Ру Тори

Синдром счастливой куклы

Annotation

Первая любовь ушла в небытие, оставив в сердце только выжженную пустоту. С обещанием жить дальше я плыла по течению, пока он не протянул мне руку. Мы никогда не залечим порезы, не изменим мир и не избавимся от страха, но попробуем найти смысл. Вместе.

История Эльфа из "Дорогого дневника"

Продолжение

В тексте есть: любовь, запретная любовь, поиски смысла

Ограничение: 18+

Синдром счастливой куклы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Синдром счастливой куклы

Тори Ру

1

3 года спустя

«Привет, цивилизация! Представляю вам очередной отчет о проделанной работе. Не забывайте подписываться на мой канал и ставить лайки! Всех люблю. Итак… Я не употребляю почти год. Что я могу сказать по этому поводу? Ничего хорошего. Головная боль долбит ничуть не меньше, мне все еще очень хреново. И ничто не радует, кроме гипотетической возможности сдохнуть. Но, как вы все знаете, я взял курс на творчество, и оно меня спасет. Просто колпак временно подтекает от «самоизоляции» — серые стены, серый вид за окном. Серое небо, «бесконечный апрель…»

Монотонное бормотание, проникшее в сон, рушит его, мгновенно возвращая меня в реальность — ту самую, серую и опостылевшую. Скриплю зубами, поворачиваюсь на бок и разгибаю затекшую руку, пронзенную миллионами иголок.

Комната погружена в полумрак, лишь захламленный стол в дальнем углу освещает тусклая желтая лампа. Посреди залежей тетрадок, бумаг, пустых сигаретных пачек и фантиков, завернувшись в клетчатый плед, перед ноутбуком сидит Юра и старательно корчит из себя страдальца — рассказывает паре десятков тысяч своих подписчиков о хреновой жизни и нелегкой борьбе с депрессией и зависимостью.

Поднимаюсь с дивана и, сшибая углы, плетусь на кухню — стримы Юры не вызывают у меня восторга.

Тесное пространство, выложенное изнутри заляпанным кафелем, тоже медленно, но верно поглощает хаос.

Видели бы родители, во что я превратила эту с трудом отвоеванную у родственничков квартиру…

Вытряхиваю в ведро бычки из переполненной пепельницы, споласкиваю грязную посуду, наполняю водой эмалированную кастрюлю, зажигаю конфорку под ней и лезу в морозилку.

В заиндевелом нутре обнаруживается последняя пачка пельменей — пищи богов, особенно когда ты потерял работу, а деньги, присланные мамой, быстро закончились.

Возвращаюсь в комнату и нависаю над столом, шурша пачкой с налипшей на целлофан коркой льда.

— Сколько? — спрашиваю одними губами, Юра поднимает чуть расфокусированные глаза и с досадой показывает мне три пальца.

Этот жест означает, что за час его позора и прилюдного унижения нам задонатили триста рублей и в ближайшие дни в наш рацион так и будут входить лишь пельмени из туалетной бумаги, купленные в гипермаркете по красной цене.

Сюрреализм. Даже Юра близок к отчаянию, и у меня из-под ног уплывает обшарпанный пол.

Мотаю головой и шиплю:

— Да нет, ты не понял. Пельменей сколько?

— Как обычно… — откликается он и продолжает, глядя в камеру: — Как обычно, накрывает ощущение полной безысходности. Надеюсь, друзья, меня убьет этот гребаный вирус… «Что с новым альбомом?» А ничего. Релиз планировался в мае, но Федор кинул нас, а на наш клич о поиске нового гитариста-вокалиста никто не откликнулся…

Я снова сваливаю на кухню.

На стене белеет прямоугольник календаря — 27 апреля, понедельник.

Из груди вырывается болезненный прерывистый вздох.

Отправляю пельмени в кипящий ад, щелкаю кнопку на чайнике и сажусь на подоконник. По ту сторону стекла моросит дождь, качаются черные голые деревья и стоят дома, переполненные доведенными до предела людьми.

Мы на всех парах несемся в пропасть…

Сегодня годовщина — три года назад я потеряла любимого человека, а вместе с ним и себя.

Три года я пытаюсь жить, вслепую угадывая направление, борюсь с болью и ищу смысл, но не нахожу.

Прижимаюсь лбом к стеклу и сквозь шум дождя и побулькивание воды в кастрюле прислушиваюсь к монотонной болтовне Юры — единственного живого существа, разделяющего со мной тяготы, горе и радости самоизоляции.

Кто он для меня?

Человек, подваливший на первом занятии в универе и обворожительно улыбнувшийся.

Он уже тогда был популярной в этом городе личностью — вел блог с тысячей подписчиков и являлся лидером группы с веселым названием «Саморезы», отжигавшей на окрестных фестах.

С тех пор мы не разлучались — он таскал меня с собой по всем местным тусам, концертам и впискам, выручал в трудные минуты словом и улыбкой. Он стал моим единственным другом, понимающим с полуслова, знающим обо мне все.

Я тоже знаю его как облупленного. Все, что он заливает восторженным зрителям на стриме — ложь и позерство.

У него никогда не было проблем с наркотой и не было депрессии — этот чел ценит жизнь и умеет радоваться ей. Как и все, чувствует пустоту и безысходность неотвратимо надвигающегося на нас будущего, но верит в лучшее — верит, как одержимый.

Однако повседневность породила моду на декаданс, шизу и саморазрушение, и Юра держит нос по ветру — в очередной раз делится несуществующим опытом и философствует, и некоторые заблудшие души воспринимают его слова как истину в последней инстанции. Аудитория верит ему и жаждет продолжения.

Ангельская утонченная внешность Юры никак не вяжется со словесным поносом, вырывающимся из его рта, и этот диссонанс исправно притягивает к его каналу внимание озабоченных личностей обоих полов, верных последователей, психов и оголтелых хейтеров. Но сейчас мы выживаем только благодаря им.

Потому что бизнес отца рухнул, дистанционное обучение учеников лишило маму большей части зарплаты, а я осталась в чужом городе без единственной подработки — мою уютную кофейню закрыли на карантин.

Хорошо, что в прошлом году, забив на нытье родных, мы с Юрой расписались.

Хорошо, что он ошивается здесь — тратя мой шампунь на свое роскошное каре, покрывая ногти моим черным лаком, умучивая мой ноутбук и растягивая мои свитера и толстовки широкими плечами.

Однажды он охарактеризовал нас как пару, женатую сорок лет, — и вместе тошно, и врозь — невозможно. Он прав — без него я и шага ступить не могу. Не хочу. Не получается.

Пусть он не понимает, каково это — блуждать по воздуху и вытягивать себя за волосы из пучины дурных мыслей, но у него есть крайне полезный скилл — умение заражать окружающих оптимизмом и принимать решения за других, и я завишу от этого.

Из мутной глубины памяти всплывает пристальный взгляд цвета моря, руки трясутся, но я умею подавлять крик боли и тошноту.

«Хватит, Баг. Я же обещала тебе держаться… и держусь. Как могу».

Лопаю эти чертовы пельмени, задыхаюсь взаперти и не прикасаюсь к лезвиям, несмотря на то что они способны вернуть чувства и краски. Иногда напиваюсь до рвоты и отключки. Иногда забываюсь и ржу в голос над тупыми мемами и шутками многочисленных приятелей Юры.

«Я мечтаю последовать за тобой, но изыскиваю возможности не делать этого. Только благодаря Юрке я все еще здесь и держу слово. Я тоже в аду, как и ты».

2

Шаркая полосатыми махровыми носками по доскам паркета, на кухню в коконе пледа вплывает Юра. Скептически косится на плиту, с ногами залезает на табурет и загадочно глядит сквозь меня. Его тонкие губы трогает ухмылка.

— Что? Полное фиаско? — интересуюсь, поспешно утирая сопли, и покидаю подоконник.

Ставлю на стол кастрюлю, занимаю стул напротив и, вооружившись вилкой, принимаюсь за еду. Не припоминаю, чтобы сегодня я ела.

Юра выдерживает многозначительную паузу — с видом аристократа закуривает, стряхивает пепел на прозрачное донышко и наконец колется:

— Да не то чтобы… Пять штук! Так что живем!

Я давлюсь и удивленно пялюсь на одухотворенное лицо своего товарища по несчастьям, и он, затянувшись и выдохнув, поясняет:

— Чувак с ником Филин задонатил. И сказал, что может заменить Федора. Я тут же бросился пробивать о нем инфу… Оказывается, с недавних пор он живет на вписке у Светы. В общем, сейчас попробую связаться с ним в личке. Какой-никакой, а все же шанс… Чем черт не шутит.

Юра пускается в многословные рассуждения о внезапно замаячивших перспективах, обжигается и дует на пельмень, насаженный на вилку, а я киваю.

— Да уж. Вам сейчас может помочь только чудо…

Я не люблю все, что связано с репетициями и выступлениями, но это, похоже, моя карма.

Судьба в очередной раз прикололась, волшебным образом исполнив мою мечту — почти сразу после переезда в этот город Юра познакомил меня со своими друзьями — фриками и большими оригиналами, — и те приняли меня как родную.

Я оказалась в кругу себе подобных и с тех пор ни дня не оставалась в одиночестве. Компания прониклась ко мне стойким уважением (возможно, виной тому протекция Юры — звезды местного пошиба. Или мой тяжелый взгляд. Или выходки, на которые я бываю способна в подпитии. Или же они просто хорошие душевные ребята…)

Еще в старших классах школы Юра промыл им мозги и заразил идеей, что их банда «Саморезы» прославится далеко за пределами страны — надо только чуть-чуть потерпеть.

Но я уверена — увлечение не принесет ребятам широкой известности. Потому что в группе, которая пилит «местечковый суицид-панк», слишком много позеров. И лидер — позер.

— Еще неизвестно, когда вы все это провернете… Может, мы вообще до смерти просидим взаперти! — перебиваю я, устав от неосуществимых прожектов Юры и его громкого чавканья. — Мне нужна твоя помощь, Юр. Пожалуйста, перекрась мне башку в голубой. Запарило все, хочу разнообразия.

Юра затыкается, переводит взгляд на календарь за моей спиной и тушит окурок о мутный хрусталь пепельницы.

— Блин… — Его лицо перекашивает нервная улыбочка: — Вот я тормоз! Не вопрос. Тащи краску!

— Спасибо! Ты мой герой! — искренне смеюсь я. Для полной гармонии со своими тараканами мне нужно всего лишь соблюсти тупой ритуал и в годовщину смерти любимого парня ненадолго превратиться в Эльфа.

***

Снаружи завывает ветер, дождь барабанит по стеклам, оцинкованным подоконникам и крышам. За стенкой разгорается соседский скандал, ревут испуганные дети.

Отключаю перегревшийся телефон, бросаю его на пол и стараюсь сконцентрироваться на спокойном размеренном дыхании Юры на соседней подушке.

От громких причитаний ломит ухо — мама битый час ныла в трубку, что у нее болит душа и нет доверия к Юре… Что она не может больше терпеть папу двадцать четыре на семь, и, наверное, пора разводиться… А еще — что я должна приехать летом, потому что неприлично долго не появлялась дома. Иначе они навестят меня сами, как только отменят ограничения.

Втайне надеюсь, что их никогда не отменят — тогда мне не придется умолять Юру изображать влюбленного мужа и скрывать забитую татуировками руку — мама еще не видела черепа, розы и надпись «Error» на костяшках пальцев.

Я до сих пор не решаюсь вернуться в родной город и многое утаиваю от родителей — прячу шрамы под тату, тату — под длинными рукавами, неудачи — за улыбками, боль — за громким хохотом. Не хочу разочаровывать их. Не хочу их видеть и слышать.

Накрываюсь с головой одеялом, но вереницы навязчивых мыслей цепью смыкаются вокруг шеи и перекрывают кислород.

Три года назад они не поняли, какая со мной стряслась беда. Они предпочли не заметить.

Потолок разверзается, и меня опутывают щупальца безысходного ужаса. Три года… Прошло три года.

Я уже не ребенок, а дети, рожденные тогда, уже посещают детский сад.

Сейчас все слушают рэп, носят еще более уродливые вещи и снимают тупые ролики для Тик Тока.

А еще за три года случилось множество бессонных ночей, холодных рассветов, мутных закатов и ничего не значащих встреч. Сотни неумелых, но искренних стихов. Десятки новых порезов — робких, постыдных, саднящих. Миллионы ударов сердца, вдохов и выдохов в пустоту.

Мое нынешнее окружение — вечные подростки, ощущающие себя стариками.

Ты бы здорово вписался в их общество, Баг. Ты бы стал здесь звездой, и мы бы продолжили падать. Вместе.

Теперь я в полной мере осознаю, кем являюсь и кем кажусь, и очень хочу стать лучше. Только не представляю как.

Слезы обжигают глаза, удушье сменяется беззвучной истерикой.

Зачем я пообещала тебе то, что заведомо не смогу исполнить?

Я не стала достойным человеком. Не стала добрее, милосерднее и мудрее. Не стала счастливее. Я все еще ненавижу себя и продолжаю разрушать свое тело — напоказ, под всеобщее одобрение.

И бедная мама устала убеждать знакомых, наткнувшихся на мои странички в соцсетях, что сбритые виски, пирсинг и партаки — лишь дань моде и способ самовыражения.

На самом деле все это — следы бесчисленных бесполезных попыток разбудить себя.

Три гребаных года свободного падения… Я больше так не могу.

«Дай мне знак. Помоги выбраться. Помоги сдержать слово…» — шепчу в темноту и мучительно вслушиваюсь в звуки неспокойной ночи. Меня колотит.

Ничего не происходит. Никто из ныне живущих не способен дать ответы на мои вопросы. Никому не под силу меня понять.

Выпутываюсь из одеяла, водружаю на нос очки и, стараясь не разбудить Юру, крадусь к заваленному макулатурой столу. Отсоединяю микрофон и камеру, нашариваю мышь и с ноутбуком наперевес выхожу из комнаты.

3

Я боюсь воспоминаний и стараюсь не ворошить их.

Но сегодня, двадцать седьмого апреля, блок в сознании сломался и душа снова наполнилась болью, от которой сводит грудную клетку, тошнит, знобит, и невозможно дышать.

Я — эксперт в боли, чертов гуру — разбираюсь в ее разновидностях и стадиях, знаю, чего от нее ожидать и как направлять. И как контролировать.

В меня вмонтирована шкала, согласно которой «ноль» — это состояние овоща, амебы или камня — того, кто не обладает эмоциями. «Пятерку» можно легко свести к «двум», если вовремя отвлечься — поговорить с Юрой или сожрать шоколадку. Но иногда боль достигает пика и переваливает за «десятку». Когда «десять», я… просто…

Включаю тусклый свет, занимаю любимую табуретку Юры и раскрываю ноут. Нахожу сайт, где зависают всякие извращенцы — в том числе Юра и большая часть его братии, читаю шапки с темами чатов и битый час забиваю голову шок-контентом — меня уже ничто не трогает и не пугает.

Какой-то шизоид в очередном треде про тлен разглагольствует об одиночестве, боли и намерении умереть, но сочувствия не находит — его оскорбляют и подначивают, обзывают позером, желают счастливого пути и земли стекловатой.

Мне жаль придурка. Скорее всего, получив порцию мата, он выйдет из чата и пойдет спать, однако не исключен и другой вариант.

Иногда люди действительно шагают с крыши.

Однажды я струсила и позорно слилась. Не поняла. Не почувствовала. Не протянула руку…

С тех пор меня одолевает желание кого-то спасти. Возможно, только так я смогу выбраться из затяжной депрессии и найти смысл. А пока я открываю поле для диалога и вбиваю тупой корявый текст:

«Не гнобите человека, вы не знаете его раскладов. А если он реально пришел за помощью? Иногда бывает так хреново, что ты готов орать об этом. А тебя никто не слышит».

Потоки яда, дерьма и дизлайков тут же обрушиваются на мое сообщение, но я не реагирую — главное, несчастный нытик увидел слова поддержки.

К чату присоединяется собеседник с ником Оwl и оставляет под моим постом комментарий:

«Полностью согласен, чувак. Народ тут злой, а ведь над этой темой неуместно рофлить. В диапазоне хреновости от «нуля» до «десятки» у каждого из нас может случиться «десять», и это полный пи*дец. По себе знаю: в таком состоянии ты ничего вокруг не видишь и не понимаешь, и вряд ли придешь сюда чисто порисоваться».

— Что? — бубню я и, прищурившись, перечитываю послание. Рука тянется к пачке Юриных сигарет, но та оказывается пустой.

Мой самый близкий человек Юра крутит пальцем у виска каждый раз, когда я пытаюсь донести до него свои теории. Он не любит копаться в себе, раздражается и утверждает, что все беды отдельного человека происходят от «большого ума». Именно поэтому он так устает на своих стримах и сразу после них ложится спать.

Я взяла на вооружение его советы и давно не жду ни от кого понимания, но сейчас душа под ребрами холодеет, словно ее окунули в крутой кипяток.

Если странные сообщения — не привет от давно умершего парня, то что же это?

«Сколько у тебя в данный момент?» — быстро набираю я и нажимаю на «enter», судорожно заправляю за уши голубые патлы и жду. Я явилась свидетелем чуда и страстно желаю убедиться, что мне не привиделось.

«Восемь, — прилетает ответ от Оwl. — А у тебя?»

Я прислушиваюсь к себе и признаюсь:

«Примерно столько же. Но «восемь» — не «десять», так что держись, чувак. Найди меня, если хочешь обсудить это».

«Валите в приват, педики», — сердечно советует кто-то, и тут же в правом нижнем углу экрана мелькает предложение дружбы и новое сообщение:

«Спасибо за участие. Все нормально. Я заточен на мысли о смерти, но не саму смерть. Может, у тебя тот же диагноз?»

Сердце сжимается, как котенок под теплой ладонью, в глазах темнеет.

Родственная душа…

Выжженная земля.

В моей жизни давно нет места чудесам.

Никогда больше.

Захлопываю ноутбук и хрипло вздыхаю. Руки дрожат, веки жгут слезы.

Протираю очки, хрустя суставами, поднимаюсь и вздрагиваю — в проеме, щурясь от тусклого света, стоит заспанный Юра.

— Ты опять притворяешься битардом? — Он смахивает с лица густые спутанные волосы и загадочно хлопает ресницами, длине которых позавидовала бы любая девчонка. — Там сейчас одни неадекваты. Лучше пойдем гулять.

— Юрочка, ты бредишь? Полчетвертого утра. Самоизоляция. Нас оштрафуют, как только мы выйдем во двор…

— Пошли на крышу, есть повод. Дождь закончился, курсачи сданы, в холодильнике есть пивас!

Я готова наброситься на Юру, обнять и расцеловать, и растревоженное сердце трепещет.

После истерик меня всегда накрывает эйфория и вселенская любовь. Чтобы словить их, мне не нужен допинг.

Мы влезаем в черные бесформенные куртки и по заплеванным ступеням пробираемся к чердаку. В пакете гремят бутылки.

Юра налегает плечом на рассохшуюся дверь, выбирается на волю и, задыхаясь от порыва апрельского ветра, отступает назад. Тут же ледяную пощечину ловлю и я.

Свежий воздух разворачивает легкие, бьет по закоротившим мозгам, проясняет зрение.

На крыше мерзко и холодно, пахнет весной — талой водой, гарью, тревогой и безысходностью.

Фонари в городе давно ослепли, но на востоке бледнеет полоса рассвета. На ее фоне проступают очертания домов, сплетения ветвей и линии проводов.

Мы садимся на кем-то сто лет назад принесенные старые школьные стулья и, прижимаясь друг к другу, молча пьем.

Я не люблю крыши — слишком велик соблазн последовать за тем, кого больше нет, но смирно сижу и не двигаюсь с места.

— Эль, я понимаю — тебе плохо… — Юра кашляет в кулак и ставит пустую бутылку возле ржавой ножки. — Но памятная дата прошла, пора снимать траур. Не зацикливайся, камон! Мне не очень хочется отскребать тебя от асфальта… И, в случае чего, помни: я… буду страдать.

— Договорились. — Я морщусь и стискиваю гладкое стеклянное горлышко. — А теперь давай сменим тему.

— Кстати, этот Филин появился тут перед самым карантином. — Юра охотно отзывается на просьбу. — Шизик какой-то. На вопрос, почему хочет поиграть с нами, ответил, что любит наши песни и ему близки мои взгляды, но поставил условие. Пришлось пообещать помощь в записи и его трека. Ты пойдешь со мной на встречу, в случае чего?

— С радостью. Если нам когда-нибудь разрешат выйти из дома. — Мне реально интересно, что за псих избавил нас с Юрой от голодной смерти и согласился спасти от забвения полураспавшуюся группу, погрязшую в разборках и пьянках, но я уверена, что дело не зайдет дальше разговоров.

Малиновый диск нового солнца показывается из-за края земли и по дуге устремляется вверх.

От холода щиплет нос, пальцы ног окоченели. Пиво закончилось.

Все вокруг качается и плывет.

Я пьяна. Жизнь пуста.

— Надо думать о хорошем… — Юра, невероятно похожий на ангела, улыбается и смотрит сквозь меня — столь чудесный эффект создают три выпитых пива и легкая экзотропия, недолеченная им в детстве, но я все равно подпадаю под гипноз.

Он наклоняется ближе.

Мы долго сосемся, но это все равно что сосать замороженный подтаявший гриб — его губы холодные, скользкие и не вызывают никаких эмоций.

Я никогда ничего к нему не почувствую.

Сломана и потеряна половина деталей.

4

Иногда я представляю себя героиней книги. Хреновой книги, в которой герои не развиваются, не испытывают катарсис и не выходят к свету. Ты бы не удивился, если бы мы снова встретились спустя столько долгих лет. Потому что я осталась той же глупой, потерянной, неприспособленной к жизни хикки.

Нет, я успешно заканчиваю третий курс вуза по специальности «Социология», стараюсь не сидеть на месте и почти не вспоминаю о прошлом. Но человечество слишком долго заперто по домам — немудрено, что слетела планка.

Из каждого утюга нам говорят, что все мы умрем — мучительно и страшно.

Мне пофиг, но коллективное отчаяние тревожит даже мои сенсоры.

Пялюсь в мутное зеркало в прихожей и вздыхаю — абсолютно бесцветные глаза в отражении похожи на глаза психа.

Если бы не Юра, я бы точно сошла с ума.

В прошлом мае, перед самым походом в ЗАГС, мы договорились, что из уважения друг к другу никогда не станем трахаться, но после бурного празднования панковской свадьбы в тот же вечер нарушили уговор.

В общем, мы регулярно с ним спим. В моменты, когда больно. Когда скучно. Когда больше нечем заняться.

О Юре — таком красивом, загадочном и долбанутом — мечтает столько девчонок, что становится страшно.

Я бы тоже могла влюбиться в него, но данная опция мне больше недоступна.

Из гостиной доносятся щелчки и ругательства — Юра рубится в «Доту» и жрет пончики из доставки. Он постоянно их жрет, но при этом остается до прозрачности стройным — настолько стройным, что соседские бабушки регулярно путают его со мной.

Меня снова накрывает мучительное желание с кем-нибудь поговорить, но проделывать это с Юрой бесполезно — слова как всегда застрянут в глотке, а он, незаинтересованно похлопав меня по плечу, подмигнет и вернется к игре.

Ухожу на кухню, залезаю с ногами на старый скрипучий диван, на котором, вероятно, отдал богу душу бывший хозяин хаты и открываю в смартфоне сайт для извращенцев. Ладони потеют, в глазах темнеет от волнения.

Оwl в сети.

«Как ты, чувак?» — коротко жужжит оповещение. Прислушиваюсь к матюгам Юры и щелчкам клавиатуры и быстро отвечаю:

«Легче. Но это как отойти от края на два шага. Он все равно виден».

«Я тоже его вижу. Как бы ни старался отвлечься — он рядом. Но из этого вовсе не следует, что я когда-нибудь снова захочу за него шагнуть».

«А ты пробовал?»

«Да. А ты?»

Я на миг задумываюсь, но признаюсь:

«Дальше мыслей не зашло. Но один человек в моем окружении все же решился. Это страшно. Даже не пытайся повторить — этим ты убьешь своих близких»

Тяжко вздыхаю и перевожу взгляд на серый загнивающий апрель за окном — немудрено, что обострения психических заболеваний связаны именно с весной.

«Моим близким пофиг, — после недолгой паузы отвечает Оwl. — Они давно на все забили».

Он рассказывает о своей подростковой депрессии, которую родители считали происками бесов, но вворачивает такие эпитеты, что я в голос ржу и тут же накрываю рот рукой. Нельзя вот так запросто говорить на темы, которые считаются табу, и смеяться над ними, но происходящее кажется естественным и правильным, а боль отпускает.

«Я давно искал способы более-менее комфортно существовать и благодаря одному чуваку решил сконцентрироваться на творчестве: музыке, текстах, рисунках. Пока оно реально отвлекает и помогает — впереди даже забрезжил смысл. А на чем держишься ты?»

Его откровенность подкупает, и я признаюсь:

«Ни на чем. Я просто дала слово держаться».

«Lonely alien, так ты тян?» — я прокололась, но не успеваю подтвердить или опровергнуть его догадку — в проеме появляется Юра и сладко потягивается.

— Будешь кофе?

— Ага. Черный, как моя душа… — Прячу смартфон в карман и наблюдаю за сражением Юры и древней кофеварки. Кончики пальцев покалывает азарт.

Не понимаю, какого хрена я делаю и почему пытаюсь скрыть от него новое знакомство — у нас никогда не было друг от друга тайн и отношений на стороне.

Да о каких интрижках вообще может идти речь, если только благодаря Юре ближе к полудню я благополучно проснулась, подкрепилась лапшой из бомж-пакета, порадовалась давно позабытому цвету челки, от которого резануло сердце, и даже накатала пару страниц контрольной, пока Юра разворачивал бурную деятельность — с наушниками на башке скакал по комнате и пытался внушить Филину, что тот не простит себя, если между ними не состоится разговор.

— Он скинул мне координаты подпольной вечеринки. Это у Светки. Мы идем! И даже играем там сэт! — Юра ставит на стол две окутанные паром чашки с отколотыми краями и сияет. Он всегда сияет, получив чуть больше прав на меня, и я отвожу глаза. Утром, вернувшись с крыши, мы снова не ограничились лишь поцелуями.

— Устраивать сборища запрещено под страхом смерти… Гребаный «Эквилибриум», — бубню я и поудобнее устраиваюсь на диване. — Но мы не боимся смерти.

***

Я ненавижу общество, но сейчас с нетерпением жду начала движухи — крашу ногти Юре и себе черным лаком, вставляю контактные линзы, влезаю в джинсы и бесформенный свитер, затягиваю чокер на шее.

Мышцы зудят в предвкушении нагрузки.

Юра воодушевлен, его настрой передается и мне — кажется, неведомый чувак, откликнувшийся на вакансию, зарядил нас всех оптимизмом. Или же моя эйфория всего лишь отходняк после тяжелого нервного срыва.

Спрятав лица под черными защитными масками, мы вываливаемся из подъезда и, озираясь, перебежками и закоулками пробираемся к флэту, принимающему гостей. До него десять минут езды на маршрутке, но весь общественный транспорт вымер, по дорогам, увязая колесами в мутной жиже, проплывают только редкие такси.

Сырой воздух пробивается через слои ткани, наполняет легкие и опьяняет почище абсента. Мы преступаем закон, а город по горло утопает в грязи, тишине и весне.

— Быстрее! — Юра дергает меня за рукав куртки. — Нам сейчас только на штраф нарваться не хватало…

Я ускоряю шаг.

В окнах обшарпанной сталинки мелькают разноцветные сполохи, из открытой форточки доносится: «…Дайте мне белые крылья, я утопаю в омуте, через тернии и провода в небо — только б не мучиться…» и высовывается Света — весьма деятельная и странная девочка. Она приветливо машет нам.

Только теперь я понимаю, что соскучилась по чужим лицам, историям и жизням — хоть и ненадолго, но они окрашивали эмоциями и мои дни.

Мы поднимаемся по заплеванным ступеням, но у гостеприимной квартиры натыкаемся на чудо — в углу, уронив на грудь голову с бледно-фиолетовой взлохмаченной шевелюрой, сидит парень в скинни с булавками, тяжелых ботинках и футболке с надписью: «Бла-бла-бла, пора взрослеть. Бла-бла-бла, идите на х*й».

Он в абсолютной отключке.

Юра озадаченно разглядывает его и кивает:

— Это Филин. Но сегодня, похоже, договориться с ним не получится.

5

Настроение тут же падает — совсем как в пять лет под Новый год, когда я узнала, что гребаного Деда Мороза не существует, а вместо него бороду из ваты нацепил папа.

Перешагнув ноги не подающего признаков жизни Филина, мы вваливаемся во флэт, бросаем на кожаный диван одинаковые куртки и избавляемся от масок.

Вокруг клубится дым кальянов и сигарет, раздаются вопли и смех, грохочет живая музыка в исполнении кавер-группы.

Навстречу выдвигаются товарищи Юры — Ками, Дейзи и Никодим, стукаются с ним кулаками и приветливо скалятся, глядя на меня.

Бабушкины кардиганы, безразмерные олимпийки и клетчатые штаны, нечесаные яркие патлы и партаки где только можно — эти веселые парни слывут звездами местного андеграунда.

Все они живут с мамами и папами, и только у нас с Юрой имеется отдельная жилплощадь.

В прошлом году Юра освободил от хлама просторную кладовку, обил утеплителем ее стены, принес перепаянный некими умельцами комп, колонки, микрофоны и прочие приблуды и оборудовал в ней студию.

Это подняло его авторитет до небес. С тех пор и до самого карантина ребята из «Саморезов» и прочие начинающие музыканты зависали у нас неделями, превращая все вокруг в настоящий бомжатник.

Тогда же гитарист-вокалист Федор изъявил желание сложить полномочия и, аккурат перед мировой напастью, окончательно покинул коллектив. Юре, отвечающему за концепцию, тексты, шоу и пиар, пришлось его заменить, но вскоре выяснилось, что играет и поет мой супруг довольно хреново.

Итак, «Саморезы» в полной заднице: осознают, что славы и денег не будет, и постоянно ругаются — каждый тянет одеяло на себя, потому что харизматичного лидера в группе нет. Как нет искры и искренности во всем, к чему Юра причастен.

Но я все равно рада встрече — тепло обнимаю каждого, кратко отвечаю на вопросы о делах, отваливаю к бару и осматриваюсь.

Флэт — огромная квартира без межкомнатных перегородок — занимает весь второй этаж и принадлежит высокопоставленным родителям той самой девочки, что махала нам из окна. Света давно питает нежные чувства к Юре и позволяет его компании и сотням причастных — музыкантам, блогерам, фотографам, художникам и прочим псевдобогемным личностям — ошиваться здесь днем и ночью.

Внизу во времена СССР располагался универмаг, теперь же его площади пустуют, и частые сборища пока не привлекали внимания полиции.

Но сегодняшняя вечеринка проводится незаконно, а доведенный до ручки народ развлекается особенно оголтело.

Юру тащат к импровизированной сцене — барабанной установке и аппаратуре, расставленной на возвышении у стены. Молодые неизвестные мне ребята тут же освобождают место для «аксакалов» и передают им гитары.

Для Юры наступает звездный час — он мгновенно преображается в уставшего романтика с ранами на сердце, начинает саундчек, и поклонницы разражаются визгом.

Мне давно не семнадцать, и связь с ним не вызывает ни гордости, ни восторга. Двигаюсь к стойке и жду свою порцию холодного пива.

Не то чтобы я спиваюсь. Уверена, когда-нибудь я выпью положенную бочку и завяжу, но влачить жалкое существование без дозы алкоголя сейчас просто невозможно.

Залпом осушаю полстакана, явь превращается в тягучую жвачку, но ощущение дискомфорта не отпускает.

Здесь много знакомых, но нет друзей.

Я не привязана ни к кому.

С тем же успехом можно было бы глушить чай, завернувшись в плед на родной убитой кухне.

Меня накрывает невыносимое одиночество.

Вручаю пустой стакан парню, разливающему напитки, беру еще один и ухожу туда, где потише.

К счастью, широкий обшарпанный подоконник в нише за аркой не занят — сажусь на него, медленно пью и сквозь пыльное стекло смотрю на улицу.

Апрельский ветер, словно голодный пес, треплет флаги на здании администрации, с хрустом ломает черные ветви кленов и тополей и топит их в лужах. Холод пробирается за шиворот, тоска давит на ребра — невыносимо больно, но так привычно, что отдает уютом. Полумрак, уединение и милый сердцу депрессняк…

— Ты не против? — спрашивает какой-то тип, устраиваясь на противоположном конце моего подоконника.

Я против, но ничего не говорю, и тип водружает на него тяжеленные ботинки.

С подозрением вглядываюсь в его лицо, но опознаю лишь неприличную надпись на майке и нежно-фиолетовые кудри над обритыми до темного «ежика» висками и затылком.

Оживший Филин собственной персоной. Внезапно…

Отворачиваюсь к окну и рассматриваю унылые пейзажи. Пью и думаю.

— Послушаешь эту лажу, и возникает желание разбить им рожи… — чуть растягивая слова, продолжает донимать Филин, и я незаинтересованно усмехаюсь:

— Ну так разбей…

На самом деле меня точит любопытство — судя по внешке, парню не больше восемнадцати, но у него нашлись деньги на донат человеку, которого он, как только что выяснилось, презирает.

Филин перехватывает мой взгляд и воодушевленно открывает рот.

Терпеть не могу разговоры с незнакомцами в больших компаниях — самые занудные из них неплохо разбираются в невербальных сигналах и, завидев проблеск интереса, тут же плотно присаживаются на уши.

Но Филин лишь судорожно облизывает верхнюю губу и усмехается:

— Да ты не вкуриваешь. Я люблю их и все, что они делают. Юрец — мой гуру. Он… гребаный философ. Но не музыкант…

— А ты можешь лучше? — огрызаюсь я, хотя полностью согласна с ним.

— Я вообще ничего не могу.

Он прислоняется лбом к стеклу и замолкает.

Зато я какого-то лешего продолжаю пялиться на него и замечаю острые скулы и длинные ресницы. Юра великодушно общается со всеми, но оставляет возле себя только красивых людей.

У этого парня есть все шансы влиться в тусовку небожителей и внести хоть какое-то разнообразие.

— А как, по-твоему, должно быть? — снова не выдерживаю я, и он, нехотя оторвавшись от созерцания унылых видов, отзывается:

— Должно быть так, чтобы выворачивало.

Под его носом белеет тонкий шрам, предплечье обмотано грязным бинтом, в темных глазах застряло такое отчаяние, что мне становится дурно.

…В моей жизни нет места чудесам. Никогда больше…

Я перепила и с содроганием отставляю стакан.

Юра с его многочасовыми рассуждениями на тему самовыпила и депрессии на самом деле не знает, о чем говорит. А этот мутный Филин точно повидал в жизни некоторое дерьмо. Группе нужна свежая кровь. А мне… хочется вцепиться в него обеими руками.

— Так почему же ты нажрался до отключки, вместо того чтобы сыграть с ним, как обещал?

Филин дергается, быстро проводит языком по краю верхней губы и настороженно прищуривается:

— Откуда ты…

— Я — его боевая подруга! — смеюсь и наслаждаюсь растерянностью парня. У него натурально отвисает челюсть, на щеках проступают бордовые пятна, рот кривится.

Внезапно до меня доходит: странности его мимики — это тик. Он болен… И мучительный стыд бьет под дых.

— Я не пил. Просто плохо спал ночью. Нашел место потише и вырубился… — признается Филин. — Юрец видел? Это к лучшему. Все равно я вам не подойду.

Из сумрака ниши хорошо просматривается Юра, сияющий в свете софитов.

Некстати одолевают мысли о предстоящих долгих вечерах и пустых разговорах, о пьянках и дискуссиях с претензией на интеллектуальность, о несмешных роликах, оператором которых я являюсь, и становится нечем дышать.

Огонек болезненной надежды в темных глазах Филина гаснет.

— Посиди тут, ладно? — Я слезаю с подоконника и на затекших ногах тащусь к ребятам. Мною движет альтруизм, но еще сильнее — низменное эгоистичное желание стать вершителем чьей-то судьбы.

Прорываюсь сквозь разгоряченных поклонников и усиленно жестикулирую до тех пор, пока взгляд Юры не проясняется. Продолжая играть, он склоняется ко мне, и я изо всех сил ору ему в ухо:

— Тот чувак очнулся. Прослушай его!

Забив на припев, Юра тщетно пялится в глубину флэта, вкратце обрисовывает собравшимся ситуацию, приглашает Филина на сцену, и тот, спотыкаясь и дергаясь, подходит. Осторожно перенимает из рук Юры дешевую гитару и вешает на плечо. Его трясет от волнения, а рот ежесекундно искажает тик.

— «Веревку» знаешь? — снисходительно спрашивает Юра. Филин кивает, а поклонники разочарованно воют.

Мрачный здоровяк с милой кличкой Дейзи лупит по барабанам, к ритму присоединяется бас вечно пьяного Ками и лажовое соло нервного Никодима.

Юра скептически смотрит на действо и ядовито ухмыляется, предвкушая полный провал. Мне хочется сбросить с талии его тяжелую граблю, но я терплю и ковыряю заусенцы.

Вопреки ожиданиям, Филин вступает вовремя — играет нарочито грязно, но мощно, и новое звучание пробирает до костей. А потом он подходит к микрофону и закрывает глаза.

«Веревка» — «хит всех времен и народов», по традиции завершающий каждое выступление «Саморезов», — обычно провоцирует безудержный слэм и угар, но сейчас публика стоит неподвижно.

Финальные аккорды растворяются в прокуренном воздухе, и флэт накрывает тишина.

Бледный от напряжения Филин шарит взглядом по лицам собравшихся, на миг задерживается на мне, но тут же переключается на Юру. Мое сердце колотится в горле.

Раздаются ошеломленные матюги и жидкие аплодисменты.

С пальцев парня и струн под ними капает кровь.

6

Юра мгновенно трезвеет, расслабленным жестом из рекламы шампуня поправляет свое роскошное каре и широко лыбится. Он тоже ошеломлен, но старается не подавать вида.

Сразу после эпичного выступления Филина ведут к одному из диванов, Юра лично идет в бар, возвращается и вручает ему бутылку пива.

— А теперь перетрем серьезно! — Он включает режим «делового человека», и ребята, глядя на него, весело ржут. Я тоже едва сдерживаю смех.

Юра втискивает свою тощую задницу между Никодимом и мной, бесцеремонно оттесняет меня к Филину, картинно закуривает и начинает собеседование:

— Итак, где учился играть, чувак?

— В церкви, — дернувшись, отвечает тот. Повисает неловкая пауза. Каждый из ребят определяется с отношением к странному юмору чужака, а я чувствую себя как в аду.

Диван не рассчитан на шестерых, мне неудобно и тесно: с одной стороны в ногу упирается костлявое колено Юры, с другой — сквозь джинсы и свитер кожу согревает спокойное надежное тепло. Филин сидит максимально подобравшись, но здоровяк Дейзи постоянно ерзает и толкает его, и от случайных касаний мое бедро покалывает ток.

— А петь? — Юра изящно стряхивает пепел на пол, но продолжает постукивать тонким пальцем по сигарете.

— В церковном хоре… — усмехается Филин. На сей раз шутка заходит, и ребят разбирает богатырский хохот.

— Чем еще занимаешься?

— Рисую, пишу тексты… Да всем понемногу. Когда бабки нужны — работаю… — Он запинается и вертит в руке бутылку. Краем глаза наблюдаю за ответвлениями его вен, белыми линиями шрамов на предплечье и борюсь с чудовищным дежавю — пьянка, диван, запретное тепло, раны на коже… Я больше ни секунды не могу выдержать рядом с ним.

Поспешно вылезаю из тесноты и на немой вопрос Юры конфузливо киваю в сторону туалета.

Обхожу возникающих на пути пьяных, прикрываю дверь, задвигаю шпингалет и пытаюсь дышать. В груди, причиняя дикую боль, шевелится недобитая душа. Я не знала, что она у меня все еще есть.

Никаких влюбленностей. Никогда больше. Я тоже умерла на пустой крыше и физически не способна на это. Тогда что со мной, черт возьми, что?

Споласкиваю щеки холодной водой, пялюсь в бесцветные глаза в зеркале и возвращаюсь в зал, но вместо угара и веселья застаю хаос.

Люди впопыхах хватают куртки и, как испуганные муравьи, мечутся по флэту. Наш диван пуст, Юры нигде нет, зато по периметру быстро рассредотачиваются киборги в черных скафандрах и шлемах, вооруженные шокерами и дубинками.

«Нас захватили пришельцы…» — проносится в тупой голове, прежде чем я осознаю, что на карантинную вечеринку нагрянула полиция. Замечаю на полу свою одинокую затоптанную куртку, бросаюсь к ней и быстро натягиваю, но тут же натыкаюсь на оловянные глаза за темным забралом, и от ужаса подкашиваются колени.

У меня не было приводов. Несмотря на пьянки, загулы и девиантное поведение, я никогда не попадалась, но, кажется, время пришло…

Смиренно жду своей участи, но неведомая сила вдруг рывком тянет назад — так резко, что хрустят позвонки в шее. Вскрикнув, я оказываюсь в коридоре, ведущем к еще одному пыльному окну, и инстинкт самосохранения наконец срабатывает.

Я бегу со всех ног, но не могу разглядеть человека в сером капюшоне, волокущего меня за собой.

Он грохает локтем по рассохшейся раме, и та с воем и лязгом распахивается. В прокуренный флэт врывается ледяной ветер, запах весны и стоячей воды отдается болью в висках. Внизу, в метре от проема, чернеет крыша заброшенного универмага, в лужах на рубероиде отражается безучастное небо и сетка ветвей.

Парень ловко перемахивает подоконник, приземляется на ноги и протягивает мне руку:

— Давай.

Я вижу его огромные глаза чайного цвета и белый шрам над губой, и меня пробирает дрожь. Насмешка судьбы, не иначе. Если отключу мозги, ни к чему хорошему это не приведет.

Позади слышатся тяжелые шаги.

— Ну давай уже! — шипит Филин. — Не тормози!

Зажмуриваюсь и прыгаю, оказываюсь в надежном захвате и обнаруживаю его лицо слишком близко.

Я вспыхиваю, он тоже.

— Валим! — Он отдергивает руки, и мы скрываемся за углом за доли секунды до того, как в окне показывается черный шлем «космонавта».

— Там Юра остался! — я взвиваюсь в истерике и рвусь обратно, но Филин жестко фиксирует меня и заставляет пригнуться: внизу, у заколоченных дверей универмага, пасется уазик и автобус с синей полосой.

— Они смылись! — быстро шепчет Филин в мое ухо. — Юра вовремя просек ситуацию и ушел через другое окно.

— А ты почему не ушел? — осторожно кошусь на его профиль — чуть вздернутый нос, длинные ресницы и веснушки на переносице — и вдруг к хренам уплываю.

От него обалденно пахнет и исходит парализующее тепло.

— А я… не просек. Потому что тупой, — смеется он, и верхняя губа чуть дергается.

Пригнувшись, мы вдоль ржавой вывески пробираемся к пожарной лестнице, спускаемся по ней и остаемся незамеченными. Земля встречает грубых нарушителей карантина брызгами воды с потревоженных кустов и чавканьем грязи.

В подворотнях сгущаются туманные сумерки, в переполненных домах голубым и желтым светятся окна. В карманах пусто — вся наличка осталась у Юры, а на моей карте давно закончились средства. Это подстава. Скоро наступит комендантский час, если нас поймают — впаяют штраф.

— Где ты живешь? — Филин глубже натягивает капюшон и отряхивает джинсы, а я обреченно вздыхаю:

— На Экскаваторной.

Это полчаса на своих двоих и отличный шанс загреметь в отдел. Едва ли чуваку нужны неприятности, и я не представляю, как одна доберусь домой.

Но Филин объявляет:

— Я провожу. — И, дождавшись, когда я ослабевшими от облегчения пальцами застегну куртку, сворачивает во дворы.

Мы бок о бок идем по запустению — руки в карманах, скопившиеся слова горчат на языке. Впереди горит одинокий фонарь, над ним апрель застрял во времени и тишине.

Алкоголь вместе с кровью путешествует по телу, туманит мозги, но светлое чувство эйфории дает не он…

— Откуда ты? — Я первой нарушаю молчание и стараюсь говорить непринужденно. — Я не видела тебя на концертах.

— Я недавно тут. Застрял на карантине. И пока мало кого знаю.

Филин улыбается, демонстрируя ямочки, а мое сердце то замирает, то сладко бьется. Кажется, я слишком глубоко вдохнула и хапнула от него феромонов. Да нет же, я просто пьяна.

— Как ты очутился на флэте?.. — хриплю, и он пожимает плечами:

— Обстоятельства.

— Почему ты согласился поиграть с Юрой?

— Потому что творчество — это то, что помогает держаться. А еще он пообещал записать мой трек.

Я оглядываю его с головы до ног — обычный, хоть и чертовски симпатичный мальчишка. Его губа снова дергается, и до меня доходит: он сейчас до одури стесняется, но не подает вида. Скоро он будет частым гостем Юры и не одну неделю проторчит у нас в студии.

Стряхиваю морок и завожу разговор ни о чем.

Ночь опускается на город и окончательно скрывает лица. Мы петляем по закоулкам, уворачиваемся от патрулей, и темы находятся сами собой: случаи из прошлого, самые отбитые поступки, любимые группы, книги, песни.

— Слушаю постпанк и иную депрессивную музыку, — чуть запинаясь, рассказывает он. — Читаю убивающие разум книги и рисую, но не портреты — все больше многоглазых монстров. А ночами просыпаюсь в ужасе после сонного паралича.

Я пораженно ахаю:

— Не поверишь, но я занимаюсь тем же. — И слышу, что он улыбается.

Потряхивает от эйфории, кончики пальцев немеют, кружится голова.

Но за продрогшими телами деревьев чернеет глыба моего дома, на кухне горит тусклый свет, и Юра, в трусах и растянутой тельняшке, нисколько не заботясь о незадернутых шторах, нарезает круги от плиты до холодильника.

Я на месте, Филин сейчас уйдет, а мне хоть волком вой…

— Как твоя рука? Дай посмотрю. Посвети телефоном… — Я как могу оттягиваю неизбежное, но он отзывается из темноты:

— Да все ништяк. Чего не сотворишь ради искусства! Ладно. Было приятно познакомиться. Пока.

Жужжит молния, шуршат камешки под подошвами, и он уходит.

7

Юра встречает меня в дверях с пончиком во рту, красные глаза и взлохмаченные волосы наводят на мысль, что с момента героического побега он не находил себе места.

— Фух. Прости, прости, прости, что смылся! — ноет он и сводит ладони в умоляющем жесте. — Стартанул по инерции, хотел вернуться, но начался замес, и Ками приложили дубинкой по почкам. Всех начали винтить и запихивать в автобус, но нам повезло — мы выпрыгнули в окно, и за нами никто не побежал. А этот пьяный дебил Никодим поклялся, что собственными глазами видел, как ты садилась в тачку Светы. Но оказалось, что дома тебя нет, и телефон отключен. Я чуть с ума не сошел!

В любой непонятной ситуации делать ноги — это жизненное кредо нашего гуру. И я устало киваю:

— Телефон сел. Проехали.

В конце концов, если бы Юра не слинял, не было бы сегодняшней странной прогулки с мальчиком по имени Филин и офигенного вечера.

Закрываюсь в ванной, встаю под душ и рассматриваю капли, медленно ползущие по партакам и шрамам к кожаному ремешку на запястье. Каждый из них запечатлел мою боль и до конца жизни будет напоминать о ней.

Но в душе приоткрылась форточка, сквозь которую дует апрельский ветер. Значит ли это, что ты отпустил меня и показал новый смысл существования, Баг?

Я усмехаюсь, прибавляю напор до максимума и опускаюсь на колени.

Ребята в компании частенько забывают, что я — девочка, и не стесняются при мне в выражениях. Из их пышущих мужским шовинизмом разговоров я почерпнула много спорных истин. Оказывается, женщины — довольно примитивные существа, которыми движет либо корысть, либо тупость, либо самопожертвование и любовь…

Но далеко ли можно уйти без любви к себе и к людям?

Уйти можно только с крыши.

Или продолжать по инерции двигаться во времени и пространстве, молча, стиснув зубы, стариться и тихо ненавидеть всех и вся.

В такие моменты, несмотря на проповеди Юры о нашем великом будущем, становятся очевидными неудачи ребят на личном фронте, их одиночество и слабость, и выглядят они жалко.

Просовываю руку за шторку и безуспешно шарю по полочке в поисках кондиционера для волос. Юра вновь истратил все до капли, и я закипаю — если отбросить лишний пафос, то окажется, что он намного сильнее похож на девочку, чем я.

Закрываю оба крана и выбираюсь из ванны, но еще долго сижу на ее скользком крае — не хочу выслушивать стенания, отвечать на сотни вопросов и оправдываться в том, в чем нет моей вины. Юра бывает душным до омерзения — эта черта характера проявилась у него после свадьбы, но уже успела достать.

Возвращаюсь в темную комнату и ныряю под нагретое им одеяло — он откладывает телефон и виновато лезет ко мне, но я что есть мочи упираюсь в его ребра кулаком и отворачиваюсь.

Сердце сжимается от мысли о другом тепле, и я накрываю голову подушкой.

***

Щелчки кнопок отдаются в темечке, и похмелье подкатывает к горлу, едва я открываю глаза. Каждая клетка в теле болит, но по убитой квартире разливается горячий, бодрящий, жизнеутверждающий аромат свежего кофе.

Его ближайшим источником является чашка, заботливо оставленная для меня на тумбочке. Водружаю на нос очки, приподнимаюсь на локтях и мычу:

— Доброе утро…

— Доброе! — приветствует Юра из-за захламленного стола и стаскивает с шевелюры наушники. — Закончил монтировать ролик с флэта, ближе к вечеру залью на канал. Ну, и как тебе вчерашний чувак?

Я вздрагиваю и проливаю изрядную часть кофе на футболку:

— В каком смысле?

С опозданием, но до меня доходит — Юра не знает о моем чудесном спасении и ангеле с крылышками, прилетевшем на помощь.

— Думаю, он мог бы занять место Федора. Возьмем, пожалуй. Установим испытательный срок — если не понравится, расстанемся без сожалений при первом же косяке. Парни солидарны со мной, — довольно мурлычет Юра, покачиваясь на стуле. — Плохо только, что он дергается, как юродивый. Придется напяливать на него медицинскую маску.

Он ржет над дебильной шуткой, но я прерываю безудержное веселье:

— Кажется, у чувака какая-то болезнь.

— Камон, да я понял… Но в целом он неземной красавчик. — Юра покатывается от хохота и тащится от своего искрометного чувства юмора, а я лишь морщусь.

— Ну прости, ну прости, ну не злись на меня за вчерашнее! — Он с грохотом выбирается из-за стола и скачет по комнате, и я не могу не реагировать на его милое лицо. — Ты же не попалась. Все закончилось хорошо.

— Все, вали уже… Лекция через пять минут. Сегодня с тебя запись основных тезисов… — Вылезаю из-под одеяла и, прихватив недопитый кофе и смартфон, на негнущихся ногах покидаю комнату.

***

Сильно ли меняется жизнь в двадцать один? Временами я чувствую себя древней бабкой с миллионами упущенных возможностей. Мне уже не восемнадцать, не девятнадцать и даже не двадцать. Три года выпали из реальности и не вернутся уже никогда.

Не будет ярких красок, не будет острых, как лезвие, чувств, не будет ошибок и любви наотмашь. Впереди только вереницы одинаковых дней, пустые разговоры, пьянки с ребятами, поездки в гипермаркет за товарами по акции, старость и смерть.

Или заточение в четырех стенах с Юрой и бесконечный карантин.

Жуткое похмелье шевелится в желудке и сверлит в виске.

Стянув у Юры сигарету, сажусь на любимый подоконник и курю в форточку — снег внизу сошел, по традиции обнажив дерьмо и разруху.

Разруха снаружи, разруха в комнате, разруха в головах.

Поначалу мы с Юрой честно пытались наладить быт, но быстро поняли, что не сможем совершить такой подвиг друг для друга, и забили на все.

Запиваю никотин остывшим кофе и в отчаянии бодаю холодное стекло, припоминая кровь на полированном теле гитары, растерянные глаза и улыбку с кавайными ямочками.

Дыхание перехватывает, но только на один короткий вдох, и я расслабляю спину. Ни на кого я не запала. Просто отравленный алкоголем и одиночеством мозг дал сбой.

Юра бубнит что-то в «Зуме», но мне не до лекций — отщелкиваю в форточку окурок и со вздохом включаю смартфон. К счастью, пропущенных от мамы нет, зато в незакрытом диалоге так и висит непрочитанным сообщение от Owl.

«Lonely alien, так ты тян?»

«А что если да? — остервенело печатаю я, живо припоминая пренебрежительные заявления Юры и его друзей. — Какая, к черту, разница? Не станешь со мной общаться? На меня с самого рождения вешают ярлыки: если девочка, то розовые пеленки, бантики и рюши, куклы и цветочки. «Будь хорошей», «не лезь», «терпи», «промолчи». Я слушаюсь взрослых, вырастаю, и что же? «Работник с низкой зарплатой, «шкура», «овуляшка», «лучше бы жарила котлеты…» Вашу мать, почему вы уверены, что знаете обо мне больше, чем я сама? Я с раннего детства слышала это дерьмо. Так вот: это на самом деле дерьмо».

«Твой пол имеет для меня значение только потому, что я никогда не стану материться при тян», — отвечает Owl, а я удивленно икаю и прибавляю яркость на экране.

«Вот как? А если я и сама матерюсь, как матрос?»

«Дело не в тебе. Дело в моем воспитании. Извини, если чем-то обидел».

«Что же ты с таким воспитанием забыл на борде для извращенцев? — я заправляю за уши голубые патлы и поудобнее перехватываю чашку. — Откуда ты? Где таких все еще производят?»

«Я редко залетаю сюда. Только когда совсем уж плохо. Родом я из одной солнечной станицы… Деревенщина, в общем))) Но я давно оттуда уехал. А сейчас временно кантуюсь на стройке — флэт, где я вписывался последние две недели, вчера разогнали менты».

Воодушевленно заношу палец над клеточками клавиатуры, набиваю пару фраз об офигительной схожести наших приключений и захватывающем побеге от полиции, но вдруг застреваю на нике неведомого собеседника.

Owl. Сова. Филин… Парню с чудным прозвищем Филин я обязана своим спасением и едва не уехавшей крышей.

Таких гребаных совпадений просто не бывает!

Я облизываю пересохшие губы и пытаюсь унять сердце, бьющееся у горла.

Так вот откуда этот загадочный персонаж появился в нашем городе.

Шрамы на его предплечьях и тик приобретают иной смысл — он тоже разбирается в оттенках боли и даже собирался покончить с этим миром навсегда.

Мне нравится разговаривать с ним — с первой строчки и с первого слова в реале он будто живет в моей голове. Если бы не бардак в ней, многих кошмаров удалось бы избежать…

На крыши серых домов наползает махровая туча, мутный ливень обрушивается на землю, будто кто-то наверху перевернул гигантское помойное ведро. К нему присоединяется шквалистый ветер — с остервенением толкается в стены и сотрясает рамы, делая погоду максимально поганой.

Судя по мгновенно запотевшим стеклам, температура за бортом приближается к нулю, а у Филина при себе только худи, тонкая ветровка и полупустой рюкзак.

Сдавленно матерюсь, закрываю форточку и спешу в комнату, на ходу придумывая приемлемые версии для себя и для Юры.

— Насчет этого вашего Филина… — осторожно начинаю я, нависнув над столом, и Юра накрывает микрофон ладонью. — Я тут узнала, что… он живет на улице. Пусть он приедет. Давай его впишем? Позвони ему!

8

— Чувак, тебе рили некуда податься? Так чего же ты молчал. Вызывай «Убер» и приезжай. Экскаваторная… Нет бабла? О-уке-е-ей… Только ментам не попадись. — Юра манерно расплющивает окурок о дно пепельницы, нажимает на сброс и удовлетворенно потягивается. — Он сейчас пешочком пригонит. Будем жить втроем… А что? Модный тренд — мжм. Если твоя или моя маман спросят, что за хрен поселился на нашей кухне, скажем, что у нас теперь полиаморные отношения!

— Думаю, хватит с них и одной нашей свадьбы… — Идиотский смех Юры заразителен и заставляет меня расхохотаться, но скорее от отчаяния.

В день росписи мы поклялись, что никогда друг друга не полюбим. И не полюбим никого на стороне: он — потому что циничный, я — потому что сломленная. В этом и заключалась настоящая преданность. Юра ни разу не нарушил договор, меня тоже не тянуло налево — слишком болезненным и горьким было прошлое, слишком туманным — будущее.

Однако теперь, если Филин надолго впишется здесь, мне предстоит ежедневное искушение и огромная работа над собой.

Ливень стих так же внезапно, как начался, кухню озаряет яркое, почти летнее солнце, по заляпанному кафелю ползут блики, в воздухе кружится золотая пыль.

Обложившись косметикой и вставив в бесполезные глаза контактные линзы, я вдохновенно крашусь, а в теле вибрирует ток. Я волнуюсь, как школьница перед первым свиданием, краснею и дергаюсь, но мне хочется встретить Филина во всеоружии. Мне очень хочется, чтобы от восхищения у него отвисла челюсть.

К иррациональной, ничем не подкрепленной радости присоединяются сладкие, ноющие чаяния и надежды. В таком состоянии тянет на подвиги и безумства, и Юра, заполучивший наконец чувака, способного сделать его группу по-настоящему культовой, тоже в нетерпении ерзает на табуретке.

В его телефоне щелкают оповещения, а в зеленых, как у кота, глазах вспыхивает азарт:

— Дейзи разжился деньгами — папаша спустя месяц вспомнил о его ДР и перевел. Чувак скинет у нас вещи, а в два намечен сбор у гаражей. Едем на выхи на дачу к Ками. План такой… — Юра прижимает телефон плечом к уху, внезапно затыкается и предостерегающе подносит палец ко рту.

В трубке слышится визгливый голос его матушки:

— Чего тебе, дорогой? Опять денег? Сколько?

— Всего пару тысяч, мам. Мы все вернем.

— Спиногрыз, дебил, идиотина! — пускается в причитания та. — Лучше б курьером устроился, блогер недоделанный! Ну да ладно: отработаешь девятого мая на посадке картошки, понял? Как вы там? Твоя разукрашенная ведьма тебе хотя бы кушать готовит?

Юра виновато приподнимает бровь и поспешно сваливает в прихожую, а я в очередной раз перевариваю досаду. Моя мама тоже не в восторге от нашего поступка и новоиспеченного зятя, но хотя бы не лезет с советами и не обзывается…

Да, готовка — не мой конек: яичница, пельмени, лапша из пакетиков и фастфуд. Но штамп в паспорте автоматически не превращает меня в домработницу и не обязывает прислуживать мужу, как того бы хотела его матушка (от которой, к слову, муж давно сбежал).

Сама я могу неделю благополучно продержаться на черном кофе и на взаимодействие с плитой решаюсь только под жалкие голодные взгляды Юры.

Я никогда не буду хорошей… Юра ценит это, а я ценю его отношение к жизни.

Но обида по капле копится в самом дальнем уголке души, и каждый неосторожный шаг или несправедливое слово приближают взрыв.

Ожидаемый стук в дверь раздается так неожиданно, что я роняю зеркало на колени и матерюсь.

Юра впускает гостя в квартиру и шумно приветствует, а я прирастаю к жесткому дивану и взываю к своему здравому смыслу.

Итак, я просто хочу помочь.

У меня дешевое кольцо на безымянном пальце.

Да и… больше я никого никогда не предам.

— Будешь спать тут, чувак. — Юра показывается в проеме и отступает в сторону. На кухне нарисовывается Филин, вспыхнувшие янтарем глаза находят меня, и на лице расцветает улыбка с ямочками.

— Привет… — хриплю и откашливаюсь, поспешно засовывая тени и тушь в косметичку. — Я все сейчас уберу, проходи.

— Да нет, все окей… — Он оглядывается в поисках свободного места и бросает рюкзак в угол. — Спасибо вам. Серьезно. От души. Я даже не знаю, как вас благодарить.

Юра рассказывает ему о предстоящей поездке и ободряюще хлопает по плечу:

— Ты единогласно принят в коллектив, теперь время бухать и отдыхать. Два вопроса: как тебя зовут и почему ты Филин? Хочу обновить инфу в группе, добавить пару слов о тебе.

Филин быстро проводит языком по верхней губе и напрягается.

— Это фамилия. Чувак, только не упоминай ее. Меня зовут Ярик. Ярик Owl.

— Очень приятно, Ярик, — Юра усмехается. — Меня ты знаешь. А это — Элина. Моя жена.

Он произносит последнее слово с киношным пафосом и наслаждается произведенным эффектом. Обычно меня прикалывает реакция людей на наш брак, но сейчас я едва сдерживаюсь, чтобы не пуститься в объяснения. Все не так. Все ни фига не так!.. Мы сделали это, чтобы позлить своих мамочек, зацикленных на гендерных стереотипах, пресечь их нытье о нашем якобы неправильном образе жизни и повергнуть в шок одногруппников.

Бледное лицо Филина искажает разряд тока, но он подходит ближе и протягивает мне руку. От бездонного взгляда отключаются мозги и холодеет в груди.

Пялюсь на его покрытое шрамами запястье и длинные пальцы и туплю. Если дотронусь до них — рискую вскрикнуть… Если нет — запалюсь ко всем чертям.

Я все же соблюдаю приличия и отвечаю на жест.

Навсегда запоминаю прикосновение и прячу в глубине памяти. И даже мило улыбаюсь.

— Юр, у нас остались пончики? — Громко хрустнув коленками, слезаю с нагретого места и нажимаю на кнопу электрического чайника. Гость наверняка голоден, а нам еще предстоит полный приключений поход в гипермаркет и феерическая поездка в дачный поселок.

Уже успевшие зачерстветь пончики находятся, и мы лопаем их, запивая чаем. Юра выпытывает у Филина подробности биографии и появления в нашем городе, но тот слово в слово повторяет историю про далекую солнечную станицу и решение свалить, а на остальные вопросы отвечает уклончиво.

Подозреваю, что в последний раз этот парень ел в позапрошлом году, но, в отличие от чавкающего Юры, ведет себя крайне сдержанно. А я внимательно рассматриваю трещины в пластике столешницы и стараюсь дышать как можно тише.

Покончив с едой, Юра смачно рыгает, и Филин бросает быстрый взгляд на него и на меня. Усмехаюсь, вздыхаю и пожимаю плечами:

— Это норма, привыкай… — И густо краснею.

Он почти что святой, и я представляюсь себе исчадием ада.

9

«Ласточка» Дейзи — ржавая «четырка» с неисправным глушителем — с ревом бешеного слона перелетает кочки и форсирует огромные маслянистые лужи размытой проселочной дороги. К дачному поселку проложена и ровная трасса, но сейчас выезды из города перекрыты, на кордонах у желающих выехать требуют аусвайс, а у нас не имеется никаких особых причин для нарушения карантина.

Разгон вчерашней вечеринки посеял в умах зерна бунта, а погода так и шепчет… И мы лучше заразимся заморским вирусом и умрем, чем просидим еще хоть день взаперти.

В багажнике шуршат пакеты с едой и позвякивают бутылки, скейты грохают друг о друга при каждом рывке и жесткой посадке. Согнувшись в три погибели, я сижу на коленях Юры, и подбородок больно стукается об его острые ключицы. Талию крепко сжимают его руки, а колени немилосердно упираются в водительское сиденье.

В салоне воняет выхлопами и гуляет теплый ветер. Дейзи до предела давит на педаль газа, Ками матерится и указывает путь, Никодим, размазанный по правой задней дверце, молча глушит пиво, а рядом с ним, вжавшись в спинку, сидит притихший Филин.

Раньше это место принадлежало Федору, и я, несмотря на нытье и вопли Никодима, в поездках могла запросто водрузить затекшие ноги на его вечно грязные джинсы, но сейчас не смею пошевелиться и не могу придумать для разговора подходящих тем.

— И давно вы женаты, чуваки? — Филин первым прерывает неловкую паузу. — Сколько вам лет?

Юра набирает в грудь побольше воздуха, предвкушая новый фурор, но я опережаю его:

— Расписались в прошлом мае. Мне — двадцать один, ему тоже скоро будет. Скажешь, что это рано? Но я знала людей, которые поженились в семнадцать…

— Они до сих пор вместе? — искренне удивляется Филин.

— Нет… — Я затыкаюсь, и в разговор вступает Юра:

— А мы точно будем вместе до старости. Понял это, когда увидел Эльку впервые. Ох, чувак, она охрененная — врубается во все и не выносит мозги. Правда, может башку к хренам откусить, если ее разозлить… Она никогда меня не предаст, знаю. Как там в поговорках… Мы вместе сожрали тонну соли. Она — моя шея. А я — ее голова! — Юра переплетает наши пальцы, и желание оправдаться перед Филином распухает в груди до неприличных размеров.

Но я лишь поудобнее устраиваю голову на плече Юры и закрываю глаза.

***

«Ласточку», за неимением дороги, пришлось бросить со стороны сада, к калитке, волоча на себе содержимое багажника и рюкзаки, мы продираемся через голые кусты и жирную, переливающуюся на солнце грязь.

Но спину приятно припекает, и вечер точно не будет скучным — это понимает даже перманентно недовольный всем Никодим и не нудит.

В компании появился странный, донельзя деликатный новичок, и каждый из нас хочет казаться чуть лучше, веселее и интереснее, чем является.

Огромный недостроенный кирпичный дом пригоден для проживания с большой натяжкой — есть только крыша и оштукатуренные стены, широкий постамент основания лестницы в просторной гостиной и стол из досок. Родители Ками вкладываются в создание «родового гнезда» уже лет десять, но денег вечно не хватает. В комнатах стоит запах плесени и блестит иней, зато во дворе есть мангал и беседка, а за забором — пруд и огромные бетонные кольца, сваленные на берегу еще во времена Союза для постройки водовода областного значения.

Они исписаны граффити, цитатами из песен, матерными словами и народными мудростями, и когда-то давно, в другой жизни до карантина, здесь вечерами постоянно ошивались приехавшие из города скейтеры.

Мы сваливаем пожитки на промерзшие плиты пола и выходим к мангалу — под чутким руководством вездесущего Юры Дейзи поджигает угли и нанизывает сосиски на шампура, Ками вручает каждому по бутылке пива и врубает на полную громкость «бочонок».

Начинается пьянка и свинское поедание хавчика, пустые разговоры о планах и творческих успехах — в присутствии Филина, не знающего истинных дел группы, ребята и сами верят в то, что счастье не за горами.

Сижу на уложенных в штабеля досках и методично напиваюсь. Мне скучно, ожидания и надежды летят коту под хвост.

Филин, кажется, вообще забыл о нашей милой прогулке, не глядит в мою сторону и внимательно слушает ребят, а те и рады стараться — Юра напоминает распустившего хвост павлина, Дейзи, Никодим и Ками — пошлых пустоголовых дебилов, подкативших к красивой телочке.

Заканчивается все вполне традиционно — Дейзи раскрывает настежь огромные железные ворота, приносит и сваливает на подъездную дорожку скейты, хватает один из них и идет к бетонным кольцам. Остальные проделывают то же самое.

Затея мне активно не нравится.

Во-первых, кто-то из них обязательно покалечится.

Во-вторых, мне придется в одиночестве наблюдать за их эпичными падениями и мерзнуть, или, что еще хуже, бегать вокруг с телефоном, снимая тупые ролики для канала.

В третьих… Меня напрягает компания бритых под ноль придурков, расположившаяся на берегу пруда.

Прячу озябшие пальцы в рукава полосатого свитера, поднимаю воротник верной потрепанной куртки и разглядываю тлеющие угольки в мангале, гору мусора под яблоней и скейт, сиротливо лежащий у моих ног, — я так и не освоила катание на нем…

Солнце клонится к горизонту, алое небо отражается в зеркале воды, одиночество и дурные предчувствия накатывают мутной волной, и по коже пробегает озноб.

На тротуарную плитку дорожки ложится тень, кто-то загораживает мне обзор на резвящихся ребят и, чуть запинаясь, спрашивает:

— Подскажи, п-пожалуйста, куда девать пустую тару?

«Все кусты — твои…» — собираюсь огрызнуться, но вовремя опознаю Филина и еле слышно сиплю:

— Оставь тут. А за добавкой придется идти в дом.

Филин послушно ставит бутылку возле мангала, садится рядом, засовывает руки в карманы ветровки и сосредоточенно смотрит на ребят.

Кошусь на него, и в ушах звенит тишина — если подвинуться чуть ближе, можно уловить его тепло и запах умопомрачительного парфюма.

Внезапно он поворачивается ко мне. Не успеваю отвести взгляд и зависаю в воздухе — было бы очень тупо с моей стороны вкрашиться в его длинные ресницы и красивые глаза, но, похоже, именно это с треском и происходит прямо сейчас…

— Я без копейки. Не вложился, так что от добавки воздержусь, — поясняет он спокойно, но спорить отчего-то не тянет.

Краснею, как последняя дура, и вместе со мной краснеет весь берег и сад.

— Если ты на мели, зачем перевел последние деньги Юре? — лепечу, потому что переживаю за него, и это пугает до одури.

— Он сказал на стриме, что ему не на что купить сигарет.

Я тяжко вздыхаю.

Безграничная доброта и патологическое смирение — когда-то я знала такого человека. Он любил всех, кроме себя. И сейчас я словно вижу перед собой его реинкарнацию.

10

— А ты почему отсиживаешься в сторонке? — Вопрос Филина до оскомины банален, но в глазах тлеет неподдельный интерес — так смотрят, когда не все равно…

— Не умею управляться с этой штуковиной! — Изображая беззаботность, легонько поддеваю скейт носком ботинка, но отмазка не прокатывает.

— Не проблема. Хочешь научу? — Филин хитро улыбается, и в его улыбке нет и намека на флирт. Близкий человек подбадривает близкого человека.

До боли вонзаю ногти в сырую древесину и мотаю враз опустевшей головой:

— Хреновый я ученик. Не нужно. Спасибо.

Юра много раз порывался поставить меня на доску — это бы избавило его от созерцания несчастной скучающей физиономии и позволило с чистой совестью отрываться с ребятами, но я изо всех сил сопротивлялась.

Потому что самый счастливый день в моей жизни — слепящая бликами гладь реки, теплый ветер, освободившаяся от снега площадь, ненадежный борд под подошвами и крепкие руки на плечах — остался в прошлом, там, где все живы и молоды.

И я боюсь, что воспоминание померкнет. Боюсь забыть… Не хочу забывать.

— Зря… — искренне сокрушается Филин и глубоко вздыхает. — Вокруг столько интересных вещей, а нам отведено катастрофически мало времени. Пока есть возможность — надо стараться успеть. Когда будем мертвыми, вторых шансов не представится.

Я кусаю губу и на миг зажмуриваюсь.

Никому не под силу понять меня и дать ответы на вопросы, но этот странный мальчик дотронулся теплой душой до моей души — замерзшей и больной. Утешил, успокоил и показал направление.

А в жизни вдруг стало одним счастливым моментом больше.

***

Долго витать в облаках не приходится — с берега раздаются громкие голоса, музыка прерывается, и все чувства ощетиниваются в тревоге.

У импровизированной рампы намечаются проблемы, и мы одновременно вскакиваем с неоструганных досок.

Несколько мужиков в спортивных костюмах подваливают к Юре и заставляют того «пояснить за патлы», ребята стоят поодаль, робко опустив глаза, а я сдавленно матерюсь.

Такая фигня происходит с завидной регулярностью. Некоторых людей в двадцать первом веке все еще остро волнует внешний вид рандомных незнакомцев, и это изрядно усложняет жизнь тем, кто выделятся из толпы.

В стремных ситуациях выручают быстрые ноги, но несколько раз случалось и огрести: все «Саморезы» из благополучных семей, никто не является бойцом ММА, предел героизма для них — залить лицо урода перцовкой и смыться.

— Сиди здесь! — Филин под горло застегивает ветровку, срывается с места и решительно направляется навстречу неприятностям.

Я подрываюсь следом, но, одумавшись, на полпути сворачиваю в дом и нахожу в потрепанном рюкзаке Ками газовый баллончик. Сжимаю его в ладони, прячу волосы под капюшоном и почти у самого берега догоняю Филина.

— Ты пидор, что ли? А че у тебя ногти крашеные? А че у тебя волосы, как у бабы? А? — Вокруг Юры кружит коренастый лопоухий уродец с ножом, а еще двое, угрожающе поигрывая кукри, стоят возле ребят и скалятся.

— Слышь, а че за штаны у вас? А это че, серьги? Оп. Еще один пидор и какая-то шмара… — Упыри искренне радуются нашему приходу и тут же переключаются на меня. — Слышь, а вы эту шкуру че, по кругу пускаете? А если мы ее пустим?

Юра бледнеет, но не говорит ни слова и не поднимает головы. Все правильно — в такие моменты лучше молчать, не провоцировать и не отсвечивать, но злость пересиливает страх и здравый смысл, и я, прищурившись, смотрю в перекошенную рожу великовозрастного уродца и не отвожу взгляд.

— Че ты вылупилась, шкура? — Свиные мутные глазки сужаются и превращаются в щелки, а у моего носа поблескивает изогнутое лезвие. — Мы тебя сейчас прямо тут трахнем и закопаем. Все согласны? Все согласны!..

Ставни ближайших домов еще с осени наглухо закрыты, на другом берегу покачиваются голые вербы, потревоженная стая мелких птиц взлетает к потускневшему бледно-сиреневому небу. Вокруг никого…

Ни худой долговязый Юра, ни неуклюжий Дейзи, ни щуплые Ками и Никодим не станут ради меня кидаться на нож.

— Пасть захлопни, гнида! — тихо, но четко произносит Филин, оттесняет меня плечом, щелкает носком ботинка по забытому на земле скейту и тот подскакивает почти вертикально. Он ловит доску за край и резко выбрасывает вперед. Раздается глухой удар, хруст и вой. Скейт падает в траву, а с рассеченного лба ушлепка ручьем льется кровь.

Словно в замедленной съемке Юра отталкивает от себя лопоухого, и ребята принимаются гасить его и пинать под ребра. А напарник поверженного воина замахивается на Филина, и в его руке мелькает клинок…

У меня обрывается сердце. Молниеносно выхватываю из кармана баллончик, направляю струю на уродца и жму до тех пор, пока тот не падает на колени.

Филин смачно харкает под ноги, собираясь отвесить новый удар, но Никодим оттаскивает его за ветровку и орет:

— Все, мужики, валим!

На ходу прихватив скейты и «бочонок», мы, словно табун лошадей, галопом скачем к дому, и под подошвами пружинит прошлогодняя трава.

Ками запирает ворота на огромный засов и прислоняется к ним спиной, и только тут, в тишине и безопасности, на нас обрушивается осознание: едва ли вечер закончился бы томно, если бы не Филин. Он спас наши тощие (и не очень) задницы от ножевых ранений и множества других приключений…

Ошалело пялюсь на Филина — в сумерках он похож на бога.

Он надежен, как стена. Спокоен, но решителен.

И классно сложен…

От облегчения и шока подкашиваются колени, а по щекам катятся слезы. Я счастлива, что надоумила Юру связаться с ним.

— Я впечатлена… — всхлипываю и утираю дрожащими пальцами нос. — Спасибо, Ярик!

— Я тоже впечатлен. — Его рот дергается, но за тиком расцветает улыбка. — И тебе спасибо, Элина!

— Нет, чувак, серьезно! — Юра обнимает меня за плечи, и я без сил приваливаюсь к его груди. — Ты чертов Шао Кан. Спасибо, это было мощно!

Филину поочередно пожимают руку и выражают признательность, но Никодим, скептически осмотрев высокий забор, взлохмачивает розовые волосы и снова присаживается на измену:

— Так, так… Они вернутся. Надо уезжать. Говорю вам, придурки: они вернутся, и мы тут огребем…

Мангал окончательно погас, солнце скрылось за горизонтом, в небе появились тяжелые тучи. Уныние и тревога подкосили наши ряды.

Юра проверяет замки на дверях и калитке, вешает на плечо рюкзак и угрюмо подводит итог:

— Ладно. Хреново, конечно, что нарвались. Но погода все равно портится, так что пох… — Он подмигивает мне и бесцеремонно сгребает в охапку. — Пошли к машине, камрады.

Только в «Ласточке», застигнутой на проселочной дороге дождем, нас накрывает эйфория.

— Я ему челюсть сломал, *ля буду! — хвалится Ками со штурманского сиденья и оживленно жестикулирует, Дейзи орет матерную песню, героически преодолевая грязевое месиво и лужи, Никодим задумчиво рассматривает поврежденный кулак.

В свете фар мелькают брызги и ошметки, в салоне жарко натоплено, накурено и стоит полумрак.

Под ухом громко бьется сердце Юры, и глаза слипаются.

Тонкая алая полоса отделяет черное небо от черного поля, на запотевшем стекле блестят капли. А я, затаив дыхание, любуюсь правильным профилем Филина на фоне окна, погружаюсь в запретную сказку и вязну в ней.

Хорошо, что он есть. Он теперь дорог мне…

В полусне протягиваю руку и дотрагиваюсь до светлых волнистых волос, темного жесткого «ежика» на затылке и теплой щеки. Он не двигается, хотя губа дрожит.

Юра, увлеченный болтовней с Ками, весело ржет, и я, в ужасе от содеянного, резко отдергиваю пальцы.

11

Тесная захламленная квартира кажется оплотом надежности и спокойствия, и волнения сегодняшнего вечера быстро отлетают прочь.

На кухне горит уютный свет, Юра и Филин лопают привезенные с дачи сосиски, глушат чай и, перебивая друг друга, с азартом обсуждают дальнейшие планы.

И тот и другой фонтанируют идеями, и даже я начинаю верить, что на сей раз у «Саморезов» все получится — будут сотни тысяч подписчиков, серьезные площадки в других городах, контракты с лейблами и много-много бабла.

Юра курит одну за одной, беспрестанно заправляет за уши роскошное каре и глядит на Филина восторженными глазами. Потрясающий дар убеждения, складная речь и нечеловеческое обаяние — Юра мог бы стать главой секты, под его влиянием ребята готовы репетировать сутки напролет, вот и Филин, кажется, попал под гипноз.

Снимаю с головы мокрое полотенце, тщательно просушиваю голубые патлы феном и страстно желаю провалиться сквозь пол и первый этаж прямо под землю.

Я не знаю, что нашло на меня во время поездки, не знаю, как теперь поведет себя наш герой, но от тепла его волос и кожи до сих пор покалывает ладонь.

От него исходит четкий и мощный ответный сигнал — я улавливаю его и реагирую всей душой. Осознанно ли он делает это?

Вряд ли…

Но воспоминания о том, как спокойно и без колебаний он меня спас, согревают кровь и разгоняют пульс.

Тяжко вздыхаю и с тоской смотрю на увлеченное лицо Ярика. У него другие цели, и отмороженная идиотка вроде меня едва ли когда-нибудь войдет в круг его приоритетов.

…А я бы с удовольствием осталась с ним наедине, рассекретила личность, расспросила о попытке сделать роковой шаг. Узнала бы о причинах.

У меня тот же мешок за плечами — невыносимо тяжелый и надоевший. И как же, черт возьми, хочется хоть на час избавиться от него…

Нахожу в шкафу старую простыню, подушку и одеяло и скрепя сердце волоку на кухню.

Выдаю их Филину и провожу короткий инструктаж по неработающим кранам, протекающему чайнику и заедающим замкам. Тот благодарно кивает, а я в очередной раз убеждаюсь: о недоразумении в машине он будет молчать.

— Спасибо! — Он осторожно, будто в глубокую пропасть, заглядывает в мои глаза, облизывает губу и, сложив постельные принадлежности у подлокотника, возвращается к Юре.

Полночи ворочаюсь на жестком диване, считаю размытые отсветы фонарей и тени, скользящие по потолку.

Юра крепко спит, а мне не дает покоя загадочный парень без прошлого.

Он знает, что такое боль. У него есть шрамы.

Прикрыв меня, он принял правила игры и включился в нее.

Это так будоражит, что я, сбросив объятия Юры, судорожно и сладко потягиваюсь.

Между нами ничего не будет, но впервые за много лет в моей жизни снова есть человек, который придает ей смысл.

***

Утренний сон подтачивают, ломают и окончательно разрушают подозрительные звуки — Юра мирно сопит рядом, и я не сразу догоняю, что за странная движуха происходит на кухне.

Но мысли постепенно проясняются — у нас вписывается Филин, мальчик, который вчера опять героически меня спас.

Водружаю на нос очки, и мир обретает четкость. За окном вовсю бушует весна — небо изменило цвет и стало на оттенок насыщеннее, черные ветви над крышей напротив окутала зеленоватая дымка, от яркого света слезятся глаза и щекочет в переносице.

Вылезаю из-под одеяла, одергиваю футболку, шаркаю на кухню под предлогом выпить воды и застаю там прекрасную картину: обтянутую джинсами задницу Ярика, торчащую из-под обеденного стола.

С помощью найденного в туалете ведра и тряпки он остервенело надраивает пол, и я знатно офигеваю.

— Ты что делаешь? — ахаю и опираюсь плечом о косяк.

Филин подается назад, оглядывается и без стеснения пялится на мои голые ноги. Встречается со мной взглядом, понимает, что я заметила, но не краснеет. Зато душно и позорно краснею я.

— Прости. Я так привык. — Он бросает тряпку и, вытирая ладони о джинсы, поднимается. — Я торчу у вас тут на халяву, так пусть от меня будет хоть капля пользы.

Его светло-карие глаза затуманиваются, как и мои мозги. Он все прекрасно помнит и не будет трепаться… Я могу зайти и дальше, и он позволит… Но проверять эту теорию на практике почему-то не хочется.

— Ну… если ты настаиваешь… Продолжай в том же духе, — растерянно бормочу и чешу затылок.

А в голове взвиваются ошеломленные мысли: «Вот это да… Почему достопочтенная «маменька» не смогла вырастить Юрку именно таким?..»

***

— Итак, камрады, довожу до вашего сведения планы на субботу! — орет Юра из прихожей, едва за курьером закрывается дверь. — Тебе, драгоценная моя, до заката солнца надо превратить десять ничем не примечательных футболок в мерч! — Он швыряет на диван стопку черных пакетов и коробку красок по ткани. — А ты, чувак, прямо сейчас пройдешь боевое крещение еще раз! Ком цу мир, май дарлин!

Филин является на зов и без всяких церемоний садится на не слишком чистый выцветший ковер.

— Мне только что скинули второй видос с твоим феерическим выступлением на флэту. Обработаю его и залью на канал. Но уже сейчас могу сказать: поздравляю, чувак. Тебя хотят! — Юра водружает на башку наушники, а я, густо покраснев, слезаю с дивана. Разрываю целлофан со штемпелями, разворачиваю сложенные вчетверо футболки и выкладываю на пол.

— Я помогу… — Филин забирает у меня оставшиеся пакеты, достает из них содержимое и передает мне. — У вас очень крутой мерч, да и вся линейка одежды. Как маньяк мечтал о кастомизированной толстовке из прошлогоднего выпуска, но не хватило…

— Это моя идея, — признаюсь не без гордости и поправляю очки. — Концепция и рисовка.

— Твоя? Это сильно. Респект! — светло улыбается он.

Между нами снова воцаряется атмосфера безграничного понимания, мир, дружба и жвачка.

Он говорил, что тоже увлекается рисованием, и я протягиваю ему кисть.

— Но концепция подразумевает также полную свободу самовыражения и постоянное обновление ассортимента. Вот, держи. Ты теперь один из них, так что задай жару. Покажи, как на самом деле видишь творчество «Саморезов». Многоглазые монстры тоже будут в тему.

Филин прищуривается и судорожно облизывает край рта. Косится на Юру, но я лишь усмехаюсь — мне нравится ходить по краю и проверять границы дозволенного.

Тогда он брызгает красной краской на черную ткань и четкими выверенными движениями рисует бесполую переломанную куклу в луже крови.

С такой рисовкой он мог бы стать создателем серии крутых комиксов, и я не выдерживаю:

— Ого. Где ты этому научился?

— Если скажу, что в церковной школе, шутка прокатит? — Филин совершенно серьезен, я подвисаю, но Юра щелкает клавиатурой и громко ржет:

— Да посмотри ты на него, Элька! Если это патлатое пугало скажет, что занимается иконописью и хранит невинность до свадьбы, ты поверишь?

Сконфуженно верчу баночку с краской и молчу.

Я поверю ему… Вот в чем беда.

— Ладно, вы правы. Я три года учился по онлайн-урокам… — сдается Филин. — Просто поставил цель и иду к ней. Хочу отвечать на жизненные вызовы как можно достойнее.

Он открывает желтую краску и наделяет куклу уродливыми струпьями, а я, не отрываясь, слежу за его красивыми руками. В поле зрения снова попадают белые и розовые шрамы, и связь с реальностью размывается. Это как встретить своего в глубоком тылу врага…

Филин предельно собран и спокоен — сдувает со лба волнистую светлую челку с фиолетовым отливом и сосредоточенно закусывает губу.

Я сто лет не изображала на бумаге людей, но с удовольствием бы проделала это с его лицом.

— А портреты? — словно читая мысли, спрашивает он. — Умеешь? Практикуешь?

— Давно уже нет.

— Почему? Ничего героического от тебя не требуется — стоит начать, и рука все вспомнит! Давай прямо сейчас? Попробуй нарисовать меня, — воодушевляется Филин и радостно объявляет: — А я нарисую тебя!

Эти знаки внимания слишком явные, чтобы быть таковыми на самом деле. Вероятно, я неправильно все понимаю… Шумно сглатываю, моргаю и кидаю быстрый взгляд на Юру — тот сосредоточенно втыкает в экран ноутбука и, кажется, не следит за происходящим.

Филин пристально смотрит на меня, в чайных глазах проступает янтарное дно, мучительное ожидание и боль, но Юра прерывает неловкий момент:

— Ну, встретились два одиночества!.. Рисуй ее, чувак. Только чтоб не как в «Титанике».

— Я не видел «Титаник».

В этой квартире не водится ватмана и угольных карандашей, но Филин достает из вороха порванных пакетов портянку кассовых чеков, отрывает один и, прихватив со стола шариковую ручку, наносит поверх напечатанных букв и цифр беспорядочные штрихи. Вскоре они причудливо соединяются в образ девушки с чертовски грустным взглядом. Очки, пирса, тонкая шея, острые ключицы и вселенская печаль во взоре. Это я.

Я тоже отрываю чек, забираю у Юры последнюю ручку и приступаю к делу.

Ярика легко рисовать — каждая черта впечатана в память, мне не приходится часто сверяться с оригиналом и удается избежать еще большей неловкости.

— Вот. Готово! — Я демонстрирую результат, и он смущенно выдает:

— Это лесть. Я не такой красивый…

Юра перегибается через стол, оценивает картинку и тяжко вздыхает:

— Не кокетничай, май дарлин. Она не преувеличила.

Шутка разряжает обстановку, но я замечаю недобрый огонек в чуть расфокусированных зеленых глазах и прикусываю язык.

12

Одутловатое лицо препода и еще десяток — сонных студентов — уже третий час удрученно взирают на меня с экрана ноута. Я успеваю прочесть название каждой книги за спинами одногруппников, запомнить узоры обоев в их комнатах, но знаний о предмете в голове не прибавляется.

В окне вовсю сияет солнышко, мелкая сочная листва трепещет под легким ветерком, по комнате летают сквозняки и теребят края выгоревших ночных штор.

Переживать самоизоляцию в такую погоду было бы особенно мучительно, если бы не Филин. Он проявил себя крайне сдержанным, собранным, деликатным и по-щенячьи благодарным, но аура его загадочности действует на меня почище крепкого алкоголя. Вчера я обнаружила исправным вечно заедающий шпингалет в туалете, кран на кухне чудесным образом перестал подтекать, а дырка в чайнике оказалась запаянной изнутри.

Юра подло хихикал и плевался сарказмом, пока Филин зависал в душе, но я чуть громче грохнула по столу чашкой кофе, и он испуганно заткнулся.

Сегодня моя очередь торчать на онлайн-занятиях — старательно записываю нудные лекции, но внимание и слух сконцентрированы на звуках, доносящихся из кладовки-студии.

— Чувак, ролики с твоим участием просто разорвали тянок! — орет Юра так, что мне приходится прикрыть микрофон. — Все тебя хотят! Вообще все!

— Рад, что не закосячил… — тихо отвечает Филин, но Юра, захлебываясь от восторга, перебивает:

— Тебя требуют на ближайшем стриме. Федор окончательно идет нах — мы так решили. Перезапишем с тобой его партии, а когда гребаный карантин отменят, дадим жару в «Сбитом летчике». Чувак, я обожаю тебя! Просто знай это!

Наверняка Ярик ошеломлен — дергается и широко улыбается, и мне бы очень хотелось быть сейчас рядом и любоваться его милой, излучающей свет физиономией.

Я скучаю по нему, как ненормальная, — каждую секунду хочу видеть, слышать, ощущать присутствие, и всеми фибрами души ненавижу нудного препода, вытянутую утром короткую спичку и весь мир.

За стеной ревет и рычит гитара, Юра объясняет Ярику назначение и функции проги для сведения, идет ожесточенный спор.

Конференция в «Зуме» заканчивается, и я выдыхаю — захлопываю потрепанный, исписанный Юриными закорючками ежедневник, спешу в студию и тихонько занимаю кресло в уголке.

Филин стоит вплотную к микрофону, придерживает ладонями наушники и в десятый раз поет фразу из припева «Веревки». Юра остервенело водит мышкой по обшарпанному коврику и наконец поднимает вверх большой палец.

Оба сосредоточены настолько, что не замечают моего появления, зато понимают друг друга с полуслова и действуют слаженно, как единый организм.

Но идиллия нарушается, как только Ярик берет гитару и садится на стул. Он играет партии по-своему — грязно, жестко и чуть быстрее первоначальной версии, и Юра, оглянувшись на меня, вдруг выдает:

— Так не пойдет, чувак.

Ярик растерянно поднимает голову, выдерживает издевательский взгляд Юры и хмурится:

— Наложи ударные и голос, чувак, а потом говори…

Юра возводит очи к потолку, но все же делает одолжение — манерно поправляет каре и поворачивается к монитору. Несколько минут колдует над прогой, включает получившийся трек и наваливает басы.

Музыкалка по классу флейты не прошла даром — я понимаю, что такое звучание далеко от канонов, но мощная энергетика вдавливает меня в спинку кресла, по коже пробегают мурашки, а чувства срываются в штопор. Мне снова восемнадцать, я залетаю в слэм, мир превращается в труху, а в сердце не вмещается любовь…

Именно такую магию ребята искали три долгих года.

Юра ловит чистый кайф — постукивает по столу черными ногтями, горящими глазами смотрит на существо, которое так удачно вытащил из грязи, но, ухмыльнувшись мне, вместо похвалы внезапно разражается критикой:

— Чувак, у меня есть стойкое ощущение, что я ошибся. Говорю же: так не пойдет. Ты вообще способен сделать нормально то, о чем тебя просят?

У меня отвисает челюсть.

Юра провоцирует Ярика и наверняка сейчас отхватит по смазливой роже… Но тот бледнеет как полотно и молча отставляет гитару, а его лицо искажает серия тиков.

Даже самые стремные переделки, в которых мы побывали, не выводили Ярика из строя, и происходящее изрядно пугает. Я ни черта не знаю о нем, но за странной реакцией явно кроется нечто большее…

Он быстро приходит в себя, прикрывает ладонью рот и внемлет каждому слову Юры.

— Хз, как нам с тобой теперь поступить… — распинается дражайший супруг, и осознание ударяет кулаком в мой глупый лоб. Гребаный цирк в исполнении Юры явно рассчитан на меня!..

— Он шутит! — резко перебиваю я, и Юра захлопывается. — У него никогда не было такого крутого музыканта. Федор и рядом не валялся… Продолжай в том же духе, Ярик. Равных тебе нет.

Я не ведусь на тяжелый взгляд Юры и расправляю плечи. Не помню, чтобы хоть раз показывала ему зубы, но и он никогда раньше не вел себя как мудак.

— Так, ладно… — Юра отводит глаза, шарит по столу в поисках огрызка карандаша и блокнота. — Вечером сядешь на стрим. Надо придумать тему. О чем будем говорить, звезда?

— В смысле: «придумать»? Разве ты не своим опытом делишься? — Ярик осторожно вешает наушники на спинку стула и взлохмачивает кудри, а Юра устало вздыхает:

— Если бы я сожрал столько наркоты и страдал всеми расстройствами, которые себе приписываю, я бы давно кончился, чувак.

***

Квартира погружена в полумрак, в углах, под мебелью и за занавесками шевелятся темные духи, в открытом окне сгущается пахнущая черемухами и гарью майская ночь, лишь над захламленным столом горит свет. В комнате гробовая тишина — во время стрима за кадром запрещено издавать любые звуки.

Перед ноутом сидит Ярик, чуть прищуриваясь, читает сообщения Юриных подписчиков и подробно и обстоятельно отвечает на каждое.

Тени придают его лицу демонические черты, налет вселенской грусти и ореол трагического романтизма. Филин — роковой красавчик, он способен сводить с ума девчонок, и осознание этого факта вызывает во мне трепет и безотчетную тревогу.

Если мой герой заведет с кем-нибудь отношения, сделает мне по-настоящему больно…

«Оул, как бороться с затяжной депрессией?» — Ярик озвучивает вопрос Светы, чокнутой поклонницы Юры, каждый стрим умучивающей его разговорами о душе. Благодаря подвешенному языку Юра всегда придумывал исчерпывающие ответы, но я не уверена, что Филин разберется с ней так же блестяще.

— Уныние — смертный грех, являющийся седьмым по счету смертным грехом в христианском учении… — выдает Филин и принимается рассказывать притчу о том, как один человек попросил сына очистить заросшее сорняками поле, но сын, увидев, в каком оно состоянии, так огорчился, что в течение многих дней просто на нем спал. — И тогда отец сказал ему: — «Возделывай каждый день такое пространство земли, какое занимаешь лежа на ней, и таким образом подвигай своё дело вперед и не унывай». Вскоре они смогли засеять это поле… Я — атеист, но в целом согласен: лучший метод противостояния депрессии — преодоление себя, движение вперед несмотря ни на что… Я знаю, о чем говорю. Попробуй и ты — может, мой совет пригодится.

В его размеренной грамотной речи нет мата, голос с легкой хрипотцой вводит в транс, а рассказанная история настолько перекликается с моей жизнью, что я не могу сделать вдох.

Юра кружит в слепой зоне камеры, довольно потирает руки и жестами показывает сумму донатов. Сегодня мы идем на рекорд.

Во время трансляции тик почти не донимает Ярика. Иногда он отрывается от экрана и поверх ноутбука смущенно смотрит на меня. Он слишком явно игнорирует Юру — атмосфера неуловимо изменилась, и в моем желудке шевелится дискомфорт.

— На перекур! — одними губами шепчет Юра и машет мне рукой. Тихонько слезаю с дивана и нехотя плетусь за ним — судя по всему, назревает разговор не из приятных…

— Ну, колись. Как тебе Оул? — Он нажимает на выключатель, и под потолком загорается желтая лампочка, зубами вытягивает из пачки сигарету и щелкает зажигалкой. — Стоит ли снова доверить ему стрим?

— Ему за полтора часа задонатили двадцатку… — хриплю я и прочищаю горло. — Прости за резкость, Юр, но ты к нему несправедлив.

Открываю пошире дряхлую деревянную раму и подставляю разгоряченное лицо запрещенной свободе и весне. Юра устраивается рядом — облокачивается на подоконник, выдыхает в ночь белый дым, нервно смахивает со лба волосы и цедит:

— Даже его дерганья нравятся девчонкам… Точно: юродивый. Он тебя не напрягает?

— Нет, что ты.

— Ну окей.

Повисает густая тяжелая тишина, в груди теснятся дурные предчувствия: Юра просек, что творится неладное, и взъелся на Ярика. Не знаю, на многое ли он способен в гневе, но нет на земле человека, которому под силу свернуть Юру с намеченного пути, даже если путь ведет в никуда.

Я чувствую, что Ярик в одиночку сражается со своим персональным кошмаром, знаю, что только творчество помогает ему держаться, а возможность играть в группе — это его билет в относительно светлое завтра.

Я, черт возьми, должна включить разум, выжечь каленым железом желание обладать этим странным парнем и убедить Юру, что между нами ничего нет. Между нами действительно ничего нет, и подозрения не имеют под собой почвы.

— Юр, ты же и сам понимаешь, что он офигенен… — Я снова ежусь от острого взгляда. — Не юродивый он. И он нужен вам.

— Еще скажи, что он святой. И нужен тебе, — огрызается Юра и отщелкивает окурок.

***

В эту ночь я со всей страстью отдаюсь Юре на жестком диване — царапаю спину и взвизгиваю, отдышавшись, с новой силой набрасываюсь на него, но после третьего раза он окончательно выматывается, целует меня в макушку и мгновенно засыпает.

Натянув футболку и шорты, по стеночке бреду в ванную — когда-нибудь пустота в душе, накрывающая меня после нашего секса, вырвется наружу и, как черная дыра, утянет весь мир в пучину отвращения, ненависти и скорби. Трахаться с нелюбимым — самое долбанутое проявление селфхарма, я практикую его с выпускного класса школы и уже не считаю чем-то ужасным.

В прихожей темно, но яркий голубоватый луч, лизнув мои голые ноги и пол, убегает на кухню.

Сердце подпрыгивает к горлу, и я осторожно выглядываю из-за угла.

Ярик сидит на диване и светит фонариком в пустоту.

— Что с тобой? — Справляюсь с испугом, вхожу и обессиленно опускаюсь рядом с ним. — Уже половина третьего… Почему не спишь?

— Да нормально все. Просто мысли. — Он отключает подсветку, откладывает телефон на подушку и поворачивается ко мне. Я не вижу его лица, но от сожаления и горечи в его голосе по спине проходит крупная дрожь.

На чертовой кухне нет двери. Он нас слышал…

— Мысли о чем? — У меня разом отказывает все тело, а грудь валуном сдавливает раскаяние. Если Ярик никогда больше со мной не заговорит, он будет прав.

— Если я скажу, что не случайно здесь, ты очень удивишься? — шепчет он, и я всхлипываю от облегчения.

— Конечно не случайно. Таких совпадений не бывает. Это называется «судьба».

— Нет, это называется «тщательно продуманный план»… — На несколько мучительно долгих секунд повисает тишина, и только мое взбесившееся сердце грохает громче отбойного молотка. — У меня было не очень веселое прошлое — то, о чем Юрец говорил на стримах, я тоже пережил, и поэтому безоговорочно верил ему. Он помог мне многое понять, стал моим гуру в мирских вопросах. В общем, я поставил себе цель: обязательно попасть в его группу, и специально приехал в ваш город. Заветное желание сбылось… Ну а сегодня выяснилось, что его глубокие и мудрые размышления на публику — всего лишь шоу.

— Да, это часть его образа. Но все не так плохо… — я принимаюсь с жаром разубеждать, хотя прекрасно понимаю: Ярик, в отличие от меня, раскусил Юру всего за пару дней. — Он штудирует медицинские справочники и общается с людьми, имевшими реальный опыт. Берет истории из жизни. Ты прав, его мечта — деньги и слава. Но это отличная мотивирующая мечта.

— Тогда почему я разочарован настолько, что хочется блевать?! — На миг мерещится, что этот крик души адресован именно мне, и вина снова скручивает внутренности, но Ярик, шумно вздохнув, продолжает: — Что ж… если чуваку важны слава и деньги, я их для него подниму — это несложно. Дай-ка. — Он ловит мое запястье и проводит горячим пальцем по бороздам, надежно скрытым партаками от посторонних глаз. — Лучше скажи, откуда шрамы? Я видел несколько и на бедрах.

Мое сердце разбивается, а душа разрывается в клочья. Если я откроюсь, он поймет меня — точно так же, как когда-то понял еще один человек, больше, чем я, нуждавшийся в участии.

Именно с Яриком, а не с моим так называемым мужем, мы могли бы выйти к свету. И мне невыносимо грустно, потому что теперь опоздала не я…

Я совершила ошибку. Я и сама — ошибка. Об этом безмолвно кричит татуировка на костяшках и весь мой пугающий обывателей внешний вид.

Нет смысла рассказывать Ярику покрытые пылью истории о трагическом прошлом, и я горько усмехаюсь:

— Так или иначе шрамы есть у всех. На теле или на сердце… Откуда они у тебя?

— Пытался себя разбудить. — Он нечаянно дотрагивается до дешевого колечка на безымянном пальце и мгновенно отпускает мою руку.

— Вот ты сам и ответил… — Я желаю ему спокойной ночи, встаю и ухожу, хотя нечеловеческая сила тянет вернуться, изо всех сил обнять и расплакаться на его плече.

13

Теперь я действительно гуляю по лезвию ножа, и дело это не настолько увлекательное, каким казалось поначалу.

Филин все так же откликается на любые просьбы Юры, продолжает вычищать следы своего пребывания в квартире и вообще не отсвечивает, но ночной разговор вывел мои страдания по нему на новый виток.

Меня одолевает желание тактильного контакта, хочется гладить его мягкие волосы, сжимать теплые пальцы и обнимать — обнимать до нехватки воздуха, до стона, до дрожи в пустых руках. Не думаю, что шанс когда-нибудь представится — он нарочно садится подальше, даже если рядом есть свободное место, без крайней необходимости не обращается ко мне и даже не смотрит в мою сторону. Без слов расставил приоритеты: есть пара женатых идиотов, и есть он… Я рассеяна и разбита.

Слова Ярика об истинной сущности Юры пошатнули устои — я все чаще присматриваюсь к нему, и сомнения то рассеиваются как дым, то возникают снова и перерастают в уверенность.

Здоровая наглость и эгоизм позволяют Юре войти в любую дверь, чувство юмора и неиссякаемый оптимизм — вдохновить любого сыча на подвиги.

Юра — настоящий красавчик, ему неведомы комплексы. В опеке, которой он меня окружил, точно не было корысти — возле него всегда вились готовые на все девушки, однако в боевые подруги он выбрал странное нелюдимое нечто, с которого нечего взять.

Но сейчас он творит поистине неведомую хрень: оскорбляет Ярика, злится и плюется ядом, и мне приходится переступать через себя — выбирать выражения, уговаривать, угождать, ублажать.

Я прохожу через унижения и все чаще засматриваюсь на пачку лезвий, ржавеющих на полочке в ванной. Ощущение собственной никчемности и ненависть к себе никуда не ушли, они навечно со мной, но иногда становятся до одури живыми, реальными и невыносимыми.

Однако спустя пару дней мои усилия по задабриванию Юры все же приносят плоды — он меняет гнев на милость и, кажется, оттаивает. Ребята записывают новые версии еще двух популярных треков «Саморезов» и заливают в сеть, и поклонники встречают новинки бурным восторгом.

«Оул — гребаный сверхчеловек. Нет такого дела, которое бы он не сделал круто!» — вчера Юра весь вечер скакал по комнате с телефоном и делился радостью с Ками, а Филин, опустив голову, сидел на диване и внимательно рассматривал кулаки.

Мне интересен он. Интересно его прошлое. Интересны его шрамы и его боль.

Мне нужна его душа.

***

С самого утра Юра воодушевлен и весел — раскрывает настежь окна, сыплет похабными шуточками, находит в шкафу набор булавок и в знак вечной дружбы вставляет по одной в ухо себе, мне и Филину.

Влезает в мою растянутую тельняшку, закалывает каре моей заколочкой и принимает блестящее решение записать для подписчиков очередной глубокомысленный ролик.

Я активно помогаю ему — украшаю стену на фоне красным воздушным шариком и бумажным сердечком, раз сто заверяю, что он красив как бог, сажусь на диван и, прихватив пакетик с мерчем, преданно слушаю.

Юра, задыхаясь от восторга и сияя, словно медный пятак, пускается в размышления о том, как, оказывается, круто быть влюбленным.

— Это заменит вам любой допинг. Поможет пережить самый жесткий отходос и вылезти даже из жесточайшей депрессии. Серьезно: просто влюбитесь в девушку, это о*уенно. Хочу поделиться личным опытом. Я не говорил вам, но у меня есть любимая. Давно и официально. Когда я увидел ее, она нуждалась в помощи. Мы долго дружили, узнавали друг друга… Уже год мы вместе — осознанно и навсегда. Это бесценно: строить совместные планы, говорить по душам, доверять ей, спать с ней, просыпаться рядом с ней…

Филин наверняка слышит этот монолог, и меня тошнит.

Из неприятной ситуации есть только два выхода — заткнуть чем-нибудь лживый рот Юры или продолжать улыбаться и делать вид, что все отлично, и ни один из них мне не подходит.

К счастью, жужжит смартфон, Юра матерится, прерывает запись и отвечает на звонок.

«Ну, привет! Как ты, Юрок? На сердце не спокойно, сыночка! — визгливо причитает матушка в трубке, и он безуспешно пытается прикрыть динамик ладонью. — У тебя гастрит. А вы жрете всякую гадость. У тебя аллергия на пыль, а у вас там залежи дерьма. Дай-ка мне свою ведьму…»

— Мам, да чисто у нас… — Юра вскакивает и, виновато потупившись, шарахается по углам, а у меня щиплет глаза.

Иногда во мне крепнет железобетонная уверенность, что он специально прибавляет громкость телефона во время разговоров с ней. Или же голос этой чудесной женщины обладает неизвестными науке свойствами преодолевать любые расстояния и преграды…

И я давно уяснила, что с моими партаками и пирсингом мне «прямая дорога в бордель или на зону», а с моим «маньяческим» взглядом — в дурдом. Что я порчу жизнь светлому красивому мальчику, достойному лучшей участи, и его мама вынуждена литрами пить корвалол.

«Не обращай внимания! — сразу после росписи в своей манере подбодрил меня Юра. — Она в юности тусила с неформалами и сама была не промах. Корвалол она пьет, чтобы упороться. У нас он продается легально, а в США, например, запрещен…»

Тогда его шутка заставила меня рассмеяться. Но это был единственный раз, когда Юра в споре с матушкой встал на мою сторону.

Протираю очки, возвращаю их на нос и вдеваю очередной шнурок в деревянную подвеску в виде самореза.

Конечно, у нас чисто. Благодаря маниакальному стремлению Ярика к порядку. Конечно, мне прямая дорога в психбольницу. Потому что я каждый божий день схожу с ума.

— Мама решила забить на санкции и нарушить режим. — Юра возникает передо мной и торжественно улыбается. — Часа через два приедет. Надо бы что-то придумать с хавчиком, иначе воплей будет… Сама знаешь.

О, я-то знаю не понаслышке.

Я отлично изучила ее паскудный характер и коварную стратегию — если она обещалась быть через два часа, значит, будет стоять в дверях через долбаных сорок минут.

— Юр, так мне же нужно слушать лекции… — Хватаюсь за спасительную соломинку, но Юра в ужасе взлохмачивает патлы:

— Ой, нет, нет! Это я сам!

Собираю готовый мерч в коробку и слезаю с дивана. Чертов валун давит на плечи. Мы никогда не будем жить нормально, потому что тупых, зашоренных, упрямых людей гораздо больше, чем добрых и непредвзятых.

В растрепанных чувствах вваливаюсь на кухню — Ярик сидит у стола, уткнувшись в смартфон, но отрывается от него и растерянно вглядывается в мое лицо. Всхлипываю, стираю слезы, открываю холодильник и в сердцах хлопаю его дверцей. Там нет ни хрена, кроме завявших перьев зеленого лука, яиц и черствых пончиков из доставки.

— Пипец… — вырывается у меня. — Это полный пипец, Ярик!

— Я слышал. — Филин выбирается из-за стола, тоже заглядывает в холодильник, пару секунд торчит там, напряженно что-то соображая, и совершенно серьезно спрашивает: — А дрожжи и мука есть?

Меня разбивает истерический хохот.

— Только не говори, что собрался печь пироги!

Он дергается и густо краснеет:

— Ну да. Тут больше ничего нет… Что-то не так?

— Ты умеешь? — Волна тепла проносится от солнечного сплетения к горлу, и я не могу вдохнуть.

— Да. Это несложно.

В легком шоке достаю из верхнего шкафчика муку и пачку сухих дрожжей, купленных зимой для серии роликов Юриного «кулинарного шоу», сажусь на табуретку и, как завороженная, наблюдаю за манипуляциями Филина. С какой звезды он свалился?

Он на глаз отмеряет ингредиенты, тщательно перемешивает их с водой, отправляет вариться десяток яиц и молниеносно, профессиональным приемом шеф-повара, превращает в крошку зеленый лук.

— Зачем ты это делаешь, Ярик? — уперев подбородок в ладонь, пищу я. — Полчаса унижений. Потом она насытится ядом и свалит…

— Я хочу, — коротко отзывается он.

На сей раз мой рот дергается и кривится, а картинка пасмурного дня мутнеет от обильных горячих слез.

— Почему?..

— Я не знаю. Ты крайне милая. Я сочувствую и… хочу, чтобы тебе было хорошо.

Я теряю связь с реальностью и рассыпаюсь на атомы. Их подхватывает рвущийся в форточку сквозняк, смешивает с запахом черемух и сирени и рассеивает в бескрайнем, подернутом тучами небе…

Но из комнаты доносится полемика Юры с преподом, и я прихожу в себя.

— А что за трек ты собираешься записать? Можно почитать твои тексты? — я спешно меняю тему, потому что снова неверно поняла посыл и отреагировала слишком остро.

— Я их выбрасываю. — Ярик облизывает губу и принимается объяснять: — То есть… Они до поры лежат в кармане, но потом начинают бесить, и я избавляюсь от них в ближайшей мусорке. Пока они не отражают главного — моей души. Есть только один текст. Его я могу воспроизвести по памяти.

— О чем он? — Я боялась, что непринужденного общения между нами уже не случится, но оно происходит прямо сейчас, и я едва сдерживаюсь, чтобы не разреветься в голос.

Ярик сметает в мешок для мусора яичную скорлупу, молниеносно разделывается с желтками и белками, высыпает их в зелень и вручает мне ложку: «Перемешивай».

— Рабочее название — «Синдром счастливой куклы». Оно отлично передает суть, хотя смысл не имеет ничего общего с одноименным диагнозом. История про бесполую уродливую куклу. Когда-то давно ее упорно ломали. И сломали. Теперь она боится прошлого, не хочет помнить. Но прошлое гниет в ней, не давая нормально жить. Она страдает, ненавидит себя и ранит. Но не делает ничего, чтобы измениться. Потому что тащится от собственного гнилого нутра.

Я шиплю от боли и задыхаюсь. Не думала, что Ярик может быть настолько жестоким и высказать грязную неприглядную правду прямо в глаза.

Испуганно кошусь на него, но он мило улыбается.

Он говорит не обо мне… Он о песне.

В которую вложил самые сокровенные переживания.

— Так, народ. Помощь идет! — объявляет из прихожей Юра, и я быстро смахиваю слезы. Он бьет кулаком по стене, подпрыгивает к столу и гремит крышками кастрюль. — Ого. Сейчас пирожки запендюрим. Найс. Возможно, мама даже оставит нас в живых.

14

Мы успеваем как раз вовремя: прерывисто дребезжит звонок, матушка вручает Юре сумку, медицинскую маску и плащ, отталкивает его с пути мощным плечом и с достоинством королевы вплывает на кухню.

На ее бордовом одутловатом лице застыло предвкушение грандиозных разборок и моего оглушительного фиаско, но вместо беспорядка и запустения она застает на кухне полнейшую идиллию: чашки из праздничного сервиза, серебряные ложечки, чистые салфетки и румяные пирожки, от которых исходит пар.

Правда, там же она застает и меня. И Филина.

— Это кто? — морщится матушка, проявляя чудеса проницательности — в ее тяжелом взгляде читается уверенность, что и с этим парнем я не прочь переспать.

— Это мой друг. Ярик, — поясняет Юра, услужливо отодвигая табурет. — Он временно у нас живет.

— С некоторыми друзьями и врагов не надо… — гнусит она, и табурет жалобно скрипит под ее огромным задом.

Из-за дома напротив наплывает серая туча и окончательно загораживает солнце, в квартире темнеет, в висках разгорается еле слышная боль.

Поникший Юра незаметно пинает под столом мою ногу, но я никак не соберусь с духом. Я не горю желанием обслуживать и ублажать еще и его мать. Я не хочу наливать в ее чашку чай. Я не хочу ее видеть…

Дыхание матушки становится громким и гневным, прищуренные опухшие глазки назойливо сканируют то меня, то Ярика, и рот презрительно кривится.

Если не знать его, он вряд ли произведет впечатление самоотверженного, доброго и милого парня. Фиолетовые патлы, угрюмый взгляд, дергающаяся губа и белый шрам над ней. Футболка с матерной надписью, булавка в ухе и глухое молчание.

Матушка нашла еще более отбитого и подозрительного придурка, чем я, и готовится к нападению…

Резко встаю и улыбаюсь так, что сводит челюсти:

— Маргарита Николаевна, какой будете чай?

— А что, в этом доме есть какое-то разнообразие, Элиночка? Подавай что есть… — великодушно дозволяет она, и я топлю в кипятке пирамидку молочного улуна. Но руки предательски дрожат, чай выплескивается на поцарапанный стол и лужицей растекается под чашками и тарелкой.

— Господи! — Мамаша шарахается к стене, осеняет себя крестным знамением и шипит: — Не отравит, так ошпарит… Вот же ведьма криворукая!

Филин реагирует первым — забрасывает пролитый чай скомканными салфетками, быстро собирает их, отправляет в мусорный мешок и вдруг подает голос:

— Вы верующая?

— Чего? — переспрашивает мать, Юра обреченно мотает головой и изображает фейспалм.

— Если да, то вы не должны к ней так относиться. Оскорбляя ее, вы оскорбляете собственного сына. Потому что «…оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей, и будут двое одна плоть». Бытие два, стих двадцать четыре… — Филин возвращается на место и как ни в чем не бывало отпивает из своей чашки.

Матушка уязвленно моргает, молча берет пирожок, откусывает добрую половину и тщательно пережевывает, офигевший Юра икает и едва сдерживает смех.

А мне не дает покоя смутная тревога.

Мы ни черта не знаем о Ярике. То, что в его исполнении воспринимается как шутка, шуткой может и не быть…

***

— Ну и уделал ты ее… На моей памяти такого никому не удавалось. — Юра отвешивает Ярику дружественный подзатыльник, едва за посрамленной мамашей закрывается дверь. — Сколько тебе лет, святой отец?

— Завтра будет девятнадцать. — Филин судорожно дергает уголком рта, складывает чашки в раковину и включает воду.

— И ты скрывал? — Юра матерится от изумления и теребит булавку в мочке. — Надо позвать ребят, отметить ДР и повторить карантинную тусу в миниатюре. Брось, Элька домоет. Пошли за бухлом!

— Чувак, не надо, — отнекивается герой дня. — Я его никогда не отмечал.

— Почему? — Я отбираю у него губку и оттесняю от раковины.

На миг его тепло согревает кожу, пол уезжает из-под ног, и я, моргнув, принимаюсь остервенело натирать совершенно чистую чашку.

— Я вас, наверное, шокирую, но… потому что «…во время дня рождения Ирода дочь Иродиады плясала перед собранием и угодила Ироду…», вследствие чего Иоанн Креститель лишился головы. Короче, забейте. У меня жестко религиозная семья.

Покачнувшись, Юра мешком ухает на диван и запускает длинные пальцы в каре.

— Э, нет. Завтра бухаем… — тянет он и озадаченно пялится на меня.

Шрамы, порезы, тик, история про сломанную куклу и боль, гниющую у нее внутри… С Яриком совершенно точно что-то случилось в прошлом, но он предпочитает молчать.

Однажды я струсила и позорно слилась.

Не поняла. Не почувствовала. Не протянула руку…

Мне нужно поговорить с ним наедине, но чертова самоизоляция не оставляет шансов побыть вдвоем и пару минут.

— Юр, сходи сам, Филину нельзя на улицу! — решительно заявляю я и офигеваю от собственной наглости. — У него нет местной регистрации. Если вас остановят, будет много проблем.

— А один я бухло не допру! — протестует Юра и несется в прихожую за курткой. — Не ссы, мы не привлечем внимания!

— Все нормально. — Ярик натягивает серую толстовку, набрасывает на башку капюшон и закрывает маской лицо. — Пошли, чувак!

Он легко и изящно нейтрализовал мамашу Юры, в очередной раз избавил нас от грозивших неприятностей и поразил в самое сердце странным признанием — немудрено, что Юра снова подпадает под его очарование и глупо улыбается.

Фонтанируя идеями о новом треке на библейскую тему, он уводит Ярика с собой, а я остаюсь в оглушающей тишине.

Мелкий дождь стучит по стеклу, из подъезда выходят ребята, быстрым шагом пересекают двор и скрываются за углом.

Тереблю кожаный ремешок на запястье, и мысли никак не обретут стройность.

Беда всегда происходит внезапно и выводит из строя на месяц, на год, на целую жизнь. Однако куда хуже бессильное гадкое осознание, что ты предчувствовал ее и не смог предотвратить — не захотел бороться, испугался и отступился…

Меня окружают старые, отслужившие свое предметы, но сейчас их поверхности сияют, вечно скомканная салфетка аккуратно расправлена и висит на ручке духовки, годами протекающий кран плотно закрыт. Все это сделано руками человека из ниоткуда, мрачного, наглухо закрытого парня с фиолетовыми патлами, постоянно спасающего меня из передряг. Единственного, кто желает мне добра и старается сделать мою жизнь лучше.

Настоящего ангела…

У полированной ножки дивана чернеет одинокий рюкзак Ярика, я поспешно опускаюсь на корточки и хватаю его за потертую лямку.

Рыться в чужих вещах подло, но я все равно расстегиваю молнии и вытряхиваю содержимое на облупившийся паркет.

Три футболки, еще одни джинсы, белье, полотенце, шампунь и зубная щетка — все в идеальном порядке и чистоте.

Зарядка для телефона, полупустой флакон того самого умопомрачительного парфюма, серебряный православный крестик, черно-белая фотография молодой женщины и ворох билетов.

Больше в рюкзаке ничего нет.

15

Мне тут же становится мучительно неловко, стыд вынуждает как можно скорее прекратить грязное занятие и замести следы — возвращаю вещи в рюкзак, дрожащими пальцами застегиваю молнии и покидаю место преступления. Тайны Ярика так и остались скрытыми за семью печатями, а вот я теперь еще и выгляжу жалкой.

Немыслимо… Рыться в вещах парня, потому что хочу его, но не знаю, как подступиться. Парня, которого Юра сегодня во всеуслышание назвал своим другом.

А такой чести удостаиваются лишь единицы.

Отодвигаю ночную штору и тюль, пристально созерцаю пустой двор из окна гостиной и бодаю разгоряченным лбом пыльное стекло. Накрапывает дождь, муть серых туч размывает проблески голубой акварели, ветер усиливается, и я вновь тревожусь, что Ярик слишком легко, не по погоде одет.

Смеюсь над собой, но на глаза наворачиваются слезы. Я в тупике, хотя еще совсем недавно перспективы на долгие годы были ясны — Юра и наш уговор, наполненная событиями жизнь, работа и учеба, группа и канал, фесты и концерты…

На столе разражается жужжанием телефон, я вскрикиваю от неожиданности и тут же морщусь от досады. Мама. Только ее мне не хватало.

— Эля, ну как ты там? Привет! — Ее вкрадчивый голос прерывается тихими всхлипами. — Мы тут с папой соскучились, как ненормальные. Я каждый день молюсь, чтобы это как можно скорее закончилось… У меня даже седые волосы появились, представляешь? Папа распродал холодильное оборудование, а торговые площади сдал в аренду. Продешевил, конечно, но сейчас быть бы живу… Мы там перевели тебе небольшую сумму. Сдается мне, ты в беде, просто предпочитаешь не жаловаться…

Я перебиваю ее стенания заученными заверениями, что у меня все хорошо, что по предметам не намечается «хвостов», что деньги есть, а Юра — просто душка и мне с ним несказанно повезло. Передаю привет отцу и прощаюсь. Мама тараторит что-то еще, но я без сожалений нажимаю на сброс.

Родителей давно нет в моей жизни, а мнение их не имеет веса.

Тот же Юра сделал для меня столько, сколько им с их политикой невмешательства и не снилось.

Они до сих пор не знают, как близок был край. И вытащили меня не они.

Потом я специально проводила эксперименты — фото новых татуировок, пирсинга и причесок невообразимых форм и цветов первым делом отправляла маме. Реакция всегда была нулевой.

Когда я сообщила родителям, что собираюсь выйти замуж, они целых две минуты уговаривали меня не делать глупостей, пугали, что я раскаюсь в содеянном, но вскоре, как обычно, махнули рукой.

Еще лет в шестнадцать я поняла, что за их невмешательством стоит дикий страх и беспомощность.

Так чего же теперь они хотят от меня?

Смартфон в ладони снова оживает, и я по инерции прочитываю сообщение. Мобильный банк. Пополнение счета на сто пятьдесят тысяч рублей…

Чертыхаюсь и прикрываю глаза. Эти деньги я тратить не стану и при случае обязательно верну. Как и все, чем они от меня откупались.

Я кружу по комнате и не нахожу себе места — ворохи ярких картинок из детства, потревоженные маминым голосом, мелькают в памяти.

Когда-то эта семья была счастлива и беззаветно любила меня.

И я реву навзрыд, потому что после песни Ярика знаю истинную причину своих отмазок и нежелания возвращаться в родной город.

Я боюсь прошлого. Боюсь увидеть некогда знакомых людей и взглянуть в их полные осуждения и презрения глаза. Боюсь встретить призрака себя самой на пустой крыше… И предпочту до конца дней своих оставаться «счастливой куклой».

Так себе план, но хотя бы он не должен пойти наперекосяк.

Щелкает замок, гремя бутылками и шурша пакетами, из гипермаркета благополучно возвращаются ребята. Они обсуждают творчество Эдгара Аллана По, и я в очередной раз поражаюсь, насколько Юра вовлечен в беседу и готов идти на жертвы ради нового друга. Он почти не читает книг, но Ярик, вероятно, вновь совершил невозможное и пробудил у Юры интерес даже к литературе.

— Серьезно, чувак. Почитай его. Его произведения были у меня первыми после… — Ярик на миг замолкает и продолжает уже тише: — В них я нашел себя и понял, что не один такой повернутый. Они заново открыли мне мир.

***

Насыщенный невероятными событиями день подходит к концу.

Юра, успевший наведаться в душ раньше всех, уже валяется под одеялом — забористо матерится и обменивается голосовухами с ребятами, организуя завтрашнюю попойку.

За хлипкой дверью ванной слышится успокаивающее шипение воды, а я сижу на кухонном подоконнике, верчу в пальцах по обыкновению доставшуюся мне короткую спичку и дожидаюсь своей очереди — Филин собирался галантно пропустить меня вперед, но Юра взвился и настоял, что все мы равны, и играть в благородство не стоит.

Тесное пространство освещает тусклая лампочка, тени предметов, с наступлением вечера приобретшие причудливые формы, оживают — боковым зрением улавливаю их перемещения и зябко ежусь.

За окном беснуется ветер — сотрясает рамы, ломает тонкие ветви и рвет провода, мутное небо с желтым, наполненным дождем брюхом тяжко нависает над пустым миром.

Шум воды за стенкой стихает, подхватив верх от пижамы, я спускаюсь на пол и спешу поскорее покинуть свой пост — кухня теперь служит Ярику жильем, и мне неудобно стеснять его, вторгаясь в личное пространство.

Но дверь ванной открывается в тот самый момент, когда я прохожу мимо, и Ярик, взъерошивая мокрые волосы полотенцем, не глядя шагает прямо на меня. Отскакиваю и больно ударяюсь спиной — на узком участке прихожей невозможно разминуться. Ярик быстро убирает полотенце, сминает его и бесконечно долгое мгновение рассматривает мое лицо.

Тут же отвожу взгляд, но делаю себе только хуже — на нем лишь низко сидящие джинсы, а от разгоряченного тела исходит пар.

В отличие от меня он чистенький — ни одного партака, только множество мелких шрамов под левой ключицей. Последствия селфхарма. Отметины греха на коже ангела.

Я глубоко вдыхаю теплый умопомрачительный запах и едва держусь на ногах.

Жаль, что я не пьяна и не могу позволить себе дотронуться до него… Жаль, что мы не одни, и я не могу повиснуть на его шее и впиться губами в губы. Он в нескольких сантиметрах, но так далеко, что мне никогда до него не дотянуться…

Ярик резко отшатывается, краснеет и отступает в сторону:

— Прости, пожалуйста. Проходи.

Залетаю в ванную, задвигаю шпингалет и умираю от собственной слабости и глупости. Невозможно. Невозможно так втрескаться, когда вместо души зияет выжженная пустота.

Брызгаю на щеки ледяной водой, подставляю под ледяные струи дурную башку, встаю под ледяной душ и, стиснув челюсти, из последних сил терплю.

Ярик — мальчик-святоша — стал моим проклятием и самым большим искушением. И я как никогда близка к тому, чтобы все поломать и остаться ни с чем.

Зуб на зуб не попадает, когда я наконец выбираюсь из импровизированной камеры пыток, пулей пролетаю в комнату, ныряю под одеяло и прижимаюсь к теплому жесткому боку Юры. Он откладывает телефон и запускает руку мне под футболку. Приподнимается на локте, усмехается, легонько дует в мое ухо и проводит губами по шее. Когда-то давно другую меня это успокаивало и обездвиживало, но сейчас, с каждым привычным прикосновением, я чувствую себя все грязнее, никчемнее и холоднее. Желудок сжимается и наливается болью, тошнота напирает на горло, и я выворачиваюсь из цепкого захвата.

— Ты чего? — удивляется Юра. — Что не так?

— Я очень устала. Пожалуйста, давай спать.

Тяжко вздохнув, Юра отворачивается и затихает.

Прислушиваюсь к его умиротворяющему сопению, считаю скользящие по стенам отсветы фар редких авто и вдруг с ужасом осознаю, что больше не смогу с ним трахаться.

Уже не получится терпеть и складывать в уме пятизначные числа, уже не выйдет расслабиться и получать удовольствие. И даже представлять на его месте Ярика, как в прошлый раз, уже не прокатит.

Катастрофа в моей жизни случилась, как только я заговорила с Яриком на флэте и заглянула в бездну его глаз, и последствия, как лавина, несутся на меня с угрожающей скоростью и скоро придавят.

16

С самого утра Юра носится по квартире с телефоном и сигаретой в длинных пальцах и терроризирует службы доставки: ему нужна пицца, роллы, бургеры, любимые пончики, картошка фри и кальян. Он загадочно подмигивает мне и цепляется странно пристальным взглядом, но тут же переключает внимание на Ярика, сидящего на противоположном конце дивана:

— Чувак, сорян, что банкет за твой счет — это ведь ты вел последний стрим и поднял столько бабок. Но я тебе отплачу. Мой сюрприз останется сюрпризом! — манерничает он, отправляя Филину воздушный поцелуй а-ля Мэрилин Монро и дебильно скалится.

Тот тушуется и показывает Юре средний палец.

Несмотря на пропасть, которая вот-вот разверзнется под ногами, я улавливаю витающий в атмосфере дух праздника — дурацкий азарт и тупую уверенность, что сегодня произойдет нечто особенное. Подобный настрой я ощущала перед карантинной вечеринкой и приездом Ярика, и предчувствия оба раза не подвели.

Поочередно дозвонившись до Ками, Никодима и Дейзи, Юра матюгами заставляет их покинуть кровати и дает час на сборы.

Рисую ровные стрелки над бесцветными глазами и держу зеркальце так, чтобы в отражении был виден Ярик. Я безнаказанно разглядываю его, и солнечное сплетение обжигает кипятком. Вчера, во время столкновения в прихожей, от него исходили не только испуг и неловкость, но и… желание. Мне не почудилось — он не лицемер и не смог бы сыграть настолько убедительно. Стоит подтолкнуть его, и мы оба покатимся вниз. И переломаем себе кости.

***

Звонок в прихожей охрип от бесконечных трелей — сначала его терзали курьеры, доставлявшие заказы, потом один за другим подтянулись ребята.

Ками, с утра уже изрядно подбухнувший, тут же принялся хвалиться украденными из подпольного магазина одежды кроссовками и добавил, что стырил их для Филина, но не угадал с размером и решил оставить себе. Никодим вручил имениннику черный воздушный шарик с депрессивным пожеланием и, чуть потупившись, попросил меня на досуге перекрасить его патлы в зеленый. Дейзи притащился последним — с букетом цветов, конфетами и шампанским.

Поляну, за неимением нормального стола, как обычно решили накрывать прямо на полу.

Расстелив в центре комнаты газеты, мы расставляем на них хавчик, бутылки и стаканы и, в предвкушении веселухи, шутим не хуже Петросяна.

Специального приглашения не требуется — гости быстро рассаживаются на грязный ковер, и начинается шумная пьянка.

В ухе Юры торчит ржавая булавка — в середине первого курса именно я проколола ему мочку медицинской иглой прямо в кабинке общественного туалета, и посетители были шокированы звуками, которые Юра при этом издавал. В ту же зиму Дейзи, спасая с дерева кошку, сломал ногу, и мы всей кучей неделю дежурили под окнами его палаты и орали песни. Громче всех пел Никодим, и разъяренный охранник, едва завидев его протокольную рожу, гонялся за ним по заваленной снегом прибольничной территории. А Ками под шумок завел романтическое знакомство с навещавшей кого-то одинокой женщиной, правда, насилу спасся от ее домогательств… Таких историй у нас миллионы — мы попадали в самые стремные переделки, чудом выбирались из них, а потом, покатываясь со смеху, гуляли до утра по городу, и все улицы были нашими.

Причастность к дружной компании и особое отношение ее лидера греет душу — эта ролевая модель застряла на подкорке. Мне комфортно быть одной из них, я знаю, сколько глотков нужно каждому, чтобы опьянеть, знаю, кого и как переклинивает.

Здесь присутствует только один неизученный персонаж, и я тайком наблюдаю за ним, хотя иногда забываюсь и пялюсь слишком пристально.

Батарея пустых бутылок вдоль стены увеличивается, в разговорах рождается множество бредовых идей, но бредовыми они отчего-то не кажутся и даже перерастают в блестящие планы.

И вот мы уже выступаем в «Сбитом летчике», нет, бери выше — в крутом питерском клубе… Да нет, бери еще выше — на стотысячном фесте! У нас золотая кнопка канала-миллионника, полные чемоданы кэша и толпа беснующихся фанаток под окнами.

От этой жизни не приходится ждать ничего, кроме дерьма, но у мальчишек с городских окраин все еще остались детские мечты и наивная вера в их исполнение, и я тоже с азартом включаюсь в дискуссию.

Здесь и сейчас, в кругу самых дорогих мне людей, я чувствую себя цельной. Я снова живу, несмотря на боль, и благодарна Юре за эту возможность.

— Так, камрады! — наконец провозглашает он и двигает ближе очередной ящик с пивом. — А теперь долгожданный сюрприз нашему Ярославу. Как мы все знаем, на досуге он пишет песни. Свою часть уговора он выполнил: влился в коллектив и вот-вот выведет «Саморезов» на новый уровень. И на стримы лучше сажать не тебя, Дейзи, а его… Так вот. Сейчас Оул продемонстрирует нам несколько своих нетленок, и мы проголосуем за лучшую. А завтра запишем ее и закинем на наш канал.

Уязвленный Дейзи не слишком правдоподобно выражает восторг, но Ярик делает вид, что принял его за искренний.

Кажется, он успел накачаться — мне еще не доводилось видеть его настолько дезориентированным и растерянным, но счастливым.

Юра протягивает ему руку, помогает подняться, препровождает к стулу и вручает убитую акустическую гитару. Разворачивает камеру и микрофон и кликает мышкой.

— У меня только одна песня. Остальные — полное дерьмо… — поясняет Ярик, проводит пальцем по струнам, морщится и сосредоточенно подкручивает колки.

Берет пару легких аккордов, обращает лицо к пасмурному майскому вечеру за окном и закрывает глаза.

Манера петь с закрытыми глазами завораживает. И снова позволяет мне безнаказанно пялиться на длинные ресницы, резкие скулы и шею, по которой хочется провести языком и оставить цепочку засосов.

Присасываюсь к бутылке с намерением напиться в хлам — только так это и лечится.

Скоро я привыкну к нему, точно так же, как привыкла к нереальной внешности Юры.

Вообще-то Ками — тоже весьма симпатичный мальчик. Как и Никодим. Как и увалень Дейзи. Однако их милые фейсы отнюдь не привлекают меня.

Но Филин глубоко вдыхает и раскрывает рот, и все мои установки летят к чертям.

Первый куплет он шепчет — предельно отстраненно и холодно. Он рассказывает о беспомощной кукле, запертой в темном чулане, о том, как ей ломают конечности, бьют, унижают, лишают воли, и она не способна дать отпор, потому что слишком слаба.

Внезапно его хриплый голос взлетает до пронзительной чистоты, и присутствующие вздрагивают. Кукла давно сбежала из своей тюрьмы, запутала следы и избавилась от преследователей, но призраки, страхи и глюки по ночам вырываются из прошлого и не дают заснуть. Перекрывают кислород и сводят с ума.

И вновь отстраненный шепот. Констатация факта. Ненависть и презрение.

Кукла просто тащится от своего уродства, упивается болью. Она не хочет ничего менять. И, сколько бы ни бежала вперед, она никогда не выберется из пыльного жуткого чулана.

Он рассказывает о себе.

Он ненавидит себя…

Филин открывает глаза, и его губа резко дергается. Но в следующий миг он смущенно улыбается, отставляет гитару, встает и, покачиваясь, возвращается на свое место.

Юра провожает его горящим взглядом, щелкает мышкой, закрывает ноутбук и трясет головой:

— *ля, Оул, как же ты хорош…

Оправившиеся от шока ребята улюлюкают, свистят и хвалят Филина, тот прижимает к груди ладонь, кланяется, признается им в любви и благодарит за внимание.

А у меня ноет душа. Ломит тело. Сводит дыхание.

Когда-то меня сломали… Я никому об этом не рассказала, но Ярику непостижимым образом известно, какой ад я переживаю изо дня в день.

Сердце плачет, бьется в клетке ребер, пытается вырваться на свободу, но что оно понимает…

Ощущаю на себе изучающий взгляд Юры и стираю со щеки черную слезу. Макияж потек. Юра презрительно хмыкает и смачно затягивается кальяном.

— Согласен, Оул. Ты — талантище. Если бы я был бабой — точно отдался! — выпаливает Ками, Филин давится пивом, и Юра, выдохнув белый дым, поясняет:

— Ками у нас неравнодушен ко всему, что движется. Потому что ему никто не дает.

Дружный хохот сотрясает оклеенные пожелтевшими обоями стены, вечеринка продолжается.

Я изрядно пьяна, умираю от скуки и мечтаю выключить мысли. Больное воображение среагировало на слова Ками весьма странно и живо нарисовало картинку, как Ярику отдаюсь я…

— А ты как себя идентифицируешь, Оул? — пристает к нему Юра, и тот отставляет бутылку.

— Ну… — Он судорожно облизывает губу и обжигает меня быстрым взглядом. — В будущем я хотел бы найти девушку и… создать с ней семью.

Его слова занозой вонзаются в мозг — представлять Ярика женатым на какой-нибудь скромной дурочке в юбке в пол тяжело, и я снова глушу пиво.

Мои партаки выглядят ужасно на фоне его чистой кожи. У меня дешевое кольцо на безымянном пальце. Гейм давно овер. Жизнь — дерьмо.

— Окей. Никодим и Дейзи тоже утверждают, что они гетеро. А я вообще асексуал! — Юра знает наверняка, что Ярик слышал мои стоны и вопли, наслаждается его замешательством, но не унимается. — А ты, Эль?

Не могу просечь намерений Юры и отшучиваюсь:

— В старших классах меня считали фригидной. Ну… Может, так оно и есть. Учитывая, что после окончания школы я тусуюсь только с вами и никого из вас не хочу…

Моя шутка заходит, ребята вновь разражаются хохотом.

— Да уж, что правда, то правда… — добавляет Юра и криво ухмыляется, и до меня вмиг доходит, что с ним сегодня не так. Обида. Он мстит за отказ и ведет себя как гребаный мудак…

Быстро осматриваюсь и вспыхиваю, потому что Ярик тоже уловил эту реплику.

— Так. А давайте проверим! — Юра входит в раж, выхватывает из моих рук опустевшую бутылку и кладет на бок. — Старая добрая «Бутылочка». Будем изучать Элькины предпочтения. Может, среди нас все же найдется прекрасный принц, который разбудит ее поцелуем, а? Короче, Элька, крути!

Я отказываюсь, и он раскручивает ее вместо меня.

— Прекрати, Юр. Давай поговорим позже… — протестую вяло, вращение бутылки замедляется, и зеленое горлышко, словно в насмешку, указывает на Ярика.

Ребята не выкупают прикола и бурно радуются, Юра прищуривается, заправляет за уши роскошное каре и скалится так широко, что от улыбки перекашивает бледное лицо:

— Почему? «Он же офигенен…» Его ты тоже не хочешь? Тогда просто скажи, тебя никто не станет заставлять!

— Давайте, чуваки. Давайте! — подначивают нас ребята.

Молча смотрю на внешне спокойного Филина. Злость сменяется растерянностью, отчаянием и холодным ужасом. Может, Юра и бросал меня в беде, но никогда не издевался, тем более настолько изощренно.

— Хватит ломаться! Камон, или жахни его в десна, или скажи, что не хочешь его… — В Юру словно вселяется бес, и я стискиваю зубы.

Больше меня никто никогда не сломает. Пусть я к чертям запалюсь, но слов этих ни за что не повторю.

— Чувак, завязывай, — тихо, но четко произносит Ярик. — Ты нажрался. Она не хочет. Я не хочу. Я сам решу, с кем и когда мне сосаться.

Юра пристально разглядывает его, моргает и внезапно расслабляет плечи. В расфокусированных зеленых глазах плещется безмятежность.

— Ок, согласен. Перебор! — Он по-дружески треплет волосы на моей макушке и хихикает, а я задыхаюсь от унижения и горя. Стряхиваю с себя его руку и огрызаюсь:

— Долбанутый ушлепок!

— Ну да, я такой… — Юра поигрывает бровями и обворожительно улыбается. — Полный ушлепок…

Гогоча, матерясь и роняя стаканы, ребята тяжело поднимаются с мест и сваливают на перекур, в последний момент за ними подрывается и сомневающийся Дейзи. В тесной душной комнате остается только некурящий Ярик. И я.

Наедине с ним парализует от стыда, я мечтаю испариться, провалиться, перестать существовать и не двигаюсь с места.

Он смотрит в пол и тяжело дышит, рот несколько раз подергивается от тика.

Этот мальчик снова позаботился о моей душе, спас от позора и прикрыл. Отвел подозрения Юры, с новой силой точившие его.

Он не способен на предательство и грязь. И никогда не будет принадлежать мне.

Я разглядываю свои худые, обтянутые джинсами ноги и чувствую себя одинокой, потерянной, никем не понятой маленькой девочкой. Никому не нужным изгоем, угловатым подростком — той, кем я всегда и была…

Теплая ладонь осторожно, но настойчиво ложится на мое колено и сжимает.

Мгновенно осознаю происходящее, вскидываю голову и тону в непроницаемой обжигающей черноте огромных глаз.

Я теряю дар речи и замираю, пытаюсь вдохнуть и унять взбесившийся пульс, но Ярик быстро убирает руку, подхватывает за горлышко пивную бутылку и, глядя в потолок, отправляет ее содержимое в рот.

17

Пьянка завершилась вполне мирно, ровно в час ночи подвыпившие друзья на такси разъехались по домам, а я до рассвета маялась от гадкого, похожего на похмелье чувства — Юра всегда был со мной заодно и ничего не требовал взамен, но вчера превратился в конченого ублюдка типа Зорина и его дружков, издевавшихся надо мной в школе.

После его тупой выходки он едва не умер для меня как друг — замерзла и откололась часть души, и мне безумно жаль… И снова пронзительно-яркое дежавю взрывается в груди фейерверком тоски, надежды и боли — Ярик был рядом и все уладил, совсем как другой парень много лет назад.

Двигаюсь к самому краю дивана, комкаю одеяло, отгораживаюсь им от Юры и отпускаю грязные мысли на волю.

Итак, мое помешательство взаимно — обычно сдержанный аскетичный Филин со всей страстью схватил меня за коленку. Это означает, что он не смог совладать с чувствами. Это, черт возьми, означает, что его ко мне тоже тянет!..

За стеной разгорается скандал, к воплям родителей присоединяется пронзительный плач младенца.

Однажды Юра спросил меня, хочу ли я детей. Внутренне содрогнувшись, я отшутилась: «Конечно хочу, Юрок. Четверых мальчиков. Чтобы из них выросли такие же идиоты, как вы…»

На самом деле даже мысль о том, что я могу привести в этот уродливый мир беспомощное существо и обречь его на такие же мучения, вызывает отторжение.

Одиноким — одиноко. Очень сложно, когда никто не стоит за спиной надежной стеной. А верить в лучшее с таким прошлым, как у меня, просто невозможно…

Соседский скандал сменяется звуками старых фильмов, военных песен и маршем «Прощание славянки», я окончательно просыпаюсь и перебираюсь на обшарпанный подоконник.

Мы снова сидим взаперти, а снаружи благоухает весна — кусты у подъезда вспенились гроздьями белой сирени, из сочной травы к яркому солнцу потянулись аномально огромные одуванчики, в бездонном небе самого приятного оттенка лазури проложили воздушные трассы полчища стрижей.

На окнах домов появились наклейки с изображением гвоздик, девяток и салютов, а в нашей комнате полный разгром: на рваных газетах высятся стопки пустых контейнеров, пивные бутылки и смятые пластиковые тарелки.

Распахиваю ветхие рамы, и свежий пьянящий воздух, закружив в вальсе пыльные тюлевые занавески, врывается в прокуренную квартиру.

Юра чертыхается и прячет голову под подушкой, а я на цыпочках крадусь в ванную. Я неважно соображаю после попойки и до ужаса боюсь разбудить Ярика.

***

Горячая вода разгоняет вязкую кровь и наконец заставляет закоротивший мозг работать.

…Я ведь предвидела, что Ярик слетит с катушек, больше того — страстно желала. Теперь с этим нужно как-то жить. Хотя не факт, что он помнит о произошедшем. А если и помнит — едва ли захочет повторить.

Вздыхаю, влезаю в футболку с символикой «Саморезов» и шорты, взлохмачиваю мокрые волосы и смело выхожу навстречу неизвестности.

На кухне идеальная чистота, одеяло и простыня сложены у подлокотника, на столе закипает электрочайник. Ярика на месте нет.

— Доброе утро. — Он появляется в проеме, складывает в раковину стаканы, аккуратно споласкивает их, перевернутыми расставляет на полотенце и, искоса взглянув на меня, ретируется в комнату. Спустя пару секунд он возвращается с мусорным мешком, набитым пустыми бутылками, смятыми коробками и упаковками, завязывает его и сгружает в угол.

— Доброе… — Ломит в висках, руки дрожат, присутствие Ярика, усиленное похмельем и воспоминаниями о его вчерашней выходке, отправляют в легкий нокдаун.

Прогоняю дурацкое оцепенение и спешу ему на помощь — собираю с пола газеты, вытряхиваю пепельницы, разворачиваю новый мешок и передаю Ярику.

Он молчит. Я тоже.

Мы оба перешли грань и больше не знаем, как вести себя друг с другом. И как посмотреть Юре в глаза.

Тот просыпается ближе к обеду — избавляется от одеяла, садится и долго растирает ладонями щеки. Матерится, пыхтит, заглядывает в пустую чашку на тумбочке и, завидев меня за ноутом с учебником и ручкой, умоляюще поднимает брови.

Пусть хоть обноется, но воды я ему не принесу!..

Сражаю его тяжелым взглядом, и он вмиг припоминает, какую накануне сотворил дичь — хлопает себя по лбу, поднимается с дивана и ковыляет ко мне:

— *ля… Прости меня. Ну прости. Ну прости… — В ход идут умилительные рожицы и приторные улыбочки, но проверенный прием больше не действует — меня лишь сильнее тошнит. Я разочарована, раздражена и еле сдерживаюсь, чтобы не съездить по его смазливой роже.

— Что за скотское поведение? — рычу, демонстративно вытаскиваю из уха булавку и швыряю на стол. — Ты забыл наш уговор? Что-то изменилось? Или ты хочешь что-то изменить?!

— Абсолютно нет… — Юра не выдерживает напора, отводит глаза и бледнеет. — Прости, Элин. Я сейчас извинюсь и перед Яриком. Ужрался в хлам… Я верю тебе.

Сердце екает. Переворачиваю страницу учебника, но ни строчки в нем не вижу. У Юры действительно нет повода психовать. Так какого же черта…

— О, вы и следы попойки устранили… — Он оглядывается на появившегося в дверях Ярика и нервно поправляет волосы. — Сорян, я перепил и повел себя как мудила. Мне казалось, что всем весело… Прости, чувак.

Филин сосредоточенно разглядывает его, будто видит насквозь, и от этого взгляда даже мне становится не по себе.

Юра примирительно скалится и оттесняет его на кухню. С бульканьем приканчивает стакан воды и грохает им по шкафчику, открывает холодильник, шуршит бумажным пакетом из-под своих любимых пончиков, чавкает и с набитым ртом принимается обговаривать подробности сегодняшней записи трека.

Ярик не имеет никаких особых пожеланий: «По ходу разберемся, чувак», зато Юра настаивает на электронных семплах и автотюне в припеве, и я прихожу в тихую ярость. Голосу Филина не нужна обработка, таким хламом завалена вся сеть.

Во мне просыпается подозрение, граничащее с уверенностью: Юра специально хочет запороть песню.

И дело не во мне — он тупо завидует Ярику. Потому что тот лучше его. Во всем…

Откладываю учебник, захлопываю ежедневник, снимаю с носа очки и дышу на стекла.

В последние дни я ловила себя на мысли, что не знаю Юру, но сейчас с обескураживающей ясностью осознаю: все, что он для меня делал, было небескорыстно. Даже тогда, в момент нашего знакомства, он подошел, чтобы облагодетельствовать потерянного несчастного подростка, избавить от презрения одногруппниц и увидеть в моих глазах восхищение и благодарность.

Он собрал вокруг себя только тех, кто смотрит на него как на бога. Вот и Ярик откликнулся на его призыв только потому, что считал его гуру и верил в искренность его речей.

Юра отличный манипулятор, а теперь в его лапы попала новая бесценная игрушка, и он будет увлеченно играться до тех пор, пока ему не наскучит.

— Повремени с записью… — Единственное, что мне удается донести до Ярика, когда мы случайно сталкиваемся в прихожей.

— Уже отказался, — быстро шепчет он и опускает глаза. Булавки в его мочке нет.

Я привыкла воспринимать Ярика белым мотыльком, прилетевшим на черные угли, и постоянно волнуюсь за него. Но его граничащая с даром проницательность и возведенное в абсолют спокойствие восхищает и даже пугает — он несомненно с другой планеты. Он сверхчеловек, и в заботе не нуждается. В его голове прямо сейчас идет настоящая война — презрение к Юре, разочарование, усталость, злость. Сколько всего он бы хотел ему высказать… Но никак не проявляет этого.

Он не проявляет и своего отношения ко мне, и я тону в пучине отчаяния, одиночества и привычного депрессняка.

Мало ли что могло случиться по пьянке. Нет никаких оснований полагать, что Ярик не проделывал то же самое с каждой легкодоступной дамой в своем окружении. С его внешкой такой вариант событий куда больше похож на правду, а вот я… едва ли подпадаю под общепринятые стандарты красоты.

Мне тошно от своей никчемности и глупости, от несбывшихся надежд и страданий.

Погружаюсь в нудную политологию и больше не вслушиваюсь в разговоры ребят.

***

Телефон Юры разражается выносящей мозги трелью, с грохотом врезаясь в углы, тот подлетает к столу, и на опухшем похмельном лице проступает досада.

— Алло? — хрипит Юра в трубку, из динамика вырывается пронзительный, преодолевающий любые препятствия визг, от которого по спине пробегают табуны мерзких мурашек.

— Сыночка, с праздником!

— Да, мам. И тебя… — Он робко присаживается на краешек дивана, сокрушенно запускает пальцы в каре и, морщась, глядит на окно. На улице во всю мощь светит солнце, начался дачный сезон, кажется, пришло время платить по счетам.

— Сыночка, умные люди говорят, что весной один день весь год кормит. Ты не забыл о своем обещании? — воркует матушка, и из груди Юры вырывается стон раненого зверя:

— Твою ж… Картошка, что ли? Так карантин…

— А ты новостями не интересуешься, «картошка»? Губернатор ввел послабления, весь май на дачные участки открыт свободный проезд. Собирайся. Через сорок минут припаркуюсь во дворе.

Юра подпрыгивает как ошпаренный — сорок минут его матушки означают двадцать минут здорового человека.

— Да, и чтоб ведьмы твоей тут духу не было. Я хочу в спокойной обстановке побыть на природе, развеяться, подлечить нервы, а не ее страшной рожей любоваться. И проповедника этого из дома взашей гони… Тоже мне: «друг»…

— Понял, мам. Все, отбой. — Юра мечется по квартире, бросает в рюкзак пожитки, выворачивает внутренности шкафов и не трудится сложить вещи обратно.

Подперев подбородок ладонью, со злорадством наблюдаю за его телодвижениями и постукиваю ручкой по столу. Во мне вибрирует нездоровый азарт и предвкушение — жду не дождусь, когда он найдет гребаные старые штаны в клетку, соберет манатки и свалит.

И тут же за шиворот пробирается дикий, парализующий ужас — два дня наедине с Яриком я рискую не пережить…

Ожесточенно грызу колпачок и подумываю увязаться за Юрой — даже перспектива общения с его матушкой пугает куда меньше, но он застегивает молнии на рюкзаке и орет из прихожей:

— Так, чувак. Треком мы еще займемся. На тебе сегодняшний стрим! Там, на листочке, примерный сценарий. Но ты же умный мальчик, май дарлин, сам справишься. Пару песен в акустике и больше секса в голосе. Оставляю на тебя Эльку. Не шалите. Ладно, бывай!

Юра смерчем врывается в комнату, нависает над столом, теплыми губами целует меня в губы и задорно подмигивает:

— Послезавтра вернусь! — Но вчерашняя озлобленность так и сидит в его взгляде.

Он дает мне полную свободу действий и уверен, что я на нее не решусь. Потому что не решалась никогда. Потому что преданна, как собака.

Хлопает дверь, в квартире повисает тишина.

18

Я мучительно вслушиваюсь в нее, но различаю только шипение чайника, щелчок кнопки, звон посуды, звук льющейся воды и приближающиеся шаги.

Вжимаю голову в плечи и делаю вид, что политология для меня важнее воздуха, но буквы теряются за роем черных мушек, и сознание размывается.

На стол перед моим носом опускается чашка с зеленым чаем, Ярик садится на диван, и я кожей ощущаю его долгий взгляд.

Преодолеваю неловкость и пялюсь на него — сначала осторожно и растерянно, а потом — смело и не скрывая интереса. Он тоже пристально рассматривает меня.

— Не переживай. — Его губа дергается. — Я знаю, кем бывают люди, и мне от этого не больно. Даже если придется уйти — это все равно было… незабываемо.

От одной только мысли о таком исходе снова становится дурно.

— Ты не уйдешь, Ярик. Он ни за что не посмеет! Куда он без тебя?..

«И куда без тебя я…»

Словно считав мои переживания, Ярик несколько раз сжимает и разжимает кулаки и вдруг выдает:

— Я должен извиниться за вчерашнее. — Его лицо искажает навязчивый тик, и он трясет головой. — Нажрался, снесло крышу… Это огромное свинство по отношению к Юрцу. Это сексизм по отношению к тебе. Впредь буду держать при себе свои грабли. Но… Блин. Есть проблема. Я не хочу извиняться.

Ожидания и надежды снова срываются с цепи, и я пищу:

— Почему?

Он надолго задумывается, напрягает плечи и, чуть заикаясь, отвечает:

— Мне к-кажется, что ты держишься за воздух и вот-вот улетишь. Давай я просто буду рядом и помогу, если помощь потребуется?.. Словом или делом, не знаю… В этом ведь нет ничего предосудительного. Что скажешь?

Я ахаю и прикрываю ладонью рот. Его слова обжигают веки, тупым лезвием царапают сердце, оживляют память о давно забытых днях, выворачивают наизнанку мой мешок с болезненным прошлым, становится так легко…

В нашей реальности нет места чудесам, но одно из них, приняв облик прекрасного парня, в лучах яркого солнца сидит напротив и ждет моего решения.

«Возьми мою жизнь и придай ей смысл. Ты можешь… Ты можешь!» — голова кружится, я с трудом отвожу взгляд, глотаю чай и шмыгаю носом:

— Черт, Ярик… Окей. Думаю, что ничего предосудительного в этом действительно нет… — выдавливаю благодарную улыбку, а слезы текут и текут.

***

Покончив с чаем, приношу на кухню краски, оставшиеся футболки и утюг — мы опять рисуем и разговариваем обо всем на свете.

С Юрой я возвела апатию в культ: никаких эмоций и стремлений — ничего, кроме пустоты. Мне нравилось так жить, но теперь рядом появился другой парень — цельный, светлый, чистый. Немногословный, но надежный. С ним хочется дышать, и я забываю, кем должна быть и казаться. Он словно наперед простил всех, и с ним я тоже… вот-вот прощу себя.

Ему под силу свести к нулю мою боль…

Могу ли я воздействовать на него так же — большой вопрос.

Но Ярик перестает дергаться, когда говорит со мной. Часто улыбается и искренне смеется. Он очень красивый, когда смеется.

Мы тянемся к одной и той же баночке с краской и соприкасаемся пальцами. В голове гудит, в груди порхают пьяные бабочки, ноги дрожат. Ярик не отводит глаза, в них сияет янтарное дно.

Ладонь горит. Сегодня я во что бы то ни стало снова дотронусь до его волнистых мягких волос и тоже постараюсь его услышать.

***

Приближается тихая сиреневая ночь и время стрима — помогаю Ярику вписать в висящий на стене список имена новых донатеров, произношу шуточный заговор на прибыль и, чтобы не мешать и не растекаться по комнате лужицей, от греха сваливаю на кухню.

Взобравшись на подоконник, вывожу на салфетках бессмысленные орнаменты, фигуры героев манги и лица несуществующих людей и прислушиваюсь к приятному до мурашек голосу.

«Оул, есть ли у тебя психическое расстройство?» — донимает его экзальтированная Света, и Ярик внезапно признается:

— Да, думаю есть. Хотя кое-кто утверждал, что это бесы. Как бы там ни было, временами я ощущал присутствие абсолютного зла в своей комнате. Боялся и не мог спать, но сейчас это происходит крайне редко. Иногда я все равно просвечиваю фонариком углы в минуты сильных переживаний, но диагноз может поставить только врач.

Я вздрагиваю, в замешательстве вглядываюсь в темный проем, и салфетки белыми самолетиками разлетаются по паркету. О чем он говорит?

Я ведь тоже была свидетелем его ночных посиделок с фонариком — тогда Ярик был разбит и расстроен, но говорить о прошлом не стал.

«…Меня преследует реальный человек. Он маньяк… Я собираюсь уехать из города. Есть ли шанс спастись?» — зачитывает Ярик новый вопрос и коротко отвечает:

— Есть. Если ты не хочешь, чтобы тебя нашли, тебя никто никогда не найдет.

В его фразе нет позерства — он не врет, не корчит из себя гуру и не притворяется знатоком. Эти слова — его личный опыт…

«Деревенщина», «религиозная семья», «тяжелая жизнь»… Шрамы, страшные стихи и всепоглощающая грусть в глазах.

Мы ни черта не знаем о нем, а давно должны были узнать!

Непослушными пальцами вытаскиваю смартфон из кармана шорт, вбиваю в строку поиска имя и фамилию: «Филин Ярослав», туда же ввожу его дату рождения и нажимаю на «enter».

Поисковик выдает несколько фотографий в ярких оранжевых рамочках с надписями: «Внимание, розыск!», «Пропал ребенок!»

На них изображен Ярик, но на себя нынешнего он не похож — темные волосы, короткая стрижка, рубашка, застегнутая под горло, нездоровая худоба и затравленный взгляд.

Три года назад он вышел из дома в станице Солнечная именно таким и для всех исчез…

19

Глаза этого тощего подростка видели много дерьма, но в его резких чертах нет и намека на сломленность — только злость и решительность дикого зверя.

Ясно одно — он жил с болью, и поэтому теперь чертов гуру в ней.

Порезы под ключицей не видны посторонним, их не наносят позеры.

И попытка уйти в мир иной не взбредет в голову абсолютно счастливому человеку.

Меня валуном придавливает осознание: если бы тогда, три года назад, я анализировала происходящее и слышала, а не только слушала, мой парень остался бы жить…

Собираю салфетки и без сожаления выбрасываю в мусорный мешок. Замерев посреди кухни, подчищаю историю браузера, прячу телефон в карман и сдуваю со лба сбившуюся прядь.

Ума не приложу, как начать разговор, чтобы не разрушить хрупкое и теплое доверие, возникшее между нами, но просто обязана сделать это… Превозмогая легкий шок, крадусь к комнате и приваливаюсь плечом к хлипкому косяку.

— Спасибо вам за отличный вечер и вашу щедрость! Средства пойдут на развитие группы, надеюсь, в скором времени увидеть вас вживую на концертах… Не забывайте подписываться на наш канал, ставить лайки и оставлять комментарии! — Ярик снимает наушники, закрывает ноутбук, выдыхает и несколько секунд остается неподвижным. Наконец он замечает меня и улыбается:

— Сегодня двадцать три. Они потрясающие.

Я поднимаю большой палец, потому что не могу вымолвить ни слова. Дело не в зрителях или в их праздничном настроении, а в том, что Ярик излучает свет — есть люди, от которых невозможно отвести взгляд, и он как раз один из таких уникумов. Несмотря на ужасы прошлого, которые, я уверена, никому из нас и не снились, он настолько талантлив во всем, что перехватывает дыхание.

Кто он для меня после нашего разговора? Друг? Или больше?..

Намного больше…

Ведь и на выжженной земле спустя время прорастают новые всходы.

Я не выдам его тайн. А он не выдаст меня. Даже если я сотворю то, чего сама от себя не ожидаю.

— Мне нужна твоя помощь… — выпаливаю первое, что приходит в голову, и вдруг понимаю: меня больше не тянет на дно давняя страшная потеря. Со мной случилось что-то, очень похожее на чудо, оно выше обстоятельств, клятв, законов и морали. Ради него мне придется забить на принципы и пройти через осуждение окружающих, но это не сделает меня хуже. — Я хочу научиться кататься на скейте.

Веки зудят от проступивших слез, но, к счастью, их не видно за стеклами очков.

— Без проблем. Сейчас? — Ярик подрывается из-за стола, и я киваю:

— Да. Прямо сейчас.

Роюсь в шкафу и нахожу в залежах шмотья черные толстовки из прошлогодней коллекции мерча.

— Дарю! — Я торжественно вручаю одну из них Ярику, и он тут же натягивает ее поверх «матерной» футболки.

— Мечты сбываются. Вот это да…

Встаю на цыпочки, достаю с полки с хламом старый скейт Юры и передаю Ярику — тот оценивающе рассматривает его и терпеливо ждет, пока я заменю очки на линзы, соберу патлы в пучок и предстану перед ним в джинсах и точно такой же толстовке.

— Ты круто выглядишь! — брякает Ярик и вгоняет меня в краску — комплимент в его исполнении получается настолько роскошным, что я кажусь себе леди в тиаре и гребаном вечернем платье.

— Ты тоже… — закашливаюсь и пускаюсь в объяснения: — То есть… Мы выглядим одинаково. Значит — и ты тоже…

Мы одновременно набрасываем капюшоны, скрываем лица за черными масками, накрепко завязываем шнурки и выходим в ночь.

На улицах пусто, переполненные дома возвышаются над нами гигантскими глыбами — они знают, что мы нарушаем режим и все мыслимые и немыслимые правила, и с недоумением пялятся в спины желтыми глазами окон.

Под подошвами хрустит стекло, тишина оглушает, обволакивает сознание и погружает в атмосферу жуткой сказки.

Даже Юра, закидавший голосовухами мой телефон, узнав о сумме донатов, угомонился и пошел греться в баньку.

В спальном районе, за три года ставшем моей второй родиной, есть только одно место отдыха — широкий бульвар с разбитыми фонарями, сломанными лавочками и разрушенными ступенями. Юра и ребята часто и больно падали на них, но бульвар все равно носит статус культового — бетонные заборы, отгородившие его от заброшенного долгостроя, украшены разноцветными тегами, признаниями в любви и работами уличных художников.

Сейчас бульвар, словно главный виновник пандемии, обвешан табличками с предупреждениям и опоясан красно-белыми лентами. Кое-где они порваны, и прохладный ветер с реки треплет полосатый целлофан, создавая ощущение присутствия людей.

Согнувшись в три погибели, мы пролезаем под лентами и заговорщицки переглядываемся.

— Тут стремно, — констатирует Ярик, быстро оглянувшись, стягивает маску с лица и ставит скейт у носков моих кедов. — Итак, начнем с самого важного. Вспомни, как ты съезжаешь по льду: нога, которая при этом впереди, и есть ведущая. Поставь ее на доску и оттолкнись.

Я следую совету, скейт, скрипнув колесами, трогается и едет.

— Не против? — Ярик осторожно опускает ладони на мои плечи и аккуратно придерживает — подчеркнуто вежливо, не сокращая безопасного расстояния. Даже если бы тут присутствовал Юра, он бы не смог подточить носа. — Вот так. Отлично. Теперь переставь ноги поперек.

— Сначала продемонстрируй мне свои навыки! — Я слезаю на твердую землю и покатываюсь со смеху: — Я доверила тебе свое здоровье и жизнь. Вдруг у тебя недостаточно квалификации?

Ярик не выкупает прикола и принимает эти слова за чистую монету:

— У меня неудобная обувь. Но я попробую. — Он встает на доску, разгоняется и, оттолкнувшись, подлетает в воздух. Убитый скейт, словно заколдованный, делает полный оборот вокруг своей оси и приземляется точно под его ногами.

Пораженно охаю и хлопаю в ладоши — этот трюк называется «Трешка», я знаю, каких усилий и временных затрат стоит его выполнение. Ярик и тут достиг нереальной крутизны.

— Ну как, достаточно квалификации? — Он возвращается, темные глаза блестят от удовольствия. — Ты тоже так сможешь, но важно начать с основ.

— Помню. «Возделывай каждый день такое пространство земли, какое занимаешь лежа…».

— Именно! — Он щелкает пальцами, помогает мне взобраться на скейт и отстает на шаг, а потом и на несколько.

Снова чудо, но у меня получается — разгоняю доску до непривычной для меня скорости, правильно устанавливаю на ней ноги и качусь вперед — майская ночь бархатной надушенной перчаткой гладит лоб и щеки, маска болтается на подбородке, волосы, выбившиеся из-под капюшона, развеваются на ветру.

Реальность наполняется новыми впечатлениями и красками, но на их фоне никогда не померкнут старые — будут все так же ярко сиять в памяти рядом с воспоминаниями и о других счастливых днях, таких как сегодняшний…

Ярик прав на все сто: в мире есть множество интересных вещей и время их постигнуть. Я дала обещание жить, и я буду жить — выпалывать сорняки, насколько хватит длины рук, ставить цели и двигаться к ним, и ощущения, что я предаю или не заслуживаю, больше нет.

Ярик неустанно сопровождает меня и ловит каждый раз, когда я заваливаюсь на бок — даже в моменты, когда встреча с жестким асфальтом кажется неизбежной. Быстро убирает руки и отступает назад, но для легкого головокружения достаточно и этого.

— Вообще-то у меня были попытки его освоить. Но все закончилось отбитым задом, — хохочу я, и Ярик сокрушенно вздыхает:

— Знала бы ты, сколько пережил мой зад на пути к первому 360-кикфлипу!..

Не решаюсь спросить, когда и где он успел научиться сложным трюкам, если не жил дома, но лишь молча любуюсь его красивым лицом, слушаю искренний смех, и колени слабеют от восторга.

Упрямо устанавливаю борд перед собой, отталкиваюсь, набираю скорость и лечу вперед, балансируя на трещинах и кочках. Я ничего не боюсь — мы всего лишь часть ночи, она прикроет нас и поможет раствориться в ней… Но вдруг с ужасом вспоминаю о корнях деревьев, бороздами вспоровших поверхность асфальта у перевернутых скамеек — осенью Никодим повредил там локоть, свалившись на трюке.

Не успеваю среагировать — колеса с хрустом натыкаются на препятствие и нечеловеческая сила сносит меня с доски.

Я вот-вот поприветствую лбом асфальт и зажмуриваюсь, но траектория падения резко меняется — раздается глухой звук, я приземляюсь на что-то мягкое и вижу над собой бездонное темно-синее небо с точками холодных звезд.

Ярик подо мной шипит и морщится — он подставился под удар, проехался спиной по корням и нехило ушибся. Скатываюсь с него, чертыхаюсь и протягиваю руку, но он справляется сам — встает, взлохмачивает кудри и отряхивает джинсы.

Сдуваю с ладоней мелкие стекляшки и заглядываю ему в лицо:

— Как ты? Очень больно?..

Я в беспомощности заправляю за уши растрепанные патлы и ненавижу себя за патологическую неуклюжесть, но он улыбается:

— Да фигня. Не впервой.

Прихрамывая и подтрунивая друг над другом, мы отходим от злосчастного места — щиколотка наливается болью, но вскоре я забываю о ней.

За черными свечками пирамидальных тополей величественно раскинулось пустое шоссе северо-восточного путепровода, а за ним — плотный строй гаражей-ракушек, болото и металлические скелеты вышек ЛЭП.

— Юра часто советуется с тобой относительно треков. Ты ведь играешь на чем-то? — Ярик поудобнее перехватывает скейт и вглядывается в холодные огни у горизонта. — Почему не практикуешь?

— Да, я училась в музыкалке по классу флейты. Но сейчас у меня нет инструмента. Да и Юра не в восторге от его звучания…

— Напрасно. У «Саморезов» есть пара вещей, в которые можно было бы добавить фолк. Его можно было бы добавить и в мой трек… Давай договоримся: я найду для тебя флейту, и мы сделаем это. Что скажешь?

У гаражей благоухают дикорастущие черемухи, их густой насыщенный аромат висит в воздухе, и у меня перехватывает горло, а на глаза наворачиваются слезы.

— Скажу: да… — Голос срывается, но я стараюсь придать ему беззаботность.

То, что переполняет меня — томление и жгучий интерес к парню. Все неконтролируемые фантазии и спутанные мысли вдруг оформились в нерушимую уверенность — я хочу быть с ним. Телом, душой и сердцем. Хочу быть с ним всегда и только так у меня получится пересмотреть жизненные приоритеты и выбраться из ямы.

Он строит долгоиграющие планы, не боится трудностей и не собирается меня оставлять. И я не знаю, кем мы будем — друзьями или любовниками, но я уже намертво влюблена и никого не смогу полюбить сильнее.

— Давай прогуляемся? — Я ловлю его теплую руку, переплетаю наши пальцы и, задохнувшись от восторга и трепета, тяну за собой к проезжей части.

Едва ли нам еще хоть раз представится шанс пройтись по обычно оживленному шоссе, Ярик сжимает мою ладонь, ускоряет шаг и с азартом ввязывается в авантюру.

Мы медленно идем вдоль белой разделительной полосы, пунктиром уходящей за поворот, обсуждаем варианты звучания его песни, и разряды тока покалывают ладони. Но с тротуара раздаются окрики и треск раций, Ярик до глаз натягивает капюшон и командует:

— Менты. Валим!

Резко разворачиваюсь, устремляюсь за ним и взвизгиваю: иголка боли пронзает щиколотку, едва я на нее опираюсь.

Мгновенно оценив ситуацию, Ярик бросает скейт на дорогу, хватает меня на руки и, перемахнув через ограждение, бежит в темные дворы — учащенное горячее дыхание обжигает мое ухо, в груди под толстовкой грохочет его сердце, напряженные мышцы надежно удерживают меня от падения и возможных проблем.

Близость Ярика провоцирует приступ паники — душа уходит в пятки, голова кружится, в висках пульсирует кровь, и я глубоко и часто дышу, чтобы не закричать.

В густых зарослях сирени у старых общаг Ярик наконец ставит меня на ноги и крепко прижимает к себе. Преследователи с фонариками благополучно проносятся мимо, и за его плечом вновь воцаряется покой и идиллическая картинка майской ночи: изумрудная листва в голубом свете фонарей, поросшая зеленым мхом кирпичная стена, блестящая фольга и ошметки ваты на трубе теплотрассы.

Шея с пульсирующей жилкой, теплая щека и приоткрытые губы рядом с моими — Ярик напряженно прислушивается, не подозревая, на что я решаюсь прямо сейчас.

Слегка приподнимаюсь на цыпочки и касаюсь губами его губ — вкладываю в это проявление чувств всю свою нежность, признательность и заботу. А еще — страхи, боль, одиночество и зависимость.

Я не смогла спасти человека, которого любила больше жизни, теперь же я люблю его…

Он замирает, ослабляет хватку и прикрывает ладонью дернувшийся рот. Прячет руки в карманы, отходит на шаг и смотрит вниз — на блестящую от стекол землю.

— Это просто благодарность… За то, что выручил. За то, что рядом… — Язык заплетается, но я не собираюсь отступать. — Ярик, я тут узнала кое-что… Я не выдам тебя — хочу просто услышать. Обещай, что все о себе расскажешь?

Он поправляет капюшон и прислоняется спиной к кирпичной кладке.

— Хорошо…

— Ты же в розыске? — Я подхожу вплотную и заглядываю ему в глаза, не давая возможности отвернуться, и он, горько усмехнувшись, признается:

— Никакого криминала. В шестнадцать я свалил из дома. Я просто не хотел больше жить. Так.

20

— Как так, Ярик? — Меня мутит от испуга, вызванного его словами, но он меняет тему:

— Нога очень болит? Идти сможешь? Надо бы показаться врачу…

— Фигня, оступилась… — Я ковыляю к трубе и взбираюсь на нее, Ярик проделывает то же самое и садится рядом. — Не увиливай от ответа!

Он внимательно рассматривает свежую ссадину на костяшках пальцев и глубоко вдыхает:

— В общем, я уже говорил — у меня религиозная семья. Даже не так. Мы жили в общине, по сути, тоталитарной секте, куда отчим втянул мою маму. Он перевез нас в станицу, где у него имелся дом, и с шести лет воспитывал меня «как предписано библией».

Проблема лишь в том, что в общине было свое прочтение Священного писания, очень далекое от канонического. А отчим был конченым ублюдком, садистом и психопатом, помешанным на оружии, — отвечал в общине за устрашение и дисциплину. Он тоже находил в библии только то, что оправдывало его больные увлечения, и в упор не замечал всего, что им противоречило.

«Дети, повинуйтесь своим родителям… ибо сего требует справедливость…» — он дрессировал меня на полное подчинение. — «…Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына, а кто любит, тот с детства наказывает его», «Ибо Бог заповедал: почитай отца и мать», и: «злословящий отца или мать смертью да умрет». Продолжать?

Он бил, издевался, подавлял любое сопротивление. Но я ненавидел его и все делал наперекор, даже если каждый раз после этого приходилось до утра стоять коленями на горохе, жрать прямо с пола или получать медной пряжкой по спине.

Я учился в общине — из столицы то и дело приезжали обработанные «братьями» и «сестрами» художники, музыканты, писатели и даже преподаватели вузов и оставались на «служение». В основном занимался тем, что штудировал библию — наизусть заучивал отрывки, необходимым навыком также считалось ее «правильное» толкование. Азы рисования и музыкальную грамоту я тоже освоил в школе при Церкви, но все умения должны были направляться только на восхваление их бога и старейшины, и на вовлечение в ряды новых адептов.

В теплое время года мы, как проклятые, работали в поле и вырученные за урожай деньги несли в общину. Туда же уходила моя пенсия по потере кормильца и другие бабки, которые от государства получала мать. Утаить что-то считалось страшным грехом, и отчим был начеку.

Издевательства папаши — это отдельная песня… Он практиковал телесные наказания — вымоченные в солевом растворе или уксусе розги и увесистый солдатский ремень.

Без его ведома не могла пролететь и муха, запрещено было даже «громко думать».

Естественно, у меня не было ни нормальных шмоток, ни телефона, ни компа, ни книг.

Отчим любил повторять, что все мирское — зло. Что я, никчемный бесполый урод, не заслуживаю даже имени. Что никогда ничего не добьюсь, если отступлю от их веры и вырвусь. Что принесу ближним лишь несчастья… Что мир поимеет меня, и я, поджав хвост, вернусь обратно, потому что больше некуда будет идти.

В детстве я велся на все, что он говорил — воля была полностью парализована. Я боялся, дико боялся, что он придет и за любую надуманную провинность наорет и швырнет меня в стену. Накрывали беспричинные ночные страхи, я начал дергаться. Даже когда отчим сваливал на выездные проповеди, я чувствовал в комнате его присутствие, не мог спать, трясся и обливался холодным потом.

Ехала крыша. Это был полный…

По двору медленно проползает такси, свет фар на миг выключает зрение, и я сбрасываю оцепенение — беру Ярика за руку и крепко сжимаю. Я не могу подобрать название творящемуся в душе сумбуру из ужаса, омерзения, беспомощности, страха, ненависти, злости… и сострадания. Он водит теплым пальцем по моей коже и спокойно продолжает:

— Как-то раз в общину нагрянули вооруженные автоматами «космонавты» в брониках и журналисты с камерами. Старейшину и нескольких самых активных «братьев», в том числе и отчима, арестовали, остальных разогнали по местам постоянной регистрации. Мою семью поставили на учет как неблагополучную, мать оштрафовали, а меня отправили в обычную общеобразовательную школу, в восьмой класс. Я дорвался до знаний — наверное, тебе это покажется диким, но, когда ты большую часть жизни лишен всего, случаются странности…

В станице была хорошая школа, выигравшая несколько грантов, — с обширной библиотекой, новыми компами, скоростным интернетом и крутыми музыкальными инструментами. Дома я врал про кружки и дополнительные занятия и не вылезал из сети целыми днями — просматривал видеоуроки игры на гитаре и рисования в разных техниках, много читал и прокачивал все свои скиллы, как одержимый. Столько времени было упущено из-за тупой приверженности матери быть ведомой…

Я быстро подружился с ребятами, тогда же впервые встал на скейт. Меня полюбили в школе, звали по имени, и все, за что бы я ни взялся, у меня получалось.

По мере взросления злость становилась сильнее. Я понимал, насколько уродливую модель мира навязывала община и мечтал наверстать все, что упустил.

Однажды в рекомендациях всплыл ролик Юры — один из первых видосов с хреновым звуком, снятый на вебку. Чувак переживал депрессию, испытывал те же страхи, что и я, а еще — писал крутые треки, и его творчество зашло мне точно так же, как книги По. Он на моих глазах боролся, стремился вылезти, срывался и падал, познавал себя… Я равнялся на него. Он меня вдохновил. Потом, уже на свободе, я разучил все его песни…

Жизнь налаживалась, но в один прекрасный день отчима отпустили — деньги, связи решают все. Первым делом он обыскал мою комнату, нашел далеко не религиозные рисунки и наброски текстов, порвал их в клочья, очень сильно избил меня и тупо посадил под замок.

Ежедневно часами втирал мне, что я — пустое место и ничтожество, тыкал в морду заряженным дробовиком, пугал страшным судом, и глюки вернулись. Накрыла бессонница и безотчетные страхи, я прекратил говорить, а рожа задергалась, будто в меня вселился дьявол.

Сознание было спутанным, единственное, что ощущалось явно — присутствие абсолютного зла за спиной.

Иногда я совсем переставал чувствовать себя — в моем теле никого не было… И шикарный выход нашелся. Когда под рукой оказывался нож или лезвие, я пускал его в ход и оживал…

Я оправдывал свое бессилие тем, что мне всего шестнадцать и вне семьи я не проживу, но за три месяца взаперти понял одно: время, отведенное мне при рождении, уходит, его никто не возместит и не вернет.

С такими мыслями я накинул на шею ремень… Но крюк в потолке не выдержал и вылетел вместе с люстрой.

«…Если у кого будет сын буйный и непокорный, неповинующийся голосу отца своего и голосу матери своей, и они наказывали его, но он не слушает их, — то отец его и мать его пусть возьмут его и приведут его к старейшинам города своего… и скажут старейшинам города своего: «сей сын наш буен и непокорен, не слушает слов наших…», тогда все жители города его пусть побьют его камнями до смерти, и так истреби зло из среды себя…»

Мать причитала дурным голосом, когда отчим собрался «изгнать из меня бесов». Думаю, он бы попросту убил меня и обставил все как несчастный случай — его боялась вся станица, а безнаказанность развязала руки, но накануне я побросал в рюкзак пожитки и свалил через окно.

Повисает тишина, ее нарушают только мерные трели сверчка и знакомый мотив из советского фильма о поющей эскадрилье, который так любит папа.

— За три с лишним года я ни разу не пожалел, что сделал это. Я живу вольно — люди по своей сути добры и красивы, нужно только понять и подобрать к каждому ключ… в наших реалиях есть огромная потребность быть услышанным и раскрыть душу. Не корысти ради, но я помогал им, а они помогали мне — вписывали, кормили, делились знаниями и мастерством, давали подработку. Я знаю многих ребят во многих городах — жил в сквотах и на репетиционных точках, играл в группах, участвовал в уличных соревнованиях по скейтбордингу, и никто не выдал меня, хотя история с моим исчезновением, благодаря СМИ, была на слуху.

Когда Юра написал на странице, что «Саморезам» нужен музыкант, я знатно офигел — такой шанс представляется нечасто. Приехал сюда и… завис на карантине. Пару недель не было возможности пообщаться с ним лично. И пусть я ошибся в нем, но когда-то, сам того не ведая, он помог мне многое переосмыслить, а судьбе надо возвращать долги. Осталась главная мечта — записать свой трек и доказать себе, что ублюдок с дробовиком ошибался… Но даже если не получится — я все равно счастлив. Здесь хорошие люди. Здесь есть ты…

— Можно тебя обнять? — выдавливаю я сквозь слезы и стираю их рукавом. Ярик кивает.

Подаюсь к нему, обхватываю шею, зарываюсь носом в обалденно пахнущий ворот толстовки, глажу спину. Он чуть слышно шипит, но смыкает руки на моей талии и кладет подбородок мне на плечо.

Мы сидим молча и слушаем прерывистое дыхание друг друга — долго-долго, и мне кажется, что мы превратились в единый организм с одной на двоих горькой кровью.

— Что с твоей семьей? — шепчу я, и его шепот щекочет ухо:

— Этой зимой отчим умер — пьяным в хлам влетел в отбойник на своем джипе.

— А мама?

— Мама… знает, что я жив.

— «Синдром счастливой куклы». Песня о тебе…

— Да. Надо мной издевались. Меня ломали. Но временами я становился частью этого, и мне даже нравилось: посиделки на лесной поляне, убранство церкви по праздникам, голоса, сливавшиеся в унисон во время молитвы, вкус запеченной дичи, убитой отчимом. До сих пор я просыпаюсь ночами в холодном поту и никак не выберусь из эмоциональной ямы. Иногда режусь… Остаюсь этой куклой и боюсь высоко поднять голову.

— Если все позади, почему не вернешься? — спрашиваю у него и у себя самой, и знаю наперед, какой ответ прозвучит.

— Это будет моим самым смелым и самым дебильным поступком. Или жестом отчаяния. Там, дома, я попаду в эпицентр своих кошмаров и либо окончательно сойду с ума, либо перерожусь и стану гребаным сверхчеловеком, которому неведом страх.

***

Весь путь до дома я захлебываюсь от слез и уже не пытаюсь бороться с ними. Завтра я проснусь опустошенной и опухшей с желанием взять всю боль Ярика на себя и осознанием своей бесполезности — я услышала его, но что я могу?

Медленно поднимаюсь по бетонным ступеням, поворачиваю в замке ключ и зажигаю в тесной прихожей свет.

Ярик прикрывает дверь, разувается и проходит вперед, его толстовка в пыли и местами порвана, через прорехи виднеется грязная футболка.

Избавляюсь от обуви, нагоняю его и осторожно трогаю за плечо:

— Сними, это нужно постирать.

— Я сам. — Ярик на ходу стягивает их через голову, комкает и направляется в ванную. Его спина представляет собой сплошной красно-фиолетовый синяк…

— Ох… — Я отшатываюсь, налетаю на стену и судорожно соображаю, как ему помочь: — Сейчас поищу обезболивающее!..

— Мне нормально, — заверяет он и широко улыбается, хотя губа дергается от тика. — Если я чувствую боль, значит, все еще живу.

21

По потолку ползут черные тени, надушенный ветер задувает в приоткрытую форточку, луна идет на убыль, но все еще пялится с неба огромным немигающим глазом, мешая уснуть. Считаю гулкие удары сердца, не двигаюсь и дышу через раз, чтобы ненароком не спровоцировать скрип или шорох.

После крепких объятий на трубах я ощущаю себя оторванной от чего-то целого, родного и нужного и, сколько ни прижимаю к себе подушку, покоя не нахожу.

Ярик тоже не спит — пару секунд назад голубой луч его фонарика лизнул пол в дверном проеме и ускользнул в прихожую.

В голове гудит…

Рассказ о страшном прошлом шокировал меня, выбил из колеи, но вместе с тем и встряхнул, высвободил наружу давно забытые эмоции, и я умираю от желания облегчить его страдания.

Было бы классно избавить его от всего, что тревожит, сделать обычным парнем с обычными повседневными заботами, но тогда он перестанет быть собой…

Он красивый, как небо, спокойный, как море, надежный, как стены. Он окружил меня любовью всего мира, ни разу не заговорив о ней. И я признаю поражение: на самом деле здесь и сейчас я умираю от другого желания — преступного, опьяняющего, жгучего.

Душу сковывает ужас, а уставшее тело — легкая судорога, я потягиваюсь до разноцветных звездочек в глазах, надавливаю кулаком на живот, но легче не становится.

Я хочу его, как ненормальная. Хочу, чтобы ему было хорошо. Хочу, чтобы хорошо было мне.

Приказываю себе держать глаза закрытыми, но мысли о его умопомрачительном парфюме и безбрежном океане пережитой им боли выталкивают за грань помешательства.

Я люблю его. И его боль…

Стаскиваю впившееся в безымянный палец кольцо и осторожно кладу на тумбочку — оно год служило обществу доказательством моей нормальности, но для меня не означало ничего.

Теперь мне плевать на мнение окружающих, и я вот-вот решусь на самый странный и смелый поступок в жизни — отброшу одеяло, сомнения и стыд и пойду к нему.

Нельзя. Черт, да нельзя же!..

Ярик не станет переходить черту, зато я продемонстрирую свою распущенность и подведу Юру — несмотря на вчерашнюю выходку, он все еще является для меня родным человеком. Он верит, что я не способна предать, и сейчас спокойно смотрит сны.

Но бархатное послевкусие от мимолетного прикосновения к губам Ярика превращает кровь в кипяток, жар разливается по венам, опускается ниже, выматывает и изводит.

Я пробую помочь себе рукой, но наваждение не проходит.

Ему плохо. А мне плохо без него.

У меня уже есть его душа, осталось пойти и взять израненное тело… Мой позор останется только между нами. При любом его решении.

Нашариваю под Юриной подушкой несколько соединенных между собой пакетиков с резинками и сжимаю в ладони. Поднимаюсь и на заплетающихся ногах иду на кухню.

Вариантов дать заднюю масса.

Я направляюсь туда, только чтобы выпить воды, пожелать Ярику спокойной ночи и малодушно сбежать…

Слишком яркий лунный свет заливает помещение, отражается от поверхностей предметов и искажает восприятие — ночь похожа на ранние сумерки, только в светотенях больше контраста и серебристых и черных оттенков.

Ярик стоит у окна и вглядывается в глубину кухни, но, заслышав шаги, вздрагивает и гасит фонарик. Я все равно вижу его лицо — усталое, напряженное и прекрасное настолько, что покалывает кончики пальцев. Луна давит на виски, стены плывут и качаются.

Я не пьяна и ничего не употребляла, но здравый смысл окончательно катится к чертям — как в тумане подхожу к нему, стягиваю с себя футболку и бросаю у ног. Ярик мгновенно отворачивается и замирает, но я хватаю его руки, прижимаю к своей груди и удерживаю.

От прикосновения теплых ладоней сносит крышу, горло сковывает спазм, во рту пересыхает. Он не сопротивляется, но не расслабляет пальцы — только прерывисто дышит, и верхнюю губу пронзает тик.

— Посмотри на меня, — хриплю и не узнаю собственный тембр. В меня вселился бес. Я действительно ведьма и не ведаю, что творю, но отступать некуда, остается только умолять: — Ярик, посмотри на меня. Я с тобой, хотя мне тоже страшно…

Он поднимает лицо и вглядывается в глаза — пристально и долго. Ощущаю трепет в солнечном сплетении и уже ничего не боюсь:

— Ты хочешь, чтобы мне было хорошо. Но хорошо без тебя мне не будет. Возрази, что это неправильно, осуди, пошли подальше — мое отношение к тебе не изменится.

— Даже не собирался, Эля. Но… у тебя будут проблемы. Думаешь, оно того стоит? — Его хриплый голос срывается. — Я стою?

— Ты нравишься мне. Нет, не так. Черт. Я умом тронулась и не представляю без тебя жизни. Докажи, что это были не просто слова, и я никогда не оставлю тебя! — Я сдавливаю его пальцы, а они сдавливают мою грудь. — Никто ничего не узнает. Просто забей на других, на правила и на все свои установки.

Меня заводит его чистая кожа, глаза, полные боли и обреченности. Я тону в них и в ужасе жду отказа, но уже знаю — он не посмеет отказать. Да он и не думает отказывать — ощущаю бедром его стояк, отчетливо слышу тяжелое частое дыхание и грохот сердца.

Он легко избавляется от моего цепкого захвата, осторожно перемещает горячие руки на талию и тихо шепчет:

— У меня никогда этого не было.

Его простое признание отзывается в душе ликованием, эйфория наполняет ее, словно воздушный шарик гелием, и возносит к небесам. Мое счастье выше неба… Улыбаюсь и присасываюсь к его губам — до крови, по-настоящему. Я давно забыла, что такое любить, и никого никогда не любила так…

Мы перемещаемся на диван и избавляемся от остатков одежды. Увлекаю его на себя, зубами разрываю пакетик и помогаю надеть резинку.

— Что мне делать? Скажи… — Он опирается на локти и, замерев, ждет ответа.

— Все, что хочешь. Не сдерживайся.

Ярик исполняет мою просьбу, и мы слетаем с катушек.

Он гладит и целует мои шрамы, и они перестают ныть. Я облизываю его порезы, оставляю засосы, забываюсь и царапаю спину, но он терпит боль. Умоляю не останавливаться, хочу быть еще ближе, стать одним целым. Хочу, чтобы эта одержимость не заканчивалась, но она нарастает, накатывает волнами, ее невозможно вытерпеть. По телу проходит разряд тока, и меня настигает оглушающая тишина.

«Что мы сделали?..»

Ярик тяжело дышит и накрывает ладонью глаза.

Прогоняю зудящие отрезвляющие мысли и провожу языком по его шее, шрамам под ключицей, спускаюсь ниже… Он снова откликается на прикосновения, и все начинается заново — я выстегиваюсь на его груди только на рассвете.

После пробуждения болит каждая клеточка тела, набитые ватой руки и ноги не слушаются, и мысли о договоре с Юрой набрасываются с новой силой — жужжат, как осиный рой, и жалят.

Завернувшись в одеяло, молча курю в открытую форточку и глушу кофе — мое состояние схоже с сильнейшим похмельем, и сердце еле бьется — мы с Яриком сорвались с обрыва и пока еще парим в потоках утреннего воздуха, но он не задержит неизбежную встречу с землей.

Ярик возвращается из душа, ободряюще улыбается, благодарит за кофе, а мне хочется умереть — в янтарном дне его безмятежных глаз застыла растерянность. И раскаяние. И тревога.

Но они темнеют до черноты, когда он отставляет чашку, оказывается рядом и убирает одеяло с моих плеч — теперь инициатива переходит к нему. Диван, кухонный стол, подоконник, снова диван. Ярик пробует себя в новом деле, и каждый раз преуспевает в нем — сначала доводит до пика меня, и только потом кончает сам. Мы прерываемся на кофе и душ, и снова ныряем под одеяло.

Юра мог бы помешать нам и привести в чувство, но под неусыпным контролем матушки не решается мне даже позвонить.

Я глажу темную от синяков и ссадин спину Ярика и не испытываю угрызений совести и сожалений.

— У тебя было много парней до меня? — В солнечных лучах кружатся золотые пылинки, глаза чайного цвета сканируют мое тело, словно хотят навсегда сохранить в памяти каждый завиток татуировки и каждый шрам.

Это не отбраковка, не праздное любопытство и не признак шовинизма — не в его случае. Он просто хочет знать обо мне все.

На миг задумываюсь… Тот, кого больше нет, упырь Зорин и Юра — последние приключились со мной назло и вопреки.

— Трое, — признаюсь честно. — Но ты лучший. Ты вообще самое лучшее, что я смогла найти в этом тупом мире.

***

К вечеру вторых суток назревает необходимость нормально поесть — из продуктов, найденных на полках и в холодильнике, мы готовим ужин. С трудом передвигаем конечности, морщимся и, заговорщицки переглядываясь, ржем. У ключицы Ярика сияют засосы, точно такие же украшают мою шею.

Эту ночь мы встречаем лежа в обнимку на разложенном кухонном диване — в трусах и футболках, разговаривая ни о чем и стараясь ни о чем не думать. Завтра волшебный сон развеется, как сладкий дым косяка. Готов ли Ярик что-то изменить? Готова ли я?

— Что теперь? — Уткнувшись в его плечо, цепенею от дурных предчувствий, но стараюсь сохранить присутствие духа. — Тайком продолжим? Или хочешь все забыть и остаться друзьями?

— Давай признаемся. — Ярик гладит мои волосы, а я запускаю пальцы в его. — Я пытался держаться, ты пыталась… Не вышло. Мы сделали то, что должны были сделать.

22

Новое утро выдалось невыносимо ярким — солнечные лучи гладят кафель и блестят на тусклой позолоте старой посуды, свежий ветер забрасывает в открытые форточки белые лепестки отцветающих черемух и запах скошенной травы.

И не надо ничем ускоряться, чтобы поймать эйфорию, пробуждающую любовь к жизни — она и так шипит в крови пузырьками шампанского и туманит мозг.

Ярик складывает диван, относит к контейнерам мусор, наполняет ведро водой и, вооружившись тряпкой, ползает на четвереньках по кухне, а я не перестаю офигевать от происходящего — он потрясающий, уникальный, лучший, несмотря на то что приобрел навыки выживания в аду.

Я не фанат уборки, но тоже присоединяюсь к ней — расставляю по местам предметы, протираю пыль и, едва наши пути в квартире пересекаются, набрасываюсь на Ярика, душу в объятиях, кусаю губы, взъерошиваю пепельные кудри — фиолетовый оттенок с них окончательно смылся, но так парень стал еще загадочнее и симпатичнее.

Бурная деятельность отвлекает меня от тяжелых навязчивых мыслей — уже через час или два мне придется взглянуть в зеленые глаза Юры и, не дрогнув, сказать ему правду.

В «нормальной», «полноценной» с обывательской точки зрения семье, произошедшее считалось бы изменой. Я изменила мужу с его другом. Боже, боже мой…

Хорошо, что мы живем в другой реальности и между нами нет любви, однако если бы Юра нарушил договор и запал на кого-нибудь первым, сделал бы мне чертовски больно. Я бы всерьез считала, что он вытолкнул меня из зоны комфорта, оставил один на один с траблами, бросил, как ненужного щенка под забором. Мой мир бы рухнул.

Но в конечном итоге я бы оправилась от удара и приняла его выбор — с легким сердцем и холодной головой.

Я даже несколько раз заговаривала об этом во время ночных кухонных посиделок под кофе и сигареты, но Юра только загадочно улыбался и прижимал палец к губам.

Снимать жилье в складчину с ребятами намного дешевле, чем платить за ЖКУ и ремонт в этом древнем доме. Студию можно оборудовать там же, если найти хозяина посговорчивее. Ну а секс Юре готовы предложить десятки девчонок — стоит лишь мило улыбнуться и щелкнуть пальцами, и его обслужат в лучшем виде.

Все это время именно я отчаянно нуждалась в нем, а он не лишится ничего, если отпустит…

Наш полушутливый договор пора расторгнуть — Юра должен понять меня, и он поймет. И не предъявит претензий Ярику — не его вина, что я по-настоящему влюбилась.

Солнце сияет, как сумасшедшее, нагревает пол и поверхности предметов, слепит глаза.

В квартире идеальный порядок — даже неприкосновенный стол у ноута девственно-чист и пуст — учебники и тетрадки разложены по шкафам, а сигаретные пачки и прочий мусор отправлен на помойку.

Скоро сессия и досрочное завершение курса — остался последний учебный день, я дышу на очки, водружаю их на переносицу и подрубаюсь к «Зуму». Ярик, расположившись на вычищенном ковре у дивана, создает на дешевой майке очередной шедевр — смешивает черную и белую краску, прорисовывает острый край стального лезвия и первые буквы цитаты из песни.

Я бы согласилась на вечную самоизоляцию в его обществе, но в прихожей щелкает замок, и я повыше натягиваю ворот водолазки. Переглянувшись, мы одновременно вскакиваем и, столкнувшись плечами, встаем у стола.

— О, боги, я дома! — Взъерошенный Юра бросает на пол рюкзак, сердечно пожимает руку Ярику, шагает ко мне и раскрывает объятия: — Элька! Жесткие обнимашки!

Я со всей искренностью сдавливаю его острые ребра и вдыхаю родной запах ромашкового геля для душа. Это мой неунывающий Юра — красавчик, редкостный нарцисс и вечный двигатель нашей компании. Сегодня я обнимаю его как парня в последний раз.

— А что я вам сейчас расскажу!.. — Он отстраняется, заправляет за уши каре и, закинув ногу на ногу, плюхается на диван. — Вы просто охренеете!

Кажется, Юра хапнул слишком много свежего воздуха на приусадебном участке — он воодушевлен и до предела взвинчен, и я с досадой понимаю, что для серьезных разговоров время выдалось не самое лучшее.

— Что случилось? Не томи! — Поправляю очки и прищуриваюсь, силясь понять, какие вести он привез, но одухотворенное лицо Юры излучает чистый восторг.

— Благодаря вот этому чуваку. — Он указывает на Ярика. — Наши треки вылетели в тренды! Как, вы не знаете? Вы чем тут вообще занимались? Вчера вечером мне позвонили ребята из московского лейбла. Они ждут от нас запись лайва в новом составе — с Оулом на вокале. Я всю ночь раздавал ЦУ ребятам, вас оставил на «сладенькое», но маман взбеленилась и отняла телефон… — Юра встает и, будто под спидами, начинает нарезать круги по комнате. — Итак, мы едем к Ками на дачу. Прямо сегодня, пока послабления режима не отменили! Полдня на то, чтобы сыграться, а вечером вжарим сэт из семи композиций. Никодим уже подсуетился и запустил сарафанное радио — будет порядка сорока человек, не считая нас. Чувак, ты звезда… Дай обниму тебя, дарлин! — Он притягивает офигевшего Ярика к себе и похлопывает по расцарапанной спине. Тот морщится.

— А как вы это все провернете? — Я первой прихожу в себя. — В доме только стены и пол…

— Вот именно! Чуваки там из сил выбиваются — Дейзи сделал уже семь рейсов на «Ласточке»: перевез аппаратуру и собрал ударную установку, друзья Светки — техники и крутые звукачи — с шести утра возятся с проводами и пультом. Даже освещение из флэта приперли! Я хотел приехать раньше, но мать включила дуру. Кстати, вы мерч доделали? — Юра удовлетворенно кивает, заметив распластанную на ковре майку с изображением окровавленного лезвия. — Гуд. Эля, берешь с собой всю партию — втюхаем! — Он снова тормозит возле Ярика, меряет его странным взглядом, но я прогоняю приступ паранойи — на самом деле Юра едва сдерживается, чтобы его не расцеловать. — Бро, ты красавчик. Как ты умудряешься поднимать столько денег на стримах? А я отвечу! Просто все мечтают тебе отдаться… Берегись, не ровен час кто-нибудь, да отымеет, да, Эль?..

Шумно сглатываю и кошусь на Ярика, но тот ничем не выдает волнения или иных переживаний.

— И еще, Оул. Надо бы повторить кровавое шоу со струнами, — объявляет Юра, но Ярик качает головой:

— Не получится, чувак.

— Это еще почему?

— Не то настроение.

Юра закатывает глаза.

— Ярик, камон. Не ломайся. Сегодня решается наша судьба. Ты не можешь нас подвести. Так что вперед и с песней! — Он открывает створки полированного древнего шкафа, вытягивает самое нижнее полотенце из стопки и убегает в душ.

Повисает благословенная тишина.

У меня дрожат руки.

Поведение Юры здорово смахивает на гипоманию при биполярке, но от таких новостей — долгожданных, радостных и, казалось бы, вообще невозможных при наших раскладах — у любого напрочь снесет крышу.

— Не сегодня… — шепчу на ухо подошедшему ко мне Ярику, и от надежного спокойного тепла слабеет тело. Меня поводит. Смотрю в красивые, наполненные болью и тоской глаза и вдруг ощущаю в сердце укол тревоги.

Хочется вцепиться в его плечи и никогда не отпускать — свести к нулю вероятности бед и разлук, не терять из вида, помнить смысл…

Но Ярик отступает на шаг и вздыхает:

— Окей. Значит, подождем.

Складываю в рюкзак футболки, браслеты и кулоны, надеваю тонкий свободный свитер и обматываю вокруг шеи платок с принтом в виде самореза. «К» — конспирация. Если Юра вдруг разует глаза и увидит засосы, донести до него свои доводы мирно я точно уже не смогу.

Вставляю контактные линзы и мгновенно прозреваю, густо подвожу веки черным и пялюсь в зеркало. Мандраж отпускает. Все будет хорошо…

Ярик старательно утюжит «матерную» футболку — собственноручно изготовленную им реплику на известный в узких кругах бренд, натягивает джинсы с булавками и завязывает на поясе рукава серой толстовки.

— Как я выгляжу? — Он прячет руки в карманы и, подавив тик, бросает на свое отражение хмурый взгляд. Если не брать во внимание все, что я знаю о нем, выглядит он неприступно и даже пугающе. Но на самом деле адски волнуется — на кону будущее ребят, а слова отчима о его никчемности застряли на подкорке и постоянно давят. Мне хватило пары месяцев буллинга и одного разговора «по душам», чтобы сломаться. Не представляю, как после стольких лет травли и унижений сумел не сломаться он…

— Как бог! — ободряюще улыбаюсь в надежде вернуть ему присутствие духа. — А я?

— Ты прекрасна… — Ярик трогательно краснеет, мои щеки тоже вспыхивают.

Нас тянет друг к другу с чудовищной силой, но придется терпеть и не рассекречиваться еще несколько долгих часов.

***

Из хрипящих колонок орeт музыка — кавер группы «Fall Out Boy» на некогда мою самую любимую песню «Love Will Tear Us Apart», Дейзи разгоняет «Ласточку» до ста пятидесяти, вылетает на встречку и, обгоняя тихоходные фуры, жалуется на тяжелую судьбу: хорошо тем, у кого басуха или гитара — им не пришлось с утра ползать и скакать вокруг ударных сначала на флэте, а потом в коттедже.

Никодим жестко нервничает и периодически огрызается на Ками, который, не затыкаясь, от самого гаража талдычит, что дело обязательно выгорит, ребятам с лейбла понравится сет, и нас ждет вселенская слава.

Вручаю Никодиму початую бутылку — он уже выхлебал свое пиво, но гармонию с миром так и не обрел. Тот кивает в знак благодарности и отворачивается к окну.

До судороги напрягаю ноющие мышцы — стараюсь не льнуть к Юре, хоть и сижу на нем, изо всех сил втягиваю живот, чтобы его грабли не лапали меня и не касались даже случайно.

Зато со всей страстью упираюсь коленом в бедро Ярика, разглядываю длинные ресницы, точеный профиль и все еще чуть припухшие губы, исследовавшие каждый сантиметр моей кожи и шептавшие на ухо самые красивые слова на свете. Я едва дышу и уплываю с ума, а он задумчиво смотрит на дорогу.

— Я скучал… — Юру, усосавшего банку темного эля, пробивает на лирику. — Я все высказал матери, мы два дня были на ножах. Обещала подумать над своим поведением… Вот увидишь, она осознает, что была не права! Понимаю, тебе никогда не везло с людьми, но я все улажу. Веришь? — Он трется носом о мою щеку и лезет целоваться, но Ярик прикусывает несколько раз дернувшуюся губу и резко поворачивается к нам:

— Чувак, а с ментами или местными проблем не будет?

— Не ссы, если что, скажем, что отдыхаем после сельхозработ. Музычка, пивко… — Юра хмыкает и тут же забывает о своих романтических поползновениях, а я мысленно благодарю Ярика за помощь. — Местных там нет. Да и какой дурак сунется в эту дыру…

Он снова углубляется в оргвопросы — проговаривает порядок песен в выступлении, в сотый раз заставляет Ками проверить зарядку на камере и наличие запасных аккумуляторов в рюкзаке, а я незаметно глажу бритый затылок Ярика, наматываю на палец мягкие волнистые волосы, провожу костяшками по теплой шее и едва сдерживаюсь, чтобы не прошептать ему, что люблю… Он не палится — сосредоточенно смотрит вперед и потягивает пиво, но я вижу: ему приятно. Сейчас он по-настоящему расслаблен и готов замурлыкать, как кот.

Он порвет публику, сделает все по высшему классу, за ним будут гоняться лейблы… Сегодня он отплатит Юре за вдохновение и мотивацию, исполнит мечту ребят о сцене и избавится от призраков прошлого, раз и навсегда доказав, что может все.

А потом, взявшись за руки, мы свалим в закат и будем жить долго и счастливо…

23

Наконец из зарослей вишни выплывают знакомые серые стены и металлический забор, «Ласточка» тормозит на заставленной машинами обочине, мы вытряхиваемся наружу и выпрямляем затекшие конечности. Дейзи глушит мотор, открывает багажник и заботливо вручает каждому по рюкзаку.

Ворота распахнуты настежь, по участку расслабленно прогуливаются странные личности — знакомые и не очень. Дымится мангал, гремит музыка, пиво льется рекой.

Света сердечно приветствует Юру, и ее загадочное лицо озаряет обкуренная улыбка. Впрочем, ничего нового. У меня никогда не было к ней антипатии.

Однако она оборачивается к Ярику, плотоядно скалится и пожирает его глазами, и я вдруг припоминаю, что до нашего знакомства он две недели жил у нее на флэте.

— Пр-ривет, мой ангел. Твой совет сработал. Уныние отпустило… И почему я не поговорила с тобой раньше? — Ее грудь томно вздымается в глубоком декольте, и меня переполняет решимость сломать этой озабоченной нос.

Ребята уходят в коттедж, я глубоко вдыхаю и бреду следом. Здороваюсь с теми, кого не видела, и приступаю к своим обычным обязанностям — расстилаю на строительном столе неиспользованную для розжига газету, достаю мерч и аккуратно раскладываю.

Вокруг мгновенно образуется небольшая толпа, футболки и украшения разлетаются за двадцать минут.

Юра ругается с техниками и двигает мониторы в глубину сцены — на сегодня ею стала площадка недостроенной лестницы, Ярик меняет струну на гитаре, Дейзи отрабатывает вступление, создавая неимоверный грохот и шум.

Ребята увлечены прогоном, но иногда Ярик отвлекается от великих дел, находит меня взглядом и пристально смотрит. Мы — лучшие друзья и сообщники, мы на одной волне, но об этом не знает больше ни одна живая душа…

Подпадаю под гипноз, таю, все вокруг перестает существовать, но чьи-то широкие плечи заслоняют обзор. Мгновенно узнаю длинную потертую бордовую рубашку в клетку и фокусируюсь на раскрасневшемся лице Юры — в зеленых глазах застыла смертельная усталость, ко взмокшему лбу прилипли черные пряди — это я красила их в цвет воронова крыла.

Вздрагиваю, но осаждаю себя — Юра никогда не устает, не унывает, не расстраивается и не сдается.

В следующую секунду он наклоняется над моим ухом и, перекрикивая грохот, орет:

— Скажи мне, что это не сон!

Я прищуриваюсь и глотаю скользкий ком. Ну конечно же, он имеет в виду, что мерч разлетелся очень быстро, а народу собралось очень много, и песни его звучат очень круто…

— Оставим пару штук, хорошо? Замутим розыгрыш. — Прячу оставшиеся браслеты в рюкзак и трусливо сбегаю. Сбрасываю его в углу среди других пожитков и выхожу на улицу.

Во дворе многолюдно — все доски заняты, гости сидят даже на прогретой солнцем плитке — несмотря на разгар дня, кое-кто уже изрядно пьян. Чуть дальше, в гигантских бетонных кольцах несостоявшегося водовода, несколько парней катаются на скейтах.

Задираю рукава безразмерного свитера и спускаюсь к пруду — теплый ветер, не знающий преград, носится по бескрайним просторам, гладит спину, приятно холодит старые шрамы и треплет мои волосы.

Пейзажи вокруг преобразились — кусты верб покрылись серебристо-зеленой листвой, а бархатные луга — огромными желтыми одуванчиками, их пыльца, словно напыление золота, мгновенно липнет к черным джинсам.

Останавливаюсь у берега, стягиваю с запястья потрепанный кожаный ремешок и собираю голубые патлы в хвост на затылке. Этот ремешок часто выручает меня в простых бытовых ситуациях. Он — единственное материальное подтверждение, что человек, которого я когда-то любила, действительно существовал…

Над головой, в пронзительно-синем небе, парят кипенно-белые облака, подернутое рябью зеркало воды переливается слепящими бликами.

Привычного мешка, набитого неподъемной виной, растерянностью и страхом, за плечами нет — его нет уже несколько суток, с тех пор как Ярик предложил свою помощь, дружбу, любовь, себя… Умудрившись вместить все это в короткую невинную фразу.

На сердце просто и радостно, как в давно забытом детстве.

Позади раздается шорох кустов, резко оборачиваюсь и вижу Ярика — безмятежная улыбка, глаза невероятного оттенка янтаря, ямочки на щеках и веснушки на переносице невыносимо милы.

Он вынимает из-за спины венок из одуванчиков и надевает мне на голову.

В памяти взвиваются яркие болезненные ассоциации — застывший в вечности взгляд цвета моря и точно такой же венок — последний подарок для моей первой любви…

— Я не очень люблю их, — признаюсь тихо, и Ярик кивает:

— Конечно, они не шикарные. Но, блин, посмотри, как они тянутся к солнцу! Они мало живут — быстро старятся, распадаются на части и умирают, так и не долетев до него. Но каждой весной возрождаются снова и становятся маленькими солнцами. И… как же они тебе идут…

Горячие слезы подкатывают к горлу, но я улыбаюсь. Счастье, благодарность и дикая боль сплетаются в тугой клубок — мы расцепились всего пару часов назад, но я уже боюсь его потерять и дрожу от одиночества и холода.

Ярик подходит вплотную, стискивает меня в объятиях и целует в макушку:

— Как ты?

— У меня все болит… — шепчу с придыханием и наблюдаю за его реакцией. Мне нравится его смущать, но не тут-то было — на прекрасном лице нет и намека на стыд.

— Хочешь подую? — усмехается он, и я подвисаю. Ему чертовски идет порок. Я испортила почти святого мальчика и ничуть не сожалею о содеянном, как бы меня это ни характеризовало.

— Скажи, когда ты успел так низко пасть? — бормочу сконфуженно, а потом мы целуемся по-настоящему — страстно и бешено, так, что не хватает воздуха и закладывает уши.

— Оул! Ты нужен нам, май дарлин! — как дурной вопит Юра возле коттеджа, и Ярик наконец дает мне вдохнуть. Оглядывает с ног до головы, опускается на корточки и быстро превращает в бантик развязавшийся шнурок на моем кеде.

…Мальчик, готовый ради меня на все…

Две реальности — прошлое и настоящее — смешиваются. Они всегда были неразделимы. Это знак. Это судьба. Это привет и благословение с того света.

— Оул! Еп, ну где тебя носит? — сорванный голос Юры раздается в опасной близости, Ярик вскакивает и, подмигнув мне, скрывается в кустах.

Прижимаю к груди кулак и реву, как ненормальная. Шатаясь, бреду по берегу, сажусь на теплую землю невысокого обрыва, любуюсь аккуратным бантиком, и слезы застилают глаза.

Снимаю венок и пускаю его по воде — словно маленькое солнце, он качается среди отражений облаков и, влекомый течением родников, отплывает все дальше и дальше…

Только что Ярик простыми словами донес до меня важнейшую истину. Все это время я летала по воздуху, как парашютик, отделившийся от некогда целого живого цветка, от меня не зависели ни скорость, ни направление… Теперь под ногами есть твердь. Можно пустить в нее корни и начать свой путь к солнцу с начала.

***

Прогон завершен, к гигантским трубам подтянулся народ — колеса скейтов царапают бетон, химический запах свежих граффити смешивается с дымом мангала, сигарет и сладким паром вейпов, над поляной разносится «White Wine» Lil Peep’а, хохот и разговоры.

Солнце уже не в зените — тени удлинились, над крышами звенят ласточки, но вечер обещает быть ясным и теплым.

Ярик катается взад и вперед по импровизированной рампе, выполняет замысловатые прыжки, и скейт слушается его, как живое существо. Юра, Ками, Дейзи и Никодим сидят снаружи, прислонившись спинами к трубе, их лица напряжены, но сияют от предвкушения.

Пробираюсь сквозь густую траву, рассматриваю каждого из ребят, и в груди теснятся робкие надежды и страхи. Сколько бед они преодолели вместе, сколько раз были на грани, но собирались с силами и продолжали стремиться вперед. Они заслуживают, чтобы их мечты сбылись, и уже в полушаге от этого.

Завидев меня, Юра манерно поправляет каре, ловко поднимается на ноги и, покачиваясь под музыку, медленно приближается. Вручает нагретую теплом ладони бутылку, напускает на себя крайне увлеченный и серьезный вид, ловит неспешный ритм, наклоняет голову и поднимает вверх кулаки. Он дурачится — широко улыбается и кайфует, поддевает меня бедром и вовлекает в танец.

Отпиваю пиво и присоединяюсь к «сельской дискотеке» — мы стукаемся задницами, извиваемся, как садовые шланги, искренне веселимся и ржем, даем друг другу «пять» и раскланиваемся, когда трек заканчивается.

В этот волшебный вечер исполняются любые желания, и я загадываю самое заветное из них. Я не хочу никого терять. Хочу, чтобы все недоразумения между нами разрешились наилучшим образом и мы с Юрой остались вместе. Как самые большие, лучшие друзья.

Оставляю пустую бутылку у контейнера с прошлогодним мусором, заимствую чей-то скучающий в траве скейт и вспоминаю уроки Ярика — отталкиваюсь «правильной» ногой и проезжаю пару метров, но гравитация и алкоголь оказываются коварнее. Приземляюсь на копчик, несколько досадных секунд пережидаю дикую боль и созерцаю исписанный матами бетонный свод, ржавую арматуру и плесень в его проломах, и прекрасное лицо Ярика в розовом свете заката. Он молча обхватывает мое запястье, помогает встать и, щелкнув носком ботинка по доске, отъезжает.

Юра громогласно приглашает всех в дом, желает приятного вечера, приветливо улыбается и строит глазки девчонкам, но, закончив речь, отходит в сторонку и закашливается. Я сочувствую и восхищаюсь им — после мероприятий он несколько дней не может нормально разговаривать, но смиренно считает сорванные связки издержками производства. Никому из присутствующих на концертах и в голову не приходит, каких усилий стоит Юре их организация.

Снаружи коттедж по-прежнему наглухо закрыт металлическими ставнями, но изнутри преобразился до неузнаваемости — серые стены озаряются разноцветными сполохами, оставленный строителями стол превратился в барную стойку, Юра мечется по танцполу, донимая звукачей, выставляя на нужные точки мальчиков с камерами и мило улыбаясь вырастающим на его пути девочкам.

Ребята поднимаются на площадку, Дейзи без предупреждения лупит по бочке и задает ритм, следом вступает бас Ками и соло Никодима. Ярик вешает на плечо гитару, подходит к микрофону, выкрикивает приветствие и вжаривает свою партию.

Гости разражаются ором и визгом — его исполнение хитов «Саморезов» качает, выворачивает наизнанку, бьет по мозгам.

Коттедж трясется и ходит ходуном. Новая мощная энергия разливается по телам, вибрирует, вступает в резонанс с музыкой, взрывается на припеве и подбрасывает фанатов в воздух.

На сей раз ребята прорвутся в высшую лигу.

Потому что Ярик с гитарой в руках душераздирающе, запредельно офигенен.

Связь с ним вызывает гордость и восторг — я трахала его сутки напролет. Только я в этом гребаном мире удостоилась такой чести. И пусть это пока остается тайной, я ощущаю себя самой крутой на танцполе — залетаю в слэм, расслабляю мышцы, отпускаю мысли и скачу в разгоряченной толпе. Мне снова восемнадцать, на сцене мой парень, впереди только любовь и ничего, кроме любви…

Из глаз летят искры — кто-то припечатывает меня локтем по затылку, но я не держу зла. Платок развязывается, падает под ноги и гибнет под чьими-то тяжеленными ботинками, по спине бежит пот, по венам — адреналин.

Встревоженный Юра, распихивая плечами пьяных, хватает меня за запястье и тащит к двери.

— Ты что-то сегодня слишком бешеная! Тебя там затопчут, окстись… — Он перекрикивает музыку, щурится, осторожно отодвигает растрепавшиеся волосы с моей шеи и бледнеет. — Это что? Ты загуляла, что ли? Когда? Что за мудила это сделал, Эль?

Его глаза краснеют, он непроизвольно моргает. Я никогда раньше не видела замешательства Юры, и уж тем более слез…

Открываю рот, чтобы начать свои логичные продуманные объяснения, но не могу вымолвить ни слова. Просто смотрю на его красивое лицо с бордовыми пятнами на щеках и сгораю от боли, ненависти к себе, испуга и вины.

До конца сэта еще три песни, но одна из гитар замолкает, музыка плывет и распадается на разрозненные звуки, в зале повисает звенящая тишина. Под нарастающий гул возмущенных голосов Ярик снимает с плеча ремень, кладет свою гитару под ноги, спрыгивает с площадки и ломится через толпу.

— Чувак, это я… — Он оттесняет меня плечом, встает перед Юрой и тяжело дышит. — Отмудохай меня, я не буду закрываться. Я не раскаиваюсь. И не раскаюсь. А Элю прости.

24

Юра смахивает со лба сбившиеся волосы, переводит на Ярика чуть расфокусированный взгляд, но тот не выдает никаких эмоций.

— Камо-о-он, Оул… — Тонкие губы Юры растягиваются в улыбочке. — Да я давно понял, что вы оба не прочь утешить друг друга… Однако думал, что у вас хватит совести не предавать. И теперь крайне… крайне, вашу мать, озадачен.

Последнюю фразу он выдыхает, глядя мне в глаза, и я давлюсь слезами.

Он все понимал с самого начала, но не хотел верить — злился, смирялся, срывался и, наконец, убедился. В его душе умирает огромная важная часть, отведенная для меня, и ему больно. Моему другу Юре чертовски больно, и виновата я…

— Юрец, а что с концертом? Мы вообще-то деньги вам заплатили… — На нас враждебно пялятся со всех сторон, но ребята на сцене проявляют находчивость:

— Народ! По техническим причинам у нас антракт! Десять минут! — объявляет в микрофон Никодим, а Ками показывает «козу». — Просим не расходиться. Вас ждет всеми любимая, зубодробительная, мощная, невыразимо крутая новая версия «Веревки».

— Давай выйдем, — предлагает Ярик. — Слишком много свидетелей.

Юра возводит очи к потолку, но разворачивается, налегает плечом на дверь и вываливается наружу. За ним в темноте скрывается Ярик.

Уверена, драки не будет — Ярик крепче физически, да и Юра не привык решать дела кулаками, но, как ошпаренная, выскакиваю следом и замираю на ступеньке.

Дачный поселок наглухо укутала майская ночь, окрестности освещает лишь убывающая луна да одинокий фонарь, прикрепленный к просмоленной опоре. На многие километры вокруг никого — только с десяток машин, хаотично припаркованных вдоль грунтовой дороги, поблескивают разноцветными капотами, напоминая, что на земле все еще есть жизнь, и мы в ее эпицентре.

Едва слух отходит от лязга и грохота музыки, звенящая тишина оживает и распадается на шум ветра, трели сверчков, кваканье лягушек и тихие голоса.

Юра и Ярик стоят у забора — мордобоя не намечается, но я прислушиваюсь к их разговору, и по телу пробегает дрожь.

— Как там написано в твоей библии, гребаный проповедник? «Не желай жены ближнего своего». А что же исполнил ты? — Юра обрушивает на оппонента мощь своего красноречия, Ярик угрюмо смотрит в упор, но сохраняет спокойствие.

— Она мне нужна. Все уже случилось. Чего ты от меня теперь хочешь, чувак?

— Хочу узнать, когда ты умудрился, скотина…

— Да в первый же день, — перебивает Ярик. — Как говорит «моя» библия: «Всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем…»

— *ля, я не об этом! — Юра подается вперед и нервно трет затылок. — Когда она в первый раз тебе дала? Когда вы вдвоем ушли с флэта, ведь так?

Замираю и матерюсь себе под нос. Я утаила от Юры ту чудесную прогулку, но нас сдали с потрохами, и все это время с его колокольни ситуация выглядела намного грязнее и гаже — отсюда мудацкие выходки и, как казалось, беспричинная злость…

— Чувак, ты плохо о ней думаешь… Ты постоянно повторяешь, что не любишь ее и у вас просто договор. Не обессудь, но… на этом отношения не строятся. — Ярик отходит на шаг и расправляет плечи. — И штамп в паспорте не дает тебе права унижать девочку и устраивать разборки. Если тебе настолько на нее наплевать, тогда… уйди в сторону. От договора можно в любое время отказаться. А от любви и уважения — нет.

Подбегаю к Ярику, хватаю за руку и накрепко переплетаю наши пальцы.

— Юр, послушай! — У меня стучат зубы, реальность двоится, но в груди клокочет азарт и жажда справедливости. — Никто тебя не обманывал. И никто не планировал предавать. Нужны грязные подробности? Ладно. Впервые мы переспали позапрошлой ночью… Я собиралась рассказать, но не было гребаной возможности! А до этого мы две недели отважно боролись с собой — бились башкой о стены, задыхались и делали вид, что справляемся. Не вышло. Да, есть дружба и взаимовыручка. А есть нечто большее… Нельзя было забывать об этом. Нельзя было лишать себя надежды…

В памяти мгновенно вспыхивают моменты недавнего прошлого: неунывающий смеющийся Юра, не позволявший депре утянуть меня в штопор, его шутки, приколы, эпичные фейлы, многочасовые разговоры ни о чем, блестящая идея пожениться, «кофе в постель» по утрам…

Кажется, ему все же есть что терять, и его мир только что… рухнул…

— Прости!.. — вырывается у меня, и я вдруг сдуваюсь. Он видит наши сцепленные руки, а я — его слезы. А еще — отчаяние, разочарование и чистую, разъедающую ненависть.

— Эль, ты хотела объясниться, — мягко вклинивается Ярик. — Но не извиняться.

— Филин, сука, дай перетереть с женой! — рявкает Юра. Вздрагиваю, прихожу в себя и окончательно осознаю, что идиллии не будет — впереди долгая затяжная война. Юра не станет слушать доводы разума и развяжет ее прямо сейчас. Потому что ему больно.

Позади с грохотом распахивается дверь, во двор выходят ребята и офигевшими глазами рассматривают Юру, Ярика, наши переплетенные пальцы и мой потекший макияж.

— Оул, ты что творишь? — Дейзи озадаченно чешет репу. — Если через десять минут не вернемся, нас там на ремни порвут… Юрок, поясни, что за срочный разговор назрел, а мы не в курсе?..

— Да я тут случайно узнал, камрады, что наш Ярослав ПРЕмудрый не смог удержать болт в штанах и залез на Эльку, — объявляет Юра во всеуслышание, Ярик напрягается, а я, превозмогая внезапно разгоревшуюся дикую боль в висках, выкрикиваю:

— Заткнись. Пожалуйста, просто заткнись!

Совсем недавно Юра уже пытался прилюдно смешать меня с дерьмом — от обиды и бессилия, но не вышло… Теперь же он в полной мере упивается произведенным фурором и моим замешательством.

Для компании я всегда была «своим чуваком» и, как выяснилось чуть позже, недосягаемым идеалом девушки. И Ками, и Дейзи, и Никодим, каждый в свое время, по пьяной лавочке тайком признавались мне в большой и светлой любви, обещали ждать сколько потребуется, правда, протрезвев, быстренько обращали излияния в шутку.

Сейчас они, будто ушибленные мешком, в шоке переминаются с ноги на ногу и подбирают отвисшие челюсти. И нашу с Яриком сторону точно не примут.

— Еще слово про нее, и я тебе табло разобью, — тихо предупреждает Ярик. От него исходит волна ярости, но он отлично владеет собой. Зато Юра, как рыба, хватает воздух ртом, и его прорывает:

— Элина, солнце, а ты уверена, что хорошо знаешь этого героя? — Он достает из кармана пачку сигарет, щелкает зажигалкой и изящно закуривает. — Не хотел никому говорить, но… Я пробил: он в федеральном розыске. Жил в какой-то секте, которую разогнал ОМОН, подался в бега и три года бомжует по впискам. Ты понятия не имеешь, что у него в башке… Может, его там растлевали? Не зря же он балуется селфхармом и вечно дергается…

Ярик каменеет от напряжения.

— Закрой рот… — умоляю я, но Юру несет, и надежды на прекращение его словесной диареи нет и не предвидится.

— Думаешь, ты незаменимый, да, Филин? — переключается на него Юра, ожесточенно стряхивая пепел. — Приперся сюда и всех осчастливил, да? Втерся в доверие. Запудрил мозги. Плюнул в душу друзьям. Трахнул чужую жену… И запорол самое важное выступление группы. Ты же все сломал, ушлепок. Ты все сломал…

Губу Ярика пронзает навязчивый тик, но он не пытается его прикрыть, а я в отчаянии лишь сильнее, до побелевших костяшек, стискиваю его пальцы. Юра повторяет слова отчима, много лет ломавшие его психику… Он не мог нарыть в сети подробности о детстве Ярика, но обладает звериным чутьем, помнит инцидент в студии и знает, куда бить. И бьет по больному.

— Ярик, не надо. Не слушай… — Я встаю перед ним, отвлекаю и умоляю взглянуть на меня, но он изображает короткую ободряющую улыбку и отпускает мою руку.

Он отпускает…

Ледяной страх пробирается под ребра и выступает испариной на лбу. Ноги слабеют. Слова застревают в горле — не хватает воздуха, чтобы их произнести…

— Что, герой-любовник… — воодушевленно шипит Юра, глаза блестят, как у обдолбанного. — Видел все ее шрамы? Ну видел же, камон… А знаешь, откуда они?

— Нет.

Я сжимаю опустевшую ладонь в кулак и кляну себя за то, что не рассказала Ярику о прошлом, хотя имела миллион возможностей сделать это. И все, что я могу сейчас — безуспешно просить Юру прекратить…

Но он не обращает внимания.

— Три года назад Эля нарвалась на такого же исполосованного лезвием мудака, как ты. По итогу он выпилился, а она едва не загнулась от депрессии. У нее все тело было искромсано в мясо. Если ты там, я не знаю, влюбился… или черт тебя разберет… То она — нет. Она не может любить. Ей нельзя. Ей нельзя! Я каждый божий день вытягивал ее на поверхность. Отвлекал. Развлекал. Не оставлял ни на минуту. Спроси себя, чувак: ты к такому готов? Или, может, хватит с нее душевно нездоровых полудурков?

Ярик накрывает лицо ладонью и прислоняется спиной к стене.

— Как ты и хотел: я прощу ее и пальцем не трону, мы забудем тебя… — Юра в три затяжки приканчивает сигарету, отщелкивает окурок и подходит вплотную к Ярику. — Тебя нет и никогда не было. Мы даже имя твое не вспомним. Просто исчезни из нашей жизни. Свали, ушлепок…

— Нет… — шепчу я. Голова адски болит. — Не надо, Ярик… не ведись… Только ты можешь мне помочь. Только ты и можешь…

Ярик не слышит — резко срывается с места и, отшвырнув с пути Юру и случайно подвернувшегося Ками, скрывается в коттедже. Побросав недокуренные сигареты, ребята бегут за ним, через пару секунд изнутри раздаются вопли, свист и первые риффы «Веревки».

— Не надо ломать себе жизнь… — Юра прет на меня, прижимает к стене и заботливо стирает с моей щеки слезу. — Пусть Оул валит обратно в свою секту. У нас все будет как раньше.

— Ошибаешься. Как раньше не будет… — Я всхлипываю, его близость привычно успокаивает, но чертовски сильно смахивает на абьюз.

«Кукла просто тащится и не желает ничего менять…»

Вздрагиваю от омерзения к себе и наконец решаюсь:

— Я хочу развестись с тобой к хренам. Наши матери правы: мы — недоразвитые придурки. — Я заглядываю в его покрасневшие глаза. — Мы не пара и не семья, и уже не будем друзьями…

— Ты выставляешь меня виноватым?.. — Он нервно моргает. — А ничего, что налево сходил не я?

— Никто не виноват. Я вообще не должна была соглашаться на такие отношения. Но была слишком слабой. А ты воспользовался…

Из коттеджа вываливаются разгоряченные люди — выкрикивают цитаты из песен, вопят, благодарят Юру за шоу и рассаживаются по машинам.

Концерт окончен.

Отталкиваю его и спешу в дом — мне нужно выцепить Ярика и как можно скорее вправить ему мозги. Поведать реальную историю своего прошлого и настоящего. Убедиться, что он не поверил Юре и поклясться в вечной любви.

Оставленные инструменты грустно взирают со сцены, в углах блестят пустые бутылки и скомканные пластиковые стаканчики, в затхлом воздухе висит запах плесени, духов, перегара и пота.

Несколько пьяных парней, с трудом застегнув олимпийки, выходят на улицу.

Я остаюсь одна… И предчувствия бьют кулаком под дых.

На негнущихся ногах спешу к нашим пожиткам, но потертого рюкзака Ярика среди них не нахожу…

— Где Оул? — Я налетаю на знакомых и незнакомых ребят во дворе, но они только растерянно пожимают плечами. От ужаса темнеет в глазах.

— В монастырь ушел. Замаливать грехи. Аминь! — Юра вырастает передо мной, ржет и манерно поправляет каре. — Ну, или испугался ответственности и бросил тебя. Слабак…

— Да он в сто раз сильнее и круче тебя! — рычу я, но Юра похабно ухмыляется:

— Хорошо трахает? Так и мной ты была ох как довольна…

Размахиваюсь и со всей дури бью его по щеке — на ней мгновенно проступает бордовый отпечаток. Юра прищуривается, будто решая, дать ли сдачи, но, тряхнув волосами, примирительно протягивает мне рюкзак:

— Поехали домой. Завтра попустит.

— Я никуда с тобой не поеду! — Вешаю лямку на плечо и хватаю его за грудки: — Верни его. Найди его, урод! Ребята, не тормозите. Если он уйдет, группа закончится… — Я оглядываюсь в поисках поддержки, но Ками, Дейзи и Никодим стоят, виновато потупившись, и не двигаются с места.

— Ты еще ко мне прибежишь… — Юра рывком освобождается от моего захвата, с достоинством поправляет воротник, разворачивается и уходит.

— Да пошел ты! Гори в аду! — ору его спине, а из-под ног уезжает земля. Все, что казалось надежным, простым и искренним, закончилось навсегда. Я мечусь по участку и саду, заглядываю в оставшиеся машины, пробираюсь к пруду, брожу по склонам. Срываю связки, выкрикивая самое красивое имя на свете, но ответа не слышу…

Фары последнего авто гаснут за поворотом, со всех направлений подступает тишина, пустота, одиночество и ледяной страх…

— Ярик, пожалуйста, скажи, что это шутка… — Я сижу, прислонившись к бетонным трубам, серые мотыльки беснуются под фонарем, их тени, похожие на огромных летучих мышей, трепещут на плитке покинутого всеми коттеджа. — Ты обещал, что всегда будешь рядом… Ты же обещал!

Вдали раздается звук мотора, заросли вишни, грунтовку, траву и мои грязные коленки озаряет голубоватый свет.

Красная малолитражка прет прямо по полю и тормозит у переполненного контейнера. Сумасшедшая Светка приветливо машет из-за руля, открывает пассажирскую дверцу и, перегнувшись через сиденье, затаскивает меня в теплый салон, пропитанный приторным запахом вейпов и ванили.

— Юр-рочка позвонил и слезно попросил тебя забрать… — Она прибавляет громкость в колонках, давит на газ, вылетает на шоссе и демонстрирует мне обкуренную улыбку: — Концерт был обалденным… Как хороший секс! Ангел разодр-рал руку в кровь, завел всех и довел до экстаза. А потом попрощался, спустился со сцены, взял рюкзак и исчез… И вот что, Элина. Ты его не найдешь. Он же говорил на последнем стриме: «Если ты не хочешь, чтобы тебя нашли, тебя не найдут…»

25

Мне лень слушать эту поехавшую деваху, по просьбе Юры примчавшуюся на помощь, хотя помощь не требовалась…

Черт, да кого я обманываю: она требовалась.

Если бы не Юра и Света, меня бы, вероятно, с утра выловили мертвой из пруда.

Но от заботы Юры тошнит. Тошнит от усталости и боли. Тошнит от страха за Ярика. И за себя.

У родного подъезда покидаю машину, долго роюсь в кармане рюкзака и вглядываюсь в темные окна своей квартиры — в это время суток в них всегда горел свет, а теперь в безжизненном черном зеркале стекол отражаются звезды, деревья, луна и крыша соседнего дома.

Поднимаюсь по заплеванным ступеням подъезда, поворачиваю в замке ключ, закрываю за собой дверь и погружаюсь в уныние и тишину.

— Конец… — От криков все еще раскалывается голова, саднит горло, ноги гудят от слэма и бесполезной беготни по дачному поселку. — Как такое вообще могло случиться?!

Они оба среагировали слишком остро. Произошла катастрофа, но усталость пока не дает в полной мере осознать весь ужас — мысли и эмоции проваливаются в нее, словно в вату, и гаснут.

Разуваюсь, бросаю на пол рюкзак и, шаря ладонями по стенам, включаю во всех помещениях тусклые желтые лампочки.

В комнате что-то не так, и я мгновенно нахожу отличия: ноут развернут экраном к дивану, микрофона и камеры нет. Дверцы шкафов раскрыты, полки, когда-то ломившиеся от суперэксклюзивных вещей Юры из окрестных секонд-хэндов, пусты.

Я бреду в студию, чтобы убедиться — аппаратура исчезла. Остался лишь стол, два кресла и стул в углу.

Юра ушел…

Никогда раньше здесь не бывало такой тишины.

На меня нападает иррациональная, выползшая из детских ночных кошмаров боязнь одиночества и темноты — некстати припоминается родственник, отдавший богу душу в этих стенах, странные стуки и шорохи, из-за которых Юре временами приходилось провожать меня в ванную или туалет и честно сторожить у двери.

Пулей лечу на кухню, с ногами влезаю на диван, хватаю подушку и изо всех сил обнимаю… Она пахнет Яриком.

Его пепельными кудрями… Его шеей и ключицами. Его теплом… Сутки назад мы лежали здесь кожа к коже, и сердца бились громко и часто.

Именно Юра создал условия, чтобы я в конечном итоге выздоровела настолько, что смогла полюбить. Именно Ярик сделал меня счастливой и заставил жить на всю катушку. И обоих я лишилась.

Я в полной мере осознаю это только сейчас, и меня накрывает истерика — без слез, без воздуха, без сил, без смысла.

Прижимаю к себе подушку Ярика, кутаюсь в его одеяло, представляю его рядом, и это позволяет до рассвета не сойти с ума.

***

«Утро вечера мудренее» — любимая поговорка Юры.

Но пасмурное холодное утро не приносит разнообразия — вокруг все та же пустота и тишина — ни смеха, ни голосов, ни музыки, ни запаха кофе. Ни планов. Ни улыбки Ярика. Ни надежды на будущее…

На ветвях кленов и тополей, как полоумные, каркают вороны, по оцинкованным отливам барабанит дождь, в форточки задувают ледяные сквозняки и шуршат в углах, создавая иллюзию жизни.

Наверное, Ярик сейчас идет вдоль трассы, подняв вверх большой палец, а мимо проносятся грузовики.

Он промок до нитки, но люди по сути своей добры и красивы, и один из дальнобоев обязательно остановится и предложит ему временное убежище в кабине и компанию на пару сотен километров вперед.

И я спокойна.

Жаль только, что с каждой минутой моя самая сильная, самая чистая, самая пронзительная и невозможная любовь все дальше и дальше от меня… И больше нет возможности сказать, что мое сердце давно сделало выбор.

Выбираюсь из-под одеяла, наполняю стакан мутной водой и присасываюсь к стеклянному краю, закрываюсь в ванной и долго пялюсь на отражение. Черные круги, опухшие веки, всклокоченные патлы.

Сердце бьется через раз, глубокие вдохи провоцируют чудовищную боль в груди, и я дышу ртом.

Юра нашел болевую точку Ярика. Ярик благородно исчез из нашей жизни. Но я все еще надеюсь, что дурной, нелепый, бессмысленный сон развеется, они одумаются, вернутся ко мне и спокойно поговорят.

Худо-бедно привожу себя в порядок, перемещаюсь в комнату, раскладываю на столе тетради и методички и подрубаюсь к телеконференции — сегодня первый экзамен, табличка на экране оповещает о скором начале.

В ожидании препода забиваю логин и пароль Юры, захожу на канал «Саморезов» и не верю своим глазам — он подчистую снес все видео с участием Ярика, удалил все фото и треки. Вычеркнул его из памяти, как и обещал.

Страница пополнилась новым коротким роликом — в нем бледный измотанный Юра, привычным изящным жестом поправив каре, объявляет, что Оул «по семейным обстоятельствам» покинул группу, а «Саморезы» берут творческий отпуск на неопределенный срок.

Я матерюсь и откидываюсь на спинку скрипучего стула.

Вот и все…

Годы бессонных ночей, бесконечных репетиций, надежд и планов ребят, годы борьбы Ярика с прошлым пошли прахом из-за того, что я захотела присвоить душу и тело израненного сломленного парня, которого Юра однажды назвал своим другом.

У Ярика не было поддержки в лице близкого человека, он со всем справлялся сам, до тех пор пока не поддался соблазну. Мы действительно все развалили. Но виновата в случившемся только я. Мои трусость и предательство, алчность, слабость, желание быть ведомой, непомерный эгоизм…

Чертова кукла.

«…Она страдает, ненавидит себя и ранит. Но не делает ничего, чтобы измениться. Потому что тащится от собственного гнилого нутра…»

***

Дни мелькают бесконечной чередой однообразных черно-белых фоток.

Кофе, сигареты, кофе, сигареты, кофе… Я надеюсь на сердечный приступ и скорую смерть, но вместо нее приходят вязкие изматывающие сны без сновидений. А по утрам я снова открываю глаза и вижу над собой размытый близорукостью серый потолок.

Я сотни раз набирала Ярику, но его телефон так и не ожил. Ежеминутно просматривала новостные паблики, но никаких жертв ДТП, утопленников или неопознанных трупов в окрестностях обнаружено не было.

Дурочка Света был права: Ярик просто ушел.

Потому что корит себя. Потому что виноват перед Юрой. Потому что считает себя виноватым передо мной… Он считает себя недостойным — да и откуда нормальной самооценке взяться у человека, выросшего в аду.

И слова Юры, сказанные в горячке, все громче и громче стучат в висках.

Мне нельзя никого любить. Мне нельзя!

Я не умею.

Успешно сдаю досрочную сессию, но облегчение не приходит — наоборот, одним отвлекающим фактором становится меньше, а я еще на шаг приближаюсь к пропасти. Край уже не только виден. Он прямо у моих ног.

Я не вовлечена в движуху. Не в курсе дел ребят. Понятия не имею, чем живет Юра. И самой большой, незаживающей раной на сердце кровоточат воспоминания о Ярике. Я до сих пор не знаю, где он, и начинаю забывать его родные, до нехватки воздуха прекрасные черты.

С каждым днем по капле из меня уходит радость, мешок за плечами тяжелеет и давит, а сердце ледяной железной хваткой сковывает невыносимая тоска.

Сутками зависаю на сайте для извращенцев и забиваю пустую голову шок-контентом — с интересом исследователя наблюдаю, как другие ноют, сходят с ума, спиваются, торчат и выпиливаются. Может, в скором будущем и меня ждет такая же участь. А, может, случится чудо, кто-то красивый и чистый за шкирку вытащит меня из дерьма, а я снова не смогу его удержать…

Невозможно. Лимит чудес давно исчерпан.

Утешает одно: контакт с ником Owl давно не выходит в сеть.

Если Ярик посещал этот сайт только в моменты адского депрессняка, значит, сейчас он не на «десятке». И даже не на «восьмерке». Он добрался до города мечты, нашел преданных друзей и цели, к которым стремится. Он жив, здоров и весел, и его глаза в лучах яркого июньского солнышка отливают янтарем. У него не болит душа, и на коже нет новых шрамов. Он не прислушался к едким словам Юры и простил его… Я очень надеюсь, что он простил и меня.

Шатаюсь по сумрачным комнатам, курю, как паровоз, и часто беспричинно плачу. Иногда, прямо в домашних шортах и шлепанцах, выбираюсь в гипермаркет, чтобы пополнить запасы кофе, бич-пакетов и сигарет. На меня пялятся, но мне наплевать.

Обо мне беспокоится только мама, но я не верю в ее искренность — свожу разговоры на нет и вообще отключаю телефон.

***

В квартире бардак — переполненный мусором мешок, слой пыли на полках, гора грязной посуды в раковине. Мелкий затяжной дождь за окном, сырость и серость, труп птицы в луже у лавочки и мертвые глыбы огромных домов дополняют идиллическую картинку моей шизы.

Я сижу на подоконнике и наслаждаюсь депрессией — до тошноты, до удушья, до оцепенения.

В дверь кто-то настойчиво звонит, но я даже не двигаюсь — ко мне не приходят гости, у меня нет друзей и близких, а соседи с жалобами на громкое музло и запах курева пусть катятся на три буквы.

Но звонок не унимается, хрипит, давит на мозги, и я сдаюсь — отщелкиваю в форточку бычок, кутаюсь в худи, слезаю с подоконника и шаркаю в прихожую.

— Элина, открывай! — Пронзительный, до изжоги знакомый голос проникает через стены и провоцирует приступ мигрени, к нему присоединяются удары кулака. — Открывай сейчас же, или я скандал закачу, ненормальная!

Покорно распахиваю дверь, матушка Юры отодвигает меня мощной рукой и, не разуваясь, по завывающему от испуга паркету проходит на кухню. Раскрывает зонт, по-хозяйски устраивает его на диване Ярика, осматривается и брезгливо морщится.

— Боже… Я даже присаживаться не буду, чтобы ничего не подхватить.

— Чем обязана? — Поправляю очки, закусываю губу, растягиваю рукава… Я не могу на нее смотреть — от одного взгляда становится стыдно, мутно и тошно.

— Пришла просить тебя об одолжении. Воистину пути господни неисповедимы… — пыхтит она, промокнув вспотевший лоб накрахмаленным платком. — Ты должна пообещать мне, что поговоришь с Юрой.

— О чем мне с ним говорить? Мы расстались, — усмехаюсь, вытаскиваю из мятой пачки новую сигарету и зажимаю в зубах, но матушка толстыми наманикюренными пальцами выбивает ее из моего рта.

— Прояви хоть немного уважения! Если не знаешь, что это, хотя бы сделай вид!

Изрядно офигев, я пялюсь на нее с намерением послать подальше, но замечаю на одутловатом лице презрение, граничащее с омерзением, и снова опускаю голову.

— Вот что, Элина. Детка. — Она тяжело дышит. — Юра месяц не выходит из дома — поругался с друзьями, завалил сессию, вознамерился забрать документы из университета и уйти в армию. Знаешь, чего мне стоило вырастить его достойным человеком и устроить в нормальный вуз? Вразуми его, от тебя требуется только это.

— А если я не хочу? — Сковыриваю остатки черного лака с ногтя и с досадой рассматриваю укатившуюся в угол сигу. — Да и не станет он меня слушать…

— Мразь! — Матушка дергается, как от оплеухи. — Юра не рассказывает, что между вами стряслось, но меня не обманешь: я знаю, что ты натворила, шлюха. Этот отброс ошивался тут не просто так. Ты же никогда не любила моего Юру — вцепилась, как клещ, и выпила всю кровь. Он за три года абсолютно ненормальным стал. Он о родной матери никогда так не заботился! Срывался и бежал среди ночи по твоему первому зову. Сдувал пылинки. Ушел из дома. Женился! Не видел никого, кроме тебя. На все мои советы огрызался: не лезь, отстань, я ее люблю. И чем все закончилось? Ты обрекаешь всех вокруг на страдания, но тебе все равно… Знаешь, дорогая, тебе аукнется. Господь накажет тебя.

Она смачно плюет на пол, забирает зонт и, что есть мочи грохнув дверью, уходит, а я проезжаю спиной по твердому кафелю и съеживаюсь в углу.

Я всегда знала, что глупый договор — не то, что держит Юру рядом. Я видела в его глазах нежность. И свет, и тепло, и надежду. Но они выгорели, сменились неверием, злостью и усталостью, как только Ярик переступил этот порог.

Интуиция — единственное, что Юра взял от матери. И она чертовски права.

С одного взгляда на меня можно просечь, что пользы я не принесу, никогда и ни за что не возьму на себя ответственность, с легкостью предам и пройду по головам, потому что не живу, а существую в ожидании смерти.

Я — черная дыра, жадно поглощающая все позитивное и светлое, и не отдающая взамен ничего.

«Отказаться от договора можно в любое время, а от любви — нет…»

Вот и Юра не сумел.

В тот вечер Ярик все понял, осознал глубину нашего падения и отступил. Он чувствовал то же, что и я сейчас.

А я больше не чувствую души…

Этот вид запредельной, доселе неизведанной боли намного сильнее «десятки». Агония, похожая на смерть.

Гребаное днище. Полный пи*дец.

Я поднимаюсь и иду в ванную. Сбрасываю толстовку. Прищуриваюсь и прожигаю взглядом анорексичное подлое изворотливое существо в шрамах и партаках в глубине зеркала. Раскрываю упаковку старых лезвий, ощущаю пальцами прохладу и опасность тонкой стали и дрожу от предвкушения. Это зависимость, ее не вытравишь просто так.

Прикусив губу, я прицеливаюсь и резкими отрывистыми движениями полосую себя под левой ключицей. Сдавленно ною, шиплю и всхлипываю, на голубой коже проявляются капли густой черной крови.

Отлично. Значит, она во мне все еще есть. Где-то глубже, под ребрами, есть и сердце, но без Ярика оно не бьется. Есть и совесть, но без него она спит.

Темнеет в глазах, к горлу подкатывает дурнота, на лбу проступает пот, и я в ужасе отбрасываю лезвие в раковину. Под ним растекается алая лужица.

Покачиваясь, выхожу из ванной и, натыкаясь плечами на углы, пускаюсь на поиски антисептика и бинта.

26

«…Нет ничего хуже невозможности что-то изменить…»

— Привет, Эльф! — Я узнаю голос из полузабытого прошлого, вздрагиваю и верчу головой.

На десятки километров вокруг, до самого горизонта, раскинулось идеально ровное изумрудное поле недавно взошедших озимых, а над ним — бледно-лиловый небосклон с размытым розовым пятном на том месте, где минуту назад висело бордовое солнце.

Нет звуков. Нет ветра. Нет боли.

Впереди я вижу знакомую темную фигуру, в груди взрывается радость, и тут же оседает на сердце осколками стекла.

Это Баг. Но он не отбрасывает тени и не оглядывается.

— Баг! — ору, не жалея связок, но не слышу себя. Срываюсь с места и странно быстро, без усилий, оказываюсь рядом, но Баг продолжает сканировать бирюзовыми глазами безмятежную даль и не смотрит в мою сторону.

Он все тот же — узкие черные джинсы разрезаны на коленях, парка расстегнута, под ее полами угадывается футболка с графиками радиоволн. На губах застыла улыбка, во взгляде — миллионы неизведанных миров. Именно таким он навечно остался в моей памяти…

— Прости. Не было возможности сказать тебе это. Я не хотела бросать тебя — испугалась тупых угроз, сломалась… Прости. Ты слышишь? Прости! — ною я, захлебываясь слезами и задыхаясь от отчаяния и облегчения. В реальности я бы давно упала без сил, но там, где мы сейчас, не действуют законы физики.

— Ты бы не вытащила меня. — Баг обращает лицо к прозрачному безоблачному небу и замирает. Подаюсь к нему, но он отступает на шаг и предостерегающе вскидывает руку: ближе нельзя…

— Ни один человек… там… не вытащил бы меня, Эльф. — Он пресекает очередную попытку приблизиться и наконец поворачивается ко мне — спокойный и красивый, как ангел. — Я застрял в последствиях своих и чужих ошибок и принял решение. Единственное, о чем жалею — что заставил страдать тех, кто меня любил. Сделал им больно и уже не смогу извиниться. А сейчас… — Он усмехается. — Сейчас только бесконечные поля покоя. Прости меня, Эльф. Спасай того, кого можешь спасти. И спасибо тебе за все.

Темный силуэт искажается помехами, подрагивает и исчезает, яркий свет бьет по глазам, и я обнаруживаю себя на кухонном диване — июньское утро разрывает сон в клочья, по щекам катятся потоки горячих слез.

— Вот это да… — Приподнимаюсь на подушке и опираюсь спиной о подлокотник. Дрожу, матерюсь и судорожно вытираю щеки ладонями.

Никогда раньше Баг не снился мне, однако мое больное воображение во всем находило знаки свыше. Сны — тоже его порождение. Но от тонкого, едва уловимого ощущения реальности увиденного — нестерпимо грустного и светлого — до сих пор трепещет душа.

Я разбита, ловлю мутняк и головокружение, но упрямо иррационально верю, что это был именно он — моя первая любовь и моя самая страшная потеря.

Электронный градусник пищит в кулаке, но, даже не проверяя, можно с уверенностью сказать, что на табло больше тридцати восьми — кости ломит, зубы стучат, лицо пылает, порезы под ключицей горят и пульсируют. Отходняк от селфхарма ужасен: помимо температуры он порождает жуткий замес из омерзения и жалости к себе.

Но депрессия прошла, будто ее и не было. Потому что в больном мозгу накрепко застряла мысль, что Баг ни в чем не винит меня…

Поднимаюсь с постели, закидываюсь жаропонижающим, обрабатываю раны антисептиком и, борясь со слабостью, перед зеркалом подстригаю серые патлы — получается каре, но оно не идет ни в какое сравнение с шикарным густым каре Юры.

Ох уж этот объем… Недосягаемое совершенство. Однажды, восседая в строгом костюме в ненаполненной ванне, Юра рассказывал подписчикам, как правильно ухаживать за волосами — демонстрировал мои шампуни и бальзамы, делился опытом их применения, а я, сидя по-турецки на перевернутом пластиковом тазу, снимала «эксклюзивный» контент на смартфон.

Потом мы вызвонили ребят и пошли «в ночное» — в близлежащий загаженный лес, где разбили палатки, установили мангал и до утра орали песни под гитару.

Мой друг Юра — сногсшибательно прекрасный парень. Он заслуживает счастья…

Три года назад, после переезда в чужой огромный город, я старательно делала вид, что держусь — улыбалась через силу, ела безвкусные мамины завтраки-обеды-ужины, ходила с ней по музеям и торговым центрам, смиренно выслушивала полные оптимизма планы на будущее и всерьез верила, что смогу выкарабкаться, хотя душа болела, будто ее отбили тяжеленными сапогами. Когда меня зачислили в вуз, я наотрез отказалась до конца лета возвращаться обратно, а мама и не настаивала — помахала мне ручкой из окна вагона, отвалила в закат, и я осталась одна.

Тогда воспоминания, вина, страхи, ненависть к себе и чудовищная ледяная тоска навалились с новой силой. И я впервые поняла, что сдержать данное Багу обещание жить и идти вперед будет очень и очень сложно.

У почившего родственника обнаружился обширный запас стальных лезвий для доисторической бритвы… И в один из тухлейших вечеров я пустила их в ход.

Предплечья, бедра, ребра, запястье на левой руке — отметины их острых ржавых языков остались везде.

Но каждый раз перед сном я созванивалась с мамой и как ни в чем не бывало врала, что все в норме. Я загибалась, лезла на стены от ужаса, но не жаловалась: пропал наш любимый кот Марс, мама была раздавлена, и я не хотела усугублять…

Первого сентября, натянув на худое истерзанное тело парадные цивильные шмотки, я отправилась в универ.

А дальше в моей судьбе возник Юра.

Благодаря его неуемной энергии и обширным связям на моих шрамах расцвели татуировки, а мои дни наполнились хоть каким-то смыслом. Три года мы действительно смотрели в одну сторону и творили всякую веселую дичь — сообща, спонтанно, оголтело…

Его мать права по всем статьям: для него это были отношения привязанности, любви и доверия. У него есть право ненавидеть меня.

Ярик тоже пострадал — купился на мой потерянный взгляд, вздохи и потоки флюидов и накосячил перед другом — нагло и жестко. Он уходил с тяжелым сердцем и огромной виной, сломанным, выведенным из строя. Должно быть, он презирает меня и клянет.

Эта версия событий удобна и идеально вписывается в привычную канву, но Баг из несбыточного светлого сна вывернул мой мешок, вытряхнул из него мусор и вернул наполненным только полезным опытом.

Плыть по течению и упиваться чувством вины можно долго — пока не закончится отведенное на земле время. Но когда оно закончится, не останется ничего, кроме сожалений.

Я должна выбраться из жуткого пыльного чулана и исправить все, что сломала. Извиниться перед тем, кому причинила боль. И спасти от одиночества того, кого люблю.

Судорожно стираю слезы и улыбаюсь своему бледному отражению. Взгляд падает на лезвие с коричневой коркой запекшейся крови и изорванную пачку с его нетронутыми собратьями. Смахиваю их на газету и вместе с остриженными волосами без сожалений смываю в унитаз.

Квартира, без Ярика погрязшая в запустении, как никогда нуждается в уборке, и я самозабвенно засучиваю рукава худи. Морщась и шипя, разгребаю хлам, уничтожаю паутины, распахиваю окна и впускаю в помещения летнее тепло.

Раны тянут и жгут, но таблы уже начинают действовать — склоняюсь над диваном, стаскиваю давно не стиранное покрывало, и по паркету разлетается ворох белых салфеток. Напрягаю бесполезное зрение, ахаю и прикрываю ладонью рот. Рисунки Ярика…

Опускаюсь на колени, поднимаю и долго рассматриваю каждый из них — шариковой ручкой на тонкой бумаге изображены многоглазые улыбающиеся чудовища, половины уплывающих в небытие китов, истерзанные куклы и мое лицо с разных ракурсов. Потрясающая прорисовка деталей: сжатые губы, настороженные глаза — на мятых клочках он изобразил не меня, а мою душу. И свою печаль. Тревогу. Неуверенность. Нежность. Любовь.

…Мальчик, готовый ради меня на все…

Ярик никогда не стал бы проклинать и ненавидеть. Им двигали благие намерения — он понимал, что рядом с Юрой я могу вполне сносно существовать. Но и предположить не мог, что запредельно хорошо мне было лишь с ним…

Покончив с хаосом вокруг себя, забираю со стола ноутбук, устраиваюсь на подоконнике и ищу хоть какую-то инфу о Ярике или неосторожно оставленные им следы. Я бы сорвалась с места в ту же секунду, как только узнала, в каком направлении двигаться, но поисковик не выдает никаких сведений о группах с новым, невероятно харизматичным фронтменом по прозвищу Оул и иных мало-мальски подходящих зацепок.

Пока я зависала в своей депре, подпитывала ее и боготворила, жизнь постепенно вошла в нормальное русло — заработали магазины, парикмахерские, летние кафе, театры и спортивные объекты. Регионы открыли границы. Ярик с его феноменальным обаянием при таких раскладах может быть где угодно…

Сворачиваю окно браузера и задумчиво пялюсь на экран с сотнями ярлыков на фоне альпийских пейзажей — Юра оставил на рабочке полный кавардак: множество никак не структурированных папок с разной хренью — обрезками видео, неудачными дублями, не увидевшими свет песнями, текстами и бренчанием на гитаре. Наобум щелкаю на иконку майского видеофайла и замираю — на меня напряженно смотрит Ярик, в темных, затуманенных алкоголем глазах тлеет надежда.

— Я обязательно найду тебя… — шепчу одними губами и едва справляюсь с накатившей тоской. Он подстраивает убитую гитару Юры, глубоко вдыхает, раскрывает рот, и мои последние сомнения катятся к чертям.

Это очень крутая песня. Она в сто раз мощнее «Веревки».

Это верный способ стать культовыми, повести за собой миллионы и исполнить мечту Ярика и ребят. Это гребаный второй шанс, который судьба не предоставляет таким, как я.

У меня дрожат руки.

Я знаю логин и пароль канала «Саморезов» — Юра так их и не изменил.

Он несколько недель не появлялся в сети, не ответил ни на один вопрос под видео о творческом отпуске и семейных проблемах Ярика, и я пользуюсь моментом — заливаю на канал видео с «Синдромом счастливой куклы».

Спустя несколько секунд прилетает первый «колокольчик», за ним — еще и еще один, а следом — десятки откликов.

«Это же Оул, какой он сасный!», «Юра, что с ним?», «Юра, решение о роспуске группы было тупым. Вернись», «Ками, я отдамся тебе, только не уходите», «Никодим, ты мне сотку должен, мудила!», «Дейзи, хочу тебя на стриме…», «Оул — просто пушка. Юра, когда новый подпольный концерт?»

Снимаю с носа очки и тщательно протираю краем футболки. Расправляю плечи, глубоко вдыхаю, и ароматы июньских улиц, влетевшие вместе с ветром в комнаты, наполняют легкие.

Помедлив, достаю из кармана пижамных шорт телефон и набираю знакомый номер.

27

— Да, алло… — Юра отвечает только после сорок третьего дозвона — аккумулятор почти разрядился, а ладони взмокли от волнения и отчаяния.

Все заранее заготовленные фразы мгновенно вылетают из головы, я заикаюсь и мямлю:

— Юр, привет… Помнишь, ты сказал, что я к тебе еще прибегу? Вот… как говорится, решила воспользоваться предложением. Давай встретимся? — Я несу гребаную чушь, и голос дрожит, но Юра ссылается на кучу несуществующих дел и категорически отказывается.

Засовываю поглубже разочарование, растерянность и страх и принимаюсь уговаривать — я знаю Юру как облупленного, знаю, на что надавить и чем заинтересовать, и все же вынуждаю его сдаться.

— Ладно. В десять подойду к подъезду. — Он нажимает на сброс, а у меня темнеет в глазах от облегчения. Если мне удалось его уломать, значит, он не возненавидел, не закрылся окончательно, и возможность разгрести последствия ошибок все еще не упущена.

И тут же до костей пробирает тревога — прогулки с шикарным стильным Юрой по ночному спальному району небезопасны для его здоровья и жизни. Мы сто раз нарывались на агрессивных офников даже днем, возвращаясь из универа, сможет ли он без происшествий добраться до Экскаваторной, а потом — домой?..

Бодаю лбом прохладное стекло и вздыхаю. Теперь у меня нет права за него волноваться. Даже если он сходу огорошит меня новостью о другой девушке, о тату на лице, о переезде в Уганду — я сама хотела, чтобы это больше не касалось меня.

Заглядываю на сайт, удовлетворенно наблюдаю за растущим количеством просмотров, лайков и комментов под новым видео и преисполняюсь дурацкой уверенностью, что все получится как нельзя лучше.

Закат заполняет комнату розовым усыпляющим газом — он вступает в реакцию с коварными побочками от таблеток и лихорадочной слабостью, но я стряхиваю дрему, надеваю толстовку, надежно скрывающую партаки, влезаю в джинсы и покрепче завязываю шнурки на кедах. Каждая вылазка во дворы моего района — как рейд в тыл врага. Только с Яриком не было страшно…

Сбегаю по лестнице вниз, нажимаю на кнопку домофона и вываливаюсь в прохладные летние сумерки. Сырой ветер пронизывает тонкую ткань толстовки, пролезает за шиворот, тревожит порезы, и они протестующе ноют.

Я едва держусь на ногах, покачиваюсь и, напрягая зрение, вглядываюсь в стремительно сгустившуюся темень — как по волшебству, в кронах тополей оживает подслеповатый фонарь, и площадка у подъезда озаряется тусклым желтоватым светом.

Юра сидит на спинке скамейки, уткнувшись в телефон, и никак не реагирует на мое появление. Теплого приема ожидать не приходится.

Я пытаюсь разрядить обстановку — подхожу ближе и дурашливо демонстрирую каре:

— Видишь? Твоя фанатка, — весело скалюсь, но Юра, скользнув по мне незаинтересованным взглядом, стягивает с башки капюшон, и я теряю дар речи. Густых длинных волос больше нет — только сбритые виски, пробор и короткая челка.

— Чтоб меня… Юра… Ну зачем?.. — Я взбираюсь на скамейку и без сил опускаюсь рядом с ним.

— Камон, хватит уже. Колись, что нужно? — начинает он без обиняков — резко и весьма обидно, но ведь и он больше ничего не должен мне.

— Верни его в группу. — Я умоляюще заглядываю в бледное красивое лицо — с новой прической Юра кажется совсем чужим. Отвожу глаза, вызываю из глубин памяти привычный образ улыбчивого патлатого парня и говорю с ним. — Я разместила на канале видео с его песней, и там началась вакханалия… Посмотри, если еще не видел. Ярик следит за новостями. Он наверняка в курсе всего, что происходит…

— Да пошла ты!.. — огрызается Юра, шарит в кармане худи и достает сигарету. Вспыхивает оранжевый огонек, в темно-синее небо отлетают завихрения сизого дыма.

— Справедливо… — я уязвленно затыкаюсь, но, помолчав, продолжаю его донимать: — Что с лейблом? Все еще хотят сотрудничать?

— Я не хочу. — Глубоко затянувшись, Юра стряхивает пепел на асфальт и выдыхает. — Не хочу зависеть от этого мудака.

Щурясь, рассматриваю густую черноту за кругом света и мучительно подбираю слова.

— Вы все друг от друга зависите. Ты — от ребят, а ребята — от тебя. Ты не можешь бросить все и на год выпасть из общественной жизни. Их судьба тебе небезразлична, иначе бы ты не рвал свой зад все три года, что я тебя знаю. Ты очень много значишь для них. Ты очень много значишь для Ярика…

Юра в две затяжки приканчивает сигарету, отщелкивает окурок в кусты, накрывает лицо ладонями и трет глаза. Выпрямляется, сдувает челку со лба и до хруста костяшек стискивает деревянную спинку.

— Лейбл дал время до августа. Из-за «короны» у них тоже все идет наперекосяк…

— Отлично! — воодушевляюсь я. — Мы успеем.

Повисает тишина — холодная, тягучая, странная. Раньше между нами ее не случалось.

Где-то лают собаки, ветер шуршит бумажками у урны, сосед материт жену — его козлиный тенорок вылетает из открытой форточки и эхом разносится по двору.

Юра заговаривает первым:

— Мать сказала, что приходила к тебе… Полагаю, вела себя по-свински. Я узнал только час назад. Прости…

— Нет, все в норме! — подхватываю я и тут же осекаюсь. — Не извиняйся. Это должен делать не ты.

У меня стучат зубы — вернулся утренний озноб, но теперь он иной природы. Нервы шалят, чувства рвутся наружу — я пришла все исправить, а не трепаться ни о чем…

— Знаешь, Юр, почему я не прошу прощения за содеянное? — Он поворачивается ко мне, и я улыбаюсь, хотя губы дрожат. — Потому что я его не заслуживаю. Я была слепа, как крот, и в упор не замечала, как на самом деле ты ко мне относишься. Насчет Ярика… Ты раскусил меня даже раньше, чем я сама. Да, я запала на него в первый же вечер, и только поэтому пригласила к нам. А потом… я… влюбилась в него. Я даже не знала, что такое бывает. Оказывается, я умею любить. Мне можно…

— Почему? Почему не я? — тихо спрашивает Юра, и я кожей ощущаю его боль — она похожа на свежий порез тупого лезвия и вызывает дурноту.

— Я не могу объяснить. Это не поддается объяснению… В нем столько тепла, столько преданности… Меня накрыло, Юр. Это я его трахнула — инициатива исходила от меня. Он бы никогда не решился на этот шаг — мучился и вечно стоял в стороне, но тогда я не смогла бы жить.

Юра издает вздох, похожий одновременно на шипение и стон, тянется за новой сигаретой и долго вертит ее в пальцах.

— Почему я, Юр? Вокруг столько красивых нормальных девчонок. Почему именно я? — Хочется схватить его за плечи и хорошенько встряхнуть, но он щелкает зажигалкой и невесело усмехается:

— Ты дура, или прикалываешься? Я не видел ни одной девчонки ярче, умнее, красивее и круче, чем ты. Я охренел, когда впервые с тобой пообщался — это было двадцать из десяти. И этот мудила Ярик… не оправдывай его. Он на все сто процентов знал, что делает и на что идет.

— Как бы там ни было… ты остаешься для меня самым близким человеком. Я никогда не прощу себя, и уже ничего не изменю… — Приподнимаю очки и стираю рукавом набежавшие слезы. — Не бросай нас. Не забирай доки из универа. Свяжись с москвичами, а я найду Ярика. Не знаю как, но я найду его. И вот еще что…

Не рассчитав, слишком резко тянусь к карману и всхлипываю от боли. Достаю тонкое золотое колечко и возвращаю Юре.

— Спасибо тебе за все.

Он без слов забирает его, сжимает в кулаке, прожигает меня все понимающим взглядом и прищуривается:

— Ты опять начала?! *ля, как же этот мудак всем нам удружил!..

— Уже нет. Железно. Я справлюсь! — перебиваю я, и Юра нервно подносит сигарету к губам.

— Как ты справишься? Тебе нельзя оставаться одной. Ты хочешь быть с ним, но даже не знаешь, в какую преисподнюю он провалился. Где гарантия, что тебя опять не накроет?

— Расслабься. Это теперь не твоя забота. Я… к маме поеду.

— Окей… — устало соглашается Юра и больше не смотрит на меня. — Как вернешься, позвони. Сходим в ЗАГС. Разведемся…

Быстро киваю, но не могу выдавить ни звука. Глаза разъедает кислота, горло сковывают рыдания, мне нечем дышать. Целая жизнь длиной в три года подходит к концу. А впереди неизвестность. Воздух…

Слезаю со скамейки и, сутулясь, иду к дверям. Но за спиной раздаются шаги, Юра догоняет меня, преграждает путь и бережно обнимает.

«Жесткие обнимашки» — родной запах ромашкового геля для душа, острые ребра, булавка в мочке, упрямая улыбка через разочарование и боль…

— Я обязана тебе жизнью, чувак! — со всей искренностью шепчу я, задыхаясь от слез, и Юра, помедлив несколько секунд, разводит руки и прячет их в карманах толстовки.

— Рад, что был причастен к этому.

Прикрываю ладонью рот, влетаю в подъезд и на свой этаж, но, оказавшись в темноте тесной прихожей, поддаюсь бешеной, выворачивающей наизнанку истерике — вою, бьюсь затылком о стену, сползаю по ней и дрожу.

***

Просыпаюсь с больной головой, опухшей физиономией и небольшой температурой, но первым делом забираю с тумбочки ноутбук, раскрываю его и проверяю канал «Саморезов».

Вместо вчерашнего пятизначного числа в графе «подписчики» сияет сто тысяч, видоса о творческом отпуске группы нет, зато под «Синдромом счастливой куклы» висит набранное Юрой объявление: «Оул, хватит медитировать, пора мутить историю. Мы очень тебя ждем. Возвращайся, чувак».

28

В последние дни я сосуществую с собой вполне мирно — читаю любимые книги Ярика, пробую рисовать в его стиле, продолжаю изготавливать мерч в надежде на лучшее и даже снова выкрасила патлы в голубой.

Но иногда тишина и гул холодильника застревают в ушах, невыносимая тоска скручивает нутро, тело слабеет, и я с интересом поглядываю на окно. Второй этаж. Слишком низко…

Я боюсь себя, боюсь своих мыслей, но обещала двоим дорогим мне людям, что не наврежу себе, а данное слово нужно держать.

Глушу остывший кофе, курю и в миллионный раз просматриваю единственное видео, оставшееся от Ярика, и стремительно уплываю на волнах его голоса.

Эти нежные губы сводили меня с ума. Эти огромные темные глаза видели во мне ангела. Эти красивые руки прикрывали меня от опасности.

Я люблю его. Я хочу его. Я так скучаю…

— Господи, Ярик, где же ты… — ною я, от отчаяния сжимая кулаки, и безнадега все сильнее подтачивает душу.

Прошло трое суток с момента размещения ролика на канале, в комментариях беснуются фанаты, но сам он так и не вышел на связь.

Я сомневаюсь, что выбрала действенный способ его разыскать, и больше не уверена, что мне хватит сил самостоятельно выбраться из ямы — меня страшит приближение ночи и ее кошмары, пугают летние грозы, темнота и странные шорохи в пустых комнатах.

Словно чувствуя неладное, Юра каждый день достает меня сообщениями, и я отправляю ему короткие голосовухи, что уже сижу на чемоданах и вот-вот стартану к родителям.

Ума не приложу, какого черта я заикнулась про возвращение домой — как говаривал Ярик, этот поступок будет самым смелым и самым дебильным в моей жизни.

Но после красочного сна и слов, сказанных Багом, я даже хочу сделать это — хочу нарисоваться перед мамой и папой и взглянуть им в глаза. Несмотря на их пофигизм, они вряд ли счастливы оттого, что им приходится называть дочерью существо, в которое я превратилась. С этим давно пора что-то сделать, так чего же я медлю?

Я знаю, как поживают мои самые ненавистные одноклассники — Паша Зорин поступил в местный вуз, постит в сеть фотки со своими ублюдочными развлечениями, катается на мотоцикле, слушает тупой рэп и таскает по клубам силиконовых шкур. Звезда класса Алька Мамедова смылась в столицу, а ее заклятая подружка Надя сразу после школы вышла замуж и успешно разродилась двойней. Я не лезу только на страницу Алькиной сестры. Это сложно. Это ни к чему…

Открываю поисковик и ищу инфу о поездах до соседней области, но из-за пандемии их количество почти сошло на нет — ближайший пройдет через нашу узловую станцию только в среду, зато через два часа от вокзала отходит комфортабельный автобус до самого Центра.

Заказываю билет, вызывающе крашусь, вставляю пирсинг в уши и септум — наблюдать за реакцией родаков на мой стиль будет поистине бесценно. Бросаю в рюкзак необходимые шмотки, влезаю в футболку «Саморезов» и шорты, занавешиваю окна, перекрываю воду и вбиваю свои координаты в приложение службы такси.

***

В раскаленном нутре междугороднего автобуса нечем дышать — не работают кондиционеры, солнце нещадно палит и поджаривает кожу, в открытые форточки влетает не менее раскаленный воздух с запахом гудрона и пыли и застревает в глотке.

Стаскиваю с лица промокшую защитную маску, раскладываю спинку мягкого сиденья, безучастно пялюсь на экран телевизора позади водителя, но ни черта не вижу. Мне предстоит семичасовая тряска через поля, леса и ухабы, но ранним вечером я буду там, где прошло мое не слишком веселое детство. На сердце тяжело.

Обливаюсь потом, глушу минералку без газа, но она тут же влагой проступает на татуированной коже и черной футболке с нарисованным лезвием. Затыкаю уши наушниками, врубаю первый альбом «Саморезов» с Федором на вокале, смотрю на мелькающие за окном луга, погосты и деревни и офигеваю от осознания — сколько же населенных пунктов на карте нашей страны!..

Ярик может чилить в одной из таких деревень — уйти от мира, в котором не пригодился, зализывать раны, искать себя в чем-то новом, не предполагая, что остается кому-то нужным и важным, как воздух. Если так — я рискую больше никогда не увидеть его… Становится по-настоящему страшно. Но я прогоняю это идиотское предположение и прибавляю звук.

Зад окончательно деревенеет, автобус на всех парах приближается к городу, и я вдруг начинаю ужасно нервничать — нервничать так, что сводит желудок.

Я не справлюсь. Забьюсь в угол, закачу истерику и до смерти напугаю родителей…

Остервенело тереблю потертый кожаный ремешок, накрученный на запястье, глубоко дышу и стараюсь мыслить позитивно.

Теперь у меня есть по-настоящему близкие люди, есть мечта, есть что терять.

Я не настолько слаба, и опасения Юры не имеют под собой почвы.

Из-за деревьев выплывает огромное здание с синими зеркальными окнами и шпилями на крыше — от прежнего одноэтажного вокзала с бронзовыми скульптурами рабочих и колхозниц и сквера вокруг него не осталось и следа. Оранжевое пыльное солнце смещается к горизонту, но жара не спадает — над асфальтом колышется марево, голуби чистят перья у фонтана, изнуренные люди в конце рабочего дня спешат по домам.

Потягиваюсь и, звеня пирсой, выхожу из провонявшего выхлопами салона на заплеванную платформу. На меня пялятся, но взгляды посторонних не выбивают из равновесия — все под контролем, я предстану перед родителями в самом худшем виде, и сюрприз удастся на все сто.

На негнущихся ногах ковыляю во дворы и озираюсь по сторонам — тут ни хрена не изменилось за три года, но в то же время изменилось абсолютно все.

Мы исчезаем из этой реальности, и она мгновенно забывает о нас — жизнь продолжается, наше отсутствие никого не заботит. Даже если я встану посреди лысой привокзальной площади и заору, что когда-то здесь взрослел, любил, страдал и умер отличный парень Женя по прозвищу Баг, это не затронет ничье сердце…

Сажусь на разбитую лавочку у чужого подъезда и терпеливо дожидаюсь такси — до моего квартала пять остановок, можно прогуляться пешком, но я не горю желанием задерживаться в локациях моей дикой пьяной юности.

Как бы я ни бодрилась, раны свежи, они при мне. И Юра далеко. А Ярик — еще дальше…

Белое авто с черной латинской «Ю» на дверце тормозит у бордюра, из открытых окон доносится адский тяжеляк, но так даже веселее — надеюсь только, что моя внешка не сильно возмутит водителя, и он не задушит меня в ближайшем леске.

Скрываю рожу под черной тканью и вопреки здравому смыслу и правилам безопасности занимаю переднее пассажирское сиденье. Водитель — здоровенный парень в бейсболке и медицинской маске — вежливо желает мне хорошего вечера.

Укладываю рюкзак на колени, заправляю за уши каре и смотрю только вперед — на разметку асфальта, номера машин и обувь прохожих. Если подниму глаза — увижу свою ненавистную гимназию, Политех, где учился Баг, и ту самую высотку, с которой он отправился в первый и последний в жизни полет.

— Ну, привет… — борзеет водила, сбавляя ор Кори Тейлора, и поворачивается ко мне. Напрягаюсь, с подозрением кошусь на него, и узнавание бьет кулаком по макушке.

— Лось?.. Боже мой… Лось! — Я взвиваюсь от внезапной радости, но тут же прихожу в себя, опускаю голову и обескураженно ковыряю заусенец. Лось — самый сдержанный в проявлении эмоций чувак из банды Бага, единственный, кто нашел в себе силы пообщаться со мной после того, как тот… погиб.

— Я сразу тебя узнал… — бубнит он. — Сколько лет, сколько зим. Как ты, где ты? Я вот, видишь, в свободное от учебы время тружусь на благо общества.

— Ты крут… — Стягиваю надоевшую тряпку с лица и улыбаюсь. — Как поживают ребята?

Лось краснеет, заглядывает в зеркало заднего вида и перестраивается в крайний правый ряд.

— Холодов свалил в Москву, давненько уже. А девчонки тут… Все так же пересекаемся иногда, правда, уже без романтики. Да и карантин попортил все планы.

— А как… — Я осекаюсь. Вопрос давно изводит и гложет, но задавать его странно и стремно.

— Манька? — догоняет Лось. — Она тоже свалила. Почти сразу после… Веселая, блин, вдова. А пацаном бабка занимается. Назвали Ярославом.

Меня вдавливает в кресло, а зрение затуманивается от полчища серых мушек. Даже здесь гребаная матрица дала сбой, и ощущение чуда почти осязаемо…

— Понятно… — киваю, как китайский болванчик, и лезу в рюкзак за водой. — Хорошо, что у всех все хорошо.

— Слушай, ты можешь уделить мне примерно десять минут? — оживляется Лось, избавляясь от маски, и прячет ее в бардачке у моих коленок. — Я снимусь с рейса. У меня к тебе давнее дело, Эльф…

…Эльф — только здесь я отзывалась на это имя…

Лось уже тогда был взрослее нас и многое понимал, но и сейчас в его присутствии мне все так же мучительно неловко.

Он осуждает меня. Они все осуждают. Только у Лося хватает такта не ткнуть меня мордой в грязь.

— Не вопрос… Что за дело? — отвечаю после щедрого глотка минералки и усиленно изображаю непосредственность.

— Тут недалеко… — Он сворачивает к старым пятиэтажкам за Политехом, тормозит на стоянке в тени ясеней, глушит мотор и, пред тем как хлопнуть дверцей, поясняет:

— Подожди пять сек, ладно? Я должен тебе кое-что отдать.

Мы никогда не были друзьями — не успели ими стать, — и я теряюсь в догадках. Что же настолько важное заставило вечно отстраненного угрюмого парня со всех ног бежать к подъезду спустя три года с нашей последней встречи?

Он очень скоро возвращается, ныряет на водительское место, переводит дыхание и откидывается затылком на подголовник.

— Блин, у меня ведь были заготовлены какие-то слова на этот случай, и все вылетело из головы… Я часто бывал на крыше, Эльф. Потом, после… Приводил в порядок мысли, думал, перебирал варианты. Осознавал, что ни один из них уже не пригодится, но продолжал придумывать для него выходы. Мы все справлялись как могли. Я знаю, чего тебе все это стоило. И ребята… знают. Никто из них ни разу не сказал о тебе плохо. В общем, в один из вечеров я нашел там кое-что. Вот… — Он протягивает мне потрепанную тетрадку с оборванными уголками, и я с ужасом, омерзением и странной радостью узнаю в ней свой старый дневник…

***

Лифт с выжженными кнопками, привычно охнув, возносит меня на девятый этаж, ключ легко входит в замочную скважину, знакомая дверь поддается, я вваливаюсь в полумрак и тишину прихожей. Тут же накрывает дежавю: не было потерянных лет, я ушла утром, несколько часов назад, а теперь вернулась из ненавистной школы…

Проглатываю подкатившие к горлу слезы и с досадой отмечаю, что сюрприза не получится — было бы глупо ожидать, что мама и папа окажутся субботним вечером дома.

Избавляюсь от обуви и рюкзака и блуждаю по замершим во времени комнатам — здесь все точно такое же, как в день моего отъезда: сувениры, фото в рамочках, цветочные горшки не сдвинулись даже на миллиметр, в воздухе витает запах мятного чая и лавандовых духов.

Я все глубже вязну в иллюзорном мире.

Сейчас я войду в свою нору, открою старый ноутбук, прочитаю долгожданное сообщение от Бага и устремлюсь навстречу приключениям.

А Юра, Ярик и ребята… все они просто приснились мне…

Только зеркало в пустой родительской спальне разрушает морок — в нем отражается взрослая девушка с забитыми тату рукавами, а не потерянный несчастный подросток, живший тут когда-то давно.

Закрываюсь в душе, обильно поливаю заживающую кожу мамиными гелями и ароматными маслами, ору матерные песни и произвожу неимоверный шум. Сушу волосы чистым махровым полотенцем, натягиваю старую футболку с мультяшным кроликом и, оставляя на полу мокрые следы, тащусь на кухню.

Эти стены позволяют ненадолго превратиться в ребенка, поощряют дурацкое поведение, и я без всякого почтения лезу в холодильник.

Обнаруживаю настоящие домашние котлеты, отправляю их в микроволновку, захлебываюсь слюной и рассматриваю милый сердцу полузабытый пейзаж в окне — ржавые скелеты опор ЛЭП, черные тела градирен, трубы заводов и бетонные стены, огораживающие промзону.

Я не отсюда, я просто гость. Все уже не так остро…

Допиваю чай, загружаю посуду в посудомойку, прихватив рюкзак, ухожу в свою комнату и взбираюсь на кровать — она тоже рада меня видеть и стонет от удовольствия.

Все дела сделаны, оттягивать неизбежное больше не имеет смысла.

Расстегиваю молнию, нахожу среди шмоток заново обретенный дневник и осторожно, будто он может ужалить, кладу на пушистый плед.

Эта тетрадь должна была стать простой ученической тетрадкой одиннадцатиклассницы Литвиновой Элины, но жизнь несправедлива. Бумаге пришлось все стерпеть и навсегда сохранить исповедь девочки-изгоя несуществующему лучшему другу…

По телу проходит крупная дрожь — теперь я понимаю, чего так боялась. То самое испытание, о котором говорил Ярик, ждет меня прямо сейчас.

Если я его выдержу, перерожусь и стану гребаным сверхчеловеком… Если нет — сойду с ума, и меня ничто не спасет.

Я дотрагиваюсь до мятой обложки, переворачиваю тонкую пожелтевшую страницу, и короткие хлесткие строчки превращаются в картинки прошлого — яркого, счастливого, невыносимо болезненного…

29

Над далекой промзоной сгущаются тучи, мгновенно темнеет, взбесившийся ветер завывает в ливневках, поднимает клубы пыли, переворачивает урны, гнет деревья к земле. Сверкает ослепительная голубая молния, и гром обвалом камней обрушивается на крышу.

Я сижу на кровати, вцепившись в плед, руки и ноги наливаются слабостью, в висках пульсирует навязчивая мигрень. Тетрадка, лежащая на полу, раскрыта на последней странице, но я больше не решаюсь заглядывать в ее нутро.

Мне больно… Мне больно за девочку по прозвищу Эльф и мальчика, любимого ею всем сердцем.

Я тоже ищу для них варианты счастливого исхода, но ни один уже никогда не поможет им.

Жестокое, равнодушное, зашоренное окружение превратило девочку в сломанную куклу и вынудило отказаться от любви. Оно же задолго до этого сломало ее парня, и тот принял решение улететь отсюда в небо.

Красиво. Больно. До одури больно.

И лишь один досадный вопрос молоточком стучит в голове.

«Когда ты на самом деле отказалась от него, Эльф?.. Когда и почему?..»

Нахожу в боковом кармане рюкзака сигареты — привет из относительно стабильного вчерашнего дня, — щелкаю зажигалкой, глубоко затягиваюсь и стряхиваю пепел в цветочный горшок.

Это страшный косяк, здесь вообще нельзя курить — родители до сих пор не в курсе, что Юра научил меня плохому. Какая же я нехорошая, вот черт…

Шторм выламывает рамы, в вентиляционные каналы осыпаются камешки и песок, трещит натяжной потолок, с неба тяжелой шторой падает ливень и мгновенно отсекает видимость.

Я одна. Я у себя дома. И все снова остро.

Когда-то Баг бывал тут — валялся на этой кровати, орал на меня, убеждал жить и ставил мне капельницу. Сидел в подъезде и ждал, что я выйду и заберу свои жестокие слова назад. Когда-то именно здесь я узнала, что его больше нет.

Зубы стучат, холодный палец нервно теребит тонкую сигарету.

Мне нужно лезвие. Или нож. Или булавка… Хоть что-нибудь, что облегчит душевную боль.

Хорошо, что я не могу сдвинуть задницу с места.

Тушу сигарету о влажный грунт цветущей орхидеи, прислоняюсь спиной к стене и внимательно рассматриваю комнату — учебники за 11 класс, игрушки, сувениры и детские корявые рисунки. Мама оставила память о своем долбанутом ребенке нетронутой. Хз зачем. От этого только больнее. Это «десятка».

Еще пять минут свободного падения в пропасть, и я нахрен сойду с ума.

Вылавливаю под пледом пухлую подушку, удобно устраиваюсь на ней, достаю телефон и лезу на борду для извращенцев — чем еще заняться, когда из-под ног выбита табуретка. Но от выдуманных сычами рассказов, срача в комментах и токсичного юмора местных гуру натурально становится дурно — мне нужно не это… А кто-то красивый, как небо, спокойный, как море, надежный, как стены… тот, кто может словом или взглядом отключить уродливую реальность, прикрыть, успокоить, вывести к солнцу… слишком долго не появлялся в сети.

Открываю наш диалог, перечитываю послания друг другу и пишу в пустоту, что тону. Что умираю и могу не пережить эту ночь.

«Я сейчас на «десятке». Мне тебя не хватает. Появись. Просто появись, ладно?»

— Ярик, прошу, дай о себе знать… — шепчу я, искренне веря, что этот еле слышный шепот способен преодолеть стихию, расстояние и время и достигнуть его души. — Где ты?.. Я скучаю.

…Венок из одуванчиков, шнурки, завязанные на бантик, теплые губы, солнечные блики, ветер в облаках и янтарное дно в смеющихся чайных глазах…

Возможно, здравый смысл и впрямь на стороне Юры — с ним мне был обеспечен комфорт. Если бы я не сбила с пути Ярика, он бы оставался рядом самым сильным искушением и недосягаемой мечтой. И все было бы хорошо, но… неправильно.

Быть живым человеком с незаживающими ранами сложнее, чем ведомой «счастливой куклой», но я предпочту раскаяния, ошибки, страхи и боль бескрайним полям покоя.

— Я найду тебя!..

Чудовищный грохот закладывает уши, лампочка на секунду гаснет, вопят сигналки машин, в стекла барабанит град.

Зажмуриваюсь и с трудом справляюсь с паникой. Бетонная коробка выстоит.

Ярик не подозревает, что отмороженная Lonely Alien и я — одно и то же лицо. И когда он все же выйдет в сеть, не станет игнорировать ее мольбы и избегать.

«Здесь темно. Гроза, ураган, конец света…» — набираю я, часто моргая и шмыгая носом. — «Здесь полный абзац. Иногда мы слишком слабы, чтобы справиться в одиночку. Скажи, что ты справляешься. Скажи, что не на краю, и над тобой светит солнце…»

***

Мне снится вид с крыши — серый, урчащий, вылезающий из слякоти и грязи город: трубы промзон, вышки ЛЭП, домишки спальных районов и моя девятиэтажка — отсюда похожая на фишку домино.

Рядом со мной, вглядываясь в дали, стоит Ярик — тяжелые ботинки, драные джинсы с булавками, толстовка с капюшоном и волнистая челка на глазах.

Он нереальный. Потому что посреди этой мерзости он улыбается. Потому что его светлая улыбка не вяжется с почти мертвым утром. Потому что он вообще появился в моей жизни.

Но сон разрушает чье-то явное досадное присутствие — шаги, возня и тяжкие вздохи. Разлепляю опухшие веки, и солнце бьет по дребезжащим мозгам. Я лежу в кровати в комнате своего детства, а на краю матраса сидит заплаканная мама.

Приподнимаюсь на локтях и окончательно просыпаюсь — она наверняка видела окурки на столе. Видела тату на костяшках и кольцо в носу. Но это было частью тупого плана обратить на себя ее рассеянное внимание, так что пофиг.

Сама не понимаю, на что я рассчитывала, приехав сюда, но этой сцене определенно позавидовал бы сам Станиславский — мама разглядывает меня, как ранее неизвестную науке форму жизни, бросается на шею и обнимает, а я непроизвольно напрягаюсь.

— Господи, как я скучала… Мы собирались в ближайшие дни тебя навестить! — ревет она навзрыд. — Молодец, что приехала!..

Это что-то новенькое.

Ей не были свойственны такие проявления — максимум, на что я могла рассчитывать до отъезда в другой город, — мимолетный поцелуй в макушку, ободряющее похлопывание по плечу и задорная, призванная вселить оптимизм улыбка.

— Когда вы вернулись? — Выворачиваюсь из ее захвата и отодвигаюсь к изголовью. — Где папа?

— Мы не знали, что нас ждет такой сюрприз… — Она изображает радость, но руки трясутся, а в бесцветных глазах стоят слезы. — Не смогли пропустить поездку за город с тетей Леной и ее мужем… Ох, Эля, я все еще очень боюсь, что ограничения восстановят, или кто-то подхватит заразу и… Вот и стараюсь не сидеть дома. Но погода испортилась. Папа подбросил меня и поехал к арендатору — ночью в пригороде снесло ветром вывеску…

— Сколько времени? — Озираюсь в поисках телефона и наконец понимаю причину ее странного поведения: злосчастная тетрадка лежит не там, где была оставлена. Никогда раньше мать не рылась в моих вещах, даже если я специально подкладывала их ей под нос, но бес все же попутал.

— Ну и как? Почерпнула много новой интересной инфы обо мне? — спрашиваю я, и мама растерянно моргает.

— Прости. — Яркий луч освещает ее побледневшее лицо, у корней волос отчетливо проступает седина. Сердце колет иголка сожаления. Мы не настолько чужие, а я не настолько отбитая, чтобы затевать скандал из-за того, что она узнала обо мне правду…

— Эля… — Мама опускает голову, ее подбородок дрожит. — Мы с папой часто говорим о тебе — вспоминаем, размышляем, спорим. Самовыражение — это неплохо. Успехи в учебе — отлично. Друзья-оригиналы, стремление к самостоятельности, ранний, но вроде бы счастливый брак с милым парнем — тоже хорошо. Но мне не давала покоя мысль, что в один из моментов что-то пошло не так. Когда? Что именно?.. — Она теребит край пушистого пледа, совсем как я в минуты волнения, и заходится в рыданиях. — Ты была идеальным ребенком — спокойным, рассудительным, серьезным, мудрым не по годам, талантливым. Схватывала все на лету и в наставлениях не нуждалась. Мы гордились тобой, доверяли тебе, поощряли как могли. Я решилась оставить тебя в чужом городе только потому, что там больше перспектив… Если бы я знала, в каком ты состоянии и как все на самом деле обстоит…

— Поздновато для излияний, не думаешь? — усмехаюсь я. — Вы просто не ожидали, что из миленьких круглолицых детей вырастают долбанутые подростки, и боялись подойти поближе. Мало ли, может, они кусаются…

— Почему же ты ничего не рассказывала, почему?! Я бы их на ремни порвала, вместе с директором и этой сволочью в норковой шубе… И парня этого мы бы спасли… — Она осекается, кусает губу и шумно вздыхает. — Да уж. Если бы, да кабы…

— Уже ничего не поменяешь. Представь, что прочитала душераздирающую книжку, успокойся и забудь.

— Самое ужасное, Эля… что в этой "книжке" моя дочка-подросток обращалась ко мне.

Мама вытирает ладонью щеки, покачиваясь, выходит и осторожно прикрывает дверь, а я реву как дурная — черт разбери почему.

Я ведь всегда знала, что они меня любят, и не давят из деликатности. А она всегда знала, что не является матерью года. Я страстно желала открыться, поделиться с ними бедами и горестями, попросить помощи, но не хотела доставлять проблемы и портить их счастливую жизнь. И удержалась от страшного шага только потому, что тоже любила их…

Жаль, что все осталось в далеком прошлом.

Нахожу в рюкзаке пачку сигарет и зажигалку, поправляю футболку и смело выдвигаюсь на кухню — на запах еды.

Но демарш заканчивается тем, что мама, улыбнувшись, стреляет у меня сигарету, настежь распахивает окно, затягивается, кашляет и смущенно оправдывается, что завязала два года назад.

Облокотившись на подоконник, мы вместе курим, осматриваем последствия бури и отравляем воздух в квартире ядовитым дымом.

— Папа убьет нас, если запалит… Как там мой любимый зять Юра? — невзначай бросает мама, и я, растаяв от проявленного ею доверия, вдруг сознаюсь:

— У меня появился другой мальчик. Все сложно. Но он очень хороший…

— Поклянись, что он хотя бы похож на мальчика! — смеется она, и я возмущенно перебиваю:

— Ну ма-а-ам…

В прихожей щелкает замок, мама в ужасе избавляется от окурка, машет руками, распыляет мощную струю освежителя и заговорщицки подмигивает.

Папа орет:

— Ребенок!!! — С порога бежит обниматься, и я окончательно дурею от счастья.

После перекрестного допроса, завтрака и чаепития с домашним пирогом мы принимаемся лепить эти гребаные сибирские пельмени, обсуждать родню, вспоминать счастливые моменты, делиться планами, и я прячу периодически увлажняющиеся глаза.

Ночью сплю как убитая — без снов и тревог, а утром, сладко потянувшись, нашариваю под подушкой телефон, касаюсь босыми ступнями паласа и, прищурившись, смотрю на время.

Но тут же вскрикиваю и задыхаюсь — в углу экрана мелькает самолетик входящего сообщения от пользователя Owl.

«Вокруг меня солнечно. Очень тихо и солнечно… Но я на «десятке». Я тоже на краю».

Сердце ухает в желудок, в голове гудит, в висках пульсирует кровь.

Солнце… солнечно… Станица Солнечная!

Ярик разуверился во всем и вернулся в логово своих демонов. Он вернулся домой!!!

30

Я стараюсь не поддаваться панике — хлопаю себя по щекам, поднимаюсь и, справившись с гулом в голове, вглядываюсь в городские дали — полуразрушенный бетон промзоны утопает в сочной зелени, белые облака похожи на сахарную вату, черные птицы бесстрашно ныряют в бездну и взмывают ввысь. Разморенная июньской жарой природа окончательно оправилась от урагана и града.

Занимаю крутящийся стул у стола, нахожу в поисковике объявления о розыске Ярика, внимательно рассматриваю его бледное лицо с острыми скулами, и сердце стучит, как сумасшедшее.

Нас разделяют полторы тысячи километров и сутки пути, мне нужно столько всего ему сказать, но прямых поездов до места назначения не существует, и даже путешествие с пересадками представляется огромной проблемой — график движения не восстановлен, я не ориентируюсь в пространстве и никуда, кроме соседней области, не выбиралась без сопровождения родителей или Юры.

Я держусь из последних сил, хотя тревога накрывает ледяными волнами — я ведь прекрасно понимаю, зачем Ярик сделал это. Он вернулся домой, потому что прекратил бороться и решил наказать себя за грехи, причиной которых стала я. Отказался от всего, что было важно и дорого, не переродился в гребаного сверхчеловека, а сдался и в одиночестве сходит с ума. Я могу попросту не успеть… и тогда моя жизнь тоже закончится.

Невидящими глазами пялюсь в экран смартфона и, задержав дыхание, по памяти набираю номер Юры.

Мой друг не обязан мне помогать — я предала и снова причиню ему боль, но он как никто умеет справляться с ней и обращать в неуемную энергию.

— Алло? — после трех гудков хрипит Юра, явно страдающий от похмелья, впрочем, теперь это не должно меня волновать.

— Я нашла его! — объявляю в трубку, и Юра, зевнув, наконец отдупляется.

— Кого?.. Филина? И куда же занесло нашего героя? В монастырь? Или в дурку?

Пропитанные ядом сарказма слова скрывают обиду, и я не ведусь — вкратце обрисовываю ситуацию, но удостаиваюсь лишь долгого скептического молчания.

— Мы должны его вытащить. Он не в порядке и может себе навредить! Помоги мне… Расскажи обо всем ребятам, — тараторю я, вгрызаясь в дужку очков, но Юра отрезает:

— Эль, ты в своем уме? У Дейзи вряд ли найдется время и бабло на такую широкомасштабную спасательную операцию…

— Хрен с вами. Я сама доберусь! — взвизгиваю я, отключаюсь и водружаю очки на переносицу. Ненавижу его. Ненавижу собственную беспомощность. Больной нарциссизмом ублюдок не мог так быстро повзрослеть и продолжает мстить мне и Ярику за сделанный выбор. Что ж, так даже лучше — отныне меня не гнетет рабская благодарность и стыд за принятые решения.

Бросаю пожитки в рюкзак, застегиваю молнии и, прихватив футболку и шорты, закрываюсь в душе. Горячие струи миллионами игл вонзаются в тонкую кожу, а размякший от потрясений мозг судорожно ищет выход.

Я вполне могу кантоваться на вокзалах, находить общий язык с попутчиками и избегать серьезных проблем. Дней через пять я доберусь и взгляну Ярику в глаза. Только бы он захотел со мной разговаривать…

Натягиваю на мокрое тело шмотки, собираю каре в крысиный хвостик на макушке и бреду на кухню. На столе меня ждет накрытый салфеткой завтрак и записка — мама отлучилась в магазин, а вечером в плане значится семейный просмотр старых видеозаписей и пицца под безалкогольное пиво.

Нахлынувшие сожаления выступают слезами на ресницах — я ехала сюда доказать себе, что одна во всем мире, но оказалось, что у меня есть семья.

И я бы вечно сидела в уютном гнезде, лепила микроскопические пельмени и слушала байки про юность родителей, восторженно подмечая, насколько мы похожи и мечтая пообщаться с ними двадцатилетними… Но у меня давно уже свой собственный путь.

Хорошо, что между нами не осталось недомолвок — мама наверняка посвятила в курс дела и папу. И я предпочту потихоньку свалить — это лучше, чем увидеть, насколько сильно он расстроен.

А еще я в очередной раз воспользуюсь их помощью и потрачу деньги. Потому что они ни при каких обстоятельствах не примут их обратно.

Переворачиваю записку, снимаю с дверцы холодильника карандаш на магните и пишу, что вынуждена срочно уехать, но очень жду родителей в гости. Рассыпаюсь в благодарностях, заверяю, что все в порядке, и даже рисую сердечко для мамы.

Еще раз обхожу залитую утренним светом квартиру, запоминаю цвета и запахи, эмоции и ощущения и расправляю плечи.

Здесь больше не страшно. Я вынесла свой опыт и навсегда сохранила в сердце и в памяти, отныне он не привязан к месту, времени и людям.

Возвращаюсь в комнату, забираю с подоконника мятую старую тетрадку и, задержавшись на самых счастливых моментах, медленно перелистываю пожелтевшие страницы. Без боязни. Без боли. С огромной любовью и благодарностью.

Выдвигаю ящик стола и оставляю дневник среди рисунков, записок, стишков и прочих милых мелочей.

Отныне я — другой человек. Гребаный сверхчеловек, который может все.

Завязываю шнурки — не на бантик, на два узла, — вешаю на плечо рюкзак, не оглядываясь, вываливаюсь на площадку, щелкаю замком и ожесточенно давлю на кнопку вызова лифта.

Створки разъезжаются и смыкаются за спиной, кабина ухает вниз, после сырости и полумрака подъезда по зрению бьет золотое солнце…

До редкого вечернего поезда уйма времени, в отличие от него, электрички регулярно курсируют до пригорода и обратно, и я должна навестить еще кое-кого.

Пройти по дну. Оказаться в самом центре собственного ада и выбраться. Несмотря на то что от ужаса слабеют колени и сводит живот.

В кармане оживает телефон, я пугаюсь до судороги и забористо матерюсь. Это Юра.

— Мы уже из области выехали. Будем часа через три. Где тебя подобрать? — орет он так, что закладывает ухо, на фоне слышится бешеный рев «Ласточки» и блеяние передающего привет Ками.

— Восточный выезд из города. Дальнее кладбище… — Я задыхаюсь от облегчения. — Ребята с тобой? Ты лучший! Я все возмещу, у меня есть деньги…

— Да пошла ты!.. — огрызается Юра. — Надеюсь, ты там не умирать собралась?

***

Стаскиваю с подбородка пыльную маску, и легкие наполняет чистейший воздух, пропитанный ароматом трав и цветов. Крепко вцепившись в лямки рюкзака, тихо и торжественно ступаю по улицам огромного безмолвного города с тысячью лиц и дат.

Старые тенистые кварталы вскоре заканчиваются, их сменяет поросшее молодыми деревцами поле. Возле нужного указателя я сворачиваю с аллеи и, прищурившись, замираю.

Тонкий полированный крест оттеснил к ограде массивный черный камень с именем, датами и портретом какого-то не похожего на Бага чувака в галстуке и строгом пиджаке, но знакомая, слегка поблекшая фотография виднеется за букетом искусственных лилий и гвоздик, и, вскрикнув, я ускоряюсь до бега.

— Ну, привет, Ковалев Евгений Александрович… Уж лучше бы ты оставался Багом! Я присяду? — Роняю задницу на теплые плиты и вглядываюсь в напряженные глаза цвета моря. Время не лечит. Линяют краски…

— Ты что-то на себя не похож. Совсем сопливый. Подумать только, ты уже младше меня на три года…

Мы долго молчим и смотрим друг на друга.

— Сегодня без букета. Прости, — спохватываюсь я, стирая со щеки каплю пота. — Но цветы не должны ассоциироваться со скорбью. Тем более первые, желтые… Они как никто стремятся жить.

Шуршат траурные ленточки, скрипят ржавеющие петли, но тишина не угнетает. Он слышит меня… И знает обо мне все.

Наматываю на палец гибкую травинку и улыбаюсь:

— Недавно я встретила Лося. Представляешь, ребята не держат на меня зла. Как и ты. А я-то, долбанутая, все никак не могла простить себя… Но недавно кое-кто прочистил мне мозги и поставил с головы на ноги. Он поставил меня на ноги… — Губы кривятся, наворачиваются горячие слезы, но улыбка становится еще шире, а грудную клетку распирает радость… — И я хочу сказать тебе спасибо! Спасибо, Баг! За то, что заставил дать слово. Спасибо, что ты был в моей жизни. И есть.

Глазами цвета моря на меня безмятежно глядит юность — волнующая, волшебная, чистая. Короткая и вечная.

Одна на всех. И у каждого своя…

— Я расскажу нашу историю своим детям, когда у них съедет крыша в шестнадцать… Ведь они наверняка будут такими же мятущимися придурками, какими были мы. Я еще не раз приду сюда, а ты… Покойся с миром. Не скучай там, в своих полях. Я очень люблю тебя, Баг…

Провожу ладонью по нагретому солнцем стеклу, встаю, отряхиваю шорты и, глубоко вдохнув, возвращаюсь к жизни.

За коваными воротами — границей города мертвых — сверкает зеркалами «Ласточка» Дейзи и припаркованная рядом с ней красная малолитражка Светы, но даже присутствие этой помешанной не вызывает досады. Бескрайнее небо, теплый ветер, зеленое лето, самые лучшие люди и полный приключений мир ждут меня впереди.

Я со всех ног бегу к ребятам, бросаюсь на их шеи, целую в щеки и визжу от радости, а они в медвежьих объятиях сжимают меня.

31

От рева мотора закладывает уши, в колонках хрипит Кобейн, маньяческая улыбочка Дейзи, сияющая в зеркале над лобовым стеклом, не предвещает ничего хорошего. Он зарубается со Светой на трассе — переключает скорость, давит на газ, и красная малолитражка остается далеко позади.

Ребята вопят, улюлюкают, показывают ей средние пальцы и стукаются кулаками.

Я тяжко вздыхаю и поправляю крысиный хвостик. В случае удачного исхода поездки с этими людьми мне придется еще долго идти по жизни…

Мы в пути восемнадцать часов, и даже короткий сон в палатках в лесу у дороги не спас положение — как только я поутру влезла на заднее сиденье и устроилась между Юрой и Никодимом, мышцы завыли в голос, а задница окончательно умерла.

Полночи Света плясала вокруг костра шаманские танцы, ребята дискутировали на тему: «как эффективнее откосить от армии», а Юра молча курил, сидя рядом на стволе поваленного дерева и ворошил веткой угли. Он пугающе изменился — модельная стрижка, аристократическая бледность, долгие задумчивые взгляды в никуда, отсутствие подлой улыбочки. Мой друг переживает собственную драму, но держится очень достойно. Видит бог, я никогда не хотела быть ее причиной…

— Юр, не держи зла на Ярика… — промямлила я. — Ты ведь можешь быть для кого-то центром мира, а не отсиживаться во френдзоне. Рано или поздно ты бы понял это, и нашим отношениям пришел конец.

— Как же классно, что ты меня опередила! — Он усмехнулся и по привычке провел ладонью по коротким волосам. — Камон, не грузись. Я осознал, как сильно ты нужна мне, только когда появился этот мудила Оул. В конечном итоге я проиграл в честном бою — твой святоша оказался намного проворней. Ладно. Пусть живет. Я заработаю на нем много денег, а ты кусай локти, женщина.

Закончив спич, Юра манерно закурил, послал мне воздушный поцелуй а-ля Мэрилин Монро, и в воздухе тут же повис вопрос, кто из нас двоих в большей степени женщина. Меня пробило на смех, он тоже заржал, как ненормальный, к веселью подключились поддатые ребята. Ничего не закончилось. Мы всегда будем рядом. Между нами больше не осталось недомолвок и обид.

Зеваю и роняю голову на острое плечо Юры, но тут же прихожу в себя, выпрямляюсь и смотрю в окно.

Снаружи меняются пейзажи — леса редеют и превращаются в степи, дорога, простроченная белым швом разделительной полосы, петляет, сужается и уползает за горизонт, туда, где на зеленую землю падают синие небеса.

Я много лет жила в скорлупе, в собственном, полном боли мире, и понятия не имела, насколько велик мир реальный.

Наша страна огромна, масштабы пугают. Но в каждом населенном пункте встречаются отголоски родных мест — архитектура старых зданий, грязные подворотни, серые панельки и купола храмов, и даже через сутки пути эти просторы все равно остаются моей родиной…

Наконец навигатор уводит нас влево, из-за поворота выплывает постамент с гигантским ржавым снопом колосьев, надписью «Добро пожаловать» и «бородатым» годом основания станицы.

Дейзи глушит мотор, отпускает руль и вытирает руки о джинсы, Ками увлеченно вертит башкой, Никодим удовлетворенно потягивается и хрустит суставами. Юра натягивает мотивирующую улыбку, достает телефон и, углубившись в «Википедию», проводит краткий экскурс в историю населенного пункта.

Я ожидала увидеть маленькую глухую деревню, но станица оказалась совершенно иной — сетевые магазины, православная церковь, школа, детский сад, несколько пятиэтажек и частный сектор — разноцветные крыши, заборчики и яркие пятна клумб на пригорке и в низине у широкой реки.

Оставляем авто на стоянке у Вечного огня и танка «Т-34» и, ковыляя на затекших ногах, вваливаемся в кафешку неподалеку — женщины за прилавком удивленно рассматривают делегацию разномастных придурков в авангарде со мной, напяливают на лица медицинские маски и озираются в поисках охранника.

Я выступаю спонсором завтраков, обедов и ужинов, а также досуга и бензина, и мысленно благодарю маму и папу за щедрость — подносы ломятся от тарелок и стаканов — и, чтобы уместить все изобилие купленного нами хавчика, приходится сдвинуть два столика.

От недосыпа и паники подташнивает, еда не лезет в глотку, но я весело смеюсь вместе с ребятами. Мы обязательно его найдем…

— Разделимся! — предлагает Юра, дожевав салат из свежей капусты. — Мы не знаем, где он живет — придется спрашивать у местных. Так у нас будет больше шансов найти его до заката солнца. Хз, как у них тут с криминогенной обстановкой по ночам…

Он высыпает на ладонь шесть зубочисток, ломает и зажимает в пальцах. Мне везет как утопленнику — обломок такой же длины выпадает сумасшедшей Свете…

На улице я всячески сигнализирую Юре, что надо пересмотреть результаты жеребьевки, но он возвещает, что так распорядился его величество случай и, набросив на башку капюшон, отваливает с Никодимом в старые дворы.

Дейзи и Ками, помахав нам ручкой, уходят в противоположном направлении, а Света, балансируя на пятнадцатисантиметровых шпильках, канает в сторону частного сектора, и я бросаюсь вдогонку.

Над разбитым, поросшим травой тротуаром нависают высокие заборы, за ними раздается зловещий звон цепей и громоподобный лай собак. Тут стремно, и нет ни души, но за любым из этих заборов может прятаться мрачный дом Ярика, и я, обливаясь потом, спешу вперед.

Полуденное солнце немилосердно палит, горячий ветер обжигает кожу, мучает адская жажда, и я проклинаю пиво, выпитое ночью у костра.

Мы преследуем редких прохожих, показываем видео с Яриком, самые четкие скрины и фото с листовок, но никто не знает этого парня, а имя его никому ни о чем не говорит.

День катится к закату, тени удлиняются, я впадаю в отчаяние…

А что, если я ошиблась? Его здесь нет или есть другая одноименная станица? Опустившись на траву, я курю одну за одной и ожесточенно тру виски.

Но что-то не вяжется.

Страх в глазах.

Местные прекрасно понимают, о ком идет речь, но настолько боятся уже полгода мертвого отчима Ярика и его обширных связей, что дружно молчат…

— Что же делать? — потеряв всякую надежду, спрашиваю я у пустоты, и Света толкает меня в спину.

— Искать, дор-рогая, искать!

Кустарники в конце улицы расступаются, за ними блестит зеркало тихой полноводной реки, на берегу отдыхает компания девочек — примерно наших ровесниц. Переглянувшись, мы тащимся к ним, достаем телефоны, но оба чуда техники как по команде выдают красный индикатор заряда батареи и подыхают.

От безнадеги поводит, но я сбрасываю с плеча рюкзак и нахожу в нем косметический карандаш и мятую салфетку. Дрожащими пальцами расправляю ее и быстро набрасываю портрет Ярика — его черты навсегда запечатлены памятью, его легко рисовать…

— Мы разыскиваем этого парня… Знаете, где он живет?

— Это Ярослав, мальчик из общины, — кивают девушки в купальниках, и я готова каждую из них расцеловать. — Он был нашим одноклассником. А потом пропал… Его до сих пор не нашли. Все думают, что его убил отчим. А что, разве это не так?

Неужели Ярика здесь действительно нет?.. Меня накрывает волной ужаса.

Но упрямое сердце подсказывает, что мы на верном пути — он и при нормальных раскладах не показывался на улицах, и едва ли выйдет в люди теперь, когда разочаровался в том, во что верил.

Девушки подробно объясняют, как пройти к его дому, и даже рисуют схему все тем же карандашом на обороте салфетки.

Кожа зудит от солнечных ожогов, от дурного волнения и усталости кружится голова…

— Пошли, кр-расавица! — Света мощной дланью хватает меня за локоть и щелкает пузырем малиновй жвачки. — Это близко.

— Почему ты вечно помогаешь мне?

— Потому что ты наконец бр-росила Юру! — обкуренно скалится она. — Спасибо. Совсем скоро он станет моим.

«…И заполучит флэт с крутой аппаратурой…» — продолжаю про себя, и вдруг понимаю, что Юра рассмотрит ее предложение. И наверняка примет — эти психи созданы друг для друга.

Ко мне возвращается присутствие духа, губы растягиваются в глупой улыбке, но в зарослях яблонь показывается трехметровый глухой забор с развешанными по периметру камерами, и я превращаюсь в развалину.

Острым ведьминским ногтем Света нажимает на кнопку звонка, но во дворе стоит зловещая тишина… Света снова и снова терзает звонок, шепчет что-то под нос и психует, и железная створка вдруг с гулом и грохотом раскрывается.

Матерюсь от испуга и едва не падаю — в проеме появляется высокий парень в коричневой, наглухо застегнутой рубашке с длинными рукавами и шапочке с отворотом. Это может быть кто угодно, только не Ярик… Но это именно он.

Его тепло было рядом со мной. Оно было во мне. Оно согревало, сияло всеми цветами радуги и возвращало к жизни.

Но теперь его темные глаза сверлят мои и не выдают никаких эмоций.

— Зачем ты пришла? Как узнала?.. — устало вздыхает Ярик, но я не могу вымолвить ни слова. Нашу встречу я представляла не так, и ощущение катастрофы придавливает к земле.

— Не важно! — Света выдвигается вперед, душевно обнимает его, он шипит и меняется в лице. — Мы не вовремя? Мама будет пр-ротив?

— Она тут не живет. — Ярик обхватывает ее запястья, настойчиво разводит в стороны и отступает на шаг.

— Гуд! — лыбится Света. — Метнусь к р-ребятам, р-расскажу новости. Мы переночуем в гостинице. Но там больше нет свободных мест. Впишешь Элину у себя, ангел?

Ярик напряженно смотрит на меня, губа дергается. Он медлит, и сердце сводит от чудовищной боли. Если бы он хотел, чтобы его нашли, он бы сам вышел на связь…

Но мне слишком многое пришлось переосмыслить и преодолеть на пути сюда, и я не сдвинусь с места, пока не поговорю с ним.

— Одинокий инопланетянин… — шепчу я тихо, и Ярик бледнеет. — Это я. Чудо случилось задолго до того, как ты впервые заговорил со мной в реале… Только представь, сколько еще важных вещей мне нужно тебе рассказать!

— Проходи. — Он отмирает, пропускает меня внутрь и захлопывает ворота. По спине ползет холодок, но я смело шагаю следом за ним по идеально чистой подъездной дорожке и длинному крытому коридору во дворе.

Просторный двухэтажный дом наполнен розовеющим солнечным светом, но страшная гнетущая атмосфера беспомощности, ужаса, тотального контроля, подчинения и непреходящего горя вынуждает меня разреветься, совсем как в детстве при виде жуткой пугающей игрушки.

Подавляю всхлипы, стираю горячие слезы, нагоняю Ярика на скрипучей лестнице наверх и ловлю его ладонь — этого прикосновения я ждала больше месяца, скучала и умирала от тоски, но он не отвечает на жест.

— Подожди пять минут, ладно? — Он проводит меня в небольшую комнату, настойчиво высвобождает руку и тут же смывается, но откуда-то снизу доносится привычное шипение воды, звон посуды и щелчок зажигалки.

Я в эпицентре его личного ада — кровать, белые занавески, абажур под потолком. И потрясающие замыслом и проработкой изображения на покрытых золотистым лаком дощатых стенах — половины уплывающих в никуда китов, перекошенные криком рты, огромные жуткие глаза, следящие за тобой в любой точке пространства, полупрозрачные люди и куклы с переломанными конечностями.

— Ух ты… — Я опускаясь на диван, и Ярик, нарисовавшийся в проеме с подносом, буднично поясняет:

— Да, мои художества. А вот тут я неудачно попытался вздернуться — родители заменили люстру на ту, что не бьется. Вот в эту дверь ублюдок ежевечерне заявлялся с назиданиями. Об этот шкаф он прикладывал меня башкой, а в этот угол насыпал горох или соль…

Ярик расставляет на столике чашки с травяным чаем и садится рядом, и сейчас я вижу очевидное сходство со сбежавшим мальчиком с фото. Мучительно соображаю, как вывести его из оцепенения, подбодрить, вернуть к жизни, но мозг окончательно заклинило — он концентрируется на визуальных образах и ничего умного не выдает.

Из-за подлокотника торчит какая-то черная длинная трубка — прищуриваюсь, и бесполезные глаза наконец фокусируются и распознают четкую картинку. Это…

— Дробовик, — спокойно поясняет Ярик. — Остался от отчима. Когда сплю, кладу его рядом.

— Надеюсь, сегодня ты положишь рядом меня… — потрясающе остроумно шучу я. — Я тоже боюсь спать одна.

Ярик молчит — он не слишком воодушевлен такой перспективой, — и я спешно меняю тему.

— Где твоя мама?

— Община потихоньку собирается заново — зомби с парализованной волей тянет туда, с этим бесполезно бороться. Мама даже не обрадовалась моему возвращению. Хотя, было бы чему радоваться… — Он тяжело откидывается на спинку дивана и поправляет шапочку. — Я поставил ультиматум — либо она выбрасывает всю религиозную литературу и остается со мной, либо… Она предпочла второе и свалила.

Повисает тишина.

Разморенный летним зноем вечер размывает краски, где-то жужжит сонная муха, глаза слипаются. Я достигла цели, добралась и нашла Ярика, и все, чего хочу теперь — свернуться калачиком и надолго заснуть на его теплом плече. А проснувшись, увидеть его прежним… Но вязкая тягучая нега сменяется приступом паники.

Скоро ночь. Здесь стремно настолько, что стучат зубы, каково же находиться в этом пропитанном страхами помещении в кромешной темноте?

— Вернись обратно… — Я провожу пальцами по его крепко сжатому кулаку. — Ребята тоже приехали за тобой. Я больше не с Юрой, но он давно не держит зла. Твоя «Счастливая кукла» взлетела, ты поднял такую волну любви и обожания… Ты можешь все, абсолютно все, Ярик!

— Да ни хрена я не могу! — перебивает он, заходится серией навязчивых тиков и трясет головой. — Даже если все резко забыли, как я накосячил, я не вернусь. Я ничего не могу тебе дать, я не в состоянии. Ты каждый раз будешь с надеждой заглядывать в мою душу, но не найдешь там ничего, кроме горечи, боли и беспомощности. Я не удержу тебя, вместе мы не выберемся. Не трать время! Уходи.

Меня охватывает отчаяние — его глаза абсолютно пусты, будто в сердце попал осколок заколдованного зеркала, и он разом потерял ко всему интерес.

Настоящий мальчик-ночь. Девочка-тень слишком слаба, чтобы спасти и протянуть руку…

Подаюсь к нему, расстегиваю ворот, высвобождаю из петель все пуговицы, стаскиваю мрачную рубашку и бросаю на пол — она ему не к лицу. Ярик не сопротивляется, но я наперед знаю, что увижу под ней искромсанную до мяса кожу. На груди, на плечах, на запястьях — везде…

— Я не хотел, чтобы ты видела, какой я на самом деле… — шепчет Ярик. — Я сумасшедший, понимаешь ты, или нет? Можно сбежать из чулана, но только не когда он внутри тебя… Каждую ночь ко мне приходит абсолютное зло, я боюсь до одури, боюсь настолько сильно, что перестаю быть человеком. И я знаю, почему это случается. Бесы над теми имеют полную власть, которые ходят в похотях своих и угодное им творят… Это наказание.

— За что, если ты не сделал ничего плохого?!! Твоя детская травма, причиненная моральным уродом, обострилась тут, но я вытащу тебя. Это всего лишь дом. Стены, окно, не более. Я никогда не оставлю тебя и не предам. — Осторожно глажу его горячие шрамы, пристально рассматриваю бледное лицо, и в черных глазах на миг проступает безмятежное янтарное дно… — Ты вернулся сюда не для того, чтобы поддаться. Ты здесь для того, чтобы стать гребаным сверхчеловеком и заткнуть голос ублюдка в своей голове. Ярик, давай. Сделай это. Все страхи только в твоей голове…

Он вздрагивает и отшатывается.

— Это можно сделать разве что вот так! — Он хватает дробовик, передергивает затвор и упирает дуло в подбородок. — Так нормально?

Меня одолевает желание вскочить и сбежать из этого ада, уехать, забыть все и никогда не вспоминать, вернуться к Юре и до конца дней своих зализывать раны в его надежном тепле, но однажды я уже бросила человека, который во мне нуждался.

— Я не уйду, — тихо и четко говорю я и не отвожу взгляд, хотя боль в глазах Ярика невыносима. — Моих шрамов без тебя станет больше… Я завишу от тебя. Я не проживу без тебя…

Он моргает, хватает ртом воздух, отбрасывает дробовик, пинает его в дальний угол комнаты и закрывает ладонями лицо.

— Ярик. — Я стягиваю дурацкую шапочку с его головы, запускаю пальцы в пепельные кудри, прижимаюсь к нему всем телом и дрожу. — Я слабая, но ради тебя могу сотворить невозможное. Ты тоже много раз вопреки всему спасал меня. Значит, мы с тобой уже гребаные сверхлюди. Только вместе мы и справимся. Я люблю тебя. Любым… Но ты даже сейчас идеальный.

32

События снова повторяются с пугающей точностью: огромный богатый дом, опустошенный, изломанный, но всем сердцем любимый мальчик, черное дуло и выбор…

Три года назад, глядя в глаза Багу, приставившему карабин к подбородку, я испугалась его демонов и перестала бороться. Именно тогда я добровольно отказалась от него, и все последующие угрозы его окружения попали на благодатную почву…

Но совсем иной — верный — выбор я сделала сейчас.

Я слышу учащенное дыхание Ярика, хватаюсь за израненные запястья, с усилием отвожу их от его лица и жду ответа.

Кусаю губы, молю всех богов, даже тех, в кого верили пропащие души обитателей этого дома, и жду…

— Думаешь, оно того стоит? Я того стою? — Он прожигает меня взглядом, моргает и прикрывает ладонью дернувшийся рот. Протягивает руки и гладит меня по щекам, и я вдруг понимаю, что он стирает с них слезы.

Они больше никогда не прольются, потому что он принял решение остаться со мной.

***

Побросав в рюкзак вещи, Ярик вешает его на плечо, под горло застегивает толстовку и в последний раз оглядывает тесную душную комнату. Будто вспомнив о чем-то, быстро отодвигает льняную занавеску, забирает с подоконника продолговатый черный футляр с металлическими уголками и вручает мне.

Я перенимаю его, машинально раскрываю и ахаю — на синем бархате поблескивает клапанами серебристая флейта… Я давно мечтала приобрести ее и вспомнить все, чему училась в детстве, но хорошие инструменты, один из которых я вижу перед собой, стоят очень недешево…

— Где ты это взял?

— Стырил из общины, — усмехается Ярик и проводит языком по верхней губе. — Тебе нужнее. Ты должна мне трек… Пошли отсюда.

Он смачно плюет под ноги, хлопает дверью и берет меня за руку — не таясь и не боясь осуждения. Мы выходим в благоухающую летнюю ночь и, продираясь сквозь буйные заросли трав и кустов, спешим к стоянке, где нас уже ожидают ребята.

Огромные южные звезды сияют над головой, земля вращается быстрее и уплывает из-под ног и, если бы не наши переплетенные пальцы, я бы точно вспахала носом здешнюю плодородную почву. Ошалело пялюсь на Ярика — в свете фонарей он похож на бога. Он красивый, как небо, спокойный, как море, надежный, как стены…

Будь я героиней книги, хэппи-энд наступил бы именно в этот момент.

***

Но жизнь не безоблачна — в ней есть падения и взлеты.

Боль, преодоление, борьба с обстоятельствами и с собой.

Год пролетел, как короткий миг — развод с Юрой, скандал с его маман, регулярные визиты к психотерапевту, растерянные переглядки мамы и папы, когда они нагрянули в гости и впервые увидели Ярика — к тому времени он выкрасил волосы в красный, а на тыльной стороне ладони набил тату с изображением куклы в луже крови. Но его правильные рассуждения ввергли родителей в транс, восторг и пучину обожания. Теперь его имя не сходит с их уст.

Мы стараемся слушать и слышать друг друга. Беречь, помогать, понимать.

У нас есть возможность жить только любимым делом — стримы, выступления в клубах, туры по городам, линейка кастомной уличной одежды, новые треки и постоянный бег вперед.

Благодаря совместным усилиям и неуемной энергии Юры сбылась еще одна мечта ребят — сегодня они в качестве хэдлайнеров закрывали небольшой фестиваль.

Месяц, предшествующий выступлению, Юра носился как угорелый, спорил с организаторами, торговался и орал, но перед самым выходом группы к зрителям сел на траву и признался, что его роскошное каре под черной краской, вероятно, поседело… Метаморфозы случились и с ребятами — Ками дал зарок не пить, Никодим научился весьма мило улыбаться, Дейзи заметно постройнел…

Нас приняли на ура, публика взорвалась на атомы, пришлось повторить «Куклу» на бис.

Я тоже была на сцене и отыграла свои партии идеально, хотя колени до сих пор дрожат. И я бы забыла все и вся, если бы не спокойный собранный Ярик у микрофона, почти видимые крылья за его спиной и голос, парящий над восторженной толпой и алым закатом…

А теперь, держась за руки, мы одновременно подходим к краю, отвешиваем поклон и выпрямляемся, и я, затаив дыхание, любуюсь правильным профилем Ярика на фоне розовых облаков.

Этот парень вернул мне все, что я умудрилась растерять за недолгую жизнь — друзей, веру в себя, увлечения, мечты и планы на будущее.

Он показал мне любовь и чудеса в мелочах.

Он научил меня не бояться.

…Каждый из нас хоть раз оставался посреди выжженной пустоты. Но спустя время на ней прорастали всходы чего-то нового, другого, лучшего…

Тот, кто вопреки всему заставил мертвое поле цвести, стал для меня настоящей судьбой. Главным человеком в моей жизни.

Здесь так спокойно, я сжимаю его теплые пальцы и смотрю в бескрайнее небо, под котором мы будем жить вечно.

Конец

02.2021 — 03.2021

Content

Ру Тори Синдром счастливой куклы