Ру Тори

Дорогой дневник

Annotation

Мы наткнулись друг на друга, блуждая в одиночестве и пустоте. Он перевернул мою жизнь, стал для меня целым миром, но быть со мной он не мог.

В тексте есть: первая любовь, потеря, изгои

Дорогой дневник

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Дорогой дневник

Тори Ру

Глава 1

2 марта, четверг

«Дорогой дневник…»

Наверное, с этой фразы начинаются все мятые, спрятанные в самых укромных местах тетрадки с мыслями подростков.

Никогда раньше не вела дневников, но на одном умном сайте вычитала, что это, вообще-то, очень полезно: помогает проанализировать свои стремления и поступки, лучше понять себя и сделать необходимые выводы.

Словом, то, что нужно, когда бессмысленность и никчемность происходящего раздирает тебя на куски.

Может быть, с помощью такого нехитрого самоанализа я даже перестану причинять себе вред. Итак…

«Дорогой дневник!

Я не знаю, кто будет тебя читать. Возможно, это сделает моя мама, случайно наткнувшаяся на подозрительную тетрадь во время уборки, или уставший следователь, по долгу службы проводивший досмотр вещей в моей комнате. Или лицемерная одноклассница, на волне хайпа вопящая о нашей с ней старой дружбе, к которой ты случайно попадешь в руки.

При таких раскладах меня, вероятно, уже не будет в живых…

А если читать эти строчки я буду сама лет этак в тридцать, от нынешней меня тоже уже ничего не останется. Вряд ли у одинокого озлобленного подростка найдется что-то общее со взрослым человеком, уставшим от лицемерия и мимикрии».

Я вообще боюсь заглядывать в будущее, потому что уверена: ничего хорошего меня там не ждет.

«В общем, я Элина. Мне семнадцать, и я ненавижу свое пафосное имечко. Приятно познакомиться.

Я живу на девятом этаже, в уютной трехкомнатной бетонной коробке с одним балконом в родительской спальне, куда предки тайком выходят покурить по ночам. Они до одури любят друг друга, а вот разглядеть и принять тот факт, что я уже достаточно взрослая, все никак не могут.

У меня есть кот, карандаши и блокнот со сменными блоками, есть потрясный вид из окна на промзону, есть музыка Joy Division[1], увлечение которой со мной никто и никогда не разделял».

Тема музыки поистине больная и животрепещущая. Потому что любимые песни проникают в сердце и олицетворяют сущность каждого человека, но любой, кто сближается со мной и узнает про мои специфические вкусы, крутит пальцем у виска и быстренько смывается. И присоединяется к тем, кто травит.

«По утрам, когда у папы нет возможности меня подвезти, я влезаю в переполненный автобус и шесть остановок еду в школу. В хорошую престижную гимназию, где ни с кем не общаюсь».

Как бы это объяснить… Я странная.

И была такой, сколько себя помню.

В детском саду, когда в коллективе ценилось умение читать и рисовать, все мечтали со мной подружиться, но по мере взросления во мне что-то сломалось. С тех пор в компании сверстников я превращаюсь в бесполезное чучело: обливаюсь потом, судорожно подбираю слова, невпопад улыбаюсь… Лучше вообще сторониться общества. Ну или действовать на упреждение и огрызаться, чтобы никто не понял, что я до одури стремлюсь найти родственную душу.

В моей прежней школе, находящейся в соседнем дворе, было все же чуть легче. Одноклассники знали меня с детства, свыклись с моей нелюдимостью и уважали хотя бы за то, что я хорошо учусь, играю на флейте и рисую. И за то, что моя семья по меркам обычных людей казалась обеспеченной: мама преподает в музыкалке и дает частные уроки, а у папы франшиза на сеть цветочных магазинов.

В новой школе материальным достатком никого не удивишь, но после десятого родители настояли на переводе туда: видите ли, там дают знания высокого качества, что в итоге позволит мне круто сдать ЕГЭ и поступить в престижный вуз, бла-бла-бла…

Большую часть времени обитатели гимназии меня старательно не замечают, но иногда одноклассникам становится скучно и…

Коучи по личностному росту с пеной у рта доказывают, что успехи и неудачи зависят только от нас самих, и я имела глупость прислушаться к их советам.

«Я решила, что изменюсь: потянусь к людям, откроюсь, больше не буду странной и отшибленной.

В начале учебного года я из кожи вон лезла, чтобы показать себя с нормальной стороны и наконец найти друзей: участвовала во всех мероприятиях, подписывалась на любые проекты, отстаивала честь гимназии на олимпиадах.

Но очень скоро поняла, что никогда не встану со своим рылом в калашный ряд здешних учеников и никогда не найду среди них единомышленников. Никто не хотел становиться со мной в пару, делать совместную работу и принимать меня в команду, и это нещадно било по моей и так шаткой самооценке.

Дольше созерцать надменные, снисходительно улыбающиеся рожи одноклассников я не смогла. Я просто снова забила на всю эту дебильную коммуникабельность и перестала общаться с ними. Вообще.

Но кровного врага в лице Аллы Мамедовой, тупой раскрашенной блондинки и дочки директора школы, приобрести я все же успела.

Не помню, из-за чего мы с ней впервые сцепились, но в том споре я ее прилюдно уделала.

С тех пор она постоянно меня достает: шпыняет, ставит подножки, приклеивает обидные прозвища, ржет в лицо. Я не слушаю ее, не ведусь, не обращаю внимания, и ее ужимки еще ни разу по-настоящему меня не задевали. До сегодняшнего дня».

Потому что сегодня на тупые приколы Аллочки повелся Паша.

Паша Зорин — наш хорошист, спортсмен и просто красавец.

В любом подростковом сериале или книжке про любовь есть такой типаж: красивый, загадочный, отстраненный, умело создающий образ принца на белом коне. По нему вздыхают почти все девчонки в параллели, и иногда он сходит с пьедестала и являет жаждущим романтики фанаткам чудеса благородства: галантно придерживает дверь перед учительницей или помогает первоклашке донести рюкзак до кабинета.

Однажды он даже чуть не стал моим напарником по проекту, но Мамедова так возмущалась, что классная была вынуждена отказаться от сомнительной затеи и вписала рядом их фамилии.

Алла тогда как с цепи сорвалась: на перемене называла меня гиком, фриком и дистрофичкой, и еще кучей всяких, по ее разумению, обидных эпитетов, но я в ответ лишь усмехалась: мне не привыкать. Зато Паша впервые бросил мне ободряющий взгляд — долгий и пристальный, и я так прониклась его молчаливой поддержкой, что уверовала, будто по-настоящему нравлюсь ему.

Так и началась наша странная игра в гляделки: отвечая у доски, допивая сок у окна в столовой, протирая зад на уроках, я вдруг порами кожи улавливала его интерес и краснела как рак.

Если бы Зорин открыто был на моей стороне, моя социальная роль в этой школе была бы совсем другой. Но я предпочитаю держаться от всех на расстоянии, а он давно принял правила игры. И по его огромным, грустным, серым глазам мне остается лишь вздыхать.

И не то чтобы это что-то значило, просто… не знаю. До сегодняшнего дня наша тайна была тем немногим, что еще держит меня на этом свете.

«И вот, сегодня все пошло наперекосяк.

Перед первым уроком Алька была в ударе: развернула ко мне стул, уставилась мутными глазами без единого проблеска интеллекта и принялась рассуждать, каково это — быть фригидным трансом.

— Уважаемые пытливые умы, — вещала она голосом нашей престарелой биологини. — Сегодня мы исследуем этот феномен на примере Литвиновой…

Зрелище было настолько тупым, что я не выдала никакой реакции, но класс хохотал до упаду. И Зорин… прикрыл рот ладонью и тоже тихонько рассмеялся.

Мне стало чертовски больно. Не от представления Мамедовой, а от его смеха.

Я так растерялась, что даже не вывернула спич Аллочки в свою пользу, и глупая стерва ушла победительницей».

Да что там…

Ведь Алька права: на девочку я похожа мало. И даже представить не могу, чтобы в реальности на меня запал какой-нибудь парень… Не говоря уже о долгоиграющих планах на отношения, понимание с полуслова, любовь, семью.

Во мне почти метр восемьдесят. Я страшно худая, ношу черную мешковатую одежду и очки в ярко-синей оправе.

У меня длинные и густые волосы, но они как-то не вяжутся с моим образом мыслей, поэтому пребывают в вечном пучке. А еще у меня есть пирса в ухе — сделала ее совсем недавно, истратив последние карманные деньги. Но родители не стали меня ругать — списали все на некий подростковый бунт. Черт их разбери, может, они и правы: пробивая свое родное, ни в чем не повинное ухо и ощущая спасительную боль, я всего лишь бунтовала. Тихо и бессмысленно.

Ведь ни на что другое больше не способна.

***

Все еще 2 марта

«Я делала домашку, но зазвонил телефон, и мама сообщила, что после работы они с папой пойдут в кино на вечерний сеанс. Ясное дело, после кино будут посиделки с вином в караоке-клубе.

Мои родители — парочка абсолютно сумасшедших людей. Им по сорок лет, но они до сих пор держатся за ручки, когда идут вместе по улице. Частенько, забывшись, игриво хлопают друг друга по заднице, а то и вовсе начинают лобызаться прямо при мне или посторонних, а я сгораю от стыда.

Мама говорит, что отец — ее смысл жизни, а тот готов носить ее на руках.

Не знаю, рада ли я за них, или этот факт меня все же раздражает.

Мне всего лишь нужно, чтобы мама пораньше вернулась домой, заглянула в комнату и спросила, все ли со мной окей…

Потому что я одинока так, что хочется выть, а счастливый пример отношений, которые мне никогда не светят, буквально выталкивает меня за грань отчаяния.

Я где-то читала, что полноценная, любящая семья — залог счастья и успеха. Но так ли это?

Чем дольше я наблюдаю за предками, тем крепче убеждаюсь, что никогда не найду счастья и не заполню свою пустоту.

Я кидаюсь из крайности в крайность, но не нахожу для себя ровным счетом никакого смысла. Дни меняются, словно череда черно-белых фоток, а я как будто бы и не существую».

Закрываю дневник и, углубившись в содержимое тумбочки, достаю на свет божий огрызки разноцветной пастели. Я рисую счастливых людей, которые докричались до мира, нашли свое место, нашли себя, но от их приторных физиономий становится только тяжелее. И скомканные художества отправляются прямиком в мусорный пакет.

Остаток вечера брожу по квартире. Все здесь наполнено счастливыми воспоминаниями о детстве, которое безвозвратно ушло, и ужасом перед предстоящей взрослой жизнью, в которой уж точно не сбудется ни одна моя мечта.

До предела выворачиваю оба крана, раздеваюсь, с головой погружаюсь в горячую ванну и распахиваю глаза.

Искаженный близорукостью и толщей воды потолок покачивается и мутнеет, легкие нестерпимо горят от потребности вдохнуть.

Паша не собирался становиться моим другом — просто наблюдал, как за диковинной зверюшкой, а я была рада обманываться и на что-то надеяться.

Идиотка. Пустое место.

Я вдруг с обжигающей ясностью осознаю, что мир ни фига не потеряет, если меня не станет. Открытие сталкивает в пучину ужаса, я хватаю ртом воду с привкусом персика и горечи, задыхаюсь, выныриваю, кашляю и реву навзрыд.

Гребаный мир. Гребаная жизнь. Безысходность.

Нужно срочно что-то менять…

Взгляд падает на полочку с шампунями, бальзамами, папиной бритвой и машинкой для стрижки. Среди частокола флаконов и тюбиков сиротливо притулилась коробочка с голубой краской, в прошлом году заказанной в китайском интернет-магазине. Тогда мама пришла в ужас от моих намерений и долго уговаривала не экспериментировать над внешностью:

— Ты сложно притираешься к людям. Это еще сильнее оттолкнет от тебя окружающих и затруднит адаптацию на новом месте! Эль, не дури, ты же хорошая девочка. В конце-то концов, мы с детства тебя не стригли — берегли твои роскошные локоны!..

Зря я тогда послушалась маму — ей, как и всем, на меня наплевать.

— Да ладно? — усмехаюсь своему отражению в островке запотевшего зеркала, и на глазах выступают злые слезы. — Ты серьезно думаешь, что мне нужны эти локоны?

***

«Дорогой дневник! Я только что откромсала волосы, сбрила их с висков и затылка, оставила лишь длинную косую челку и выкрасила ее в ярко-голубой цвет. Родители будут в шоке, но сейчас я иду спать, а утром их шок притупит похмелье».

Глава 2

3 марта, пятница

«Сегодня случилось столько невозможных, странных, невероятных событий, что у меня до сих пор дрожат руки и путаются мысли.

Постараюсь рассказать обо всем по порядку.

Вопреки предостережениям взрослых, с такой прической я выгляжу отпадно.

Новый цвет отлично сочетается с моими необычными глазами. Они у меня реально необычные, совсем как у мамы: большие, грустные, со светло-серой, почти белой радужкой, обрамленной темным ободком».

Черт знает почему, но я весь день горжусь собой: ведь я впервые в жизни решилась на поступок, который заведомо не поймут и осудят. Бросила вызов себе и окружающим, и теперь улыбаюсь как ненормальная. А душу греет воспоминание о несчастных состриженных волосах, спущенных в унитаз.

«Ох, ладно. На самом деле я выгляжу жутко. Родители, когда узрели мой новый лук, одновременно подавились омлетом. Папа долго кашлял и утирал слезы салфеткой, а мама икнула и перешла на вой пожарной сирены. Впрочем, сцена с заламыванием рук не помогла «роскошным локонам» вернуться обратно».

Формально вечером меня ожидает серьезный разговор на семейном совете, но что-то подсказывает, что родители отойдут от шока, забьют на все, и воспитательных бесед не последует.

— Дорогая, а помнишь, как в девяносто девятом я и сам выбривал ирокез?.. — раздался за спиной смущенный голос отца перед тем, как я закрыла дверь.

Что и требовалось доказать…

«В школе даже получилось ненадолго обратить на себя внимание присутствующих: одноклассники заметили мое явление, проснулись и пялились хмуро и враждебно, но пристально.

Паша тоже поднял голову и несколько минут напряженно меня разглядывал, но потом в помещение вплыла Алька, щелкнула жвачкой и, на миг зависнув, выдала, что я похожа на конец света и мое место в дурке или рехабе.

Все натужно заржали — потому что над любой ее репликой надлежит заискивающе ржать, а Паша отвернулся. В его взгляде была… брезгливость?»

Беда в том, что я все равно не хочу верить, что ошиблась в Зорине. Продолжаю искать подтверждение какого-то особого к себе отношения, но его точно нет. Или есть?

Не знаю.

Но в момент, когда он смотрел на меня как на дерьмо, я почувствовала себя настоящим дерьмом.

Я разделалась с контрольной одной из первых, а после, пытаясь прийти в себя, долго залипала на черные ветки деревьев и серое жиденькое небо в окне.

В конце концов, кто они такие и чем лучше меня?! Почему считают свой внешний вид, образ мыслей и увлечения единственно правильными?

Мои кумиры, влияющие на умы миллионов последователей, точно такие же, как я. Но они прожили яркие, искрометные жизни и оставили след в сердцах и истории. Жаль только, что почти все они умерли задолго до моего рождения или когда я ходила пешком под стол, и мне нечего предъявить тупому стаду, которое о них слыхом не слыхивало.

«На второй перемене в коридоре меня отловил директор и препроводил к себе. Долго отчитывал за внешний вид, взывал к совести и здравому смыслу, тыкал в лицо уставом школы.

Но я задала ему встречный вопрос: почему сливкам общества, и в частности его доченьке Алле, можно нарушать дресс-код и ходить в брендовых шмотках вместо формы, а я всего лишь сменила цвет волос, но прослыла чуть ли не преступницей. Он заткнулся. Видимо, понял, что толку не будет. Махнул рукой и выгнал меня из кабинета».

Пора признать: я считаюсь проблемной — замкнутой, огрызающейся, не участвующей в мероприятиях, словом, новенькой, которую приняли в этот элитный зоопарк «на свою шею» только потому, что папино красноречие и кругленькая сумма, пожертвованная на нужды школы, убедили бы любого.

Но рассказать я хотела не об этом.

Самое главное событие дня случилось еще ранним утром, и только благодаря ему я нашла в себе силы продержаться до конца занятий.

«Дорогой дневник, я еще не говорила тебе, что не могу существовать без влюбленности. Мне постоянно нужно быть в кого-то влюбленной: думать о ком-то, с замиранием сердца представлять фантастические сюжеты нашего знакомства, ожидать чуда, задыхаться от предчувствий и просто ощущать на запястье живой пульс.

Я западаю на музыкантов, актеров, персонажей книг, кино и аниме. Только за этот месяц я переболела парой загруженных, неоднозначных личностей из популярной манги, ну и… Пашей. Да, Паша тут как-то выбивается из общей картины, но он, единственный из всех, реален, и в нем, в отличие от остальных «реальных», мне мерещится наличие души.

Но сегодня я, кажется, снова заболела. И сильно.

Возможно, смертельно…

Утром папа свалил на встречу с поставщиками, а мне пришлось добираться до школы в переполненном сто сорок пятом автобусе. Разъяренная толпа, напирая со всех сторон, внесла меня в салон и накрепко прижала к парню… Я отстранилась, подняла на него глаза, и голова закружилась…

Никогда в жизни не видела таких людей — разве что на гребаных записях концертов из девяностых, ну, или во сне.

Очень высокий — выше меня на полголовы. Круто одетый.

Отпадный парень, похожий одновременно на модель, рок-звезду, актера и маньяка. Вот как.

Автобус резко затормозил, я опять впечаталась в него, а он посмотрел сверху вниз — сначала хмуро, потом заинтересованно, а потом улыбнулся:

— Ух ты, эльф!

Через мое никчемное худое тело словно пропустили разряд тока.

Можешь ухмыляться, дескать, в силу нежного возраста и экзальтированности она преувеличивает, но поверь, на сей раз ты ошибаешься.

Один его взгляд вывернул меня наизнанку и перекрыл доступ кислорода.

Потому что этот парень точно знает, что такое боль и одиночество. Он носит в сердце осколок того же мира, что и я.

За остановку до моей, у «Политеха», парень воткнул в уши наушники и вышел.

А я осталась и теперь схожу с ума.

Мне показалось, что он тоже увидел меня насквозь. Что он знает меня».

Но что толку. Предаваться мечтам я умею в совершенстве.

Откладываю ручку и долго смотрю в окно. На фоне мартовского жуткого заката чернеют трубы ТЭЦ, и мне мерещится, что надвигается что-то ужасное. То, от чего не уберечься, и только тот странный парень смог бы заслонить меня от всего мира своими широкими плечами.

Но каковы шансы увидеть его снова? Они ничтожны.

И мне так больно, что нечем дышать.

***

Никому не говорю, но… Когда мне больно, я предаюсь одному долбанутому занятию — селфхарму.

Все это несерьезно, понарошку, лишь игра.

Потому что если попытаюсь осмыслить то, что делаю, непременно возненавижу себя еще больше и не смогу без рвотных позывов смотреть себе в глаза.

Я знаю, что это гребаное дно, и каждый раз честно борюсь с собой, но неизменно проигрываю.

Вот сейчас я достаю из ящика тупое лезвие и, прикусив губу, провожу им по внутренней стороне плеча. Ноющая, доводящая до тошноты боль тут же заменяет собой боль душевную, заполняет гулкую пустоту в сердце, разгоняет по венам дурной адреналин.

В ушах гудит, стены качаются и уплывают, но я лишь сильнее надавливаю на сталь. Наворачивается первая алая капля.

Реальность наотмашь отвешивает оплеуху, я вздрагиваю, трясу головой и с омерзением забрасываю лезвие обратно в ящик.

Родители, так и не приведшие в действие свои угрозы, на кухне тихонько делятся впечатлениями прошедшего дня. Тикают часы в гостиной. На моем столе остывает душистый чай.

И сейчас я, кажется, даже немного счастлива.

Глава 3

4 марта, суббота

Сегодня выходной, но я не могу усидеть на месте и увязываюсь за папой в торговый центр. Не потому, что хочу быть в курсе его бизнеса, и не ради пересоленной картошки в промасленном пакете, которую обычно не ем. Просто путь в ТЦ пролегает мимо Политеха.

Я во все глаза всматриваюсь в людей на остановке и на подходах к ней, но высокого, умопомрачительного парня ожидаемо не нахожу. В очередной раз уличив себя в глупости и ненормальности, разочарованно отлипаю от окна и прибавляю звук радио.

Папа бросает на меня быстрый сконфуженный взгляд и вновь сосредоточивается на дороге. Но молчание напрягает обоих, и он вздыхает:

— Эль, ты… не обижайся на мать. Она очень за тебя переживает.

— Знаю, — бурчу под нос и пониже натягиваю рукав парки. Под ним зудит и дергает заживающий порез.

Мой молодой, красивый и понимающий папа даже не догадывается, какая глубокая и непреодолимая пропасть пролегает между нами.

Особенно остро я ощущаю это в момент, когда папа возвращается к машине с шикарным букетом белых роз для мамы. Традиционным, еженедельным букетом — символом его любви и преданности.

Получив такой подарок, мама придет в бурный восторг, а я надолго перестану для нее существовать.

Но это не ревность, нет. Это сопоставление фактов и осознание своего места в жизни.

Меня никто никогда не полюбит вот так.

Меня не за что любить.

***

Как и предполагалось, букет действует на маму магически: она кидается к папе на шею, ревет, утирает слезы счастья и лезет целоваться, и мое присутствие становится явно лишним — не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы это понять.

Отваливаю в комнату, переодеваюсь в пижаму, но заняться решительно нечем, и навязчивые мысли о выходках Альки и презрительном взгляде Паши вскрывают на сердце старые раны.

Я слишком явно ищу внимания, и Мамедова, хоть и тупица, интуитивно считала мою уязвимость. А вечно находящийся в центре внимания Паша не станет сочувствовать мне настоящей — до него наконец дошло, что моя прежняя ангельская внешность не соответствовала содержанию.

Что ж, плевать. На них и их мнение.

Задираю фланелевый рукав и удовлетворенно рассматриваю тонкую полоску запекшейся крови на коже.

Но дверь без стука распахивается, и я едва успеваю убрать руку.

В проем вплывает мама с подносом в руках. На нем виднеется окутанная паром тарелка с ужином и книга в потертой обложке.

— Эля. — Мама останавливается у стола и сверлит меня своими жуткими глазами. — Ты прости мне мою бурную реакцию. Ты же знаешь, я тоже была любительницей поэкспериментировать над внешностью, и это принесло мне немало проблем.

Поднос опускается прямо на дневник, и тот остается незамеченным, а во взгляде мамы проступают умиление и ностальгия.

— Я не говорю, что бунт — это плохо. В конце концов, на его почве мы сблизились с твоим отцом. Но тебе я желаю спокойной и правильной жизни без падений и непреодолимых препятствий. Ты же хорошая девочка. Поэтому… ну не усложняй, а?

Ее слова отзываются болью в затылке, и я скриплю зубами. Она настаивает на той самой мимикрии, на двуличии и смирении, а я на дух это не переношу!

— И, вот еще что, — не унимается мать. — Принесла тебе книгу, которую очень любила в юности. Давай заново налаживать контакты?

Мама ободряюще улыбается, но я понимаю намек: хорошо бы мне посидеть в комнате и не портить родителям романтические посиделки за просмотром старого фильма.

— Спасибо, мам. — Забираю тарелку и книгу и тоже изображаю улыбку. — Можешь выйти? Я кое-чем занята.

— Ох, когда же ты успела вырасти… — Она в шутку хватается за голову и, подмигнув, оставляет меня одну.

«Когда ты успела вырасти… — продолжаю я мысленно и в бессилии сжимаю кулаки, — и превратиться в пугало с мешком секретов, которые никогда никому не поведаешь, хотя жаждешь вывалить их наружу и освободиться. И ты будешь вечно прятать свою истинную сущность, чтобы еще сильнее не огорчать родителей.

Ведь ты же, блин, хорошая девочка».

Заваливаюсь на диван и от нечего делать листаю принесенную мамой книгу.

«Сто лет одиночества»[2].

Ну, круто. Мама знает толк в постиронии.

Цепляюсь за первые строки текста и читаю, читаю, читаю… И вдруг понимаю, что тоскливое, бессмысленное, завернутое в спираль существование героев книги очень напоминает мое.

***

5 марта, воскресенье

Вечер субботы и все воскресенье я живу в странной, серой, тягучей реальности книги, благо домашние по воскресеньям наносят визит тете Лене, и компанию мне составляет только старичок Марс — наш толстый полосатый кот.

Предки возвращаются подшофе, что-то роняют, хихикают и стараются ходить на цыпочках, но в прихожей звонит телефон.

— Да. Да. А что случилось? — раздается папин встревоженный голос, и мама, предвосхищая трагедию, охает.

Окончив разговор, отец сообщает, что в соседнем городе умер Иван Петрович — его двоюродный дядя, о существовании которого я узнаю только сейчас.

Не то чтобы мне не пофиг на неведомого Ивана Петровича — он все равно уже в лучшем из миров, но начинается такая суета, что потревоженный курятник отдыхает.

Мама тут же вживается в роль жены декабриста и, разбудив поздним звонком начальство, просит недельный отпуск за свой счет, папа заказывает билеты на поезд, орет на кого-то в трубку и с грохотом достает с антресолей чемоданы.

Ближе к полуночи родители вспоминают и обо мне: врываются в комнату и заставляют записать их наказы на листочек.

— Эля, ты все поняла? Повтори. Молодец. Мы всего на пять дней.

Аллилуйя! Меня оставляют одну на пять дней!

***

Квартира погружается в темноту и тишину только в половине третьего, но я не могу уснуть.

Включаю настольную лампу и пробую рисовать: без сюжета, по наитию.

Получается занятно. Получается тот самый пятничный попутчик, и, глядя в его нарисованные глаза, я почти забываю, что завтра снова придется переться в гимназию и заставлять себя жить.

Глава 4

6 марта, понедельник, конец второго урока

«Дорогой дневник!

Снег в этом году начал таять в середине февраля и с наступлением марта почти исчез. Естественно, я поверила синоптикам, пообещавшим аномально раннюю весну, и вытащила из кладовки любимые конверсы.

Но с утра на улице подстерегал такой мороз, что уши свернулись в трубочку, а кеды в секунду промерзли насквозь.

Литр черного кофе натощак тут же аукнулся болью в желудке, да еще и радостное, невыносимо яркое солнышко резануло глаза».

— Фригидная, поэму пишешь? — орет Алька со второго ряда, и я от души демонстрирую ей фак.

Слышала, что где-то существуют уникумы, у которых по утрам исключительно хорошее настроение, энергия ключом и миллионы планов. Эти счастливцы с удовольствием бегут на работу, в универ или в школу, и там у них тоже все круто: отличный коллектив, взаимоуважение, важность и нужность.

А я никак не могу справиться с желанием плеваться и убивать.

Мой коллектив, демонстративно игнорируя учителя, занимается своими делами: кто-то шепчется, кто-то в голос ржет, кто-то рисует непристойности на парте. Каюсь: я тоже не в теме урока, но учебник прочитала на десять параграфов вперед и на лабораторке точно не ударю в грязь лицом.

— Литвинова, вы записываете? — Физичка грозно поправляет очки, и я, кивнув, снова хватаюсь за ручку.

От страшного азарта, томления и желания выговориться подрагивают пальцы.

«Да, мой рассказ начался с нытья, но дальше будет такое…

Поскольку родители, гремя чемоданами, в дикую рань умотали на вокзал, мне пришлось добираться до школы на автобусе.

Хотя в надежде еще хоть одним глазком взглянуть на то “чудо” в наушниках, я бы в любом случае поехала на автобусе: мне вдруг стало крайне важно сравнить настоящего незнакомца с его темным, прекрасным образом, застрявшим на подкорке. Успокоиться, выздороветь или окончательно сойти с ума.

В сто сорок пятом было подозрительно немноголюдно — я даже умудрилась занять место у окна и порадоваться удаче, подспудно готовясь к грядущим испытаниям и представляя перекошенную злобой физиономию Аллочки.

Но на следующей остановке, пропустив вперед нескольких бабушек, мое “чудо” нарисовалось в средней двери.

Я не сразу осознала, что вижу его, а когда осознала — задохнулась от восторга. Потом заметила, что парень тоже в конверсах, а еще он, кажется, жутко замерз: нос и уши были трогательно красными. Я пялилась, будто узрела старого друга, бро или божество с крылышками, и улыбалась как помешанная.

Парень поднял глаза, увидел меня и направился прямиком в мою сторону. Сел рядом со мной, а я, в приступе дикой паники, чуть не выпрыгнула в окно.

— Привет, Эльф! — Он широко и светло улыбнулся, и мне показалось, что он тоже рад встрече. Он, черт возьми, меня вспомнил!

А его глаза на солнце сияли таким нереальным, спокойным, не поддающимся определению оттенком моря, что мне захотелось кричать.

Я вспыхнула, потупилась, шумно проглотила слюну и проскрипела в ответ:

— Привет».

Со мной только так и бывает: когда позволяю себе чем-нибудь увлечься, не спать ночами и мечтать о шансе, шанс возникает внезапно и тут же пролетает мимо. А я, все прохлопав, заставляю себя поверить, что возможности не было изначально.

«— Что слушаешь? — Парень кивнул на мои наушники, и я неловко протянула ему один.

“Take me away everyone”[3] — донеслось из динамика, когда тот поднес его к уху. Символично.

Парень как-то странно на меня посмотрел, вернул наушник и вдруг начал расстегивать свою черную парку. Сначала я не догнала, что он делает, и лишь сильнее вжалась в спинку сиденья.

Но под паркой у него оказалась черная футболка с логотипом Joy Division…

Мать твою, жизнь, что ты творишь! Я бы все отдала за пару часов общения с фанатом этой группы. Мое первое впечатление было верным: у нас синхронно настроены мозги!

Я выругалась и выдохнула:

— Чтоб меня… Нет!

— Да! — Парень снова выдал широченную роскошную улыбку, а я, справляясь с головокружением, намертво вцепилась в ободранный поручень. — Так и знал, что ты любишь хорошую музыку. Респектище тебе от меня лично! Кстати, я Баг. — Он бесцеремонно отцепил мои пальцы от поручня, сжал теплой рукой, но тут же убрал руку в карман, оставив их мерзнуть. — Я играю в кавер-бэнде, и у нас в девять вечера концерт в “Боксе”. Как раз посвященный Кертису[4]. Ты придешь.

— Нет! — опять проблеяла я. Получилось жалко, и теперь он точно думает, что я идиотка.

Но признаться, что в свои семнадцать я ни разу не была в клубе, потому что не имею единомышленников и друзей, тоже так себе вариант.

— Возражения не принимаются! — Баг кивнул, застегнул парку и проворно поднялся с места. — “Политех” следующая, я выхожу. Ты придешь, Эльф. Поняла? Ты придешь».

Вот черт…

Я была настолько офигевшей, что даже не помню, как ноги пролетели над обледеневшим тротуаром и внесли меня в школу.

Я и сейчас едва дышу, рассматриваю бледные пальцы, вступившие в первый контакт с Багом, и дергаюсь, словно на стул подложили канцелярскую кнопку.

Все складывается просто отлично. Предков нет дома, зато есть деньги, оставленные ими на продукты.

Я знаю, где находится «Бокс». И у меня впервые в жизни появился единомышленник и… друг.

Глава 5

6 марта, вечер

«Может, я сейчас выдам избитую фразу, но жизнь и вправду редкостное дерьмо.

Сегодняшний гребаный день — отличное тому подтверждение.

Ведь я опять замечталась и сдуру поверила, что в кои-то веки мне может повезти.

Да ни фига!..

В преддверии праздника 8 Марта учительница истории подготовила презентацию, посвященную политическим деятелям — женщинам. Вообще-то, презентацию сделала я — вызвалась добровольно, чтобы получить пятерку и закрепить средний балл по предмету. Но об этом, естественно, никто не знал.

Нашу историчку — пожилую и интеллигентную Тамару Ивановну — я очень уважаю. И всегда слушаю раскрыв рот.

Она преподает с тех древних времен, когда школа еще была обычной — советской, общеобразовательной.

Как большинство пожилых людей, Тамара Ивановна плохо владеет компьютером. Зато выбивается из рядов здешних учителей порядочностью, блестящими знаниями предмета и принципиальностью.

Тут надо немного рассказать о скандале.

У Альки Мамедовой есть хорошая подруга Надя Зверева, та еще звезда. Тоже размалеванная, разодетая, наглая и тупая как пробка, но в их тандеме — ведомая. Надя забивала на учебу с самого начала года, то есть с момента, когда я впервые ее увидела, хотя, скорее всего, это началось задолго до нашего знакомства.

Не то чтобы мне не наплевать на Надю и ее прилежание, просто рассказываю, из-за чего весь сыр-бор.

Родители Нади щедро спонсируют школу и взамен ждут особого отношения к доченьке, но Тамара Ивановна наотрез отказалась завышать Надины оценки. И наш зверинец под предводительством Аллочки почти в полном составе ополчился на учительницу.

Перед третьим уроком эти идиоты куда-то спрятали пульт от проектора и чуть не сорвали занятие.

— Ребятушки, верните. Мы с Элиной подготовили для вас чудесный материал, — тихо сказала Тамара Ивановна, и я в очередной раз на собственной шкуре убедилась, что благими намерениями вымощена дорога в ад.

До конца урока в меня летели бумажки, жвачки и оскорбления, а я лишь отстраненно смотрела в окно.

Утренний мороз сменился сильным ветром, наползли густые тучи, пошел мерзостный дождь. Мне хотелось домой. Не в свою пустую бетонную коробку, а туда, где станет легче. Где рядом будет тот, кто понимает, искренне любит и разделяет мои интересы. Где не страшно раскрывать душу. Где весело и легко…

На перемене Надя с Алькой прикопались ко мне по ничтожному поводу, толкнули в угол кабинета и завопили что-то про попутавшую рамсы историчку и мою помощь ей, но я глядела поверх их голов, все в то же окно. А потом устала слушать кудахтанье и просто послала неумных девиц на три буквы.

От удара кулака защипало в носу, пахнуло ржавым железом, заслезились глаза, что-то теплое легко и радостно закапало на темно-синюю толстовку.

Надя и Алька испуганно отшатнулись и юркнули на свои места, а мне пришлось подставить под нос ладонь и в изумлении наблюдать, как она переполняется, и с нее капает теперь уже на пол. Класс молча смотрел на меня.

Паша молча смотрел, и его серые глаза ничего не выражали.

Я сплюнула кровь под ноги, одной рукой поправила рюкзак и вышла.

В туалете сунула голову под струю холодной воды, долго зажимала нос, извела пачку салфеток».

Кошусь в овальное зеркальце возле настольной лампы — в нем отражается двойник вечно опухшего, разукрашенного фингалами алкаша из пятой квартиры.

Переносица отекла, сверху проступил еле заметный синяк.

Круто. Если это перелом, синяки проявятся и под глазами.

Отстиранная от крови толстовка сушится на батарее.

От злости и жалости к себе сводит скулы, душат слезы, но я, стиснув зубы, рычу:

— Не дождетесь! Плакать из-за вас, уродов, я никогда не стану!

***

Встаю, разминаю затекшие конечности и выдвигаюсь на кухню. Не включая свет, выворачиваю кран и выпиваю три стакана воняющей хлоркой воды.

Промзона за окном окутана мраком и точками белых огоньков, по далекому шоссе бегут вереницы автомобилей.

Концерт в «Боксе» вот-вот начнется.

Тишина и одиночество вязнут в ушах.

Бегом возвращаюсь в комнату, к иллюзорному уюту, создаваемому настольной лампой, глажу дремлющего на диване кота, набираю родителям короткое сообщение, что у меня все в порядке, и с ногами взбираюсь на скрипящий стул.

«На чем я остановилась?

Ах да…

Я свалила с занятий.

Пока шла до остановки, парка вымокла под дождем, в кедах хлюпало, капюшон не спасал — с волос потоками лилась вода.

Представляю, какую красоту наблюдали прохожие: синеголовое пугало с окровавленной салфеткой в распухшем носу чешет на остановку, стараясь не наступить в повсеместно вылезшее из-под протухшего снега говно. Собачье и человеческое.

Я думала, что дерьмовее уже и быть не может, но…

В автобусе я забилась в самый дальний угол салона, плюхнулась на отгороженное от всех местечко, этакое “место для хикки”, и даже мокрый капюшон снимать не стала.

Протерла запотевшие очки, засунула в ухо наушник.

В башке не было ни единой мысли: я частенько отключаюсь от мира, когда не могу разобраться в себе.

У “Политеха” двери открылись, и на среднюю площадку ввалились студенты: два парня, высокий и пониже, и девушка, которую высокий бережно обнимал.

И угадайте-ка с трех раз, кем оказался этот высокий парень?!!

Бинго! Это Баг!»

Под нажимом стержня рвется бумага, я матерюсь, переносица нежно похрустывает. Мне не больно. Мне — никак.

«Я наблюдала за происходящим, словно усталый зритель, втыкающий в фильм не с начала.

Ну уж если совсем начистоту, глядя на умопомрачительного Бага и его девчонку, я испытывала глубокое удовлетворение. Вот же оно! Что и требовалось доказать!

— Баг, перед концертом нам нужен допинг! — торжественно возвестил низкий, и пассажиры раздраженно оглянулись. — Предлагаю подбухнуть на базе.

— А бабло есть? — заинтересованно прищурился Баг, на что низкий ухмыльнулся:

— Бабла нет. Но есть баба Лида!

— О, это совсем другой расклад! Дай ей бог здоровья. Значит, Холодос проставляется! — завопил мой красавчик на весь автобус, а девчонка — невысокая, но до зубовного скрежета милая — прильнула к нему всем телом и округлила преданные, щенячьи глазки.

— Зая, поверь, тебе не нужно этого делать.

— Мы слегка, — подмигнул ей Баг.

— Да уж конечно. Опять нажретесь и…

Он не дал ей договорить, наклонился и поцеловал в губы. Долго. Красиво.

Врежьте мне, но…

Когда парень с острыми скулами закрывает глаза с длиннющими ресницами и засасывает кого-то французским поцелуем, художник во мне ловит чистый кайф.

Я смотрела, не в силах отвести глаза…

“…Он скрашивает и заполняет собой чью-то жизнь. Не мою. Но так, как мечтаю я”, — осознание обожгло крутым кипятком.

“But I'm a creep, I'm a weirdo. What the hell am I doing here? I don't belong here” («Но я слизняк, я извращенец. Какого черта я здесь делаю? Мне здесь не место» — цитата из песни «Creep» группы Radiohead), — надрывался Том Йорк[5] в моем наушнике.

Умирающий от неловкости Холодос все же решился прервать голубков и прочистил горло:

— Ну че, Баг, во сколько встречаемся?

— Созвонимся, — отмахнулся тот и продолжил лизаться со своей девушкой.

Низкий подорвался к спасительной двери, и я — тоже, потому что чуть было не проехала свою остановку».

Тренькает оповещение о входящем эсэмэс — мама и папа желают мне спокойной ночи.

Кисло улыбаюсь изуродованному отражению в зеркальце, и вязкая, ноющая, отравляющая все живое боль подступает к горлу.

Пальцы тянутся к ящичку в столе и, вопреки воплям разума, намертво вцепляются в холодный металл лезвия.

Выливаю в ванну остатки фруктовой пены, пускаю воду, сажусь на пол и прислоняюсь лопатками к прохладному жесткому кафелю.

Задираю рукав, заношу остро наточенную сталь над затянувшейся раной и вызываю новую, мерзкую, жгучую боль.

Из глаз летят искры, тошнота и слабость накатывают волной.

Отщелкиваю лезвие — оно с нежным звоном приземляется в угол и больше не представляет опасности.

Закусив губу, я пялюсь в идеально ровный, белый потолок и часто дышу.

— Жизнь такое тупое дерьмо. Девять вечера. Счастливо выступить, Баг.

Глава 6

7 марта, вторник

Марс как дурной орет за дверью, хотя давно и успешно наловчился ее открывать.

С трудом оторвав от подушки больную голову, водружаю на нос очки и сверяюсь со временем.

Семь утра…

Смиренно выпутываюсь из одеяла, бреду на душераздирающие вопли кота и, обнаружив, что у миски виднеется дно, хрипло сочувствую хитрой скотине:

— Да, шерстяной, это беда…

Насыпаю корм с горкой и, сшибая плечами углы, возвращаюсь в комнату, но в прихожей застываю перед огромным зеркалом и озадаченно чешу репу.

Лицо распухло еще сильнее, переносица посинела. Если это не перелом, то уж точно трещина. Смысл идти в школу?

Чтобы предоставить Альке шикарный повод поржать, а Зорину — состряпать недовольную физиономию?

Там бесполезно искать справедливость: сваливая, я намеренно избегала камер. Если учителя начнут задавать вопросы по поводу моего внешнего вида, одноклассники стопроцентно озвучат версию Мамедовой, что никто меня пальцем не трогал и они не ведают, где я получила по щам.

Моим словам не поверят.

А Зорин, как водится, промолчит.

Вчерашние воспоминания валуном давят на сердце, порез саднит.

Обильно заливаю его папиным одеколоном, заклеиваю пластырем и прячу под рукавом пижамы.

Мой краш, загадочный Баг, влюблен в другую, у меня в очередной раз разбились надежды на лучшее будущее, и дебильных шуточек Мамедовой я точно не выдержу.

Ныряю в теплую кровать, подношу к глазам телефон и пишу нашей классной, Полине Викторовне, что приболела и пару дней отлежусь дома.

***

8 марта, среда

Если не смотреть в зеркало, не оставаться надолго в тишине и ровнее дышать, можно на какое-то время справиться с болью, загнав ее в глубины черной души.

Я вполне весело провожу выходные: сижу на кухне, хохочу над советскими комедиями и ем «Нутеллу» прямо из банки.

В миллионный раз заверяю маму, что все хорошо: я нормально питаюсь, высыпаюсь, и поводов для беспокойства нет.

Глажу Марса, выключаю свет и завороженно смотрю на звезды в темном небе над промзоной.

Несмотря на хлопоты и проживание не в самой лучшей гостинице, папа наверняка подарил маме шикарный букет и трогательно поздравил с Международным женским днем.

Меня с 8 Марта не поздравил никто, кроме родителей.

Вздыхаю, прислушиваюсь к себе и смиряюсь: может, я не такая красивая, как девушка Бага, но я тоже имею право на счастье.

Я упрямо верю, я чувствую, что в мире под этими звездами есть кто-то невероятный и прекрасный… Тот, кто тоже терпит боль, сражается с обстоятельствами и ждет, ждет, ждет… И однажды мы встретимся, чтобы никогда не расстаться.

Я помогу ему все преодолеть, никогда не предам, а он полюбит меня такой, какая я есть.

Сердце сладко сжимается, но в следующий миг за шиворот помоями заливается отчаяние.

— Ты даже себе помочь не можешь, ненормальная.

А мечты — это самообман, не имеющий ничего общего с реальностью.

Глава 7

9 марта, четверг, утро

Мама с папой вспоминают обо мне раньше обычного — звонят в шесть пятьдесят, чем до судорог пугают.

Продираю глаза, отвечаю на звонок, и они набрасываются с поздравлениями:

— Эля, учись на пятерки, не подведи стариков! И пусть в этот день сбудутся все твои мечты! — на фоне маминой болтовни выкрикивает папа, а я молча офигеваю.

Ну да, я же хорошая девочка, ученица выпускного класса, а им принято желать отличных оценок и поступления в вуз, но не в чертову рань…

И тут же припоминаю, что у меня сегодня днюха.

Праздник, который никогда не радовал и, наравне с Новым годом, лишь заставлял острее чувствовать одиночество.

Как любят повторять родители, я — мамин запоздалый подарок на 8 Марта. Довольно хреновый подарочек: депрессивное нечто с синими волосами. Надо было выбросить меня на помойку еще до того, как мне сравнялось шесть лет и я впервые ощутила что-то похожее на вселенскую тоску.

А сегодня мне уже восемнадцать. Клево. Детство закончилось.

Велком ту взрослая жизнь.

Но папа ошибся: ни черта хорошего меня не ждет даже в этот день.

***

9 марта, вечер

«Дорогой дневник!

А у меня есть для тебя занятная история.

Короче, из чувства протеста я все же решила поехать в школу.

Послонялась по сумрачной квартире, собралась с мыслями, зачесала на лицо челку и прикрыла безобразие очками. Побросала в рюкзак учебники и поскакала к автобусу через все то же весеннее дерьмо.

Если кто-то из учителей все же пристанет с расспросами, скажу, что упала вчера во дворе. Благо перед нашим подъездом действительно оборудован лежачий полицейский, через который в потемках падают прохожие и разбивают носы.

В автобусе я встала в середину салона и отвернулась к окну, чтобы никто не пялился на мое разбитое лицо. Егор Летов затянул в наушнике “Вечную весну”, а я, созерцая мерзостные серые пейзажи, проплывающие снаружи, погрузилась в коматоз.

Но ненадолго: через пару строчек песни кто-то легонько пихнул меня в плечо.

— Эльф, привет!

Эмоции взорвались фейерверком прежде, чем я осознала, что это Баг.

Я собиралась улыбнуться, но, подняв глаза, по инерции отшатнулась. Его фотогеничность оказалась изрядно подпорченной: на идеальной губе сочилась кровью подживающая трещина, вокруг одного из нереальных зеленых глаз ровнехонько пролег фиолетовый фингал.

Баг с неменьшим ужасом оценивал повреждения на моем лице, и я начала ржать — давненько мне не было настолько весело.

— Привет! Ты сделал мой день!

Тот нахмурился:

— Кто тебя так отделал?

— О дверь ударилась. А тебя?

— Упал.

Мы замолчали, прекрасно понимая, что сказанные дежурные фразы — гребаная ложь. Подошла кондукторша, и Баг передал ей сотку:

— На два. Ты куда сейчас?

Я пожала плечами и скорбно прохрипела:

— В школу.

— Только не говори, что в сто двенадцатую! Не поверю. Я ее в прошлом году закончил и тебя там никогда не видел.

— Ну, так меня тогда там и не было. Я новенькая…

— Попала ты. — Баг протянул руку с разбитыми костяшками и осторожно убрал с моего лица голубую челку. — Двери там опасные.

Этот жест, наполненный сочувствием, доверием и теплом, стал для меня потрясением.

Вот же он, тот самый человек из моей мечты! Тот, кто терпит боль, сражается с обстоятельствами и ждет, ждет, ждет…

В закружившейся голове смешались все мысли:

“Я хочу доверять именно тебе. Возьми мою жизнь и придай ей смысл. Может, ты тоже этого хочешь?

Пожалуйста, пусть будет так…

Да вот только кого я обманываю? Развидеть его поцелуй с той девочкой и полную зависимость от нее я не смогу никогда”.

— Давай прогуляем? — предложил он, и я все равно задохнулась от иррационального восторга.

Никогда не пропускала школу без уважительных причин, но вдруг захотела соблюсти традицию и хоть раз сделать это. Да и лицо мое… Чтобы не прослыть побежденной, нельзя демонстрировать синяки недругам.

В общем, я согласилась.

***

Мы шли по грязи и выщербленному асфальту, не разбирая дороги и пряча руки в карманах, и разговаривали о любимых группах: с упоением обсуждали песни и факты из биографии кумиров, и я ощущала чистейшее счастье. Еще бы: не каждый день сбываются самые сокровенные мечты!

Я бы все отдала, лишь бы Алька увидела меня рядом с этим парнем и навечно захлопнулась, но ее не заносит в эти края.

Мы набрели на какой-то затерянный во дворах магазин с пошлым названием “Алла”, и я поморщилась от лютого испанского стыда. Однако оказалось, что в нем, забив на распоряжение властей, круглосуточно продают спиртное.

Обворожительно улыбнувшись продавщице, Баг купил две бутылки красного вина и шоколадку “для дамы”. А потом мы подошли к подъезду элитной многоэтажки, подпирающей небеса, и Баг поднес к домофону ключ.

— На Новый год нашел связку в снегу во дворе этого дома, — пояснил Баг, считав мой немой вопрос. — Тут не закрывают служебные люки, и теперь у меня всегда есть место, где можно уединиться, повтыкать сверху на дерьмовую жизнь, помедитировать и тихо набухаться.

В общем, мы поднялись на лифте на последний этаж и вылезли на крышу.

И оттуда было видно весь город, реально весь. Серый, урчащий, вылезающий из слякоти и грязи город: трубы промзон, вышки ЛЭП, домишки спальных районов и даже моя девятиэтажка, отсюда похожая на фишку домино. И на все это безобразие навалилось гнилое серое небо.

Я посмотрела на Бага — он молча стоял рядом. Такой темный и нереально красивый, ну точно — баг.

Потому что посреди этой мерзости он улыбался, и его светлая улыбка никак не вязалась с полумертвым мартовским утром.

А еще потом, что он вообще появился в моей жизни.

Он достал из рюкзака выкидной ножик, ввинтил узкое лезвие в пробку и потянул. Откупорил бутылки, протянул мне одну, подмигнул и чокнулся:

— За тебя!

— За тебя, — быстро произнесла я и сделала огромный глоток.

Вино я пила и раньше: полбокала на Новый год, в компании своих сумасшедших родителей. Но утром на крыше, да еще и с почти незнакомым, слишком крутым для меня парнем — никогда.

Красное полусладкое оказалось клевым, только ноги вмиг ослабели, а Баг отчего-то стал совсем идеальным, ослепительным. У него даже фингал на лице смотрелся красиво — на сей раз без всяких шуток.

Я кинула рюкзак под задницу и села на него. Баг проделал то же самое со своим рюкзаком. И внезапно выдал:

— Зря ты не пришла в “Бокс”. Я ждал.

Я вздрогнула и чуть не захлебнулась от неприлично огромного глотка вина.

— Сам видишь… Дверь. — Его слова выбили меня из равновесия, но причину выдумывать не пришлось: расквашенный нос никуда не делся.

— Ага. А я после выступления тоже “упал”, — засмеялся Баг. — В “Бокс” иногда захаживают очень странные ребята. Словно своих злачных мест им мало. Их телки хотели медляков, а там мы со своим “love… love will tear us apart again…” («Любовь, любовь разорвет нас на куски снова» — цитата из одноименной песни группы Joy Division). Ну вот драка и оформилась. Ох, как жена на меня потом орала…

Шок вдарил в солнечное сплетение, я прищурилась, но мозг тут же любезно подсказал: “Тебе послышалось…”

Баг все также задумчиво взирал вдаль и, запрокидывая голову, глушил вино. Порывшись в кармане, достал мятую пачку и, щелкнув зажигалкой, прикурил сигарету.

И тут я увидела не его пальце кольцо.

Меня мгновенно развезло, руки-ноги вышли из-под контроля, пространство стало призрачным и закачалось, как лодка в шторм. Язык распух и начал жить своей жизнью, голос пропал.

— Баг, эй! Ты чего? Ты реально женат, что ли?! — то ли прошипела, то ли просипела я.

Баг щедро отхлебнул из горлышка, спокойно выдержал мой умоляющий взгляд и кивнул:

— Ну да. Я два месяца как женат. И еще через два стану папашей.

Видимо, я не смогла скрыть глубины своего офигевания, потому что он продолжил:

— Что? Мне восемнадцать, и причина была охренеть какой уважительной. Вот тебе уже есть восемнадцать? Тогда ты тоже можешь хоть курить, хоть спиваться, хоть вступать в брак.

— Фу! Нет!.. — Я попыталась улыбнуться, но, по правде, чувствовала себя выброшенной на берег рыбой.

Вот подстава. Что я вообще здесь делаю?..

— Скажешь, что нужно было думать головой, а не другим местом. Отчасти согласен. Но у нас с женой залет, подкрепленный обязательствами: мы знаем друг друга с раннего детства, вместе учились. Наши предки дружат, и свадьба была только вопросом времени, так что…»

Вот так. Кто-то всегда, всю жизнь одинок. А кто-то уже с рождения чей-то…

Грустно. И привычно.

Он не будет моим. Никогда.

«На глаза навернулись слезы безысходности, принятия и смирения.

Пора завязывать с мечтами, спускаться вниз, и мутный поток привычной серой жизни подхватит меня и понесет через пустоту к забвению.

— Знаешь, а ведь ты прав. Если бы я нашла, как это ни заезженно звучит, родственную душу, я бы тоже не стала ждать. Дай-ка. — Напоследок я протянула руку и забрала у него сигарету. Затянулась, и легкие взорвались от дыма, но мысль, что его губы только что прикасались к фильтру, не дала закашляться. — Мне уже есть восемнадцать. Исполнилось сегодня.

Услышав это, Баг оживился и решил сделать мне подарок. По-моему, он тоже надрался — суетился и настаивал, но подарить ему было нечего. И тогда он задрал рукав своей парки и снял с запястья один из потертых кожаных ремешков, обвивающих все его предплечье.

Мой взгляд на миг зацепился за бледно-розовые продольные шрамы и татуировки, но они быстро спрятались под черной тканью парки.

Баг бережно взял меня за руку и обмотал ремешок вокруг моего тонкого запястья. Его пальцы были холодными и замерзшими, в моих ушах звенело.

Он заметил на моей коже следы застарелых порезов и глухо пробормотал:

— Это нужно делать не так.

Я мгновенно ощетинилась:

— Знаю! Но я пока не собиралась. Честно. Мне просто надо было причинить себе боль. Только не говори мне, что это ненормально, ладно?..

Парень посмотрел на меня так странно — с невыносимой тоской и отчаянием, — что я заткнулась на полуслове.

Он не осудил. Даже не удивился. Немыслимо.

— Ну и как у тебя и такого загруженного придурка, как я, может быть столько общего? — тихо прошептал Баг, и я впала в оцепенение.

Его взгляд прожигал во мне дыры, утягивал в глубины несбыточных надежд, сожалений, боли…

“…Возьми мою жизнь и придай ей смысл.

Но ты же не можешь. Ты не можешь…”

В глазах защипало, я моргнула. Баг отвел взгляд и уставился в далекие серые дали за моей спиной.

А в следующую минуту подался вперед и прижал мою голову к своей груди.

Над нами возвышались выходы лифтовых шахт, телеантенны и мокрые провода, на которых отдыхали голуби и вороны. Баг грел мои руки в холодных разбитых руках, от него пахло чем-то неземным: ноябрем или мартом, сигаретами и морем, и дождем.

Время остановилось. Одиночество отцепилось от меня.

В его кармане зажужжал телефон, но я не реагировала до тех пор, пока его грудь под моим ухом не завибрировала от голоса:

— Да, Машуль. Привет. У нас пар не было. Да, я здесь, недалеко.

Я отпрыгнула от него в одно мгновение, честно. Схватила рюкзак, сказала, что мне пора. А он остался сидеть на крыше с бутылкой и сигаретой. Он только помахал мне и крикнул: “С днем рождения!”»

***

Вернувшись домой, я выпила мамины капли на травах и завалилась спать, а когда проснулась — начала убеждать себя в том, что утреннее происшествие мне просто приснилось.

Но теплый ремешок все еще обвивает мое запястье. Вот он.

Единственный и самый лучший подарок на мое восемнадцатилетие.

Глава 8

10 марта, пятница

Будильник бесцеремонно вторгается в беспокойный сон, тот теряет стройность и норовит отлететь, но я до последнего цепляюсь за невнятные образы и не желаю просыпаться.

За окном все та же серость, клочья туч и вороны, и грудную клетку переполняют сожаления и грусть, похожая на скорбь.

«Баг… Ну почему… Почему?..» — скулит внутренний голос, и горло сводит.

Но вместе с отчаянием по телу разливается едва ощутимое облегчение, заставляющее потянуться до разноцветных искорок в глазах.

Баг женат. Больше нет смысла ковырять эту рану. Сдохните, глупые мечты.

Пора вытирать сопли и возвращаться к своим баранам — в прямом и переносном смысле.

Подношу к носу зеркальце и с пристрастием изучаю отражение: синяки побледнели и подернулись нежной желтизной, отек почти сошел.

И это открытие вызывает бурную радость.

Пожалуй, даже хорошо, что я нахожусь в состоянии вялотекущей войны с одноклассниками: до конца занятий не будет возможности распустить нюни и начать себя жалеть.

Замазываю синяки крутым маминым консилером, надеваю очки, зачесываю вперед челку — если не приглядываться, заметить неладное невозможно. А приглядываться ко мне точно никто не станет.

Надеваю узкие черные джинсы, дурацкую клетчатую форму и парку, и вешаю на плечо рюкзак. Разрушая ботинками небо в лужах, топаю на остановку и намеренно сажусь в автобус другого маршрута — не хочу больше видеть Бага и тревожить больную душу тем, что не может сбыться.

Лучше уж лишних пятнадцать минут прогуляться по Центру.

***

В стенах опостылевшей гимназии ничего не изменилось, у меня же за дни отсутствия в очередной раз рухнул мир.

Вваливаюсь в сумрачный холодный класс, занимаю свой стул и устраиваю рюкзак на соседний. Я нарочно создаю неимоверный грохот, снова ловлю пристальный взгляд Паши и закипаю от раздражения.

Пялиться, посылать явные сигналы, но не предпринимать ничего из того, что могло бы нанести ущерб имиджу… Да катись-ка ты к черту, Зорин!

Алла и Наденька, оглушительно цокая высоченными шпильками и распространяя приторный запах духов, входят следом и тут же подваливают к моей парте:

— Эй, ну че, жива? В следующий раз мы тебя вообще уроем! — Девочки храбрятся перед свитой, но, судя по их бегающим глазкам, капитально обделались в понедельник. Им позарез нужно убедиться, что я не настучала на них кому-нибудь из взрослых, а еще — оценить степень повреждений и масштабы грозящих проблем.

Должно быть, в мое отсутствие сучки дергались от каждого шороха.

И я держу интригу: молчу, не поднимаю голову и вообще не реагирую на их присутствие. Раскрываю учебник и про себя повторяю параграф.

— Ты говорить разучилась, психичка? Или человеческую речь понимать? Кстати, клевый браслетик. Для лесбухи в самый раз, — цедит Алька и ржет как лошадь.

— Рада, что ты в теме! — улыбаюсь и картинно перелистываю страницу.

Серые бездонные глаза Паши вот-вот прожгут во мне дыру, но сегодня это уже не трогает.

***

11 марта, суббота

Ранним утром звонко щелкает замок, раскрывается входная дверь, раздаются грохот чемоданов и ор ошалевшего от счастья Марсика, завидевшего свою настоящую хозяйку.

Попытка уснуть в таких условиях не имеет перспектив, и я водружаю на нос очки. Зевая и щурясь, выползаю из комнаты и тут же оказываюсь в клубке крепких, пахнущих морозом объятий.

Мама и папа поздравляют меня с прошедшей днюхой, вручают букет белых лилий, порываются оттаскать за уши, но я уворачиваюсь. В тупой, детсадовской кутерьме, устроенной родителями в мою честь, я вдруг вспоминаю, как сильно их люблю, и на ресницах выступают слезы. А еще до меня доходит, какие страшные моменты я прожила в одиночестве, и мне хочется рассказать обо всем, что гложет, но я вовремя прикусываю язык.

Мама и папа не замечают мой потрепанный вид. И слава богу.

Квартира оживает: из ноутбука вещает папин любимый политик, мама печет торт, готовит праздничный обед и практикуется в вокале, и Марс восторженно дерет глотку, подпевая ей.

Предварительно замаскировав фингалы, являюсь к столу, и родители наперебой рассказывают о своих приключениях: о почившем дядюшке, обнаглевших, непонятно откуда выискавшихся претендентах на наследство, о безобразной сцене с дележом квартиры усопшего прямо на поминках.

— Зай, ни за что им не уступай! — напутствует отца мама. — У нас вон Эля. Квартира нужнее ей!

Ее слова вызывают первобытный ужас. Одна, в чужом городе, без родной души и без поддержки я ни за что не справлюсь!

— Мам, а если я не собираюсь никуда уезжать? — задаю резонный вопрос, и мама округляет глаза.

— Эль, зря. Там вуз с крутой научной программой, там больше возможностей…

Она смотрит мне прямо в лицо и не видит, что по нему прилетело кулаком. Она никогда меня не видит…

— То же самое вы говорили про гимназию! — Я не унимаюсь, но папа кашляет в кулак, лезет в карман за бумажником и отстегивает мне пятнадцать тысяч тремя оранжевыми банкнотами.

— Девочки, ну не ссорьтесь. Как насчет пополнения гардероба именинницы, м?

Мама с воодушевлением подхватывает идею и вызывается сопроводить меня в торговый центр, но там, к ее пущему расстройству, я выбираю темные мешковатые худи и толстовки, пару джинсов и кеды.

После такого унылого шоппинга мама пьет в кафешке ягодный латте и возмущается:

— Эль, ну почему у тебя такой херовый вкус? Ну хоть раз в жизни оденься как девочка! Я была такой же, как ты, и всего лишь хочу облегчить тебе жизнь…

Я только морщусь.

Мою жизнь никто не облегчит.

А если начну притворяться той, кем не являюсь, окончательно возненавижу себя.

***

12 марта, воскресенье

«Дорогой дневник, знаешь, чего мне отчаянно, до крика, хочется?

Самой малости — найти друзей.

Я мечтаю делиться с ними мыслями, впечатлениями от просмотренных фильмов и прочитанных книг, музыкой и секретами. Мотаться по летним рок-фестивалям и пикникам с ночевкой, напиваться и петь песни, смотреть на звезды и смеяться от души… Но друзей у меня нет.

Ник моей странички “ВКонтакте” — “Lonely alien” (Одинокий инопланетянин), в подписчиках висят фейки, удаленные пользователи или всякие шизики, которые ничего не могут написать мне в личку из-за настроек приватности. Этот аккаунт нужен мне лишь для прослушивания аудиозаписей, коих накопилось больше двух тысяч».

Я достаю из папки чистые листки и начинаю рисовать.

Эта веселая девчонка могла бы быть моей лучшей подружкой — мы бы ночевали друг у друга, гадали на картах таро, обсуждали парней и сериалы и объедались испеченными ею печеньками. Шлялись по кофейням, салонам красоты и магазинам, и она наконец привила бы мне хороший вкус в одежде.

А этот парень был бы моим парнем — надежно стоял за спиной на концертах, защищал от слэмящейся нечисти, спасал от неприятностей и с полуслова понимал. Вечерами мы бы делились наболевшим, новостями и планами, а ночи напролет до одури целовались и умирали друг в друге.

Но этой девчонки нет.

А у нарисованного парня вдруг угадываются знакомые черты, и я с досадой разрываю рисунок на мелкие кусочки.

Этот уже занят. Я схожу с ума, вот незадача.

***

Папа рано лег спать, и мама настойчиво предлагает мне на сон грядущий посмотреть какую-то муть.

Вздохнув, прихожу в гостиную, залезаю в кресло и выключаю свет, но на поверку «муть» оказывается охренестическим фильмом «История странного подростка»[6].

Временами я подозреваю, что родители специально подсовывают мне фильмы и книжки такого рода — чтобы я училась на чужих ошибках и делала верные выводы.

После финальных титров я чувствую, что из меня вынули душу, и грузиться о своей никчемной жизни сил попросту не остается.

Глава 9

14 марта, вторник

До начала весенних каникул одиннадцатиклассникам предстоит организовать в школе день открытых дверей и отчетный концерт самых талантливых представителей параллели — это ежегодное мероприятие все ненавидят и вечно запарывают, но директор и завучи продолжают упорно настаивать на его проведении.

Поскольку я неплохо рисую, меня, не без сопротивления с моей стороны, подрядили оформлять декорации. Но лучше уж так, чем, обливаясь потом, лажать на сцене и шокировать гостей.

Два дня подряд я с самого утра стою на стремянке и малюю весенние пейзажи.

Ну, естественно, не те, реальные, с плывущим по дорогам дерьмом, а тошнотворно-радостные, солнечные, каких в марте и не бывает.

Остальные однокласснички тоже загружены нашей класснухой так, что доставать меня возможности у них попросту нет.

Они даже начали испытывать ко мне нечто сродни уважению — с блеском в глазах рассматривают мои художества и наблюдают за процессом создания. Исподтишка, пока Мамедова не видит.

Сама она о чем-то перешептывается с верной Наденькой и тычет ей в лицо флешкой.

Мне неинтересно, что они там решают, но за время пребывания в этом зверинце у меня выработался рефлекс быть начеку, и я напрягаю слух.

Оказывается, наши звезды будут дуэтом петь песню собственного сочинения. И называется она «Как прекрасен этот мир».

С этим я бы поспорила, но лишь невесело усмехаюсь.

Для Альки мир, определенно, прекрасен. Ведь ее примитивный мозг не способен на глубокий анализ. Да о чем я — она им вообще не пользуется…

Девочки перемещаются к пульту, их шепот становится громче и превращается в визг, потому что ботаник, исполняющий обязанности звукача, обнаруживает, что флешка с минусовкой не открывается.

На душе становится тепло и радостно.

Неужели раз в жизни карма сработала так, как надо? Получайте расплату за мой нос, тупые овцы!

— Мы ни черта не успеем! — сокрушается красная как рак Зверева. — Мне запись сразу на флешке передали, я больше нигде ее не сохранила… Новый заказ стоит денег. А у меня их пока нет, Аль…

— Надь, тихо, — пытается разрулить ситуацию Алька. — У меня же сеструха в консерватории учится. Она нам поможет. Сбацаем и без минусовки.

— Ну и? — откуда-то снизу раздается печальный голос.

Отвлекаюсь от созерцания благостной картины, свешиваюсь со стремянки и тут же проглатываю язык.

Паша Зорин протягивает мне ведерко с красной акриловой краской и терпеливо ждет, пока я отдуплюсь.

Он только что заговорил со мной! Впервые с тех пор, как я появилась в этой школе.

Спускаюсь, принимаю у него подношение и сдуваю челку со вспотевшего лба.

Я в замешательстве. Недавние грезы о нем еще слишком свежи в памяти, но его бездействие рассказало обо всем намного громче слов. Ему, как и всем остальным, просто плевать на меня, а все эти «гляделки» — не больше чем интерес исследователя к неведомой науке форме жизни.

Мне очень хочется ему нагрубить, сказать, что он обыкновенный трус, но я сдерживаюсь и даже изображаю искреннее желание разобраться с его вопросом.

— В смысле — «ну и»?

— Ты сейчас скалишься, потому что у девчонок проблемы с минусовкой, так? — уточняет он с плохо скрываемой яростью, и я теряюсь.

Явный наезд в его исполнении вынуждает отступить, и от иррациональной обиды щиплет глаза.

Он никогда не собирался становиться мне другом.

Ну почему я такая дура?..

— Э-э… Ты ошибаешься, — отвечаю осторожно, и голос подводит: срывается на хрип. — Мне просто название песни показалось забавным.

Я даю понять, что разговор окончен: отворачиваюсь и старательно малюю цветы уже на уровне лица, но Паша не отваливает — возвышается рядом холодной стеной и сражает ледяным парфюмом.

— А что не так с названием?

Вот черт. Привязался. Не стану же я рассказывать этому идеальному с виду существу о дерьме, плывущем по улицам нашего распрекрасного мира.

— С названием все нормально. Видимо, это со мной что-то не так.

Паша подходит ближе, обхватывает пальцами мое плечо, и я напрягаюсь.

— Я все время смотрю на тебя, Литвинова, и никак не пойму твоей проблемы. Симпатичная девочка, отличница, а постоянно нарываешься, выделываешься, ищешь неприятностей. Всех ненавидишь. Думаешь, что все вокруг уроды, да?

— А это не так? — Я позволяю себе на него посмотреть. Он не знает, куда деть руки и развязно засовывает их в карманы брюк. Неужели весь его апломб лишь для того, чтобы прикрыть волнение?

— Нет, не так… — тихо произносит Паша и отводит бездонные серые глаза.

На секунду мое сердце екает, но я тут же в красках припоминаю, как кровь лилась на пол из моей ладони, а Паша просто смотрел. Бездействовал. И не высовывался, как и прочие, хотя мог помочь.

— Нет. Это так! И ты такой же урод, как и все, — громко и четко произношу я и отхожу от этого так похожего на принца ничтожества.

Глава 10

15 марта, среда, вечер

«Дорогой дневник!

Сегодня меня ожидало настоящее потрясение.

Нет, это даже не потрясение. Это шок, ступор, нокаут и полная отключка…

В общем, нас сняли с двух последних уроков и снова отправили батрачить в актовый зал.

Под саундтрек из любимого мрачного аниме, звучащий в наушниках, я начала рисовать цветущую сакуру. Может, остальные декорации я и украшала из-под палки, но в эту вложу свою душу. Эта будет моей мечтой о весне: о смерти и освобождении, об обновлении и другой жизни…

На периферии слуха угадывалась возня Аллы, Нади и их приспешниц: девочки репетировали и завывали а-капелла какую-то муть:

“Как прекрасен этот мир, ты его мне подари,

Здесь весна и пенье птиц, и звенящие ручьи…”

Ну, кому как.

“Весна уходит. Плачут птицы.

Глаза у рыб

Полны слезами…”[7] — размашисто написала я под веткой сакуры, и класснуха тут же на форсаже прибежала с противоположного конца зала и одернула меня:

— Литвинова, что за упаднические настроения?.. У нас праздник, если ты забыла.

— Полина Викторовна, это Мацуо Басе!

— Закрась. Это нам не подойдет, — решительно отрезала она, и тут ее лицо озарила душевнейшая, похожая на паралич улыбка. Я даже не подозревала, что классная может так возрадоваться чьему-то присутствию. — Машенька, добрый день!!!

— Здравствуйте!

Я оглянулась, чтобы тоже узреть чудо — обладательницу хрустального голоска, и моя кисточка со шлепком упала на пол из ослабевшей руки.

В дверях стояла та самая низенькая девочка из автобуса, с довольно объемным животом, который я не разглядела тогда под ее свободной курткой, а за ней — Баг.

Прекрасный, расслабленный, сияющий Баг.

Мои мозги закоротило.

Я разглядывала происходящее из-за декорации, словно растерянный зритель, безнадежно опоздавший на начало сеанса.

“Машенька” ангельски улыбалась присутствующим, но Алька в два прыжка подскочила к ней и бесцеремонно утянула к сцене:

— Машут, короче, такие дела: у нас минусовка потерлась. Такую же качественную нам не найти. Мы споем, а ты на слух подбери музыку и подыграй, ладно?

— Здравствуй, Женя! — закудахтала пришедшая в себя Полина Викторовна, направляясь к Багу.

— Жень, а ты нам не подыграешь? — подобострастно пропищала со сцены Алька.

— Здравствуйте, уважаемая Полина Викторовна! Аль, я что, похож на клоуна? — с милой улыбочкой ответил всем сразу Баг.

Оставив попытки осмыслить происходящее, я подняла многострадальную кисточку, поспешно отвернулась к своей сакуре и тихонько взмолилась: “Господи, прошу, пусть он меня не заметит!”

Сколько ни сопротивляйся очевидному, картина в моей тупой голове медленно, но верно сложилась воедино.

Маша — старшая сестра Альки Мамедовой — тоже дочка нашего директора. Женя — он же Баг — муж Маши».

Я не знаю, почему в ту же секунду не умерла.

«Судя по звукам, доносящимся из социума, Маша придвинула к пианино крутящийся стул и принялась наигрывать “Сюиту для фортепиано” Дебюсси, от которой моя мама растекается лужицей. Мама всегда выговаривала мне за то, что в музыкалке я выбрала флейту, а не фортепиано.

Но так, как Маша, это произведение я бы все равно никогда не исполнила, поэтому не следовало даже и начинать.

Алька с Надей тут же завыли:

— Ну Ма-а-аш! Хватит выделываться. Ты нашу песню послушай, у нас времени на репетиции совсем не остается!

Тревожная музыка Дебюсси смолкла, на миг повисла звенящая тишина, и вдруг чересчур близко, прямо над ухом, раздался голос Бага:

— Ух ты, как здорово! Твой рисунок впечатляет!

Я тут же сделала неверный штрих.

— Спасибо…

— Привет, Эльф.

— Привет.

Между нами растеклось опьяняющее молчание. Баг просто смотрел на меня, как на самое дорогое сокровище, и крыша едва не уехала.

— Ну, Женя, рассказывай, как ваши дела? — встряла невесть как оказавшаяся за декорацией Полина Викторовна. — Машенька как? Кстати, это Элина, наша новая ученица. А это Женя Ковалев, наш выпускник.

— Очень приятно, Элина. — Баг протянул мне руку, и я протянула тоже. Мы же вроде как и вправду в тот момент знакомились: раньше я не знала, что у него есть нормальное человеческое имя. Даже не думала об этом.

Он пожал ее и задержал в своей чуть дольше, чем следовало бы. От прикосновения теплых пальцев к запястью пробежал легкий, приятный ток. Его взгляд любовался так явно и искренне, что я едва не увязла в нем намертво.

“Нет. Нельзя. Не вздумай!” — я в ужасе выдернула онемевшую ладонь и опять схватилась за кисть.

— Все нормально, Полина Викторовна, — продолжил Баг как ни в чем не бывало. — Я в “Политехе” учусь, на прикладной математике и электронике, Маня в “консерве”. В консерватории то есть.

Они еще долго трещали с Полиной о том о сем, классная повизгивала и брызгала слюной от восторга, а я намеренно отошла подальше и старалась не слушать их милую беседу. Нет мне никакого дела до семейной идиллии Маши и Женечки…

У меня своих проблем навалом.

Наконец училка вспомнила о манерах и под предлогом подготовки к мероприятию удалилась к сцене послушать Машину версию новостей.

И Баг снова прилип ко мне с непонятными намерениями.

— Значит, Элина? По-моему, родители над тобой жестоко стебанулись, Элина. — Он подавил идиотский смешок. — Лучше оставайся Эльфом!

— Сгинь! — злобно прошипела я.

— Басе цитируешь? Сильно! — все никак не унимался он. Его познания в поэзии отчего-то даже не удивили. Подумаешь, еще одна сближающая нас черта. Жизнь — она та еще садистка.

Девочки на сцене, фальшивя и путая слова, завыли песню про свой прекрасный мир, Маша, импровизируя, довольно легко попала в незатейливый мотив.

Я все надеялась, что Баг отвалит, но он вдруг стал пугающе серьезным.

— Слушай, Эльф, надо поговорить. — Он аккуратно обхватил мои плечи, подтолкнул к нише за декорацией, где воняло сыростью и пылью, и увязался следом.

— Ты совсем с башкой не дружишь, да?! — Я рефлекторно скрестила на груди руки, посильнее нажимая на ребра, под которыми как ненормальное колотилось сердце. — И что же тебе нужно? Я не разбираюсь в колясках, кроватках и подгузниках, если ты об этом…

Баг замялся, посмотрел куда-то сквозь меня и выдохнул:

— Ты есть “ВКонтакте”? Как тебя найти?

Видит бог, я собиралась выйти из-за декорации и прервать наше странное общение, но Баг отступил на шаг и примирительно зашептал:

— Нет-нет-нет, подожди. Мне правда нужно это знать! Очень…

Маша на сцене старательно била по клавишам, сквозь прореху в портьере я видела ее отечное, бледное, немного удивленное лицо. Такое выражение бывает только у беременных и неизменно вызывает желание уступить им нагретое задницей место.

— Нет, Баг. Просто уйди отсюда, ладно? — огрызнулась я, оттолкнув его с пути, и Баг, забив на конспирацию, крикнул:

— Эльф, да подожди ты!.. Пожалуйста!

Я стремглав вылетела из ниши и подбежала к класснухе:

— Полина Викторовна, я все закончила. Могу идти?»

***

Тикают часы, скоро вернется мама.

Уроки сделаны, но я не могу успокоиться и все чаще поглядываю на проклятый ящичек, скрывающий мою грязную тайну.

Мерзкая и аморальная ситуация. Я знаю.

Но продолжаю злиться на Машу просто за то, что она есть.

Я злюсь на ее живот, злюсь на Бага — за смешанные сигналы, за непорядочность, за тупую неосторожность, приведшую его к статусу, до которого нормальные парни созревают годам к тридцати.

Но больше всего я злюсь на себя. Я себя просто ненавижу.

Глава 11

17 марта, пятница

Я словно чем-то серьезно болею — и на сей раз это не красивая метафора.

У меня реально нет сил, нет радости, нет интереса к жизни.

Прихожу домой, валюсь на диван и до наступления сумерек смотрю в потолок с отсветами далеких фонарей.

Сколько ни вдыхай, легкие никак не хотят наполняться воздухом, а ноющая, тупая, вызывающая дурноту боль давит и давит на грудь.

Я не могу забыть его взгляд.

На меня так никто никогда не смотрел.

В двадцать ноль-ноль возвращаются родители, и мне снова приходится проделывать невозможное: изображать «хорошую девочку». Я выхожу к ужину, односложно отвечаю на вопросы о том, как прошел день, старательно пережевываю пищу, киваю и улыбаюсь.

Маме и папе все еще не нравится мой внешний вид, но они почти смирились: не заостряют на нем внимание и прячут глаза. Наверное, винят себя за то, что поговорка про яблочко и яблоню воплотилась в реальность, и они ни черта не смогли с этим сделать.

По утрам я старательно избегаю сто сорок пятый автобус. Папа занят: мотается по точкам и активно пополняет оскудевший за праздники ассортимент цветов и сувениров, и я добираюсь до школы с двумя пересадками.

Дождь сменяется морозом, мороз — оттепелью, оттепель — тучами, и природа за грязным окном вместе со мной офигевает от неопределенности.

Чем дольше я запрещаю себе думать о Баге, тем сильнее немеет под ребрами, ощутимее не хватает воздуха, заметнее дрожат пальцы.

Декорации разукрашены цветами и пейзажами, и в актовый зал меня сегодня не погнали. Но мне все равно приходится зависать в гимназии до пяти вечера: я рассекретила свои способности к рисованию и теперь должна оформить еще и пригласительные для гостей.

Но я даже рада: все лучше, чем выть от бессилия и одиночества в своей пустой комнате.

***

Когда, отбыв повинность, я выхожу на школьное крыльцо, рыжее солнце на темно-коричневом небе уже заваливается к закату.

Я стою и наблюдаю за его очередной смертью сквозь черные ветки деревьев.

Я уже восемнадцать лет из вечера в вечер вижу это и буду видеть до скончания дней. Созерцание заката — единственное, что для меня предопределено…

В спину прилетает грязный снежок, я оборачиваюсь, но вижу только резвящихся малолеток у детской площадки.

— Панк! — верещат они, демонстрируя мне средние пальцы и полное отсутствие мозгов.

Ничего, скоро я покину эту школу и, возможно, этот город.

Мама наседает: настоятельно советует подумать о будущей профессии. По идее, сейчас я должна заниматься предметами, по которым собираюсь сдавать ЕГЭ, а мне плевать. Хочется лишь стоять под умирающим солнцем и перестать существовать вместе с его заходом.

Оно гаснет за крышами домов, и я остаюсь одна в оглушающей тишине.

Завтра все начнется заново. И легче не станет.

Мне под силу сойти с этой адской карусели. Сейчас я пойду домой и помогу себе исчезнуть навсегда. Все просто, и способов сделать это — превеликое множество.

Осознание пробирает до костей ужасом, эйфорией и принятием. Меня некому удержать.

Ну а если так, я пойду до конца.

Эти серые кирпичные стены я вижу в последний раз. Как и этот ржавеющий железный забор, как и эти деревья, как и это небо… Как и эту весну и эту реальность.

Не жалко. Я даже не буду по ним скучать.

Прячу руки в карманы парки и выдвигаюсь в сторону остановки, но тут на крыльце нарисовывается Баг. В джинсах с драными коленями и в расстегнутой куртке, вечно замерзший, с красным носом, едва сошедшим синяком и дурной улыбочкой. Вот что мне делать, а?

— Привет! — обреченно вздыхаю я, и воздух наконец наполняет легкие, провоцируя головокружение.

— Привет. — Баг протягивает мне что-то, что при ближайшем рассмотрении оказывается коротеньким желтым цветочком мать-и-мачехи. — Вот. Дарю.

— Спасибо. — Я принимаю цветочек, словно он — чья-то нежная маленькая душа, и к глазам подступают горячие слезы. — Машу ждешь?

— Вообще-то тебя.

Дыхание снова сбивается:

— Зачем?

— Ну… Допустим, чтобы проводить до остановки.

Он не ждет, что я буду возражать: обхватывает мое предплечье и устраивает на своем. Дальше мы идем под ручку.

Сумерки, тишина, под ногами хрустят скованные вечерним морозцем лужи. Мы шагаем по темной голой аллейке, и дорога ведет нас прямиком в никуда.

Прочищаю горло, но все равно заговариваю не своим голосом:

— Баг, а если серьезно, зачем ты пришел?

Он пожимает плечами:

— Не знаю. Просто хотел погулять с тобой вот так.

Каждое его слово обжигает крутым кипятком, и я взываю к здравому смыслу:

— Баг, ты в своем уме? У тебя беременная жена, а тебе приспичило погулять со мной?

— Да, у меня беременная жена. Все никак не свыкнусь с этим.

— А пора бы.

— Знаю.

Мы подходим к концу аллеи, яркие фары и шум моторов проезжающих машин окончательно нарушают уединение. Баг останавливается и смотрит мне в глаза — долго и пристально, словно пытаясь навсегда сохранить в памяти. Он намного выше и смотрит сверху вниз — из-за моего роста мало у кого из окружающих есть такая возможность. У Бага она есть и вызвала бы у меня привычный дискомфорт, если бы не ощущение, что за его плечами я становлюсь невидимой для всех бед и проблем…

В коконе доверия и уюта отключаются все звуки, кроме громкого стука сердца, и с губ Бага вместе с паром срывается:

— Если скажу, что я с Манькой не по своей воле — совру, как последнее чмо. Я сам настоял на свадьбе, «взял на себя ответственность», так что всю серьезность ситуации осознаю. Прости, Эльф, сам не понимаю, какого хрена нарезаю вокруг тебя круги. Мне просто кажется, что ты держишься за воздух и вот-вот улетишь. В последнее время я из-за этого спать не могу. Мне нужно знать, что ты в норме. Каждую минуту нужно это знать. Ты, главное, не косячь, ладно? Давай будем на связи.

И вот тут-то меня начинает трясти.

Как он догадался? Как сумел выхватить из эфира мой немой крик о помощи?

Слезы горячими ручьями текут по щекам.

Баг подходит ближе и обнимает мои худые плечи, а меня колотит, или это мир трясется и рушится, и земля уезжает из-под ослабевших ног. И даже когда этот приступ сменяется тихим блаженством, тянущим и теплым, Баг все еще не отпускает меня. Я и не вырываюсь.

— Одинокий инопланетянин, — шиплю еле слышно.

— Что?

— Одинокий инопланетянин. Я.

***

17 марта, ночь

«Дорогой дневник! Я не помню, как вывернулась из объятий и убежала из аллеи, как ехала домой, как пролетела мимо родителей, дискутирующих на кухне о политике.

Я хотела сразу включить ноутбук и выйти в “ВК”, но весь вечер просидела рядом с ним, крепко обхватив себя руками и разглядывая черный мертвый экран.

По этой подсказке Баг ни за что меня не найдет. Может, даже и искать не станет.

Но теперь мне хочется узнать, какие еще сюрпризы припасла для меня жизнь.

Ладно, выражусь яснее: я хочу еще немного в ней задержаться».

В красках описав на страницах дневника весь сегодняшний день, откладываю ручку и любуюсь мятым, полуживым цветочком в стакане. Он кажется мне самым совершенным и нежным созданием на земле. Он намного красивее орхидей и роз из папиных магазинов.

Ноутбук я так и не включила. И до утра этого не сделаю.

Глава 12

18 марта, суббота

Мама с отцом с утра пораньше предались традиционному семейному развлечению: делают пельмени и при этом орут друг на друга. От их воплей я просыпаюсь в половине десятого с нарождающейся мигренью и прямо в пижаме шлепаю на кухню.

— Нет, ребенок, ты посмотри, какого размера пельмешечки лепит наша мама? — завидев меня в проеме, вопрошает папа и заговорщицки подмигивает.

— Н-да… — сонно хриплю я, склоняясь над столом и прищуриваясь. — Их даже в очках сложновато разглядеть, мам.

— Оба заткнитесь! Это сибирские пельмени, бестолочи. Бабушкин рецепт. Они и должны быть такого размера! — вопит мама, резкими движениями начиняя фаршем очередной кружочек из теста.

Поняв, что, возможно, переборщил с шуточками и задел мамины чувства, папа тут же вскакивает и целует маму в макушку. Та оттаивает.

Мотаю больной головой и лезу в шкафчик за стаканом.

Интересно, откуда у этих счастливых людей взялось нечто вроде меня? Может, все же имело место усыновление? Это вполне возможно, если не брать в расчет наши с мамой одинаковые жуткие глаза.

Пью ледяную воду из-под крана, тяжко вздыхаю и возвращаюсь под свое уютное одеяло.

***

20.00

«Дорогой дневник!

Родители налили мне пива и отсыпали чипсов.

Не поверишь, они затарились крафтовым пивом и всякими вредными закусками, нашли в Интернете запись финала чемпионата мира по футболу 1998 года и тупо ее смотрят.

Спорят до посинения, звонко чокаются кружками, негодуют и хохочут.

Семейная легенда гласит, что папа всю юность был неформалом — мотался по фестам и концертам, ездил автостопом по городам и весям и вместе с друзьями-музыкантами выступал на улицах. Правда, его обязанности заключались в том, чтобы обойти толпу зевак с шапкой в руках и нааскать денег на пропитание и бухло.

Мама, несмотря на обучение в консерватории, тоже западала на рок-музыкантов и больших оригиналов и вот…

В один из дней судьба свела моих родителей на чьей-то вписке.

Они пришли с разными компаниями, выпивали, общались и смотрели прямую трансляцию этого самого матча. Отец болел за бразильцев, мама — за французов. Болели они очень рьяно, так, что в процессе сцепились языками и даже подрались. А заодно познакомились и влюбились.

Их лавстори продолжается больше двадцати лет. Честно, меня от них просто тошнит.

Но за пиво им респект, его я залпом прикончила.

Кстати, цветочек мой я засушила между страницами дневника, вот он, видите?

“Ку-ку, это я, цветочек…”

Фу, я, кажется, опьянела.

А чем занимаются пьяные одинокие женщины? Ну конечно же, сталкерят, разыскивая своих крашей в соцсетях.

Почему бы и мне не найти страничку Бага?»

***

23.00

«Короче, отчет.

Бага в соцсетях нет. Вообще.

Я выпросила у предков еще пива и, потягивая его, методично просмотрела тысячи страниц Жень, Женьков и Евгениев Ковалевых. Мониторила даже “Одноклассники” с маминого аккаунта (боже, на какую муть она подписана!), но никого подходящего не нашла.

Зато Машеньки Мамедовой и Машеньки Мамедовой-Ковалевой в интернете хватает с избытком. Только в “ВК” целых три странички: старые и действующая. В аудиозаписях у нее легкая музыка, на стене — репосты розовых соплей из женских сообществ, картинки с котятами и толстыми слюнявыми младенцами, в открытых альбомах — фотки на фоне морей, заграничных достопримечательностей и метелок из ненормального количества роз.

Наша Машенька — этакий нежный полевой цветочек: голубые глаза в пол-лица, светлые волосы, идеальная фигура. Была. Сейчас на фотографиях и “сторис”, отмеченных сотнями лайков и восторженных комментариев, она, стоя вполоборота, демонстрирует подписчикам округлившийся живот.

Я захлопываю гребаный ноутбук. Да пошел этот Баг на хрен! Почему я ведусь на его подкаты?»

***

19 марта, воскресенье

Ночью на телефон пришло оповещение:

«Пользователь Yato/Yaboku[8] хочет добавить вас в друзья».

Страница пуста, на превьюшке — анимешный герой с пронзительными глазами: «Бездомный бог».

Все понятно: очередной фрик. Не забыть бы закинуть его в черный список.

***

Несмотря на дерьмовейший расклад, после прогулки с Багом я чувствую себя легче.

Его слова, пусть даже лживые или сказанные под воздействием каких-либо веществ, все равно вселяют робкую уверенность, что я круче стереотипной красотки Маши и ее тупой сестрицы.

Я знаю, что это меня не красит, но губы растягиваются в довольной улыбочке, а перед глазами неизменно возникает его спокойный, как море, взгляд.

А еще я сшибаю в квартире углы, проливаю чай, роняю ложки и не слышу, что говорит мама — мысли далеко, они все еще там, в темной аллее, в теплых надежных объятиях Бага…

— Элин, ты чего такая рассеянная? — Мама вылавливает меня на кухне и приступает к допросу с пристрастием, но я пожимаю плечами:

— Все в норме. Тебе показалось.

— Не расхолаживайся, ради бога. Включи мозги. Осталась пара месяцев, потом — взрослая жизнь!

— Угу. — Я пытаюсь уйти, но мама усаживает меня за стол, ставит под нос тарелку с завтраком и чашку с капучино и по секрету признается, что квартира, которую делят непонятно откуда взявшиеся наследники почившего дядюшки, на самом деле завещана папе. Видимо, нам предстоит куча судов, но родители намерены вцепиться в нее мертвой хваткой.

— Возможно, ребенок. — Она заводит старую песню. — Что ты, ну, гипотетически, все же захочешь поступать в вуз в другом городе? Жилье придется очень кстати.

Предложение категорически не заходит: в другом городе не будет Бага. Там вообще ничего не будет…

— Не вариант. Я никого там не знаю. Не найду занятия по душе, не найду друзей.

— А здесь они у тебя есть? — Мама давит на больное, и я рычу:

— Есть. Один точно есть!

— Не стоит жертвовать будущим ради одного человека. Только если он не готов сделать то же самое ради тебя.

Я вчистую проигрываю дуэль наших отмороженных, прозрачных взглядов, забираю чашку и отваливаю в комнату.

Влезаю на подоконник, прислоняюсь спиной к холодному откосу и крепко задумываюсь.

Этот город мал, в нем нет ничего, что могло бы изменить мои взгляды на людей и устройство мира. А центром моего мира вот-вот станет Баг — парень, который мне не принадлежит.

Глотаю терпкий кофе, задницу греет тепло батареи.

Промзону вдалеке тихо накрывает идущий стеной снег. Я застряла, у меня нет никаких мыслей о будущем. Только страшное, глухое, немое, слепое предчувствие, что никакого будущего не будет.

Глава 13

20 марта, понедельник, 6.00

Та-дам! Я умираю от похмелья. Такого со мной еще не случалось, но, если в голове грохает кувалда, руки трясутся и чувство вины накатывает вместе с тошнотой — это ведь похмелье, да?

Всего через час настанет пора вставать и собираться в школу, а я даже проспаться не успела.

Положив поверх одеяла учебник, а на него — дневник, грызу кончик ручки и с трудом соображаю, с чего бы начать рассказ о бурно проведенном воскресенье.

Пока воспоминания свежи, я хочу сохранить на этих мятых страницах все до мельчайших подробностей.

***

«Дорогой дневник!

Вчера, сразу после завтрака, я сунулась в “ВК” и обнаружила, что странный незнакомец Yato/Yaboku вместе с заявкой оставил сообщение:

“Эльф, это я”.

В глазах мгновенно потемнело, и сердце подпрыгнуло к горлу. Баг.

Он все-таки меня разыскал! Душа наполнилась мистическим ужасом и ничем не замутненной, детской радостью.

“Оставить в подписчиках”, — первая кнопка подсказывала единственно правильное решение, но я выбрала вторую.

“Добавить в друзья”. Клик.

Как только я произвела эту манипуляцию, Баг появился в сети».

Потягиваюсь до разноцветных звездочек перед глазами и беру телефон. Я все еще не до конца верю в реальность произошедшего и, чтобы снова воочию убедиться, что мне ничего не приснилось, раскрываю наш самый первый виртуальный диалог и внимательно его перечитываю.

«“Привет, Эльф, что делаешь?”

“В окно смотрю. Как ты догадался, что это я?”

“А кто же еще это может быть? С таким-то плэйлистом)))”.

“:)))”.

“Эльф смеется! Офигеть! Хочу посмотреть на это!”

“Обойдешься)))”.

А дальше я чуть не словила инфаркт — потому что Баг опять зашел на запретную территорию:

“Приезжай. Я тебя встречу”.

“Эм… Чего?”

“Мы тут репаем. Гаражи за Политехом. Давай к нам, я тебя на остановке встречу”.

“Думаешь, это будет нормально?”

“Думаю, да. Тут мой друг Холодос, друг Лось — оба клевые чуваки. А еще тут их девчонки”.

Машу он не упомянул, и я поплыла:

“Баг, я не знаю даже…”

“И еще тут пивасик. Много пивасика. Давай, Эльф, прямо сейчас. Жду тебя на остановке”.

Я побольнее ущипнула себя и приготовилась протестовать, но зеленый кружок возле аватарки Yato/Yaboku сделался серым. Баг вышел из сети, и мое “Нет, я не смогу” так и осталось непрочитанным.

Вот черт!

К зеркалу я метнулась на запредельной скорости.

Как всегда, густо подвела глаза черным карандашом, замазала проступающую на месте синяков желтизну и попутно расписалась в собственном бессилии: надо было смотреть уроки макияжа модных блогеров и следить за имиджем признанных икон стиля. Ну да ладно. Ярко-синяя оправа очков и голубая челка все равно скрывают половину моей физиономии.

— Дите! Куда тебя понесло в такой снег! — Мама выглянула из кухни, когда я, ломясь к выходу, нечаянно уронила с полки флаконы с духами, муссами и лаками для волос.

— Я с друзьями гулять иду!

— М-м-м-м… Да?.. — ошарашенно пробормотала она. — Хорошо. Только вернись не позже одиннадцати!

Представляю, сколько раз мама репетировала эту дежурную фразу перед зеркалом. Наконец-то ей выпала возможность ее произнести.

Однако на расспросы о неведомых друзьях маминого участия уже не хватило.

Я же “хорошая девочка” и никогда не доставлю проблем.

***

У подъезда я тут же попала в разгул стихии: дикий мартовский снег закрутился вокруг меня вихрем. Пришлось нахлобучить капюшон, спрятать руки в карманы и ковылять на остановку, нещадно зачерпывая ледяную кашу кедами.

Выбравшись из автобуса, я первым делом увидела полуживого окоченевшего Бага: съежившись, тот стоял под пластиковым навесом с вывеской “Политехнический институт”. Как всегда, нараспашку и без головного убора. Он тоже сразу заметил меня: в два прыжка оказался слишком близко и светло улыбнулся:

— Эльф! Я так рад тебя видеть!

Мне стоило бы ответить, что это взаимно, но все слова разом вылетели из головы и земля закачалась. Впрочем, Баг не принял мое молчание за холодность — мило оскалился, махнул рукой и скомандовал:

— Тут недалеко. Пошли!

Еще пару минут мы, как герои-полярники, бок о бок продирались через снежные завихрения, и неловкость росла вместе с сугробами.

— По-твоему, что я там забыла, Баг? — Я попыталась перекричать налетевший ветер и получила порцию колючих снежинок в лицо.

— Развеешься. Не парься, нет ничего предосудительного в том, что ты по-дружески потусишь с нами, — бодро заверил Баг, стуча зубами.

— Баг, застегнись и надень капюшон! Менингит подхватишь! — взмолилась я, но он искренне развеселился:

— Важным условием для возникновения менингита является наличие мозгов. Мне это не грозит! Мы на месте, Эльф.

Из-за снежной шторы показался кирпичный гараж с полуоткрытой дверцей в железных воротах. Оттуда доносился смех и барабанный ритм. Я замешкалась, и Баг настойчиво подтолкнул меня в спину:

— Там все свои. Обещаю, будет классно.

Как только глаза привыкли к тусклому свету, внутри обнаружилась ударная установка, две гитары, примочка, колонки, микрофон на стойке, старый диван у стены и масляный обогреватель. Обоями в помещении служили решетки из-под яиц. Свисающая с потолка лампочка Ильича освещала присутствующих: мелкого шкета за барабанами — уже знакомого мне Холодоса, парня с тоннелями в ушах, сидящего на подлокотнике дивана, — видимо, Лося и двух девчонок рядом с ним.

Баг завел меня внутрь, закрыл за нами дверь и громогласно объявил:

— Короче, народ, это Эльф. Прошу любить и жаловать.

Знакомство с чужой компанией всегда представлялось мне труднейшим испытанием, но Баг обошелся без церемоний.

Он перешагнул провода и направился к ящику с пивом, девчонки одновременно подвинулись и освободили для меня место на диване.

— Привет! Яна.

— Лада, — представились они, улыбаясь.

— Лось, — махнул мне вышеозначенный, подходя к импровизированной сцене и вешая на плечо бас.

— Хай! Я Ваня, — крикнул из-за барабанов Холодос.

— Привет! Меня зовут Эли… Эльф, — промямлила я и присела на самый краешек.

Баг ударом ладони открыл пиво о подоконник, отдал мне бутылку и снова объявил:

— Ну, хватит х*и пинать! К станку!

Схватил гитару, провел медиатором по струнам и вдруг выдал в микрофон на удивление чистым голосом:

“One baby to another says

I'm lucky to have met you!”

Он пнул примочку, Лось и Холодос одновременно вступили на басу и ударных:

“I don't care what you think

Unless it is about me”[9].

Во время исполнения песни Баг остервенело бил по струнам, хрипел и еле держался на ногах, его штормило и мотало во все стороны, но музыка, вылетающая из-под его медиатора, звучала завораживающе круто и профессионально.

У меня отвисла челюсть, а в животе затрепетали мотыльки.

На глазах исполнялась моя мечта о красивом и безбашенном парне-бунтаре, о единомышленниках, о тусовке в хорошей компании, где всем пофиг на мой внешний вид и странности. Однако в полной мере осознать происходящее не получалось — сердце колотилось как сумасшедшее, ладони потели.

Пока парни доводили до автоматизма несколько отрывков, девчонки, перекрикивая рев гитар, оживленно общались со мной.

Они пояснили, что в “Боксе” планируется вечер, посвященный группе Nirvana, на котором ребята снова будут выступать. Оказывается, группа Бага отжигает там еженедельно, и чаще всего без происшествий, но, вообще-то, бывает всякое. Рассказали о недавней драке и побеге от ментов, припомнили еще несколько стремных эпизодов из жизни, шутили и смеялись. Я внимательно слушала их, глотала пиво и кивала, как собачка, установленная на торпедо папиной машины. Такой приятный, ненапряжный, приятельский разговор тоже случился со мной впервые.

— Эльф, пей, чего сидишь? — Яна дотронулась до моего плеча. — Смотри, ударник — Холодов Ваня — это парень Лады. У него всегда с собой стремянка. Угадай зачем?

— Зачем? — Пиво брало свое, и я яростно тормозила.

— Чтобы залезать на лесенку, когда они с Ладкой целуются. Иначе не дотягивается! — расхохоталась Яна, и Лада ткнула ее локтем в ребра.

— Заткнись, Яныч! Может, оно и так, зато вы с Лосевым друг другу одинаковые говнодавы покупаете!

Я посмотрела на тяжелые ботинки Лося и точно такие же — на ногах Яны и придвинула свои ноги в черных кедах поближе к дивану. Не хватало еще, чтобы меня тоже начали высмеивать за нашу с Багом одинаковую обувь. Снова приложилась к пиву, и чувство сопричастности теплой волной согрело грудь.

— Ну а Бага ты знаешь, — продолжила Яна. — Баг — он просто ходячее недоразумение. Вымерший вид.

— Ошибка природы, — поддакнула Лада.

“Ошибка природы” в это время сидел на полу и, согнувшись в три погибели над гитарой, менял лопнувшую струну. Он сосредоточился на своем занятии и был так прекрасен, что я невольно залипла. От острого сожаления подступили слезы.

Как по наитию, Баг поднял голову, заметил мой взгляд и подмигнул. Я вздрогнула и густо, позорно покраснела.

— Девчонки, — прошептала я, как только смущение схлынуло. — А что вы думаете про его Машу?

Девочки многозначительно и хмуро переглянулись.

Яна порылась в кармане, выудила оттуда сигареты и закурила.

— А про нее вообще можно что-то думать? Это Баг в ней что-то этакое выискал. Неведомое больше никому.

— Баг — он и есть баг. — Лада тоже потянулась к пачке и щелкнула зажигалкой.

***

В общем, напились мы знатно. Я — так вообще напилась в первый раз.

Господи, как же стыдно. А-А-А-А-А!!!!

Если честно, целостную картину вчерашних событий я пока еще до конца не восстановила: в голове возникают только разрозненные яркие картинки.

Ребята репетировали, мы пили, пели и ржали. Время исказилось, вытянулось и ускорилось. Незаметно все стали родными и близкими, хохотали до слез, братались…

Я крикнула, что жизнь — дерьмо, но мы в тельняшках, задрала толстовку, показала всем свой спортивный лифчик в бело-синюю полоску, и ребята по очереди дали мне “пять”.

Лада пыталась изображать танец живота, но Ваня сгреб ее в охапку и зажал в углу.

Помню, как Баг сидел на полу, прислонившись спиной к радиатору, и пел под гитару красивым голосом:

— …Только шепни: “Пожалуйста”…

Ты — волшебный свет…

И запретов нет…

Только с утра не плачь. — И смотрел на меня. У меня сбивалось дыхание и щипало глаза.

— …Время ушло…

Но, снова пытаясь повторить

Опыты первых фраз,

Я снова тяну за нить.

Трудно смотреть глазам.

Щурясь, ловлю улыбки тех,

Не доверяющих тормозам,

Но кто всех в итоге вытянет

В тот волшебный свет,

Где запретов нет…

Только с утра не плачь.

Веди меня

Дорогой мягких снежных троп,

А цвет седой, такой же белый,

Только уставший.

Держи меня…

Хотя я вряд ли уже побегу.

Нас время трет песком,

И даже куклы становятся старше…[10]

Просто я знаю эту песню, и Баг, когда ее пел, был таким… Таким… Уставшим, одиноким, потерянным, любящим… Невероятным. Он мне буквально душу вывернул.

А потом он отложил гитару, подсел ко мне, осторожно взял за подбородок и…

Господи, увы мне, увы… Мы лизались с ним на том самом диване несколько часов кряду. Да так увлеченно, что до сих пор болят челюсти. Пристрелите меня, пожалуйста. Просто прибейте меня. А-А-А-А-А!!!»

***

Срабатывает будильник, и мама тихонько стучится снаружи. Быстро прячу тетрадь под подушку, но не успеваю изобразить глубокий сон и рассекречиваюсь.

— Во сколько вчера вернулась? — заглянув, скорее для порядка осведомляется она.

Скрыв одеялом половину лица и возможный перегар, вдохновенно вру:

— В половине двенадцатого, мам. Мы с одноклассниками гуляли по площади. Разошлись в двадцать два пятьдесят, но я не успела: пришлось очень долго ждать такси.

На самом деле мое возвращение состоялось гораздо позже. Было темно, родители спали.

Однако мама верит моей версии событий — улыбается, спрашивает, чего бы я хотела на завтрак, кивает и притворяет за собой дверь.

А я пялюсь в серый потолок, проглатываю огромный ком вины и едва дышу.

В час ребята отправились ночевать к Холодосу, а нас с Багом понесло на прогулку по ночному городу.

Мы шли, крепко держась за ручки, как пара влюбленных подростков. Болтали о разном, заговаривая в один голос, валялись в сугробах, делали «снежных ангелов» и смотрели на звездное небо. Какое-то время, видимо. Потому что в один из моментов Баг заслонил обзор, и мы снова самозабвенно присосались друг к другу. Я порхала среди этих самых звезд.

Господи-и-и-и!!!

Мы целовались даже перед открытой дверью такси — долго и увлеченно, и водитель начал забористо материться.

Я и сейчас пребываю в полном раздрае и состоянии измененного сознания, но в двух вещах уверена на все сто.

Баг — тот, кого я так упорно и безнадежно искала, блуждая в одиночестве и пустоте. И вчера между нами не было никакой Маши.

Глава 14

20 марта, понедельник, 7.20

Дописав до точки, нехотя выпутываюсь из одеяла и ковыляю в ванную, но, проходя мимо настенного зеркала в прихожей, подпрыгиваю от испуга: оттуда на меня взирает такое ужасное нечто, что над головой трубят ангелы апокалипсиса.

Шлепаю себя по лбу и тяжко вздыхаю: увы, это «нечто» — с мешками под глазами, губами, как у жертвы налетевших пчел или неудачной пластики и ярким смачным засосом на шее — всего лишь я.

А бонусом к отпечаткам вчерашнего порока идут головная боль, слабость и тошнота.

Просто блеск.

С трудом проталкиваю в себя завтрак, скрываюсь в комнате, напяливаю форму и куртку, в два слоя наматываю шарф.

К счастью, нам с папой сегодня по пути, и он вызывается подкинуть меня до школы.

Всю дорогу мы слушаем громкую музыку и оживленно болтаем ни о чем, но на прощание папа протягивает мне жвачку и кривится:

— Дитятко, восемнадцать — это золотое время. Но… от тебя так разит!.. Если и одноклассники в той же кондиции, вы уморите бедных учителей.

***

8.00

Мое появление в классе выходит эпичным: охнув, сажусь на стул, грохаю рюкзаком о соседний, разматываю шарф и все отчего-то затыкаются.

— Чего пялитесь? — хриплю и слишком поздно понимаю, что на моей лебединой шее сияет засос. Плевать.

Зато не плевать занозе Мамедовой…

— Внимание, дамы и господа! У нашей психички Литвиновой появился половой партнер! — Ну конечно, она не может упустить шикарный повод поиздеваться: уперев руки в бока, нависает надо мной и прищуривается как змея. — Кто же он? Бомж, алкоголик или такой же забитый ботаник?

Она не подозревает, что говорит про своего новоиспеченного и горячо любимого родственничка, а я впервые ощущаю тайное превосходство и посмеиваюсь про себя. Она больше никогда меня не достанет.

Я вообще частенько задумываюсь, почему Мамедовой так нужно казаться крутой. Наверное, за счет несчастных школьных фриков она компенсирует свое незавидное положение дома. Еще бы: старшая сестра успешнее, умнее, «румяней и белее», положение отца обязывает быть звездой, а еще у них очень влиятельная и строгая мать, и нашего директора в приватных беседах частенько называют подкаблучником.

Что среди этих ужасных людей забыл Баг?..

— Спорим, даже у него на тебя не встало, и бурная ночь прошла за чтением томика Шекспира, да?

— Ага, — рассеянно отвечаю ожидающей реакции Альке и без суеты выкладываю из рюкзака учебник.

Черт, а вот тетрадь я, кажется, забыла…

— И кто же этот несчастный? — продолжает досаждать Мамедова. — Поведай же миру!

У меня сейчас мозг взорвется, а она лезет со своими космически остроумными шутками. Медленно разворачиваюсь к раскрашенной идиотке и невинно улыбаюсь:

— А что, Аль, ревнуешь?

Алька брезгливо кривит темно-вишневые губы и отваливает восвояси.

Краем глаза замечаю, как Паша отворачивается и раскрывает книгу, впрочем, иного от него ожидать не приходится.

***

А на уроках начинаются флешбэки.

…Вот в самый разгар вчерашней пьянки Баг втихаря выключает телефон и не замечает, что я спалила его. И мне радостно оттого, что он сделал это.

…Вот мы сидим на диване в обнимку и вполуха слушаем разговоры ребят. Баг задумчиво теребит подаренный им ремешок и разглядывает мои запястья:

— Я видел твои шрамы — вот эти, а еще — на животе, когда ты поднимала толстовку. Говори, где еще?

Я не собираюсь ничего от него скрывать. Смиренно задираю рукава как можно выше, чтобы он смог лицезреть, чем я занимаюсь в минуты ненависти, позора и слабости.

— Вот. Еще на ногах… Только не надо меня лечить: я осознаю, что это гребаное дно. Но так я переношу жизнь, поэтому просто не лезь…

— Да понимаю я тебя, Эльф! — перебивает Баг, и в его взгляде читается тупая обреченность, хотя лицо остается безмятежным.

— Понимаешь?

Он молча закатывает рукав своей толстовки и отодвигает ремешки, обвивающие предплечье. Кожа под ними искромсана.

«Что же ты делаешь с собой, идиот?»

Я тихонько дую на его шрамы.

…Вот мы валяемся в снегу на каких-то задворках, ночь и тишина укутали мир, все вокруг похоже на сон или сказку, и я признаюсь:

— Баг, я подумываю сдаться: рассказать о своих странностях родителям и показаться психологу. Только вот ума не приложу, как буду сидеть перед ним и на серьезных щах объяснять, что не справляюсь. Да и родителей… расстраивать не хочется. У нас в семье все слишком хорошо, и я не могу не оправдать возложенные на меня надежды.

— А я много раз был у специалистов. — Баг протягивает руку к небу и гладит ладонью далекие звезды.

— И?

— Залог любого успешного лечения — желание самого пациента. Мне не нужен врач. Мне нужен кто-то любящий и понимающий рядом.

Баг странно растягивает слова, он тоже в стельку пьян, значит, завтра не будет стыдно…

— Это могу быть я? — еле слышно шепчу, завороженно разглядывая его темный профиль, и он прикрывает глаза:

— Это могла бы быть ты…

От его фатального тона меня сражает тихая бессильная истерика:

— Баг, вот зачем ты женился? Мы могли бы помочь друг другу! Ну почему ты так со мной поступил?!!

— Эльф! Прости! Но в те дни я тебя не знал.

— А если бы узнал, что тогда? Сбежал бы со свадьбы?

Он задумывается.

— Нет… Нам нужно было познакомиться хотя бы прошлым летом, когда все еще не пошло по…

Его ответ разрывает сердце, но я лишь констатирую факт:

— Понятно. Я опоздала.

— Ты опоздала. А я придурок.

Мы молчим и долго смотрим в бездонное черное небо с холодными точками звезд.

***

Загорается дисплей лежащего на парте смартфона, и я выныриваю из волн своей памяти. Прячу его за учебник и быстро читаю сообщение от Yato/Yaboku:

«Эльф, со мной что-то не так. Я постоянно думаю о тебе».

Кровь приливает к голове и оглушительно шумит в ушах.

— Литвинова! — сквозь густой туман доносится голос физички. — Литвинова, вы с нами? Расскажите собравшимся, как звучит второй закон термодинамики?

Я знаю это чертово правило, но прямо сейчас не могу ухватиться за главную мысль, моргаю и глупо пялюсь на училку.

Класс гогочет. Впервые в жизни мне ставят двойку.

***

Однако чудеса на этом не кончаются: после шестого урока меня нехило удивляет Паша Зорин.

Мирно сижу на подоконнике и жду, когда в гардеробе рассосется толпа, и рядом вдруг возникает наш принц собственной персоной!

Он пристально разглядывает меня дождливыми глазами, мнется, будто на что-то решаясь, и я не выдерживаю:

— Чего тебе, Паш?

— Схлопотала пару? — издевательски блеет он и как-то гаденько улыбается, провоцируя на взаимную агрессию.

— И что? Это вообще не твое дело! — Мой голос осип от вчерашних песнопений, губы распухли, а челюсть болит. Я слегка не в форме, и чистоплюй этим пользуется:

— Ты деградируешь. Сказать, на кого ты сейчас похожа?

Я вперяю в него офигевший взгляд:

— На кого, Зорин?

— На шлюху.

Кровь вскипает в венах. Хочется врезать ему по морде, но это уже ни в какие ворота не влезет. Он — краса и гордость школы, а я — проблемная новенькая. Крайней сделают меня.

Мысленно считаю до десяти, но мамина методика не срабатывает.

— Ты и правда мужика себе нашла? — Паша плотоядно смотрит на мой засос, приоткрывает рот и тяжело дышит.

Повожу плечами, стряхивая неприятное оцепенение, и усмехаюсь:

— Ты лучше у Мамедовой об этом спроси, она держит руку на пульсе и все тебе расскажет.

Его губы растягиваются в самодовольной улыбке, но он не отлипает:

— Слушай, Литвинова, не буду больше ходить вокруг да около. Я могу оказать тебе кое-какую услугу.

— А? — Не понимаю намека, и он возводит очи к потолку.

— Ну… Стараниями Мамедовой все думают, что ты фригидная и больная на голову. Пусть, как ты выразилась, я и урод, но я могу поднять тебя на свой уровень. Замолвлю за тебя словечко, и Мамедова отстанет.

Причины благородного порыва Паши мне неизвестны, однако в любом случае уже поздно: презрение к нему давно пересилило заманчивую перспективу утереть всем носы, и я призываю на выручку сарказм:

— Спасибо, но… У меня не хватит денег с тобой расплатиться.

— А кто говорит о деньгах?.. — мурлычет он себе под нос, и я в ярости вонзаю ногти в трухлявую доску подоконника.

Моя беда в том, что я до сих пор не вполне осознаю, в каком грязном мире живу. Неделю назад я мечтала, чтобы он протянул мне руку помощи, и не представляла, что это можно обставить так мерзко. Оказывается, обладатель такого мечтательного взгляда — всего лишь тупой озабоченный идиот.

— Я серьезно, Литвинова! Давай пересечемся на моей территории. Я много чего умею. — Он опять шумно дышит и подходит чересчур близко. — Ты же тоже не прочь, ну?..

Задыхаюсь от негодования, прикидываю, чем бы посильнее его приложить, и вдруг… прозреваю.

Это же не что иное, как подкат. И он грандиозен!

Недосягаемая звезда Паша Зорин воспылал запретной страстью к главному пугалу и изгою школы и буквально умоляет о благосклонности! Но признаться и напрямую предложить встречаться ему не позволяет статус или же отсутствие мозгов.

Вот это прикол. История любви, достойная пера классика!

Соскакиваю на пол и начинаю истерически хохотать.

— Зорин, расслабься, я не нуждаюсь в твоем покровительстве, и парень, который поставил мне засос, определенно искушеннее тебя. У него даже жена есть! — брякаю я и наблюдаю за его реакцией. Эта новость наверняка сделает внутренний конфликт Паши еще более непримиримым и мучительным.

На его лице проступают красные пятна, детская обида, мелькнувшая во взгляде, сменяется хорошо знакомым презрением.

— Таскаешься с женатым мужиком… — цедит он, и его слова попадают мне точно под дых.

Может, конечно, скудное воображение Зорина нарисовало этакого богатого женатого дядечку, которого я ублажаю, но суть-то от этого не меняется. Пока беременная жена Бага сидела дома, я действительно гуляла с ним…

— Да, Зорин, таскаюсь. Ну как, я все еще тебе нравлюсь? Готов рискнуть ради меня и высунуть голову из задницы?!

Глаза Паши лезут из орбит.

— Пошла ты! С чего ты взяла, что нравишься мне?! — шипит он в ответ, резко разворачивается и срывается с места. Наверняка побежал к техничке за хлоркой, чтобы продезинфицировать руки и прополоскать рот.

Я демонстрирую его идеальной спине средний палец, хотя отлично понимаю, что Зорину никто никогда не отказывал. И отныне в школе меня не ждет ничего хорошего.

Глава 15

22 марта, среда, ранний вечер

«Дорогой дневник!

Вот почему я все время, всю свою жизнь косячу?!!

В воскресенье Баг тусил со мной почти до утра и все последующие вечера не давал покоя в личке, спрашивая, как я. Хочешь, расскажу, по какой причине?

Элементарно: делал он это вовсе не из-за симпатии или дружеского порыва. Просто ему нечем было заняться.

Как я уже говорила, в школе готовят праздничный концерт ко дню самоуправления, но Альке с Надей не придется петь про свой прекрасный мир: им некому аккомпанировать.

Маша, вызвавшаяся их поддержать, на днях попала в больницу.

После уроков нас снова согнали в актовый зал. Мальчишки, тужась и матерясь, устанавливали на сцене мои декорации, а Алька билась в истерике:

— Представляете, Полина Викторовна, в воскресенье утром Маше стало плохо. Женька отвез ее к врачу. Думали, что все обойдется, но сегодня она позвонила и сказала, что проваляется в перинатальном центре до конца срока.

— Какой ужас. А что с малышом?

— Он вроде бы в норме. Но Маше нужно постоянно находиться под наблюдением и как можно меньше ходить.

— Господи, и как бедный Женя справляется? — сокрушалась классная, а у меня в этот момент, кажется, подскочило давление.

Как Женя справляется? Ха… Могу просветить. Женя выключает телефон, чтобы жена его не доставала, глушит пиво до синих слюней и зажимает по углам идиоток вроде меня — безмозглых и бессовестных.

***

Я сидела за декорацией и плакала — от омерзения и лютой досады на него и на себя.

Хороша забава — цеплять ненормальных, одиноких, отчаявшихся девчонок, смотреть на них влюбленными глазами, складно чесать языком и пудрить мозги, когда близкие так в нем нуждаются!

Баг моральный урод или больной.

Он и меня пытается извалять в своей грязи. Ну зачем Маша с ним связалась?!

Пора прекращать наше общение. Не надо было даже начинать!

— Полина Викторовна, — до моего укрытия донесся тяжкий вздох Мамедовой. — Если мы не будем петь, придется заполнить образовавшееся “окно” в программе чем-то другим!

— Ты права, Аля. Вот только чем? — запричитала классная. — Осталось два дня, мы даже отрепетировать не успеем.

Пусть я и ужасный человек, но в тот момент вдруг срочно захотела сделать хоть что-то хорошее. Чтобы хоть частично уравновесить баланс черного и белого в моих поступках, облегчить душу и нормально задышать.

Вытерев ладонью сопли, я вылезла из-за последней декорации на свет божий и прохрипела:

— Я могу на флейте играть.

Все двадцать пар глаз присутствующих людей одновременно уставились на меня.

— На какой? На кожан… — Чья-то дебильная шутка оборвалась на полуслове.

— Честно! Не верите? Я сыграю! Что-нибудь из классики. Завтра, на прогоне.

Полина всплеснула руками и закудахтала, но все же сдалась и согласилась. Хотя в ее глазах читался явный страх.

Недоверие и страх».

Только дома подозрение оформилось в уверенность: на меня же все смотрят с таким вот выражением.

Наверное, с одного взгляда на меня можно понять, что пользы обществу я не принесу. Можно сразу просечь, что моя конечная цель — дотянуть до точки и перестать существовать.

Нет никаких желаний и планов.

Я словно черная дыра, жадно поглощающая все позитивное и светлое, и ничего не отдающая взамен.

Одноклассники игнорят меня, но в их глазах тоже это есть. Недоумение. Недоверие. Страх.

Только в глазах Бага страха никогда не было. В первый раз он смотрел на меня с интересом, а потом каждый раз по-новому: с изумлением, с дружеским сочувствием, с пониманием, с мольбой…

«Мне нужен кто-то понимающий и любящий рядом…»

Вот на что я, как последняя дура, повелась.

Нельзя было впускать его в душу. Его нужно забыть. Забыть.

***

Снег снова сменился мразотной серостью. Все вернулось на круги своя.

«Дорогой дневник, хочешь сказку?

Только что сочинила на злобу дня.

Жила-была девочка-тень. Девочка-тень постоянно зависала в своем углу и была никому-никому не нужна.

Однажды девочка-тень влюбилась в мальчика-ночь. Они были одной природы, но мальчик-ночь был настоящим, слишком темным, и этим пугал ту, что предпочитала прятаться по углам. А еще мальчик-ночь был влюблен в девочку-солнце, которая при любых раскладах девочку-тень затмевала.

Конец. Хреновый из меня сказочник».

Трубы промзоны коптят белое небо, связанные гудящими проводами вышки ЛЭП продолжают покорно ржаветь, сплошным потоком во мглу уползают машины.

А я тянусь к ящичку в столе, гипнотизирую взглядом холодную сталь оказавшегося в пальцах лезвия и, закусив губу, резко провожу острием по голому бедру.

Тупая, ноющая, надоевшая боль в душе сменяется жгучей болью на коже. Порез, еще и еще один… Я не могу остановиться, хотя нельзя больше продолжать. К горлу подступает муть, кружится голова.

Экран телефона снова оживает — пополняется список непрочитанных сообщений.

Не знаю, какое из двух зол быстрее меня разрушит, но прячу лезвие и хватаю чертов телефон.

«Yato/Yaboku оставил вам 33 сообщения».

«Эльф, ты как?»

«Давай сегодня увидимся?»

«Эльф, надо поговорить».

«Эльф, пожалуйста».

«Не поступай со мной так, ладно?»

«Что-то случилось?»

«Пообещай, что не вредишь себе!»

— Пошел ты! — шиплю я, выискивая в настройках приватности черный список.

«Вы действительно хотите заблокировать пользователя Yato/Yaboku?»

— Да, вашу мать. Да!

Кажется, я перестаралась: порезы оказались слишком глубокими, кровь собралась в ручеек и быстро устремилась к щиколотке.

Матерюсь себе под нос, зажимаю раны салфеткой и пускаюсь на поиски бинта.

Глава 16

23 марта, четверг, утро

Я почти не спала: всю адски долгую ночь пялилась в темный потолок, прислушивалась к звукам марта, влетающим в открытую форточку, комкала подушку, сворачивала в узлы одеяло.

Вопреки ожиданиям, порезы не заживали — с каждой минутой все сильнее тянули и ныли, боль накатывала невыносимыми, одуряющими волнами и к утру превратилась в пульсирующий ожог.

К ней прибавились ломота в костях, озноб, жар и слабость.

Несмотря на настойчивое жужжание будильника, я не спешу вылезать из кровати: в голове что-то противно пищит и при попытке подняться распадается на миллион мелких металлических шариков.

— Эля, опоздаешь! — предостерегает мама, проходя мимо моей двери, и я предусмотрительно прикрываю изрезанную ногу.

— Уже иду! — отзываюсь чересчур бодро. Зубы отбивают дробь.

Резко сажусь, и от подпрыгнувшей к горлу тошноты темнеет в глазах.

Где-то на полке, в дежурной аптечке, завалялся электронный градусник, но я и без него могу с уверенностью сказать, что температура приближается к тридцати девяти.

Возможно, причиной послужили гулявшие по актовому залу сквозняки, или же переживания последних дней, или…

Отдышавшись, отбрасываю одеяло, разглядываю рану и натурально паникую: она припухла и приобрела нездоровый, синюшно-бордовый оттенок.

Пробую дотронуться до нее, но тут же шиплю и отдергиваю руку.

Это хреново. Очень хреново.

Я где-то читала, что даже от незначительной царапины может развиться сепсис — заражение крови…

Самое время попросить помощи у родителей или обратиться к врачу, но как я объясню им, откуда вся эта «красота» взялась на моем бедре?

Сейчас, в бледном утреннем свете, я и сама уже не понимаю, зачем сотворила это с собой.

Проблемы не разрешились. Легче не стало.

С горем пополам накладываю на порезы повязки с антисептиком, напяливаю форму, всхлипывая и стуча зубами, лезу под диван и вытаскиваю из-под него пыльный футляр с давно забытой флейтой.

Подгадав момент, когда родители покидают кухню, спешу туда и запиваю остывшим чаем пару таблеток жаропонижающего.

Как бы там ни было, мне нельзя пропустить сегодняшний прогон: на него я явлюсь живой или мертвой. Выйду на сцену, облегчу душу, вновь стану хорошей.

Тогда и раны затянутся сами собой.

— Ребенок, жду в машине! — Папа подмигивает мне, целует маму в макушку, и голубки, глупо хихикая, скрываются за дверью.

Музыкальная школа всего в квартале отсюда, поэтому мама предпочитает ходить на работу пешком.

Под горло застегиваю парку, глажу развалившегося на коврике кота и, затаив дыхание, прислушиваюсь к голосам, шагам на площадке и шуму лифта.

Мне не хочется спускаться вместе с родителями.

Мне так нужны их тепло, забота и участие, что хочется заорать.

***

23 марта, 23.00

«Дорогой дневник!

Несмотря на то что жаропонижающее подействовало буквально через десять минут, я весь путь до гимназии ловила приступы слабости.

Папино авто медленно проползало по серым, не до конца проснувшимся улицам, а меня одолевала зевота, а еще — желание свернуться клубком на заднем сиденье и на пару часов стать невидимой.

Но я успешно боролась с собой.

Вцепившись в футляр, я безучастно втыкала в окно, пока не узрела в нем откровение.

Я увидела, как Баг бежит к своей остановке, чтобы успеть запрыгнуть в маршрутку, следующую до перинатального центра.

Удивительно, но как только мы познакомились, Бага вдруг стало слишком много в моем городе. Мы постоянно сталкиваемся, даже не намеренно. Вот и сейчас он чесал к маршрутке, и со стороны это выглядело так, как будто молодой, совсем зеленый парень по своей же дурости опаздывает куда-то, возможно, на учебу. Он был в черно-белых кедах, джинсах с дырками на коленях, за спиной болтался стильный рюкзак… Но он бежал, не разбирая дороги, кедами прямо по лужам, его темная куртка была расстегнута, а взгляд — пустой и совершенно затравленный — испугал даже меня.

Сердце тут же скрутило тяжкое, мутное ощущение безысходности. Захотелось на ходу выпрыгнуть из машины в грязь, схватить его за шиворот и спрятать ото всех.

Только бы симпатичный мальчик Женя снова стал беззаботным. Стал тем, кем кажется со стороны…

Но там, в стерильной палате перинаталки, его ждала прекрасная белокурая Маша — принцесса в заточении. И я проехала мимо.

***

Отринув последние сомнения, на прогоне я вышла на сцену и в гробовой тишине объявила во всю глотку:

— Клод Дебюсси. «Девушка с волосами цвета льна».

Поудобнее перехватила флейту, набрала полную грудь воздуха и начала созидать: по просторному помещению разлилась нежная, пронзительно грустная мелодия.

С этим произведением я выступала в прошлом году на отчетном концерте в музыкалке.

Тогда я не понимала, что значит вложить в исполнение душу — отыграть без ошибок было моим потолком.

Но сегодня перед глазами вдруг возник спешащий к Маше Баг, и я дала волю эмоциям, сожалениям и мечтам.

В моей версии будущего красивый мальчик обязательно научится справляться с душевной болью другими способами, он все вынесет и повзрослеет, спасет свою принцессу с волосами цвета льна и себя. И они будут жить долго и счастливо.

До тех пор пока последний аккорд не растворился в воздухе, я не замечала, что реву, что в глазах Полины Викторовны тоже стоят слезы, а одноклассники поголовно превратились в неподвижных истуканов.

Это ли не признание, да?

Вот так прошел мой не слишком насыщенный событиями день».

***

Под кожу снова пробирается озноб, раны наливаются болью при каждом движении и выглядят откровенно дерьмово. Коротко пропищав, градусник оповещает о повышении температуры до тридцати восьми с хвостиком.

Чертыхаясь, в третий раз за сутки закидываюсь парацетамолом, выключаю ночник и, завернувшись в одеяло, падаю на кровать.

Глава 17

24 марта, пятница

Мне опять не удалось нормально выспаться: тревога перед предстоящим мероприятием всю ночь отравляла кровь и импульсами тока скручивала мышцы.

Ненавижу играть на сцене и быть в центре внимания. Ненавижу снимать броню и показывать слабую душу.

Мандраж ледяной водой растекается по телу, пальцы дрожат.

Вылезаю из кровати задолго до будильника: в полшестого утра настигает мысль, что я не продумала, в чем буду выступать на чертовом концерте.

Роюсь в шкафу в поисках приличной одежды, но ничего подходящего там, естественно, не нахожу. Немудрено, что Алька обзывает меня трансом: самое женственное, что я смогла нарыть — черные легинсы и черный удлиненный батник с воротником-стоечкой и белой колораткой посередине.

Превозмогая боль и слабость, надеваю их на себя и встаю перед зеркалом.

Образ получился настолько вызывающим, что директора явно долбанет инфаркт, но мне нравится: пусть гости гадают, кто перед ними, а Мамедова пыжится, безуспешно призывая на помощь свое то и дело отказывающее остроумие.

Зловеще улыбаюсь отражению и ощущаю невероятный душевный подъем. Сегодня я буду в центре внимания, и Аллочка ничего не сможет с этим поделать.

На волне позитива я даже выползаю к завтраку, поддерживаю разговор с полными сил и энергии родителями, нахваливаю яичницу с беконом и целую Марса в оранжевый нос.

Но перед самым выходом вновь ощущаю приступ ломоты и озноба, и в груди поселяется липкий страх — кажется, мне все-таки нужна помощь.

Я наивно думала, что процесс заживления пошел, но температуру опять приходится тайком сбивать.

***

— «Девушка с волосами цвета льна»! — возвещает в микрофон наша завуч по воспитательной работе.

Я отсиживаюсь в закутке за сценой и стараюсь не обращать внимания на бледных суетящихся «ашек», которым вскоре предстоит станцевать энергичный танец.

Втыкаю в телефон и не сразу понимаю, что завуч объявила мой выход. А когда понимаю, от ужаса натурально темнеет в глазах.

Судорожно выискиваю в памяти мамину методику дыхательных упражнений, но уверенности они не придают.

Ничего вокруг не видя, вытряхиваю свои бренные кости на сцену и пару мгновений беспомощно щурю близорукие глаза.

В зале сидят учителя и директор, ученики и их родители. Все ждут моего выступления: кто-то со скепсисом или опаской, кто-то — со злорадством, кто-то — с любопытством.

Мамедова, положив голову на плечо напряженного, будто проглотившего лом Паши, надувает пузыри жвачки и смотрит куда-то поверх моего затылка.

Все же хорошо, что я не рассказала об участии в концерте своим абсолютно счастливым, беззаботным родителям. Если бы они были здесь — точно развернули транспаранты со словами поддержки, завалили букетами из папиных магазинов, а потом до скончания веков хвалились мной перед многочисленными друзьями семьи.

А я не люблю цветы. Вообще. Ну, разве что мать-и-мачеху.

Рядом с бледным, окаменевшим директором восседает эффектная блондинка лет пятидесяти, которая внешкой и стилем даст фору любой двадцатилетней девушке. От нее исходит уверенность, спокойствие и какая-то прибивающая к земле мощь, а еще она очень красива. Маша поразительно на нее похожа, а вот кобыла Алька, видимо, пошла в отца… Женщина разглядывает меня с неподдельным интересом, ее глаза искрятся.

Внезапно до меня доходит вся чужеродность происходящего, и внутренности сковывает окоченение. Какого черта я торчу на этом ущербном мероприятии, какого черта собираюсь делать?

«Играть на флейте, — напоминаю себе. — Выворачивать душу и становиться лучше».

Переминаюсь с ноги на ногу и набираю в легкие побольше воздуха.

Я играю, глядя сквозь стекла очков на привинченную к стене эмблему нашей элитной школы, но взгляд непроизвольно сбивается вниз, на знакомый логотип на черном фоне.

«Joy Division… Unknown pleasures»[11].

Неизведанные удовольствия.

Надпись на футболке.

Я едва не сбиваюсь, но онемевшие пальцы автоматически берут нужный аккорд. Коленки дрожат.

Баг развалился на стуле в последнем ряду и напряженно разглядывает меня. Из-под рукава черной футболки виднеется край эластичного бинта, перетянувшего его плечо.

Что он тут, блин, забыл?!

Запоздало припоминаю, что на праздник гимназии созвали еще и выпускников прошлых лет. Как это вылетело из моей тупой головы, если я сама оформляла пригласительные?..

Мама Марии и Альки оглядывается и машет Багу, тот отвечает ей кивком головы.

Сцена горит под моими ногами. Вдруг мной овладевают параноидальные мысли, что все присутствующие в курсе наших с Багом — ах нет, с Женечкой — отношений.

На финальных аккордах я все же путаюсь в собственных пальцах, лажаю и едва не умираю от ужаса и стыда, но мне все равно хлопают стоя.

Быстро кланяюсь и убегаю, прячусь в самом дальнем углу за сценой, падаю на скрипучий древний стул, и меня колотит лихорадка.

Я прекрасно слышу, что класснуха ищет меня, так как директор наконец-то дозрел до похвалы проблемной ученицы, и его жена хочет лично пожать мне руку, но не могу пошевелиться.

Может, и Женечка тоже хочет пожать мне руку?.. Ну уж нет. Это для меня будет слишком.

***

Незанятые художественной самодеятельностью одноклассники читают гостям доклады на экологические темы. Тихонько просачиваюсь в наш кабинет, прячу футляр с флейтой в шкаф с наглядными пособиями, забираю из гардероба парку и, на ходу накинув ее на плечи, предусмотрительно сматываюсь.

В коридорах, в холле и на крыльце все чисто, и я покидаю территорию школы незамеченной.

Весна все никак не разродится теплом, утренняя слякоть превратилась в гладкий лед, подошвы скользят. Снова одолевает озноб, ноги подкашиваются, но мне везет — подхожу к остановке одновременно с подъехавшим автобусом и ныряю в него.

Уже в салоне я замечаю, что в дверях, в двух шагах позади, стоит Баг. Очевидно, этот маньяк перся за мной от самой школы.

Выглядит он дерьмово — под глазами круги, лицо бледное, но щеки горят. Он болезненно морщится и закусывает губы. Ох, как он целовал меня этими губами…

Трясу головой и пытаюсь отойти подальше, на среднюю площадку, но неведомая сила хватает меня за шиворот и тянет назад, а в следующее мгновение я утыкаюсь носом в черную куртку, оказавшись в крепких, обездвиживающих объятиях.

Я не могу даже пискнуть — на следующей остановке напирает толпа, и нас все теснее прижимает друг к другу. От Бага исходит умиротворяющее тепло и согревает меня даже через слои одежды. Его парфюм пахнет ноябрем, чем-то несбыточным и прекрасным, успокаивает и утешает. Я смиряюсь.

— Эльф, разве законно отправлять в блок и пропадать? — шепчет Баг в мое ухо. — Ты же обещала не поступать так со мной.

— Просто… все это неправильно и мерзко, — выдыхаю я в его плечо, и он соглашается:

— Я знаю.

Противно сосет под ложечкой. До следующей остановки мы едем молча.

— Эльф, ты сегодня разорвала всех, — снова шепчет Баг.

— Неправда, но спасибо…

— Правда. Ты так горячо выглядела… Сыграй как-нибудь и для меня. Только для меня, ладно?..

Я пытаюсь отстраниться, но он сильнее прижимает меня к себе. И еле слышно шипит, словно от боли.

— Баг?

— М-м-м?

— Что с тобой? — Я поднимаю глаза и тут же попадаюсь на крючок его пугающе спокойного взгляда.

— Эльф, ты лучше скажи, что с тобой? Ты же снова это делала, да?

— А ты?!! Ты тоже? — Я кричу от злости и боли. На нас оглядываются, но мне все равно.

— Я — да, — тихо признается Баг и криво усмехается: — Так насколько же у тебя все херово, Эльф? Неужели настолько же, насколько и у меня?

Глава 18

Остановку Бага мы благополучно проезжаем и вываливаемся из автобуса на следующей.

— Составь компанию… — Баг хватает меня за рукав и тащит в аптеку, где затаривается физраствором, шприцами и ампулами с сильнейшим антибиотиком, системами для капельницы, перекисью водорода, спиртом и бинтами.

Кажется, это для Маши? Или, может, кто-то из его родственников заболел?

Меня снедает любопытство, но я не лезу.

Я — посторонняя, я никто. И свою остановку Баг проехал только потому, что ему нужно было попасть в эту гребаную аптеку.

— Где ты живешь? — спрашивает Баг, застегивая рюкзак. За нашими спинами захлопывается пластиковая дверь, налетает пронзительный ветер, на щеках пленкой оседает мартовская изморось.

— Вообще-то, это не твое дело! — напоминаю ему и собираюсь отвернуться, но Баг опускает ладони на мои плечи и, наклонившись, заглядывает в глаза:

— Просто провожу. Показывай дорогу.

Я судорожно соображаю. Родителей не будет часов до восьми — после работы они собирались в гости, а сейчас только одиннадцать утра. В моей комнате погром, кровать не заправлена, но в этом ведь нет ничего страшного — можно не приглашать его на чай с плюшками и просмотр фильмов.

Однако от запретной мысли, что мы будем наедине, в животе трепещет стая бархатных бабочек. Было бы неплохо, если бы он все же зашел…

Есть только одно но: при таком раскладе Баг узнает мой адрес. С его настойчивостью я больше никуда от него не спрячусь.

— Э-э-э… Баг, я не думаю, что это хорошая идея… — пищу еле слышно и убираю за ухо голубую прядь, но Баг неожиданно перестает быть милым.

— Показывай! — рявкает он, и я, вздрогнув, покорно бреду в сторону своей картонной девятиэтажки.

***

Баг аккуратно ставит кеды на полочку, вешает куртку на крючок и, безошибочно определив направление, проходит в мою комнату. Сшибая углы, ковыляю следом — мешает оцепенение, одолевшее меня в лифте от его близости.

— Круто, Эльф… Ты во всем талантлива. Никогда не бросай! — Баг с интересом рассматривает мои карандашные скетчи, развешанные по стенам, а меня шатает от нереальности происходящего и одуряющей, сбивающей с ног слабости.

Опускаюсь на кровать и приваливаюсь к изголовью. Зубы стучат, но я улыбаюсь.

— Баг… Пожалуйста, объясни, что ты имел в виду. Ну, в автобусе. Зачем лекарства? У тебя проблемы? Ты болен?

— Диагноз отсутствия радости… — вздыхает он, падает рядом со мной, сбрасывает на пол рюкзак и одним движением стаскивает с себя футболку.

Я тушуюсь, но в глаза тут же бросается повязка, приклеенная к его груди чуть левее середины, и пульсирующая краснота, выползающая из-под слоев марли. Еще одна повязка стягивает его плечо.

На его руках, груди, животе и спине я замечаю несколько тонких татуировок в виде надписей и витых орнаментов. А еще — бордовые, розовые и белые шрамы… Все виды боли на идеальном подтянутом теле. Я пялюсь и впадаю в прострацию.

На моей кровати сидит самый красивый и опасный парень на свете. Он словно видение, выпавшее то ли из светлого, то ли из кошмарного сна…

Меня поводит, и эта слабость не имеет ничего общего с моим плачевным состоянием. Она совсем другой природы…

Баг, стиснув зубы, отрывает от груди повязку. Порезы под ней глубокие, темные и воспаленные, их вид шокирует.

Я дергаюсь и разражаюсь проклятиями:

— Твою ж мать! Баг… Ты что, хотел себе грудную клетку вскрыть?

— Ага. — Он ухмыляется. — Думал, вскрытие покажет, что со мной не так.

— Еще и шутишь? Идиот. Ты — идиот, ты знаешь это?!

— Кто бы говорил…

Он углубляется в свой рюкзак и достает купленные в аптеке лекарства. Теперь я отлично понимаю, для чего они ему понадобились.

Баг смущенно улыбается:

— Нужна твоя помощь, Эльф… — И осторожно опускается спиной на мое скомканное одеяло. — Помоги обработать этот ад и нормально наложить повязку. Я слишком увлекся. Обещаю: такого больше не произойдет…

***

Перекись водорода шипит, я осторожно размазываю антисептик по ранам Бага, стараясь навсегда сохранить в памяти ощущения тепла от прикосновений к его горячей коже. Где-то там, под слоем боли, мышц и ребер, бьется его сердце…

В ушах шумит.

Отрываю бинт, накладываю поверх порезов новую повязку и отстраняюсь, проглатывая ставший поперек горла ком горького сожаления.

— Эльф, большое и человеческое тебе… — Баг приподнимается на локтях с явным намерением уйти.

— А твоя рука?! — вскрикиваю в отчаянии и краснею как рак, и Баг заверяет:

— Фигня. Рука почти зажила. Справлюсь сам.

— Понятно… — Я прячу глаза. Может, он бы тоже смог мне помочь, но просить об этом наивно и глупо, а он не умеет читать мысли.

Баг на миг прищуривается, подсаживается ближе и вдруг с придыханием выдает:

— А теперь раздевайся.

— Что?

— Раздевайся, говорю. Пришла пора исцелиться. Показывай, где больно. — Он игриво приподнимает бровь, но тут же морщится. — Хорош ломаться! Ты мне как-то раз даже лифчик показала, помнишь?

У меня нет сил спорить. Я и не собираюсь спорить. Ладно, я хочу перед ним раздеться, как бы это меня ни характеризовало. Плевать.

Расстегиваю свою аскетичную «католическую» одежду, превозмогая жгучую пульсацию в бедре, стягиваю легинсы.

Шрамы больше не кровоточат, но наливаются болью и горят, будто под кожу высыпали угли.

Баг долго, почти не дыша, разглядывает мои повреждения, и от его потемневшего взгляда в животе разливается густой теплый мед, сосредоточенно поливает их антисептиком, отставляет полупустой флакон на стол и вдруг резко прижимает пальцы, на одном из которых блестит кольцо, к моему бедру, чуть выше и левее шрамов.

Я всхлипываю: ни один парень еще никогда так не делал. Пульс учащается, кружится голова.

Но Баг поднимает на меня совершенно пустые глаза, и мне становится страшно.

— Здесь бедренная артерия, — тихо говорит он. — Херанешь посильнее и истечешь кровью. Полегчает?

Он хватает меня за запястья — поворачивает их и отпускает, разглядывает спину, ноги и бока. Я съеживаюсь и поддаюсь каждому его движению, словно резиновая кукла.

И тут Баг начинает орать:

— Идиотка поехавшая! Какого хрена ты творишь, а? Что с тобой?! Посмотри на себя!!!

— Сам на себя смотри, придурок! — взвизгиваю я в ответ.

— Я на себя каждый день смотрю. Мне п***ец, это уже и так понятно. Но у тебя-то вся жизнь впереди!!! У тебя еще все будет хорошо, а ты… — Он опускается на колени и удерживает ладонями мое лицо. — Слушай. Если я увижу еще хоть один новый порез, я тебя сам убью, поняла?

Я готова разреветься, даже губы немеют. Меня знобит.

Мы так близко, почти без одежды, я пылаю от жара, но в таком болезненном тепле долго не протянешь.

— Хватит орать, Баг. Про какое будущее ты говоришь, если вообще все исчезает, как только ты уходишь? Словно свет выключается.

— Что?! — бледнеет он.

— Что слышал! — Я впадаю в тихую истерику.

Баг резко отдергивает ладони, отшатывается и вскакивает. Он потрясен, озадачен и, видимо, зарекся связываться с таким неадекватом, как я.

Верное решение. Все правильно, Баг, не взваливай на себя мои заморочки!

Цветочки на обоях подергиваются мутной пленкой слез, но я часто моргаю и глубоко дышу.

Блин. В чем моя проблема? Он и не должен этого делать. Он мне вообще ничего не должен.

Баг забирает с пола свой рюкзак, выгребает оттуда остатки купленных медикаментов, вскрывает шприц и подготавливает капельницу. Его движения доведены до автоматизма.

— Это еще зачем? — Пытаюсь протестовать, хотя уже знаю, что он снова услышал мой немой крик о помощи. Потому и пришел — остальное было лишь предлогом.

Родственные души синхронизированы друг с другом. А у нас они именно такие, как ни печально это осознавать…

— Я и без градусника скажу, что у тебя под сорок. Очень прошу, Эльф: завязывай ты с этим дерьмом. Услышь уже: оно не для тебя.

Зацепив флакон с раствором за рожок люстры, Баг садится на край кровати, берет меня за руку, оттягивает подаренный им ремешок с запястья на предплечье и пережимает кровоток.

— Ложись. Поработай кулаком.

Откидываюсь на подушку, сжимаю и разжимаю ладонь, завороженно наблюдая, как горячие пальцы Бага пытаются нащупать в глубине моей руки вену.

— Баг, где ты научился ставить капельницы? — спрашиваю я примирительно. — Про медфак ты ничего не говорил.

— У меня мать болеет… Так, приготовься, сейчас будет больно. — Он сдувает со лба челку и вгоняет иголку внутрь.

Я охаю и ошалело смотрю на него.

Как же все это, черт возьми, двусмысленно…

— Сможешь закончить без меня? — Баг улыбается одной из тех дебильных улыбочек, которые обязательно имеются в арсенале каждого уважающего себя краша. Я замечталась, заигралась (и это было немудрено), а он просек. Провалиться мне, не сходя с этого места!..

— Пошляк!.. — ною я, но становится только хуже, потому что он делает вид, что не понимает намека.

***

23.00

«Дорогой дневник!

Не поверишь, но после лекарства мне реально стало лучше.

Баг объяснил, что нужно делать, когда закончится раствор, надел футболку, застегнул рюкзак и сказал, что ему пора валить, поскольку он не горит желанием огрести от моего отца.

Он — единственный из всего человечества — помог мне, возможно даже, спас от смерти, и я провожала взглядом его спину, беззвучно захлебываясь слезами.

Едва за ним закрылась дверь, я потянулась к телефону, вылезла в “Контакт” и вытащила Ято из черного списка. Гори оно все синим пламенем.

Применив инструктаж на деле, я успешно справилась с иголкой и ваткой, завернула использованную капельницу в газету и спрятала на самое дно мусорного мешка. Спокойно поспала до возвращения родителей, а вечером выползла из своей норы и с аппетитом поужинала вместе с ними.

От воспоминаний о сегодняшнем дне меня периодически выбрасывало из милого семейного разговора, и мама смотрела подозрительно и странно. Я знаю, мои глаза блестели, как у обдолбавшегося коксом наркомана, а крыша ехала от счастья.

Но сейчас, вот только что, Баг прислал мне новое сообщение. И этим сообщением попросту урыл.

“Эльф, ты — будущее, которое должно было стать моим, но не случилось. И никогда не случится. Красивое будущее. Береги его. Береги себя. И давай на этом остановимся”.

Эти разводы на странице — от моих слез.

Я точно не вывезу. Не могу больше».

Глава 19

25 марта, суббота

В грядущий понедельник начинаются весенние каникулы, и именно сегодня, в законный выходной, в нашем элитном зоопарке решили провести классные часы и финальный поход в столовку.

Не горю желанием показываться в школе, принимать похвалы учителей и терпеть назойливый интерес Мамедовой — за ночь та уж точно придумала, как высмеять мою игру на флейте, и сейчас наверняка не знает, куда пристроить свой зудящий от нетерпения зад.

Единственный плюс предстоящей вылазки — возможность проехаться в сто сорок пятом автобусе и встретить в нем Бага.

А мне очень нужно его встретить!

Чтобы подойти и расспросить о самочувствии. Поблагодарить за помощь, растормошить, наорать, потребовать объяснений.

Или же тихонько постоять в сторонке и убедиться, что он в порядке.

Умом понимаю: шанс увидеться с Багом призрачный, но все равно мечусь по квартире со скоростью звука — надеваю форму, подвожу веки и, на ходу дожевывая бутерброд и допивая чай, набрасываю парку.

Мои надежды окончательно хоронит папа — отлавливает за шиворот возле лифта и тащит к машине:

— Ребенок, ты куда? Я как раз на Ленина еду, доставлю в лучшем виде!

По дороге он всячески пытается перехватить мой взгляд, развеселить или, на худой конец, разговорить, а я застреваю на странной мысли, что и рада бы, но не могу пойти на контакт. Слишком многое скрыто за семью замками, и знакомство с моей настоящей сущностью родителей попросту убьет.

Не знаю, в какой момент между нами раскинулась чертова пропасть — скорее всего, она росла и ширилась несколько лет. А теперь стала непреодолимой.

Кисло улыбаюсь папе и отвожу глаза. Я всем сердцем его люблю, и свои секреты запрячу как можно дальше.

***

На классном часе Полина Викторовна вызывает меня к доске последней и приступает к экзекуции:

— Литвинова, спасибо за выступление. По итогам четверти тебе удалось удержать средний балл на уровне четырех и девяти, но, если негативные тенденции и дальше будут иметь место, я ничем не смогу тебе помочь…

В общем, переводя спич Полины на нормальный человеческий язык, если не перестану забивать на учебу, рискую по всем показателям скатиться в глубокую жопу, и вызволять оттуда меня никто не станет.

Отлично. Я подумаю об этом завтра. Или не подумаю, потому что мотивация на нуле.

Зорин одобрительно кивает — дескать, что и требовалось доказать, и меня разбивает изжога. К счастью, остальным одноклассникам на мою успеваемость наплевать.

Возвращаюсь за парту, складываю пожитки и собираюсь валить домой. Никаких вариантов, кроме как снова зависнуть в своей комнате — но теперь уже на целую неделю, — у меня нет, оттого сбор идет вяло и медленно.

Можно будет что-нибудь почитать. Или позалипать на второй сезон сериала. Только вот вторые сезоны всегда хуже первых, а на душе такая муть, что впору выйти на балкон и на весь двор заорать.

После той страшной фразы Баг ничего не писал. Его и в сети всю ночь не было…

Разглядываю сломанный карандаш и принимаюсь за привычное самобичевание: только я могла так испугать человека.

Только я могла неправильно истолковать сигналы, влюбиться и поставить его в неловкое положение.

А Баг молодец — догнал всю серьезность ситуации и сразу дал понять, что мне ничего не светило.

Я даже зауважала его: он же прав!

Он прав, и я ждала от него именно этого шага…

Но, черт, опять разучилась нормально дышать.

Падающий с потолка свет внезапно загораживает Алькина тушка. Вонь ее духов я узнаю из тысячи, поэтому не поднимаю головы:

— Чего надо?

Алька опирается на мою парту и барабанит наманикюренными пальцами по столешнице:

— Хикикомори![12]

— Ты пополнила свой словарный запас! Неужели? — Отмороженно скалюсь. — Не представляешь, как я за тебя рада, Аль!..

— Что, Литвинова, нос, гляжу, зажил? Ох, ох, только не вопи! — Она вскидывает руки. — Я ващет по делу.

— Ну?

— Браслетик твой… Где ты его взяла?

Ее неоновый ноготь поддевает кожаный ремешок на моей руке, и мне становится дурно. Над головой смыкаются стены. Реально. Я боюсь больше никогда не увидеть того, кто мне его подарил. Хотя, скорее всего, я и так его больше никогда не увижу.

— А тебе какое дело? — Я в упор смотрю в Алькины бесцветные, опухшие глаза. Она плакала или что?..

— Слушай, хикки, ты реально того… — гнусит Мамедова. — Чего ты агришься? Просто я такой же хочу. У мужа моей сестренки их куча, но где он их взял, не колется. Где их продают, а?

Вот глупая баба.

— Такие вещи не продают. Их дарят! — Я от души подмигиваю ей, хватаю свой рюкзак и ухожу.

***

27 марта, понедельник, 23.00

«Дорогой дневник!

Не знаю, как проводят последние школьные каникулы нормальные НЕ одинокие люди, но они явно делают это как-то по-другому.

А я в миллионный раз пересчитала все трубы промзоны и звезды, видимые ночью из моего окна. Дала себе зарок неделю не заходить в “ВК”. И не притрагиваться к лезвиям.

Все воскресенье я просидела за столом в комнате: пыталась забыться и увлеченно рисовала.

Наверное, если бы я умела жалеть себя, я бы ревела и размазывала сопли по рукаву пижамы. Но проблема в том, что мне себя не жаль. Да и в окружении больше нет ни одного сопереживающего мне человека. Ну, кроме родителей.

Только их безусловное доверие удерживает меня от разных глупостей.

Думаю, папа с мамой очень озабочены моим поведением в выходные.

Сегодня я молча ходила за ними хвостом, исполняла любые просьбы, но на все вопросы отвечала односложно, а вечером и вовсе спряталась в комнате.

Тогда вошла мама и призналась, что в старших классах у нее тоже происходило отторжение реальности. Сказала, что в этом возрасте к жизни как раз и вырабатывается иммунитет, и она бывает очень жестока.

— Поверь, все через это проходят… — глубокомысленно изрекла она, видимо, припоминая свою бурную юность: путешествия на “собаках”, татуировки на бедрах и ухаживания моего отца, из-за которого она до сих пор не общается с бабкой и дедом. — Главное — не потерять себя. Ты еще найдешь хороших друзей и компанию по интересам. Встретишь любимого парня. Ты же у меня красавица…

Я чуть было не купилась и не поверила, что мама действительно интуитивно просекает мои проблемы, но продолжение ее фразы вызвало лишь горькую досаду и скрип зубов.

Она до сих пор видит во мне милого карапуза, “хорошую девочку”, никогда не доставлявшую хлопот, поэтому и боится приблизиться.

И я ответила, что ей лучше выйти и оставить меня в покое.

***

Впрочем, спустя пять минут я осознала ущербность своего поведения и в качестве извинения вызвалась сходить в магазин.

Кроме продуктов и бытовой химии из составленного мамой списка, я набрала тонну мороженого и сладостей — будет чем скрасить серые будни и заесть осточертевшую тоску.

А когда вернулась, застала маму с папой в весьма возбужденном состоянии. Отец громко матерился в трубку, но, как только заметил меня в прихожей, потерял голос.

Теперь его еще долго будет снедать чувство вины, ведь хорошие папы не матерятся при детях.

Родители сбивчиво пояснили, что заруб за квартиру почившего дядьки в самом разгаре, левые претенденты тянут к ней свои грязные лапы и уже подключили к разборкам адвокатов. Папе пришла повестка в суд. Словом, им снова нужно ехать в соседнюю область.

Мама пребывала в растрепанных чувствах: каникулярную неделю она планировала посвятить сериальчику, походам по магазинам и встрече с закадычной подружкой теть Леной, но вместо этого придется бросаться на амбразуру.

От бессмысленной суеты у меня едва не уехала крыша — строгие наказы перемежались бронированием билетов, утрамбовыванием вещей в чемоданы и шумными прощаниями.

Две минуты назад за родителями наконец захлопнулась дверь, а меня окатило ледяной водой осознания.

Мне нельзя оставаться одной. Я не знаю, чем обернется мое одиночество. Я боюсь, что больше не увижу отца и маму. Я могу не дотянуть до их возвращения…»

Выбираюсь на кухню, чтобы попить, но нервничаю до такой степени, что паника скручивает желудок, а руки дрожат.

— Кот, кот, иди ко мне! Марс! Кис-кис-кис… Котик… — Хватаю ленивого зверя, убегаю из тускло освещенной прихожей и с ногами взбираюсь на стул.

Из незашторенного окна зловеще пялится черная мартовская ночь с точками мерцающих огней.

Глава 20

28 марта, вторник

«Дорогой дневник!

Вчера я спаслась от паранойи чаем с мятой и десятью каплями валерьянки.

От такого убойного коктейля я спала как убитая ночью и провалялась в кровати до полудня. Однако, если бы не звук оповещения в телефоне, не вылезла бы из-под одеяла и до вечера.

В общем, я включила ноут, и “ВКонтакте” меня ждал сюрприз: заявка в друзья от пользователя Lадa Nameless.

Много ли ты знаешь Лад? Спорю, что ни одной. Вот и я тоже. Хотя — блин! Это же Лада, девушка Холодоса!

Я приняла заявку.

Конечно, мы не успели стать подругами, но она мне понравилась. А еще она — из компании Бага, и я с отчаянием утопающего ухватилась за возможность хоть что-то о нем узнать.

Но сейчас Лады нет в сети, и внезапная радость уступила место сомнениям — за ее инициативой точно не стоит Баг. Так зачем все это?»

Под вопли Марса шаркаю на кухню, насыпаю в миску корм, включаю кофеварку.

Закрываюсь в ванной и долго-долго стою под горячими струями, медленно соображая, чем займусь днем и какой фильм выберу к просмотру вечером.

Как только возвращаюсь с кружкой в комнату, телефон на столе коротко жужжит и подпрыгивает.

Прежде чем прочитать сообщение, отхлебываю кофе, благоразумно отставляю кружку и присаживаюсь на кровать.

Лада пишет, что нашла меня в друзьях Бага на его секретной странице. А еще она пишет, что сегодня в «Боксе» тот самый концерт-трибьют «Нирваны», к которому ребята готовились.

«В семь подгребай на Революционку», — кофе попадает не в то горло, и я разражаюсь диким кашлем.

«Я не смогу», — быстро набиваю в ответ и утираю проступившие на глазах слезы.

«Эльф, я не поняла, как это не сможешь? Мы же договорились. Отговорки не принимаются. Если не придешь, я найду тебя и притащу насильно! Поверь, я страшный человек!»

Когда это мы договорились?.. На миг подвисаю, шмыгаю носом и вдруг припоминаю жалобы девчонок на то, что Баг вечно тусуется один, и мое обещание не оставлять его без присмотра. Оказывается, было и такое…

Но из сегодняшнего дня тот пьяный вечер кажется бесконечно далеким, покрытым паутинами и пылью, а все его события навсегда утратили актуальность.

Я не хочу никуда идти. Я специально позволила апатии завладеть мной. Мне больно даже просто вспоминать о Баге — реально начинает болеть все тело. Что же произойдет, когда я снова его увижу?

Но у меня никогда не было друзей, а Лада и Яна так похожи на них!..

И родителей так кстати нет дома.

Наверное, я все же схожу на эту тусовку. Из-за девочек, а не для того, чтобы еще разок хоть краем глаза взглянуть на Бага.

***

После короткой переписки с Ладой я тащу себя к зеркалу, густо подвожу глаза черным карандашом, влезаю в легинсы и клетчатую красную рубашку, накидываю парку, наматываю на шею шарф и плетусь в сторону остановки.

Нахохлившись, полчаса дремлю в загазованном салоне старого пазика и наконец выбираюсь на воздух.

Ветер сбивает с ног, до площади Революции пиликать еще стопятьсот километров, но я отважно продираюсь сквозь налетевший снег и вижу у памятника Ленину группу молодежи. Тут же одолевает желание развернуться и смыться, но Лада выпрыгивает из-за чьей-то спины и верещит:

— Э-э-э-э-э-эльф!

Сзади на меня налетает пьяная Яна и заключает в медвежьи объятия:

— Приветик, Эльфочка! Мы уже думали, что ты не придешь!

— Выпьем! Держи. — Лада достает из рюкзака бутылку водки и протягивает мне. — В «Боксе» пивасиком догонимся, но это когда еще будет!..

Пока они тараторят, я быстренько оглядываю всю компанию — Бага среди присутствующих, естественно, нет. И я, то ли от облегчения, то ли от разочарования, перенимаю бутылку и, задержав дыхание, присасываюсь к холодному горлышку.

***

В «Боксе» оказалось мило. Правда. Даже я, отшельник восьмидесятого уровня, оттаиваю душой и расслабляюсь в его уютной, дружественной атмосфере.

Меняю в гардеробе парку на номерок, приглаживаю пальцами волосы и мешкаю у рамки металлоискателя: возле нее возвышаются двое здоровенных парней. Яна хватает меня за рукав, сообщает охранникам:

— Она с нами! — И двое из ларца как по команде расступаются.

Я впервые ощущаю себя частью общности, и из груди неудержимо прет гордость.

Вслед за девочками прохожу в полутемный зал и сканирую взглядом присутствующих — яркую, необычно одетую, нетрезвую молодежь.

На сцене загадочно блестят микрофоны, гитары и барабанная установка, взад-вперед бегают люди в одинаковых черных толстовках с логотипом клуба, из колонок звучит моя любимая музыка.

Из помещения возле бара вываливаются Лось и Холодос — несколько человек их бурно приветствуют, те отвечают им взаимностью. Съеживаюсь и отступаю с дороги, но ребята, как ни странно, останавливаются и улыбаются:

— Привет, Эльф! — Они поочередно меня обнимают, и я тайком побольнее щипаю свой локоть. — Хорошо, что пришла!

Это изрядно смахивает на сон, и, как только друзья Бага переключаются на общение с другими гостями, я вынужденно прислоняюсь спиной к обитой бархатом стене.

Народ все прибывает и прибывает, но Баг не появляется. Он давно должен быть здесь, но его нет…

Остается всего четверть часа до начала выступления, но всем, кажется, фиолетово: Холодос у стойки опрокидывает четвертый шот и, шатаясь, отходит от бара, Лось взасос целуется с Яной.

— Это… Это нормально? — вылавливаю в толпе Ладу и спрашиваю заплетающимся языком, и та заверяет:

— Забей. Ванька даже мертвым отыграет свою партию.

Она тут же куда-то убегает, а я в сомнении качаю затуманенной головой. Никогда не пила водку, не рассчитала количество, и теперь, в тепле клуба, меня неотвратимо и катастрофически развозит.

Холодос уже мирно дремлет на кожаном диванчике в нише, и я скромно присаживаюсь с другого края.

Ваня открывает один глаз и улыбается — так искренне и радостно, что я не могу удержаться от вопроса:

— Вань, а где Баг?

— Баг придет, — морщится Холодос. — Он к Маньке поехал. Ей срочно понадобилась какая-то лабуда типа зеркальца и румян. Стерва, знает ведь, что у него концерт…

Значит, он сейчас с ней. От осознания хочется зареветь, но я вовремя собираю волю в кулак — это жизнь. Такова реальность, и я вроде как смирилась…

Но в тоне Холодоса явно слышится пренебрежение к Маше, и оно идет вразрез всем моим представлениям о девушке с волосами цвета льна.

— Холодос, я не совсем въезжаю… — Двигаюсь ближе, упираюсь локтями в колени и подпираю ладонями онемевший подбородок. — А это не перебор? Зачем он так с ней носится?

Ваня с усилием приподнимается, протягивает мне руку, и я на автомате ее пожимаю.

— Вот! Уважаю. Правильная позиция. Со стервами нельзя вести себя так, как он ведет себя с ней…

— А она стерва?

— Представь себе страшный отходняк, когда ты пришел на первую пару сразу после тусы… Или… отравление шаурмой из ларька. Или… Блин… — Он чешет репу и матерится. — В общем, даже все это вместе взятое намного лучше, чем пять минут в ее обществе.

— Тогда почему они поженились? — прорывает меня.

— Дурное дело нехитрое! — ухмыляется Холодос. — Баг знает ее с детства. Потом они в один класс ходили. Он всю жизнь ей в рот заглядывал: принцесса, фигли. Но идиллией там и не пахло: бывало, они грандиозно срались, он вылавливал ее бухую в клубах и страшно психовал. Но говорить ему хоть что-то по этому поводу бесполезно — Маша только пальчиком поманит, и он бежит к ней, как собака. Нас она называет пустоголовыми нищебродами и не снисходит до дружбы. Но мы с Лосем все равно завидовали Багу, ведь у чувака с пятнадцати лет был регулярный секс. В прошлом году они расставались, но потом опять сошлись, и Машу как подменили: она с удвоенными усилиями начала охаживать Бага и жестко ездить ему по ушам, мол, с презиком — не круто, ощущения не те. Он и повелся. Как только они залетели, Баг первым начал орать, что обязан жениться: «Ответственность, ответственность…» Ну, ты же знаешь, он с приветом. Но там еще кое-что… Папаша у него — суровый мужик с бандитским прошлым. Да и с матерью у Бага нехорошо… Блин, время-то уже подходит. Реально, где его носит? Сорри, Эльф, пойду звякну этому придурку.

Холодос достает телефон, с трудом поднимается и, шатаясь, отходит в место потише.

Полулежу на диванчике, кругом, куда ни глянь, потемки и хаос.

Пьяные мысли текут неспешной мутной рекой.

Несмотря на то что Баг меня послал, я улыбаюсь.

Ведь распрекрасная, недосягаемая, идеальная Мария неожиданно предстала совсем не в лучшем свете.

Глава 21

Стрелки часов над баром подползают к девяти, раздаются свист, крики и жидкие аплодисменты.

Лось и Холодос отрывают задницы от дивана и, чертыхаясь и растерянно оглядываясь на вход, плетутся к сцене.

Их тревога передается и мне. В отличие от собравшихся, я просекаю, что концерт под угрозой срыва.

Бага все еще нет, он не отвечает на звонки ребят.

Последние секунды до начала я отсчитываю сердцем, и, когда в зал влетает Баг — нараспашку и злой как черт, — едва не теряю сознание от испуга и облегчения.

Я вытеснила все мысли о нем, я почти сумела его забыть, но теперь убеждаюсь, что это не в моей власти.

Глубоко дышу, отступаю в полумрак, завешиваюсь голубой челкой. К счастью, Баг меня не видит.

Он скидывает куртку и швыряет ее парню в черной толстовке, отнимает у Лося пиво и в один присест опустошает бутылку, вешает на плечо гитару и подходит к микрофону:

— Ну что, чуваки! Я здесь с вами, чтобы забрать вас с собой прямо в Нирвану![13]

Когда он говорит эту культовую фразу, его лицо становится другим. Спокойным и светлым.

А дальше начинается настоящее волшебство: я своими ушами слышу живую музыку, принадлежащую одному из моих кумиров. И люди вокруг — все как один — понимают и разделяет мой восторг.

Я смотрю, как ребята играют. Они похожи на богов, честно. На небожителей, на настоящих рок-звезд. От Бага вообще перехватывает дыхание: с такой харизмой он смог бы завести огромный стадион. Поверить не могу, что этот человек держал мою руку в своей и стал первым, кто меня поцеловал. Он читал мои мысли и однажды даже спас от смерти…

Взбудораженная, раскрасневшаяся Янка тормошит меня за плечо и сует в руки запотевшую бутылку:

— Бармен сегодня — няшка. Пиво за счет заведения.

Благодарю ее, делаю щедрый глоток, еще и еще один, и восприятие времени и места вдруг растягивается, разрывается и разлетается на разноцветные лоскутки.

…Вот мы с девочками устраиваем под сценой дикие танцы, но на ней, кажется, играет уже другая группа, и играет довольно тухло.

…Вот ко мне приклеивается какой-то тип: у него прическа-ежик и коротенькая смешная челочка. Мать моя женщина, кажется, ко мне привязался классический представитель исчезающего вида гопников!

…Вот он затирает мне про какие-то «понятия», про мою прическу, цвет волос и поведение в целом.

…Вот он тянет ко мне свои грязные лапы и пытается схватить пониже спины.

…А в следующее мгновение я обнаруживаю себя на улице, Баг сидит на гопнике верхом и самозабвенно херачит тому кулаком в табло. Похоже, Бага переклинило, а я прыгаю рядом и исступленно ору:

— Выруби его, Баг!!! Выруби эту суку!!!

Неподалеку бьют морду кому-то еще.

Лада с Яной вытаскивают меня из заварухи, помогают надеть парку, обматывают вокруг шеи шарф, вручают очередное пиво и предлагают затянуться сигаретой, но я отказываюсь.

Я не умею себя контролировать и ненавижу такие минуты…

***

Наши выходят из битвы победителями: посрамленные гопники, матерясь и спотыкаясь, позорно сбегают и исчезают в мартовских сумерках, девчонки бросаются к парням, оценивают повреждения и прикладывают к их ссадинам и синякам влажные салфетки.

Баг зажимает пальцами переносицу, сплевывает под ноги и задумчиво рассматривает стесанные костяшки. Я обещала его не бросать, но подойти не решаюсь — так и стою в сторонке, кусая губу.

Лось, как самый взрослый и физически развитый, идет в ближайший магазин, а потом мы с песнями и громким смехом через весь центр премся в репетиционный гараж.

Из разбитой руки Бага на обледеневшую дорогу капает кровь. Он держится поодаль и не говорит мне ни слова, а я, задыхаясь от досады, с переменным успехом изображаю, что мне смешно и весело.

В гараже разбираем из пакетов пиво — на сей раз оно открывается, стоит легонько потянуть за кольцо, и я справляюсь с пробкой самостоятельно. Ребята включают обогреватель, усаживают Бага на стул, перевязывают его поврежденную руку и вручают гитару.

Баг покорно ее принимает, наигрывает перебором что-то до боли знакомое, и по первой же фразе я узнаю песню.

Это моя любимая песня…

Мама присылает эсэмэс с пожеланием хороших снов, спрашивает, как прошел день, и я быстренько отвечаю, что ложусь спать.

В самом деле, не признаваться же ей, что я напилась в сомнительной компании, а теперь сижу в уголке и стараюсь не отсвечивать. Потягиваю замерзшими губами безвкусное пиво и не смею посмотреть на краша с гитарой, а сердце то замирает, то выпрыгивает из груди.

В единственном окне за его широким плечом уже сгустилась черная ночь, парочки возле меня вконец захмелели и без стеснения лапают друг друга. Я опять ощущаю чужеродность, отчаяние, бессилие… и мечтаю исчезнуть.

Но не могу даже уйти — общественный транспорт уже не ходит, а денег на такси у меня нет.

«…Все дневные посты ночью выльются в пир,

И лишь твоя красота спасет уродливый мир…»[14] — чистым голосом выводит посторонний, повзрослевший, уставший Баг, и эта фраза напоминает его последнее сообщение, лишившее меня всяких надежд.

Между нами больше никогда и ничего не произойдет, и в подтверждение этого факта он весь вечер открыто меня игнорит.

Мне плохо и чудовищно одиноко, в ушах звенит, желудок каменеет, к горлу подкатывает тошнота.

Не в силах ее побороть, я вскакиваю, вырываюсь наружу и падаю на колени у гаражной стены. Мучительные спазмы сворачивают внутренности в узлы, рвота находит выход и хлещет даже из носа, а из глаз ручьями льются слезы.

Все это время кто-то гладит меня по спине, но я в ярости мотаю головой и сбрасываю теплую руку — меньше всего мне сейчас нужны компания и сочувствие.

Свидетель моего адского позора отваливает, и я искренне надеюсь, что это была Яна или Лада.

***

Наконец внутри воцаряется прохладная болезненная пустота — точно такая же, что и снаружи.

Мороз щиплет кончик носа и распухшие от соли щеки, в висках стучит, силы иссякли.

Выпрямляюсь, пытаюсь отдышаться, всматриваюсь в непроглядный мрак за густыми кустами вербы, и оттуда на меня пялится потусторонний, первобытный ужас.

Он ждет меня, именно меня, но я малодушно отворачиваюсь и на заплетающихся ногах возвращаюсь к ребятам.

Стекла очков мгновенно запотевают в тепле — протираю их концом шарфа, водружаю обратно на нос и понимаю, что Ваньки и Лады в гараже уже нет, а вот Лось и Яна развалились на диване и… Боже мой, какой неудобняк!

Прикрываю вспыхнувшее лицо ладонью и пулей вылетаю прочь, но на выходе врезаюсь в Бага.

Так вот кто меня гладил! Никакой последовательности в поступках.

Он отщелкивает окурок, застывает в шаге и смотрит сверху вниз — долго, пристально и до мурашек волшебно.

Он ждет меня. Именно меня…

Но здравый смысл кричит: «Хватит. Не ведись!»

— Я пойду. Провожать не надо! — хриплю я и шарахаюсь в сторону.

— Пешком через весь город, Эльф? Одна? В час-то ночи? — озадачивается Баг.

— Всего несколько остановок. — Я нервно взмахиваю руками. — Можешь предложить что-то получше?!

Баг достает телефон и набирает чей-то номер. Все ясно: он вызывает для меня такси.

Поступок, достойный настоящего рыцаря. Женатого, верного и здравомыслящего.

В этот момент я отчего-то напрочь забываю, что мы пропили все деньги, и Баг выгреб из кармана последнюю мелочь, когда у Вани закончились сиги.

— Ты где? — раздраженно спрашивает Баг неведомого собеседника. — Понятно. Да. Да. Да понял я! Все, давай, пока. Пока, я сказал!

Судя по тону, на проводе явно была не служба такси. И не Маша.

— Пойдем. — Баг тянет меня за капюшон и разворачивает к дороге. — Нарисовалась одна вписка.

Глава 22

Мы проходим через две улицы: черные глыбы домов ослепли, скованный морозом город впал в летаргию.

Баг шагает рядом, добивает уже третью сигарету и молчит, будто резко утратил способность шевелить языком.

Я успела сто раз пожалеть, что не ушла: сейчас бы лежала в горячей ванне, ревела, зализывала раны или… наносила новые. Злость, обида и не до конца выветрившийся алкоголь курсируют по венам, вызывая то слезы, то желание сбежать, то потребность умереть.

Спотыкаюсь о невидимые кочки и поскальзываюсь на прозрачном ледке, Баг каждый раз ловит меня за одежду и удерживает от падения, но тут же убирает руки в карманы. Это задевает и откровенно бесит.

Окей, я давно уяснила, что мне ничего не светит, но зачем же так явно демонстрировать, что я — обуза и не вписываюсь в его планы?..

Я готова закатить ему пьяный скандал, высказать все, что думаю, но вдруг обнаруживаю, что мы пришли к той самой элитной многоэтажке, на крыше которой пили вино в день моего рождения.

Баг останавливается у подъезда, что-то ищет в кармане куртки, и я не понимаю юмора.

— Тебя что, понесло на крышу?

— Было бы романтично, но — нет. На самом деле… живу я здесь. Точнее, жил, — тихо говорит он и открывает железную дверь.

Мы входим в подъезд, и лифт взмывает на один из самых верхних этажей. Баг мгновенно прилипает к противоположной стене и застывает, как парализованный, а я заинтересованно рассматриваю выжженные кнопки с цифрами и не могу выдавить ни одной связной мысли.

***

29 марта, среда, 9.00

«Дорогой дневник!

Ты даже не представляешь, как мне тяжело писать о произошедшем. Надеюсь, мама никогда не найдет тебя и не прочитает. Но я поклялась говорить на твоих страницах правду, только правду, и ничего, кроме правды. Поэтому заранее прошу прощения за все мои прегрешения — вольные и невольные…

Двухкомнатная квартира Бага оказалась крутой — с необычной планировкой и навороченным дизайнерским ремонтом. Но атмосфера мне ни разу не понравилась: запустение, уныние, все гнетуще, грустно, пыльно и мертво, будто в музее…

Если я правильно поняла, до своей судьбоносной свадьбы Баг прожил в ней несколько лет. Черт его раздери.

Я замерзла и прямо с порога попросилась в душ, и Баг с серьезным видом углубился в зеркальный шкаф и выдал мне старую футболку с торжественным лицом лидера Кубинской революции[15].

Пока стояла под горячими струями, едва не сошла с ума от невнятных предчувствий, дурацкой радости и леденящего сердце страха. Но здравый смысл не позволил окончательно расклеиться: Баг вписал меня здесь лишь из вежливости. Я вообще не должна была пользоваться его гостеприимством и соглашаться…

***

Ближайшая комната в той шикарной квартире оказалась закрытой на ключ, а в дальней — бывшей комнате Бага — стояла только одна кровать. Односпальная.

— Баг, слушай, я могу поспать на полу. Выдели мне подушку, одеяло и матрас. Есть надувной матрас? — в панике запротестовала я, и Баг внезапно резко перебил:

— Нет у меня надувного матраса! Не мороси, а? Ложись. Почти три часа ночи.

Растеряв остатки сопротивления, я заползла в кровать и вжалась плечом в холодную стену.

Баг закидал меня одеялами, завалился рядом, но остался недосягаемым. Нашарил на тумбочке пульт и выключил свет.

Я все еще была сильно нетрезвой — глубоко вдохнув, выбралась из-под одеял и полезла проверять его шрамы. Даже если ему было наплевать на мои переживания, меня, черт возьми, все равно заботило, как он жил все эти дни и не причинил ли себе вред.

Баг дернулся от прикосновения моих пальцев, развернулся ко мне, но не стал останавливать. А пару секунд спустя его горячие руки уже гуляли под моей футболкой. Мы исступленно целовались, и наши зубы стукались.

Было темно, в кровати пахло ноябрем и морем, и мне начал сниться сон о том, как где-то в параллельной вселенной двое юных идиотов наконец дорвались друг до друга и сошли с ума. Они задыхались и дрожали, но не останавливались, потому что безумно любили друг друга. Я улетала от невыносимо ярких, острых ощущений и мечтала, чтобы к Багу как можно дольше не возвращался рассудок.

Но Баг совсем съехал с катушек: до меня дошло, что он расстегивает ремень на джинсах и разрывает шуршащий пакетик. И тогда я тоже предпочла не просыпаться. Я знала, что все, что происходит, неправильно и аморально. Но мне было наплевать. Было больно, но я люблю боль. Я просто провалилась в странную сказку, где мы с азартом творили много чего такого, о чем я не буду писать здесь, чтобы пощадить нежную психику возможных читателей.

Если честно, не такими уж и пьяными мы были. Просто в дальнейшем так будет проще все забыть и притвориться посторонними людьми.

***

Утром наши теплые, крепко сцепленные тела разъединил, разрезал по живому звонок телефона.

Сначала Баг долго не реагировал, потом вздрогнул и вскочил как ошпаренный. Я сделала вид, что спокойно сплю. Шепотом выругавшись, Баг забрал телефон и вышел в коридор, но неплотно прикрыл дверь.

— Да, Маш. Привет. Дрыхну. Все нормально прошло. Нет, на этот раз без драк. Чего? Прямо сейчас? Повтори: это правда нужно тебе прямо сейчас? Черт. Ладно. Все, я понял. Я сказал, я понял!

Принцесса призвала своего лакея. Я слышала лишь, как он обулся и набросил куртку, и в двери щелкнул замок.

Сон закончился, добро пожаловать обратно в реальность».

Глава 23

«Я еще долго куталась в одеяло, смотрела в серый потолок и прислушивалась к тяжким вздохам лифта и звенящей тишине. Тело мерзло и дрожало от умиротворения и слабости, отголосков боли и похмелья.

Сколько раз прекрасные глаза Бага изучали этот потолок? А глаза Маши с этого ракурса тоже на него смотрели?

Вполне резонная мысль внезапно вызвала во мне яростный протест: знаю, лишним элементом в этом уравнении являюсь именно я, но я не хочу самоустраняться. Особенно теперь, когда почувствовала, насколько хорошо с Багом терять голову.

Я выбралась из завала одеял, стуча зубами, надела футболку Бага и принялась бродить вдоль осиротевших дизайнерских стеллажей — пустых и покрытых слоем пыли.

В комнате не было никаких подсказок или намеков на его интересы и прошлую жизнь, и я разочарованно выругалась. Как по наитию, поднялась на носочки, и в дальнем углу верхнего стеллажа обнаружились старые журналы, а еще — фотоальбом.

Словив секундную радость, я стащила их с полки и опять залезла на кровать.

В стопке находилась подшивка манги “Норагами” и ворох распечаток текстов песен с аккордами и табами для гитары — почти все оказались моими любимыми.

А фотографии трех-четырехлетней давности, запрятанные в альбоме, запечатлели еще мелкого Бага. Тогда он был худым, веснушчатым, патлатым, носил трешерские[16] шмотки и улыбался, словно солнышко. Катался на скейте, рубился в ГТА[17], играл на гитаре, тащил домой бродячих котов и собак и мечтал. Мечтал обо всем и сразу, судя по тому, как искрились его смеющиеся глаза.

Почему же он стал тем, кем является сейчас? Наглухо закрытым, не по годам загруженным чуваком, которого долбит депрессия. Мутным психом, режущим себя до полусмерти. Хреновым мужем и непонятно каким будущим отцом.

И это в восемнадцать лет».

Откладываю ручку, разминаю уставшие пальцы, отхлебываю горький кофе и тяжко вздыхаю.

Придурок, как он умудрился?!

Но именно таким — потерянным, задумчивым, нелогичным — он и нужен мне… И мне безумно жаль. Жаль, что ни он, ни я, да и вообще никто не способен просчитать наперед все жизненные ходы.

«Потом я достала из рюкзака блокнот и карандаши и, отрешившись от места, времени и обстоятельств, долго рисовала портрет веселого солнечного Женьки трехлетней давности в образе Ято — бездомного бога-раздолбая, исполняющего желания всех, кто попросит. Вырвала листок, оставила его на прикроватной тумбочке и заглянула в телефон — Баг отсутствовал уже два часа.

А у меня не осталось даже завалящего полтинника на дорогу домой.

Если начистоту, мне совсем не хотелось оттуда уходить. Но остаться я могла, разве что превратившись в черную плесень и навсегда въевшись в эти холодные стены.

Я вышла в коридор и, поплутав по его закоулкам, оказалась в сумрачной просторной кухне. Нажала на кнопку электрического чайника — тот зашумел, создавая иллюзию жизни, — залезла с ногами на дорогой венский стул и посмотрела в окно.

Из него открывался потрясный вид, тот же, что и с крыши этого дома: черно-белая земля, серое небо, бетонные кубики микрорайонов, тучи, смешавшиеся с дымом заводских труб. Пятнадцатый этаж. Уединение, созерцание, безвременье…

У меня захватило дух.

Баг говорил, что между нами никогда и ничего не может быть и нужно просто остановиться, но эта ночь все равно случилась. Я была с ним. Он был со мной. Мы искренне любили друг друга…

Какая малость для вечности, которой мы все когда-нибудь станем.

Так что теперь?

Теперь будет только больнее. Я больше не смогу противостоять своим глупым чувствам и отрицать очевидное. Я просто не смогу поднять на него глаза.

***

Я настолько безнадежно заблудилась в дебрях сомнений, слабости, решимости и страха, что светлая мысль о немедленном бегстве домой пришла лишь тогда, когда метаться стало слишком поздно.

В двери повернулся ключ, и я окаменела от ужаса.

С грохотом упала на пол обувь, взвизгнула застежка-молния на чьей-то куртке, и на кухню вошла молодая стройная женщина, лайтовая копия Бага.

Его мама?

В глазах заплясали темные мушки.

— Ты еще что за нечисть, а? — прохрипела она, отчего-то ни капли не удивившись незваным гостям. Ее темные волосы были собраны в неряшливый хвост на затылке, на опухшем лице размазался макияж, а острый перегар перебивал мой собственный.

— Здравствуйте… — пропищала я.

Чайник запыхтел и с щелчком отключился.

— Ага. Привет. — Пошатываясь, она прошла к шкафу, поставила на стол две фарфоровые чашки, закинула в них чайные пакетики и до краев налила кипяток. — Женек тебя сюда притащил? Или кто-то из его дружков?

— Женя. Извините, я уже ухожу. — Я опустила глаза, ощущая, как по венам отравой растекается мучительный стыд.

— Подожди, чаю попьем, потом уйдешь.

Мама Бага вынула из пачки тонкую ментоловую сигарету и подпалила ее кончик золотистой зажигалкой. Жест должен был получиться изящным, но бледные руки слишком явно дрожали.

— Куришь?

Я отрицательно замотала головой.

— Странно. Он никогда не водил сюда девочек. Даже ту деваху, на которой женился. Стесняется, — усмехнулась она знакомой болезненной улыбкой. — А сам-то он где?

— К ней поехал…

— В это время? Придурок. — Она стряхнула пепел в блюдце под чашкой и вперила в меня мутный взгляд когда-то ярко-бирюзовых глаз. — То есть ты в курсе, что у него есть жена?

Произнося последнее слово, мама Бага пальцами изобразила в воздухе кавычки.

— Да… — тихо призналась я, хотя от стыда уже натурально тошнило.

— Ты знаешь, но все равно околачиваешься возле него?

— Да.

Она хлопнула ладонью по столешнице, и я взвилась от испуга.

— Лучше отвали от него, шалава! Он женат, тебе должно быть стыдно, неужели у тебя ничего святого нет? — зашипела она, глядя сквозь меня и не видя, что перед ней сидит вовсе никакая не шалава, а забитое и совершенно потерявшееся существо, которое не выживет без ее мальчика. — Я серьезно. О нем подумай! Отец этому идиоту башку отшибет, если узнает, что он загулял!

Запоздалая головная боль яростно вгрызлась в мозг. Я во все глаза смотрела на женщину, подарившую этому миру человека, потрясшего меня до основания и ставшего мне самым дорогим и близким. Я так хотела услышать от нее хоть что-то хорошее, но она продолжала исступленно изрыгать злобу:

— Нехрен ему теперь метаться: раз отрастил причиндалы, пусть и мозги отращивает. Давно пора. Сама посуди, мне еще тридцати шести нет, а он меня уже бабушкой сделал. Выпьешь? — Она тяжело поднялась, шатаясь и матерясь, достала из морозилки запотевшую бутылку водки и отхлебнула от ее щедрот.

И до меня дошло. Родители Бага не живут вместе. Мама Бага пьет. Вот чем она болеет! Вот почему ему не впервой было ставить капельницу… И он при первой же возможности свалил из этого жуткого места.

Незаметно покинув кухню, я на цыпочках прокралась обратно в заброшенную комнату Бага, натянула свое шмотье и выбралась в подъезд.

Хотелось поскорее оказаться под теплым душем, смыть с себя обидные слова, нежные поцелуи, болезненные засосы и синяки, доставшиеся мне в этой квартире.

По дороге домой я вновь пережила унижение: пришлось добираться зайцем на четырех автобусах — по остановке на каждом. Но в последнем кондукторша все же потребовала оплату и, не получив ее, наградила меня “милейшими” эпитетами, самый цензурный из которых — “шалава”. Но я не буду их воспроизводить».

Теперь я в своей комнате, в своем тепле, со своим котом на коленях. Допиваю остатки кофе, сдуваю со лба мокрую челку, протираю очки и пишу, пишу, пишу… чтобы когда-нибудь потом попытаться все это осмыслить.

На периферии зрения мелькают недосмотренные сны, ощущение полета распирает грудь, но вина, словно прилипшая к ногам грязь, никогда не позволит мне оторваться от земли.

Глава 24

30 марта, четверг, 12.00

Завалившись вчерашним утром домой, я первым делом отключила телефон. Хотя это было скорее актом самоуспокоения — дураку понятно, что Баг не собирался мне звонить.

А еще я вытащила из рюкзака его фотоальбом и спрятала в глубинах тумбочки. Да, бес меня попутал: я сперла из той проклятой, холодной и мрачной квартиры часть беззаботного прошлого Бага.

«Хорошие девочки» знают, что воровать нельзя, но нарушать правила стало традицией.

Да ладно, тех фотографий все равно никто не хватится: слишком давно они пылились на полке.

День и вечер пролетели как во сне: я честно пыталась смотреть какой-то расхваленный критиками сериал, но действо на экране не увлекало, а диалоги проходили фоном. Тело и разум словно свихнулись — они помнили каждое прикосновение Бага и каждое сказанное им слово, и наваждение усиливалось с каждой секундой.

Щеки горели, стены качались.

Лежа в потемках в своей уютной и теплой кровати, я то и дело проваливалась в прошлую ночь, в объятия Бага, но, просыпаясь, неизменно обнаруживала себя в одиночестве, и от досады хотелось реветь.

А сегодня, едва включив телефон и одним глазком взглянув на время, я словила таких «пряников» от мамы, что до сих пор болит голова и ломит в ушах.

— Ты что творишь? Мы тебе сутки звоним и от волнения чуть с ума не сошли! Папа собрался менять билеты и писать заявление в полицию!

— Ну какая полиция, мам. Я дома, завертелась и не заметила, что телефон сдох! — Мне пришлось соврать, впрочем, я всегда вру родителям.

И мама, как водится, поверила. В сотый раз спросила, нормально ли я питаюсь и, удовлетворенно выдохнув, отключилась.

Оглушающую тишину, повисшую после ее криков, нарушает оповещение «ВКонтакте»:

«Яна Соколова хочет добавить вас в друзья».

На миг одолевают мутные, тревожные сомнения, но я принимаю предложение дружбы. Яна тут же появляется в сети и многословно извиняется за безобразную сцену в гараже:

«Эльф, прости! Пожалуйста! Мы увлеклись. Понимаю, что увиденного не развидеть, но согласись, у Лося классная задница!)»

О боже мой… Я краснею, как вареный рак.

Однако после всего, что мы творили с Багом, я едва ли имею право осуждать ребят. Да чего уж там: я прекрасно их понимаю.

«Все нормально, забей. Я ничего не видела. У меня близорукость минус сто пятьдесят».

Яна присылает мне вереницу милых смайликов, и параллельно оживает второй чат.

Поспешно его открываю, но радость и надежда мгновенно сменяются горьким разочарованием. Пишет не Баг, а Lада Nameless:

«Эльф, отлично потусили. Предлагаю повторить. Скоро в “Боксе” вечер каверов, сегодня ребята начинают репать на базе. Придешь?»

Я крепко задумываюсь.

Мне понравились девчонки, понравилось проводить с ними время. Как любит говаривать мой папа, когда еще, как не в восемнадцать, отрываться на полную катушку?

В их компании я не ощущаю себя отщепенцем и человеком второго сорта, они разделяют мои интересы, выкупают мои приколы, с ними я не задумываюсь о лезвиях и дерьмовой жизни и искренне улыбаюсь.

Я не знаю, что такое дружба, но, кажется, мы в полушаге от нее, и на репетиции сблизимся еще сильнее…

Баг. Черт побери, там будет Баг!

Так и не придумав ответ, откладываю телефон и нарезаю круги по комнате.

За окном светит бледное весеннее солнышко, люди внизу поснимали теплые куртки и головные уборы. На ветвях хрипло каркают черные птицы, по дорогам ползут грязные машины.

Мир не рухнул из-за того, что я осталась у Бага, и мы…

Так или иначе, мне придется с ним сталкиваться — пусть даже случайно. Лучшее решение — не избегать или прятаться, а, набравшись храбрости, взглянуть в его глаза.

Я сразу все пойму. А дальше — сориентируюсь.

Но мысли упорно, упорно, упорно ползут не туда…

Он стал моим первым, он понял это, но все равно кинул в квартире матери-алкоголички без копейки денег и убежал спасать свою принцессу. И до сих пор не поинтересовался моим самочувствием и делами.

А чувствую я себя так, будто меня окунули в дерьмо. Особенно после сцены с его невменяемой, но проницательной мамочкой.

«Давай остановимся, Эльф»…

Похоже, этой чертовой фразой он действительно поставил жирную точку в наших отношениях и не собирался их продолжать. А то, что случилось потом, было по синей грусти, сдуру, по моей инициативе, и ничего для него не значило.

Безуспешно пытаюсь прийти в норму: умываюсь ледяной водой, долго смотрюсь в зеркало в ванной и, пожалуй, начинаю понимать, почему окружающие в основной своей массе стараются меня избегать. Ведь я же и вправду уродина. Такая показушно неестественная, дерганая, со змеиными прозрачными глазами. Что за каша у меня башке? Что за шмотье в моем шкафу? Какой нормальный человек в здравом уме свяжется с таким ничтожеством?

***

14.00

«Дорогой дневник!

Я решила никуда не ходить: стрессов в последние дни мне хватило с лихвой.

Мы с котом преспокойно шабашили на кухне — готовили яичницу с прованскими травами, но телефон опять встрепенулся, и сердце подскочило к горлу. Я наконец сподобилась получить сообщение от Бага:

“Я урод”.

В глазах потемнело, а из рук выпал нож.

— Да, Баг, ты урод, никто в этом не сомневается… — Меня отчего-то разбил нервный смех.

“Эльф, я такой урод! Пожалуйста, скажи, что мне сделать?”

“Что тебе сделать, мой дорогой? Тебе нужно перестать бегать к ней, вообще ее бросить, забыть. Тебе нужно любить только меня. Тебе нужно быть только моим. Потому что ты — мой воздух, моя любовь, мой волшебный свет, черт бы тебя побрал!..”

Конечно, ничего из вышеперечисленного я не написала. Вместо этого дрожащие пальцы перешли в автономный режим и быстро набрали:

“Хочется кофе. Пошли в кофейню”.

“У меня как раз пара заканчивается, скоро буду в ТРЦ”, — спустя три секунды щелкнуло оповещение.

Кажется, это наваждение никогда не пройдет. Да я и сама рада обманываться.

Отпишусь позже, ок? Пойду собираться».

Глава 25

30 марта, четверг, 15.00

На улице сияет почти апрельское золотое солнце.

В попытке справиться с дурацким волнением, поправляю шарф, протираю очки и верчу головой — любуюсь ажурными облачками в небе и черными птицами на ветках и даже признаюсь себе, что этот мир все же может быть прекрасным.

Такое же торжественное предвкушение вперемешку с ужасом я в последний раз испытывала перед новогодним утренником в детском саду — всколыхнувшиеся воспоминания обнажают мягкую, болезненную, далеко запрятанную часть души, и на глаза наворачиваются слезы.

Чем я вообще занимаюсь? Мечтаю? Я ведь даже не знаю, что Баг мне скажет!..

Вместе с влюбленной парочкой протискиваюсь через стеклянную крутящуюся дверь и оказываюсь в холле торгового центра, где царят привычные толчея и суета: орут дети, грохочет музыка, гудит нестройный рой голосов.

Схожу с эскалатора на третьем этаже и, лавируя между людьми и картонными фигурами киногероев, чешу к столикам фудкорта. Бага замечаю издалека: он сидит в дальнем углу, прикрывает ладонью лицо, словно знаменитость, которую случайно занесло в мир простых смертных, и дует на кофе в бумажном стаканчике.

Делаю шаг в его направлении, но тут же торможу: перед глазами вспыхивают кадры, на которых мы с ним трахаемся, как гребаные звери, и ноги подкашиваются.

Черт, я не пойду. Я сейчас же убегу домой, утоплю телефон в унитазе, обрежу интернет-кабель и буду до скончания веков прятаться от мира, накрывшись с головой одеялом.

Быстро разворачиваюсь и улепетываю в сторону эскалатора, и полы расстегнутой парки хлопают меня по бокам на манер крыльев.

— Подожди! — орет Баг через весь зал, но я еще сильнее ускоряюсь.

Он нагоняет меня у верхней ступеньки, резко сгребает в охапку, и мои ноги пару мгновений беспомощно дрыгаются в воздухе.

— Ты чего, Эльф?

Вырываюсь из его железного захвата и отпрыгиваю чуть ли не на метр. Баг ошалело на меня смотрит, но тут же отводит глаза и краснеет. Моя физиономия пылает огнем.

— Блин… — Баг опять изображает фейспалм, видимо, его тоже настигли грязные воспоминания, но через миг отдергивает ладонь от лица и смотрит в упор: — Ну и что, теперь так и будем бегать друг от друга?

Я прячу сжатые кулаки поглубже в карманы и молчу, хотя от аромата волшебного парфюма поводит, а кожу гладят приятные мурашки. Прикусываю губу, опускаю голову и старательно делаю вид, что в этом мире нет ничего интереснее моей обуви, хотя сердце бьется в горле болезненными толчками.

Шнурок на левом ботинке развязался и волочится по полу — повезло, что, убегая, я не растянулась и не расквасила многострадальный нос. Это было бы эпично.

Проследив за моим взглядом, Баг вдруг опускается передо мной на корточки, и я ошарашенно наблюдаю, как его темные растрепанные волосы колышутся над бритым затылком, как хранящие секреты ремешки показываются из-под задравшихся рукавов, как длинные пальцы ловко превращают хвосты непослушного шнурка в милый бантик…

Я ожидала долгих извинений или холодного «Эльф, мы не можем быть вместе», но этим невинным проявлением заботы Баг сделал то, что не под силу и тысячам слов. У меня опять щиплет глаза.

— Прости, — тихо говорит он.

Уже простила.

Он поднимается и рассеянно убирает челку со лба:

— Я вернулся в десять утра, а там мать бухая дрыхнет, хотя обещала, что не заявится еще пару дней. Блин! Я сегодня все утро сочинял складную речь, но она вылетела из головы. Пожалуйста, прости меня, Эльф!..

— Баг, хватит, — хриплю я, едва ворочая одеревеневшим языком. — Все нормально. Я все понимаю и не злюсь.

Мне хочется сказать ему еще очень многое, но я не в состоянии. В конце концов, он же умеет читать мои мысли, значит… не надо никаких слов.

***

Возвращаться на фудкорт стремно — любопытные посетители до сих пор сворачивают на нас шеи и перешептываются.

Не сговариваясь, мы сбегаем по эскалатору вниз, через парковку выбираемся из торгового центра и идем гулять.

В воздухе пахнет настоящей весной — влажным ветром, солнечным светом, корой оттаявших оживших деревьев. Революционка полностью освободилась от снега, даже асфальт просох. Вокруг тусуются шумные дети с уставшими бабушками и веселые подростки на роликах и скейтах.

Я сажусь на лавочку под огромной елкой, Баг — тоже, но между нами легко мог бы уместиться еще один человек. Усердно изображаю, что впервые вижу эту местность и разглядываю ее с таким неподдельным интересом, что Баг не решается отвлекать.

Жирные голуби с бензиновыми разводами на шеях клюют кем-то рассыпанные семечки, скейтеры в узеньких джинсах ловко перепрыгивают кочки и бордюры.

— Как называется то, что вон тот парень сейчас сделал? — брякаю я и сразу захлопываю рот: сейчас Баг точно догадается, кто спер его альбом со скейтерскими фотками. Однако этого не случается. Похоже, пропажу еще не обнаружили.

— «Олли», базовый трюк, — отзывается он.

— Баг, а ты умеешь так? — Я хватаюсь за возможность пообщаться без напрягов и хоть как-то его расшевелить и, кажется, преуспеваю в этом.

— Умею. — Он смеется, словно только что припомнил какую-то специфическую шутку[18]. — Хотя… Я три сезона на скейте не стоял.

— Тогда пошли!

— Куда?

— Меня научишь.

Я вскакиваю с места, решительно подхожу к скейтерам и обращаюсь к самому улыбчивому пареньку (который нехило напоминает Бага «в молодости»):

— Привет! Ребята, а можно попросить у вас доску? Буквально на десять минут. Очень нужно! — Наверное, из глубин моей черной души прорывается дьявольское обаяние, потому что паренек без вопросов одалживает нам с Багом скейт, а сам садится на бордюр перешнуровывать кеды.

Баг устанавливает скейт передо мной и пускается в долгие разъяснения про какие-то «конкейвы», «тейлы», «ноузы» и правильное положение ног во время выполнения прыжков. Я ни черта не понимаю, но не смею перебивать и глупо улыбаюсь, потому что в этот момент Баг увлечен, словно маньяк, и абсолютно неотразим.

Осознав тщетность попыток донести до меня теорию, он машет рукой:

— Короче, просто смотри. — Встает на скейт и устраивает одну ногу между болтами, а другую — на краю доски. Он без труда запрыгивает на бордюр, проезжает по нему, спускается на асфальт и заворачивает ко мне. Слезает со скейта, бесцеремонно хватает меня за талию и водружает на доску.

— Ноги вот так. Вес распредели равномерно. Перед тем как щелкнуть, перенеси его на заднюю ногу.

Я вижу в его глазах бескрайнее спокойное море, кошусь на губы, и кружится голова. От его шеи так классно пахло, когда мы…

Спохватившись, Баг отпускает меня, краснеет и откашливается:

— Короче, как-то так. Попробуешь?..

С готовностью киваю, пытаюсь что-то изобразить, но путаюсь в «задних» и «передних» ногах и в тот же миг оказываюсь на асфальте, а моя отбитая задница взывает о помощи.

Баг ржет как придурок, цепляет меня за руку и приводит в вертикальное положение.

— Пошел ты! Спорим, у тебя тоже ничего не получится! — обиженно ною я и потираю ушибленную пятую точку.

— Спорим! — Баг встает на борд, трогается с места, разгоняется, сгибает ноги в коленях и выполняет высокий прыжок. Доска подлетает под ним, поворачивается на триста шестьдесят градусов и оказывается точно под его подошвами, когда он приземляется. Довольный произведенным фурором, Баг радостно скалится, и я начинаю психовать.

— Все, с меня хватит! Ты — чертов супермен! — искренне возмущаюсь я.

Он показывает мне язык, но тут же подмигивает и примирительно добавляет:

— Да просто я с двенадцати лет этим занимался!

— Вы видели, как чувак «трешку» сделал?

— Когда?

— Только что! — В рядах юных скейтеров начинается волнение.

Баг поправляет куртку и возвращает доску уменьшенной копии самого себя.

— А у меня «трешка» никак не выходит, — сетует хозяин скейта.

— Помедитируешь неделю, и выйдет! Главное — яйца себе доской не отшибить, — серьезно заявляет Баг, и все гогочут.

Я стою на ярком солнышке и тоже от души смеюсь. Рядом с Багом я умею смеяться.

А без него я — всего лишь девочка-тень в углу пустой, забытой всеми комнаты.

Глава 26

Мы бесцельно слоняемся по площади, спускаемся к набережной и, облокотившись на мраморные перила, смотрим на городских уток, благополучно переживших зиму.

Недосказанность перерастает в отчаяние, но все, что мне остается, — ждать, робко заглядывая Багу в лицо. По нему скользят солнечные зайчики — отражение водяных бликов, и радужки зеленых глаз вспыхивают изумрудными огоньками.

Он красив настолько, что захватывает дух, и я завидую его Маше лютой, отравляющей все живое завистью. Еще бы: эта счастливица может позволить себе любоваться им в любое время дня и ночи и, не скрываясь, пользоваться такой красотой.

— Что? — Баг приподнимает бровь и улыбается. Я как никогда близка к признанию в любви — тупому, слезному, вечно все портящему, но быстро отвожу взгляд. Он все равно не сможет позволить себе взаимности.

— Да так, — пожимаю плечами и озвучиваю первое, что пришло в голову: — Ты кому-нибудь завидуешь, Баг?

— Нет. Я просто осознаю, что кто-то удачливее, а кто-то круче. Может, я хотел бы писать песни на разрыв и пробивать для себя дорогу, но я так не умею. Я принимаю: по факту, почти все люди круче меня.

В очередной раз отмечаю, насколько мы похожи в своем смирении. Это пугает, но я отшучиваюсь:

— Не скромничай. Многие бы душу продали за то, что имеешь ты. Взять хотя бы молодняк с площади.

— Успех любого дела зависит от того, сколько времени и сил ты готов на него потратить, а для этого нужно видеть смысл. В средней школе я больше ничем не мог себя занять и пропадал тут со скейтом целыми днями…

— Научишь меня? Я тоже ничем не занимаюсь, так что могу положить на это всю жизнь.

Баг грустно усмехается и, прищурившись, пристально всматривается в воду. В этот момент он кажется мне пустой оболочкой, призраком, исчезающим воспоминанием о чем-то прекрасном, и я вздрагиваю от ужаса. Но в следующий миг его лицо озаряет беззаботная улыбка:

— Знаешь, Эльф, я тут припомнил часть эпичной речи, которую два дня сочинял в свое оправдание. Так вот. Я хотел сказать, что очень ценю то, что ты… решила разделить со мной свой первый раз. Наверное, я бы благоразумно отказался, если бы знал, как обстоят дела, но, когда выкупил, менять что-то было уже поздно. Я… улетел. Это не изменит моего свинского поступка, но я все равно хочу, чтобы ты услышала. В ту ночь я много раз улетал.

Он задумчив и спокоен, и теперь от его невозможных слов улетаю я. В глубокую пропасть, из которой не выбраться.

— Итак, Эльф, что она тебе наговорила? — не меняя тона, тихо спрашивает Баг, приводя меня в замешательство. Я не сразу понимаю, что он говорит о своей матери, и соврать не успеваю:

— Попросила отстать от тебя по-хорошему.

Баг сжимает кулак и лупит им по ни в чем не повинным перилам. Я тяну его за рукав:

— Успокойся. Разве она в чем-то не права? Спать с женатыми мужиками ведь и вправду отстойно…

Во взгляде Бага проскальзывает та самая затравленность, которую я заметила еще во время его утренней погони за маршруткой. Он отворачивается, но послушно разжимает кулак и берет меня за руку.

— Ты, наверное, догадалась: мать у меня пьет, как слепая лошадь. Вышла из завязки и будет бухать, пока где-нибудь не потеряет сознание. А потом ее дружки будут названивать мне: «Выручай, Женек». Она будет материть меня и вырывать из вены капельницы, блевать и ходить под себя, бродить голышом по подъезду и просить у соседей деньги на опохмел, если я не закрою ее на ключ. Такое уже сто раз случалось. Иногда она начинает жизнь «с чистого листа» — когда находит очередного бойфренда. Она по собственной воле завязывает, идет в салон, делает себе ноготочки и каре, даже убирается дома и готовит, и лафа продолжается ровно до тех пор, пока ее не кидают. То есть она может не пить и быть нормальной. Впрочем, такие подвиги она ни разу не совершала ради меня.

Напряженно внимаю рассказу Бага, моей руке так уютно в его руке. Не могу найти слов поддержки, слова — пустой звук, мне гораздо проще было бы отдать за него свою никчемную жизнь.

— Я привык и не помню к себе другого отношения, — продолжает он. — Но, думаю, если бы папаша не ушел от нас к своей шлюхе, мать бы такой не была. Она любила его. А папаша-герой думает, что смог откупиться от нее и от меня той гребаной квартирой, где мать сейчас живет…

Баг сплевывает под ноги и глухо добавляет:

— Родители тоже заделали меня в семнадцатилетнем возрасте. Папаша постоянно гулял. Когда мне было восемь лет, он ушел совсем. Я ненавижу его. Презираю. В детстве поклялся сам себе, что вырасту и покажу ему, как на самом деле должен вести себя настоящий мужик.

Со стороны речки налетает порыв ледяного ветра, пронизывает одежду насквозь, раздувает полы моей расстегнутой куртки и обдает тело и душу смертельным холодом.

Если я не прекращу то, что происходит, возможно, повзрослевший ребенок Бага когда-нибудь также станет изрыгать проклятья на своего отца и шлюху, которая разрушила его жизнь.

Пытаюсь высвободить руку, но Баг крепко держит ее. Тогда я подхожу ближе и настойчиво разгибаю его пальцы — силы не равны, но я борюсь.

И вдруг замечаю, что на его безымянном больше нет кольца.

Поднимаю голову и вопросительно смотрю в его лицо, но Баг закрывает глаза, притягивает меня к себе, обнимает и шепчет в ухо:

— Получается, Эльф, я такой же урод, как и он… Но как только я осознал это, жить стало гораздо проще.

Глава 27

Мы так и стоим над холодной темной водой, едва дыша и медленно плавясь, но у Бага звонит телефон, и объятия размыкаются. Он вытаскивает его из рюкзака, вскользь смотрит на экран и быстро подносит к уху. Я напрягаюсь, мгновенно промерзаю до костей и застегиваю парку до самого горла. Все ясно: сейчас Баг сбежит от меня, словно Золушка с бала, сломя голову ломанет ублажать свою Машу, а я останусь одна и буду страдать и тешить себя тупыми надеждами до тех пор, пока он опять обо мне не вспомнит.

Не стоило предаваться пустым мечтам. Я же знала: именно этим все и закончится.

Отхожу на пару шагов, глубоко вздыхаю и успеваю натянуть на фейс дежурную улыбку, но тут же всхлипываю от облегчения: звонит Холодос.

— Здорово, братан! — отзывается на его приветствие Баг. — Да твоими молитвами! Ага, вот так вот хреново. Нет, про репу я не забыл. Подгребем сейчас! Ага, не один… На хер иди, шибздик!

— За что ты его так? — недоумеваю я, когда Баг отключает вызов.

— Спрашивает, когда я соберусь «брать на себя ответственность» и за тебя! — растерянно улыбается Баг.

— В чем прикол? Почему вы все время повторяете это выражение?

Баг ловит мою руку, засовывает в свой карман и мнется:

— Да так… Не думаю, что тебе нужно знать предысторию.

— Колись, Баг! — настаиваю я, и он пожимает плечами:

— Когда Машка залетела, я подсел на страшную измену. Каюсь, это не входило в мои планы, и мы с чуваками два дня пили до зеленых чертей. Но на третий день на меня снизошла божественная благодать, и я раз сто повторил, что готов взять на себя эту самую ответственность… Ну, жениться то есть.

Запоздало догоняю, к чему клонят Ваня и Лосев, и ахаю:

— То есть они считают, что ты обязан жениться на мне? Ты растрепал им про то, что мы… — Едва я произношу это, щеки начинают пылать, но Баг, похоже, смущен еще больше и чертовски няшно при этом выглядит.

— Я же не совсем дебил! Зачем о таком трепаться… — бубнит он. — Просто эти придурки с первого дня знакомства с тобой пытаются нас свести.

— Не дождутся! — Я показываю Багу язык. — Теперь у меня есть печальный пример перед глазами, и раньше тридцати замуж меня не заманить.

— Да ладно? Помнится, кто-то говорил про родственные души… — хмыкает Баг.

— Нет! Я лучше предпочту смерть! Или компанию из сорока кошек!

Я вырываюсь и убегаю, Баг гоняется за мной по всей набережной, но настигает только на площади. Он душит меня в объятиях, делает подсечку, но тут же подхватывает за талию и щекочет до тех пор, пока мы оба не выбиваемся из сил. Дьявольски улыбаясь и переводя дух, мы внимательно, с опаской, разглядываем друг друга, а потом срываемся и с остервенением целуемся.

Его губы изводят мои, и мне живо, во всех красках, припоминается наша ночь. Багу, видимо, тоже, потому что он тяжело дышит и, не обращая внимания на то, что мы стоим прямо посреди людной площади, запускает руки под мою толстовку.

Новый знакомый — юный скейтер, — проезжая мимо, свистит и выкрикивает:

— Чувак, слишком горячо! Лучше сними номер!

Голова кружится, мне необходимо вдохнуть, и я упираюсь кулаками в грудь Бага. Хохотнув, он поддается: прерывает поцелуй, хватает ртом воздух и снова прижимает меня к себе — на этот раз долго и нежно. За его широким плечом раскинулась просторная площадь, над ней — бескрайнее небо в сетке блестящих черных ветвей. А чуть поодаль, на лавочке возле памятника, расселся Паша Зорин и не отрываясь смотрит на нас.

Как давно? Что он видел?

Этот пристальный, посторонний взгляд пробуждает в моей душе гадкое чувство, возникавшее в детстве у витрины «Детского мира», когда маленькие ручонки цеплялись за самую красивую и желанную игрушку, и ты уже жил мечтой о том, как славно и весело проведешь с ней время, и даже успевал вообразить миллионы ваших волшебных игр, но большие и сильные руки забирали ее у тебя и возвращали на полку.

Меньше всего я желаю, чтобы свидетелем моего счастья был этот отмороженный идиот, и, поднявшись на цыпочки, шепотом предлагаю Багу поскорее отсюда свалить.

***

Дурные предчувствия отравляют душу, но я стараюсь не показывать тревоги.

Мы давно уже в гараже, вокруг суетятся ребята. Протирая джинсами обивку старого дивана, с интересом наблюдаю за приготовлениями к выступлению, но в голове зудит назойливая мысль, что я по-крупному запалилась.

«Возьми себя в руки! Скорее всего, до Зорина не дойдет, что Баг и есть тот самый муж Алькиной сестры…» — успокаиваю себя, однако не могу припомнить, был ли Паша в школьном актовом зале, когда там ошивался Баг, а если и был — сможет ли сопоставить факты…

— Эльф, ты с нами? — Лада пихает меня локтем в бок, и я широко улыбаюсь:

— С вами. Задумалась, прости!

Ребята настраивают аппаратуру, ползая на четвереньках вокруг звукового монитора. В дверку гаража пролезает Яна, мы встречаемся с ней взглядами и срываемся на смех. Она втихаря указывает на торчащую из-за колонки задницу Лося и поднимает вверх большой палец.

Сегодняшняя репетиция проходит без пьянки, на какой-то высокой дружеской ноте — весело, легко и непринужденно.

Баг поет невероятно красивую песню про Африку, и в его исполнении сквозит реальная тоска жителя большого города по первобытной охоте, в которой нет никаких ограничений и правил, есть только свобода, сила, жизнь и смерть.

Он супер-мега-дьявольски крут, и в солнечном сплетении сворачивается клубок живых, теплых, трепетных эмоций.

На Зорина окончательно забиваю: в конце концов, не его дело, с кем я тусуюсь или встречаюсь. Он трус и придурок, и у него нет права смотреть на меня волком.

В середине репы Баг обнаруживает, что посеял телефон — он озадаченно хлопает себя по карманам, проверяет куртку, заглядывает за диван, но чудо техники не находится. Тогда он просит телефон у меня и набирает свой номер. Мы все превращаемся в слух и кричим от радости, когда пропажа обнаруживается — истошно жужжит и вибрирует за колонкой.

Начинается угар, Яна и Лада освобождают волосы от резинок и пускаются в дикие танцы, вытягивая в центр гаража и меня. Закрываю глаза и выдаю такого огня, что кровь в венах превращается в чистейший адреналин. Баг орет в микрофон:

«“Don't wake at night to watch her sleep

You know that you will always lose

This trembling

Adored

Tousled bird mad girl…”

But every night I burn

But every night I call your name

Every night I burn

Every night I fall again…»[19]

Запыхавшиеся и счастливые, мы валимся на диван, Лада улыбается и кричит мне в ухо:

— Ты клевая. Ты наша. Ты никогда его не предашь. Вам с Багом надо быть вместе!

— Ага! Два сапога пара. Дурак дурака увидел издалека! — хохочет Яна, но я мрачнею.

Мечтать о несбыточном больно. И вытерпеть эту нескончаемую изнуряющую боль однажды не смогу даже я.

Глава 28

30 марта, четверг, 23.00

«Дорогой дневник!

Хотя прошедший день и был пронзительно-счастливым, богатым на события и разговоры, ярким и светлым, закончился он все равно дерьмово, и случилось это по моей вине.

Мы уже собирались расходиться по домам, и я, томясь в предвкушении, почти набралась смелости пригласить Бага к себе на чай и прочие плюшки. Благо его долгие взгляды, блуждающие улыбочки и пылающие щеки прозрачно намекали на продолжение.

Но его телефон снова разразился сигналом тревоги.

— Да. Анна Павловна, добрый вечер… — Баг почтительно поздоровался с ней и ретировался на улицу продолжать разговор. Я услышала только: — Блин… ну раз вы не сможете, тогда я сам подвезу все, что надо… Прямо сейчас.

Присутствующие притихли и сочувственно уставились на меня.

— Теща, — многозначительно прошептал Ваня, и моя персональная сказка закончилась.

— Похоже, с этой ревнивой коровой Машей снова что-то приключилось, — нахмурилась Лада, потянувшись за сигаретой.

— Наверное, без Бага никак не изловчится подтереть себе задницу, — злобно прищурившись, подхватила Яна, и Лось рассмеялся.

Баг вернулся через пару минут — до предела взвинченный, но не пустился ни в какие объяснения: сухо попрощался с ребятами, взял меня за руку, вывел из гаража, и мы вместе побрели на остановку.

Над крышами домов и верхушками голых деревьев алел зловещий закат, адски похолодало, тротуар покрылся тонким коварным ледком. Я наглухо застегнула куртку и подняла воротник, но Баг так шел нараспашку, словно зомби, и его рука больше не грела.

Мы молча стояли под пластиковым козырьком, вглядываясь в поток машин, и я молилась, чтобы поскорее пришел мой автобус. Может, мое сердце разрывалось от боли и разочарования, а от досады хотелось орать, но я изо всех сил крепилась, а на подкорке зудела мысль, что в наших странных отношениях пора ставить точку.

— Ну ладно, Эльф… Мне надо… к ней… — Баг заговорил первым.

— Ага, — кивнула я, и голос сел.

Не знаю, зачем судьба столкнула нас лбами, если все давно и бесповоротно решено и ничего изменить не получится…

— Поехали со мной? — вдруг выдал Баг, и я вздрогнула.

Дорогой дневник, я ведь говорила тебе, что временами сомневаюсь в его адекватности?

Сказать, что Баг иногда меня пугает, значит, ничего не сказать. Все же любить и страдать на расстоянии намного легче, чем, находясь в шаге, ощущать его мятное дыхание, испытывать на себе бешеную харизму, хвататься за ускользающий здравый смысл и пытаться остаться при памяти. Вот и в тот миг я увидела в его глазах спокойную решимость, больше напоминающую маниакальную зацикленность, и изрядно перетрухнула. Мои сомнения окончательно уступили место уверенности: он точно псих.

— У тебя крыша поехала?! — еле слышно пропищала я, и горло свело от спазма. Возможно, я изначально была не права, виляя перед ним хвостом? Похоже, парнишка реально того… не в себе.

— Я все равно расскажу. Сегодня или завтра — какая разница.

— Ты что несешь? Эй! Приди в себя! — Я схватила Бага за полы куртки и принялась умолять, но он только ухмыльнулся:

— Скажу всем им, что я тебя люблю. И пусть живут с этим.

Меня замутило от ужаса.

Если он раскроет рот, ответ придется держать нам обоим. На нас насядет семейка Мамедовых, а мне еще предстоит выпускаться из школы под началом их папочки. Да и мои бедные родители не заслужили “счастья” быть впутанными в очередной скандал: “хорошие девочки” не вляпываются так, как умудрилась вляпаться я.

Конечно, я готова сделать все, о чем он попросит, но не сию секунду — такие важные решения не принимаются резко!

“Ох, Баг, пожалуйста, дай мне время подумать…” — я отступила на шаг, разжала руки и спрятала их поглубже в карманы.

В панике я не восприняла его фразу так, как должна была, и лицо Бага накрыла тень.

— Я прошу тебя, не спеши. Представляешь, каким скандалом все обернется? Давай подождем! Нам же хорошо вместе, пусть все пока остается как есть, — уговаривала его я, но он словно одеревенел.

— Ты хоть слышишь меня? Я только что сказал, что люблю тебя, Эльф.

Его нереальные глаза сканировали мои в поиске чего-то ему очень нужного, но мой мозг, видимо, закоротило. Я пялилась на него, как трусливый заяц, глупо моргала, кусала губу и молчала.

Баг грустно улыбнулся, вздохнул, заботливо набросил на мою голову капюшон и легонько щелкнул пальцем по носу:

— Окей. Рассказывать им про нас и втягивать тебя в разборки — это и вправду не круто. Я сам разберусь.

Он развернулся и скрылся в дверях подъехавшей маршрутки, а я осталась, и противоречия накинулись на меня, как свора голодных собак. В моей жизни есть человек, разделяющий мои интересы, способный с первого взгляда прочитать мои мысли, без раздумий влезть в драку и защитить, а я отчаянно трушу рискнуть ради него комфортом и спокойствием».

***

31 марта, пятница, 00.05

«Ну да, пятница уже наступила.

Подумать только, каким бурным и странным все же был этот день…

Первый час ночи, а я не могу успокоиться, особенно после того, как пришло осознание сказанных Багом слов, на которое меня не хватило на остановке.

Он меня любит. Он. Любит. Меня. Разве такое возможно?!

Он хочет бросить к моим ногам все, что у него есть, пустить под откос настоящее и будущее, а я испугалась за свою тощую задницу и пропустила мимо ушей первое в жизни признание в любви. И от кого…

Он снова готов взять на себя ответственность за всех. И за это получить по башке. Ошибка природы. Баг».

Остывшая еда упорно не лезет в глотку, продолжение сериала не заходит, строчки книги прыгают и не складываются в абзацы — я не знаю, чем себя занять. Облокотившись на стол, рассматриваю завитки и тени на обоях, корю себя за малодушие, за слабость, за то, что слилась, когда Багу так нужна была моя поддержка. Рука снова тянется к ящичку и нашаривает в его глубине тонкую прохладную пластинку.

Подношу ее к бедру, медленно провожу острым краем по коже, шиплю и матерюсь, но на сей раз легче не становится. Это всего лишь царапина, ею не навести порядок в моей голове и моей жизни.

Я так хочу согласиться на предложение Бага, но все непоправимо, чудовищно сложно…

Глава 29

2 апреля, воскресенье, 23.00

«Дорогой дневник!

После расставания с Багом я до одури боялась заходить на свою страничку — отключила оповещения, спрятала телефон под подушку и нарочно не проверяла обновления. Всю пасмурную, скучную субботу я провалялась в кровати — лопала пельмени, пила газировку и читала сопливый подростковый роман с претензией на драму. Внезапно он показался мне очень похожим и на мою жизнь.

Неужели мама права и в юности все, так или иначе, проходят через страшные метания, депрессию разной степени тяжести, осознание собственного бессилия и смирение по итогу? Неужели дело не в моей индивидуальности и исключительно тонкой душевной организации, а всего лишь в разыгравшихся гормонах? Неужели все настолько примитивно?

Я как могла изгоняла из памяти взгляд Бага — долгий, потемневший и потухший, но он все равно не оставлял меня ни на секунду. И тогда я посильнее сдавливала пальцами порезы так, чтобы проступала кровь.

Вчера вечером наконец вернулись родители. Они шумели, жестикулировали, поочередно стискивали меня в объятиях, ругали нашу дальнюю родню на чем свет стоит и даже зачем-то привезли мне магнитик с видами города.

Наблюдая весь ужин за их телячьими нежностями, я осторожно призналась себе, что мне лучше без мамы и отца. Не так больно, не с кем сверять свой изначально поломанный компас, и терзания из-за собственной непохожести сходят на нет.

Я вполне смогу справиться и одна. Уехать подальше и стать другим человеком. Найти занятие по душе, определить направление и двигаться по нему… И не бояться принятия серьезных, судьбоносных решений.

Только после чая с пирожными я добилась от родителей внятного пересказа событий. Оказалось, что в квартирном вопросе суд встал на сторону папы, но “эти скоты и крохоборы” собрались обжаловать решение.

Я тут же устыдилась своих мыслей: через нервотрепку и грязные разборки родители проходят только ради меня и моего возможного счастливого будущего. И пусть мне обычно душно и тошно от их взаимной и крепкой любви, но я все же немного погрелась в ее тепле.

И я расслабилась — отпустила себя и предалась мечтам. Даже не помню, когда в последний раз этим занималась.

А что, если Баг прав? Вдруг у нас тоже есть будущее? И нам действительно всего лишь нужно выйти из пыльного шкафа? Принять решение, громко о нем заявить и сообща справляться с последствиями… Нам останется продержаться всего несколько месяцев. Потом я сдам ЕГЭ и поступлю в какой-нибудь вуз в соседнем городе, а Баг сдаст летнюю сессию и переведется туда же. Мы будем жить вместе, мы будем такими же счастливыми, как мои предки.

Внезапно все встало на свои места и приправленная страхом вина перед Багом улетучилась, однако я все равно не смогла в полной мере расслабиться и расправить плечи…

Я слишком хорошо знаю: чем сильнее отрываешься от реальности, тем больнее она тебя впоследствии припечатывает».

***

23.50

Завтра начинается новая четверть, а меня наверняка поджидает новая порция идиотских шуточек Мамедовой, скучные уроки и долгие перемены, и невнятная опасность, исходящая от Зорина.

Выключаю ночник, достаю из-под подушки телефон, щурясь, всматриваюсь в экран, и по венам крутым кипятком разливается разочарование.

Баг не прислал ни одного сообщения, хотя был в сети полчаса назад.

Что ж, это классно… Это одним махом убивает все бесплотные мечты и беспочвенные тревоги и возвращает с небес на землю.

Баг определился со своим будущим, и меня в нем нет и не будет.

Внезапно телефон вздрагивает и жужжит прямо в моей ладони, я едва не роняю его на переносицу. С перепугу я не сразу понимаю, что означает высветившаяся на голубоватом фоне надпись: «Bug».

Баг. У меня нет его номера. Если это он, то почему определился в списке контактов?

— Алло? — отвечаю шепотом и слышу до мурашек приятный голос:

— Эльф, привет!

Темный потолок уплывает вместе с моей крышей и отсветами фар далекого авто.

— Баг, я же не давала тебе номер, как ты…

Он смеется:

— Ловкость рук. Ты в норме, Эльф?

— Да, я… я в норме.

— Это мне и надо было услышать. Кстати, я нашел твой рисунок, он классный. А альбом с фотками пусть пока побудет у тебя. Храни как зеницу ока, ладно? Вернешь, когда я разгребусь со всеми проблемами. Спокойной ночи, Эльф.

И он отключается.

Баг не обвинил меня в воровстве, не считал отчаяние и нужду, которую я вложила в линии и штрихи его портрета, он всего лишь спросил, как у меня дела, но я опять умираю от стыда и не могу унять бешено стучащее сердце. До меня доходит, что он провернул этот фокус с номерами еще в гараже, когда воспользовался моим телефоном для поисков своего.

Но его звонок усмирил сомнения и тревоги и помог полуживой надежде воспрянуть. И теперь мне кажется, что Баг стал ко мне намного ближе.

Глава 30

3 апреля, понедельник, 7.30

Каникулы пролетели слишком быстро, и я тащу свое продрогшее бренное тело к машине. Рискую опоздать, поэтому всю дорогу приходится терпеть папу с его бесконечными офигительными историями про бурную юность и насыщенную школьную жизнь.

Прихожу в гимназию одной из первых, сажусь за парту и безуспешно пытаюсь согреться — от недосыпа стучат зубы, а по коже волнами проходит озноб.

От опухших недовольных рож одноклассников тянет блевать, рука никак не хочет выдать красивый почерк, объяснения учителя не лезут в голову.

В довершение всего в середине урока открывается дверь, Полина заводит в класс какую-то девчонку и представляет ее «нашей новой подругой»:

— Знакомьтесь, это Козлова Юлия, она недавно переехала к нам из соседней области. Элина, ты, как прилежная ученица и новый человек в нашем коллективе, поможешь и Юле в него влиться. Покажи и расскажи ей, как устроена наша гимназия!

Полина елейно улыбается, а я сдавленно чертыхаюсь: она что, сейчас рофлит или реально решила повесить на меня общественную нагрузку?

Новенькая, типичная активистка и бледная моль, с готовностью плюхается на свободный стул рядом и сразу лезет ко мне с разговорами, которые я пресекаю на корню:

— Я тебе не помощник, серьезно! Я и сама тут никто.

— Не общайся с ней, Юля. Она лесбуха! — обернувшись, сообщает Алька. Господи, как же я по ней соскучилась…

— А я без предрассудков, — шепчет Козлова и серьезно на меня смотрит.

***

Почти по всем предметам мы тупо повторяем пройденные темы, но мечты о будущем заронили в мою душу зерно надежды, поэтому я добросовестно слушаю учителя и после каждого вопроса с упорством поднимаю руку.

На большой перемене в кабинет входит техничка и настежь расхлебенивает фрамуги, а присутствующих в нем гимназистов без всяких церемоний выгоняет в коридор.

Я тоже сваливаю и слоняюсь по этажу в поисках укромного места, где можно спрятаться от новоиспеченной фанатки Юли и ее навязчивых просьб. Видимо, не ей, а мне, как самому главному фрику школы, посчастливилось стать ее шефским проектом.

«Удачи тебе, Юля. И не такие об меня зубы ломали…» — паскудная мыслишка греет душу и вызывает злорадство. Но вдруг кто-то хватает меня за затылок, разворачивает с такой силой, что мозги расплющиваются о стенки черепной коробки, и заталкивает в открытую дверь подсобного помещения.

Оно забито швабрами, ведрами и тряпками, а в спертом воздухе стоит жутчайшее амбре — ну просто закачаешься. Над головой тускло светит лампочка Ильича, и секунду я не могу догнать, кто стоит рядом.

Идеально отутюженный воротничок, светлые волосы, бордовые от ярости щеки. Зорин.

«Что за прикол?» — я собираюсь засмеяться, но он швыряет меня к стене и подходит слишком близко. Ненавижу, когда лезут в личное пространство. Терпеть этого не могу!..

— Литвинова! Ну а сейчас ты с кем таскаешься? — цедит Паша, и меня настигает запоздалое озарение: его глаза вовсе не бездонные и необычные, они у него попросту ненормальные. Безжизненные и жуткие, как у настоящего матерого шизофреника.

Эта собака так больно сжимает мне плечи, что я перестаю чувствовать их.

— Не твое дело, урод! — огрызаюсь я.

— Не мое, говоришь? — Он трясет меня, как тряпичную куклу, доводит до паники, и из глаз брызжут едкие бессильные слезы. — Теперь ты с женатого папика переметнулась на какого-то панка? Ты, шлюха, готова дать любому отребью под любым забором, но только не мне, да?!!

Я закусываю губы, всхлипываю, шиплю от боли:

— Я тебя не понимаю…

— Щас поймешь!

И он, блин, лезет ко мне под рубашку своими граблями. И самое интересное в том, что у меня нет никакой возможности хоть что-то предпринять: одного желания тут ни фига не достаточно. Я не владею руками и не могу дать ему по яйцам, потому что он прижимает мои ноги к стене своими коленями. Мне до тошноты противно осознавать, чем еще он прижимается ко мне через джинсы. Я готова наблевать прямо на его вычищенный, застегнутый на все пуговицы пиджак, и усиленно культивирую в себе этот порыв.

— Он тебя при всех лапал. Так? Или вот так?! — пыхтит Зорин и шарит потной клешней по животу и ребрам, но вдруг останавливается, отходит на шаг и наклоняется, осторожно придерживая полу моей рубашки. — Что с тобой за херня такая? Ты болеешь чем-то?!!

Он нащупал шрамы — мой самый страшный секрет, мою слабость и мою силу. Я мгновенно прихожу в себя.

— Да, болею. Мы с моим панком вместе этим болеем. — Я дрожу мелкой дрожью, но не могу отказать себе в удовольствии подстебать этого урода. — Паш, наверное, нам с тобой не стоит продолжать общение, а если и ты того… заразишься?..

Паша выкупает, что я издеваюсь, и скрипит зубами. Но больше он точно ко мне не полезет: мои шрамы выглядят воистину крипово. И завести они способны разве что наглухо отшибленного Бага.

— Я все равно тебя достану, шлюха. Еще сама прибежишь и попросишь! — цедит Паша, нервно приглаживает волосы и быстро выходит из подсобки.

Несколько мгновений я нахожусь на грани того, чтобы позвонить Багу и все рассказать. Но, конечно же, отказываюсь от этой идеи.

В выстуженный класс возвращаюсь перед самым звонком. Зорин уже как ни в чем не бывало сидит на месте, уткнувшись в телефон, а Надя и Алька тут же начинают комментировать мой потрепанный вид:

— Друзья, поглядите на лук Литвиновой: видимо, она только что лишила кого-то невинности в подсобке! Да-да, Литвинова! Мы видели, как ты выходишь оттуда! И где же наша Юля?

И тут, как в дурном кино, запыхавшаяся Юля появляется в дверях. Гомерический хохот двадцати глоток сотрясает стены класса.

«Прости, Юля, но, чтобы сохранить статус-кво, мне придется тебя утопить…»

— Ну как, Юль, тебе понравилось? — громко спрашиваю я, и та с придыханием отвечает:

— Да, очень!

Конечно, она имеет в виду школу, которую она обежала. Я знала про ее планы, потому что она слезно просила устроить ей экскурсию на большой перемене.

Однокласснички сразу затыкаются и ошалело, с омерзением на меня смотрят, разве что Зорин трусливо не поднимает головы.

Начинается урок, но я не могу сконцентрироваться на объяснениях учителя. Шок от нападения Зорина прошел, и наружу рвется истерика. Злость и ужас накатывают волнами. Я постоянно чувствую на себе тяжелый взгляд, и тело помнит прикосновения его липких потных рук. Страшно подумать: если бы не мои шрамы, он бы довел дело до конца. Господи, какая мерзость! И что бы я делала потом? Вот что?

На контрасте со свалившейся на меня грязью мое чувство к Багу кажется неземным, ослепительно светлым, чистым и радостным. Мне хочется, чтобы Баг появился здесь и привел меня в норму. Только ему под силу все изменить.

Вырываю из тетради двойной листок, синей ручкой рисую первые невнятные штрихи и проваливаюсь в кроличью нору воспоминаний о нем.

Я снова в счастливом солнечном дне, где Баг, преодолев гравитацию, отрывается от асфальта, и скейт, словно заколдованный, делает полный оборот вокруг своей оси и приземляется точно под его ногами. На лице Бага азарт и восторг, и ветер развевает темные волосы.

Заканчиваю прорисовывать светотени, рисунок почти готов, но тут глупая корова Юля заглядывает за мое плечо и пораженно охает на весь класс:

— Круто! А меня нарисовать сможешь?

Математичка отвлекается от компьютера и грозно смотрит поверх очков.

— Литвинова, я не пойму, чем ты там занимаешься? — Она встает, направляется ко мне, забирает рисунок и с пристрастием его оценивает. — Хм. Весьма талантливо. Но учти — без алгебры в художественное училище тебя все равно не примут. Оставлю сей шедевр у себя, верну после урока.

Глава 31

Раздается пронзительный звонок, математичка, забрав с подоконника сумку, поспешно покидает класс, а забытый ею рисунок остается на учительском столе. Я вскакиваю, перехватываю хищный взгляд Альки, и сердце уходит в пятки. Порезы на ноге все еще болят, да еще и этот маньяк Зорин меня изрядно потрепал, поэтому Мамедова оказывается проворнее — подлетает к столу первой и уводит листок прямо из-под моей занесенной ладони.

Она разворачивает его, пару мгновений силится въехать в то, что видит, и… разражается визгом:

— Откуда ты его знаешь?!! — почти на ультразвуке орет она, и в висок вонзается иголка боли.

Секунду мне даже хочется зажмуриться, заткнуть уши и в ужасе сбежать. Или, поджав хвост, признать в ней хозяйку и повиниться. Но обида за Бага оттесняет замешательство на задний план, растет и крепнет в груди, превращается в холодную ярость и сковывает сердце толстой коркой льда.

А не пошли бы они все? Почему они считают, что ребенок в пузе Маши дает им монопольное право на жизнь Бага, на все его время? На его душу? Они давят на него этим фактом, будто хотят добить за то, что он не оказался полным мудаком и все же женился. За что он сейчас расплачивается? И что он должен конкретно придурочной Альке???

— Откуда ты его знаешь?!! Говори!!! — вопит та во все горло, и я изображаю недоумение:

— Кого, Аль?

— Женьку!

— Какого еще Женьку, Мамедова? Тебе плохо?

Ее лицо перекашивает, а в глазах появляются слезы.

— Вот же он! — Она потрясает перед моим носом листком с чертовым рисунком. — Это Женя! Муж моей сестренки!

По обыкновению, весь класс молча наблюдает за разборками, но сегодня Алька явно переигрывает — чересчур разволновалась и вот-вот забьется в истерике. Усмехаюсь, выдерживаю театральную паузу и чеканю каждое слово:

— Я люблю рисовать людей в движении, частенько сижу на площади и подглядываю за прохожими. В четверг этот парень проходил по Революционке и по просьбе ребятишек со скейтами сделал пару прыжков. У него круто получилось, но он быстро ушел. Отчет окончен. Какая еще часть моей жизни тебя интересует?

Алька меряет меня недоверчивым взглядом, кривится и тяжко вздыхает:

— Что ж. Я возьму это и подарю ему. Скажу — от фанатки.

Я лишь развожу руками:

— Вперед…

Мамедова повелась на россказни, а большего мне и не надо. Надеюсь только, что ее куриные мозги забыли про знакомый ремешок на моем запястье.

***

15.00

«Дорогой дневник!

Я была уверена, что блестяще разрулила проблему с Алькой, но упустила из виду Зорина.

После окончания занятий он преградил мне дорогу и молча сунул под нос телефон. На экране воспроизводилось видео, на котором мы с Багом висели друг на друге, обнимались и очень красиво, с языками, целовались.

И в обычно пустых, ничего не выражающих глазах Зорина отразился адский огонь:

— Значит, вот с кем ты гуляешь, Литвинова. А последствий не боишься? Если хочешь, чтобы это осталось твоим маленьким грязным секретом, завтра подгребай ко мне на вписку. А пока что я дам тебе время — давай, придумай способ меня задобрить!..

Я прекрасно поняла его намек, а происшествия в подсобке вполне хватило для того, чтобы по-настоящему испугаться. С трудом справившись с подкатившей тошнотой, я выставила вперед руки и буквально отшвырнула Зорина со своего пути:

— Не дождешься. Да пошел ты, придурок!

— Значит, это и есть твой ответ? — с деланным сочувствием отозвался он и скорбно нахмурился. — Ну тогда тебе конец, полагаю».

***

23.00

«Я весь вечер провела в обществе своих сумасшедших родителей, и к ночи страхи понемногу улеглись.

Что ж, если Зорин решится засветить скандальное видео Альке, он тут же лишится единственного козыря и призрачных шансов на примирение со мной, зато у меня появится повод прилюдно взять Бага за руку…

Словно прочитав мои мысли, Баг позвонил, и мы больше часа проболтали по телефону — у моего даже раскалился аккумулятор. Я лежала под одеялом и завороженно смотрела на клочья туч, проплывающие за темным окном, и Баг, где бы он ни был, шепотом рассказывал пронзительно трогательные, глупые, смешные и позорные истории из своего прошлого. Я тоже раскололась на пару таких же. Мы грустили и смеялись как больные.

Оказывается, подобранную Багом на помойке кошку звали Васькой, потому что все думали, что она — кот. Однажды Васька разродилась пятью котятами, и ее пришлось спешно переименовать в Василису. По весне она вышла во двор погулять и бесследно исчезла. Баг кормил приплод молоком из пипетки, но двух котят выходить не удалось, и он неделю ревел как девчонка.

Как-то раз, когда Багу было шестнадцать, они с Лосем прогуливались по Революционке и похитили у митингующих коммунистов красный флаг — ибо Лось всю жизнь мечтал повесить такой на стене в своей комнате. И старые коммунисты долго гонялись за ребятами по округе с воплями: “Суки, знамя верните!”, лихо перемахивали двухметровые заборы и никак не хотели отставать.

А когда папаша впервые увидел у Бага татуировку с надписью “Fallen”[20], он сказал: “Написал бы, нах, сразу, нах, «Сбитый летчик» на своем горбу, нах. Дурачелло”… — Баг здорово изобразил бандитскую манеру отца изъясняться.

Потом я рассказывала Багу про своих родителей и историю их знакомства, а еще мы обсуждали фильмы, музло, комиксы и книжки.

Я чувствовала, я знала, что и мне, и ему хотелось поделиться тем, о чем на самом деле кричит душа, но мы оба промолчали. Только шепотом пожелали друг другу спокойной ночи и добрых снов».

Глава 32

4 апреля, вторник

Папа высаживает меня у школьных ворот.

Вцепившись в лямки рюкзака, я преодолеваю их и смиренно шагаю к крыльцу.

После ночного разговора с Багом я размякла, как бисквит, упавший в чай и, чтобы никто не заподозрил меня в слабости, заранее нацепила маску неадекватной агрессивной девахи.

Сегодня много дел: придется присматривать за тупой обезьяной с гранатой по фамилии Зорин и его дальнейшими действиями. Думаю все же, что показать запись Альке у него кишка тонка — пока что он все время трусливо сливался.

Кстати, эта обезьяна наставила мне нехилых синяков, тело болит, и я жалею, что иду сейчас без ружья. Зорин, Алька и Надя пошли бы в расход первыми.

Немного левее крыльца как раз и стоят Алька с Надей (вспомни говно). К ним примкнула Юля, и она пытается убить меня взглядом. Видимо, первые красавицы школы разъяснили ей мою вчерашнюю выходку, и я обзавелась еще одним кровным врагом — в непосредственной близости. Знала бы она, как мне наплевать…

Я рассчитываю на уже ставший традицией ритуал обмена любезностями, когда прохожу мимо одноклассниц, но они лишь молча пялятся. И когда я уже было оставляю их позади, мне вдруг нехило прилетает по башке.

Успеваю развернуться и вмазать Альке по раскрашенной роже, но две другие девицы дружно наваливаются немалым весом и выкручивают мне руки.

Из опухших глаз Мамедовой льются смешанные с тушью слезы, губы дергаются. Видимо, ей неплохо от меня досталось. Получай, овца. Это тебе за мой нос.

— Тварь отмороженная! — всхлипывает Алька.

Проявив невесть откуда взявшуюся медвежью силу, Юлька тащит меня в сторону кустов сирени — тайной общешкольной курилки. Они растут у глухой кирпичной стены спортзала, и то, что происходит в кустах, навсегда остается в их зарослях, потому что совершенно не просматривается с улицы.

Здесь мое увлекательное путешествие наконец заканчивается, и Алька выдает:

— Прикиньте, девочки, она вертит хвостом перед моим парнем и реально думает, что у нее есть шансы. Давайте преподадим ей урок.

От удивления мои глаза лезут из орбит. Видит бог, до этого момента я не подозревала, что у Альки имеется какой-то там парень.

Первой бьет Юлька — кулаком в «солнышко». Я сгибаюсь пополам и хватаю ртом воздух. Потом налетает Зверева и сбивает с ног. А дальше все три амазонки пинают меня ногами по ребрам, стараясь пнуть как можно больнее — я слышу глухие удары, чувствую урон, но не боль. Боль проявится, когда уйдет адреналин.

Они не бьют меня по лицу, сучки трусливые.

Больше всех старается Юлька, а вот Алька тычет мне носком сапога в бок как-то вяло, даже с опаской, словно боится замараться.

Наконец она повелевает:

— Все, девчонки, хватит с нее. Идите, а я еще с ней перетру.

Сдается, повод затащить меня в эти кусты все же был надуманным.

Потоптавшись на месте, Надя и Юлька продираются через ветки и оставляют нас с Алькой наедине.

Я все еще сижу на земле и даже не предпринимаю попыток встать — осторожно приподнимаю рубашку и оцениваю повреждения. Пара ссадин. Сойдут дня через три, на мне быстро все заживает.

Алька склоняется надо мной и внимательно смотрит на мой бок.

— У тебя тоже…

Шрамы… Фак. Они как бы не предназначены для разглядывания такими тупыми овцами, как Мамедова.

С яростью воззрившись на нее, я замечаю в ее глазах ужас и омерзение.

Но сегодня обычное Алькино красноречие, похоже, изменило ей. Она заторможена, будто это не меня, а ее только что приложили башкой о землю. Алька садится на ствол поваленного дерева в полуметре от меня и поджимает губы.

— Ну, и какого хрена, Мамедова? Скажи хоть, кто твой парень. Зорин? — Чертыхнувшись, я встаю на ноги и отряхиваю колготки и куртку от грязи и сухих листьев. — Или ты совсем того… Обозналась.

Алька зарывается в сумочку, извлекает оттуда навороченный телефон и молча сует его мне в руку.

Ну конечно же… Солнечный день, площадь, мы с Багом обнимаемся до треска ребер и запихиваем языки в рот друг другу. Но выглядит это и впрямь горячо и красиво. Я аж на минуту залюбовалась.

— Красивая пара, — брякаю я, возвращая телефон, и падаю рядом с Алькой на поваленный ствол.

— Ты… Ты такая мразь… — стонет Алька, будто признав поражение, а мне вдруг начинает нравиться быть мразью. Настоящей, без принципов, без тормозов и совести. Хочется, стоя спиной к спине с Багом, воевать до последней капли крови за нашу свободу. За мою — бегать и целоваться на площадях с тем, кого я люблю. За его — кататься на скейте, делать ошибки и просто быть восемнадцатилетним.

— Этот браслет… Так вот откуда он у тебя… — Алька сжимает наманикюренные пальцы в кулаки.

— Как бы там ни было, Аля, это все не твоего ума дело, — морщусь я, ощупывая ребра.

Алька дергается:

— Не моего? Он муж моей сестры. Она ждет от него ребенка. Ты хоть об этом подумала, тварь?

— И при чем же здесь ты? — перебиваю я ее тираду.

— Я… — От моего вопроса Алька лишается дара речи — пыхтит как паровоз, часто хлопает глазами, а ее щеки покрываются бордовыми пятнами. — Я просто хочу до тебя достучаться. Не лезь к моей семье. Женька всегда был рядом с нами, и он должен…

Я отказываюсь верить своим близоруким глазам: Алька никогда не была так близка к провалу. Неужели и она туда же?..

— Аль… — Я ничего не могу поделать со злорадной улыбочкой, перекосившей лицо. — Любовь такая сука, да?

Я уделала ее и теперь ржу. По-настоящему веселюсь, ликую, праздную победу.

Пока Мамедова силится что-то ответить, я снова поднимаюсь на ноги и открыто глумлюсь — жаль, зрителей не достает:

— Заруби себе на носу: Женя тебя не любит. И ни-ког-да не полюбит, прикинь? Женя ничего не должен ни тебе, ни вашим родителям, ни твоей сестре. Может, ты не в курсе, но рабство давно отменили. Единственный, кому он должен… свое время, любовь и заботу, — еще не родился. Но от него Женька никогда и ни за что не откажется.

— Заткнись! — верещит Алька, поднеся ладонь к скуле, на которой уже начал оформляться отек. — Я сейчас же пойду и расскажу обо всем Маше!

О, сюрприз: я не боюсь. Она никогда не сдаст Бага, а мне теперь море по колено.

— Валяй. Иди и расскажи ей все. Этим ты очень облегчишь жизнь и мне и ему!

***

Я оставляю Альку психовать на бревне, вываливаюсь из кустов и ковыляю к школе, напоминая самой себе потрепанную старую собаку — лапы ломит, хвост отваливается.

Но я зла как тысяча чертей и готова убивать.

Моя форма перемазана грязью, из голубых спутанных патлов торчат веточки и шелуха, но это ничего. Это даже вносит изюминку в мой образ полностью опустившегося человека.

В таком виде я подхожу к парте, за которой чистоплюй Зорин сидит в окружении одноклассниц и с видом благодетеля дает им списать алгебру. Но сейчас его имидж будет здорово подпорчен.

Расталкиваю жирных прыщавых коров и со всей дури грохаю кулаком по столешнице. И ору на весь класс:

— Зорин! Это было большой ошибкой! Не подваливай ко мне больше! Никогда! Ты в вечном пролете!!!

Подлый урод. Как я вообще когда-то могла на него засматриваться?!!

Все одноклассники пялятся на меня, открыв рты, и в священном ужасе расступаются, когда я направляюсь к своей парте. Локтем сметаю с нее Юлькины пожитки и, выдохнув, падаю на стул.

Катитесь все к черту. Горите в аду.

Глава 33

6 апреля, четверг, 21.00

«Дорогой дневник!

Ты себе даже представить не можешь, как я сейчас огребла от родителей.

Они вернулись с работы и орали так, что папа осип, побагровел лицом и слег с давлением, а мама побежала в аптеку за успокоительными таблетками.

Подведем итоги: я — безмозглый и безответственный ребенок, который думает не головой, а задницей, и до конца дней своих теперь не выйду из комнаты.

Справедливо. Это — меньшее, чего я заслуживаю.

Сегодня я прогуляла школу. Но у меня была уважительная причина: просто я не смогла туда попасть.

Потому что не ночевала дома.

Накануне в “Боксе” прошел тот самый вечер-трибьют, на нем выступали ребята, и я не могла пропустить это важное мероприятие…

Расскажу обо всем по порядку.

Во вторник я вернулась из школы на пределе взвинченной — оставила обед нетронутым и заперлась в ванной, осматривая раны, доставшиеся в неравном бою со школьными курицами.

Ничего страшного: пара ссадин на ребрах и аккуратный синяк. Слабачки. На мне заживали увечья и посерьезней.

Я даже злорадно рассмеялась, хотя глаза жгло от бессильных, глупых слез.

Вечером я нарочно не уходила в комнату — засела в кресле в гостиной и, подспудно всем сердцем желая расспросов, смотрела с отцом и мамой нудный сериал. Впрочем, разговор по душам так и не состоялся, а мое присутствие очень напрягло и озадачило родителей.

Баг, как настоящий сталкер, забрасывал меня сообщениями, не верил ответам, что со мной все нормально, и упорно пытался подловить на вранье — он меня чувствует, с этим не поспоришь. А еще он напомнил мне о предстоящем выступлении в “Боксе” и взял честное слово, что я приду.

Мы опять проболтали почти до рассвета, а утром я с прискорбием осознала, что пойти на занятия попросту не смогу: не выдержу пристального внимания тамошних сливок общества. Если честно, я и сейчас не знаю, чего мне ждать от придурка Зорина и униженной, безответно влюбленной Альки. Полагаю, Мамедова превратит мое пребывание в школе в кромешный ад, но Маше точно ничего не расскажет. А мне внезапно стало пофиг на приличия и отчаянно захотелось отрываться.

Я сказалась маме больной и осталась лежать в кровати, но после полудня принялась звонить родителям и осаждать их просьбами отпустить меня погулять с друзьями:

— Да, одноклассники, мам. Мне уже лучше. Не хочу отрываться от коллектива…

Мама взяла с меня обещание, что на сей раз я уж точно вернусь вовремя, и благословила на прогулку. Естественно, она не подозревала, что я нагло вру: собралась в клуб и вернуться к двадцати трем ноль-ноль все равно не смогу. Потому что концерт начинался в девять.

Хотя Yato/Yaboku в диалоге клялся, что сразу после пар будет ждать меня на репетиционной базе, в гараже я застала только Лося — он колдовал над ноутбуком и настраивал бас-гитару.

Наедине нам было чертовски неловко, ибо Лось — самый неразговорчивый тип из всех, кого я знаю.

Я пыталась обсудить испортившуюся погоду, но Лось лишь неопределенно хмыкал и, завесившись челкой, увлеченно проверял натяжение струн. Повисали непозволительно долгие, гнетущие паузы, и мне приходилось мучительно подыскивать новые темы для разговора, но и они не заходили.

— Когда Баг придет? — сдавшись, тяжко вздохнула я, и Лось пробасил:

— Скоро должен. У него какие-то там терки с батей.

Безотчетная тревога скрутила внутренности в тугой узел. Я отчаянно надеялась, что Баг не сделал поспешных шагов, хотя у этого парня изрядно не хватает винтиков в голове, так что произойти могло все что угодно.

Через полчаса раздался визг ржавых петель, и наконец произошло явление Бага народу. Он, как всегда, был без шапки и нараспашку и дрожал как осиновый лист.

Бьюсь об заклад, когда-нибудь его идеальные уши заледенеют и отвалятся. Но он все равно останется симпатичным…

Я внимательно всматривалась в его бледное лицо, но на нем блуждала блаженная укуренная улыбка. Она меня успокоила: если бы Баг заявил отцу, что собирается бросить Машу, его настроение было бы совсем другим. Вряд ли он вообще остался бы жив.

— Давно здесь, Эльф? Сорри. Прошу прощения. Папаша меня возле универа перехватил… — Баг наклонился ко мне и коротко поцеловал, приземлился рядом на диван, обхватил мое лицо ледяными ладонями и поцеловал уже по-настоящему.

Сердце сбилось с ритма, мозг закоротило, тело ослабло.

Раз уж этот процесс пошел, остановить его возможно, только растащив нас по разным углам. Минут через десять я уже еле дышала и была готова раздеться, но Лось возмущенно откашлялся:

— Баг, завязывайте, а? Вы тут не одни.

Предостережение прозвучало весьма грозно, Баг покорно убрал руки с моих щек и откинулся на обитую гобеленом спинку.

Выглядел он чересчур загадочно и торжественно, и я, проглотив вставший поперек горла ком, подалась вперед и прошептала ему на ухо:

— Что ты сказал отцу? Ты ведь нигде не напортачил, Баг?

— Я сказал, что сваливаю от Маши, — воодушевленно ответил он, и меня натурально парализовало.

Баг смотрел на меня, и в его глазах тлела пугающая маниакальная упертость. Я чертыхнулась, отпрянула и вжалась в подлокотник.

Да, я не знаю его отца, но в голове успел сложиться образ этакого сурового криминального элемента, способного одним ударом переломить любому хребет. В тот момент я адски струсила. Баг не вмешивал меня в свои проблемы, и я никогда не узнаю, через что ему пришлось пройти. А сколько всего на него еще навалится, когда о его решении узнает семейка Мамедовых…

— Баг…

— Эльф. Все хорошо. Теперь ты — моя официальная девушка, а все остальное мне как-то побоку. Так что давай сегодня отрываться! — Баг снова склонился к моему лицу, потемневшие глаза вспыхнули зеленым огнем, но Лось зашелся кашлем, и Баг лишь дотронулся пальцем до кончика моего носа и подмигнул.

Я не могла вымолвить ни слова — требовалось время, чтобы справиться с шоком и осознать все, что Баг мне сказал.

Он заботливо придвинул ко мне радиатор, вскочил, подошел к импровизированной сцене, с улыбкой повесил на плечо гитару и начал подкручивать колки.

За единственным окошком стемнело, в гараж завалились Холодос и девчонки. В руках Холодоса болталась бабушкина авоська, в ее нутре угадывались очертания трехлитровой стеклянной банки и раздавался плеск жидкости неизвестного происхождения.

— Домашнее вино! — провозгласил Ваня. — Баба Лида, дай ей бог здоровья, расщедрилась!

Однажды в автобусе, зализывая душевные раны, я уже слышала упоминание об этой легендарной женщине. Оказалось, что баба Лида — постоянный алкоспонсор сей душевной компании.

Баг и Лось вернулись к дивану, Яна достала из кармана куртки пластиковые стаканчики, и мы дружно выпили за здоровье бабушки Холодоса.

Взглянуть на Бага я все еще не решалась.

В условиях ограниченных финансов мы вызывали только одно такси, и в его багажник спрятали гитары. Лося, как самого толстого, сослали на переднее сиденье, Баг залез на заднее, усадил меня к себе на колени и крепко обнял.

То же самое проделали Ваня и Лада, и Яна, втиснувшаяся последней, нещадно нас утрамбовала.

Пока ехали до “Бокса”, моя дурная башка покоилась на горячей груди Бага. Мысли путались, веки слипались.

Я — его девушка… Невероятно. Невозможно…

Он молча прижимал меня к себе, я незаметно терлась носом об его шею и сходила с ума от умиротворяющего, волшебного запаха ноября.

Надо спросить у Бага, что это за парфюм такой. От него я забываю даже собственное имя…

***

В “Боксе” Лось предусмотрительно принес “дамам” по два коктейля на лицо (благо для музыкантов в баре была предусмотрена халявная выпивка), мы заняли столик в углу и очень быстро надрались. На сцене Баг и его банда играли песню “Rape me”, а мы выбежали в центр танцпола и устроили жару.

“Голубая лагуна” на удивление хорошо сочеталась с вином бабы Лиды. Баг настолько горячо выглядел, что мне хотелось выскочить на сцену и изнасиловать его прямо там, при всех. Он мой, я хочу, чтобы все об этом знали!

Срывая голос, Баг орал припев, и какая-то неадекватная мамзель из публики не выдержала и истерично завизжала:

— Баг, сделай мне ребенка! — И он вдруг растерялся, нашел меня глазами и очень мило и трогательно покраснел.

— Не слушай эту овцу, она все время его донимает. Баг — преданный как собака, так что просто забей, — подбодрила меня Яна, моя душа наполнилась необъяснимой радостью и, как шарик с гелием, устремилась куда-то ввысь…

После выступления мы с девочками раскурили в туалете пару сигарет, и я окончательно и бесповоротно потеряла связь с реальностью.

Когда мы вернулись в зал, ребята уже сидели за нашим столиком и потягивали пиво. Баг снова усадил меня к себе на колени и вручил холодный запотевший стакан. Я чувствовала, как в его кармане несколько раз жужжал телефон, но Баг просто сбрасывал звонки и еще крепче меня обнимал.

Чем дольше я елозила по его коленям, тем заметнее Баг отстранялся от беседы — отвечал невпопад, пропускал мимо ушей реплики, шутки и вопросы друзей и отрывисто дышал.

Спустя еще несколько стаканов он взял меня за руку и через полумрак и рев музыки потащил в неизвестном направлении.

Мы заперлись в дальней кабинке мужского туалета и отчаянно сосались в ее тесном пространстве. Закладывало уши. Баг судорожно расстегивал на мне одежду, а мои пальцы пытались справиться с его ремнем. А потом мой затылок ритмично стукался об исписанную непристойностями перегородку, и Баг, закусив губу и не моргая, смотрел мне в глаза своими нереальными сумасшедшими глазами до тех пор, пока разряд тока не выбросил меня из собственного тела.

Пьяные в хлам друзья понимающе ухмыльнулись, когда мои трясущиеся ноги принесли меня обратно к столику. Баг заказал еще пива — пивом можно было залиться, нырнуть в него и утонуть…»

Глава 34

«На выходе из клуба Баг, шатаясь, обернул мою шею шарфом и влез в свою куртку.

Снова вернулись легкий мороз и снежок, и мы, держась за руки и спотыкаясь, вывалились на холод. Мы шли через темные спящие дворы, не разбирая дороги, и, срывая глотки, орали в унисон:

— Oh, I've walked on water, run through fire, can't seem to feel it anymore.

It was me, waiting for me, hoping for something more.

Me, seeing me this time, hoping for something else[21]. — Но вскоре доползли до какой-то заиндевелой деревянной лавочки и упали на нее.

— Про меня песенка, — захихикала я. — Можно сказать, гимн всей моей жизни.

Баг замерзшей рукой убрал с моего лица волосы и уставился в упор:

— Знала бы ты, Эльф, как я охренел, когда ты протянула мне в автобусе наушник. Такое тоненькое существо с неземными глазами протягивает мне наушник, а в нем играет то, что последние несколько месяцев помогает мне держаться. Я честно хотел забыть, стать, наконец, для всех нормальным, но… Тебе было плохо, ты же могла ускользнуть отсюда в любую секунду, я чувствовал. Для меня весь мир перевернулся. Он стал таким, каким и должен был быть. Эльф… Не бросай меня, ладно? Не оставляй меня здесь одного! Что бы ни случилось! Поклянись!

Его язык заплетался, расфокусированные глаза смотрели сквозь меня, и в них блестели слезы. Запоздало дошло, что он пьяный вдрызг. Впрочем, и я не трезвее.

Над лавкой горел одинокий фонарь, метался неприкаянный ветер, простиралось маслянистое черное небо. Апрель навечно застрял во времени и зиме. В тот миг мы были рядом, вместе, но я не знала, кем мы будем друг для друга спустя день, месяц, год. Где мы будем, какими и с кем. Тогда я была уверена только в одном: я его девушка и никого не смогу полюбить сильнее.

Я схватила Бага за куртку и судорожно притянула к себе.

— Ты тоже пообещай, что не бросишь меня тут одну! Никогда! — Я дрожала и плакала, и Баг крепко меня обнял и прошептал на ухо:

— Я клянусь. Я люблю тебя, Эльф.

***

Держась за руки, мы брели через склады и гаражи, пустые поля, кромешную темноту, замерзшую грязь и засохшие камыши.

Карусель в голове ускорялась и ускорялась, и разогналась до адских скоростей — противный писк в ушах превратился в дурноту, я едва успела согнуться, и пивная рвота фонтаном вылилась изо рта. Стоя на четвереньках и содрогаясь в агонии я, судя по ощущениям, выблевывала даже кишки, но отчетливо слышала, что Бага неподалеку тоже полощет.

Когда желудок опустел и спазмы в животе прекратились, Баг, отдышавшийся первым, помог мне подняться.

Продираясь через кусты и бурьян, мы пошли дальше — к новостройкам спального района.

Мой дом находится всего в одной автобусной остановке оттуда, но силы окончательно иссякли, и вернуться в лоно семьи я физически не могла.

Раньше на месте тех новостроек стояли уютные старые домики частного сектора с плодовыми деревьями и цветами в палисадниках, но их снесли с лица земли и за год возвели элитный район из наклепанных на скорую руку безликих многоэтажек.

Возле крайнего подъезда одной из таких Баг остановился и нашарил в кармане джинсов ключи.

— Пойдем, Эльф. Посмотришь, как я сейчас живу.

Я растерянно охнула и утерла рукавом нос. Он притащил меня к себе, в их с Машей квартиру. В Машино царство…

Дорогой дневник, скажу прямо: квартирка оказалась нехилой — раза в четыре просторнее моей. А стоимость внутреннего убранства тянула как минимум на еще одну подобную.

Мы сняли в прихожей куртки, и я вслед за Багом прошлась замерзшими грязными ногами по белому пушистому ковру. Вокруг блестели и переливались металлические поверхности, стекло, пластик, зеркала и тяжелые ткани, и меня одолел ужас: в этой квартире невозможно жить. По крайней мере, я бы точно не смогла обитать в гребаном музее.

Словно считав мой настрой, Баг схватил меня за руку и потащил по коридору в какой-то потайной закоулок. Навалившись спиной на дверь светлого дерева, он открыл ее и затолкал меня в еще одну нечеловечески шикарную комнату с причудливо задрапированными шторами, вычурным комодом, трюмо и кроватью.

“Их с Машей кроватью…” — прозрение озарило как молния.

Так и есть, Баг совсем поехал.

Он с порога вступил в борьбу с пуговицами моей клетчатой рубашки и, обжигая дыханием шею, понес нежный бред.

Если честно, мне было стремно там находиться. Баг настойчиво целовал меня, и это туманило мозги, но мама и папа, кажется, и впрямь воспитали меня хорошей девочкой. Во мне проснулась совесть: заниматься грязными делами с Багом в постели его жены я не могла!..

— Постой… — Я попыталась его остановить и вдруг уловила в огромном настенном зеркале насмешливый, пристальный взгляд.

Сердце ухнуло в пятки, я резко обернулась, но обнаружила за спиной всего лишь портрет. Написанный маслом портрет, на котором торжественный и слегка напряженный Баг в шикарном темно-синем костюме, с цветком в петличке, стоял рядом с ослепительно красивой Машей в белом платье и держал ладонь на ее талии.

Баг оглянулся на портрет, резко отдернул руки и, зашипев, как от боли, отступил и опустился на ковер перед кроватью. Упершись лопатками в стену, я устроилась рядом, мы молча глядели на портрет, и Маша надменно взирала на нас сверху вниз неподвижным презрительным взглядом.

— Расскажи мне про нее. — Я первой нарушила молчание. — Про вас.

Баг замотал головой и уставился в пол.

— Думаешь, у тебя все еще осталось право молчать, Баг?

— Окей… — Помедлив, он выдохнул: — Первый муж ее матери погиб в бандитских разборках в конце девяностых, и теще досталось все, что он успел нахапать при жизни. Мой папаша тоже имеет довольно сомнительное прошлое: с пятнадцати лет воровал и барыжил и даже год отсидел на малолетке. Потом он обзавелся нужными связями, начал строить легальный бизнес, получал гранты как молодой предприниматель. Примерно тогда Анна Павловна его и заметила. Последние десять лет у них общее дело. Может, их связывает и что-то еще, но это не принято обсуждать… В свое время она пролезла в законодательные органы области и отца моего за собой подтянула. Так они стали очень влиятельными людьми. Когда я был мелким, подолгу жил на даче моего деда в престижном поселке — его халупа портила весь вид, но он не разрешал ее перестраивать. Потом дед умер, и отец и его новая жена отгрохали на этом месте коттедж. Я часто тусовался там летом, потому что у родной матери постоянно случались запои и… без надзора я становился “слишком борзым”. Дача Машиной семьи располагалась по соседству.

Мы подружились с Манькой в три года, еще при жизни деда, а еще через пару лет пошли в один класс. Ее сестра Алька всегда была тупой и навязчивой, ее мы в свои игры не принимали, а вот с Манькой было прикольно. От ее улыбки перехватывало дух, я запросто мог отдать ей свою самую любимую игрушку или последний “Киндер”, только бы она мне улыбнулась.

Понимаешь, мы всегда были вместе: в школе, после школы, на каникулах… Это было так же естественно, как дышать. Мы же не осознаем, что воздух грязный и токсичный.

В пятнадцать лет я был озабоченным раздолбаем, в то лето и Манька стала вести себя странно. Как-то вечером мы собирались на озеро, она сказала, что ей нужно надеть купальник, но не стала выгонять меня из комнаты. Ну и…

Завертелось так, что я до осени не мог прийти в себя. Продолжилось и потом, в городе, когда началась учеба.

Мне стали не нужны ни увлечения, ни друзья, ни будущее, потому что все это не нравилось ей. Все, что она просила, я исполнял, и делал это с радостью. Даже не задумывался, что мои жертвы никому не нужны. Ну, знаешь… к иному отношению к себе я не привык.

Не дурак, понимал, что она просто играется. Прекрасно знал, что рога со временем разрослись и уперлись в потолок — не раз вытаскивал ее пьяную из-под каких-то мужиков, но ничего с этим не делал. Был при ней, как цепная собака.

Однажды я прочитал ее переписку с подругами и с Алькой и узнал, что Манька в кого-то там сильно влюбилась, успела с ним закрутить за моей спиной, но ее жестоко кинули по итогу. Она даже глотала таблетки, но это, скорее всего, было так, для вида. Я послал ее, но без нее были вилы — такие, что хоть на стенку лезь. Я не выдержал, позвонил, и она опять начала отчаянно иметь меня, во всех смыслах. Полный абзац. Я ведь знал, что давно не нужен ей, ей просто хотелось отомстить тому хрену: выставить на странице букеты, которые я ей дарил, забыться в постели со мной, представляя его рожу…

Потом тот хрен женился. Машка стала ездить мне по ушам, что хочет новых ощущений — я ей и это дал. Понимал: ей приспичило выйти замуж и залететь назло ему, но был настолько дурным, что меня это устраивало. Дальше ты знаешь.

Баг рассказывал свою историю без всяких эмоций, словно читал с листа, и я осторожно взяла его за руку:

— Ты и резаться начал из-за нее?

— Нет. Резаться я начал из-за того, что мне нужна была ты.

Он безмятежно заглянул в мои глаза, и мне стало по-настоящему страшно: в себе ли он вообще?

— Баг, когда мы сидели на крыше в мой день рождения, я уже видела у тебя…

— Мне нужна была ты, — упрямо перебил он. — Я всегда чувствовал, что где-то существует кто-то того же порядка, что и я. Человек, с которым я узнаю счастье и свет. И я верил, что обязательно его повстречаю. Я жил, но свет так и не находился, да и не похоже было, что мне когда-нибудь так повезет. Появились мысли, что я просто не достоин ничего хорошего. Я злился на отца и мать, встрял в бессмысленные отношения и больше ни на что не рассчитывал. А иногда просто терял себя: вокруг и во мне была пустота. Вот тогда я и начал…

У меня перехватило дыхание, и рыдания подступили к раскаленному горлу. С первого взгляда в переполненном автобусе он знал меня. Знал даже истинную причину моего самого страшного и мерзкого увлечения, потому что сам проходил через это.

— Было “весело”, когда я понял, что ты существуешь, а я уже испоганил все что можно никому не нужными обязательствами. — Баг сжал мои пальцы. — Но теперь ты со мной, и все будет хорошо.

Сюрреализм. Все, что он рассказал, я с легкостью могла бы спроецировать на себя.

Точно так же и я всю жизнь заглядывала в лица прохожих, словно потерявшийся щенок. Я тоже искала кого-то, в чье существование свято верила, и мне было пусто, тупо и больно, потому что я его не находила.

А когда мы с Багом наткнулись друг на друга, я замкнулась на нем. Нашла смысл.

Люди и обстоятельства, мешающие нам быть вместе, шли бы вы лесом! Потому что передо мной сидел и держал меня за руку смысл моей жизни. Не всякому удается его обрести.

— Баг, помнишь вечер, когда ты ждал меня у школы? — сквозь теснящиеся в груди эмоции прохрипела я. — Ведь я тогда всерьез решилась на страшный шаг, и меня некому было остановить. Ты один оказался рядом. Ты услышал мой немой вопль о помощи. Ты, совершенно посторонний человек, спас мою жизнь. И до сих пор спасаешь. Каждый день. Сама мысль, что ты есть, дает и мне право на существование… Потому что для меня ты — и есть свет и счастье.

Баг обнял меня, и мы сидели так долго-долго, пока стук сердец не замедлился, а холодная комната не наполнилась умиротворением и уютом.

А потом Баг глубоко и долго целовал меня в губы.

Мы все же оказались в холодной кровати, но теперь все происходящее воспринималось мной по-другому. Теперь это стало нашей священной войной против всех. Нас осудят, нас заклеймят, но одиночки, больные и ненормальные, зацикленные друг на друге и загнанные в угол, способны на все.

За окном почти рассвело, поехали первые автобусы, дворники заскребли лопатами по остаткам еще не умершего своей смертью снега. Мы без сил упали на кровать и провалились в сон.

Я проснулась раньше Бага, не открывая глаз, долго прижималась к нему под одеялом, и душа звенела от ощущения чистого, незамутненного, хрупкого счастья.

Потом мы ржали, целовались и валяли дурака, пили кофе на просторной холодной кухне и через стол тянули друг другу руки, словно сопливые влюбленные школьники.

Естественно, я не пошла ни в какую гимназию. Естественно, мой переведенный на беззвучный режим телефон раскалился от звонков родителей и сдох еще накануне.

Пока я одну остановку возвращалась домой на автобусе, посредник Бага Yato/Yaboku прислал пять сообщений с клятвами в вечной любви.

Дома я объявилась в десять утра, в грязи и блевотине, перегаре и засосах, а вечером получила заслуженных “пряников” от вернувшихся с работы мамы и папы.

Однако даже несмотря на учиненный родителями скандал, я дебильно лыблюсь.

***

Дорогой дневник! Я умолчала кое о чем.

Утром, когда я отмокала в роскошной огромной ванне, Баг все-таки ответил на входящий звонок. Вот что я услышала в его исполнении, дословно:

— Привет. Мань, не блажи, ага? Поверь мне, ты сможешь протянуть и без светло-розовой кофточки. У тебя их там и так до хрена. Все, я сказал. Нет, не приеду. Нет, не могу. Делай что хочешь!

А когда Баг заперся в душе и включил воду, я заглянула в приоткрытую дверь, расположенную напротив гостиной.

Желто-зеленая комната была заполнена плюшевыми зайчиками и мишками, а в ее центре стояла одинокая кроватка, ожидающая появления новой и чистой жизни, к которой Баг был причастен. И все наши ночные разговоры и данные друг другу клятвы вдруг превратились в полный бред».

Глава 35

7 апреля, пятница

Сегодня, ровно в семь ноль-ноль, мой домашний арест вступил в законную силу.

С выражением лица а-ля Кот из «Шрека», я мечусь от мамы к папе и обратно в надежде вымолить прощение, но жалостью их уже не пронять.

Формально я взрослая и даже пытаюсь скандалить, но папа обрывает мои препирательства заверением, что отныне и до скончания времен будет довозить меня до школы на машине и пресекать на корню любые эксцессы.

Он не понимает, что причина моего бунта — один нестабильный и странный парень. Женатый парень…

Черт знает что.

Моя взбесившаяся душа готова выломать ребра и отлететь к Багу, я тайком пишу Yato/Yaboku жалобные сообщения о чудовищной родительской несправедливости и демонстративно отказываюсь от завтрака.

Папа спускается к машине чуть раньше — чтобы протереть стекла и прогреть мотор, но вскоре возвращается злой и угрюмый и вызывает такси. Оказывается, какие-то упыри прокололи у «нашей ласточки», папиной KIA Rio, все четыре колеса.

Такси долго не едет, папа орет на диспетчера, и я, накинув парку и подхватив рюкзак, под шумок сбегаю из квартиры.

Протискиваюсь на заднюю площадку доживающего свой век автобуса, цепляюсь за липкий поручень и ликую от предвкушения — настроение не портят даже возникающие со всех сторон сумки и локти попутчиков. На следующей остановке в салон поднимается Баг — рассыпаясь в извинениях, расталкивает сонных пассажиров и пробирается ко мне через матюги и недовольные возгласы.

Мы виделись только вчера, но я так соскучилась, что с трудом подавляю рыдания. Мне просто нужно, чтобы он всегда был рядом со мной…

— Привет, Эльф! — Баг обнимает меня, я висну на его приятно пахнущей шее, и подошвы на миг отрываются от дребезжащего пола.

— Привет, Баг!

— Значит, домашний арест? — хитро осведомляется он, и я скорбно киваю. — Да, Эльф, это подстава. Завтра выходные… И погода так и шепчет…

За забрызганным грязью стеклом открываются виды на отогревшийся на солнышке спальный район: природа разгулялась, денек обещает быть теплым и ясным. Яркие смеющиеся глаза Бага прогоняют из головы остатки здравого смысла. Я готова взлететь высоко в пронзительно голубые небеса и сорваться оттуда в штопор. Весна, мать ее.

— Есть какие-то конкретные предложения, проклятый искуситель?

— Планирую слинять после первой пары, предлагаю и тебе последовать моему примеру.

Сильнее, чем сейчас, перед родителями я себя уже не дискредитирую, а Баг так загадочно улыбается, что я соглашаюсь на авантюру.

Весь путь до «Политеха» мы обсуждаем детали, и внезапно созревший план мне нравится все больше и больше.

***

Альки в классе не наблюдается — говорят, тоже чем-то заболела, зато ренегатка Юлька сидит в третьем ряду и мечет злобные взгляды. Воистину, нет хуже врагов, чем несостоявшиеся друзья.

Зорин при виде меня краснеет как рак, и его обычно пустые, дождливые глаза наливаются бессильной яростью.

— Смотри не лопни, урод, — сердечно улыбаюсь ему и посылаю воздушный поцелуй, и его физиономию перекашивает судорога.

Два первых урока держу телефон под партой и отправляю Yato/Yaboku многочисленные сообщения. Баг ноет, что на парах скучно, и он придумал кучу разных способов провести время более приятно. Он подмигивает с помощью эмодзи, я шлю ему смущенные смайлики.

Белые облака и теплые лучи обещают, что сегодня мы с Багом снова сцепимся душами и пропадем для остального мира.

Со звонком собираю манатки и тихо сваливаю из школы навстречу приключениям.

У сирени кучкуются одноклассники в строгих зауженных костюмах, вылезшие погреться на солнышке и отравиться никотином.

Озираюсь по сторонам, но Бага не вижу ни у крыльца, ни у ворот. Засовываю руку в недра рюкзака почти по локоть, нашариваю на дне телефон, но боковым зрением различаю, что кто-то быстро ко мне приближается.

Вздрогнув, поднимаю голову и разочарованно вздыхаю: Зорин. Принесла нелегкая.

— Соскучился, Паш? — усмехаюсь я, вместо ответа он хватает меня за капюшон, молча подтаскивает к околачивающейся возле кустов своре и толкает так, что я со всего маху падаю на колени.

Конец колготкам. Суставы пронзает боль.

— Ну, Литвинова, повтори-ка сейчас при пацанах, подваливал я к тебе или ты гонишь? — Походу, Зорин готов расплакаться, но делает вид, что голос дрожит от праведного гнева.

Я смотрю на ухмыляющиеся морды обступивших меня молодцев, моргаю и щурюсь от слепящего солнца.

— Конечно подваливал. У тебя амнезия?.. — Договорить не успеваю: Зорин заносит ладонь и наотмашь бьет меня по щеке. Мозг врывается, из глаз брызжут слезы. Очки падают в пыль, и мир вокруг резко мутнеет.

Урод, урод, урод…

— Неверный ответ. Повторяю еще раз, — цедит он и нервно сплевывает на асфальт. — Я никогда к тебе не подваливал, мразь.

— Да пошел ты…

Он снова замахивается, и я вжимаю голову в плечи.

— Эй, ты че творишь, утырок? — За спинами собравшихся возникает бледный Баг, и из моей груди вырывается вздох облегчения.

Водружаю на нос очки, отползаю в сторонку, поднимаюсь и отряхиваю коленки. Сейчас Зорин огребет так, что навсегда разучится бить девчонок.

И Баг выдает шоу: отталкивает Пашу к кустам и молниеносно бьет с правой в челюсть. От раздавшегося при этом звука в желудке взвивается тошнота. Паша мешком валится на землю, Баг подскакивает к нему и методично пинает носком ботинка под ребра: раз, второй, третий, десятый… Однако глухие удары и хруст не приносят мне морального удовлетворения — уже через пару секунд я мечтаю, чтобы происходящее поскорее закончилось.

— Ребят, он обдолбанный! — Одноклассники с азартом наблюдают за чинимой Багом расправой, но подойти ближе боятся. Его лицо абсолютно пустое, и я малодушно отвожу глаза.

От школьного крыльца бегут пузатый престарелый охранник и испуганная математичка:

— Это что тут творится? Ковалев? А ну прекратить!

— Баг, хватит! Валим отсюда! — очнувшись от ступора, ору я.

Для порядка пнув Зорина еще пару раз, Баг хватает меня за руку, и мы срываемся с места.

***

Наш план заключался в том, чтобы свалить с ночевкой за город — у Бага «совершенно случайно» оказались ключи от отцовской дачи.

До коттеджного поселка «Мичуринец» решили добираться на «собаках», но, пока Баг на адреналине нарезал круги по залу ожидания, я все-таки купила два билета на электричку до этого самого «Мичуринца». Бегать от контролеров совсем не улыбалось: происшествий на сегодня и без того хватило.

В продуваемом сквозняками вагоне, прижавшись друг к другу, мы дремлем почти до самого места назначения, а потом еще полчаса идем от платформы по весеннему сосновому бору.

Где-то далеко по рельсам гулко бежит поезд, то тут, то там разражаются скрипом гладкие высоченные стволы, от запаха хвои и острого предвкушения праздника кружится голова. Коленки почти не ноют, очки не разбиты — мне мало надо для счастья, но Баг все никак не обретет привычный дзен.

— Эльф, если этот ушлепок приблизится к тебе хотя бы на метр, я ему его же клешни в задницу засуну, — кипятится он. — Мне терять нечего.

— Думаю, он уяснил. Если остался жив, конечно…

Я сглатываю скользкий горький ком, и в мозг в очередной раз забредает мыслишка, что Баг временами бывает не в себе. Возможно, это должно меня насторожить?

Наконец мы подходим к глухому двухметровому забору, Баг вставляет ключ в замок, распахивает калитку и пропускает меня во двор.

Вокруг нестройным хором чирикают птицы, в верхушках огромных сосен шумит свободный ветер.

Ошалело рассматриваю трехэтажный домик в баварском стиле: белые стены, темные окна, кирпичную каминную трубу на крыше. Для того чтобы отгрохать такую прелесть, моей не самой бедной семье не хватило бы и целой жизни.

— Сменили трех архитекторов и дизайнеров, пока строили. Идиоты, да? — поднимаясь по ступенькам, усмехается Баг и открывает входную дверь.

Огромный пустой дом встречает нас полумраком, сыростью и запахом пыли. Не разуваясь, Баг ступает на тускло поблескивающий паркет, поднимает рольставни, впускает в помещение солнце и проводит для меня экскурсию:

— Вот это типа гостиная. Камин. Стол. Это — какая-то клетчатая хрень, привезенная с «Октоберфеста». Вон там — кабинет отца, а там — комната его шлюхи, — докладывает он, и эхо его голоса и наших шагов испуганно мечется между холодными стенами и высокими потолками.

Телефон Бага периодически вибрирует в кармане куртки, но он не обращает на него никакого внимания.

Кстати, о птичках… Сердце екает, и я кусаю губу. Может, мои родители не самые лучшие, и я исчерпала гигантский кредит их доверия, но все равно должна сказать им, что не приду ночевать.

Отстаю на пару шагов, отхожу к полированной лестнице и скрепя сердце набираю мамин номер:

— Ма… Привет… Давайте вы убьете меня, запрете дома на веки вечные, но… завтра. Можно сегодня я уже уехала? За город. С друзьями…

Мама предсказуемо ругает меня на чем свет стоит, но лучше пусть злится, чем волнуется, не спит и пьет успокоительные.

***

Поджав под себя ноги в грязных ботинках, мы с Багом сидим на мягком диване в гостиной, тонем в горе светлых бархатных думок и пьем бергамотовый чай. Огромные антикварные часы у камина громким тиканьем отсчитывают секунды наших жизней, нашей бедной никчемной юности.

За окнами под полуденным солнцем качаются вековые сосны, цивилизация далеко, и кажется, что никто не сможет сюда добраться, и если мы здесь умрем, нас никогда не найдут.

Верчу головой, разглядываю темные потолочные балки, светлые занавесочки, фиалки на окнах, и меня вдруг осеняет:

— Это здесь ты в детстве проводил лето?

— Ага, — кивает Баг.

— И… она тоже?

— Эльф, может, хватит, а? — умоляет он.

— Я просто думаю: после того как она все узнает… Каково ей придется?

Баг взлохмачивает на темени волосы и усмехается:

— Она прямым текстом сказала, что после выписки выложит на своей странице фотки из роддома, соберет урожай лайков и утрет нос бросившему ее мудаку. А потом забьет на все это дело и поскачет по клубам, ибо устала. Ребенку наймут няньку, а мне дадут под зад коленкой. Но все это останется внутри семьи, и на публике я буду продолжать играть роль образцового папаши — потому что отец, узнав о залете, сначала отметелил меня и чуть не убил, а потом клятвенно пообещал А.П., что раз уж я захотел жениться, то никуда от ее дочери больше не денусь. Вот как-то так. Не думаю, что Манька будет грустить из-за меня. — Он отставляет чашку на деревянный столик и поднимается с дивана. — Харе загоняться! Давай лучше у папаши в кабинете пошакалим, может, нароем что-нибудь интересное.

***

Кабинет, расположенный этажом выше, на первый взгляд кажется аскетичным, но если присмотреться к отделке темных тонов, черному кожаному дивану, бару и массивному столу, из каждой детали проступит тяжеловесная роскошь. С азартом воров-домушников мы исследуем содержимое ниш и ящиков — в баре пусто, в столе лежат ворохи каких-то бумажек. Возможно, предки Бага и Маши хранят тут самые страшные компроматы, и нам стоило бы повнимательнее их изучить.

Баг тянет на себя ручку стоящего в углу сейфа, и тяжелая дверка неожиданно поддается.

— Так-так, папаша! Нарушаем условия хранения оружия, — злорадно шипит он. — Глянь, Эльф, тут даже патроны есть.

Он вытаскивает на свет божий какую-то жуткую лязгающую штуковину и широко улыбается, словно увидел старого знакомого. Я пячусь назад:

— Это что, автомат?

— Нет, это карабин. Охотничий. «Сайга-12к». Хочешь пошмалять? — Глаза Бага светятся адским огнем. Кажется, помешательство выглядит примерно так, но оно мгновенно перекидывается и на меня.

Баг прихватывает с собой коробку с патронами, я — стопку фарфоровых тарелок из кухонного шкафа снизу, со всем этим скарбом мы вываливаемся в сад.

С азартом расставляю тарелки рядком вдоль железного забора и отбегаю, Баг отправляет в магазин патроны, раскладывает приклад, снимает ружье с предохранителя и стреляет.

От дикого грохота звенит в ушах, тарелка превращается в сноп белых искр. С верхушек сосен с шумом срываются птицы.

Мы радостно прыгаем и вопим, словно сумасшедшие.

Когда я, зажмурившись, нажимаю на спусковой крючок, отдача чуть не выворачивает с корнями руки. Но еще одна ни в чем не повинная тарелка уничтожена, и мы снова ликуем, как два матерых психа.

Вдоволь настрелявшись и изничтожив весь набор тарелок, мы, счастливые и уставшие, валимся на крыльцо.

— Клево, Баг! С тобой клево!!! — кричу я в прозрачные голубые небеса. Пусть они слышат. Пусть подавятся. — Мне клево с тобой!

Эхо разносит мой голос на сотни метров вокруг.

Баг кладет руку на мою талию и шумно вздыхает:

— Это с тобой клево, Эльф! Запредельно! А если тебя не будет рядом, я… — Он отстраняется, поднимает с земли карабин и упирает дуло себе в подбородок. Его огромные мрачные зеленые глаза моментально затягивают меня в мир тоски и боли.

Бог ты мой…

— Эй… Баг, что ты делаешь? Прекрати… — осторожно произношу я, и по телу ледяным ознобом проходится одуряющий ужас.

Несколько долгих секунд Баг сканирует меня взглядом, убирает ружье и выдает беззаботную улыбку:

— Да пошутил я, забей!

Да что с ним творится в последнее время?!! Он всегда был таким отбитым или у меня сдают нервы?

— Ты до чертиков меня напугал! — взвизгиваю я и со всей дури бью его по плечу. — Сказать тебе, кто ты?

— Кто?..

— Поехавший идиот!

— Я знаю, знаю… Прости. — Он поднимается и примирительно подает руку. — Пойдем в дом. Отрываемся мы или как?!

Глава 36

В гостиной Баг достает из кармана зажигалку и нечто, похожее на мятую сигарету, раскуривает ее и, не выдыхая из легких дым, осторожно передает мне.

Я догадываюсь, что это за дерьмо, растерянно верчу тонкий сверток в ослабевших пальцах и отчаянно торгуюсь с собой.

Что я творю? За всю жизнь я выкурила лишь несколько сиг, а тут…

Сейчас девочка-тень по-настоящему прикоснется к темноте мальчика-ночи. Эта «сказка» пугает до одури, но вместе мы зашли уже слишком далеко.

Баг безмятежно улыбается и смотрит прямо в душу, и я подношу дымящийся сверток к губам.

Последняя относительно осознанная мысль теряется в дебрях помутившегося разума и гаснет, голова наполняется разреженным воздухом и отлетает куда-то вверх, к волокнам и сучкам деревянного потолка.

***

Баг лежит на спине среди мягких вязаных думок, а я сижу на нем верхом и кончиками ногтей вожу по тонким татуировкам и шрамам, расцветающим на его груди и плечах, глажу горячую кожу и заглядываю в невозможно зеленые глаза. Татуировки разбегаются из-под моих пальцев и завиваются в спирали, в его взгляде таится красота и жуть темных сырых непролазных лесов, его тепло сливается с моим теплом, восприятие тает… Он улыбается.

Отчего-то на нем лишь джинсы с драными коленками, а на мне — трусы и белая майка, которую я натянула с утра под форменную блузку.

Неожиданно Баг приподнимается на локтях, резко садится, и мы оказываемся лицом к лицу. Очень близко.

Он тоже обкурен, еще почище, чем я.

Он смотрит на меня так завораживающе, что крыша съезжает и становится больно дышать.

Чувства слишком обострены, и нервные окончания взрываются от переизбытка зрительных образов и эмоций. Я сейчас вспыхну и умру. Я до одури боюсь.

Пытаюсь слезть с коленей Бага, прикрыться и хоть пешком по шпалам свалить домой, но он держит руки крепко сцепленными на моей пояснице, подается вперед и целует мои губы.

Все, что случилось потом, происходило в другом измерении — темном и незнакомом. Мы плавились, исчезали, умирали и рождались заново. Снаружи надежной стеной возвышались вековые сосны, ночь черным бархатным покрывалом опустилась на бор, а реальный мир, из которого мы внезапно выпали, задыхался от собственной правильности и значимости где-то далеко, в миллионах световых лет.

Бледное холодное утро робко заглянуло в окна, и мы, изможденные и умиротворенные, прижались друг к другу и одновременно заснули.

***

8 апреля, суббота, 8.00

В сумбурные болезненные сны вклиниваются чириканье воробьев, звонкие вопли синиц и странное ощущение чужого присутствия. Нашариваю на спинке дивана очки, водружаю их на нос и обнаруживаю себя в просторной, залитой солнцем комнате.

Баг безмятежно сопит рядом, а в кресле у стола восседает представительный мужчина в дорогом костюме и задумчиво пялится на нас.

Все рассказы Бага об отце внезапно обретают четкий образ — бесстрастный, внушительный и пугающий. Апломб и решимость идти до конца разом сдуваются, расслабленность сменяется животным ужасом.

— Здра-а-асьте… — одними губами, без голоса, шепчу я и энергично тормошу Бага за плечо.

Тот что-то бубнит спросонок и нехотя открывает глаза.

Встретившись взглядом с отцом, Баг вздрагивает и тут же резко садится.

Он не пытается прикрыть шрамы, видимо, страшное увлечение селфхармом не является для отца тайной, в то время как я судорожно прячусь за его спиной.

— Думаю, барышня должна одеться, — произносит отец Бага с интонацией, которую Баг так удачно пародировал, и отворачивается к окну.

Хватаю с пола шмотки и пулей вылетаю на кухню. Натягиваю колготки, блузку и юбку, и коленки предательски подкашиваются. Из гостиной раздаются голоса, и я, на цыпочках подкравшись к дверному проему, превращаюсь в слух.

— Чего трубку не брал, придурок, нах? Вывалил на меня все свое говно, свалил из дома и думал, что я тебя, *ля, не найду?!! — Баг молчит, и его отец продолжает: — А при чем здесь Катины тарелки? Оторвался, дурь выместил?!! Вот уж точно, нах, сын-дебил — горе в семье!

Кажется, у Бага проблемы. То, что он свалил из дома, для меня, конечно, та еще сенсация, но инициатива расстрелять тарелки исходила от меня. И ответ мы должны держать вместе.

Низко опустив голову, я тихонько выхожу из кухни. В ушах шумит, на периферии зрения роятся серые мушки, обморок подступает волной холодного пота. Морально я подготовилась даже к смерти, но отец Бага обращается ко мне неожиданно вежливо:

— Как вас зовут, прекрасная леди?

Поднимаю на него офигевшие глаза, но мужик вроде бы не прикалывается.

Баг делает два шага в мою сторону, встает рядом и берет меня за руку.

— Элина… — хриплю я. Проклятый голос снова изменил.

— Элина, не возражаете, если мой водитель Алексей сейчас доставит вас домой? А мы с этим молодым человеком задержимся тут и немного поговорим?

Я смотрю на Бага и никак не могу считать выражение его лица. Взгляд кажется пустым, но сам он расслаблен и спокоен — возможно, я просто себя накручиваю…

Баг одобрительно кивает, я пожимаю плечами.

— Я провожу, — коротко говорит он и выволакивает меня за дверь.

У крыльца возвышается огромный черный «Лексус», рядом с которым мирно курит нереальных размеров детина в строгом костюме.

Баг отталкивает меня к беленой стене, подходит вплотную и крепко обнимает. Он обнимает меня до треска ребер — долго и исступленно, и мне остается только впитывать его тепло, а еще — скупое тепло апрельского утреннего солнца.

Предчувствия… В эту секунду они отравляют душу и сбивают с ног.

Не знаю, откуда они возникают, может, это атавизм той силы, которой мы все владели, когда еще были атлантами, а может, это просто реакция моих измученных нервов на стресс.

Хочется кричать, но я только глухо скулю:

— Что же будет?..

— Тише, Эльф. Все будет хорошо, обещаю. Теперь все точно будет хорошо, — приговаривает Баг мне в макушку, словно читая мантру и погружаясь в транс.

Я отстраняюсь, рассматриваю его красивое безмятежное лицо, и мне не нравится его взгляд… Он бездонный и чистый, совсем как обычно, но к моему горлу вместе с паникой поднимается тошнота.

В этот момент Баг меня отпускает.

— Созвонимся. Пока.

До машины я бреду одеревенев — прямо по перекопанной клумбе и едва взошедшему газону.

Алексей бросает сигарету в урну, раскрывает передо мной заднюю дверцу авто и с глухим стуком захлопывает ее за моей спиной.

На автомате называю свой адрес, и «Лексус» трогается с места.

Баг стоит у подъездной дорожки и улыбается, а мне кажется, что я умираю.

***

23.00

«Дорогой дневник!

Вся эта кутерьма до сих пор продолжает разрывать душу на части, хотя сейчас уже глубокий вечер, я дома, и охрипшие от ора родители, закинувшись транками, мирно спят за стенкой.

Даже их нотации и вопли не смогли до меня добраться.

Я сто раз набирала Багу, но противный женский голос на двух языках сообщал, что абонент в настоящее время не может ответить…»

Зубы стучат, а руки дрожат.

Внезапно я вспоминаю, что точно сможет меня отвлечь от глухой, немой, слепой, отравляющей все живое тревоги и облегчить душевную боль.

Открываю ящик стола, судорожно выискиваю под тетрадками чертово лезвие, заношу острый край над ни в чем не повинной бледной кожей бедра и всхлипываю:

— Баг, скажи, что все действительно хорошо. Появись хотя бы в сети, мне просто нужно знать, что с тобой все в порядке!

Глава 37

10 апреля, понедельник

Все воскресенье я просидела в своей комнате, рисуя в блокноте Бага и периодически обновляя страницу «ВКонтакте», но на ней не происходило ровным счетом ничего.

Утром хмурый отец подкинул меня до школы:

— Эль, хотя бы сегодня попытайся не разочаровать нас с мамой. Иначе возникнут подозрения, что вред моей «ласточке» нанесла именно ты, чтобы сбежать из-под домашнего ареста. Надо еще проверить, с какой сомнительной компанией ты связалась…

— Я тоже тебя люблю, па… Спасибо, что доверяешь, — бурчу и вылезаю наружу с чувством странного удовлетворения оттого, что хоть на время оттянула на себя часть родительского внимания.

Альки в классе нет, и я задаюсь вопросом, правильно ли рассчитала силу удара в той эпичной драке. Может, у нее сотрясение или синяк, хотя, вероятнее всего, дело в любовных страданиях.

К осиротевшей Наде подсела Юлька, обе не удостаивают меня вниманием, но я не расстроена — для паники есть повод посерьезнее. Мне нужны новости о Баге, но их нет — ни хороших, ни плохих, и я ежесекундно дергаюсь, словно наркоман в поисках дозы.

Относительно сносным день делают только заплывшие глаза и огромный синий бланш на роже Паши Зорина. Передвигается Зорин тоже крайне аккуратно, поскольку в пятницу Баг пересчитал ему все ребра.

Я буквально физически ощущаю, как в недрах Зорина кипит и бушует злоба, но его природную трусость никто не отменял — он обходит меня десятой дорогой и боится лишний раз поднять взгляд.

После уроков выхожу на крыльцо, сбегаю с него пулей и вылетаю за ворота — я во что бы то ни стало намерена разыскать Бага и узнать, чем закончился его разговор с отцом.

На стоянке, перекрыв тропинку пешеходам и выезд трем убогим тачкам, стоит черная тонированная «Мазда», ее зеркальное стекло плавно опускается, и в окне появляется улыбающееся лицо мамы сестер Мамедовых — той самой сияющей тещи Бага, которую так впечатлила моя игра на флейте.

Поправляю рюкзак и пытаюсь обойти машину со стороны капота, но Анна Павловна (так ее зовут, кажется), окликает меня:

— Ты ведь Элина? Литвинова Элина?

Страх щекочет пятки. Мы расстались с Алькой на очень нехорошей ноте: я вмазала ей кулаком по скуле, и она, в отличие от меня, похоже, предпочла нажаловаться предкам.

— Элина, здравствуй! — Анна Павловна выходит из машины. — Я хотела поговорить с тобой.

— Здравствуйте… О чем? — Я притворяюсь невинной овечкой, мило улыбаюсь и обворожительно хлопаю ресницами, но фокус не прокатывает.

— Если ты не против, давай зайдем в кафе-мороженое, — сухо предлагает она.

Сдается мне, с назревающей беседой надо идти не в кафе-мороженое, расположенное в трех метрах, а в бар с крепкими алкогольными напитками.

— Давайте. — Неопределенно пожимаю плечами. Если сейчас на меня наедут за Алькину скулу, я предъявлю им свой сломанный нос.

Анна Павловна проходит вперед, и я могу оценить ее дорогущее манто и сапоги на высокой шпильке. Покачивая бедрами, она входит в разноцветные двери кафе, идет к столику у окна, отодвигает пластиковый стул и указывает мне на место напротив. Я покорно его занимаю.

Занятная, должно быть, картина: длинный худой фрик неопределенного пола и холеная серьезная женщина ведут задушевную беседу в кафе-мороженом.

Она пристально на меня смотрит, но я не отвожу взгляд. Наконец она раскрывает рот:

— Элина, во вторник моя девочка вернулась из школы изуродованной и замкнулась в себе. На вопросы не отвечала, почти неделю притворялась больной. Чтобы разговорить Алю, пришлось покопаться в ее вещах, и глянь-ка, что я там нашла!

А.П. щелчком раскрывает сумочку, достает оттуда сложенный вчетверо тетрадный лист и двигает в моем направлении по столешнице. Забираю его онемевшими пальцами и с трудом разворачиваю.

Так и есть, мой рисунок. Баг на скейте.

— Красивый он мальчик, да, Элин?

Мое сердце останавливается, а в солнечное сплетение вгрызается смертельный ужас.

Нет. Нет, нет, нет…

День за окном темнеет и отдаляется на задворки сознания. Кровь шумит в ушах.

«Мы запалились. У нас проблемы, Баг…»

А.П. ждет ответа, пронизывая меня ледяным взглядом, от которого по спине бежит холодок.

Реальность рушится, но я упрямо киваю:

— Очень красивый…

— Жаль только, что без царя в голове, — продолжает она. — Мальчик склонен к самоповреждению: в подростковом возрасте таким способом пытался привлечь внимание своего отца. Да и вообще, нет у него никаких целей и стремлений, ни гроша за душой, мать-алкоголичка. Если бы не его отец, если бы не наша семья и Маша в частности — его бы уже давно нашли мертвым в какой-нибудь подворотне.

— Но ведь это же бред! — не выдержав, вклиниваюсь в ее душераздирающий монолог и тут же жалею об этом.

— Тебе я пока слова не давала! — рявкает Анна Павловна, я вздрагиваю и затыкаюсь.

Она кладет на столешницу айфон последней модели, нажимает на экран, и злополучное видео Пашиного авторства начинает воспроизводить в моей памяти тот счастливый теплый день. Мир вокруг размывается, я фокусируюсь на самой светлой минуте своей жизни, которую у меня так бессовестно отняли и обнародовали.

— Красивая пара, — только и выдаю я. Снова.

— Я бы так не сказала. — А.П. морщится. — Аля с боем удалила копию этого безобразия со своего телефона. Я настояла. И взяла с нее обещание не трепаться по этому поводу. Знаешь почему?

— Вы типа добрая фея-крестная? — недоумеваю, и Анна Павловна пытается подавить усмешку:

— О, я еще та «фея-крестная»! Хорошо бы тебе никогда этого на себе не почувствовать… Я не собираюсь прикрывать его загул, просто сейчас моей Марусе противопоказаны любые стрессы.

Все понятно, Анна Павловна тоже пока не намерена нас сдавать. Тогда возникает вопрос:

— А меня вы зачем сюда позвали?

— Девочка, я сейчас трачу на тебя свое драгоценное время потому, что хочу предупредить. Женя…

Опять мне в уши льют этот тупой мандеж про их неприкосновенную семейку и про то, как сильно Баг всем в ней задолжал, но я не могу это больше слышать.

— А вы не собираетесь учитывать то, что он любит меня и ничего от вас не хочет?! — взвизгиваю я на весь зал.

На нас оглядываются, и идеально подведенные глаза А.П. издевательски прищуриваются:

— Любит? Тебя? Помилуй, ты себя в зеркале-то видела? Он Марусю три года добивался, а тут вдруг влюбился в такую уродину, как ты? — Она заливисто и мерзко хохочет. — Не смеши… Он просто мальчик с неустойчивой психикой и не ведает, что творит…

То, что она сказала про мою внешность — давно не новость, этим меня не свалить. Но наговаривать на Бага я ей не позволю.

— Да нормальный он! Незачем выставлять его психом!

И тут выражение лица Анны Павловны реально становится жестким. В мозгах ослепительной лампочкой вспыхивает осознание, что игры закончились. И хорошо бы мне прямо сейчас навечно захлопнуть рот.

— Тогда слушай меня, и делай это очень внимательно, — медленно произносит она. — Ты, верно, в курсе, что Женя вывалил свои намерения на отца. А знаешь ли ты, что ответил ему отец? Нет? Отец не сдержался и поднял на него руку. И пообещал ему выставить их с матерью из квартиры, перестать оплачивать Женину учебу и вообще содержать их. И знаешь, как наш «нормальный» Женя на это отреагировал? Он схватил карабин, приставил его к голове отца и кричал, что вышибет ему мозги. Если бы вовремя не подоспела моя охрана и его не оттащили, случилось бы непоправимое… Из-за тебя. Это не шутки, Элина. У него диагноз. Не надо связываться с тем, с чем не сможешь справиться!

Моя челюсть с грохотом падает на пол.

«О господи, Баг… Как же так… Ну как же так, а?..» — проносится в пустой голове.

— Ты ведь его любишь? — продолжает донимать А.П., и я киваю:

— Люблю! Очень…

— Ну тогда подумай, кто будет держать этого нестабильного мальчика в рамках? Поверь, тебе это не под силу. На какие средства он продолжит учебу, где будет жить? На что он будет покупать себе брендовые шмотки, к которым так привык? После вчерашнего происшествия его отец настроен решительно. Сейчас Женя из-за тебя ломает свою жизнь. А теперь присмотрись к себе повнимательней. Пройдет совсем немного времени, он опомнится и бросит тебя, и с чем по факту останется? А еще ты оставишь ребенка без папы. Ты сможешь жить с этой виной?

Вот черт…

Столик уезжает вместе со стенами, и я цепляюсь за его край, чтобы не отключиться.

«Баг не говорил, что отец прессует его, что поставил такой ультиматум, от которого Баг схватился за карабин. А винтиков в башке у него всегда не хватало…

Я со своей странной внешностью не выдерживаю никакой конкуренции с Машей. Она — красотка, а я — стремное нечто, и Багу с его харизмой конечно же не подхожу…»

А еще живо припоминается пустая кроватка, ожидающая маленького человека, и он как никто заслуживает быть счастливым…

«Эта ведьма права во всем… Вот черт, она права во всем…»

— Отвечай! — повелевает она, но мои мозги закоротило. Прямо сейчас я не могу разобраться ни в одной причинно-следственной связи, не могу сделать ни одного вывода.

— Я… Я не знаю! Вы налетели на меня и просите так сразу принять решение…

— Решение должно быть верным, Элина! Хочешь, я помогу тебе его принять? — Она сверлит меня взглядом, не раз заставлявшим людей принимать перед ней коленопреклоненную позу. — Индивидуальный предприниматель Литвинов Артем Александрович, хозяин сети цветочных магазинов «Бэлль»… Папа твой? Как там его машина? Что-то с колесами? А с ним самим пока ничего не случилось?

Я смотрю на эту женщину, и до меня доходит смысл. До меня доходит…

Она встает из-за столика и улыбается:

— Уметь вовремя отступить — полезный навык. Думаю, мы поняли друг друга. Хорошего дня.

***

14.00

Я дома. Привет, кот.

Привет, стол. Привет, окно. Привет, мир.

Какой я была дурой, когда думала, что у тебя найдется что-то хорошее и для меня…

Ненавижу, ненавижу, ненавижу.

Слезы бессильной ярости разъедают глаза.

Как просто решаются проблемы, когда у тебя неограниченная власть. Как просто взять чужую жизнь, чужую свободу и любовь и прихлопнуть, как муху, чтобы только твоя жизнь оставалась привычной, размеренной, без скандалов и эксцессов. Чтобы каждый знал свое место и не смел взывать к справедливости и милосердию.

Меня сломали. Уничтожили, подчинили своей воле…

Нет. Из этого детского кафе с веселыми розовыми стенами вышел кто угодно, но только не я… Я осталась там и крикнула в лицо этой женщине, что меня не запугать, что я люблю и останусь с ним, с моим смыслом жизни, даже если все вокруг умрут. Жаль только, что это произошло где-то в параллельной вселенной.

Открываю ноутбук, захожу в «ВК» и оставляю сообщение для пользователя Yato/Yaboku:

«С тобой было весело, Баг, но ты не сможешь быть моим будущим. Давай остановимся».

Клик.

Курсор тараканом ползает по экрану.

«Вы действительно хотите удалить свою страницу и все, что на ней размещено?»

— Да!!! Хочу!!! Если бы не хотела, вообще бы не сунулась в этот раздел, дебилы чертовы! — Я сношу профиль и долго пялюсь на избитую одноглазую собачку на белом фоне.

Сидя на полу, вываливаю на ковролин остатки маминого маникюрного набора, отковыриваю пилкой для ногтей заднюю стенку телефона, выуживаю сим-карту.

Иду в туалет и топлю ее в унитазе.

«Баг, ты, конечно, все равно меня найдешь. Ты все обо мне знаешь. Прости меня. Возненавидь меня. Живи дальше. Ты навсегда останешься в моем сердце…» — навязчивые мысли молотком стучат в темя, разгорается головная боль.

Возвращаюсь в комнату, лезу в спасительный шкафчик, закатываю рукав и орудую лезвием.

«…Мальчик склонен к самоповреждению. Так он привлекал внимание…»

Бред какой-то. Он просто родился другим, а это в нашем гребаном мире — заведомый проигрыш по всем статьям…

Черт. Сегодня выходит особенно больно, неглубокие порезы расцветают на предплечье, подкатывает тошнота. Зажимаю рану ладонью, мычу и кусаю губы — так мне и надо. Предатели достойны гораздо больших мучений.

Глава 38

17 апреля, понедельник

«Дорогой дневник!

У меня не осталось желания что-то сюда писать, да и, по правде, рассказывать не о чем.

Каждое утро папа возит меня в школу, где я ни с кем не разговариваю — люди стали безликими, прозрачными, невидимыми, и я попросту их не замечаю.

В моей жизни была любовь — сильная, чистая и настоящая. И взаимная. А потом меня уничтожили. Нет меня, осталось только раздавленное насекомое на подошве дизайнерского сапога с высокой шпилькой.

Я извожу себя до состояния овоща, ковыряю душевные раны, пускаю в ход лезвие, но иногда тягостные думы отключаются, и я… чувствую облегчение. И преисполняюсь лютой ненавистью к себе.

Я до воя нуждаюсь в участии, и в субботу вечером чудо едва не произошло. Перед ужином мама, пару раз стукнув в дверь, робко вошла в мою комнату и села на кровать.

— Эля, ты какая-то тихая в последнее время… Все нормально в школе? А с тобой все хорошо?

Я смотрела на нее и не могла дышать.

Мама — всеми любимый тепличный цветок, и папа, как настоящий рыцарь, преданно ее оберегает. И пусть для них я не являюсь главным человеком, они у меня на первом месте. Родители действительно воспитали меня хорошей, благоразумной, домашней девочкой, и, если что-то случится с ними, я никогда себя не прощу.

— Переживаю из-за экзаменов, мам. В остальном все нормально. Извините меня за загулы — это от дурости. Они больше не повторятся.

Я неприкрыто врала и мысленно умоляла маму мне не верить, но она, с облегчением вздохнув, заговорщицки подмигнула:

— Это не дурость, а юность… — Прикрыла за собой дверь и оставила меня одну.

Сегодня была репетиция ЕГЭ. Учителя в сотый раз объясняли правила оформления тестов и жутко психовали, а одноклассницы жрали валерьянку.

“Бегите, глупцы! Ведь это же самое страшное испытание в вашей никчемной жизни…” — хотелось выкрикнуть им в лицо.

Алька появилась в гимназии на следующий день после моей беседы с ее ненормальной мамочкой и с тех пор ходит заторможенная и тихая, сшибает углы и прячет глаза. За все эти дни я не слышала от нее ни слова. Может, Мамедова чувствует вину перед Багом, или же он доходчиво объяснил, что ей ничего не светит, вернулся к Маше и живет себе счастливо. Но это всего лишь мои больные фантазии — я ничего не знаю о нем.

С самого утра кружится голова — видимо, все дело в том, что я не ем. Не могу запихать в себя ни крошки.

Я бледна и похожа на смерть, патлы отросли, темные корни на два пальца вытеснили голубые пряди.

Быстро проставив варианты в тесте, я сдала бланк и уставилась в окно — в нем плыли все те же белые облака, но они уже ничего не сулили и никуда не манили…

“…Где ты?.. Как твои дела?.. — молоточком стучало в башке. — Нас с тобой укрывает одно и то же небо, и мне достаточно даже этого…”

Перед глазами, как наваждение, стояла картина: мальчик склоняется передо мной на колени и посреди шума и суеты торгового центра запросто завязывает мой развязавшийся шнурок. Мальчик, готовый ради меня на все…

Прости меня. Прости. Прости. Прости… Ведь я ко многому оказалась не готова».

***

18 апреля, вторник

«Гребаная весна все никак не придет, дружно тронувшееся вместе со льдом дерьмо снова завалило снегом.

Каркают вороны, лают собаки, шумят машины.

Я ничего не ем.

Забираю приготовленную мамой еду в свою комнату, перекладываю в пакетик и прячу в рюкзаке, чтобы утром выбросить в мусорку у школы…

Просиживаю уроки, еду домой и до возвращения родителей пластом лежу на кровати.

Это стало приятной рутиной, но сегодня я увидела его…

Уроки закончились, я брела по коридору, и от запаха школьной столовки сводило скулы, а к горлу подступала тошнота… Я всей душой рвалась в свою тесную пыльную комнату, чтобы там, в четырех гулких стенах, опять предаться неизвестно чему, но кто-то, кажется, Надя, настороженно меня окликнул:

— Элин? Ты в норме?

Странно. Раньше Зверева старательно делала вид, что не помнит моего имени.

Я криво улыбнулась и прошла мимо, забрала в гардеробе парку и на ходу набросила на плечи, но на выходе застыла как вкопанная.

Я увидела его глаза. Глаза, которые никогда не смогу забыть.

Он стоял у ступенек школьного крыльца — нараспашку, забив на собачий холод.

Ему было плохо — я чувствовала, но лицо транслировало привычную беззаботность.

Я споткнулась и по инерции пролетела еще пару ступенек, но, судорожно вцепившись в перила, все же сумела сохранить равновесие.

Мне нельзя его видеть…

Резко развернувшись и растолкав столпившихся в дверях малолеток, я побежала обратно. Ноги несли меня к подсобкам, вырывавшиеся из легких всхлипы заглушали все другие звуки.

Но кто-то вдруг крепко схватил меня за талию, и сердце чуть не взорвалось. Даже не оглядываясь, я узнала его руки.

— Эльф! Что происходит? — тяжело вдыхая и шумно выдыхая, прохрипел он.

“Раз-два-три-четыре-пять… — отсчитала я про себя, пытаясь успокоиться. — Поступи правильно, Элина. Ты же все прекрасно понимаешь…”

…Анна Павловна, Маша, отец Бага, чертов карабин, детская кроватка, мои счастливые родители — все смешалось в памяти и осело пылью, а в мозгах воцарилась прохладная пустота.

Я выпуталась из его рук, смело вздернула подбородок и обернулась:

— Хватит, Баг. Больше ничего не происходит.

Я старалась выдержать его взгляд — взгляд нереального оттенка моря, но он пробирался под кожу, разламывал ребра, выворачивал наизнанку внутренности и проникал в мои сердце, душу и мысли.

— Эльф, мы же поклялись никогда не бросать друг друга! — умолял Баг.

— И что? Я много чего могу наобещать, а потом забыть. — Я спокойно, без всяких эмоций смотрела на него, но в груди разверзался ад.

— Но ведь ты меня любишь! — Он что-то отчаянно выискивал в моих глазах, но я оставалась равнодушной.

— Я никогда не говорила тебе этого, Баг. Знаешь почему? Потому что не люблю врать.

Баг побледнел и замер, и я словила паническую атаку. Но несколько секунд спустя его лицо расслабилось, а он вдруг превратился в беззаботного светлого мальчишку. Или поехавшего психа, которому уже все равно.

Он пошел на меня, я попятилась и оказалась в тупике. Он уперся ладонями в стену позади моего затылка, долго и завороженно рассматривал меня спокойным бездонным взглядом, и я начала терять контроль.

“Сейчас он убьет меня, — пронеслось в голове. — Или поцелует, обнимет и простит за все, что я только что нагородила. И я не смогу оторваться от него. И навлеку на него и на своих близких огромные проблемы. Я — искалеченное худое существо без совести и морали, которое думает только о себе, черная дыра, поглощающая счастье других. Он достоин лучшего. Он достоин…”

Я зажмурилась и прошипела:

— Баг. Убери руки.

— Нет.

— Все закончилось, Баг, хватит.

— Я не верю.

— Баг!

— Я не верю!

— Я не хочу быть с тобой.

— Эльф, я не верю.

— Ты постоянно внушаешь мне, что умрешь без меня, не даешь шагу ступить, не даешь мне свободно дышать, не даешь жить. Ты ненормальный, Баг. У тебя куча проблем — для начала разберись с ними! Ты просто меня достал!!! — Я уперлась кулаками в его грудь и изо всех сил оттолкнула. Вырвала его из себя с мясом. С кровью. С корнями.

Баг отшатнулся.

Пробуксовав подошвами по старому линолеуму, я пулей выбежала из коридора, из школы, из прошлого, из будущего…»

А сейчас, сидя в комнате в свете настольной лампы, вновь покрываю ногу сеткой неглубоких царапин и приговариваю:

— Прости меня, Баг. Но теперь я не твое будущее. Мне ни к чему себя беречь…

***

19 апреля, среда, 19.00

Мама с папой уверены, что мое подавленное состояние связано с их взбучкой и последовавшим за ней домашним арестом.

С течением времени взгляды их становились все более виноватыми, и сегодня дело дошло до критической точки.

Они официально отменяют домашний арест и чуть ли не пинками гонят меня «общаться с друзьями», но я прячусь в комнате.

Мама вламывается следом, выволакивает меня оттуда за руки и тащит в торговый центр.

Я не сопротивляюсь: мне давно нужна новая сим-карта.

Мне давно нужно что-то в себе изменить.

Мне давно пора учиться жить заново…

Мы идем мимо ярких витрин, и я вздрагиваю, как от пощечины: боже, у меня даже движения заторможены!.. Все виды боли точат и грызут изнутри, и мое отражение в высоких стеклах вполне могло бы принадлежать старой и скрюченной артритом бабке.

Мама удрученно направляется к магазину с мрачной подростковой одеждой — я всегда отдавала ему предпочтение, но в моей черепушке какой-то винтик сорвался с резьбы. Внезапно я сворачиваю к бутику с яркими платьями, изящными туфлями и дамскими сумками, и мама не верит своему счастью.

Я хватаю эти странные вещи охапками, сваливаю их в ее руки и спешу к кассе. Бегу с пакетами домой, и мама едва за мной поспевает.

А дома, стоя у зеркала, я прикладываю к себе одно из этих чудовищных платьев — короткое, розовое, с пайетками на груди — и испытываю сильнейший когнитивный диссонанс.

Я влезаю в это платье. Разламываю себя до самого основания. Все равно меня больше не существует…

***

20 апреля, четверг, 6.00

Мама расталкивает меня задолго до звонка будильника и встревоженно сообщает:

— Ребенок… в подъезде, под нашей дверью, ошивается какой-то парень. Кажется, всю ночь там просидел… Папа в пять часов выехал к поставщикам, позвонил из машины и предупредил… Мне нужно успеть перед работой в магазин, корм для Марса купить, а я боюсь выйти… Может, полицию вызовем?

— Не надо полиции, — бубню я в подушку, отчаянно борясь с желанием вскочить, выбежать из квартиры и разреветься. — Скажи ему, что я не хочу его видеть.

— То есть? Ты его знаешь? — недоумевает мама.

— Мам, просто выйди и скажи, что он мне надоел, и попроси уйти. Он безобидный. — Я отворачиваюсь и натягиваю на голову одеяло — глаза бы мои не глядели на этот гребаный мир.

Как только за мамой закрывается дверь, я подлетаю к окну и смотрю на освещаемую одиноким фонарем площадку у подъезда.

Минут через пять Баг показывается внизу — прихрамывая и держась за бок, пересекает двор и бредет к пустой остановке, а я провожаю взглядом его спину и шепчу:

— Не надо, береги себя, прекрати!.. Скоро ты одумаешься и поймешь: все, что происходит с нами, — к лучшему…

Глава 39

21 апреля, пятница, 7.00

«Дорогой дневник, многое ли об этой жизни поняла я?

Я поняла, что можно забраться очень высоко, летать под облаками наивным и счастливым ангелом, но она все равно скинет тебя оттуда, и ты разобьешься. Станешь набором атомов, исчезнешь… превратишься в ничто. А когда ты — ничто, тебе все равно.

Не хотела об этом писать, потому что самой противно.

Но мне очень нужно было проверить, насколько далеко я смогу зайти в своей новой ипостаси: быть ничем.

Потому что мне до сих пор ни черта не все равно, потому что мне все еще больно…

Вчера я не могла найти себе места — образ уходящего в утренние сумерки Бага возникал перед глазами и почище тупых ржавых лезвий разрывал сердце. Я миллионы раз в красках представляла, как догоняю его, хватаю за воротник, разворачиваю к себе и падаю в надежные и теплые объятия, как говорю, что люблю и прошу верить мне, и мы вместе встречаем на крыше новое солнце…

После занятий класс собрался отпраздновать успешную сдачу пробного экзамена, и я тоже увязалась на вписку к одному из отличников. На меня никто не обращал внимания, потому что кроме наших зануд там была куча каких-то левых ребят, а Алька, Надя и Юля не пошли на эту тусовку.

Как всегда, я функционировала в режиме пустого места и напилась, сильно. Я улыбалась незнакомым ребятам и девчонкам, но сердце истекало кровью: “…Прости меня. Прости, прости…”

Несбыточные мечты способны довести до сумасшествия, и в тот момент я твердо решила запретить себе мечтать. Сжечь все пути к отступлению.

Я сама подвалила к этому козлу Зорину, начала скалиться и заигрывать, и почти в открытую предложила себя. Все присутствующие были свидетелями, одноклассники знатно офигели.

Хоть он не вязал лыка, но сразу понял намек, и его улыбка была победной и мерзкой. Он схватил меня за локоть и потащил в ванную.

Не могу писать дальше, но должна… В общем, дальше произошла невыносимая мерзость.

Я — ничто. Грязь въелась в поры.

Ничто держалось за раковину, когда Зорин, со свистом выдохнув в ухо перегар, удовлетворенно пропыхтел:

— Я же говорил, Литвинова: стоит только попросить… Ну, теперь в классе у тебя все будет ништяк, отвечаю.

…Вот это и есть жизнь, во всем многообразии ее проявлений.

Все светлое, чистое и настоящее я извергала из себя фонтаном блевотины в эту самую раковину, а Зорин, ухмыляясь, застегнул ширинку и вышел.

Несмотря на то что домой я явилась около двенадцати, с трудом держалась на ногах и полночи просидела в ванне, родители не решились меня отчитывать, а сейчас мама принесла в комнату аспирин, чай и завтрак, а папа, старательно отводя глаза, сообщил, что подбросит до школы.

Я опустилась, папа. Ради тебя. Ради… всех, кого люблю.

А вы не старайтесь меня любить. Больше не надо…»

***

13.00

Лязг звонка выносит мозг, яростно болит голова.

Толпа малолеток с победными воплями устремляется к гардеробу, где уже наблюдается столпотворение.

Бесцельно бреду по полупустому коридору, но краем глаза замечаю, что слева открывается та самая подсобка, в которую мой новый кореш Зорин, ни разу за сегодня не взглянувший в мою сторону, однажды меня заталкивал.

Чья-то рука крепко обхватывает мое запястье и увлекает в темноту, а потом за спиной захлопывается дверь.

Я узнаю его присутствие по тому, каким разреженным становится воздух, как покалывает кончики пальцев, как на миг оживает сердце. Запах ноября окутывает все мои печали, и они отлетают далеко-далеко…

Он берет меня за руку. Крепко.

— Эльф… Я не могу так. Слышишь?

Его голос успокаивает и обнадеживает, но я зажмуриваюсь и до боли закусываю губы: «Я не Эльф, ты обознался. Я — вонючая слизь, грязь, ничто. Я тебя не достойна…»

С силой выдергиваю руку из его захвата и огрызаюсь:

— Зато я — могу! Я уже давно с другим, если тебе это интересно.

Я не должна смотреть в его лицо, поэтому слежу за его руками, за волшебными длинными пальцами.

— Окей. — Пальцы прячутся в кармане темно-зеленой толстовки и выбираются оттуда, сжимая небольшой выкидной нож, тот самый, которым на крыше в день моего рождения открывались бутылки с вином.

Из легких вырывается вздох облегчения — от этой руки я готова принять даже смерть и рефлекторно подаюсь навстречу невыносимо знакомому теплу.

«…Давай, освободи меня. Закончи со мной…»

Но руки снова тянутся ко мне: одна разжимает мою ладонь, другая вкладывает в нее нож.

— Эльф. — Над ухом раздается тихий шепот. — Это хорошо, что ты живешь дальше. Живи. Обещай мне жить. Я никогда больше не появлюсь рядом, не буду тянуть тебя на дно. Но есть одна проблема…

Рука взлетает вверх и расстегивает молнию на толстовке. В полутьме мои глаза различают грудь с бороздами боли и орнаментами татуировок. Мне хочется дотронуться до нее губами, но они слишком грязные, и я захлебываюсь от безысходности.

Как хорошо, что мосты сожжены и все пути к отступлению отрезаны. Он будет свободен, а я переживу любую боль.

Его толстовка расстегнута, рукоятка ножа потеет в моей ладони, а шепот над ухом становится громче:

— Я все еще люблю тебя, Эльф. Прошу, вырежи, на хрен, мое сердце. Так будет легче. Мне будет нечем любить.

Под израненной шрамами кожей что-то мерно бьется. Я помню, как обрабатывала порезы над этим сердцем. Помню, как прижималась к ним и шептала слова нежности. Я помню, но должна забыть…

— Давай, закончи со мной! — выкрикивает он.

Вздрогнув, я послушно подношу нож к его груди и надавливаю на лезвие. Капля крови наворачивается рубином, тяжелеет и тонким ручейком стекает вниз.

За ней еще, и еще одна — теплые ручьи и реки, которые уплывут в океан любви, высохнут, свернутся и разлетятся по ветру.

Моей сказки больше нет. Темно и пусто.

Нож со звоном падает на ободранные доски паркета, с глухим стуком рядом с ним часто-часто падают и расплываются темные капли.

Я разворачиваюсь и вылетаю из подсобки, собирая плечами углы.

Теперь ему нечем меня любить.

Теперь все закончилось.

Глава 40

26 апреля, среда

«Дорогой дневник, давненько не виделись…

Я перекрасила волосы, они теперь обычные, темно-русые.

Сняла и оставила в дальнем ящике стола очки в синей оправе — прячась за ними от мира, я совсем забыла, что контактные линзы гораздо удобнее.

К вороху ярких платьев мама подобрала мне сапоги и пальтишко, подарила одну из своих новых сумок и кашемировый палантин.

Я больше не Эльф. Будто никогда им и не была.

Я выбросила лезвия… и не режусь.

Я даже боли больше не заслуживаю.

За несколько дней я полностью вернула утраченный кредит родительского доверия — снова взялась за учебу, участвую в семейных делах, то бишь болтаю без умолку о всякой чепухе за ужином и до ночи смотрю с мамой и отцом дурацкие фильмы. Родители даже мысли не допускают, что это — всего лишь тихое помешательство и повод не оставаться одной…

Когда я впервые пришла в школу в новом образе, не случилось никакого фурора. Одноклассники все также старательно отводили глаза, особенно преуспел в этом Зорин. Видимо, изначально дело было не в одежде и не в статусе, они просто не хотели принимать меня за свою. Наверное, подсознательно они чувствовали во мне изъян — ведь даже животные изгоняют из стаи чужака или больного сородича.

Алла Мамедова включила полный игнор. Мы больше не трогаем друг друга. Каждая из нас просто молча выполняет свою часть сделки. Мы с ее семьей разыграли партию на душу одного человека, и я проиграла.

Конец истории».

***

27 апреля, четверг

С вечера МЧС рассылало оповещения о грядущем ухудшении погодных условий, и к сегодняшнему утру мрачные предсказания сбылись: на город обрушился снежный буран, за два часа засыпавший улицы тысячами тонн снега.

На дорогах случился коллапс, автолюбители, перешедшие на летнюю резину, побросали авто во дворах и дружно пересели на общественный транспорт. Папа проводил маму до работы, вернулся без сил и предпочел остаться дома.

Борясь со стихией и желанием свернуться клубком и уснуть, я отважно продираюсь к остановке. Снег разметает полы короткого пальто, залетает за шиворот, не дает вздохнуть. Форменная юбка то липнет к колготкам, то задирается колоколом, перчатки из тонкой кожи не спасают — вовсе не согревают руки.

Встаю под пластиковым козырьком и, нахохлившись, жду.

Отчаявшаяся толпа штурмует маршрутки и автобусы, моего, под номером сто сорок пять, нет уже полчаса. Я безнадежно опоздала, окоченела и рискую замерзнуть насмерть.

Сапоги сами трогаются с места и, увязая в снежных наносах, несут меня вдоль километровой пробки.

Вокруг светопреставление, непроглядный буран, свистопляска.

Нынешний апрель согрел меня лишь однажды, на площади, в окружении разлапистых елок, но воспоминание принадлежит не мне...

Это была не я.

Я все придумала.

— Эльф? — раздается за спиной, я вздрагиваю, медлю, задыхаюсь… но разворачиваюсь.

Я больше не живу прошлым, поэтому улыбаюсь этим красивым губам напротив, но не рискую смотреть в глаза. Я помню: они бездонные и вызывают морок. Не нужно…

— Ты изменилась. — Он оценивает мою новую оболочку, и я спокойно парирую:

— Зато ты — все тот же.

— Не твое это все. Не в обиду, Эльф…

— Элина, — поправляю я.

Он соглашается:

— Пусть так. — И через молчание добавляет: — Знаешь, у меня сын родился…

Сердце плачет, бьется в клетке ребер, пытается вырваться наружу, но что оно понимает…

— Поздравляю! — Я снова дежурно скалюсь.

— Спасибо. Он клевый. — Он топчется рядом, руки в карманах, куртка нараспашку, в бледное лицо летит снег.

— Я рада.

— И я… в общем, рад.

— Ну, тогда пока! — Я отступаю, он кивает и натягивает проклятую безмятежную улыбку.

Делаю еще один шаг назад, разворачиваюсь и ускоряюсь, почти бегу.

— Пока, Эльф. Береги себя! — кричит он мне вслед.

— Ты тоже… — шепчу себе под нос, и боль ледяными когтями разрывает нутро.

Глава 41

29 апреля, суббота, 17.00

Мерно тикают настенные часы, в комнатах витает аромат мятного чая, я сижу на подоконнике и, прислонившись лбом к холодному стеклу, вглядываюсь в скованное морозом небо над промзоной. Оно сегодня странное — низкое, тревожащее и зловещее, с кроваво-красными, лиловыми и бирюзовыми полосками у горизонта. На фоне малинового заката высятся черные плечи огромных градирен и заводских труб, из них валят пар и дым.

Мама с папой уладили квартирный вопрос без суда и завтра уезжают заниматься оформлением документов. Они тихонько переговариваются о необходимых в дороге вещах, шепчутся и хихикают, а я ощущаю фантомную тоску по искренней и взаимной любви. Это родители сформировали во мне мечту об идеальных отношениях, но для меня она не сбудется уже никогда…

Совсем чуть-чуть — и закончится школа. Я уеду отсюда, буду жить в другом городе.

Но даже там я не склею из осколков новую жизнь.

В гостиной скрипит кресло, шуршит газета, и мама охает:

— Представляешь, Тем, какой ужас. Погиб подросток. Опять «киты», не иначе. Господи, а мальчик-то какой хорошенький, и чего ему не жилось?.. Слушай, а я ведь его видела… Это знакомый Эли, недавно под нашей дверью сидел. Эль?!! Иди-ка сюда! — зовет она, и я в раздражении покидаю наблюдательный пункт.

— Господи, ну мама, опять ты за свое! Ты что-то перепутала.

***

«Не знаю, какой сегодня день, не спрашивайте…

В газете была неправда.

Я каталась на сто сорок пятом автобусе — раз десять проехала вкруговую, пока кондуктор меня не выгнала.

Я видела Бага — он был там, то на задней, то на средней площадке, но, когда я подходила ближе, он терялся в толпе, исчезал…

Баг, хватит меня наказывать. Шутка затягивается. Пожалуйста, появись!

***

Я ходила в репетиционный гараж, но он был закрыт.

Ты точно был внутри, я стучала, но ты не открыл. У меня костяшки в кровь разбиты, Баг. Прекрати! Я сожалею.

***

Я очень сожалею, черт тебя раздери! Придурок!!!»

***

30 июня, пятница, утро

Вырезка из газеты «Город N» от 28 апреля 20… года:

«Минувший четверг омрачился в нашем городе не только возвращением зимы и транспортным коллапсом.

Примерно в 19.40 18-летний молодой человек упал с крыши жилой высотки на улице Герцена, в которой проживал вместе с матерью. Обстоятельства происшествия выясняются.

По данным источника, близкого к семье погибшего, причиной могло послужить обострившееся психическое заболевание».

«Вот так. Ни больше ни меньше.

В тот день Баг пообщался со мной на остановке, сходил на пары, ненадолго заглянул в гараж к ребятам и пошел домой: в последнее время он жил то у Холодоса, то у матери. И никто не заметил в его поведении ничего странного. Никто из нас.

До квартиры он не добрался. Вместо этого поднялся на крышу и…

Об этом мне коротко рассказал Лось, когда я встретила ребят, всех четверых, возле Политеха.

Остальные трое больше не хотят общаться: Яна кричала в лицо, что Баг сделал это из-за меня. Лада молчала. Ваня тоже отвернулся и не сказал ни слова.

…Наверное, перед тем как шагнуть в пустоту, Баг долго стоял на крыше, смотрел в темное небо и думал.

О чем?

Я бы на его месте думала о людях, сделавших мою жизнь разменной монетой в своих интересах, полностью наплевав на мои. Я бы ненавидела их и упивалась мыслью, что этим поступком причиню им невыносимую боль.

Но Баг так думать не мог, он был чистым. Он был ошибкой.

В одну из ночей мне приснилось, будто я сломала систему и в кои-то веки оказалась с ним рядом именно тогда, когда была ему нужна. Баг, раскинув руки, стоял на краю нашей крыши. Он оглянулся и светло улыбнулся мне:

— Эльф! Как думаешь, теперь я могу полетать?

После этого у меня больше не было ни одного сна.

Насчет статьи… Там бред, конечно. Только источник, близкий к семье Бага, мог сказать, что у него было психическое заболевание.

У него винтиков в голове не хватало, это да. Но он не был больным.

Или был?

Эй, Баг, каким ты был?

В день похорон я нашла себя в пригороде, на конечной остановке неизвестного маршрута, без копейки денег. Я не помнила, что делаю там. С утра я прекрасно осознавала, чтó в этот день будет происходить, но не знала где. Да и кто бы позволил мне с ним попрощаться? Я села в случайный автобус, и боль отключилась, но дальше нить воспоминаний теряется. Боль отключила и разум.

Да, пусть тогда, у Политеха, разговора с ребятами не получилось, но вчера Лось догнал меня на улице и со словами: “Как бы там ни было — вот…”, быстро сунул в руку бумажку с новым адресом Бага.

Координаты места на кладбище.

А я…

Завтра у меня поезд.

На трюмо в ожидании томятся два билета до соседнего города, где я сдам документы в приемную комиссию одного из вузов, с помощью мамы выберу мебель и шторы и тоже буду обживаться на новом месте.

Как хорошая правильная девочка, которой ни черта не светит.

План такой.

Я оставляю этот город позади. На мне очки в синей оправе, клетчатая рубашка и конверсы.

За спиной рюкзак с фотоальбомом, на коленях — футляр с флейтой.

В окошке кадрами яркого мультфильма сменяются летние пейзажи.

Все, моя станция.

Я иду к тебе в гости.

Я сто лет тебя не видела, я зверски скучала по тебе, мой парень…»

***

Тихо и торжественно ступаю по улицам огромного безмолвного города с тысячью лиц и дат. Лось дал мне верные координаты, потому что я уже вижу тебя, и твое лицо слишком напряжено и серьезно.

— Ну, привет, Ковалев Евгений Александрович… — Я вхожу в раскрытую калитку, роняю задницу на теплую землю и растерянно бубню: — Не твое это. Уж лучше бы ты оставался Багом.

Расстегиваю рюкзак, извлекаю всеми забытый альбом и вытягиваю из прозрачного кармашка фото, где ты смеешься.

— Вот тут ты круто выглядишь. Ты настоящий. Я оставлю это здесь, чтобы и другие вспомнили… Ладно? — Протягиваю руку и подсовываю небольшое фото под косую черную ленточку у рамки. — Я, собственно, что хотела-то… Хотела сыграть для тебя. Только для тебя, как ты однажды просил. Но, чур, не «Девушку с волосами цвета льна» — думаю, ты тоже от нее не в восторге. Лучше Грига сбацаю, «Песню Сольвейг»[22]. Про вечную невесту, ха-ха.

Открываю футляр с флейтой, и солнечный блик от нее ложится на твое лицо. Набираю в грудь побольше воздуха и играю. Я очень стараюсь. Стараюсь только для тебя, так что заткнись и слушай.

Помнишь, как мы впервые столкнулись в автобусе? А как впервые поцеловались? А как проводили бурные ночи? Как пили, смеялись и были счастливы, помнишь? Я помню. Я никогда этого не забуду…

Произведение слишком депрессивное и чертовски выматывает. Я задыхаюсь и откладываю флейту. Захлебываюсь слезами и судорожно стираю их со щек.

— Вот как-то так… Я не виртуоз.

Мы долго молчим и смотрим друг на друга.

— Блин, совсем забыла, — спохватываюсь я. — Баг… Вот, это одуванчики. Надрала их в поле, когда шла сюда от станции. Мать-и-мачеха уже не цветет, но они похожи, правда?

Какое-то время я старательно плету из одуванчиков венок, задыхаюсь, немею и глохну от подступившей к горлу тишины.

Закончив, я кладу его на ворох искусственных цветов, глажу прогретую солнцем землю, запускаю в нее пальцы, и она обхватывает их — теплая и живая, как твои руки.

Но она ускользает, осыпается сухими ручейками и превращается в пыль.

— Это все не то, Баг. Не то. Возьми меня за руку, крепко. Сделай хоть что-нибудь, без тебя так тяжело…

Тишина сгущается и давит на легкие, во мне взвивается злость:

— Почему ты оставил меня здесь одну, Баг? Ты же обещал никогда этого не делать…

— Ты прав. Я тоже многое тебе обещала.

— Прости меня, ладно? — Снизу вверх я заглядываю в нереальные глаза цвета моря. — Прости меня, если можешь…

Нет ничего хуже несказанных слов. Нет ничего хуже упущенных возможностей. Нет ничего хуже невозможности что-то изменить.

— Я никогда не говорила тебе, что люблю тебя. А я тебя люблю! Я так сильно люблю тебя… Слышишь? — Ты — волшебный свет, и запретов нет… Подпевай!

«…Веди меня дорогой мягких снежных троп,

А цвет седой — такой же белый, только уставший.

Держи меня, хотя я вряд ли уже побегу…»[23]

Нет ответа. Вокруг шеи удавом обвивается все та же тишина.

Все можно пережить, все можно изменить, все можно исправить… Ты можешь стать для кого-то нужным, можешь найти занятие по сердцу и друзей по душе, можешь идти в прекрасное светлое будущее, неся свою боль за плечами, как самый ценный груз, потому что только на контрасте с ней получится распознать счастье… Перед тобой открыты все двери, возможны любые чудеса, пока ты остаешься в живых.

А иначе от тебя останется только вот это:

настоящая

первозданная

глухая ко всем мольбам

страшная

липкая

беспомощная

пустота.

***

Оставляю Багу на хранение альбом и флейту — осколки давнего прошлого, которые никому из нас больше не пригодятся, стряхиваю землю с коленей и ухожу.

— Я не прощаюсь, Баг. Когда-нибудь мы с тобой обязательно встретимся. Я еще тебя удивлю, вот посмотришь! А пока… Я обещаю тебе жить. Я стану твоим будущим.

***

«Выход на крышу никто так и не удосужился заварить — все предпочли просто забыть о случившемся.

Я — не лучше, я тоже хотела бы потерять память, но это бы стало незаслуженно легким исходом.

И я сижу на этой теплой крыше, среди телеантенн и птиц, и пью терпкое сладкое вино прямо из горлышка.

У каждого из нас на пути хоть раз появлялся человек, который врывался в нашу жизнь вихрем, перетряхивал ее, ломал до основания и, уходя, оставлял после себя только выжженную пустоту. Но спустя время на этой пустоте прорастали всходы чего-то нового, другого, лучшего… Того, что оказывалось твоей настоящей жизнью и судьбой.

Таким человеком был для меня ты, Баг.

Главным человеком в моей жизни.

Кожаный ремешок, подаренный тобой на этом самом месте в день моего восемнадцатилетия, привычно и надежно обвивает запястье, зеленые летние просторы твоими глазами смотрят на меня из недосягаемого далека.

Здесь так спокойно…

Я пишу эти строки и прощаюсь с городом, в котором мы оба совсем недавно жили».

Конец

notes

Примечания

1

Британская рок-группа

2

Роман Габриэля Гарсиа Маркеса

3

«…Забери меня от всех…» — строчка из песни Joy Division «Leave me alone»

4

Иэн Кертис — лидер группы Joy Division

5

Лидер группы Radiohead

6

Драма режиссера Р. Кросби, 2009

7

Хокку японского поэта Мацуо Басе

8

Ято/Ябоку — главный герой манги и аниме-сериала «Норагами» («Бездомный бог»). Малоизвестный бог без собственного храма. Для того чтобы получить хоть какое-то признание, он помогает каждому встречному в исполнении любых желаний

9

Один ребенок сказал другому:

«Я рад встретить тебя,

И меня не волнует, о чем ты думаешь,

Если только не обо мне» — песня «Drain You» группы Nirvana

10

Песня группы «7 раса» — «Куклы становятся старше»

11

Unknown Pleasures (рус. «Неизведанные удовольствия») — дебютный альбом британской рок-группы Joy Division, вышедший в 1979 году

12

Хикикомори, хикки — японский термин, обозначающий людей, отказывающихся от социальной жизни

13

Цитата К. Кобейна

14

Песня группы «7 раса» — «Джа»

15

Имеется в виду Эрнесто «Че» Гевара

16

Thrasher — бренд одежды для скейтеров

17

Grand Theft Auto (сокр. GTA) — серия компьютерных игр

18

Ты теперь пи*датый, что ли? Ты умеешь делать олли! (народное)

19

«“Не просыпайся ночью, чтобы посмотреть, как она спит,

Ты же знаешь, что вновь и вновь будешь терять

Эту трепещущую, обожаемую,

Взъерошенную, безумную девушку-птицу…”

Но каждую ночь я сгораю,

Но каждую ночь я зову тебя,

Каждую ночь я сгораю,

Каждую ночь я снова падаю».

The Cure, «Burn», 1994

20

Падший (англ.)

21

«О, я прошел по воде и сквозь огонь:

Я его больше не чувствую.

Это был я, я ждал себя,

Надеялся на нечто большее.

Я, смотревший на себя,

Надеявшегося на что-то еще».

Joy Division — песня «New Dawn Fades»

22

Сольвейг — героиня драматической поэмы Г. Ибсена «Пер Гюнт» (1866), деревенская девушка, ушедшая из семьи за всеми отвергнутым Пером Гюнтом. Обещала ждать Пера и прождала его всю жизнь, до глубокой старости

23

Группа «7 раса», песня «Куклы становятся старше»

Content

Ру Тори Дорогой дневник