоб.

– Он что, заболел?

– Давно уже, – сказал Оскар. – У него винтиков очень сильно не хватает.

Он заболтал ногами еще быстрее. Как будто хотел, чтобы все видели, как уютно ему у нас на кухне. Но так дело не пойдет: когда живешь вместе, не годится, чтобы всю работу делал кто-то один. Или даже двое.

Я показал на сумку:

– Давай ты немножко поможешь. Пожалуйста. У нас тут, знаешь, есть кое-какие правила.

Ноги заболтали медленнее. Потом совсем остановились.

– Что за правила?

– Их три. Первое: следить за порядком в своей комнате. Ну, там, постель стелить, грязные шмотки относить в корзинку в ванной, раз в неделю пылесосить…

– У меня нет своей комнаты.

– У тебя есть половинка моей. Но ради такого случая я сегодня сам постелю наши постели. Окей?

– Окей.

Оскар уже спрыгнул со стула и принялся разбирать покупки.

– А когда пылесосить?

– По субботам.

Я поставил вытертую чашку на полку, взял следующую.

– Второе правило: мусор мы с мамой относим вниз по очереди.

– Хорошо.

Оскар открыл холодильник, чтобы поставить туда молоко и йогурты.

– И когда наша очередь?

– Когда не мамина. Йогурты поставь вниз, где масло и маргарин.

– А когда очередь твоей мамы?

– Ну, когда не наша.

Кажется, Оскар не понял, как это. Наверно, потому что наполовину засунулся в холодильник и плохо слышал. Ничего, если понадобится, объясню ему все еще раз.

– Третье правило, – продолжал я. – Кому надо в туалет по-большому, должен потом обязательно использовать ершик! Чтоб удалить тормозные следы.

Оскар медленно выбрался из холодильника. Очки у него запотели. А уши были ярко-красного цвета.

– Так это ты ходил в туалет сегодня утром? – спросила мама. Она закончила мыть посуду и вытирала руки. – А то я подумала, что это Рико забыл про наше правило.

Красный цвет на ушах Оскара сделался почти багровым. Он быстро залил все его лицо и даже шею. А потом наверняка скатился вниз, до самой попы. Ведь она и была во всем виновата.

– Кстати, о том, кто что забыл…

Мама полезла в карман брюк и достала сложенный конверт.

– Вот, это тебе от фрау Далинг.

Я уставился на письмо.

– А когда она его тебе дала?

– Когда вы пошли в «Эдеку».

– Разве она сегодня не работает?

– Взяла выходной.

Мама хитро улыбнулась. Наверняка уже знала, что в письме. Оскар был явно рад, что мы сменили тему. К нему потихоньку возвращался нормальный цвет лица.

Я разорвал конверт. Внутри был плотный листок с букетиком цветов в уголке. И почерк очень красивый.

Я стал читать вслух. К сожалению, немножко с запинкой. Потому что сильно волновался: «Дорогой Рико, приглашаю тебя сегодня вечером в 7 часов ко мне на маленький праздник. Будут особо вкусные ленивчики, после них – десерт, а еще фильм по твоему выбору.

Твоя соседка и друг Эльке Далинг».

– Ух ты… – прошептал я.

Мама, все еще улыбаясь, повесила полотенце на спинку стула.

– Фрау Далинг не знала, что Оскар какое-то время поживет у нас. Но он, конечно, тоже приглашен.

– Ух ты, ух ты!

Я сразу решил, какой хочу фильм. Посмотреть «Мисс Марпл» вместе с Оскаром в моем списке желаний стояло почти на самом верху. Сразу за джек-рассел-терьером.

– Ладно, парни, я, пожалуй, ненадолго прилягу, – мама подмигнула. – Весело вам провести время у Фитцке.

Это значило, что про обыск маминой спальни можно было на время забыть. Но сейчас мне было все равно. Мамино лицо было каким-то серым, а волосы грустно и тускло свисали на лоб. И не потому, что она вытирала его мокрыми руками, когда мыла посуду.

– Тебе нехорошо? – спросил я.

– Просто немножко устала. Утром же не дали выспаться. Спасибо нашим милым щебетуньям.

Вид у меня наверняка был довольно озабоченный, потом что мама, выходя из кухни, на секунду положила руку мне на плечо.

– У меня все нормально, солнышко. Не беспокойся. Правда, все в порядке.

На секунду мне показалось, что черепаха сейчас упадет в обморок, шкатулка – с полки, а крышка соскочит. В голове молнией пронеслись слова мамы, которые она сказала в больнице странно твердым голосом: «Все и дальше тоже будет в порядке».

Когда кто-то все время повторяет, что всё в порядке, даже самый необычно одаренный с дырками в голове быстро сообразит, что всё как раз наоборот. Мама пыталась внушить себе то, во что сама не верила.

И я больше не верил тоже.

* * *

Если бы не шкатулка с черепахой и приглашения Фитцке и фрау Далинг, я бы просто чокнулся от тревоги за маму. Сто процентов!

А так у нас с Оскаром очень даже было чем заняться. Хотя уговорить его пойти со мной к Фитцке было совсем не просто. Ведь у того не все дома, и так далее.

НЕ ВСЕ ДОМА

Так говорят, если человек немного того. На самом деле Фитцке живет один, и «все» – это он сам и есть. А он почти всегда дома.

Я предвкушал печенье и сок. Но самое главное – наконец-то мы выясним, что там у Фитцке с камнями! Эта тайна не давала мне покоя. И после выписки из больницы я уже думал: а что, если продолбить дыру с шестого этажа на пятый? Пока Рунге-Блавецки в отпуске, мы с Оскаром могли бы поработать киркой и лопатой. Или одолжили бы у Моммсена отбойный молоток. Дождались бы, когда Фитцке отчалит за покупками, и – ТЫДЫЩ-Щ! А вниз спустились бы по веревке.

Но сейчас мы уже у Фитцке и можно не напрягаться. Он впустил нас к себе добровольно. А то, если б забрались к нему через дыру в потолке – наверняка пришлось бы тут же сматываться. Или вызывать команду уборщиков в защитных костюмах и масках. Я же помню, какой у Фитцке жуткий беспорядок и грязь. Видел однажды с порога. Не квартира, а настоящий свинарник! Или конюшня. И в то же время – замечательная каменюшня!

Когда мы пришли, оказалось, здесь сотни разных камней. Больших и маленьких. Всех форм и размеров. Прямо голова кружится! Круглые и гладкие. Угловатые и с острыми краями. Любых цветов и оттенков, с красивым рисунком и без. Одни зернистые, другие посверкивающие, в третьи вделаны камни поменьше – красные, зеленые, синие или желтые. На вид вроде алмазов, смарагдов или рубинов.

Камни заполняют всё пространство. Даже входную дверь в квартиру невозможно открыть настежь. Она на них натыкается. Камни на подоконниках, на полках, на порогах комнат и во всех углах. Спальню Фитцке я не видел. Дверь туда была единственная закрытая. Но совершенно точно там они тоже есть – и на кровати, и под ней, и в шкафу. И еще не известно, что у него там в холодильнике! Не дай бог под всей этой тяжестью пол вдруг проломится – вот Кизлинг на четвертом глаза выпучит! Но только на секунду, потому что его тут же засыплет каменной лавиной весом во много тонн. Или зальет, потому что у Фитцке есть и водяные камни. Они самые-пресамые суперские! Лежат в пяти огромных аквариумах в гостиной. И между ними жемчужными пузыриками бурлит кислород. А еще в ванной, там для них устроен специальный желоб. Шланг, подсоединенный к крану, ведет воду наверх, она течет по желобу и утекает в слив. Потому что этим камням в желобе недостаточно того кислорода, который подается в аквариум. Он должен их окружать все время и со всех сторон.

Я опустил палец в журчащую воду. Фитцке не спускал с меня глаз. Но ничего не говорил. Он все еще был в сером костюме. Потом повел нас обратно в гостиную. В аквариумах тихо булькало. Занавески были задернуты, и свет внутрь почти не просачивался.

– И что все это значит? – спросил Оскар. Непонятно, как он вообще что-то различал в этой темноте в темных очках. Мутно-желтого света хватало только на то, чтобы разглядеть пустые упаковки из-под еды, стопки старых газет, грязную одежду и грязные тарелки, чашки, ложки и вилки, стаканы и бутылки. А еще засморканные бумажные платки. Фитцке обитал тут как первобытный человек – в пещере с мрачными обоями, мусором и камнями.

– Ну, а как вы думаете? – спросил Фитцке с гордостью.

– Я думаю, – ответил Оскар, – что вы окончательно спятили. И уже давно. Вы вот тогда сказали, что я из дурки. Но это была проекция. Вы спроецировались.

После «вы окончательно спятили» я перестал дышать. От ужаса. А про «проекцию» потом спросил у Оскара.

ПРОЕКЦИЯ И ПРОЕЦИРОВАТЬСЯ

Когда в другом бесит именно то, что не нравится в самом себе. Только ты никогда в этом не признаешься. Это психология. То есть когда у тебя не все дома или винтиков не хватает.

– Дерзить вздумал? – фыркнул Фитцке. – Тогда хотя бы очки сними, будь любезен.

– С точки зрения гигиены вы живете в катастрофических условиях, – продолжил Оскар, будто не слышал его слов. – Недостаточная гигиена – одна из самых частых причин заболеваний в развивающихся странах! Скажите спасибо, что у нас есть водопровод с горячей водой и…

– Это ты уже говорил, умник, – отмахнулся Фитцке. – Если бы это было правдой, я б давно уж помер. Но раз ты такой умный, объясни-ка – вот это что такое?

Фитцке снова взмахнул рукой, как будто хотел разом объять все камни в гостиной. Они лежали по два. Я только сейчас заметил. Все парочками.

– Это не просто коллекция, да? – сказал я спокойно. Действительно спокойно. Камни в темной квартире Фитцке каким-то образом подействовали на мой лотерейный барабан. Мотор в нем вдруг остановился. В голове стало пусто и тихо. Как на озере рано-рано утром, когда над водой лежит серый туман. Я видел такое на картинке у фрау Далинг.

– Вот видишь, умник, – Фитцке помахал узловатым пальцем перед носом Оскара. – Доретти-то быстрей тебя соображает!

– Не просто коллекция? – повторил Оскар и вопросительно посмотрел на Фитцке. – А что же это такое?

– Это питомник, – сказал я тихо. – Вы их разводите, да, герр Фитцке?

В ответ он сжал губы и просто кивнул. Но вид у него был почти торжествующий! Как у ученого, который наконец-то получил доказательство своей правоты. Оскар снял очки, словно тоже получил доказательство – что у Фитцке не просто винтиков не хватает. Их у него вообще нету!

Может, поэтому он вдруг стал говорить с Фитцке осторожно. Как с маленьким ребенком, который засунул палец в розетку и хочет поиграть в игру «Я – лампочка!».

– А когда вы начали камни коллекционировать? – спросил Оскар. – И когда – разводить?

– Еще когда мальчиком был. После смерти родителей.

– Они в войну умерли?

– Мать погибла под бомбами, – ответил Фитцке невозмутимо. – Отец умер чуть раньше, от воспаления легких. Меня взял к себе дядя. Не самый приветливый человек. Но он оставил мне в наследство камни. В молодости я много путешествовал. Один. Год за годом искал новые экземпляры.

– Какие экземпляры? – спросил я.

Фитцке закатил глаза.

– Парень, парень! Ты вообще-то когда приметил, что у тебя чердак не в порядке?

Оскар, наморщив лоб, показал на два камня, лежащие перед шкафом. – Слева циркон, – сказал он. – А справа – какой-то кварц. И что должно произойти, когда они вот так вот рядом лежат? С точки зрения геологии они появились с промежутком в сотни миллионов лет.

Фитцке поднял брови.

– Ишь ты! Разбираешься, значит?

– Совсем немного.

– Хоть и разбираешься, а все равно чушь порешь! Чушь и ерунду! – отрезал Фитцке. – Научная трескотня, которую никакой заводчик всерьез не воспринимает! Нужно, чтоб у тебя развилось чувство, какой камень к какому подходит, вот и все. И тогда ты кладешь их рядом. Возраст тут ни при чем.

– А если чувство обманывает? – спросил я.

– Это быстро понимаешь. Если через восемь, девять, десять лет ничего не произошло, просто разделяешь их, и все. У которых острые грани, тем даешь еще пару лет. Им по природе своей надо больше времени. Не знаю почему.

– А потом?

– Потом находишь другие подходящие им камни.

– С новым чувством?

Фитцке серьезно кивнул.

– Без этого никак.

Оскар закатил глаза. Я попытался не обращать на него внимания и огляделся.

– А у вас уже получалось?

– Что ж ты думаешь, я свою жизнь совсем уж зазря профукал? Конечно, получалось! – Фитцке подошел к шкафу, вынул из кармана ключик и медленно отпер одну из многочисленных дверей.

– Надо уходить. И поскорее, – шепнул мне Оскар, не отрывая взгляда от спины Фитцке. – Он совершенно чокнутый!

Я помотал головой. Оскару все это не обязано было нравиться, но меня по-настоящему захватило. Ужасно хотелось попробовать свести вместе пару камней! Хотя я был не совсем уверен, что это работает. Но чувства у меня точно хватило бы, и парочки подобрались бы хорошие. Ждать восемь-десять лет, конечно, немножко слишком долго. Даже улитки размножаются быстрее. А уж проворными их никак не назовешь. Ведь не исключено, что Фитцке делает что-то неправильно, и процесс разведения можно ускорить.

Фитцке обернулся к нам, держа в руках какой-то ящичек. Я громко втянул воздух. Это была старая шкатулка темного дерева. На крышке слон. Из слоновой кости. Шкатулка была просто невероятно похожа на мою с черепахой. И даже красивее. Хоть и поменьше.

– Никому еще не показывал, вы первые… – пробормотал Фитцке и открыл крышку. – Вот он, мой теленочек. Камелёнок, вот как я его зову.

Никогда бы не подумал, что его резкий голос может звучать так нежно. И никогда бы не подумал, что разведение камней как-то связано с телятами.

– Когда от айсберга или глетчера откалывается часть, то говорят, что они «телятся», – объяснил Фитцке, заметив мой недоуменный взгляд. – С камнями то же самое.

Мы с Оскаром одновременно вытянули шеи. Внутри шкатулка была обита мягкой синей материей. На ней лежал камень-теленок – размером меньше, чем ноготь на моем большом пальце. Он был похож на крошечную картошку. Серо-коричневый с белой полоской посередине.

На вид совершенно обычный. Я бы и не подумал нагнуться за таким на улице или в парке. Но все равно он был классный! Я протянул руку.

– Лапы прочь!

Раз-два, и крышка захлопнулась. Промедли я всего пару сантиметров – и остался бы без пальцев. Вообще-то вполне можно было и обидеться, но я все еще был околдован этим бесконечным множеством камней, особенно в ванной. Не говоря уже о камелёнке.

– А где его родители? – спросил я с любопытством.

– Продал, – коротко ответил Фитцке. – Другому заводчику.

Я услышал, как Оскар тихо фыркнул. Фырканье прозвучало как «эта чушь потихоньку начинает надоедать». Именно так Оскар сейчас смотрел на Фитцке.

– А тот камень, который вы две недели назад во двор кинули… – начал он. Но Фитцке прервал его на полуслове, отмахнувшись, как от назойливой мухи. Честно говоря, я думал, что Фитцке нас затем и позвал, чтобы во всех подробностях рассказать, как же он пришиб Мистера 2000. Но теперь я уже не был так уверен.

– Каменюка оказалась ни на что не годной, – с отвращением объявил он. – Пятьдесят лет пролежала совершенно без толку. То в одной комнате, то в другой. Пока я ее в девяносто восьмом не пристроил к водяным камням в ванной. Но и там она только бока отлеживала. Терпение иссякло, ну я и выкинул ее две недели назад.

Фитцке вернулся к шкафу. Поставил шкатулку с камелёнком обратно и снял с верхней полки толстую тетрадь в потрепанной зеленой обложке.

– Мой журнал. Тут все записано: происхождение каждого камня, все его данные, какой с каким в паре, с какого времени и в какой комнате. Ну, и списания, конечно.

Он жестом пригласил нас подойти поближе, открыл книгу и стал перелистывать страницы. Они были заполнены от руки текстами и таблицами. А еще там были рисунки. Тоже сделанные Фитцке. Очень даже красивые!

– Их нельзя скрещивать как попало, понимаешь? – Фитцке обращался только ко мне. Как будто Оскара рядом не стояло. – Положи водяной камень рядом с полевым – и ничего не выйдет. Можешь даже не пробовать. Абсолютно разные потребности. То же самое с камнем из леса и с побереж…

Последнее слово вдруг закончилось глухим «ш-ш-к-х-х-х!». Фитцке выпучил глаза, прижал руку к груди, а другой отчаянно покрутил в воздухе.

– Ванная… – прохрипел он. И грохнулся спиной на ковер прямо перед нами. Взвилась многолетняя пыль.

Когда что-то происходит неожиданно и вдруг, я начинаю соображать немножко медленнее. Пока я додумывал до конца, как же нам отнести Фитцке в ванную и что вообще ему там нужно – он же уже помылся и все такое, а значит, ему надо в туалет, но пусть не думает, что я стану снимать с него штаны, – Оскар давно уже убежал. И тут же вернулся с пластиковой полоской таблеток в руке.

– Бета-блокаторы, – сказал он. – Сердечные таблетки. Это наверняка они.

БЕТА-БЛОКАТОРЫ

Когда у человека стресс, по телу носятся гормоны. Не те, которые для переходного возраста, а другие. Они прицепляются к каким-то бетам и заставляют сердце бешено стучать. Если сильно не повезет, то ЧПОК! – и всё. А блокаторы мешают гормонам и бетам соединяться. Что-то похожее происходит со знаниями и моими мозгами на уроках математики.

Оскар выдавил из упаковки одну сердечную таблетку, приподнял Фитцке голову и сунул ему таблетку между зубов. Я схватил со стола немытый стакан, зачерпнул им воду из ближайшего аквариума и осторожно влил ее в рот Фитцке. Он медленно глотал ее и весь дрожал.

– Потихоньку, потихоньку, – Оскар говорил очень спокойно. Будто тыщу раз имел дело с людьми, которые вот так вот взяли и свалились, не дотерпев до туалета.

Я глядел сверху на синеватые дрожащие губы и длинные волосинки в носу Фитцке. Вдруг послышался звук, как будто всхлипнул ребенок. Вот никогда бы не подумал, что смогу пожалеть Фитцке. Я же считал, он просто прикидывается, что у него что-то не так с сердцем. И в доме ему не верил никто. Мне вдруг стало ужасно, ужасно стыдно!

– Вызвать врача? – спросил Оскар, когда Фитцке перестал дрожать и, кряхтя, стал подниматься с ковра. В морщинистые губы медленно возвращался нормальный цвет.

– Не-е, не надо, таблетка свое дело сделает, – отмахнулся он. Мы хотели его поддержать, а он вдруг шлепнул нас по пальцам. – Чертово сердчишко подурить решило, вот и все.

– Но, может, все-таки вызовем…

– Никакого врача мне не нужно, черт побери!

Фитцке схватил нас за плечи и неожиданно сильно пихнул в коридор. Мы чуть не упали.

– А теперь исчезните! Катитесь, да поживей!

Дверь распахнулась, еще один пинок в спину – БУМС!

Нет, ну вообще! Пусть только не думает, что теперь кто-то захочет спасать ему жизнь еще раз. Тем более что ни обещанного печенья, ни сока нам так и не досталось.

Уже почти четверг

Неправильное переодеванье

Писать дневник по ночам – вот как сейчас – дело замечательно практичное. Мама в клубе. Оскар дрыхнет на своем надувном лужку. И мне можно наслаждаться тишиной и покоем. По идее.

Но получается что-то не очень.

С сегодняшнего вечера я страшно зол на Бюля.

Я-то надеялся, что, вернувшись из отпуска, он все-таки сможет как-нибудь помочь нам с Оскаром в этом сумочном деле. Но так, чтобы нам не надо было выдавать маму. А теперь не хочу иметь с ним никакого дела. Я рад – да, РАД! – что у него с мамой так ничего и не вышло. Иначе ей сейчас пришлось бы ехать в санаторий для женщин с исплеванными с колокольни чувствами. А этот гад – да, ГАД! – уже подкатывал бы к другой. Вот такой вот он, подлый изменщик и предатель!

Ой-ей-ей!

* * *

Когда мы вернулись из каменюшни, то первым делом поцапались.

Все началось у меня в комнате. Я вслух размышлял, что, может быть, теперь буду относиться к Фитцке чуточку лучше. Ну, после того, как увидел его коллекцию.

– Только из-за того, что он свалился с приступом? – сказал Оскар пренебрежительно. Он снял очки и подошел к моей маленькой книжной полке. Стал доставать одну книжку за другой. Рассматривал их и снова ставил обратно. – Все равно он совершенно чокнутый. Называет какой-то дурацкий камешек своим самым ценным экспонатом. А тот ведь ни цента не стоит!

– Понятно, что для Фитцке это ценный камень. Он ведь очень много для него значит, – возразил я. – Самый первый его камелёнок. Он его пятьдесят лет ждал и…

Оскар быстро обернулся и прямо-таки вонзил в меня свои зеленые глаза. Деваться от них было некуда. Его взгляд говорил всякие гадкие вещи. Примерно так:

Веришь во всякую чушь!

Камни разводить невозможно!

И вообще, на фига я связался с таким необычно одаренным!

Я стоял под этим зеленым лучом и ничего не мог ответить. Всё вдруг сделалось каким-то тяжелым. И тяжелее всего – мое сердце. Со вчерашнего дня оно попадало из одной катастрофы в другую. И весило сейчас, наверное, больше, чем десять самых тяжелых камней Фитцке. Вместе взятых. Оно переживало и мучилось из-за Оскара, который был как в воду опущенный из-за своего папы. Оно жалело маму, которая вся извелась. Наверно, из-за сумочек и запугивания. А теперь ему стало жалко еще и Фитцке, который еще ребенком остался на свете совсем один. Он заполнил свою одинокую жизнь камнями, только бы убежать от серого чувства.

И для ясности: не настолько уж я чокнутый, чтобы действительно поверить в разведение камней. Но все равно – здорово помечтать, что это могло бы произойти. И здорово бултыхнуться в эту мечту, как в прохладную воду бассейна в жаркий летний день! Наверняка Фитцке представлял это себе точно так же. Только, в отличие от меня, Фитцке давно уже считал и бассейн, и воду настоящими. А какое уж там время года и температура воды – это все равно.

Теперь-то, поразмыслив обо всем в тишине, я понимаю, почему вдруг решил относиться к Фитцке лучше. Но пару часов назад, когда Оскар стоял передо мной и смотрел пронзительно, я этого еще не знал. Это было просто чувство. А быстро найти для чувства подходящие слова – дело очень даже трудное. Особенно под Оскаровым невыносимым зеленым взглядом.

Поэтому все, что я смог, – это сказать гадким голосом:

– Да думай что хочешь. Воображала!

– Сам думай что хочешь, голова садовая! – огрызнулся он в ответ.

– Трус в очках!

– Легастеник!

– Ботан!

Я упал спиной на кровать, уставился в потолок и решил, что терпеть не могу Оскара! И так будет до скончания времен! А он схватил мой словарь иностранных слов и умотал с ним в гостиную на размышлительное кресло. Поэтому я не мог посмотреть, что значит «легастеник». Но мне было все равно! Я лежал и смотрел в потолок. Как будто там можно было найти какие-нибудь слова для чувств. Не нашел никаких и пожелал себе стать рациональным человеком. Потом начал класть всякое разное в шкатулку с черепахой, а другое разное вынимать. Но места все время не хватало. В конце концов шкатулка с черепахой из моей головы куда-то пропала. И появилась другая – со слоном на крышке и камешком с белой полосой. Как на дорожном щите у конца света, где мы были с Вемайером. И тогда я сдался.

В голове слышалось монотонное постукивание и пощелкивание. Под этот тихий шум я заснул.

Лотерейный барабан победил и на этот раз.

* * *

Меня разбудил Оскаров голос, который говорил что-то вроде «дайте Морицу супа». Я открыл глаза. Оскар сидел на краю моей кровати и грыз корм для студентов.

– Что ты сказал? – пробормотал я сонно.

– Да ведь ссориться глупо. Не надо так делать. – Он закинул в рот еще орешков. – Нам от этого один вред. И твоей маме тоже, мы же ей помочь хотим. Если хочешь – можешь тоже разводить камни. Я не против, – Оскар жевал и улыбался своими зубищами. – Но за это я буду ходить в очках даже в темноте. Окей?

– Окей. А там не осталось пары орешков?

– Вот, это последние. – Оскар пересыпал их из своей потной ладошки в мою.

– Вообще больше нет?

– Есть на кухне. Нам пора. Уже почти девятнадцать часов.

– Это шесть или семь?

– Семь.

– Уже? – Я выпрыгнул из постели. – Мама еще спит?

– Встала час назад. Мы разговаривали.

– Про что?

– Про слова на букву «Г». Гуттаперча, гильотина… Она сейчас в ванной.

– Кто?

– Твоя мама.

ГАЛИМАТЬЯ

Еще одно слово на букву «Г», которое Оскар наверняка нарочно мне не сказал. Оно означает «бессмысленная трепотня, вздор и чепуха». Нет, все-таки надо следить, чтобы словарь ему в руки не попадал.

Оскар потопал за мной в коридор. Я быстренько постучал в дверь ванной и крикнул «Пока!». Изнутри пробулькало что-то вроде «Большой привет фрау Далинг!». Мама наверняка в изнеможении лежала в воде со средиземноморской пеной и мечтала о мире, в котором нет словарей иностранных слов. И нет Оскара.

Так же, как я иногда мечтаю о мире, в котором нет кесслеровских близняшек. Они поджидали нас на лестнице. Как чуяли, что сегодня мы еще раз выйдем из квартиры! Мела свесила руки через перила. Афра спрятала руки за спину. Обе сияли как рождественские пряники. Обе покусывали прядки волос.

– Привет! – завопила Мела. Афра захихикала. Когда-то давно фрау Кесслер говорила с мамой про то, каково это – быстро-быстро обзавестись двумя сыновьями и двумя дочками, а потом растить их: «Сначала такое ощущение, что жизнь – какой-то тугой узел, и развязать его невозможно. Сплошной стресс, ор и ни минуты покоя. Но чем дальше, тем лучше видишь: узел сделан из всяких разноцветных веревочек и бантиков».

При этом фрау Кесслер немножко криво улыбнулась. Одной рукой она откинула волосы со лба, а другой поскребла на своем свитере пятно от манной каши. А нам с Оскаром теперь разбирайся с двумя ее бантиками!

– Вы куда? – вопила Мела. – На новое расследование?

– Мы наверх, – сказал я нервно. И решительно протиснулся мимо них на лестницу. Оскар шагнул за мной, но ушел недалеко. Афра вдруг протянула к Оскару руку. На одну ужасную секунду я подумал, что сейчас она сунет ему трусики с цветочками. Но это был всего-навсего плюшевый мишка.

Оскар смотрел на медведя сквозь темные очки, как на какого-то мехового инопланетянина, которому по глупости пришлось совершить аварийную посадку на Земле. Афра хихикала, но руку не опускала. Наконец Оскар все-таки взял медведя. Уши у него горели, как космический корабль пришельцев при входе в земную атмосферу.

– Спасибо… – пробормотал он. Наконец-то путь был свободен, и мы рванули наверх. Вслед неслось хихиканье Афры и вопль Мелы:

– Ты такой ужасно милый, Рико Доретти!

Ага, конечно! Про меня же чуть ли не во всех газетах писали и чуть не показали по телеку. Между прочим, в прошлом году Мела называла меня «придурком ненормальным». Это когда увидела, как я стучу по почтовому ящику, чтобы проверить, есть ли внутри письма и газеты.

Ох уж эти ж-ж-женщины!

Внизу грохнуло – Мела и Афра убрались в свою квартиру. И почти сразу щелкнуло. Не успел я позвонить, а фрау Далинг уже открывала нам дверь.

– Ах, вот и мои гости! – сказал она, сияя.

Оскар вежливо протянул фрау Далинг руку. А я смотрел на нее совершенно ошеломленный. Может, в нашем доме какой-нибудь заговор? Сначала Фитцке разоделся, так что не узнать. Теперь вот фрау Далинг. Похоже, она побывала в парикмахерской. Вместо обычных локонов у нее была короткая стрижка со светлыми прядками. А ее бро…

– Что с вашими бровями?

– Немножко выщипали, – фрау Далинг взглянула на меня озабоченно. – Тебе не нравится?

– Нравится. Так вам лет на десять меньше, не меньше.

– Так меньше или не меньше? – теперь и голос у нее стал озабоченным.

– Меньше!

Фрау Далинг радостно улыбнулась. Я облегченно вздохнул. Уф-ф, еле-еле вывернулся! Вообще-то это Ирина объяснила мне, что надо говорить, когда речь идет о возрасте женщины. Сначала прикинуть, сколько лет ей может быть на самом деле. Быстренько вычесть из этого пять или шесть. Потом говоришь «Вы выглядите на десять лет моложе». Можно, конечно, сказать и «на одиннадцать», и даже «на двенадцать». Но увлекаться тут не стоит. И это число тоже вычитаешь. Но к этому моменту ты, скорее всего, уже забудешь, откуда начал. Я сразу понял, что все эти хитрые штучки не для меня. Бинго-шарикам от них одно беспокойство. Они и так со вчерашнего дня без перерыва свищут в моей голове, как маленькие ручные гранаты.

Новые брови, новая прическа. И это было еще не все. Фрау Далинг надела очень красивое платье с разноцветными цветочками. По-моему, в нем она была здорово похожа на надувной матрас. Даже округлости почти такие же. Но от нее исходило еще что-то очень хорошее, ярко-ярко разноцветное. И оно не имело к внешности никакого отношения. Сегодня во фрау Далинг не было ни капельки серого чувства. Такой я ее еще ни разу не видел.

– Что такое, почему вы не входите? – поторопила она нас. – Конечно, можно и на лестнице праздновать, но еда вся в гостиной.

Фрау Далинг посторонилась, пропуская нас с Оскаром, и закрыла дверь. Она ни полсловом не обмолвилась об Оскаровых темных очках. Очень вежливо с ее стороны! Даже когда он в темной прихожей задел коленкой о комод, потому что плохо видел. Зато показала на мишку в руках Оскара.

– В твоем возрасте я тоже везде носила с собой любимую куклу.

Оскар хотел что-то сказать, но фрау Далинг продолжала:

– Только я ее потеряла, когда каталась на пароходике на озере Мюггельзее. Перегнулась слишком далеко через перила – и буль-буль, прощай, моя любимица. Очень красивая была. Но медведики тоже симпатичные.

– Это называется релинг, – сказал Оскар, потирая коленку.

– Красивое имя, – кивнула фрау Далинг. – Датское?

На прошлой неделе я рассказал ей, что Оскар поехал к викингам.

Но Оскар не ответил. Нам надо было пройти по коридору с китчевыми картинками. Оскар застрял возле девочки, плачущей под дождем перед Эйфелевой башней. Он уставился на картинку с ужасом. Рот приоткрылся, ноздри дрожали, как будто он собирался чихнуть. Я незаметно его пихнул. Ясное дело, картинки хуже некуда. Но фрау Далинг их любит. Тут уж ничего не поделаешь. Ведь других детей, кроме нарисованных, у нее нет.

Слава богу, Оскар быстро сообразил, что к чему, и двинулся в гостиную.

В ленивчиковый рай!

– Обалде-е-еть… – прошептал я.

Обычно фрау Далинг делает один, ну два вида ленивчиков – с яйцом, или колбасой, или рыбой. Кладет на них кусочки огурчиков или помидоров – и вуаля!

ВУАЛЯ!

Это тоже по-французски. Так говорят, когда показывают что-то неожиданное, но интересное. Например, фокусники, когда достают из шляпы кролика. Или разрезают пополам женщину в коробке.

Но сегодня на столе стояло не меньше десяти разных сортов: с майонезом и ремуладом, ломтиками красной, желтой и зеленой паприки, с оливками черными и зелеными, с пеперони и маринованными луковичками. И все это вкусно обсыпано бахромой укропа и петрушки. Настроение у меня тут же подскочило прямо до потолка. Изо рта чуть слюни не закапали. Но я вовремя спохватился.

– Налетайте, – сказала фрау Далинг. – На десерт будет шоколадный пудинг. А себе сейчас принесу шампусика из холодильника.

– Большое спасибо за приглашение! – крикнул Оскар ей вслед. Я боялся, что он опять начнет нудеть про здоровую биоеду и испортит фрау Далинг весь праздник. А она ведь так старалась и столько всего наготовила! Но Оскар ничего такого не сказал. Он усадил мишку рядом на диван, и в следующую секунду изо рта у него уже свисал кусочек салями, а с пальцев капал майонез. В общем, если и было чего опасаться, так это того, что Оскар скоро лопнет. Скорость, с которой он поглощал ленивчики, пугала. Я забеспокоился о судьбе шоколадного пудинга.

– А какой сегодня праздник? – спросил я, когда фрау Далинг с бутылкой под мышкой вернулась с кухни.

– Развод с моим мужем. Всё! – сказала она.

– Как это – всё?

– Так говорят. Значит, что я от него наконец избавилась.

Я цапнул ленивчик. С лососем, капелькой хрена и укропом-петрушкой. Рядом чпокнула пробка.

– А я думал, – сказал я, жуя ленивчик, – что вам было грустно из-за вашего мужа. Потому что он не захотел с вами остаться.

– Это ты правильно думал. Сначала я была совершенно раздавлена. И даже думала, а не закончить ли все это летальным исходом.

Я перестал жевать. Что это еще за летательный исход? Куда это фрау Далинг собиралась лететь? Я вопросительно покосился на Оскара. Он с двумя ленивчиками в руках (один с колбаской, другой с сыром и половинкой виноградины) быстро пробормотал:

– Объясню позже.

– Но в какой-то момент грусть взяла и кончилась, – фрау Далинг налила шипучки в бокал. – Ну, вы знаете, как это… Ах, да что я! Конечно, вы не знаете. Вы еще слишком юные.

– Но не слишком глупые, – сказал Оскар с набитым ртом. – Так как это?

– Хм-м… – Фрау Далинг с удовольствием понюхала шипучку. А потом призадумалась. – В общем, когда кого-то теряешь, то думаешь, что без него жить уже не сможешь. А потом через какое-то время замечаешь – ты все-таки живешь. И в конце концов задаешь себе вопрос: а не лучше было бы, если бы этого человека с самого начала вообще не было?

Фрау Далинг усмехнулась. Но усмешка погасла, когда она увидела Оскарово лицо. Оно вдруг стало как из воска.

– Я что-то не то сказала?

– Нет, все нормально, – Оскар потряс головой, будто хотел вернуть лицу нормальный цвет. – А почему вы вообще решили развестись?

– Потому что мой муж ушел от меня к другой женщине.

– И она была даже старше вас, – добавил я.

– Спасибо, что напомнил, Рико, – фрау Далинг отпила глоток шипучки, поставила бокал и вдруг хитро улыбнулась. Прямо как девчонка. – Но знаете что? На прошлой неделе она от него ушла! Потому что нашла кое-кого помоложе. Я это называю справедливостью.

– А я это называю селяви, – я посмотрел на стол и на единственный бокал на нем. – А что, больше никого не будет? Кроме нас?

– Не-е. С девочками на работе мы вчера уже отметили. И с твоей мамой сегодня днем приняли по чуточке. Ну, ты знаешь. Но с тобой мне хотелось отпраздновать отдельно.

– Почему?

Фрау Далинг улыбнулась.

– Потому что без тебя я за эти месяцы свихнулась бы от одиночества.

Она сказала это вроде бы совершенно обычным голосом. Но между словами пряталось столько тепла, что я тут же весь стал пунцовым. А потом и вовсе побагровел. Потому что фрау Далинг ни с того ни с сего чмокнула меня в щеку. Оскар ухмыльнулся во весь рот и поднял большой палец. Он бы поднял и два, но другая рука была занята высоченной башней из ленивчиков.

В конце концов мы перепробовали все вкусности и без сил рухнули на диванные подушки. Фрау Далинг вручила мне пульт от DVD-проигрывателя – и киновечер начался! Оскар посадил мишку себе на коленки. С мисс Марпл он был незнаком, и поэтому ему было интересно не меньше, чем мне. Это один из немногих плюсов необычноодаренности: сколько детектив ни смотри – все равно забудешь, кто жертва, а кто убийца. Поэтому смотреть можно еще и еще. Хоть тыщу раз.

Я выбрал «Эй, убийство!». Там мисс Марпл плывет на военном корабле, чтобы найти на нем киллера. В начале фильма про это, конечно, никто ничего не знает. Просто звучит музыка, от которой у меня моментально делается суперское настроение. По экрану проплывают имена актеров, а мисс Марпл входит в магазин одежды.

В витрине стоит толстый манекен в матросской форме. Мисс Марпл исчезает за занавеской в примерочной, а продавщица ходит туда-сюда и приносит ей разные вещи. Сначала куртку и шляпку, потом белую кофточку и дамский галстук, а потом еще юбку. И манекен остается совершенно голым. Смотришь на него и думаешь: да она же самая настоящая пышечка, эта Джейн Марпл! А потом она выходит из-за занавески, и наконец видишь ее в этой шикарной новой форме – и именно на этой сцене Оскар вдруг крикнул:

– Стоп!

Я решил, что ему надо в туалет (вообще-то о таком нужно думать заранее!) и нервно нажал на кнопку «стоп».

– Промотай назад, – сказал он.

– Зачем?

– Сейчас увидишь. Просто промотай, пожалуйста.

Мне уже стало любопытно, и я нажал на кнопку перемотки.

– Вот тут! – крикнул Оскар. – Теперь вперед.

Мы снова посмотрели, как продавщица три раза ходит к витрине, снимает одежду с манекена и три раза исчезает с ней за занавеской. В принципе, ничего особо увлекательного еще нет. То есть вообще ничего увлекательного. Разве что кому-то понравятся полосатые занавески в кабинке, и он захочет подсчитать, сколько же там в точности полосок.

Когда мисс Марпл наконец-то вышла из кабинки полностью переодетая, Оскар снова крикнул «Стоп!». Я нажал на кнопку и глянул на него вопросительно. Фрау Далинг тоже.

– Вот, – сказал он. – Что шло за чем?

Новая бровь фрау Далинг поползла вверх.

– В смысле?

– В смысле одежды. Я вам скажу: сначала мисс Марпл дали куртку и шляпку. И она их надела за занавеской, так?

– Ну да, – кивнул я.

– Потом принесли блузку и галстук, а потом – юбку.

– И что?

– А то, что если она сначала надела куртку, то блузку ей пришлось бы надеть поверх куртки.

Темные очки были похожи на черные дыры, но я мог поспорить, что зеленые Оскаровы глаза за ними сверкали от удовольствия.

– Режиссерский недосмотр. Киноляп называется.

Мне было совершенно все равно, как это называется. Ну не заметил я какой-то там ляп. Подумаешь, цаца какая! Между прочим, я тоже знаю умные киношные слова: флэшбек, он же ре-ми-ми-цен… Тьфу ты, опять забыл!

В общем, Оскар умудрился как следует испортить мне просмотр. Но это было еще не все: позже он заметил, что корабль с мисс Марпл издалека выглядит деревянным, а вблизи оказывается, что борта у него металлические. А потом сказал еще, что в начале фильма все матросские кубрики располагались рядом, а через несколько минут уже были разбросаны по всему кораблю. И всякий раз приходилось перематывать то назад, то снова вперед. Наконец терпение у меня лопнуло окончательно.

– Или ты сейчас же заткнешься, – прорычал я, – или я засуну пульт тебе в глотку!

Нет, ну вообще!

Так и напрашивается вопрос: а что вообще может понравиться этому необычайно одаренному, кроме пожирания ленивчиков? Ведь он из-за любой малюсенькой ошибки сразу поднимает такую волну.

Ой-ей-ей!

Когда мы досмотрели фильм до конца, Оскар все-таки согласился, что «Эй, убийство!» – классный фильм. И Джейн Марпл тоже классная. А музыка в своем роде просто выдающаяся. Он так и сказал.

Тогда я немного поостыл. И надеялся, что нам можно будет посмотреть еще один фильм, в котором мисс Марпл будет повнимательней одеваться и переодеваться. Но фрау Далинг посмотрела на свои часики и покачала головой.

– Не получится, Рико. Уже поздно, и твоя мама меня за такое совершенно точно по головке не погладит. Сорванцам вроде вас давно пора в постель.

– А пудинг еще есть?

– Если объешься перед сном, будут сниться кошмары.

– Кошмары будут сниться, если я буду знать, что у вас в холодильнике еще остался пудинг.

– Я бы тоже не отказался, – добавил Оскар нерешительно.

Фрау Далинг посмотрела прямо в его темные очки. И вроде бы хотела покачать головой, но немножко подумала и кивнула. Наверно потому, что Оскар поднял мишку повыше и помахал его лапой.

После еще одной увесистой порции мы прощались в коридоре между слезливыми картинками. Фрау Далинг наклонилась ко мне и шепнула на ухо:

– Мне очень-очень жаль, что твой дружок страдает этой глазной болезнью. Такой стойкий малыш!

* * *

– Можно быстренько позвонить к Бюлю, – предложил я, когда дверь фрау Далинг за нами захлопнулась. – Вдруг он уже приехал из своего спецотпуска и впустит нас.

– А куда он ездил?

– На Южное море. Он…

– На Северное, ты хочешь сказать. – Оскар топал по лестнице на следующий этаж. – А может, на Балтийское?

– Ну да, да… Это ж все равно, верно?

Вот обязательно ему нужно по мелочам цепляться!

Перед отъездом Бюля я втайне надеялся, что он возьмет маму и меня с собой на море. Все равно в какой стороне света. Я ведь как-никак был частично причастен к его успеху. Но он подло смылся без нас! Вот прямо очень интересно, какое оправдание он для этого придумает?

– А сейчас не слишком поздно? – шепнул Оскар. – Может, не надо его беспокоить?

Но я уже жал на кнопку звонка. Изо всех сил. Чтоб в квартире было лучше слышно.

– Ерунда. Он нам обрадуется, это точно!

Во всяком случае, я на это надеялся.

Ура! Внутри послышались шаги и раздался голос Бюля. Он что-то громко сказал.

– На всякий случай – ни слова пока про маму и сумочки! – успел я шепнуть Оскару. И тут дверь раскрылась.

Мой рот – тоже. Потому что отвалилась челюсть.

– Смотри-ка! Любитель ленивчиков! – сказала рыжеволосая тетенька с жемчужными бусами и зеленым костюмом. – Вот так встреча!

Она улыбалась так же дружелюбно, как сегодня днем в «Эдеке». Но я улыбнуться в ответ не смог, потому что как раз задумался: можно ли задохнуться от шока, когда воздух внутрь тебя просто не проходит, или что-то в теле само решит, что лучше все-таки вдыхать и выдыхать дальше.

ШОК

Это когда испытываешь очень сильное потрясение. Тогда тело и мозг почти перестают работать, чтобы немножко передохнуть. Например, если случилась катастрофа. Или когда обнаруживаешь, что холодильник пуст, а все магазины уже закрыты. Даже те, которые круглосуточные.

– Кто там? – услышал я голос Бюля.

– Хм-м, – сказала тетенька и взглянула на нас с Оскаром вопросительно. – И кто же это к нам пришел?

Я так и стоял столбом. Но Оскар протянул руку.

– Добрый вечер. Я – Оскар, а это Рико.

Она пожала Оскару руку и крикнула через плечо:

– Тот мальчик снизу, о котором ты так много рассказывал. Со своим другом и мишкой.

И снова повернулась к нам.

– Симон сейчас выйдет. У него всю неделю была ночная смена и…

– …надо было быстренько принять душ, – сказал Бюль, выходя из ванной.

На нем не было ничего, кроме обмотанного вокруг бедер белого полотенца. Он был до коричневости загорелый, ярко-синие глаза сияли, как рождественские звезды, черные волосы влажно блестели. И шрамик на подбородке тоже блестел. А на мускулистой груди, в точности над сердцем, была красивая татуировка со скорпионом. Про него я знал из энциклопедии про животных. Я бы не отказался рассмотреть его поближе. Но сейчас, в этот момент, я решил, что скорпион – это и есть сам Бюль! Вонзивший свое ядовитое жало в невинную грудь мамы! И мою!

– Привет, Оскар, – сказал он. И радостно ухмыльнулся. – Салют, Рико.

В общем, самый настоящий изменщик и предатель! И совершенно неважно, что они с мамой еще даже и не женились. Я уже сто раз представлял себе, как они целуются в церкви перед алтарем, усыпанным цветами. Толстая тетенька в розовой шляпке играет на органе красивую мелодию, а Ирина от умиления ревет в три ручья. Потом все гости выходят на улицу. Светит солнце, я бросаюсь рисом или другими овощами. И у меня тоже слезы счастья. Но их ровно столько, чтоб из глаз ничего не выливалось.

И тут вдруг такО-Ое!

Кудахчущая шампанская курица и мокрый полуголый Бюль.

– Рико? – сказал Бюль неуверенно.

Я и бровью не повел. Не из-за шока. А потому что я наполовину итальянец. Наполовину итальянцы умеют вести себя с большим достоинством. Я собрал все достоинство, какое у меня нашлось, и решил вот что: напишу этому предателю и обманщику письмо. В нем сообщу, чтоб он никогда-никогда больше носа у нас не показывал. И что жемчуг наверняка фальшивый. А шампанское стоит всего-то 14,85. В общем, привет и до свиданья, с поклонным унижением, ваш Рико!

– Мы не хотели вас беспокоить, – сказал я, – а просто узнать, вы вернулись уже или нет, и сказать привет…

– Привет! – сказал Оскар и поднял мишкину лапу.

– …ведь уже очень поздно, и мама нас за это совершенно точно по головке не погладит. Сорванцам вроде нас уже давно пора в постель, так что до свиданья.

Дама приложила руку ко рту и отвернулась, чтобы мы не видели, как она потихоньку прыскает в кулачок. Но мы все равно увидели. За секунду до того, как выскочили на лестницу и помчались вниз.

– Передавай большой привет маме! – крикнул Бюль мне вслед. – Я к вам завтра загляну!

Ага! Конечно!

Только через мой мертвый труп!

* * *

Из-за неправильно надетой одежды мисс Марпл по мне и так уже вовсю скакали разные гормоны. Искали место, куда бы прицепиться и пробить дырки и трещины. Поход к Бюлю довершил дело.

– Эта шампанская курица у него уже с обеда ошивается, – фыркнул я, отпирая дверь. Мы зашли в нашу квартиру. – Кто знает, что они там вместе делали, когда выпили бутылку?! По-моему, мне нужны бета-блокаторы, как Фитцке.

– А по-моему, вовсе не стоит так переживать, – попытался успокоить меня Оскар. – Давай лучше искать сумку.

– А если у меня инфаркт случится?

– Тогда могу в любой момент сбегать за таблетками.

– Ты знаешь, как сердце работает?

– Точно не знаю. Но знаю, что это сложный многокамерный полый мускул. Ну, ты идешь?

И он зашагал в мамину комнату. Сумочку мы не нашли. Да и не могли найти, потому что мамин шкаф был заперт. Я сидел на любимом мамином пододеяльнике, на голове дельфина, и смотрел, как Оскар энергично дергает дверцы шкафа. Мишка лежал рядом на полу вниз носом. На тумбочке возле кровати стояла пузатая ваза с букетом высохших белых роз. Наверно, от какого-нибудь приставучего поклонника из клуба. Очень-очень печальное зрелище.

– А шкаф всегда заперт? – спросил Оскар.

– Не знаю. Никогда не проверял.

– Где может быть ключ?

Я без особого энтузиазма пожал плечами и вполглаза огляделся: тумбочка, комод, два плетеных кресла, зеркало у стены. Мамина спальня – это не моя комната. Я чувствовал себя взломщиком. Если так и буду тут сидеть, дельфин наверняка укусит меня за задницу. Как и должен сделать настоящий верный друг. И чего заслуживает неверный сын.

– Тогда делать тут нечего, – вздохнул Оскар. – Если твоя мама прячет сумочку от тебя или еще кого-то, она наверняка носит ключ с собой.

Я рассеянно кивнул. А потом вдруг меня осенило! И как я раньше не додумался? Есть еще одна возможность взглянуть на сумочку. С воодушевленным воплем я вскочил:

– Пошли!

И первым бросился в гостиную. Включил компьютер и уселся перед ним. Монитор тихо зажужжал, и на нем один за другим стали появляться разные значки.

– Ух ты, умно, – Оскар заглядывал мне через плечо. – Думаешь, она уже выставила сумочку на «И-бэе»?

Я кивнул.

– Вчера ночью. Когда я писал в дневник…

– Ты ведешь дневник? – перебил меня Оскар.

– Иногда. Но правописание проверяет компьютер.

Я наклонился к монитору, чтобы Оскар не заметил, какие красные у меня сделались уши.

– Мама тоже пользовалась компьютером вчера вечером. Ты в «И-бэе» разбираешься?

– Конечно, я там много книжек покупаю и всякое такое. И Солнечная система на окне тоже оттуда. Кроме меня, ее никто не захотел, так что отдали за один евро, – добавил он гордо. – Здорово, правда?

Я кивнул. Компьютер уже загрузился. На экране появились кит, большая W, четыре разноцветных буковки «И-бэя». И все остальные значки и символы. Я кликнул на соединение с интернетом, потом встал со стула и уступил место Оскару.

– Давай ты. Я в «И-бэе» не разбираюсь. От него в голове все взбудораживается.

Это было правдой только наполовину. В голове все взбудораживается только от тех страниц в интернете, где есть голые тетеньки. Они появляются сами собой. А потом не знаешь, как от них избавиться. Удалишь одну, так на ее месте тут же возникают две новые.

Как у того древнегреческого чудовища с девятью головами, у страшной Гидры. Она жила в вонючем болоте, но время от времени выбиралась на сушу и пожирала у крестьян коров и овец. А иногда и самих крестьян. Но однажды появился герр Кулес и отрубил ей мечом все головы. Одну за другой. Правда, сначала от этого никакого толку не было. На месте одной отрубленной головы у Гидры отрастало две новых. И Кулес отрубал их тоже. Тогда голов делалось… В общем, очень много. Так что Кулесу становилось все труднее. Дело пошло на лад, только когда его товарищ догадался прижечь факелом шейные обрубки. В конце концов Кулес разрубил мертвую Гидру пополам и окунул свои стрелы в ее ядовитую кровь. От нее раны не заживают никогда. Кулес стал еще лучше вооружен для следующих подвигов. В общем, невероятно круто и суперски! Вот прям кулесно!

Но если не считать этих голов Гидры, то есть голых тетенек, с интернетом я управляюсь отлично. Недавно нашел, например, одну суперскую страницу про джек-рассел-терьеров. И еще одну классную – про шоколад. Про его происхождение и как его производят. И всякое такое. С очень вкусными картинками. Но все равно мне хотелось, чтобы поисками следов сумочки занялся Оскар. Вынюхивать что-то в маминой спальне было просто ужасно! Я почти обрадовался, когда мы не нашли ключа от шкафа. Но копаться на маминой странице в «И-бэе» было ничуть не лучше. В животе зашевелилось тяжелое чувство. Как перед контрольной по математике. И там было еще одно чувство. Тоже очень тяжелое. Но от него в животе все трепетало, как крылья черной бабочки. Вот если сейчас выяснится, что мама на самом деле продавала для Жуткой Элли дорогие сумочки… сможем ли мы тогда ей помочь? Наверно, у этой гадюки Вандбек есть против мамы что-то очень-очень плохое! Иначе бы мама давно уже сама себе помогла. И какая-то часть меня не хотела знать, что же это очень-очень плохое. Ни сейчас, ни вообще никогда!

Трепетанье и шевеленье в животе продолжалось три секунды. Оскар уже зашел на сайт «И-бэя». Подвигал мышью туда-сюда, на что-то кликнул.

– Интересно, сохранила ли твоя мама… Ну конечно, да!

Я с любопытством наклонился к экрану.

– Сохранила – что?

– Свой логин и пароль. Ну как можно быть такой легкомысленной?

Оскар неодобрительно покачал головой. Но голос звучал разочарованно. Вот если бы пришлось еще и пароль выяснять, ему наверняка было бы гораздо интереснее.

Всего через пару кликов мышью мы выяснили кое-что другое. На маминой странице были две фотографии. Их можно было увеличить. На первой – сумочка, которую мама выиграла вчера. Мне вспомнился ее фотоаппарат, которым она щелкала меня на прогулках. Про сумочку было написано, что она изготовлена из настоящей змеиной кожи. На втором фото было что-то вроде этикетки со штемпелем и текстом на иностранном языке.

– Сертификат, – сказал Оскар. – Наверно, лежал прямо в сумочке.

– А зачем он?

– Подтверждает официально, что сумка сшита из кожи не дикого животного, а из специально для этого выращенного.

Я посмотрел на цену сумочки. Вокруг стало темно. Я услышал странный звук. А потом еще и еще… Только когда Оскар встал на стуле на коленки и положил руку мне на плечо, я сообразил, что этот звук выходил у меня из горла. А может, прямо из сердца.

* * *

В телефонной книге в интернете Оскар нашел еще и адрес Жуткой Элли. Нам надо выяснить, где и как она раздобывает эти сумочки.

Поэтому завтра утром мы встанем и поедем на метро в Вильмерсдорф. И будем там наблюдать за ее домом на Людвигкирхплатц.

Если я вообще смогу заснуть.

И если вообще захочу когда-нибудь снова проснуться.

Четверг

План А, Б и В

В Вильмерсдорфе нет граффити. Никаких. Это первое, что бросается в глаза. В Кройцберге, где мы живем, почти все стены зарисованы так, будто по улицам бегают дети со взрывающимися баллончиками красок. А может, это сами дети взрываются. Некоторые граффити разноцветные и по-настоящему красивые. Другие и не картины даже, а так, каракули какие-то. Кому-то они нравятся, кому-то нет. Но, по-моему, большинство жителей уже никакого внимания на них не обращает. Они просто часть района.

А вот если в Вильмерсдорфе захочется чего-то разноцветного, надо раздвинуть цветущие кусты и просунуть нос в маленькие ухоженные палисадники. Тогда можно увидеть свежепокрашенные фасады домиков. В них живут люди, которые любят покой, тишину и порядок. Мы с Оскаром среди всей этой чистоты и красоты были как две белые вороны.

Похоже, в Вильмерсдорфе было не принято, чтобы два маленьких мальчика летним утром бродили по улицам. На нас глядели подозрительно. Но, может быть, только от того, что Оскар в своих не по размеру огромных очках смотрелся чучелом. А я с пластмассовыми наручниками на поясе – чучелом еще большим. Эти дурацкие наручники надо было, конечно, смыть в унитаз. Ведь это подарок Б. Теперь я не смогу называть его Бюлем. Со вчерашнего вечера я окончательно и безоговорочно презираю это имя! Но хотелось быть вооруженным на все случаи жизни. Если удастся выследить Жуткую Элли и застать ее на месте преступления за кражей сумочек – тогда можно будет ее в них заковать. Или быстренько приковать где-нибудь самого себя. Если Элли вдруг обнаружит, что я за ней слежу, и решит похитить.

До Шпихернштрассе мы доехали на метро, а остаток пути до площади Людвигкирхплатц прошли пешком. На площади, конечно, стояла кирха – церковь этого самого Людвига. Очень красивая. Ее будто собрали из красно-кирпичных деталей «лего». Острый зеленый шпиль светился на солнце, как лакированный. Перед церковью газон, вокруг – скамейки, за ними кусты и деревья. Все очень мило и аккуратно.

Мы уселись на одну из скамеек. Через кусты нам был отлично виден высокий старый желтый дом, в котором жила Жуткая Элли. Мы сидели и ждали. Я посмотрел наверх в голубое небо. А потом вниз на дорожку, посыпанную красным песком. Вот хороший момент поговорить с Оскаром про его папу или маму! Но кому ж охота непрерывно переживать из-за своих родителей? И мы стали говорить про другое – про мисс Марпл и соколов. То есть про соколов заговорил Оскар, а я спросил, кто это такие.

– Маленькие хищные птицы, – Оскар поднял руку и показал на колокольню церкви. – Вот там наверху они и живут, прямо посреди города. Охотятся на мышей и крыс, их тут полно. Про них писали в газете.

Оскар опустил руку, повернулся ко мне и продолжил бубнить своим фирменным трубным гласом:

– Всего их существует тридцать восемь различных видов. У нас в Центральной Европе всего семь, но зато они живут везде. Большинство оседлые, но есть и перелетные. На зиму они улетают на юг, в Испанию или Северную Африку.

Бубнеж закончился, и Оскар опять стал смотреть на колокольню. Похоже, он просто радовался этим соколам и не ломал голову, действительно ли они зимой летят на юг, а не на север или еще куда. Он был уверен, что сказал все правильно. Как всегда.

– А как так получается, что ты столько всего знаешь? – спросил я.

Он пожал плечами.

– Память хорошая. И я умею сопоставлять факты. Так всегда было.

Он сдвинул очки на лоб и внимательно посмотрел на меня.

– А ты? Когда ты заметил, что ты необычно одаренный?

– На светофоре. Мы с мамой тогда жили в Ной-Кёльне. И по дороге в детский сад я сбежал. Остановился только на красный свет.

Оскар наморщил лоб.

– И что тут такого необычно одаренного? Красный – стой, зеленый – иди. Это любой ребенок знает.

– Я тоже знал. И когда я начал переходить дорогу, на светофоре был зеленый. А когда дошел до середины – загорелся красный.

– И ты остановился?

– Это был улица с тремя полосами, – сказал я гордо. – Ты бы слышал, как они сигналили! Один водитель даже вышел из машины. А потом еще парочка. Но им пришлось ждать, пока за мной не прибежала мама. Я так испугался, что упал на землю и не хотел вставать.

– Круто! – Оскар прищелкнул языком.

– Теперь-то я, конечно, лучше разбираюсь, – сказал я на всякий случай.

– Ну, ясное дело, – отозвался Оскар.

Пусть не думает, что я такой же глупенький, каким был когда-то. Теперь, когда я перехожу улицу и на светофоре вдруг зажигается красный, я просто-напросто сразу бегу обратно.

– Иногда даже что-то умное в голову приходит, – я показал на желтый дом в просвете между кустами. – Например, что Вандбек, может быть, вовсе даже не дома и мы тут сидим совершенно зря.

Оскар на меня уставился. Я увидел, как его брови над темными очками поползли вверх. Потом он перевел взгляд на желтый дом.

– Тебе очко, – шепнул он. А потом изогнул рот в усмешке. – Но она была дома.

Я проследил за его взглядом, и в животе что-то сжалось. А потом подпрыгнуло, как будто хотело сказать: «Ну вот, Доретти, твое спецзадание началось!»

Из подъезда выходила Жуткая Элли. Она выглядела точно так же, как на сцене у «Седых Шмелей», – тощая и костлявая, черные-пречерные волосы гладко зачесаны назад и стянуты в тугой узел. Настоящая пожилая леди в сером узком костюме, почти торжественно выходящая из дома. В одной руке сверкающая золотом сумочка. А в другой – поводок…

Тут уж я ничего не смог поделать – у меня вырвался восторженный писк:

– Ой, Оскар! Смотри, смотри! Какой миленький!

Элли Вандбек тащила за собой упирающегося джек-рассел-терьера. Почти щенка! Шерсть у него была такая белая-белая! Только на спине около хвостика круглое пятнышко кофейного цвета. И уши разноцветные.

Лапки у бедняжки были совсем короткими, так что он едва успевал за хозяйкой. А та за пару шагов уже разогналась, как самолет на взлетной полосе, и непрерывно дергала за поводок. Песик был такой милый и неуклюжий! Мозги у меня прямо плавились от жалости. Я вскочил и хотел броситься за ним, но Оскар вцепился в пристегнутые к моему поясу наручники.

– Совсем спятил? – прошипел он. – Она точно тебя сразу же узнает и что-нибудь заподозрит.

– Но он ведь еще такой ма-аленький! А если она с Порше побежит перед автобусом, и его задави…

– Что еще за Порше?

– Ну, джек-рассел!

Увидев песика, я тут же вспомнил машину Кизлинга – классный, очень-очень старый «порше». Про такую и не подумаешь, что она вообще может ездить. А на самом деле рассекает ого-го как! В точности так же и джек-рассел-терьеры. Лапки у них совсем коротенькие, но разгоняются они так, будто за ними черти гонятся. По крайней мере, когда уже взрослые.

– Да, – прошептал я. – Порше.

Мы проследовали за Жуткой Элли до ближайшей большой улицы, все время держась на безопасном расстоянии. Чтобы не привлекать внимания, я насвистывал мелодию. Тоскливо-страстную. Потому что все время смотрел на Порше, который рвался с поводка как сумасшедший. В Берлине он ориентировался примерно так же хорошо, как и я, – то есть никак. И ему явно хотелось узнать город получше. Но идти у него на поводу Элли Вандбек не собиралась. Каждый раз, когда Порше останавливался и хотел что-нибудь обнюхать, она со злобным окриком тянула его дальше. Про поднять лапку и говорить нечего.

И вдруг к тоскливо-страстной мелодии у меня в голове присоединилось еще что-то. В рифму. Это что-то было похоже на торжественное стихотворение. По-моему, его называют «ода». Сначала я напечатал «о, да!», но исправлялку правописания не проведешь. Вот какая она у меня сочинилась:

ОДА ПОРШЕ

Жил-был терьер однажды —

Породы рассел-джек.

Смел и бел (почти совсем),

Черной кнопкой носик,

Закорючкой хвостик.

У столба и у куста

Поднимает ножку

Поливать дорожку.

Холодный мокрый носик,

Кренделечком хвостик.

О да, мой Порш!

Прошу, приди

И никогда не уходи,

Ведь ты и я – одна семья!

Мой любимый носик,

Лучший в мире песик!

Элли дошла до широкой улицы и направилась к стоянке такси.

– Гадство! – вырвалось у Оскара.

Она села в одну из стоящих там машин. Испуганно повизгивающего песика безжалостно затащила к себе на сиденье. Бумс! – дверь захлопнулась, такси укатило. Я сердито смотрел им вслед. Вот бы Порше после всех этих издевательств написал на ее дорогущую юбку!

– У нас хватит денег на такси? – спросил Оскар.

Я покачал головой:

– Вчера почти все потратил на мороженое. И на билеты на метро.

– Ладно… – Оскар покусал нижнюю губу. – Ждать под дверью все равно без толку. Мы же не знаем, когда она вернется. Поэтому организованно отступаем и применяем план Б, так?

– Отступаем и применяем, – подтвердил я.

Мы надеялись, что Элли поедет на общественном транспорте. Там сесть ей на хвост – нет, лучше на пятки – было бы несложно. В этом и состоял наш план А. Но еще раньше мы подумали, что у нее может быть машина. Тогда преследование осложнится. Вопрос: кого бы нам «запрячь» в наш план Б? У Оскара знакомых с машиной не было вообще. А у меня – только двое. Один – Кизлинг со своим «порше». Но и тот, и другой в отпуске. А еще – Ирина. У нее машинка маленькая и юркая. Только вот на Иринину помощь рассчитывать рискованно. Она в момент выдаст нас маме – они ведь с ней лучшие подружки!

Ох, опять эти ЖЕНЩИНЫ!

Но план Б все-таки мог еще сработать. Ведь на свете, кроме машин, есть много всякого другого транспорта. Например…

* * *

Я отпер дверь подъезда, навалился на нее как следует, чтобы открыть, и увидел Бертса. Под мышкой у него был шлем. Он выводил со двора свой «дукати».

– Рико, Оскар, привет! – Он улыбнулся, сверкнув эдельвейсовыми зубами. – Придержите дверь, пожалуйста!

Мы в ответ не улыбнулись. Потому что не ожидали, такого поворота событий и что придется перестраиваться на ходу. По пути к Диффе мы как раз говорили о Бертсе и о том, что вместе с ним может поехать только один. Но деваться некуда, приходится идти на ограничения. Все равно план Б только наполовину хорош по сравнению с планом А.

Я уже был готов уступить поездку Оскару. Он умней меня, а речь-то шла о маме. Тут на счету была каждая крошка ума!

Но даже весь ум вместе взятый нам бы сейчас не помог. Я почти в отчаянии смотрел на Бертса. Еще пару минут назад я ничуточки не сомневался, что его можно спокойно посвятить в наш план по спасению мамы. И он поможет. Даже глазом не моргнет. Только вот сам Бертс сейчас действовал по совсем другому плану – плану решительного бегства.

– Всё, сматываю удочки, – сказал он, выводя «дукати» на тротуар. – Атмосфера накаляется, только мне-то за каким лешим все это надо?

– Что за атмосфера? – поинтересовался я, ничего не понимая.

– А ты загляни в квартиру, если хочешь, тогда и узнаешь. – Бертс кивнул на лестницу. – Только перед тем как позвонить, втяни поглубже голову. Если Юле вообще откроет.

– Юле вернулась? – Сердце подпрыгнуло. Уже второй раз за этот день. – А-а… разве они с Массудом хотели приехать не завтра? Или послезавтра?

На секунду я даже забыл про только что провалившийся план Б. Я ужасно соскучился по Юле, потому что влюблен в нее по уши. Пока лежал в больнице, представлял, как она приходит и кладет прохладную руку на мой горячий лоб… Ну и вообще. Я бы совершенно точно ей понравился – новенький такой герой. Да еще с таким потрясением мозга!

– Они друг на друга орут, – сказал Оскар. Он вытянул шею и прислушивался к тому, что происходит на втором этаже. И точно: из студенческой квартиры раздавались крики. Они делались всё громче. И самые громкие явно исходили от Юле.

– Не-не-не, – бормотал Бертс. Он поставил «дукати» на тротуаре и вернулся к нам в подъезд. – Думаю, к тому времени, как я вернусь, одна комната уже освободится.

– А что случилось?

– Ну как – совместный отпуск пошел Юле и Массуду не совсем на пользу. Они сейчас расстаются.

– А почему?

– Спроси у Юле. Если смелости хватит. Ты же знаешь, темперамент у нее ого-го!

Мама однажды сказала про Юле, что она «жгучая как паприка». Я потом пробовал поджечь порошок из баночки с паприкой. Но ничего не получилось. Наверно, для этого нужна красная паприка, а не розовая.

– Короче, уезжаю за город к приятелю, – объявил Бертс. – Эти двое уже целый час бодаются. Ну и зачем мне весь этот стресс?

Как будто в подтверждение его слов сверху донеслось громкое и звонкое «ДЗЫ-ЫН-НЬ!»

– Что это? – спросил я испуганно.

– Наверно, чайная чашка, – предположил Бертс. – Из набора, который Массуд дарил Юле на ее последний день рожденья, помнишь?

– Такие маленькие с золотым ободком?

– Угу.

Стеклянные чашечки с золотым ободком мне нравились. Массуд подавал в них чай, и он светился в них золотым и бронзовым цветом. Очень красиво! А когда размешивали сахар, было видно, как кристаллики вертятся в чаевороте и потихоньку исчезают. А теперь исчезали и сами чашечки. Моммсену давно уже пора было прийти и навести здесь тишину и порядок. Но он наверняка лежал у себя на диване и что-нибудь бормотал после очередной порции бормотухи.

ДЗЫ-ЫН-НЬ!

– Если хочешь чашку на память, лучше поторопись, – сказал Бертс. – Их было всего четыре.

ДЗЫ-ЫН-НЬ!

– М-да, теперь только одна, да и та, скорее всего, протянет не долго…

ДЗЫ-ЫН-НЬ!

– Ой-ей-ей! – Бертс неодобрительно помотал головой. Потом решительно надел шлем и двинулся на улицу. – Короче, всё, я сматываюсь. Счастливо оставаться, и ведите себя хорошо, окей?

Я растерянно смотрел ему вслед. Ужасно хотелось зареветь. Еще чуть-чуть – и два колеса усвистят вместе с Бертсом. А мы так на них надеялись! История с сумочками вдруг зашаталась и свалилась на меня всей своей тяжестью. Барабан с бинго-шариками тут же пришел в движение.

Бертс усаживался на седло своего мотоцикла. И тут Оскар ткнул меня локтем в бок.

– Ну скажи ему! Скажи! Давай же!

Но я не мог. Я только слышал постукивание шариков у себя в голове. Оно перемешивалось с воплями из студенческой квартиры и тихим рычанием мотора «дукати». И одновременно много всякого разного проплывало перед глазами: мамино печальное лицо, Жуткая Элли, и бедный маленький Порше. И Оскар. Вот он несет на кухню спортивную сумку, а потом плачет, сидя за столом. А вот Фитцке в сером мешковатом костюме. Он хватается за сердце, а потом лежит на полу и еле шевелит синими губами. Вот фрау Далинг с новой послеразводной прической и в новом матрасном платье. Рядом полуголый Бюль со своей дурацкой шампанской курицей. А перед всем этим – проклятый лотерейный барабан у «Седых Шмелей». С него-то во вторник вечером и начались все несчастья.

И тут недалеко от барабана я увидел решение нашей проблемы.

* * *

Из нашей квартиры доносился смех. Звонкий и радостный. Он пузырился, как шипучка в бокале фрау Далинг вчера.

Я услышал его еще внизу, и настроение тут же подпрыгнуло вверх. Я сказал Оскару:

– Сейчас познакомишься с одним классным человеком!

То же самое я собирался сказать ему на втором, потому что мне очень хотелось познакомить Оскара с Юле. Но Бертс был прав, мешать ей ссориться с Массудом – себе дороже. Да и у нас было дело поважнее.

СЕБЕ ДОРОЖЕ

Это когда рискуешь потратить на что-то больше, чем оно того стоит. И потом будешь об этом жалеть. Например, покупаешь мороженое на последние деньги, а оно берет и тает быстрее, чем ты успеваешь его съесть. В общем, никакого удовольствия. Одно расстройство!

Хотя мне пришлось очень собраться внутри, чтобы пройти мимо и не поздороваться с Юле.

Пока мы поднимались на третий, я рассказал Оскару про свой новый план. Мы назвали его план В. Чтобы его осуществить, нужен всего-навсего один адрес из телефонной книги. В крайнем случае можно даже спросить маму. Она ничего не заподозрит. А потом нужно немножко удачи. Удача… Совесть меня так и грызла, когда я вспоминал, как бросил монетку в фонтан на площади Вики. И не просто бросил, а еще и поглядел на удачу в упор. Оскар ведь предупреждал: такого делать нельзя! А я все равно посмотрел. И надо же! Именно с тех пор все пошло вкривь и вкось. Но я тогда еще не знал, что удача такая нежная. Прямо как мимоза. Чуть что – сразу обижается и отворачивается.

МИМОЗА

Это очень обидчивое растение из ботанического сада. Чуть ее заденешь, даже нечаянно – она тут же расстраивается и вешает нос. То есть листочки.

Мама как-то сказала, что Ирина родилась с уже встроенной защитой от плохого настроения и серого чувства. Это правда. Когда Ирина тебя обнимает, кажется, что ноги отрываются от пола, а голова достает до неба! И все-все делается очень простым и легким! Понятия не имею, как это у Ирины получается. Но из-за этого мужчины влюбляются в нее прямо косяками. Только ей никто из них не нужен. Ирина всегда говорит, что замуж выйдет разве что за старого-престарого мультимиллионера. У которого вшит сердечный стимулятор.

Сейчас она сидела за кухонным столом в белой футболке, джинсах с серебристым ремешком и серебристых сандалиях. Темные волосы собраны в небрежный узел. Конечно, красивее мамы нет никого! Но если кто-то и приближается к ней по красоте, то это Ирина. В руках у нее был мамин фотоаппаратик. Она внимательно смотрела на крошечный экран и нажимала кнопки. Наверно, искала какое-то фото.

Мама в халате с японскими закорючками стояла у булькающей кофемашины. Похоже, она только что встала, а спала плохо. Она посмотрела на Оскара с вопросительным знаком во взгляде. Как будто хотела о чем-то его спросить. Но не спросила. По утрам до первой чашки кофе мама непригодна к употреблению. Она сама так говорит.

– Привет, Ирина! – сказал я.

– Салют, Фред, – сказала Ирина, не поднимая глаз от фотоаппарата.

Ирина зовет меня Фредом. «Р» в «Рико» получается у нее слишком раскатистым. А ей не нравится, когда по ее произношению понятно, что она из России. Хотя это слышно почти по любому слову. Ее немецкий хромает на обе ноги. От «Фреда» шарики в лотерейном барабане получают дополнительный толчок. Потому что тогда мне кажется, что Ирина разговаривает с кем-то другим. Но переучить ее у меня не получается.

– Ирина, – сказал я, – это мой друг Оскар.

Теперь она все-таки подняла на нас медово-золотистые глаза. Оскар застыл рядом со мной. Ирина помахала рукой у него перед очками. Ее серебряные браслеты зазвенели.

– Ты ослеплый, парень, или что?

– Он инкогнито, – объяснил я.

– А-а, на тебя гонятся? Да, Оскарчик? Скажи, кто на тебя гонится? Тетя Ирина тебе защищать.

Серебряные браслеты зазвенели снова. Ирина без церемоний сняла с Оскара очки.

– О-о, божечки, какой зеленый глаз! Хотеть разить мне навзничь, да, Оскарчик?

Она хитро улыбнулась, чтобы показать, что это не всерьез. Но это не помогло. Оскар уставился на Ирину с изумленным ужасом. Так же, как на любого взрослого, который подошел к нему слишком близко. Или хуже того – дотронулся до него.

– Я, конечно, о тебя уже слышать.

Ирина положила темные очки на стол и как ни в чем не бывало продолжила болтать и искать нужное фото.

– Ты тот птенцец, который пара недель назад спасли, а теперь выпал из гвозда, да?

– Из гнезда? – переспросил Оскар.

Он нервно поглядывал на темные очки. Пальцы неслышно барабанили по шву штанов.

– Я так и сказать, разве нет? – Ирина на секунду подняла глаза на маму, но та еще не настолько проснулась, чтобы ей помочь. – Папаша высадить из гнезда, так правильно, да?

– Ну, в общем… как бы…

– Так радуйся, что он умотать! С таким типчик я когда-то жить. Владимир звать. Красивый квартира, красивый телевизор и мужчина красивый тоже. Потом, один день просто взять и смыться. Взять телевизор, взять все деньги, только чертова канари не взять.

– На Канары смылся? – попытался уточнить Оскар.

– Не-е, не Канары. Желтый такой птиц, люди говорят, хорошо петь. От голод сдох, потому что корм Влад тоже взять.

– А почему вы канарейку не кормили? – спросил Оскар.

– Ну, Оскарчик! Я похожа на которая остаться с тем, как этот Влад? Куда ты думаешь? Конечно, я еще раньше смыться! – Ирина с сожалением передернула плечами. – Жаль птичушку, но он никакой песня не петь. Только какать и какать на свой дурацкий клетка. О, вот этот прикид! Гляди-ка, Таня!

Мама подошла с дымящейся чашкой кофе и наклонилась к фотоаппарату. Я пристроился к ней. Оскар воспользовался случаем и цапнул со стола свои очки. Тут же надел их и тоже уставился на экранчик фотоаппарата.

Там была смеющаяся молодая женщина. Ее обнимал тоже смеющийся, но не такой молодой мужчина. Симпатичную блондинку я никогда не видел. На ней было шикарное платье из блестящей синей ткани. Оно как будто стекало по ее тонкому телу. А вот мужчину я раньше уже видел. Тоже на фото.

– Ой, это Борис! – сказал я.

– Кто такой Борис? – спросил Оскар.

– Наш босс, – коротко ответила Ирина.

Про Бориса нельзя точно сказать, симпатичный он или нет. Он как чистый лист бумаги. Смотришь на него и только потом смутно припоминаешь – кажется, там было что-то напечатано в самом низу и мелкими буквами.

На фото его лицо казалось совсем узким. Будто в детстве он однажды попытался протиснуться в щелочку двери и там застрял. Волос на голове у него было немного. Наверно, остались на дверном косяке. Он мне кого-то напоминал. Но кого – я так и не вспомнил.

– Дама – как это говорить? – его новый игрушка, – сказала Ирина. – Позавчера была в клуб, а послезавтра уже искать-свистеть, потому что Борис менять подружки как початки. Так ведь люди говорить, или нет? – Ярко-красный ноготь постучал по экранчику. – Нет, вы поглядеть, что за платье! Блеск! Надо, чтобы на наш бутик во Фридрихштрассе тоже такой! Таня, скажи.

– Наверное, – мама отпила глоток кофе. По-настоящему она проснется только после третьей чашки. – Но сегодня что-то настроения нет на шопинг. Может, мальчишки с тобой сходят, а, Рико, Оскар?

– Не-е. У мальчишек есть чем заняться, – сказал я, подтолкнул Оскара и сделал пару шагов к двери. Пусть мама допивает кофе и щебечет с Ириной. А мы в гостиной без помех сможем поискать в интернете адрес, нужный для плана В.

– Ладно, пойти одна, – пробормотала Ирина чуть-чуть обиженно. – Мне нужен этот платье! Этот платье мужиков разить, как граната! Говорят так люди, да?

– Ну, в общем… – Оскар притормозил у двери на кухню. Уши у него горели. Он глубоко вздохнул. Потом выдохнул и обернулся к Ирине. – Раз уж вы все время об этом спрашиваете: так не говорят! Немецкий у вас бойкий. Только в предлогах вы путаетесь. И забываете склонять и спрягать.

Ирина в притворном ужасе положила руку на грудь.

– Оскарчик, милый, да что ты! Склонять меня ни на что не надо, а запрягать – это лошадь, что ли? Так об лошадь я делать большо-ой крюк!

Она смотрела на Оскара так, что на кухне сделалось светлее и теплее. Честное слово!

– Люди же говорят так, разве нет?

Все еще четверг

В краю полевых хомяков

Чтобы добраться с Диффе до Лилиентальштрассе, нужно дойти до метро «Зюдштерн». Пересечь большой перекресток. Потом пройти еще немножко, все прямо и прямо. И ты уже там. Можно сказать, рукой подать. Но только если эту руку мне подаст Оскар. Без нее я совершенно точно заблужусь уже через пару шагов.

Старые нарядные дома на Лилиентальштрассе смотрят поверх густой листвы деревьев прямо на Народный парк Хазенхайде. Мы позвонили, и дверь почти сразу открылась. Мы пересекли внутренний двор с суперухоженным большим садом. Потом вошли в задний дом и поднялись почти на самый верх, на пятый.

Через две минуты я впечатлился еще больше. Квартира герра ван Шертена была полной противоположностью берлоге Фитцке. Вся светлая и чистая, будто вылизанная.

– Ух ты! – прошептал Оскар рядом со мной. – С такого пола есть можно!

Можно, конечно. Но не нужно. У герра ван Шертена красивый обеденный стол из настоящего дерева с резными ножками. Вообще все из настоящего дерева: шкаф в гостиной, стулья с плетеными спинками, уютные мягкие кресла, комод. Все старое и очень стильное. И наверняка очень дорогое. На полках – книги, сотни и сотни. Они стоят и лежат поодиночке и стопками. На стенах висят застекленные ящички с бабочками и другими насекомыми, а на полу лежат пестрые ковры.

– К вам домработница приходит? – спросил я, когда герр ван Шертен вернулся с кухни. Он нес поднос с тремя стаканами и кувшин с лимонадом. У фрау Далинг тоже такой есть. Она называет его «хрустальный графин». И ужасно бережет. Даже из шкафа никогда не достает.

ГРАФИН

Это арабское слово. Оно означает «водяное колесо с черпаками». Арабы живут в пустыне, где всегда очень сухо. Наверно, черпаки им нужны как лопатки, чтобы прорыться до воды. Или на самый крайний случай, чтобы забить верблюда и выпить воду из его запасов в горбах.

– Она мне без надобности. – Герр ван Шертен поставил поднос на стол. – У меня врожденное чувство порядка.

Ого! Оказывается, с таким можно родиться. А вдруг это чувство во мне тоже есть? Знать бы только, где оно прячется! Вот в голове его точно нет.

Оскар рядом со мной даже снял темные очки, чтобы получше рассмотреть фотографию дорогой Ханны между двумя низенькими вазами со свежими цветами на комоде. Ханна с фотографии улыбалась. Как будто на свете было одно только счастье. И никакой Великой Забывчивости и дырок в голове – ни у нее, ни у всех остальных людей.

– Да, моя Ханна, – сказал герр ван Шертен. Оскар тут же опять нацепил очки. – Каждый день смотрю, как там у нее. По многу раз.

Он подозвал нас к большому окну в гостиной. Оно выходило на большое холмистое кладбище.

– Луизенштадское, – объяснил герр ван Шертен. – Там она и лежит. Слева за холмом, где большой ангел. Хотелось бы, конечно, из окна ее видеть. Но ближе к дому ничего получить не удалось.

Кладбище было почти как парк. Но только почти. Высокие деревья, могилы и кресты, поросшие плющом, бело-серые ангелы и всякие другие печальные статуи. На свежей могиле грустно лежали венки. В гостиную заглянуло солнце и засияло на лысине герра ван Шертена.

– Красивое кладбище. Старинное. В глубине мавзолеи стоят, модерн и ар-деко. Никогда еще тут не бывал, Рико?

Я помотал головой. Честно говоря, понял я только его последний вопрос.

МАВЗОЛЕЙ

Это дом, который строят на могиле. Так его назвали, потому что первым в такой дом заехал персидский царь Мавзол. Конечно, когда уже умер. Но это было очень-очень давно.

А что герр ван Шертен сказал дальше, я не понял совсем. И запомнить не смог. Поэтому и в словаре не посмотрел.

Вид из окна был, конечно, красивый. И приятно, когда дорогая Ханна совсем недалеко. Но все равно было как-то не по себе. Жить рядом с кладбищем, бр-р! Там же зомби и все такое. В такую ерунду я, конечно, не верю. Но это ведь не значит, что зомби не могут существовать. Они вырывают из людей куски мяса и заглатывают их не жуя. А это очень вредно для пищеварения. Но зомбям это все равно. Они и так уже мертвые. Может, они были бы даже вполне милые, если б не хотели всё время есть.

Герр ван Шертен смотрел на холм с ангелом наверху и дорогой Ханной позади него и даже чуточку улыбнулся. Он вроде бы не грустил, но наверняка думал о том времени, когда будет лежать рядом со своей женой.

Герр ван Шертен заметил, что я на него смотрю, тихонько вздохнул и взъерошил мне волосы. Потом отошел к столу и стал наливать в стаканы лимонад.

– Молодые люди, да вы присядьте наконец, – предложил герр ван Шертен. – Должен признаться, вы меня сильно заинтриговали своим сегодняшним звонком. Так о чем, собственно, речь?

* * *

Найти парковку на Людвигкирхплатц было нелегко. Но герр ван Шертен терпеливо раз за разом объезжал кирху, пока наконец одно место не освободилось. Всего за два дома от того, где жила Жуткая Элли.

Мне ужасно хотелось чмокнуть его в лысину. Объяснять про подделанные бинго-карточки и сумочки из настоящей змеиной кожи я предоставил Оскару. Так получилось быстрее. Сам я тут же запутался бы и сбился, потому что ужасно волновался из-за мамы. Герр ван Шертен терпеливо слушал. Сначала недоверчиво. Но потом очень внимательно. И часто кивал. Под конец Оскар спросил, не видел ли он, как мама подделывала цифры в своей карточке, он ведь целый вечер на нее смотрел. Герр ван Шертен покачал головой и смущенно сказал:

– Смотрел. Но не на карточку!

И тут же добавил, как сильно он маму уважает и как ей восхищается. Ведь ей удалось воспитать такого отличного парня! И еще он сказал, что сделает все, чтобы ей помочь. Отлично! На это я и понадеялся, когда вспомнил, что кроме Кизлинга и Ирины у меня ведь есть еще один знакомый с машиной.

Пока мы наблюдали за домом Жуткой Элли, Оскар рассказывал герру ван Шертену про соколов на колокольне и в какую сторону света они улетают зимовать. Я слушал вполуха. Не отрываясь смотрел на подъезд и очень надеялся, что Жуткая Элли выйдет вместе с Порше. Если, конечно, она сегодня вообще выйдет. Если вообще захочет поехать в то место, где крадет дорогие сумочки. Или еще что-нибудь.

Этих «если» и «вообще» было так много, что мне сделалось как-то беспокойно. Я подумал, не попросить ли герра ван Шертена отвезти нас на площадь Виктории-Луизы, чтобы быстренько бросить пару центов в фонтан. И в этот раз не оборачиваясь. Как и положено. Но удача снизошла и повернулась к нам лицом просто так. Даром.

– Вот она! – вдруг крикнул Оскар.

– Старая перечница, – пробормотал герр ван Шертен.

Жуткая Элли действительно вышла с Порше. Но обрадоваться как следует я не успел. Рядом с ней был еще какой-то человек. Помоложе. Он вышел за ней из подъезда. Мы с Оскаром одновременно задохнулись от неожиданности.

– А вот и ее сын, – сказал герр ван Шертен. Как будто это было самой нормальной вещью на свете. – Я с ними обоими однажды поболтал, несколько лет назад, когда еще была жива Ханна. Это был наш первый бинго-вечер, и он привез свою мать к «Седым Шмелям» на машине. Как же его зовут-то, черт?

– Борис, – подсказал я тихо. И, кажется, побледнел. Голос уж точно прозвучал бледно. – И он тут не случайно. Он владелец клуба, где мама работает.

Теперь я сообразил, кого мне напоминает Борис: у него и у матери одинаково узкие лица. Может, много лет назад они вместе застряли в какой-то приоткрытой двери. Оскар тихо присвистнул. Я бы тоже присвистнул. В детективах всегда так делают, если вдруг выясняется что-то неожиданное. Например, то, как смогла возникнуть связь между Жуткой Элли и мамой или кто на самом деле маму шантажировал. Но шок был таким сильным, что сложить губы и язык в сложную конструкцию и выдохнуть через нее воздух все равно бы не получилось. Только слюни по подбородку бы потекли. Я и пробовать не стал.

ШАНТАЖ

Это противное шипящее слово никак не может значить что-то хорошее. И точно! Шантаж – это такое запугивание, когда кто-то говорит: мне про тебя все известно! Так что делай, что я скажу! Иначе выдам все твои тайны. Но для меня это слово не новое. Я его давно знаю, из фильмов.

– Что ж, дело становится действительно интересным, – сказал герр ван Шертен. – Случайностью это объяснить в любом случае нельзя. Наш дорогой Борис, похоже, занимается не только клубом, но и потихоньку всякими темными делишками. А фрау мама его в этом основательно поддерживает.

Но прямо сейчас не мамаша поддерживала Бориса, а наоборот. Они дошли до шикарного серебристого «мерседеса», всего в трех машинах от нашей, и Борис помог Элли в него сесть. Порше суетливо и взволнованно мельтешил рядом. С ним Борис обошелся так же по-свински, как недавно Жуткая Элли. Он схватил бедного песика за шкирку и бросил к матери на переднее сиденье. Тот взвизгнул. Даже в нашей машине слышно было.

Вот гад!

Борис отъехал. Герр ван Шертен тоже завел мотор, отпарковался и поехал за «мерседесом». Я дал себе слово: если выдастся случай, попрошу у удачи прощенья. Я считал ее мимозой, а она, можно сказать, преподнесла мне Бориса прямо на блюдечке. Но лотерейному барабану в голове это было без разницы. Он усердно крутился. Хорошо, что хотя бы не шел вразнос.

Что было у Бориса против мамы? Чем этот негодяй ее шантажировал? Когда я во вспомогательном центре расквасил нос Лавоттны, я потом осторожно спросил маму: а как она нашла работу в этом ночном клубе? Она работала там, сколько я себя помню. Мама сказала, что клуб принадлежит одному ее старому другу и что беспокоиться мне не нужно. Она вовсе не такая, как утверждал Лавоттны, а финансовый директор и барменша. Получается, она и этот Борис знакомы уже очень давно. Но насколько давно в точности? И как они познакомились?

Я размышлял, а мои бинго-шарики становились всё краснее и краснее от злости. Злость можно было бы упрятать в шкатулку с черепахой. Но она и так уже забита страхом и тревогами. А чтобы смастерить еще одну шкатулку (может, с ядовитым пауком на крышке?), момент был совершенно неподходящий. Для таких вещей тоже нужно время и тишина.

Мы ехали в каком-то странном напряжении. И я все меньше понимал куда. Никто не говорил ни слова. Герр ван Шертен следил, чтобы мы не слишком приближались к «мерседесу», но и не теряли его из виду на бесчисленных светофорах. Оскар смотрел через солнечные очки в окно, погруженный в собственные мысли. Наверно, спрашивал себя: а что он вообще тут делает? Зачем вся эта погоня из-за моей мамы, если его собственная мама давным-давно сбежала, а папа никак не мог вынырнуть из своей дурацкой паузы?

Вдруг мне стало ужасно жалко Оскара. Я взял и пожал его руку. Он еще ближе придвинулся к окну, за которым пролетал веселый разноцветный Берлин. Но руку не отнял.

– Похоже, эти двое собираются выехать из города, – прервал вдруг молчание герр ван Шертен. – Будем надеяться, что они не просто на природе погулять собрались.

Я очень надеялся еще, что Борис не нажмет на газ. Мы-то ехали на старом-престаром «гольфе». Без всякой автоматики и прочего. Когда мы на Лилиентальштрассе в него залезли, герр ван Шертен открыл нам двери кнопочками изнутри. Я боялся, что на длинной дистанции против резвого «мерседеса» у нас нет никаких шансов. К тому же надо держаться на порядочном расстоянии. Чтобы Борис не заметил, что кто-то висит у него на хвосте.

Герр ван Шертен предположил правильно: «мерседес» ехал из города.

Я едва успевал вертеть головой. Все вокруг менялось как при убыстренной съемке. Берлин все меньше становился Берлином. Вначале вокруг сигналили и мигали сотни машин, проносясь через перекрестки, по велодорожкам шуршали шины юрких великов, по пешеходным дорожкам сновали люди. Потом вся эта круговерть поутихла, и улицы постепенно слились в одну. Дома стали ниже и украсились палисадниками, отодвинулись подальше друг от дружки. А потом их сменили деревья, кусты и луга по обеим сторонам дороги. Через какое-то время мне стало казаться, что все это я уже видел. Еще через какое-то время понял: точно, видел!

– Это мы на юг едем! – объявил я взволнованно. – Сейчас будет знак, на котором Берлин перечеркнут!

– Откуда ты знаешь? – спросил Оскар. Теперь он смотрел не в боковое окно, а вперед. Причем с большим интересом.

– Я тут был позавчера с Вемайером на мотоцикле, – сказал я. Вот он, щит у дороги, где мы с Вемайером остановились во вторник. Тот самый край света. Но «мерседес», конечно, даже не притормозил, чтобы полюбоваться видами. И мы тоже ехали дальше и дальше. Страшные кукурузные поля разбегались до самого горизонта.

– Ну вот… – вздохнул я. – Опять хомяки.

– Хомяков тут почти не осталось, только отдельные экземпляры. Они отсюда давно ушли, – сказал герр ван Шертен. – Если интересуешься ими, надо ехать дальше на юг, в Тюрингию.

Заметив в зеркале мой удивленный взгляд, он повернул голову через плечо и усмехнулся:

– Я биологию и физику преподавал, когда в школе работал. Разве я никогда не рассказывал?

Я помотал головой. Для меня было новостью, что он был учителем. Зато Оскар тут же встрепенулся.

– Физику? – продудел он. И, к восторгу герра ван Шертена, начал верещать про вращение спиральных галактик. В точности как позавчера Бертсу. Как будто мы не преследовали преступников посреди кукурузы с отдельными экземплярами хомяков. Как будто Оскаров тупой папаша не бросил его на произвол судьбы. И тут я догадался! Догадка упала без предупреждения с совершенно ясного неба. Оскар говорил о галактиках именно потому, что мы преследовали преступников, именно потому, что папаша бросил его на произвол судьбы. И все его всезнайство никогда не было хвастовством. Оно было чем-то вроде защитного панциря. Гораздо более прочного, чем синий шлем и темные очки вместе взятые.

До чего же они все-таки чудные, эти умные люди!

Дорога извивалась все сильнее. Машин стало совсем мало. Время от времени я поглядывал вперед. А вдруг Жуткая Элли пересадила Порше на заднее сиденье, и он смотрит из окна? Очень хотелось тайком ему помахать. Или подать еще какой-нибудь знак, что когда-нибудь потом, на небе, он непременно будет ангелом. Там его вознаградят за все нечеловеческие страдания. И дадут сколько хочешь собачьих шокодропсов! Я их однажды попробовал. В «Эдеке» раздавали пробные упаковки. Очень даже вкусные. Но Порше видно не было. Жуткая Элли наверняка крепко держала его на своих костлявых коленках и подло щипала за уши.

Мы ехали и ехали мимо бесконечных полей. Теперь меня уже ничуточки не удивляло, что хомяки решили отсюда смыться. Разве это жизнь, когда целыми днями роешься в кукурузе – и даже морковки не находится или хотя бы картошки фри.

Я облегченно вздохнул, когда мы наконец заехали в какую-то деревню. Маленькие домики и садики были как игрушечные. Но вот и они уже остались позади, и новые поля с многометровыми стеблями кукурузы продолжили медленно сводить меня с ума. Никакого разнообразия. Разве что посмотреть в летнее небо, на которое наползали темные тучи. Ну суперски! А вдруг сейчас еще и дождь пойдет? Тогда придется каждые сто метров останавливаться и протирать лобовое стекло. Ведь у этого дурацкого старого «гольфа» автоматических «дворников» наверняка нету.

И тут Борис все-таки нажал на газ. Как я и боялся! Вот мы же только что его видели – и вдруг ничего! Прямо как в мультике, где кошка усвистывает ракетой, когда ей подожгли хвост. Может, Борис заметил нас у себя на хвосте. Или он просто любит скорость. В любом случае серебристый «мерседес» в полсекунды исчез за следующим изгибом дороги, до которого нам было еще пилить и пилить.

– На газ! Жмите на газ! – заорал я. Но герр ван Шертен помотал головой.

– Не собираюсь нестись сломя голову и рисковать вашими жизнями и своей тоже. А Борис этот наверняка чокнутый.

– По статистике, большинство ДТП в Германии происходят в новых землях, – сообщил Оскар.

Я посмотрел в окно. Куда ни глянь – никаких ДТП. Но если честно, из-за этой дурацкой кукурузы и изгибов дороги глядеть было особо некуда.

НОВЫЕ ФЕДЕРАЛЬНЫЕ ЗЕМЛИ

Они новые, потому что появились после объединения Германии. Это Бранденбург, Тюрингия, Саксония-Анхальт, Саксония просто и Верхняя Помирания. Вот за нее я особо беспокоюсь. С таким названием ей, скорее всего, уже недолго осталось. Есть и другие федеральные земли. Старые. Они наверняка тоже вымрут, как динозавры. Так что можно даже не трудиться их запоминать.

Поворот шел за поворотом, поле за полем. То и дело в стороны разбегались тряские сельские дороги. В самую чащу джунглей из высохших стеблей с желтыми початками. Ни следа «мерседеса». Наверняка он опередил нас уже на бог знает какое расстояние! Минуты сложились в четверть часа. На лысине герра ван Шертена выступили крошечные капельки пота. Оскар сидел, сжав кулаки. Было ясно – цель мы потеряли.

А потом случилось чудо! За новым поворотом местность вдруг стала плоской. И просматривалась на много километров вперед. Как будто ее приутюжил какой-нибудь дорожный каток. Теперь было видно много всего: поля кукурузы, луга с коровами и овцами, корявые яблони с яблоками. И между всем этим извивается дорога. В общем, все что угодно, кроме «мерседеса».

– Вот черт! – выругался герр ван Шертен. – Значит, они свернули на какую-то из этих сельских дорог.

– Надо будет теперь все их объезжать? – спросил я.

– Нет. Вон там вышка стоит, – герр ван Шертен показал вперед. На границе двух кукурузных полей возвышалось что-то вроде деревянной будки на ходулях. Наверх вела приставная лестница.

– Зачем это? – спросил я.

– Для охотников, – коротко ответил герр ван Шертен и съехал на обочину.

Мы вылезли, побежали к будке, и я полез наверх за герром ван Шертеном. Для своего возраста он оказался очень даже спортивным. Где-то на середине лестницы я оглянулся на Оскара. Он стоял внизу. Такой маленький, что высокие золотистые колосья почти полностью его закрывали.

– Ну чего? Ты лезешь? – крикнул я.

Он посмотрел через черные очки наверх и быстро замотал головой. Я мог бы и сам догадаться. С высотой у Оскара отношения так себе.

Я пожал плечами и полез дальше по скрипучим ступенькам. И скоро чуть не ткнулся носом в тыл герра ван Шертена. Будка, к сожалению, была заперта. Так что оглядывать окрестности пришлось стоя на лестнице.

Я вспомнил фрау Далинг. Интересно, знает ли она, с какого насеста отстреливают коров, из которых потом делают шницели, которые она продает?

В сторону Берлина уходили кукурузные поля. Прямо как желто-коричневый ковер под предгрозовым небом. Вдали с полями граничил темный лес. А на этой границе стоял большой деревянный сарай. Без окон и с покосившейся крышей. Если приглядеться, было видно извилистую линию, которая шла от сарая к большой дороге. А если еще приглядеться…

Я сощурил глаза.

– Смотрите! – крикнул я герру ван Шертену. – Пыль! Вон там!

К главной дороге двигалось облако пыли. Значит, Борис и Элли были у сарая. А теперь они уезжали.

– Ну что ж, – сказал герр ван Шертен, – значит, едем назад. Быстро. Возможно, мы сейчас обнаружили их склад контрабанды.

Через пять минут невыносимо трясучей езды мы добрались до сарая. И мне стало ужас как сильно не по себе. А что, если Борис и Жуткая Элли вдруг почему-то вернутся? В этой глуши никто и не заметит, как они нас пиф-паф за наше шпионство. А потом отвезут на «мерседесе» в Верхнюю Помиранию. Или нет, лучше в Тюрингию. И скормят там стае хомяков, чтоб наши останки никто никогда не нашел.

– Кто-то из вас двоих должен героически остаться на карауле. – Кажется, герр ван Шертен разделял мои опасения. – Кто возьмет это на себя?

– Я, – тут же вызвался Оскар.

Честно говоря, я очень обрадовался. Хотя мне и было не по себе, но уж очень хотелось зайти в этот сарай самому. Я чувствовал, что там смогу помочь маме лучше, чем просто стоя на стреме. Наверно, Оскар подумал то же самое. Он же настоящий друг!

– Хорошо, – сказал Оскару герр ван Шертен. – И посмотри в бардачке в машине, там есть шоколадка. Пусть это будет тебе в награду за не слишком захватывающее времяпрепровождение.

– Что-о?! – я чуть не поперхнулся. – Так она же для…

И прикусил язык. Оскар ухмылялся, показывая мне свои зубищи. Да уж, вот тебе и здоровая еда! Вот тебе и настоящая дружба!

Ой-ей-ей!

Стены обветшалого сарая были сделаны из досок. Старых, погнутых и щелястых. Наверно, над ними долгие годы трудилась непогода. Окон не было. Только большие двустворчатые ворота, перетянутые толстой цепью на замке. Вокруг – заросли травы мне по пояс. Было приятно гладить ее руками, пока мы с герром ван Шертеном пробирались вокруг сарая и искали место, где можно было в него вломиться.

– Я вот думаю, – сказал я, – зачем Борису устраивать склад в такой развалюхе? Любой же может зайти. Только хорошенько пни по доскам!

– Наверно, именно по этой причине, – ответил герр ван Шертен. – Знаешь известный рассказ Эдгара По про пропавшее письмо?

– Не-е.

– Прочти как-нибудь, могу дать тебе книжку, – сказал герр ван Шертен. – Спрятать что-то на самом виду часто бывает очень разумно, потому что мало кто заподозрит, что тут вообще надо ис…

Он не договорил и резко остановился. Стал оглядывать стену. Потом наморщил лоб и пнул ногой по доскам. Раздался громкий треск! А герр ван Шертен со стоном опрокинулся в траву. Во все стороны отпрыгнули какие-то зверушки. Кажется, саранча. Это мне совсем не понравилось. Сейчас они, чего доброго, позовут пару тысяч своих друзей и вернутся. Ведь для них нет ничего вкуснее, чем беспомощный пенсионер со сломанной ногой. Или еще с чем-то.

– Что с вами? – спросил я с беспокойством. – Нога? Ей капут?

– Я, может, и старый, но пока не трухлявый. – Герр ван Шертен, кряхтя, медленно поднялся. Лысина у него стала пунцовой. – Ну оно хоть того стоило? – кивнул он на сарай.

Оно того стоило. Широкая доска переломилась посередине, и нижняя часть упала внутрь. Не дожидаясь команды или разрешения, я встал на четвереньки и протиснулся в получившуюся дырку. В сарае я снова выпрямился и похлопал в ладоши, отряхивая руки. Когда отряхнул, хлопки продолжались. Хлопал кто-то еще. Это на крышу сарая падали первые капли дождя.

– Ну что? – раздался голос герра ван Шертена за стеной.

– Секунду!

Хотя через щели между досками там и сям проникал свет, в сарае было довольно темно. Поначалу я ничего не мог разглядеть. Пахло чем-то сладким и одновременно резким. Наверно, сеном, которое лежало здесь много лет. А еще всеми коровами, которые прятались тут от грома и молний.

Наконец глаза привыкли к темноте, и я огляделся. Вокруг в беспорядке стояли картонные коробки. Много-много. Всех размеров. Поодиночке и пирамидами. Некоторые открытые, некоторые закрытые.

Я начал в них заглядывать.

В четвертой или пятой обнаружились дамские сумочки.

* * *

«Дворники» у «гольфа» все-таки работали автоматически. Они усердно сновали по стеклу туда-сюда, пока герр ван Шертен черепашьим шагом вез нас обратно в Берлин.

Под нами шуршал мокрый асфальт. Над нами тысячами гвоздиков стучал по крыше дождь. А я перечислял все то, что нашлось в сарае.

– DVD-проигрыватели, мобильники, сумочки, наручные часы, всякие украшения. И такие маленькие компьютеры, которые можно носить с собой…

– Планшеты, – сказал Оскар.

– …и даже целая коробка с шубами.

– А телевизоры?

– Телевизоров нет.

Я смотрел, как Оскар записывает. Он вбил себе в голову, что надо составить список для полиции. Но кто бы стал это читать? От необычайно одаренного логично ожидать аккуратного почерка или врожденного чувства порядка. Но Оскар писал как курица лапой. Почти так же неразборчиво и криво, как его папаша. И тут я заметил, что…

– Эй! Да ты пишешь другой рукой! Не как я!

– Правда? – спросил Оскар рассеянно. – Ну, значит, кто-то из нас левша. И кто же это может быть?

Ой-ей-ей!

Сначала мою шоколадку слопал, а теперь еще и это! Раз он решил надо мной смеяться – ну и не буду его больше ни про что спрашивать! Можно пока спокойно переключиться на герра ван Шертена.

– Как вы считаете, что Вандбеки в сарае делали?

– Думаю, приезжали за новой порцией товара, – сказал герр ван Шертен. – У них там столько разного наворованного, что можно предположить: Элли гастролирует не только в нашем районе, но и по всему Берлину. А у ее дорогого сыночка совершенно точно есть и другие помощники, которые сбывают всё это добро.

– Но зачем им заморачиваться и устраивать бинго-вечера и все такое? Разве Борис не может просто отдать матери эти сумочки?

– Фасад, – сказал герр ван Шертен. – Им нужен фасад. Настоящие следы стереть, фальшивые проложить. Если, предположим, станут допрашивать твою маму, она всегда может честно ответить: выигрывала сумочки в бинго. Насколько я знаю, культурный центр собирает от жителей района пожертвования в качестве призов, и фрау Вандбек может совершенно спокойно подсунуть к ним еще и какую-нибудь сумочку. И никто ничего не докажет. Сумочка, может, бог весть откуда взялась, но следы-то все утеряны.

– Я тоже так думаю, – сказал Оскар.

Он положил список на сиденье, вытащил из кармана штанов пригоршню «студенческого корма» и протянул нам.

– Хотите? Для нервов полезно.

Я жадно посмотрел на орешки. Из-за «верного друга» Оскара мои нервы и так уже были натянуты. Но, если честно, не слишком сильно. И потом, если тянуть с орешками слишком долго, руку-то он уберет. Главное, чтоб не успел спросить, какая это рука…

Я решил Оскара простить и схватил орешки. А герр ван Шертен покачал головой:

– Не-е, спасибо, я аллергик. После пары таких орешков нечем дышать. А еще штучка – и все, туши свет.

– Вы и красными пятнами покрываетесь, – вспомнил я, жуя орех.

– Точно, но, когда уже склеишь ласты, это не так важно. – Он тихонько подхихикнул над всем этим тушением и склеиванием. Но тут же снова сделался серьезным. – Вот не знаю, парни… Хватит ли этого списка для заявления в полицию?

– А почему может не хватить? – спросил Оскар.

– Потому что больше мы ничего не видели. Совсем ничего. И хотя лично я убежден, что именно семейка Вандбек навещала сарай, в полиции я при всем желании не смогу свидетельствовать, что это действительно так. Вот предположим, в сарае произведут обыск и заберут все, что там находится. Полиция звонит в дверь к Борису, задает вопросы. Тот качает головой: краденые вещи? У меня? Знать ничего не знаю! Ездил с мамой немножко покататься. А этот амбар – вы ведь про амбар говорили? – мы и в глаза не видели.

– Но полиция ведь может обыскать его машину, – сказал я. – Или квартиру Жуткой Элли.

– Да, но на обыск нужен ордер, а получить его – дело небыстрое, не на пять минут, – возразил герр ван Шертен. – К тому времени наш уважаемый Борис Вандбек успеет спокойно уничтожить все улики, если они есть.

– А отпечатки пальцев в сарае? – спросил Оскар. – Они же должны там быть везде, на каждой коробке.

– Если он сам приносил их в сарай – тогда да. Ну а если нет? Или если он надевал перчатки?

– Следы от шин? – предположил я.

– Их сейчас смоет дождем, – покачал головой герр ван Шертен. – Нет, тут нужны документы, бумаги, которые покажут связь этого молодца с краденым. Записи в бухгалтерских книгах о доходах от его темных делишек, такие вот вещи.

– Может, это есть в клубе, – подумал я вслух. – Мама говорит, что в офисе у них настоящий тарарам. Потому что у шефа все валяется как попало. А шеф – это и есть Борис.

– И как нам туда попасть? – Оскар мрачно тыкал ручкой по своему списку, оставляя на нем маленькие чернильные точки. – В ночной клуб детей не пускают.

В зеркале было видно, как герр ван Шертен покусывает нижнюю губу.

– Детей-то, конечно… – задумчиво сказал он.

И тогда мы разработали очередной план. Д или Е, кажется. Сложность с этим планом была всего одна. Мы с Оскаром в нем были не предусмотрены. Когда герр ван Шертен высадил нас у дома на Диффе, мы всё еще не смогли его переубедить.

– Парни, мы уже обо всем договорились, – сказал он твердым голосом. – Будет так, как решили: я оденусь поторжественнее и схожу сегодня ночью в клуб. Не раньше двенадцати или даже часу. До этого там все равно ничего не происходит. Попробую заглянуть за кулисы. И может быть, завтра прямо с утра – или нет, лучше попозже – пойдем в полицию. Так что не потеряй список, Оскар. Все ясно?

Нам ничего не оставалось, как только кивнуть. И герр ван Шертен уехал. Я огорченно смотрел ему вслед. Теплый дождь падал на уши и заливался за воротник. Ужасно несправедливо – вот так, после всей нашей сыщицкой работы, вдруг почувствовать себя исключенными из дела!

– А если он все испортит? – озвучил мои опасения Оскар. – Если не найдет ничего или его сцапают…

Он замолчал. Летний дождь лил и лил. Но мы не шевелились. Только один раз, когда голова стала совсем уже мокрая, я вздрогнул: Рунге-Блавецки! Я ведь не поливал их цветы на крыше с понедельника! А они возвращаются из отпуска послезавтра. Хорошо, что мое обещание за меня сейчас выполняет погода…

Рядом со мной Оскар снял очки, закрыл глаза и откинул голову. Я сделал так же и тоже закрыл глаза. Но все равно что-то видел. Иногда, когда лотерейный барабан в голове не движется, я вдруг четко и ясно вижу перед собой решение какой-нибудь проблемы. И точно знаю, что надо делать. Вот как вчера вспомнил про герра ван Шертена и его машину. Или как пару лет назад до меня вдруг дошло. Это вовсе не деревья делают ветер, потому что машут ветками! Ветер шевелит деревьями, потому что при этом он сам чем-то машет. Хотя чем, я до сих пор не выяснил.

Я снова открыл глаза.

– Сколько времени?

Голова Оскара наклонилась вперед, и он посмотрел на часы.

– Семнадцать с небольшим.

– Это четыре или пять?

– Пять.

– Ладно, тогда у нас еще куча времени.

Очень хотелось спросить, почему Оскар сказал «семнадцать», а не просто «пять». И что вообще означает это «надцать». Но я не спросил. Лотерейный барабан вел себя довольно тихо. Вот бы и дальше так было!

– Времени на что? – сказал Оскар.

– Увидишь. У меня есть идея.

– Что за идея? – не отставал он.

– План Д, часть вторая, – сказал я гордо.

Лотерейный барабан все-таки начал вращаться, потому что я слегка запутался. Может, это был уже план Е, часть первая? Или план Г, часть третья? Но не хотелось сбивать с толку еще и Оскара. Идея-то по-любому была хорошая. Теперь бы только суметь ее осуществить.

Все еще четверг (Часть 2)

Теперь и дни приходится делить на части. Как планы Г или Д. Но виноват в этом не я – а снова

Эти женщины!

Оскар сказал, что мой план ему нравится. Но лицо при этом сделал такое, будто лимон надкусил. Да еще такой, у которого кожура битком набита лимонцидами и прочей ерундой.

– Что такое?

– Мне надо в туалет. Очень срочно.

– Большое дело или маленькое?

– Оба.

Но до нашего этажа мы дойти не успели. На втором вдруг раздался стук и грохот. Дверь студенческой квартиры распахнулась – на пороге стояла Юле. С рюкзаком за плечами и в фиолетовой ветровке. Она ужасно здорово подходила к ее глазам фиалкового цвета! А еще лучше – к светлым прямым волосам. Они всегда блестят, словно волнующееся море лютиков и ромашек на весеннем солнце! И пахнут прямо как тысячи роз в волшебном саду! А за ними приветливо журчит ручеек, и на прибрежных холмах кроткие лани ищут, чем бы им поживиться… Скорее всего, ромашками.

Я не виноват, что меня так и тянет в романтику. Оно само так получается. Наверно, немножко виноваты фильмы про любовь, которые так любит смотреть фрау Далинг. Вроде «Красавицы и чудовища». Там тоже есть лани. Но главное тут то, что в каждом сердце есть замочек.

И к моему Юле подобрала самый подходящий ключ. Не важно, что ее светлые волосы выглядели сейчас так, будто по лютикам и ромашкам промчалось стадо коров. Кряхтя, она перетаскивала через порог квартиры тяжеленный чемодан. На лбу даже показались капельки пота. Увидев меня, она нисколечки не улыбнулась.

– Привет, Рико…

Вообще-то я ожидал чуточку больше радости. Как-никак мы не виделись уже целую вечность! И сейчас я втайне радовался, как самый что ни на есть слоновий слон!

Но Юле не обращала внимания ни на меня, ни на Оскара. Самым главным для нее был сейчас этот дурацкий чемодан! За открытой дверью в квартире никого видно не было, но напряжение между Юле и Массудом даже по воздуху передавалось до самой лестницы.

– Ты опять в отпуск едешь? – спросил я и подмигнул. Пусть знает, что я это не всерьез. Женщинам нравятся мужчины с чувством юмора. Так сказала однажды Ирина.

– Не-е, к матери сматываюсь, – отдуваясь, сказала Юле. – С Массудом полный швах. В отпуске пофлиртовала разок от души – так он как с цепи сорвался.

Больше всего хотелось спросить, можно ли мне войти и от души двинуть Массуду. Но, во-первых, он сильно больше и старше меня. А во-вторых, если честно, он нормальный парень. Моммсен, конечно, твердит, что этот чертов перс – наверняка террорист. Но Моммсену я не верю. Вообще-то Персия теперь называется Иран. Там много нефти и где-то на кладбище – домик с мертвым Мавзолом. А если Массуд все-таки подорвет Диффе-93, или Рейхстаг, или что-нибудь еще, до Моммсена это вряд ли дойдет. Он все равно будет лежать поддатый у себя в полуподвале.

– А ты к маме надолго? – спросил я.

– Не знаю еще. – Юле наконец выволокла чемодан на лестничную клетку, выпрямилась и смахнула со лба прядки волос. – Пока не найду тут в Берлине что-нибудь новое, наверно.

Иногда я соображаю немножко медленно, но тут до меня все дошло в один миг.

– Новую квартиру?! – почти крикнул я. – Ты хочешь переехать? А почему не Массуд? Я думал, он…

Юле энергично замотала головой, и ромашки-лютики тут же снова свесились ей на лоб.

– Он остается. Это ж его квартира, в смысле, он главный съемщик. Можешь чуть в сторонку отойти?

Она протиснула чемодан между мной и Оскаром. Потом опять повернулась к двери и рявкнула в коридор:

– Жопа!

И дверью – БУМС!

Оскаровы брови подпрыгнули выше верхнего края очков. У меня внутри тоже все подпрыгнуло выше некуда. От ужаса. Никогда еще не слышал, чтобы Юле ругалась. И тем более орала. Она ведь всегда в отличном настроении. Особенно когда рассказывает про своих многочисленных друзей из разных стран. Кто из них целуется хорошо, кто не очень, а кто вообще полный отстой. Мама как-то сказала Юле, что она собирает целовальщиков, как почтовые марки. А гордость коллекционера в том, чтобы в коллекции не было парных экземпляров. В ответ Юле засмеялась своим замечательно звонким смехом и ответила, что да, первый целовальный альбом уже заполнен. Я всегда волнуюсь, а вдруг она расскажет про какого-нибудь наполовину итальянца! Тогда через пару лет у меня не будет ни единого шанса на поцелуй.

– А где живет твоя мама? – спросил я.

– В Регенсбурге, – пропыхтела Юле.

– Правда? Там мой дядя Кристиан жил. Пока недавно не умер. Мама получила в наследство его дом и все такое. Это на карте внизу слева.

– Ясно, малыш. – Юле сняла рюкзак и принялась в нем рыться. – Только Регенсбург на карте внизу справа.

– А-а, ну да… Я так и хотел сказать! А есть там наполовину итальянцы?

– Что?

– Ну, там внизу справа. Есть ли там…

– Ой, не знаю. Вот новенький с пятого этажа, тот симпатичный полицейский – он на итальянца похож, как ты считаешь?

Юле с головой исчезла в недрах рюкзака.

– Кстати, о полиции. Бертс рассказывал, тут был сплошной стресс и все такое, когда ты попал в эту историю с похищением, да? Вот была ж охота связываться!

– Я не один попал, а с Оскаром, – объяснил я. – Вот он, Оскар. Скажи «привет», Оскар…

– Привет.

– …и его не связывали, а посадили в зеленую комнату и приковали наручниками к стене, а у меня было неслабое потрясение мозга…

– Сотрясение, – сказал Оскар.

– Ну да, я так и хотел сказать. А еще…

– Солнышко, – нетерпеливо раздалось из рюкзака, – ты только не обижайся, но сейчас такси подъедет, а я никак не найду этот чертов… ага, вот он.

Юле вынырнула наружу с кошельком в руке и облегченно засунула его в карман ветровки. Вскинула рюкзак на плечи, схватила обеими руками чемодан и поволокла к лестнице. Я уж подумал, что всё. Но тут Юле снова обернулась.

– Ах да, передавай от меня большой привет маме. Я обязательно еще загляну как-нибудь. Хотя… может, лучше не надо.

Тут Юле наморщила лоб и оглядела Оскара:

– А ты вообще-то кто такой?

Оскар молчал и только пялился на нее через темные очки. Юле прищурилась, как будто попыталась что-то вспомнить. Но потом потрясла головой и потащила чемодан дальше, вниз по лестнице. А я смотрел ей вслед – грустно и в то же время сердито. Пусть сама теперь справляется! Нет, ну вообще! Сначала заставляет в себя влюбиться, а потом, значит, от ворот поворот! Оставайся у разбитого корыта!

Дверь подъезда уже захлопнулась, а я все смотрел и смотрел на лестницу. Оскар шмыгнул носом.

– По-моему, она странная, – сказал он.

– А по-моему, суперская! – сказал я.

Я стоял неподвижно и ни о чем не думал. Это было странно. Я не скучал по Юле по-настоящему. Во всяком случае пока. Лотерейный барабан в голове вел себя тихо. Шкатулка с черепахой была плотно закрыта. Наверное, до тех пор, пока чувство печальной пустоты и покинутости не сделается совсем черным. А сердце – разбитым.

РАЗБИТОЕ СЕРДЦЕ

Оскар говорит, что сердце – это такой многокамерный мускул. Внутри него есть место, где живут наши чувства. И хорошие, светлые, и плохие, серые и черные. Хорошие – легкие, как пух. А плохие – тяжелые и лежат в сердце, как камни. Когда плохих становится слишком много, сердце может не выдержать и расколоться. И тогда говорят, что сердце разбилось. А бывает так чаще всего из-за любви.

Я стоял как окаменелый. И тут приоткрылась дверь напротив. Из квартиры Кесслеров. Из щелки на лестницу выглянула Мела. Увидела нас с Оскаром и отворила дверь пошире. Из-за Мелы выглядывала сестра. И, конечно, хихикала. Скорей всего, они подслушивали. Но до этого Мела явно стащила у своей мамы губную помаду и размалевала ей рот. Вот чучело! Как будто съела пару банок варенья и начисто забыла про салфетку. Вот просто фу-фу. И еще раз фу!

– Хочу поцеловать тебя, Рико Доретти! – провопила она.

Наверно, вид у меня был довольно остолбенелый. Афра громко заржала, Оскар застонал, а Мела захлопала ресницами. А потом – БУМС! Близняшки исчезли за дверью так же быстро, как появились. Почти тут же сверху донеслось ТЫДЫЩ! Это с грохотом распахнулась еще какая-то дверь.

У меня в голове что-то щелкнуло и наконец-то снова пришло в движение. Думать стало легче. Сначала я решил, что шум идет с пятого. От ненавистного Б., который наконец-то вышвырнул свою шампанскую курицу. Вчера она наверняка осталась у него ночевать. А сегодня весь день так действовала ему на нервы, что он захотел от нее избавиться. И поскрестись в нашу дверь. Потому что до него дошло – лучше мамы ему все равно никого не найти. Фух! Пусть даже и не думает!

Но это был не Б.

– Катись на все четыре стороны! – послышался срывающийся голос Фитцке. – Чтоб духу твоего здесь никогда больше не было! Пока меня из квартиры вперед ногами не вынесут, ты ничего не получишь! Но и на этот случай я кое-что предусмотрел!

БУМ-М!

По лестнице зацокали каблуки. Раз, два, три, раз, два, три. По кругу. Мы с Оскаром откинули головы и слушали как завороженные. Наконец к нам спустилась молодая дама, примерно такого же возраста, как Юле. В джинсах с бахромой и светло-желтой курточке. В черных волосах такая же желтая лента. Вообще-то довольно милая. Вздернутый носик, карие глаза. Но сейчас от злости ее всю перекорежило. Она ураганом промчалась мимо нас. Ни на что не обращая внимания, не поздоровавшись. Да еще чуть не сбила Оскара. Вот невежа!

– Надо позвонить к Фитцке, – сказал Оскар озабоченно, когда цоканье каблуков наконец затихло и внизу захлопнулась дверь подъезда.

– Зачем?

– Он сильно разволновался, это было слышно. Может, ему снова нужны таблетки…

– …а он не успеет дойти до туалета!

– В точности как я! – простонал Оскар. Но мы уже вовсю неслись на пятый. Заколотили кулаками в дверь Фитцке. Она почти тут же распахнулась. От костюма и ухоженности не осталась и следа. На Фитцке снова была замызганная полосатая пижама. Из коричневых тапочек торчали молочно-бледные щиколотки. Глаза выпученные. И вообще вид совершенно безумный. На подбородке короткая щетина, волосы все всклокочены. За спиной Фитцке, в темном коридоре, я сумел разглядеть очертания нескольких камней.

– А, Доретти!

– У вас… у вас всё в порядке, герр Фитцке? – еле выдохнул я. – Вам не нужно… туалетку?

– Чего-о?

– Ну, то есть таблетку. Таблетку из вашего туалета.

– С чего ты взял? – прорычал он.

– По вам видно, – тяжело дыша, сказал Оскар.

– Да это всё из-за Бонхёферши, дряни эдакой!

Теперь стало ясно, что он и правда спятил. С сумасшедшими нужно держать ухо востро. Они непредсказуемы. Однажды Фитцке уже обещал оторвать нам с Оскаром головы, чтобы поиграть ими в футбол. Правда, когда мы приходили к Фитцке в гости, никаких голов я не видел. Но кто его знает? Может, он прячет их в подвале.

– Фройляйн Бонхёфер уже давно умерла, герр Фитцке, – осторожно напомнил я. – Она себя…

– …подорвала, да-да, вместе со всем домом. Я все это видел, у меня чуть стекла тогда не вышибло. Но я не про Клару. Я про ее чертову внучку.

– А кто это – Клара?

Бледное лицо Фитцке даже порозовело.

– Фройляйн Клара Бонхёфер, Доретти! Ты что, когда сегодня встал, мозги в постели оставил?

Нет, ну вообще! После нашего визита я твердо решил, что теперь буду относиться к Фитцке по-доброму. Но он же сам не дает! Я вздохнул поглубже, чтобы терпения хватило на подольше.

– Значит… у фройляйн Клары Бонхёфер была внучка?

– Была и есть. И сын, благодаря которому мне теперь приходится иметь дело с этой нахалкой.

– Но… Клара Бонхёфер – она же была фройляйн?

Фройляйн – ужасно старинное слово. Но даже я знаю, что оно означает: женщина не замужем. Хотя, если подумать, фройляйны тоже могут заводить детей. Вот как Жуткая Элли завела себе Бориса. Но это я сообразил слишком поздно. Фитцке опять понесло:

– Если бы от тупости было больно – ты бы орал день-деньской, Доретти! Уж лучше… – Он запнулся, скорчил рожу и махнул рукой. – А, ладно. Потом как-нибудь разберемся. А теперь – давайте, исчезните!

Я непонимающе смотрел на Фитцке. В чем разберемся?

Спрашивать было бесполезно. Дверь захлопнулась прямо у нас перед носом. Оскар от неожиданности отпрыгнул, оступился и приземлился на пятую точку. Я повернулся к нему.

– В чем разберемся?

– Где смирительную рубашку искать! – возмущенно фыркнул он. – Его лечить надо!

Я помог Оскару встать. Он поднялся и тут же сжал коленки.

– Я чуть в штаны не наложил.

Мне тоже было надо. Но когда мы вернулись на третий и я отпер дверь, то пропустил Оскара вперед.

– Про ершик не забудь! – сказал я. Весь покраснев, Оскар бросился в туалет. А я быстро пробежался по квартире, заглядывая во все комнаты. Мама в виде исключения застелила мою постель и Оскарову на надувном матрасе. А на его подушку положила мишку. Но самой мамы дома не было. Я почувствовал облегчение. Если бы она спросила, где мы были, пришлось бы ее обманывать. А этого я не умею. Но тут же вспомнил, что и она до сих пор умудрилась ничего мне не сказать про шантаж. Я снова ненадолго разозлился. А потом опечалился. Бинго-шарики делали примерно то же самое. Они то краснели и стучались друг о дружку, то снова серели и застывали на месте. Потом снова краснели. И так без конца. Честное слово, пора уже заканчивать с этой историей с сумочками! Столько орехов, сколько нужно для успокоения нервов при такой красно-серо-красности, человеку просто не съесть.

На кухонном столе лежали записка и шариковая ручка. Рядом стояла жестяная банка с равиоли. Я схватил записку. Она была написана красивым маминым почерком.

«Мы с Ириной все-таки решили поискать синее платье. Это может затянуться, так что потом поедем, наверно, прямо в клуб. Целую, мама».

А внизу приписка:

«P. S. Если хотите, разогрейте равиоли. Завтра приготовлю что-нибудь нормальное. Обнимаю вас».

Я сглотнул. Очень хотелось зареветь. Но я сдержался. Потом перевернул записку и нацарапал на другой стороне, на тот случай, если мама все-таки вернется домой:

«Мы у фрау Далинг едим ленивчики. Просьба не беспокоить. До завтра или уже до сегодня,

твой верный Рико! И Оскар!»

Записку я оставил на столе.

И почувствовал себя самым большим предателем всех времен и народов.

Иногда ужасно хочется никогда-никогда с самим собой не встречаться. Но раньше или позже мои дороги все равно обязательно бы пересеклись.

* * *

Мы разогрели равиоли и быстренько их смолотили. Потом Оскар занял размышлительное кресло. Он и сейчас сидит там, листает мою энциклопедию про животных. А я устроился за компьютером, чтобы занести в дневник все разнообразные сегодняшние события и поразмыслить о своих шкатулках. Так до сих пор за ним и сижу.

Вообще-то было бы здорово кроме шкатулки с черепахой завести еще одну для злости. И одну для черного чувства из-за отъезда Юле. Но тогда шкатулок получится целых три. И непонятно, хорошо ли это, когда их так много.

Конечно, очень удобно складывать туда все, что меня злит или огорчает. А потом ждать, пока оно не превратится в бинго-шарики. Но очень может быть, что их станет слишком много, и тогда понадобится второй лотерейный барабан. А у меня и от одного-то часто ум за разум заходит.

Ой-ей-ей!

Обо всем этом надо еще раз основательно поразмыслить. Времени наверняка хватит. Ведь герр ван Шертен отправится в клуб самое раннее в полночь. Но можно использовать это время получше и наконец подняться к фрау Далинг. Она еще и понятия не имеет, что стала частью нашего плана Д или Е. Оскар, похоже, всерьез увлекся энциклопедией и обо всем забыл. А я не решаюсь ему напомнить. Фрау Далинг вчера вечером выглядела такой счастливой, и ужасно не хочется сегодня портить ей настроение. С другой стороны, она ведь тоже очень любит мисс Марпл. Так что теперь и сама сможет поиграть в сыщицу. Если не вываливать на нее все разом, нам наверняка удастся ее уговорить.

Да, точно.

Просто надо действовать осторожно и осмотрительно.

С умом.

Уже почти пятница

Мокрый асфальт, скользкие делишки и вывихнутая нога

– Да вы меня просто шаша… саша… за-шан-та-жи-ровали!

Фрау Далинг покрепче ухватилась за зонтик, как за опору. Ее пошатывало. От возмущения. А еще потому, что она уже выпила. Чуточку.

– Торчать под дождем в полвторого ночи, в Ной-Кёльне! Как я только согласилась на эту авам… анван… а-ван-тю-ру с вашим сопровождением?!

– Хотите фалафеля? – предложил Оскар с полным ртом и протянул ей картонную тарелочку. – Очень вкусно!

Фрау Далинг уставилась на свое двойное отражение в Оскаровых очках. Кажется, она сомневалась, что знает эту даму, глядящую на нее из темных стекол, – в платье с цветочками, с новой прической, свежевыщипанными бровями и затуманенным взглядом. Потом покачала головой и продолжила то, чем занималась уже почти час. Наблюдением за ночным клубом через мокрую улицу от нас. Улица была забита припаркованными машинами. Серебристый «мерседес» мы обнаружили вскоре после приезда. Совсем рядом с клубом. Старый «гольф» герра ван Шертена стоял в начале одной из боковых улочек.

– Рико, хочешь? – спросил Оскар. Он сунул мне под нос последний фалафель. Я тоже покачал головой, потому что от волнения не чувствовал голода. И тут аппетитный овощной шарик схватила фрау Далинг. Она сразу засунула его в рот. Мне стало немножко обидно. Ну положим, за фалафели заплатила она. Но просто поинтересоваться, не передумаю ли я, ведь можно?

Нет, ну что за обжора!

А может, это была ее месть? Хотя на самом-то деле мы с Оскаром ее не шантажировали. Просто объяснили – осторожно и осмотрительно, с умом, – что в самом крайнем случае мы отправимся в полночь в соседний район к ночному клубу и без взрослых. Пешком. Это было в гостиной фрау Далинг. На ее плюшевом диване. Но без кино и ленивчиков. В полной растерянности фрау Далинг опрокинула «чуточку». Вообще-то алкоголь она пьет, только когда сильно волнуется или радуется. А я говорил и говорил… И очень надеялся, что она мне верит. Мы-то с Оскаром, конечно, привирали. Без сопровождения взрослых наш план провалился бы. Совершенно точно. Двое мальчишек, одни-одинешеньки бродящие по ночному Ной-Кёльну, – дело немыслимое. Всякий знает: в это время по улицам шастают мафиозные гангстеры и серийные убийцы, которые специализируются на одинешеньких детях. Не говоря уже о полчищах крыс, которые в темноте вылезают из-под земли и наводняют улицы!

– Но зачем вам туда так обязательно надо? – спросила фрау Далинг. – Этот герр ван Шертен наверняка и один справится. Или нет?

– Потому что мне надо быть недалеко от мамы, – объяснил я. – Чтобы вмешаться, если вдруг что.

Точнее, не «если», а как только понадобится. Потому что в желудке или где-то рядом, в общем, в животе у меня было очень скверное чувство. И уходить оно не желало.

Фрау Далинг горячо подхватила:

– Когда мы жили с мужем, у меня часто появлялись такие же опасения! А потом он признался, что уже давно встречается с той, другой. Вот гаденыш…

Она замолчала и уставилась на темный телевизор, как будто в нем шел фильм про ее удачный развод. Вроде как он должен был ее приободрить. Но на самом деле все вышло совсем наоборот. Наверно, это ужасно тяжело, когда знаешь – до самого конца жизни придется сидеть на плюшевой софе не вдвоем, а одной.

– И что нам теперь делать? – спросил я осторожно. Когда фрау Далинг ведет себя так, это значит, на нее вот-вот навалится серое чувство. И тогда говорить с ней бесполезно. Несколько минут мы с Оскаром сидели затаив дыхание. Наконец фрау Далинг снова взглянула на нас:

– Как что делать? Вызывать такси, конечно!

И вот теперь мы стояли у вагончика с шаурмой. По его узкому козырьку непрерывно барабанил дождь. Оживленной торговли не наблюдалось. С тех пор как мы подъехали на такси, что-то купить подошли только четыре шумных турецких парня. А Оскар взял фалафель, который ни разу в жизни еще не пробовал. Продавца, приветливого пожилого турка, звали Акгюнер. Он объяснил нам, что это означает «светлое-светлое утро». По-моему, очень красиво. И что особенно приятно, он не стал допытываться, чего это мы тут делаем, когда вокруг темная-темная ночь.

– Вот, еще один… – пробормотала фрау Далинг.

Я посмотрел на вход в клуб. В ярко-красную дверь звонил какой-то мужчина. Над дверью мигала розовая неоновая надпись «Мышеловка».

Дверь открыл громила с бритой головой. Его мы видели сегодня уже много раз. Он впускал гостей внутрь. Но наверняка работал и вышибалой, если надо было выставить тех, кто напился и буянил.

Гость исчез внутри. Дверь снова захлопнулась.

Я очень-очень долго приставал к маме и Ирине, чтобы они разрешили мне посмотреть клуб. И вот в прошлом году мне его наконец показали. Но только снаружи, когда мы проезжали мимо на машине. Сам бы я его никогда в жизни снова не нашел. Но фрау Далинг знала адрес. Его дала ей мама – просто на всякий случай. Днем клуб не производил особого впечатления. Унылая трехэтажка, втиснутая между старыми домами. Такая же послевоенная коробка, как дом Оскара на Ансбахерштрассе.

Но посреди ночи, в тусклом свете фонарей и за завесой дождя, заведение выглядело просто шикарно. Три маленьких прожектора под водостоком освещали длинный ряд занавешенных окон, в которых висели плакаты с пляжем, пальмами и тетеньками в мини-бикини. Возле одной пальмы было написано «Дружеская атмосфера». А тетеньки заманчиво улыбались, будто говорили: «Эй, молодой человек, заходи-ка на наш солнечный пляж, тут вкусные прохладительные напитки!»

В красной входной двери был глазок. И еще крошечная камера наверху.

Кто хотел зайти, вставал перед глазком. Один гость минут пятнадцать назад даже помахал, улыбаясь, в камеру.

– Надо же… – пробормотала фрау Далинг, – вот никак не ожидала, что тут такой шла… шланг. Нет, аншлаг…

– Что такое аншлаг?

– Это значит, что место популярное и сюда приходит много народу, – объяснил Оскар, вытирая фалафельные пальцы ворохом салфеток.

Я кивнул и просиял. Я очень гордился мамой и Ириной, к которым приходит столько гостей. Ведь это значит, свою работу они делают отлично! Но Оскар в ответ не сиял. Он выкинул салфетки в мусорку и сказал:

– С этой «Мышеловкой» явно не все чисто. Туда приходят женщины, которые продают себя мужчинам. Для разных сексуальных вещей.

Я метнул на него недовольный взгляд.

– Они просто скрашивают мужчинам досуг на пару часов! И ничего такого они вовсе не делают!

– Ну, если бы женщины и себе досуг скрашивали, они бы не брали за это деньги, правильно?

Оскар стоял передо мной. Весь красный. И говорил такое! Во мне зашевелилось что-то похожее на ненависть. Я вспомнил, как двинул Лавоттны. В голове сразу не только шарики запрыгали, но и крышка на шкатулке с черепахой подозрительно задрожала.

Если Оскар сейчас же не прекратит – я ему двину! Но он как будто почувствовал, что во мне происходит.

– Ну я ж не говорю, что эти женщины какие-то плохие и вообще…

– Все равно мама – просто финансовый директор, – сказал я упрямо. И повернулся к фрау Далинг за помощью: – Правда ведь?

– Спроси у нее сам, – невнятно пробормотала фрау Далинг. – Я-то что, я просто продавщица мяса. Все это просто безумие какое-то. Мне срочно надо чего-нибудь выпить.

– Мне тоже, – сказал Оскар. И они с фрау Далинг встали у прилавка. Она заказала колу с капелькой виски, а Оскар начал тихонько пререкаться с Акгюнером. Из-за того, что в вагончике не было свежевыжатого морковного сока. Я отвернулся. И так ясно, кто в конце концов победит.

Просто стоять и смотреть на дождь было скучно. Ночной Ной-Кёльн я представлял себе чуточку оживленнее. С соседней Карл-Маркс-штрассе, по которой мы приехали на такси, доносился шум машин. Там бурлила жизнь и было очень светло. А здесь ничего не бурлило и не происходило, кроме ночного клуба с «дружеской атмосферой». Капли дождя падали на меня и вокруг. Это ужасно отвлекало. Но все равно я постарался сосредоточиться и стал думать, что же нам делать, если скверное чувство в животе все-таки не обманывает. Если нашего разведчика герра ван Шертена засекли и зацапали. Или случилось еще что-нибудь совсем не то. Вообще-то что делать, понятно – звонить в полицию. Оскар предусмотрительно захватил с собой список контрабанды из сарая. Но хватит ли этого списка без дополнительных доказательств? Появится ли у герра ван Шертена хоть малюсенький шанс подобраться к нужным документам в клубе? И сможет ли он сделать это незаметно? Мама ведь герра ван Шертена знает. Она наверняка очень удивится, увидев его.

Чем дольше я размышлял, тем неспокойней мне становилось. Я повернулся к Оскару и фрау Далинг. Акгюнер как раз подливал в ее колу еще чуточку виски. А Оскару выдал толстую морковку, и тот тут же вгрызся в нее своими зубищами.

– Что-то он слишком уж долго, – сказал я им. – А вдруг его зацапали, связали, рот заткнули? И теперь он лежит где-нибудь в задней комнате?

У Оскара сделалось жалостливое лицо. Наверно, представил себе, как герра ван Шертена будут кормить одной картошкой фри и гамбургерами. И ткнул морковкой через улицу:

– Он не торопится, это точно. Но мы же не можем перейти дорогу, позвонить в дверь и спросить: «Как там у вас герр ван Шертен?»

Я решил, что очень даже можем. И бросился через мокрую улицу. Услышал, как сзади испуганно пискнула фрау Далинг. В полсекунды протиснулся между припаркованными машинами и оказался перед красной дверью. Приветливо улыбнулся, помахал в маленькую камеру наверху и одновременно нажал на кнопку звонка.

Ничего.

– Ты же не думаешь, – сказал Оскар, возникнув рядом со мной, словно привидение, – что они откроют маленькому мальчику.

– Ну, теперь-то нас уже два мальчика.

Вообще-то маленьким был только один из нас. Другой все-таки немного побольше. Но вряд ли стоило обсуждать это прямо сейчас. Вот если бы сложить нас вместе – получился бы один вполне большой. Да и по возрасту мы составили бы почти совершеннолетнего. Так мне кажется.

СОВЕРШЕННОЛЕТНИЙ

Это человек с 18 лет, когда уже можно жениться и выбирать. Например, что поедешь на машине в банк, и возьмешь там денег, и откроешь на них собачью школу, и она будет возле видеотеки, где можно взять напрокат клевый фильм на DVD, а потом расскажешь про него своим приятелям на мальчишнике в ночном клубе – перед тем как на следующий день жениться. Вот!

Я нажал на кнопку звонка и не стал убирать палец.

– Фредерико! – прошипела фрау Далинг, которая уже подошла к нам. – Прекрати сейчас же! Твоей маме это точно не поможет.

– И герру ван Шертену тоже, – добавил Оскар. – Может, он сейчас как раз роется в бумагах в кабинете Бориса.

Об этом я как-то не подумал. Но было уже поздно. Дверь распахнулась, и на нас уставился бритый вышибала в шикарном черном костюме. Он стоял в тускло освещенном коридорчике и почти касался головой потолка. В коридорчике виднелась еще одна дверь. Наверняка она вела прямо в клуб. Вышибала осматривал нас троих с непроницаемым лицом. Сначала взглянул в Оскаровы темные очки и на его надгрызанную морковку. Потом – на фрау Далинг с картонным стаканчиком колы-виски в одной руке и сложенным зонтиком в другой. А потом вниз на меня.

– Вы чо, совсем того, а?

Его голос звучал как отдаленные раскаты грома. Или рычание большой собаки прямо над ухом. Я сглотнул.

– Мы ищем одного пожилого человека, – пришел мне на помощь Оскар.

– Да, точно, – сказал я и кивнул. Слава богу, голос меня еще слушался. – Головой он похож на вас. Но на нем надета, скорее всего, рубашка. А из ворота видно много волос на груди. Они седые. Но найдется и парочка темных.

– И кто этот человек? Ваш дедушка?

Мы помотали головами.

– Отец?

У него что, не все дома?

– Мой отец трагически погиб при рыболовном происшествии у побережья Неаполя. А его отцу, – я кивнул на Оскара, – необходима пауза. Хотя он только что ездил к викингам.

Вышибала посмотрел поверх моей головы.

– Ваш муж? Дедушка? Брат? Родной, двоюродный, троюродный?

Я обернулся. Фрау Далинг качала головой. С волос разлетались дождевые капли. У нее был явный шок. Лицо сделалось почти такого же красного цвета, как дверь. Глаза широко раскрылись.

– Ясно, – сказал вышибала. – Давайте уматывайте, да поживей.

– Господин, которого мы ищем, близкий друг семьи, – снова подключился Оскар.

– Ну-ну. А семья – это вы, что ли? Вы случайно не из дурки сбежали? Все трое. Здесь ночной клуб, а не детская площадка.

Что и говорить – мой лотерейный барабан уже давно раскрутился на полную катушку. Из него все время выпадали шарики. Я попробовал протиснуться мимо громилы, но он упер толстенную ручищу мне в грудь.

– Я серьезно, карапуз, – сказал он тихо и угрожающе. – Убирайтесь откуда пришли, иначе вызову копов! Вашу бабушку отправят в вытрезвитель, а вас – в какой-нибудь приют на польской границе.

– Мы попросимся в тот, из которого вы сами сбежали, – сказал Оскар.

– Да, попросимся, – пролепетала фрау Далинг. И вдруг начала тихо всхлипывать. – Неужели вам совсем не жалко бедное дитя, которое скоро потеряет зрение? Что вы за мон… мон… монстер за такой?

Вышибала отпихнул меня от двери.

Дверь захлопнулась.

Я со всей силы пнул по ней ногой.

Она не шелохнулась.

Гадство! Гадство! Гадство!

Через минуту мы снова стояли у вагончика с шаурмой. Я пытался рассортировать выпавшие из барабана шарики и запихнуть их обратно. А Оскар выговаривал фрау Далинг:

– Если вы будете продолжать пить алкоголь, нам придется уехать домой несолоно хлебавши. Вам непременно нужно перейти на минеральную воду и съесть что-нибудь соленое.

– Солененькое… потому что несолоно хлебавши? – фрау Далинг беспомощно смотрела на Оскара. – Золотко, я не понимаю… я же продавщица мяса, а не селедки.

– Соленое, потому что алкоголь подавляет гормон, который помогает почкам отфильтровывать воду, – терпеливо объяснял Оскар. – Понимаете? А эта вода вымывает из вашего организма жизненно важные соли.

– На почки, которые я продаю, еще никто не жаловался, – захихикала фрау Далинг.

Акгюнер поставил на прилавок стакан с водой. Оскар его взял и поднес к губам фрау Далинг.

– Ваша мама или бабушка? – спросил Акгюнер. – Или как?

– Или как, – ответил Оскар. И опять принялся за свою морковку.

Я отвернулся и с ненавистью посмотрел на клуб через пелену дождя. Лило все сильнее. Вдруг мне ужас как захотелось, чтобы мама там больше не работала! Чтобы не грустила и не печалилась. Не важно, из-за чего. Я хотел, чтобы у нас было весело. Так, как раньше. Чтобы мы ходили к «Седым Шмелям» и маме не надо было выигрывать сумочки. А я чтобы ходил в учебный центр. И никакой Лавоттны не говорил бы, что мама такая.

– Мама, – прошептал я.

Секунды приходили и уходили. Где-то далеко послышалась сирена «скорой помощи». Или пожарных. Или полиции. Через дорогу распахнулась красная дверь. Никто не звонил, на улице не было ни одного гостя. Там была только мама. Она вышла под дождь, как будто услышала мой шепот. Моя мама в светлом платье с узкими бретельками оглядывалась, как будто что-то искала.

– Смотрите, это же фрау Доретти! – вскрикнула фрау Далинг. И неистово замахала зонтиком. Она качалась, как на палубе парохода, с которого в озеро Муггельзее когда-то упала ее кукла.

– Фрау Доретти! Таня!

Оскар схватил фрау Далинг за руку и утянул обратно к вагончику. Но даже сквозь дождь и с противоположной стороны улицы мне было видно, что мама нас заметила. И ее глаза от ужаса сделались круглыми. Еще я увидел руку вышибалы, которая легла на мамино голое плечо и потянула ее обратно в клуб.

Тут у меня перед глазами все потемнело от ярости! Я бросился через улицу.

– Дети! – вскрикнула сзади фрау Далинг. Рядом со мной тенью возник Оскар. По моему бедру клацали пластиковые наручники, подарок ненавистного Б. Мама вырвалась от вышибалы, выбежала на пешеходную дорожку, подвернула высоченный каблук и грохнулась позади какой-то машины. Больше мне не было ее видно. На Карл-Маркс-штрассе все громче и громче выла сирена. Она приближалась, а фрау Далинг кричала:

– Дети! Дети!

Я протиснулся между машинами и кинулся на колени возле мамы. Она лежала в мокрой грязи. Лицо сморщено от боли. Одна сторона красивого платья превратилась в тряпку. Мамины волосы тут же вымокли под дождем.

– Рико… – простонала она, ощупывая лодыжку. И смотрела мне в глаза с таким отчаянием, что барабан у меня в голове со скрипом остановился.

А потом мама сказала что-то еще, но ее слова потонули в шуме. Оскар как бешеный орал на Бориса, который откуда ни возьмись вдруг появился рядом с клубом, и старался пнуть его по ноге.

Вой сирены становился все громче. Он чуть не разрывал мне барабанные перепонки. Миллионы капель дождя сияли синим и белым, как гигантский фейерверк. Из клуба высыпали возбужденно галдящие люди. Некоторые бежали так, будто за ними гнался черт. В основном это были мужчины. Но еще несколько молодых женщин, одетых примерно как мама. Одно платье особенно бросалось в глаза – синее, струящееся по стройной владелице, как вода, даже в дождь.

– Фред!

Ирина махала мне и пыталась пробиться к нам через толчею. И тут я заметил двух мужчин, которые вместе с громилой-вышибалой выносили на улицу пожилого человека. Кажется, без сознания. Его рубашка почти совсем расстегнулась и сползла. Из-под нее выбивались серебристые волосы, как недавно на бинго. Лицо герра ван Шертена было белым, как мел, и всё в красных пятнах. Губы открывались и закрывались в отчаянной борьбе за воздух, который почему-то не хотел проходить в его легкие.

Сирена наконец затихла. Но люди продолжали кричать и галдеть. По всей улице в домах загорался свет, и открывались окна. Подбежали санитары в бело-оранжевой форме с носилками и положили на них герра ван Шертена. Ирина схватила одного санитара за рукав и, перекрикивая шум, стала что-то ему говорить. Она показывала на меня и маму. Больше всего мне сейчас хотелось зажать руками глаза и уши. Крепко-крепко! Все это было уже очень чересчур. Но мои руки давно уже вцепились в мамино плечо. И старались поднять ее. Чтобы она не лежала в грязной луже. Поэтому я не мог не видеть, как мама плачет. И не мог не слышать, как она всхлипывает:

– Рико, о господи, Рико, солнце мое, ты даже не знаешь, что ты наделал!

* * *

Ирина впихнула Оскара, фрау Далинг и меня в свой автомобильчик. Потом сняла босоножки с высоченными каблуками и вместе с сумочкой закинула их на заднее сиденье к нам с Оскаром. «Скорая помощь» с герром ван Шертеном и мамой давно уже укатила в ночь. Мы поехали за ними в Урбанскую больницу. Ирина вела машину босиком, но все равно непрерывно ругалась на свое синее платье. Оно было очень узким и мешало ей двигать ногами. Когда мы остановились на светофоре у Германн-платц, Ирина попросту задрала его почти до самой попы.

Сидевшая рядом с ней фрау Далинг то и дело подкрепляла силы глотком минеральной воды из литровой бутылки – щедрого подарка Акгюнера. По ветровому стеклу туда-сюда мотались дворники. По боковым стеклам текли потоки воды. Ирина пристально смотрела на меня в зеркало. Она злилась.

– А что все-таки в клубе произошло? – спросил я осторожно.

Ее глаза сверкнули.

– Фред, я тебя любить, ты знай! Но еще один слово – и я тебя наподдать! Я разозлиться, теперь надо отозлиться обратно, ясно?

Светофор переключился на зеленый, как раз когда я размышлял, не выпрыгнуть ли из машины. До того было стыдно! Какое-то время мы ехали молча. На Гриммштрассе Ирина решительно затормозила у обочины. Затянула ручник и обернулась назад.

– Так, все слушать сюда! Я не хотеть ничего знать, ясно? От это только злость. Почему вы стоять на улице посреди ночь? Это было для больной старикан и для Таня? Но я ничего знать не хотеть, ясно?

Я кивнул.

И Оскар кивнул.

И фрау Далинг.

– Хорошо. Так что же было в клуб? – Ирина тяжело вздохнула. – Я видеть пожилой человек, когда идти в склад принести шампанское, да? Открывать дверь – там свет. Странно, думать я, но такое бывать, да? Вдруг из тень выходить этот старый хрыч, ни говорить ничего, и вообще ничего. Может, он заблудиться на путь в туалет, думать я – потом. Но тогда я ничего не думать. Я от шок кричать. Супершок. Я кричать как маленький свин и звать Борис, ясно?

– Ясно, – сказали мы хором.

– Хорошо. И кричать, и кричать. Я русская, у мне легкие сильны. Старый хрыч глядеть и тоже в шок, ничего не говорить. И вдруг хвать с полка пакетик орехи, пакетик разорвать, орехи глотать, а я думать – ну чокнутый! Красть орехи тут, а в клуб они бесплатно! Тут приходить Борис и кто-то еще, но поздно, старый хрыч глаза закатить и – хлоп!

– У него аллергия на орехи, – сказал Оскар.

– Ну, Оскарчик, я-то откуда знать? – Ирина резко воткнула передачу и отпустила ручник. – Но я вам одно сказать – у мне аллергия на такой дерьмо!

Мы остановились на большой парковке перед больницей. Я смотрел на большое здание в форме подковы и думал: нам с мамой пора отсюда уезжать. Что мы ни делаем – почему-то каждый раз попадаем в эту больницу. Мне она все равно никогда не нравилась. Снаружи – скучная серая громадина. А внутри неплохо только, когда ты лежишь и еду тебе приносят прямо в постель.

В приемном покое мы попали в настоящий муравейник. В конце концов Ирина и фрау Далинг кое-как объяснили, кто мы и к кому. Нас усадили на желтые пластиковые стулья в сине-зеленом коридоре с холодным светом. Я вертел в руках дурацкие наручники, которые ни разу так и не пригодились. Потом к нам подлетела какая-то докторша в развевающемся халате. Она объяснила, что некоторое время придется подождать. К сожалению, у них нехватка персонала. Но маме уже делают рентген. Возможно, в лодыжке трещина. Если повезет – просто вывих.

РЕНТГЕН

Это невидимые лучи, которые просвечивают до костей и находят там разные повреждения. Еще ими можно просвечивать картины, нарисованные в несколько слоев. И составленные из нескольких слоев минералы. А может, даже и киндер-сюрпризы. В общем, исключительно полезная вещь!

– А что с герром ван Шертеном? – спросил я с тревогой.

Докторша наморщила лоб.

– Ты его родственник?

Ну почему я такой тормоз? Надо было спросить «Что с моим бедным дедушкой?» – и все было бы в ажуре.

– Он мой муж. Бывший, – сказала фрау Далинг. И я попросил дорогую Ханну слева за холмом простить ей эти слова.

– Понятно, – сказала докторша. – Ваш супруг вне опасности, но до утра его лучше не беспокоить. У него случился бронхиальный спазм, отсюда и приступ удушья, и пятна на коже. Да вы и сами, конечно, все симптомы знаете. Только вот чего я не понимаю… – она понизила голос. – В содержимом его желудка мы обнаружили арахис. А в его портмоне – карточку аллергика. То есть он знает, как опасен для него арахис. Сколько орехов он вообще съел – и почему, собственно?

– Без понятия, – пробормотала фрау Далинг. На докторшу она не смотрела, зато с интересом разглядывала свой зонт. Как будто на нем появился новый рисунок. – Меня с ним не было.

– Зато я! – вмешалась Ирина. – Это было не больше горка орехов! И не меньше половина он рассыпать. Другие съесть прямо перед мной, потому что был очень возбужден – так говорят, да?

Докторша переводила взгляд с Ирины на фрау Далинг и бегло их оглядывала. Будто решала, чье платье красивее. Но я-то знал, что Иринино. Пусть даже помятое и намокшее. И такое узкое, что в нем она казалась почти голой. Потом докторша едва заметно поджала губы и снова упорхнула. Только халатом взмахнула.

Мы ждали, ждали. И еще ждали. Десять минут. Двадцать. Фрау Далинг молча ломала руки. Ирина, прихватив сумочку, исчезла в туалете – поправить прическу и обновить косметику.

Оскар снял очки, положил их на колени и закрыл глаза. Я бы тоже задремал. Если бы не волновался так за маму и герра ван Шертена. Такое ощущение, что с сегодняшнего утра – вообще-то уже вчерашнего, когда мы начали наблюдение за Жуткой Элли, – прошла вечность.

Откуда-то доносились обрывки разговора. Один из голосов показался мне знакомым. Я встал, подошел к повороту коридора и с любопытством выглянул из-за угла. И глазам своим не поверил! В другом конце длинного коридора со множеством дверей стоял ненавистный, презренный Б. Он болтал с каким-то молодым врачом. Врач сунул Б. охапку листов бумаги, сильно измятых. Это было видно даже издалека.

Б. кивнул и стал медленно их листать. А врач вошел в одну из дверей. Б. остался стоять в коридоре, углубившись в чтение. Меня он не видел. Через пару минут вытащил из кармана куртки мобильник, развернулся и пошел дальше по коридору. Вот гадство!

Я побежал обратно к Оскару и потряс его за плечо. Он вздрогнул, но, когда я рассказал ему про мои наблюдения, тут же проснулся. Фрау Далинг наклонилась к нам и тоже слушала с большим интересом.

– Наверно, герру ван Шертену все-таки удалось что-то найти, – сказал Оскар. – На этом самом складе, где его обнаружила Ирина. Вопрос в том, где он эти бумаги спрятал?

– В трусах? – предположила фрау Далинг.

Мы согласились, что лучше места не придумаешь.

– Он спрятал бумаги, и тут его нашла Ирина и стала звать Бориса, – сказал Оскар. – Тогда он, наверно, запаниковал. Ирине, конечно, могло показаться, что он ищет туалет. Но герр ван Шертен наверняка испугался, что Борис окажется сообразительнее и начнет его обыскивать.

– И тогда он проглотил пару орехов, – подхватил я. – И все сбежались на Иринин крик. А когда герр ван Шертен упал и стал задыхаться, получилась совсем большая неразбериха, потому что надо было тут же вызывать «Скорую»…

– …и никому и в голову не пришло его обыскивать, – закончил Оскар. – Очень, очень рискованно. И в то же время – очень находчиво и тонко.

– Героический поступок! – только и сказала фрау Далинг. – Вот это я понимаю, настоящий мужчина!

Меня прямо распирало от нетерпения. Мне срочно нужно было знать, получилось ли у герра ван Шертена добыть настоящие доказательства против Бориса. Я вскочил и побежал в длинный коридор за углом. В конце коридора была большая стеклянная дверь. А за ней стоял Б. Он все еще разговаривал по мобильнику и размахивал рукой, в которой держал бумаги.

Я продвигался по коридору неукротимо, как дорожный каток. И каждый шаг заряжал меня злостью. Я представлял себе герра ван Шертена. Мертвенно-бледного с красными пятнами и без единой крошки воздуха в легких. Представлял отчаявшуюся маму. Под дождем и в грязи. А в ушах раздавались ее ужасные слова – что я сам не знал, что наделал. Ладно, может, я и правда натворил что-то ужасное. Хотя и не знал, что именно. Но если бы не эта шампанская курица…

Я вломился в стеклянную дверь. За ней была узкая прохладная лестничная клетка. Я вдруг очутился прямо перед Б. И тут весь мой гнев, вся моя ярость выплеснулись на него лавиной. Как будто все шарики разом выскочили из барабана и раскатились вокруг.

Он так обалдел, что захлопнул мобильник на полуслове.

– Это вы виноваты! Почти во всем! Вы и ваша шампанская курица! – заорал я на него. – Хороший полицейский нам бы очень пригодился! Мне и Оскару! Только все пришлось делать самим!

Слова эхом отражались от стен и скатывались с лестницы.

– Это мы выяснили, что маму шантажируют! Мы разработали план, как выследить Элли! Мы нашли доказательства, что Борис занимается контрабандой! Мы отправились к клубу, чтобы вызволить герра ван Шертена! Но вам же нужно было лизаться с этой курицей! И ночью тоже. А сейчас…

– Рико, Рико! – Б. присел передо мной на корточки, схватил за плечи и осторожно потряс. – Рико, да успокойся ты! Перестань плакать и послушай: у меня был день рожденья, и да, курица оставалась ночевать, но господибожемой, она спала на диване. Это моя сестра!

Я тут же перестал реветь.

– Правда?

– Правда.

Я смотрел на него и шумно шмыгал носом. Бюль! Теперь он снова стал Бюлем. Он не был изменщиком и предателем. И, скажу честно, это здорово помогло мне успокоиться. Он встал, толкнул рукой стеклянную дверь и повел меня обратно в коридор.

– Платок нужен?

– Нет, спасибо. И поздравляю с прошедшим.

Он шел по коридору длинными шагами. Я еле за ним успевал.

– А как вы здесь оказались? И как узнали, что…?

– Ночное дежурство, – ответил он и похлопал по бумагам в кармане куртки. – Нам позвонили из больницы, когда у некоего господина…

– Ван Шертена.

– …обнаружили эти бумаги. Он спрятал их под бельем.

Ага, вот так вот!

– Из этих бумаг следует… или, скажем так: из них кое-что следует, – продолжал Бюль, – а именно: укрывательство краденого, шантаж, черный нал. Этого хватит, чтобы твоего Бориса…

– Он не мой.

– …чтобы этого Бориса арестовать. Имя твоей мамы тоже в этих бумагах есть. Наряду со многими другими. Ее вместе с этим герром…

– Ван Шертеном.

– …привезли сюда. Как она?

– Ее еще обследуют. Лодыжка вывихнута. А может быть, сломана. Ее тоже арестуют?

– Если ее действительно шантажировали – нет.

Он скрипнул зубами. Или мне показалось?

– Но ей, черт возьми, придется многое мне объяснить. И эта Элли, про которую ты говорил…

– Это мать Бориса. Она мучает свою собаку. – Я почти бежал рядом с Бюлем, чуть не спотыкаясь. Вот нельзя, что ли, делать шаги покороче? – Его зовут Порше. Но он ни в чем не виноват.

– И ты говорил, что ты, Оскар и этот герр ван…?

– Шертен.

– …вы обнаружили их склад?

– В Бранденбурге. Это одна из новых германских земель.

– Да, я что-то такое слышал.

Бюль ответил чуточку раздраженно. Но вполне могло быть, что про новые земли он просто не знал. Они ведь добавились к старым только после объединения Германии. И когда Бюль заканчивал школу, их наверняка еще не успели внести в учебники и на карты.

Мы дошли почти до конца коридора. И тут из-за угла показалась мама. Она была в белом махровом халате и шла, опираясь на два синих костыля. Наверно, Оскар показал ей, куда я умчался. Но про Бюля явно ничего не сказал. Мама, когда его увидела, чуть не споткнулась. Мамино лицо так и было все в потеках туши и теней для глаз. Она наверняка не успела еще посмотреться в зеркало. Ее опухшая щиколотка была забинтована. Через бинт просвечивала красная кожа.

– Рико…

Она как-то неуверенно улыбалась мне и Бюлю. Я пулей бросился к ней. Мама обняла меня и прижала к себе. Я почувствовал, как она дрожит.

– Перелом? – спросил я.

– Просто сильный вывих, не переживай, – она погладила меня по волосам. – Солнышко, нам надо поговорить. Но не здесь. Пойдем домой, хорошо?

Я оторвался от нее и кивнул. Мама посмотрела на Бюля.

– И нам тоже надо поговорить.

Бюль ничего не ответил. Я так часто представлял себе, как они счастливо падают друг другу в объятия, обнимаются и целуются! А потом мы все втроем идем куда-нибудь поесть чего-нибудь вкусненького. А потом – покупать джек-рассела. И вот теперь они стояли друг против друга в холодном больничном свете. И молчали. У мамы нервы на нуле и размазанная косметика. У Бюля такой вид, будто он участвовал в «Кто хочет стать миллионером?» и забыл ответ на самый последний вопрос. А я как был, так и остался без собаки.

Пятница

Открытые шкатулки

Из больницы мы выдвигались парами. Бюль с Оскаром шли первыми. Они о чем-то сосредоточенно разговаривали. Только я ни слова не понимал, несмотря на Оскаров трубный глас. Это все из-за фрау Далинг. Она объясняла свеженакрашенной Ирине, что произошло. Хотя в машине Ирина и объявила, что знать ничего не желает, но ясно, что с тех пор она передумала. Мама же ее лучшая подруга. А на проблемы лучших друзей глаза закрывать никак нельзя.

Мы с мамой составляли хромую замыкающую группу. Она с костылями и в белом халате, одолженном в больнице. Я как дополнительная опора рядом. Вообще-то с ней хотел идти Бюль. Но я доверил ему нести только пакет с маминым перепачканным платьем. Мама полностью сосредоточилась на хромании, так что я шел рядом и молчал. Все равно в горле у меня застрял здоровущий комок. Внутри него – еще один. И так далее. А в животе снова появилось странное ощущение, после того, как мама сказала, что хочет дома со мной поговорить.

Под навесом у главного входа в больницу мы остановились. Дождь все еще шел. Ветерок нес с Ландверканала речные запахи. На берегу на фоне ночного неба смутно вырисовывались темные ивы. За ними угадывались тени многоэтажных зданий на другом берегу. В пяти или шести окнах горел свет. Кто-то в это время не спит. А, может, так и не смог заснуть. Или уже собирается в такую рань на работу. А может, с кем-то между вечером и утром тоже приключилось нечто странное.

Бюль снова бубнил по мобильнику. Но подслушать, что он говорит, я не мог – он был слишком далеко. Бюль заметил, что я за ним наблюдаю, помахал и улыбнулся. Оскар стоял в паре метров от Бюля. Маленькое светлое пятнышко в полутьме.

Я подошел к нему.

– Про что вы говорили? – спросил я тихо.

– Я отдал ему список и описание дороги к сараю в Бранденбурге. Он договорится с коллегами, чтобы они поехали посмотреть.

– А сам не поедет?

– Нет. Ему еще надо что-то где-то уладить. Но это быстро. Он потом вернется, – Оскар поправил мизинцем очки на носу. – И возьмет меня с собой. Он сказал, твоей маме нужно о чем-то с тобой поговорить. С глазу на глаз.

– А ты не устал?

– Устал вообще-то… – Оскар поколебался. – Заодно посмотрю, вдруг отец уже дома.

– А разве он бы нам не позвонил? Если б уже вернулся?

Рот у Оскара чуть дернулся. Как будто он судорожно старался улыбнуться. Или собирался вот-вот заплакать. Это и был ответ. Я обрадовался, что Бюль снова стал для меня Бюлем, а не одной презираемой буквой. Ведь теперь все свое презрение я мог направить на Оскарова папашу. Вот честно, эти штучки с его дурацкими паузами потихоньку начинали сильно надоедать!

– Вот, – я вытащил из кармана штанов ключ. – Если он вернулся, но тебе опять захочется к нам…

Оскар тихо шмыгнул носом и засунул ключ в карман.

– Завтра я все равно появлюсь, чтоб забрать вещи. И тогда приглашу тебя на мороженое.

У меня в носу тоже зашмыгалось. Но я собрался. Мы же не навсегда расстаемся. Тут Ирина позади нас громко объявила, что забирает фрау Далинг к себе. Мы оба с облегчением обернулись.

– Я вовсе не так уж много выпила, дети, – медленно и отчетливо сказала фрау Далинг. – Просто ужасно устала, и одной мне сейчас будет не очень уютно.

– Вы нам просто замечательно помогли, – сказал Оскар. – Огромное спасибо!

Я энергично кивнул:

– Мисс Марпл бы вами гордилась!

– Очень на это надеюсь! – оживилась фрау Далинг. – А что, не хуже, чем у толстушки получилось, правда?

Мама сделала неуверенный шаг к Ирине и фрау Далинг. Но Ирина предупреждающе подняла руку.

– Таня, я знай, ты хотеть все объясняй, но молчи тихо! Ты мне разочаровать, но я иметь большой русский сердце. Он прощать! У тебе есть тайны, но у тайны есть сильные причины, да?

Мама только и смогла, что кивнуть. На ее глазах блестели слезы.

– Ну вот, я же знать. Ты завтра все объяснить. Или когда идем покупать новый прикид, только чтоб качество лучше. – Ирина презрительно провела по измятой синей ткани. – Теперь это просто половой тряпка.

Мы попрощались с ней и фрау Далинг. А потом смотрели им вслед – две новых подружки, раскрыв зонт, шли под ручку к парковке, где стояла Иринин автомобильчик. И тут подбежал Бюль.

– Сейчас подгоню машину, я быстро, – сказал он. – До дома, конечно, недалеко, но на костылях Тане все равно слишком сложно будет.

Тане?

– Спасибо, Симон, – сказала мама.

Симон?

Я озадаченно смотрел то на нее, то на него. С каких это пор они стали звать друг дружку по именам?

Бюль развел руками.

– Понимаешь, я заходил к твоей маме, пока ты был в больнице. Еще перед отпуском. Она взяла розы и согласилась перейти на «ты». – Он усмехнулся. – А потом недвусмысленно меня выпроводила.

– Это было не очень-то любезно, – сказала мама смущенно.

– Я бы сказал, совсем не любезно, – подтвердил Бюль.

И я понял, откуда на тумбочке в маминой комнате взялся засохший букет. И знал теперь, почему Бюль не прислал ни одной открытки из отпуска. А он с сегодняшней ночи знал, почему мама взяла его розы, но отвергла его самого.

* * *

Мы с мамой поднимались на третий. Очень медленно. Стараясь производить как можно меньше шума. Не хватало еще, чтобы на лестницу выскочил Моммсен. Или Фитцке. Или, боже упаси, кто-то из кесслеровской семейки. Наконец мы были дома. Меня немножко знобило. В окна стучал дождь, но мне казалось, что в нашей квартире никогда еще не было так тихо.

– Наверно, я быстренько приму ванну, – сказала мама. – Такое ощущение, что я в чем-то сильно испачкалась.

– Одна справишься?

– Думаю, да.

Пока мама раздевалась, я открутил кран. В ванну полилась вода, а я, не спрашивая, щедро плеснул туда греческой пены. От того, что я что-то делал, делалось хорошо. Горячий пар поднимался вверх. Я сунул руку в гору пены, чтобы проверить температуру воды. И вдруг вспомнил про водяные камни Фитцке. Но тут же прогнал это из головы.

Чтобы залезть в ванну, маме все-таки потребовалась помощь. И это было даже забавно. Ее вывихнутую лодыжку ни в коем случае нельзя было окунать в горячую воду. В конце концов мама удобно улеглась по шею в душистой пене, а ногу уложила на край ванны. Ступню и щиколотку мы обмотали пакетом из «Альди», чтобы они не мокли. Мама блаженно вздохнула.

– Ох, хорошо-то как…

– Сделать чаю?

– Да, было бы здорово.

Я пошел на кухню и поставил чайник. В раковине лежали тарелки из-под наших с Оскаром равиоли. Мы их не помыли. Против всех правил. Даже думать про это забыли. А почему, я теперь уже не помнил. Наверно, мы просто слишком волновались. Я и сейчас все еще волновался. А может, и не переставал. Гадкое ощущение в животе было как тигр в клетке, который ищет выход. Такого крупного хищника в шкатулку с черепахой ни за что не впихнуть.

Я хотел отнести чай, чашки и сахарницу в гостиную, но мама услышала звяканье посуды и крикнула:

– Лучше в спальню, солнышко!

Я отнес поднос в спальню и поставил его на тумбочку у кровати, рядом с высохшими розами. «Контрабандистка», – пронеслось в голове. Но эту мысль я выбросил из головы так же быстро, как и водяные камни Фитцке.

Через несколько минут мама в японском халате была переправлена на кровать. Подложив под спину две подушки, она приглашающе похлопала по одеялу. И я залез к ней. По выходным я иногда так сижу у нее. Утром или днем, когда она просыпается. И мы рассказываем друг другу всякое разное. Это очень здорово! Это мое любимое время! Никогда бы не подумал, что однажды буду вот так же сидеть здесь, и мы не будем знать, что сказать.

Мама гладила меня по руке. Вверх и вниз. Вверх и вниз. Снова и снова.

– Просто не знаю, с чего начать, – сказала она наконец. – Я так переживаю из-за того, что случилось с герром ван Шертеном.

Я кивнул. Это было ужасно! Ведь он едва не задохнулся. Когда я ныряю в ванне, то спокойно могу продержаться под водой две минуты. Иногда даже с хвостиком. А ему пришлось прожить без кислорода гораздо больше двух минут! Вдохнуть воздух он совсем не мог. Еще чуть-чуть – и случился бы летальный исход!

ЛЕТАЛЬНЫЙ ИСХОД

Это не значит, что кто-то куда-то улетел. Это значит, что этот кто-то умер. А поэтому, наверно, все-таки улетел. На небо.

– Поверь, я бы это обязательно предотвратила, – сказала мама. – Но когда он рылся в бумагах, я была полностью занята тем, что отвлекала внимание Бориса. Что Ирина ушла на склад, я даже не заметила.

Ну и ну! Мама только-только начала свой рассказ, а я уже ничегошеньки не понимал.

– Ты отвлекала Бориса? То есть помогала герру ван Шертену?

Мамины пальцы беспокойно разглаживали край одеяла. На каждом длинном ногте была наклеена золотистая звездочка.

– Понятия не имею, как он вошел в клуб. Но когда я его заметила, он, наверно, уже давно сидел в самом дальнем темном углу. Я подумала, мне мерещится! Он же никогда еще у нас не бывал, понимаешь, и, честно говоря, я подумала, что он пришел, чтобы немного за мной приударить. Он очень милый, и я прекрасно к нему отношусь. Вот только когда он, как тогда на бинго, расстегивает рубашку и начинает флиртовать… Ну, ты знаешь.

Хоть я и был сбит с толку, но здесь не смог сдержаться и фыркнул.

– Я к нему подошла. Он был взволнован, но я ничего такого не имела в виду. То есть, я хочу сказать, есть мужчины, которые часто приходят в клуб и все равно каждый раз волнуются и чувствуют себя не очень уютно. Мы немножко поболтали, а потом мне надо было вернуться в бар. Перед тем как я отошла, он спросил, где тут туалет. Чуть позже я увидела, как он встал из-за стола… и больше не вернулся. Про любого другого гостя я бы и не вспомнила, но тут через какое-то время подумала: да где же он? В клубе уже были случаи, когда приходилось вызывать «Скорую» к мужчинам моложе и здоровее его, понимаешь? Так что я пошла его искать.

– А потом?

– Я его нашла, когда он как раз выходил из кабинета Бориса. Было ясно, что он там что-то искал, так что я спросила прямо. И тут его как прорвало. Он сказал, что вы с Оскаром на бинго заметили, как…

– Только Оскар.

– Хорошо. Оскар заметил, как я жульничала с карточкой, чтобы… чтобы поскорее получить эту проклятую сумочку. Я была в шоке. И не понимала, кто я и что я. То есть у меня уже несколько дней было чувство, что происходит что-то не то. Ты на меня так смотрел… А вчера я нашла у своего шкафа мишку. И подумала, что Оскар хотел порыться в моих вещах. Даже начала за него беспокоиться. Он ведь у нас такой… странноватый мальчик.

Я похолодел. Точно! Мы с Оскаром тогда помчались к компьютеру, чтобы побыстрее залезть на мамину страничку на «И-бэе». И совсем забыли про мишку. Мама чуть заметно улыбнулась, но тут же снова сделалась серьезной.

– Вчера на кухне я хотела его об этом спросить, но при Ирине не стала. Она же ничего не знала. В общем, я просто положила мишку Оскару на подушку.

Я наморщил лоб, пытаясь вспомнить, с какого места в своей истории мама отвлеклась на мишку. И вспомнил:

– Почему ты не выдала Борису герра ван Шертена?

– Трудно сказать, – ответила мама. – Или нет, совсем не трудно. Мне показалось, что это какой-то перст судьбы. Пусть все так и идет своим чередом, надо только не мешать. Мне уже давно очень не нравилась эта затея с сумочками, и я мучилась, потому что не знала, как правильно поступить. Во-первых, из-за тебя. Я боялась, что когда-нибудь все выйдет наружу. И что ты тогда обо мне подумаешь? С другой стороны – что ты скажешь, если узнаешь, из-за чего я вообще во все это ввязалась?

Тут я хотел маму перебить. Потому что в этом-то и была вся соль! Но мама торопливо продолжала:

– А тут еще и Симон. Он интересный, и он мне нравится, ты это знаешь. Но как может ему понравиться женщина, которая занимается чем-то сомнительным – и это еще мягко сказано?

Мама покачала головой.

– Нет, что-то внутри меня хотело, чтобы все это наконец закончилось. Так что я не стала мешать герру ван Шертену. И пошла обратно в бар. Иначе Борис бы заметил, что меня долго нет, а я хотела держать его в поле зрения – просто на всякий случай. Знаешь, даже я, финансовый директор клуба, была не в курсе, есть ли у Бориса какие-то компрометирующие бумаги. А если есть, где он их прячет? Скорее всего, герр ван Шертен таки нашел их в кабинете. Может, под половицами или просто в какой-нибудь папке, не знаю. Во всяком случае, он их взял и унес. Наверно, засунул за пояс брюк.

– В трусы, – уточнил я. – А потом его обнаружила Ирина. Она нам все уже рассказала.

– Ах, Ирина… золотое сердечко, – сказала мама тихо. – Она начала так кричать, что на склад сбежалось полклуба. Герру ван Шертену очень повезло: даже если Борис и хотел бы его обыскать, перед столькими свидетелями это было совершенно невозможно. Но я думаю, об этом он даже не думал. Как и Ирина. Борис, скорее всего, решил, что гость просто заблудился. Но герр ван Шертен уже проглотил орехи.

– А ты?

– Я сразу же вызвала «Скорую». И тут на шум подошел Ричи.

– Ваш вышибала?

Мама кивнула и взяла чашку. Сделала маленький глоток и поставила ее обратно.

– Он увидел упавшего герра ван Шертена и сказал: это, наверное, и есть тот самый дед, про которого его только что выспрашивала какая-то подвыпившая дама с двумя странноватыми мальчишками, на одном громадные темные очки…

– Он подумал, мы из дурдома сбежали.

– А я подумала, у меня сейчас сердце остановится, – сказала мама. – И бросилась на улицу. Краем уха услышала, как Борис велел Ричи привести меня обратно, он не хотел оставлять бар без присмотра. Я увидела вас перед вагончиком с шаурмой, и тут Ричи попытался меня увести…

– …а я побежал к тебе, – сказал я.

– Да, Рико. Ты побежал.

Мама смотрела на шкаф. Взгляд невидящий. Знакомый мне уже очень хорошо. Я подождал – но она молчала. В конце концов я не выдержал.

– Ну так в чем там дело было? – спросил я нетерпеливо. – Чем Борис тебя шантажировал? Что у него есть против тебя?

Мамин взгляд вернулся в комнату.

– Не против меня, Рико. Против нас.

Мама взяла меня за руку и так крепко ее сжала, что я испугался, что она нечаянно сломает мне пальцы.

– Борис знает, где живет твой отец. И может ему выдать, где мы живем.

Время остановилось.

Остановились все часы в мире.

Мамины глаза были синие, как море. И такие же глубокие.

– Но папа же умер, – наконец сказал я. – Утонул, когда рыбачил, у побережья Неа…

Договорить я не смог. Голос рассыпался на кусочки. Мама притянула меня к себе.

– Я сбежала от него, Рико. Он был нехороший человек. Не надо было выходить за него замуж.

Я сглотнул и попытался собрать голос обратно. И бинго-шарики. И шкатулку с черепахой, которая упала с полки. Тихо-тихо, я даже не заметил. Я слышал свое дыхание. И мамино.

– Он тебя бил? – услышал я свой голос.

– Да, – ответил мамин голос.

– Не один раз?

– Да.

– Потому что ты его обижала? Или что-то плохое говорила?

– Нет.

Мама обхватила меня еще крепче. И я прижался к ней.

– Есть такие люди, Рико, они настолько несчастны, что не умеют ничего другого, как своим несчастьем заражать других. Не знаю, почему твой отец стал таким. Но он был вспыльчивым, несдержанным и жестоким. И когда я поняла, что беременна, то поняла еще, что ты такую жизнь видеть не должен. Собрала тайком чемодан и сбежала.

– Он живет в Германии?

– Уехал обратно в Италию.

– А он не может найти наш адрес в телефонной книге? Или еще где?

– В телефонной книге нас нет, Рико. Именно из-за этого.

– А можно взять другую фамилию?

– Только если развестись.

Тук-тук-тук, барабанил дождь в окно.

– А откуда Борис все это знает?

– Он дружил с твоим отцом, но я ему тоже нравилась. А я не знала, кого еще можно попросить о помощи. Это Борис мне помог, когда я беременная вернулась в Берлин. Сначала нашел маленькую квартирку и дал денег. А потом, после твоего рождения, устроил на работу в свой новый клуб. Сначала я думала, это ненадолго, понимаешь? Но у меня хорошо получалось. У гостей я пользовалась успехом, и не надо было ничего…

– …ничего нелегального делать?

– Да. И это тоже заслуга Бориса. Он сделал меня финансовым директором. И я заметила – мне нравится нести ответственность. Так что я осталась. Через какое-то время Борис рассказал, что твой отец из Германии уехал. А потом, через пару лет, сказал, что теперь я могла бы ему помочь. Так все и началось. И я тебе скажу честно, Рико: вначале я продавала сумочки без всяких задних мыслей. Но через какое-то время я задумалась: а что, если Борис попадется? А вслед за ним и я? Что тогда будет с тобой? И я ему сказала, что выхожу из игры. Вот тогда он начал меня шантажировать. Я должна была продолжать, а за это он обещал не говорить твоему отцу, где мы живем.

– Но раз он папин друг, почему же папа никогда к нему не приезжал?

– Не знаю. Борис обещал меня предупредить, если он соберется приехать в Берлин. Но такого еще ни разу не было. Кто знает, что за жизнь у твоего отца в Италии?

– Может, он про нас вообще не вспоминает.

– Может быть, – мама поставила чашку на тумбочку. – Еще и поэтому я не хотела, чтобы ты выступал в ток-шоу, и отказывала журналистам. Не хотела, чтобы твой отец по какой-то глупой случайности наткнулся на твое имя.

Мамины пальцы со звездочками снова затеребили одеяло.

– Но теперь все напрасно. Мне надо будет свидетельствовать против Бориса. И уж тогда он нас выдаст. Проигрывать он не умеет.

– Это я во всем виноват.

– Нет. Забудь, что я говорила тогда ночью, возле клуба, когда подвернула ногу. Ты мой сын, ты за меня волновался и боролся. Я горжусь тобой, Рико!

– А папа теперь к нам приедет?

Мама погладила меня по волосам и ничего не ответила.

«Всё в порядке, Рико, – прозвучал у меня в голове ее упрямый голос. – Всё и дальше тоже будет в порядке».

На самом-то деле никакого порядка никогда и не было. А был один сплошной хаос.

ХАОС

Так древние греки называли кавардак, ералаш и всякую другую неразбериху. Возможно, что именно из хаоса возник космос и весь наш мир. Оказывается, то, что так часто происходит у меня в голове, существует уже очень-очень давно!

Может быть, именно поэтому гадкое ощущение в животе вдруг исчезло. Может быть, поэтому ничего из того, в чем призналась мама, меня особо не испугало и не взволновало. Даже то, что у меня, оказывается, есть живой папа. Я ведь привык к хаосу. Особенно в голове. Вдруг вся жизнь представилась мне огромным барабаном для бинго с шариками-людьми. Судьба время от времени запускает в него руку, достает пару шариков и говорит: так, с тобой я сделаю это, а с тобой – то. И посмотрим, как вам это понравится, как вы справитесь! Удачи! Одного заброшу на Эверест без шнурков, с другим сделаю так, что его утащит в море рыба, а…

…а без ответа пока оставался последний вопрос.

– Мам?

– М-м?

– Почему ты мне рассказывала, что папа утонул?

– Солнышко, ничего такого я тебе не рассказывала, – сказала мама тихо. – Это ты сам придумал, разве не помнишь? Ты так хотел, чтобы у тебя был отец, вот и стал его себе сочинять. И придумал этот инцидент с рыбалкой. У меня не хватило духу тебя разубеждать. И, боюсь, это была моя первая большая ошибка – с самого начала скрыть от тебя правду.

Я задумался. А потом спросил:

– Что такое инцидент?

Мама молчала. Только дождь стучал по стеклу.

– Боюсь, ты меня теперь ненавидишь, Рико, – сказала мама наконец.

– Вовсе нет.

– Теперь еще нет. Но через какое-то время, когда ты обо всем поразмыслишь…

Мы оба вздрогнули. Из прихожей послышалось шебуршание ключа. Входная дверь открылась. Я отодвинулся от мамы. В спальню просунулась Оскарова голова.

– Всё в порядке?

Ну как выложить ему прямо сейчас все, что я узнал от мамы? Отложу до завтра. Когда и он, и я хорошенько выспимся. Утро вечера мудрее. Кажется, так говорится.

– А у тебя? – ответил я вопросом.

– Отца дома не было. Я принес парочку книг. Это ничего, фрау Доретти?

– Иди сюда, Оскар. – Мама похлопала по кровати, приглашая его присесть. Оскар пристроился на противоположном краю, подальше от мамы. Чтобы она не могла к нему прикоснуться. – Твой папа наверняка скоро даст о себе знать. Я уверена.

Оскар слабо улыбнулся. Как будто он был не так уверен.

– А до тех пор, – продолжала мама, – можешь оставаться у нас сколько захочешь. Места хватит. Окей?

– Окей. – Оскар тихонько шмыгнул носом. – Большое спасибо.

– А еще кое для кого местечка не найдется? – раздался из коридора голос Бюля.

– Заходи! – крикнула мама.

По доскам в коридоре что-то зацокало. Снова послышался голос Бюля:

– Ну давай же, шагай. Топ-топ, вон туда.

Снова цоканье. Из-за угла что-то показалось.

С кровати я заметил сначала только черный носик. И тут же почувствовал, как по мне побежала горячая волна! Сверху вниз. А может, снизу вверх. От восторга было трудно отследить направление. Из меня вырвался ликующий крик, и я ракетой слетел на пол.

Нагнулся к Порше и взял его на руки.

– Не прижимай слишком сильно! – забеспокоилась мама. Я и не прижимал. Просто уткнулся в теплое и мягкое и почувствовал, как дрожу от волнения. Больше всего хотелось реветь. Порше лизал мне лицо. А я повернулся к Оскару совершенно счастливый.

– Это ты придумал?!

Он ухмыльнулся.

– Н-да, – сказал Бюль. Он уже стоял в двери спальни. – Его милейшая хозяйка ухаживать за ним в обозримом будущем вряд ли сможет. Мои коллеги полчаса назад об этом позаботились. А Оскар сказал, что перед тем как везти его в собачий приют…

– Спасибо! – прошептал я. – Спасибо!

Глядя между разноцветных ушей, я заметил, как мама улыбнулась Бюлю. А он посмотрел на букет высохших роз и вдруг тоже ей улыбнулся. Самой-самой киношной улыбкой, которую только можно представить! Наверняка от этой улыбки уже падало в обморок много-много женщин. Потом улыбка погасла, и Бюль смущенно огляделся, как будто не зная, куда себя деть.

– Ну что ж, тогда… – Он провел рукой по классным черным волосам. – Тогда я, наверно, лучше пойду. Уже поздно. Точнее сказать, рано. Завтра еще загляну. Может быть. Если позволите.

– Всегда пожалуйста, – произнесла мама два магических слова.

– Замечательно, – сказал Бюль. – И пока я не забыл…

Он быстро подошел к маминой кровати. Наклонился к ней. Взял рукой ее подбородок, нежно поднял. Я почувствовал, как в сердце сделалось тепло и розово. А потом это розовое тепло медленно разлилось по всему телу. И все мои трещины и дырки залатались сами собой. И разбитость в сердце тоже. Бюль целовал маму, а мама целовала Бюля.

Они целовались и целовались. И не могли остановиться.

В точности так, как все и должно быть.

* * *

Порше, свернувшись калачиком, лежал рядом со мной на одеяле и дремал. В постель он забрался сам, без спроса. Так что я был тут вообще ни при чем. Если бы я спросил маму, она бы наверняка не разрешила.

Но теперь пусть они сами между собой разбираются – мама и Порше.

Я был рад уже тому, что она вообще разрешила его оставить.

Рядом с кроватью Оскар залезал в спальный мешок на резиновом лужку. Пока он там копался, Порше успел слизать мне пол-лица.

– Ну разве не суперски? – спросил я Оскара.

– Что суперски? Бюль или собака?

– Всё суперски!

Я еще не понимал, чему радуюсь больше.

Собаки остаются с хозяином навсегда. Но и срок службы у них меньше, чем у взрослых.

– И Бюль. И Порше. И что ты у нас остаешься!

– Бюль в порядке. Собакам нельзя разрешать спать с хозяином, – Оскар тихо зевнул. – А насчет меня я беспокоюсь. Режим питания в последние дни совершенно сбился. Особенно по части сластей. С этим надо кончать. Но я хотя бы зубы чистить не забываю. Спокойной ночи.

– Может, тебе… ты спишь уже?

– Нет, но я ужасно устал.

Оскар залез в спальник с головой и повернулся ко мне спиной.

– Недостаток сна плохо сказывается на здоровье. Тормозит рост клеток.

– Оскар?

– Что-о? – нервно простонал он.

– Не хочешь с нами поспать?

– От собак можно заразиться паразитами.

Он замолчал. Потом снова зашуршал спальник.

– Но все равно – я иду к вам.

Я отодвинулся к стене и потянул к себе Порше. Через пару секунд Оскар залез к нам и уютно свернулся калачиком. Еще через пару секунд я услышал, как его дыхание становится все глубже и размеренней. Я выключил ночник. И как только стало темно, на меня навалилась тысяча мыслей. Например, о том, что я столько лет совершенно напрасно мстил морепродуктам. У меня прямо сердце сжалось. Я снова включил ночник.

– Оскар?

– Ну что еще?

– Знаешь, я чувствую себя как-то меланкомично.

– Это называется меланхолично, – пробормотал он еле слышно. – А теперь выключай наконец свет и давай уже спать.

МЕЛАНХОЛИЯ

Это другое название для печали, которая приходит и уходит без причины. Наверное, так бывает, когда смотришь в пустой холодильник. Только это с причиной. Меланхолию тоже открыли древние греки. Правда, заглянули они не в холодильник, а в один орган внутри нашего тела. Он называется желчный пузырь. Греки не нашли там ничего интересного, кроме мрачной черной жидкости. Ее-то они и назвали меланхолией. Наверное, от грусти и немножко от разочарования.

Порше, лежавший между нами, тихонько взвизгнул. Наверно, увидел во сне Жуткую Элли. Ему бы радоваться, что он наконец избавился от нее! Но очень может быть, что он все-таки немножко по ней скучал. Конечно, обращалась она с ним гадко. Но ведь Порше ничего другого в своей жизни не видел. На всякий случай я положил руку на теплую шерстку. Чтобы он чувствовал – он не один. Оскар тихо всхрапнул. Наверно, из протеста. Я выключил свет, вытянул другую руку и погладил Оскара по голове.

Я посмотрел на потолок и ничего не увидел, кроме черноты. Но это было нормально. Ведь мы живем в непрозрачном мире. В нем много тайн и загадок.

Я вспомнил храброго герра ван Шертена. Он сейчас лежит совсем в двух шагах от нас, в больнице. Бронхиальный спазм – как это происходит? Потом в голову пришли Фитцке и его камелёнок. И как он ругался со внучкой фройляйн Бонхёфер. Интересно, о чем? Я подумал про Мелу. Как она с накрашенными губами встретила меня на лестнице. Когда-нибудь она обязательно влюбится и поцелует какого-нибудь мальчика. Но вовсе не потому, что он ненадолго стал знаменитостью. Только вот когда? И когда я сам поцелую девочку? Ведь Юле уехала. И, наверно, больше никогда не вернется.

Почему люди вообще убегают друг от друга? Неужели только потому, что один злой и грубый, как мой папа, а другой не может найти другого выхода, как моя мама? Потому что не умеют никого любить, как мама Оскара, или потому что им нужны паузы, как его папе?

Но запихивать все эти непонятные тайны в шкатулку с черепахой – тоже не дело. Тайны и загадки будут всегда. В шкатулке их просто не видно. Они там спрятаны. Но никуда от этого не деваются.

Наверно, лучше взять и положить их все на открытую полку. Там на них в любую минуту можно посмотреть. И, если немножко повезет, некоторые загадки даже разгадаются сами собой.

А со всеми остальными мы тоже наверняка разберемся. Только попозже. Вместе с Оскаром и Порше!

Content

Андреас Штайнхёфель
Рико, Оскар и разбитое сердце

Вторник На краю света

Все еще вторник Пять шариков шоколадного

Уже почти среда Бинго!

Среда Крошечный росток надежды

Все еще среда Каменюшня

Уже почти четверг Неправильное переодеванье

Четверг План А, Б и В

Все еще четверг В краю полевых хомяков

Все еще четверг (Часть 2) Теперь и дни приходится делить на части. Как планы Г или Д. Но виноват в этом не я – а снова Эти женщины!

Уже почти пятница Мокрый асфальт, скользкие делишки и вывихнутая нога

Пятница Открытые шкатулки