Ру Тори

Выше стен

Annotation

*Регина*

Мама вышла замуж, и у меня появилась надежда на лучшее будущее, а еще — новый дом, заботливый отец и загадочный сводный брат. Но я не могла предположить, чем обернется наше знакомство…

*Святослав*

Когда оказываешься выброшенным на обочину, а все, что тебе принадлежало, в одночасье прибирает к рукам посторонняя глупая девчонка, как удержаться от соблазна испортить ей жизнь?

В тексте есть: месть, обман, сводные

Ограничение: 18+

Выше стен

1 (Святослав)

2 (Регина)

3 (Святослав)

4 (Регина)

5 (Святослав)

6 (Регина)

7 (Святослав)

8 (Регина)

9 (Святослав)

10 (Регина)

11 (Святослав)

12 (Регина)

13 (Регина)

14 (Святослав)

15 (Святослав)

16 (Регина)

17 (Святослав)

18 (Святослав)

19 (Регина)

20 (Регина)

21 (Святослав)

22 (Регина)

23 (Святослав)

24 (Регина)

25 (Святослав)

26 (Регина)

27 (Святослав)

28 (Регина)

29 (Святослав)

30 (Святослав)

31 (Регина)

32 (Регина)

33 (Святослав)

34 (Регина)

35 (Святослав)

Выше стен

Тори Ру

1 (Святослав)

Громкий шепот змеей вползает в теплый сон и до чертиков пугает меня.

Я вздрагиваю и онемевшей рукой нашариваю выключатель ночника. Тусклый свет выхватывает из темноты тесную комнату, картонные коробки в углах и завалы неразобранного шмотья.

Шепот за дверью перерастает в глухое бормотание, всхлипывания и плач — высокий и пронзительный.

Поднимаю с пола телефон и, щурясь, смотрю на время.

5:45…

В восемь утра мне нужно быть в шараге — по случаю первого учебного дня всех из-под палки сгонят в актовый зал и станут нудеть, как востребованы специалисты, окончившие наш колледж, как крупно повезло тем, кто пополнил его ряды в нынешнем году, какое светлое будущее нас ожидает… Хотя всем прекрасно известно, что это учебное заведение, расположенное на задворках, едва ли способно выдать туда билет.

Потом начнутся занятия, а после них я буду до полуночи пахать на толстого дядю-бизнесмена — гонять с блокнотом и подносом между столиками и услужливо улыбаться посетителям грязной тошнотной забегаловки, гордо именующей себя рестораном.

Человек привыкает ко всему. И мне давно пора привыкнуть и смириться, но сама мысль об этом вгоняет в отчаяние и вызывает изжогу.

Я вздыхаю, разматываю наушники и затыкаю динамиками уши. Прибавляю громкость, но даже тяжеляк не может заглушить вопли и мат мамы.

Все-таки мои родители — конченые уроды.

— Мать вашу, дайте поспать!!! — ору я так, что взрывается мозг, хватаю первое, что попалось под руку — альбом со старыми семейными фотографиями, в который я зачем-то весь вечер пялился, — и со всей дури запускаю в дверь.

Шелестя, по комнате разлетаются ворохи цветных картинок из счастливого прошлого. Альбом врезается в мутное рифленое стекло и, отскочив, падает.

Действие имеет эффект — телефонные разборки матери и отца временно прекращаются.

Аллилуйя… У меня есть еще два часа сна.

***

Каждое утро я довожу себя до состояния пугала: отыскиваю в завалах самые мятые шмотки, напяливаю их и взлохмачиваю волосы. Я просто хочу, чтобы ко мне не лезли.

— Славик, чай или кофе? — виновато пищит мама из кухни, но я молчу.

Мне ничего не нужно.

Под горло застегиваю черную растянутую толстовку, забираю со стула рюкзак и прямо по безучастным глянцевым улыбкам шагаю к двери. Спохватившись, в последний момент поднимаю из вороха одно фото и прячу его в наружный карман.

— Слава, не выспался? Прости, так уж получилось. — В прихожей мама упирает руки в бока, в голосе проскальзывают стальные нотки. — А по-твоему, я должна была промолчать? Он даже тарелки из сервиза забрать вознамерился: видите ли, шлюхе и ее доченьке нужен антиквариат! Будто эта обезьяна из икеевской посуды не поест!..

По сердцу что-то больно царапает, и я скриплю зубами:

— Он два года о нас не вспоминал. За каким ты вообще ему перезвонила?!

Я прохожу мимо матери, завязываю на два узла шнурки на берцах и вываливаюсь в подъезд. Без куртки и зонта. Плевать, что на улице ливень.

Может, подхвачу какую-нибудь заразу и сдохну.

Шарага находится прямо в соседнем дворе — за ее стадионом с растрескавшейся асфальтной дорожкой и ржавыми тренажерами начинается заросший, уже лет сто никому не принадлежащий сад, плавно перетекающий в заброшенный дачный массив. Ну а дальше от всего мира глухими стенами отгородился «Квартал для нищих» — так в городе называют элитный коттеджный поселок, где я когда-то жил.

У входа в колледж, попав в традиционную пробку, под дождем толпятся бледные зомби — студенты.

— Свят, здорово! — хрипит Сева — быдлан из моей группы, вечно на позитиве, и я пожимаю протянутую для приветствия руку. Потом пожимаю еще, и еще, и еще одну. Девчонки топчутся в стороне, стреляя глазами, и загадочно мне улыбаются.

Я здесь на хорошем счету: отличник на стипендии. Но не гнобят меня лишь по одной простой причине: я все еще считаюсь мажором. Отбитым чудиком, который почему-то бросил гимназию и не пошел в универ, и которого лучше не трогать.

Оказавшись в холле цвета гнилого болота, я стягиваю с башки капюшон и, не поднимая ее, иду в актовый зал, где занимаю место в последнем ряду. Недосып дает о себе знать головной болью и ознобом, мокрая толстовка липнет к спине и плечам, глаза слезятся от слишком яркого света гудящих под потолком люменов.

Стоит гробовая тишина — окружающие находятся примерно в такой же кондиции: кто-то спит, кто-то жует не спасающую от похмельного перегара жвачку, кто-то тупо уставился на сцену и впал в анабиоз под стук дождя.

Внезапно из колонок раздается пронзительный свист и торжественная музыка. Я подпрыгиваю, сдавленно матерюсь и глубоко вдыхаю, справляясь с испугом.

Сева падает на свободный стул рядом и, стараясь переорать какофонию, сообщает:

— Вот суки! Я чуть инфаркт не хватанул! — Его протокольная рожа расплывается в блаженной улыбке. — Ну лан, ща директриса заглохнет, и перваков заведут. Баб заценим!

Я ухмыляюсь и откидываюсь на скрипучую жесткую спинку. Девки — это хорошо. Пусть самые красивые и умные из них остались там, в стенах элитной гимназии, а здешние интересны лишь до тех пор, пока не откроют рот, но передо мной замаячила надежда хоть на какое-то развлечение посреди дерьмового дня.

Директриса брызжет слюной в микрофон и захлебывается от счастья, в очередной раз пытаясь внушить равнодушному сборищу внизу, что все мы — избранные, заглядывает в папку и, коверкая фамилии, приступает наконец к «десерту».

— Антонова Анечка! — объявляет она, вручая растерянной девчонке в очках студенческий, и Сева подается вперед, но тут же сникает.

— Чёт жирная…

— Есть такое дело… — Для порядка я сочувствую его горю и теряю к происходящему интерес. Набрасываю капюшон и закрываю глаза: нужно поспать перед очередным адским вечерком.

Но директриса называет следующее имя:

— Гафарова Регина!

Что-то вновь царапает по сердцу, заставляя меня посмотреть на сцену.

Вспорхнув по ступенькам, на пыльном ковре появляется худая деваха в черных круглых очках, черной длинной рубашке и драных колготках. Она улыбается черными губами, поправляет за узкие поля шляпу, наматывает на палец прядь розовых волос и картинно раскланивается.

Я сжимаю кулаки.

Она получает студенческий билет, делает книксен, машет публике ручкой…

Остекленевшими глазами наблюдаю за ее ужимками. Скулы сводит, как при отравлении. Я не могу дышать.

— Глянь, Святик! А вот эта потянет под пивко… — комментирует Сева.

С грохотом отодвинув стул, я встаю и быстро покидаю зал.

2 (Регина)

Стук миллионов капель за окном сливается в монотонный гул. Сладко потягиваюсь, кутаюсь в мягкое одеяло и улыбаюсь, ликуя от ощущения небывалого комфорта. Я во все глаза рассматриваю комнату — мою собственную, персональную, отдельную комнату!

Просторную и уютную, как и весь дом, в который мы с мамой наконец переехали.

Вылезаю из постели и, спотыкаясь в полумраке о неразобранные сумки и коробки, обхожу по периметру пока еще не ставшую родной спальню, задерживаясь у каждого населяющего ее предмета — шкафа, тумбочки, лампы, стола…

Отодвинув штору, я слежу за дождинками, медленно ползущими по стеклу.

За окном занимается тусклый рассвет, мутным пятном зеленеет газон, рассеченный серой садовой дорожкой, а в трех метрах от нее из земли вырастает глухая кирпичная стена, скрывающая остальной вид, — угрюмая и мрачная, наверняка в ясные дни она заслоняет даже солнце.

Мне же эта стена гарантирует полную изоляцию и защиту от окружающего мира — незнакомого города с лабиринтами сводящих с ума улиц.

Города, куда сегодня мне предстоит выбраться.

***

Мама и ее муж Андрей завтракают в столовой, раза в два превосходящей по метражу съемный угол, где мы ютились раньше. Хотя большую часть времени я проводила в нем одна: мама с труппой актеров областного театра постоянно пропадала на репетициях и гастролях.

Сколько себя помню, мы жили бедно, но мама старалась разнообразить окружающую обстановку: развешивала на стенах афиши и яркие картины, созданные ее друзьями, заполняла свободные пространства необычной мебелью, вазами и сувенирами.

Но они ни черта не спасали от одиночества меня — особенно когда я возвращалась из школы униженной, оплеванной, а то и избитой, и грела в микроволновке обед, глотая слезы.

Мамины друзья по училищу искусств постоянно заваливались к нам — разучивали сценарии, пели, спорили и травили сигаретным дымом плетеный абажур под потолком, а я внимала им, раскрыв рот.

Это они научили меня примерять самые разные роли и вживаться в них.

Я кажусь многим странной, и никто не догадывается: чем мне страшнее, тем сильнее я кривляюсь и паясничаю. Потому что в панике перестаю понимать правила игры.

От мамы мне передалась тяга к прекрасному и нестандартный подход к вещам: я сама шью свои сумасшедшие наряды и крашу волосы в сумасшедшие цвета.

А от папы — взрывной характер. Ну и… отклонения.

Мама и отчим рассыпаются в приветствиях, выдвигают третий стул, и я с вожделением принимаюсь за мамин кулинарный шедевр.

Я тороплюсь и давлюсь, но мама смотрит на меня как на сокровище. Хотя я — то еще сокровище: тупая, вспыльчивая, ненормальная, потому и не смогла продолжить учебу в школе и, как следствие — распрощалась с мечтой о высшем образовании.

Спасибо Андрею — пристроил меня в местный колледж.

Если бы не мое поступление, он бы, вероятно, так и не уломал маму переехать к нему.

Тайком бросаю взгляд на отчима — острые скулы, серо-голубые ледяные глаза, широкие плечи и длинные пальцы… Несмотря на возраст, Андрей остается сногсшибательным красавцем. Но сегодня он бледен и слегка напряжен из-за позднего звонка своей бывшей.

Да, пялиться на мужа мамы плохо, но я не могу равнодушно пройти мимо настоящей красоты людей, вещей, явлений…

Мама льнет к Андрею, гладит его по руке.

Маму можно понять — этот человек возник в нашей жизни, когда новый главный режиссер вышвырнул ее из театра. Благодаря Андрею нам не пришлось долго перебиваться макаронами и маринованными помидорами из запасов почившей соседки по комнате — он, словно принц на белом коне, вытащил маму из нужды, окружил заботой и всячески поддерживал на протяжении последних лет.

А я шла к ней довеском. Беспокойным и вечно находящим на собственную пятую точку массу проблем.

— Регин, может быть, Андрей тебя все же подбросит?.. — умоляет мама, и отчим кивает:

— Не стесняйся. Мне нетрудно! Ты пока плохо знаешь город, нам так будет спокойнее.

Но я твердо стою на своем:

— Я сама доберусь! Не хватало еще, чтобы в колледже надо мной начали смеяться…

— Регина, ты совершенно нормальный, полноценный человек! Никогда не забывай об этом! — с жаром убеждает мама, и я поспешно выбираюсь из-за стола.

***

В комнате я пытаюсь сохранить присутствие духа, но паника сворачивает желудок болезненным спазмом — мне нужно отвлечься.

Нарезаю круги от окна до двери, тяну на себя створку встроенного в нишу шкафа и застываю: в нем полно вещей. Обожаю их — даже самые скучные и немодные при помощи швейной машинки могут превратиться в стильный эксклюзив.

Углубляюсь в залежи на полках — одежда на них сплошь дорогая, клевая. Но мужская.

Наверное, она принадлежит парню, который здесь раньше жил. У Андрея есть сын, но отчим предпочитает о нем не говорить и сводит на нет все расспросы.

Я нахожу офигенное черное пальто и тут же набрасываю поверх наглухо застегнутой рубашки. Рискуя опоздать в первый учебный день, долго верчусь перед зеркалом — посылаю отражению воздушные поцелуи, выпадаю из реальности, забываю обо всем.

Пальто скрывает татуированные бедра, болтается на мне, как на пугале, но выглядит стильно. И пахнет так приятно, что затуманиваются мозги.

Размазываю по губам помаду самого темного оттенка бордового, фотографирую свое отражение, закидываю в соцсеть и направляюсь к выходу.

Из коридора машу маме и Андрею, доказывая прежде всего себе, что ничуть не волнуюсь, что все будет хорошо…

Я без происшествий добираюсь до остановки. А потом — через ряды безликих одинаковых многоквартирных домов — до колледжа.

Обворожительно улыбаюсь хмурым студентам, хотя коленки дрожат.

Внутри колледжа совершенно ужасно: мрачно, темно, поверх мутной облупившейся краски развешаны плакаты с изображением электроцепей и непонятных деталей в разрезе, жутко воняет сыростью.

Люди тоже странные. Тут нет обязательной для всех формы, но все всё равно одеты почти одинаково. На меня враждебно пялятся.

Чтобы унять вернувшееся ощущение собственной чужеродности, я надуваю пузырь из малиновой жвачки, громко лопаю его и развязно направляюсь к стае девчонок — те растерянно пятятся назад, но вовремя одумываются и замирают, а девушка с черными широкими бровями хищно улыбается мне:

— Солнышко достало? — Она указывает пальцем на очки на моем носу. — Ты вообще кто?

— Гафарова Регина Амировна, — вальяжно представляюсь и снова щелкаю пузырем. — С первого курса.

— Я тоже! — умерив гонор, отзывается девушка и прищуривается: — Регин, у тебя сиги есть?

— Так точно.

— Котова Катя. Кэт, — удовлетворенно кивает она и подзывает своих подруг: — Это Регина, девчонки. А это — Даша и Мила. Очень приятно. Будем дружить?

Чавкаю жвачкой — я рада такому повороту, хотя тут же забываю, кто из них кто.

***

Стою в рекреации у актового зала и верчу в руках новенький студенческий билет. Провожу пальцем по твердой корочке и всхлипываю — не могу поверить, что я теперь студентка. Возможно, когда-нибудь из меня все же выйдет толковый человек.

И тут же спохватываюсь — до собрания нас организованной толпой препроводили в аудиторию на первом этаже и повелели на время оставить в ней вещи. Весь курс давно уже вернулся туда!

Я со всех ног бегу вниз, но коридор причудливо изгибается, виляет, ответвляется, заводит в тупики. Кружится голова, отчаяние бьется под ребрами, за черными стеклами на глаза наворачиваются слезы.

Где эта чертова сто первая?

Шарю ладонями по стенам, останавливаюсь, перевожу дух и прихожу в себя — вот же сто пятая, значит, нужный мне кабинет через одну дверь!

Мозги наконец включаются.

Считаю до десяти, вламываюсь в гулкую, просторную аудиторию и нахожу девчонок — та, что с бровями, Кэт, вполне мило улыбается мне. Сажусь рядом — прямо на парту, и она протягивает мои пальто и рюкзак:

— Вот. В целости и сохранности! Принимай.

Даша и Мила быстро переглядываются и криво усмехаются.

В душе зарождается смутная тревога — именно с таким выражением на лицах надо мной издевались одноклассницы из проклятой и навечно забытой школы… Пока в четвертой четверти девятого класса я не превратилась в самую отмороженную девицу в параллели.

Боль и обида привычной беспомощностью сковывают руки, но я широко скалюсь, снимаю очки и в упор смотрю на Кэт:

— Уже свистнули сиги и кошелек? — Уверена на двести процентов, что они сделали это, и наношу упреждающий удар: самое время показать им, кто самый отбитый в группе. — Я же вас закопаю! Ну, или мой папаша.

Кэт тут же дергается, ее подруги бледнеют и отводят взгляд:

— Регин, ты чего… мы не брали! Может, ты их потеряла? Поищи еще… Мы правда не брали!

— Да ладно, не бойтесь… — Я безмятежно и от всей души хохочу, хотя ладони предательски вспотели.

Нельзя, чтобы безголосая ненормальная дурочка, инопланетянка, все еще сидящая глубоко во мне, вылезла наружу. Нельзя уходить на дно. Я должна играть эту роль до конца, иначе…

Указываю на старую рассохшуюся дверь и громко выдаю:

— Девки, а спорим, что первый, кто войдет в аудиторию, через месяц будет бегать за мной, как собака?

Я не успеваю договорить — дверь распахивается, и в аудиторию вваливаются ребята-старшекурсники. Вошедший первым высокий парень в мятой толстовке застывает на пороге и странно пялится на меня.

3 (Святослав)

Лишь в пятом часу я наконец выбираюсь на свежий воздух и иду к курилке — мне надо как можно скорее под завязку накачать организм никотином. Дерьмовый день и продолжился дерьмово: вместо занятий куратор устроила нам чаепитие с тортиком. Предполагалось, что каждый под это дело расскажет, как провел лето, но разговор не клеился. Потому что многие одногруппники без мата не могут связать и пары слов и всем просто пофиг друг на друга, а методы кураторши по установлению контакта с молодежью устарели лет на сорок. Лучше бы плеснула в чашки водки, глядишь, общение пошло бы гораздо живей…

Я усмехаюсь. Нынешний учебный год объявили в шараге «годом семьи, любви и верности», растянули в холле криво нарисованный лозунг и оперативно подготовили стенд с семейными фотографиями отличников — я тоже теперь красуюсь на нем. С мамой и папой, усиленно создающими видимость мира и благополучия. Три года назад, когда то фото было сделано, родители еще пытались эту видимость создавать.

Ливень прекратился, но мелкая изморось оседает липкой пленкой на лице, голова уже не трещит, она раскалывается, потому что весь день я ломаю ее в тщетных попытках понять: какого лешего здесь забыла эта шаболда?

Просто совпадение?

Проснувшаяся паранойя услужливо подсказывает: таких совпадений не бывает. Дочка отцовской шлюхи не могла прийти в шарагу просто так, учиться.

Резкий порыв ветра насквозь продувает толстовку, плечи ломит от холода и адского недосыпа, я шагаю к горе строительного мусора, выросшей у стены спортзала, и заплеванной урне возле уложенных в штабеля досок.

Сажусь на них, достаю из рюкзака пачку сигарет и тупо верчу в руках.

После собрания я наткнулся на нее еще раз — в аудитории, где растерянные перваки ждали от преподов дальнейших указаний.

Сева, вломившись туда, бурно возрадовался, раскинул грабли и двинулся на новеньких, и девахи брызнули в разные стороны, как испуганные кошки из помойки.

Только Гафарова, с достоинством проходя мимо, подняла на меня пьяные ненормальные глаза и подмигнула, хотя это больше походило на нервный тик.

Я кашляю в кулак, прикуриваю сигарету и глубоко затягиваюсь. В мозгах тут же проясняется.

Мама с упорством сталкера следит за ней и ее матерью и рассказала много красочных подробностей про их моральный облик, но все, что я слышал, делил в уме на десять. Может, зря.

Скорее всего, разгадка на поверхности: папе просто в очередной раз не повезло с ребенком, новая дочка оказалась настолько отбитой дурой, что больше нигде не пригодилась. А в нашу шарагу гостеприимно принимают всех.

Вместе с дымом из груди высвобождается тревога и улетает в серое небо.

Да и черт бы с ними со всеми.

Отправляю бычок мимо урны, собираюсь с духом перед предстоящей сменой на работе, но краем уха ловлю голоса из дамской курилки — за углом кирпичной стены, где в кустах установлены лавочки, слышится возня и истерические смешки.

— Кто-о-о??? — Моя одногруппница Вера, особа с зачатками мозга, громко и встревоженно шепчет: — Тот, в худаке который? Рябинин?

Я вытягиваю шею и превращаюсь в слух.

— Наверное… — робко соглашается кто-то, и Вера соболезнует:

— Да, точно он. Святик. Святоша. Ну что могу сказать — попала ты, Регин. Качественный парень, но «ни-такой-как-фсе». Много кто подкатывал — всех отшивает, зараза. Или убежденный девственник, или импотент, или гей…

Щелкает пузырем жвачка, и третий голос самодовольно заявляет:

— Это мы еще посмотрим! Удваиваю ставки: через месяц он не только признается мне в любви, но и девственности лишится. Со мной. И доказательства будут — я вам видео покажу!

Пару секунд я тихо охреневаю и даже вскакиваю на ноги, чтобы свернуть за угол и навести там шороху, но девки покидают курилку и, продолжая что-то оживленно обсуждать, по разбитой дорожке направляются к воротам.

Последней тащится младшая сестра Веры, а перед ней вышагивает Гафарова. В моем пальто…

Меня сложно вывести из себя: за многие годы тренировок уровень самоконтроля почти достиг совершенства. Но сейчас я готов догнать ее и отвесить хорошего леща. Пульс грохочет в ушах.

Я не в порядке.

Знаю, что являюсь в шараге предметом сплетен, но до такого скотства никогда не доходило.

Сплевываю под ноги и достаю новую сигарету.

Что она творит? Зачем? Ей мало всего, что она за мой счет уже имеет?

И внезапная догадка тут же превращается в нерушимую уверенность: эта дура не знает, кто я. Да и не может знать… мы ни разу не видели друг друга. Отец давно вычеркнул нас из жизни, а все фотографии я, покидая его дом, забрал с собой.

В туго соображающих мозгах оживают сонные мысли.

А это даже весело.

Было бы. Если бы мне не было так тошно.

Но я усмехаюсь:

— Что ж, Гафарова, посмотрим, что же ты предпримешь, какие доказательства им предоставишь.

Особенно учитывая, что «листву» я давным-давно сбросил.

От вибрации в кармане я прихожу в себя, кошусь на экран смартфона и подношу его к уху — мама на проводе.

— Слав, представляешь, он все-таки явился. Забрал фарфор, и я ничего не смогла предпринять… — завывает она, наверняка заламывая перед зеркалом руки. — Если бы ты был дома, он бы не посмел сунуться! Не посмел бы посмотреть тебе в глаза, потому что трус и знает, что виноват!

Я завожусь, но предусмотрительно считаю до десяти и пропускаю часть маминой тирады мимо ушей.

— Я не хочу прогуливать учебу, мам. Дались тебе эти тарелки… Пусть подавится ими.

— Да, да. — Мама сбавляет тон. — Слав, ты уж набери мне перед тем, как закончишь смену и выйдешь с работы. А то я переживаю. Только не забудь!

— Хорошо, не забуду! — заверяю я и отключаюсь, не в силах сдержать нервный смех.

Конспираторы хреновы. Я давно в курсе, что мамой движет не беспокойство о сыне, которому предстоит за полночь добираться до дома, а меры предосторожности — боится быть застуканной за интересным занятием с Валероном, охранником из ТРЦ, в который она часто захаживает.

Да, моя мамаша ничуть не лучше отца, и ночной скандал с тарелками — лишь повод помотать друг другу нервы. Тарелки эти антикварные, и отец, в честь переезда, хотел подарить их своей Наташе: та любит старинную лабуду. Только из-за этого мать позвонила отцу в пять утра, разоралась и не дала мне нормально поспать. И наверняка выторговала за них деньги, которые спустит на косметику и посиделки с придурком Валерой.

***

Дерьмовый день просто не мог окончиться не дерьмово — на работу я безбожно опоздал.

На ходу стягиваю толстовку, вешаю ее на крючок в шкафу, завязываю фартук и хватаю блокнот и ручку.

Пять часов я наматываю километры из холода открытой площадки до адского раскаленного нутра кухни, петляю между столиками, принимаю заказы и уношу пустые, изгвазданные жиром тарелки. Я ненавижу людей, всех до одного — чавкающих посетителей и их орущих детей, потного борзого шеф-повара и коллег-идиотов, ненавижу звон посуды и стук вилок, и веселую музыку, гремящую из-под потолка. Голова вот-вот взорвется, и все, чего я желаю, — сдохнуть.

Сегодня все идет наперекосяк.

Принимаю заказ у худой силиконовой телки, забираю меню, но краем папки задеваю стакан, стоящий на столе. Вода проливается на ее колени, телка разражается визгом и проклятиями, в истерике переходит на ультразвук.

Когда-то передо мной, богатым и перспективным мальчиком, все расшаркивались, и жизнь улыбалась, обещая быть вечно счастливой и беззаботной. Но она изменилась — превратилась в такую же стерву, из-за пустяка унижающую и орущую оскорбления в лицо. А мне теперь приходится терпеть.

Я смотрю на телку — молча, долго. А потом посылаю на три буквы.

***

Управляющий кое-как улаживает конфликт, приносит извинения и в назидание отправляет меня за заказом. За счет заведения. За мой счет: это вычтут из моей зарплаты.

Черт бы побрал матушку, которая, истратив все отцовские отступные, упорно продолжает ходить в салоны и дорогие магазины и не желает признавать, что прежнюю жизнь я, даже горбатясь на десяти работах, никогда ей не обеспечу. Черт бы побрал отца…

В коридорчике между кухней и посудомоечной я прислоняюсь к прохладному кафелю, набираю в рот побольше слюны и от души харкаю в латте, уже представляя, как буду широко улыбаться, услужливо расставив перед нервной телкой столовые приборы и еду…

Но вечер окончательно перестает быть томным: управляющий видит это и орет трехэтажным матом.

Черный фартук повисает на стуле, а я уволен — набрасываю на башку капюшон толстовки, забираю рюкзак и на гудящих ногах выхожу в холодную тихую ночь.

4 (Регина)

Мучили нас еще долго — собрав в аудитории, нудно и подробно рассказывали о том, как в колледже проходит учебный процесс.

Но все напутствия улетели из головы, так меня и не застав. Глядя сквозь заляпанное стекло на пустой стадион и колья забора, я пыталась продумать план действий.

Итак, у меня появилась цель: во что бы то ни стало прилипнуть к тому сероглазому парню. Да, я не знаю, как к нему подступиться, и до дрожи в коленках трушу, но этот страх — ничто по сравнению со страхом пустоты, одиночества, грозы и смертельной скуки.

Я так боялась заплутать и сгинуть в дебрях нормальной жизни, но рядом с ним наверняка не потеряюсь из виду — он внушает доверие и будит в душе странный трепет.

— А кто твой отец? — пискнула сидящая рядом Мила и шумно выдохнула — видимо, вопрос этот мучил ее с самого утра.

Я тут же включилась в игру:

— Бандит.

Мне и врать-то не пришлось: мой папа действительно преступник, только вот никого из обидчиков дочери закапывать он не станет, так как уже больше десяти лет мотает срок на зоне по ряду тяжких статей.

И соседка по парте, стрельнув в мою сторону покрасневшими испуганными глазами, сбивчиво зашептала:

— Регин, послушай, я ни при чем. Твои вещи Катя взяла. Ты мне веришь? Мы с ней раньше в один класс ходили. Она стерва, но ее друзья — самые опасные типы на районе. Ты ее разозлила. Из-за вашего спора она теперь ни за что не успокоится! Слушай, у меня сестра, Вера, с тем парнем в одной группе учится. Хочешь, после занятий перетрем с ней в курилке?

***

— Пока! — Привстав на цыпочки, я воодушевленно машу Миле и ее сестре Вере, усиленно делая вид, что держу все под контролем.

А под ногами разверзается земля.

Хочется с разбегу стукнуться башкой о стенку: дернул же меня черт еще сильнее усложнить свою и без того неспокойную жизнь!

Потому что объект спора — сероглазый «Святоша» — скорее всего, окажется огромной занозой в заднице. И, если бы не уговоры девчонок отступить и отказаться от задуманного, я бы ни за что не пошла ва-банк!

Нахожу в кармане пальто темные очки, водружаю их на нос — глаза бы мои не глядели на этот мир и заплаканный, смазанный в реальности день, — и смело шагаю за ворота колледжа.

Не выпуская из поля зрения ориентиры — таблички с номерами домов и названием улицы, — я, задыхаясь и утирая пот со лба, добираюсь наконец до остановки. И мозги включаются.

Зная трусливую двуличную натуру Милы, Кэт наверняка уже в курсе моего выпендрежа в курилке и довольно потирает лапки. Теперь отступать некуда — у меня есть ровно месяц на то, чтобы раскрутить Святошу на признание в любви и секс. Я должна буду в лепешку расшибиться, но предоставить общественности доказательства. В противном случае оболочка отмороженной девицы улетучится, и я окажусь беззащитной…

Вот только как я это сделаю???

Растерянно переступаю с ноги на ногу. Голова кружится. Судорожно пытаюсь припомнить, что же двигало мной в моменты, когда я в дурном азарте билась об заклад, но не могу.

Господи, что я вообще творю?..

Проступают едкие, бессильные слезы.

С остановки меня забирает мама — в кои-то веки я могла бы не тревожить ее по пустяку, но Кэт слямзила последнюю сотню, не оставив денег даже на проезд. Сотню не жалко, жаль кошелек ручной работы, купленный мамой и Андреем на блошином рынке в Париже — я сама обвязала его кружевом. Он был красивым.

Всхлипываю и на негнущихся ногах ковыляю за мамой: до коттеджного поселка полчаса прогулочным шагом, и мы гуляем, вдыхая влажный вечерний воздух.

— Не расстраивайся. — Мама останавливается, заправляет мне за уши розовые патлы и поправляет шляпу, и я вдруг начинаю реветь. — Такова жизнь — потеряла тут, значит, в другом месте приобретешь! Не переживай из-за этого, ладно? Никогда ни о чем не жалей! Скоро все наладится…

Я киваю.

Я люблю свою маму, вижу в ее глазах огромное беспокойство и тут же отвожу взгляд.

Почему я такая, почему не могу быть нормальным человеком и поступать правильно?!

***

Поджав ноги, я сижу на мягкой кровати и пялюсь в экран ноутбука, лежащего на коленях. Ладонь греет огромная чашка с изображением Дарта Вейдера — в ней притаился черный, как ночь, кофе, а тусклый светильник отвоевал у настоящей черной ночи кусочек уюта.

Закусив губу, упрямо ищу в интернете любые упоминания о Святоше, но у этого кадра, похоже, нет страниц в соцсетях, и нет никакой возможности узнать, с кем он дружит, чем живет и интересуется.

И какую роль рядом с ним мне придется играть.

В сердцах грохаю чашкой о тумбочку и сбрасываю с плеч плед. Оглядываюсь, и притихшие предметы, совсем недавно ставшие мне друзьями, обступают меня в молчаливом сочувствии.

Придется импровизировать, а я в этом не сильна.

Встаю и иду к окну, влезаю на подоконник, прислоняюсь лбом к прохладному стеклу.

В мертвом дачном массиве воют одичавшие собаки, ветер шуршит кронами тополей, столпившихся над заброшенными участками, где-то вдали шумят моторами машины.

Свет окна родительской спальни выхватывает из маслянистой тьмы часть стены неприступного забора — ровные ряды кирпичной кладки.

Взгляд скользит выше — а там… небо. Сияющее миллионами звезд.

Перехватывает дыхание, учащается пульс.

Возможно, мальчик, живший здесь когда-то, черными глубокими ночами тоже смотрел в это небо. О чем он размышлял в оглушающей тишине, о чем мечтал?

Мне кажется, мы могли бы понять друг друга: ведь вещи, некогда принадлежащие ему и оставленные здесь, так красивы.

Прерывисто вздыхаю, но неясное томление в груди не позволяет избавиться от нехватки воздуха.

Когда-нибудь мы встретимся и внесем в жизни друг друга новые краски.

Я много думаю о будущем: вижу его в деталях, верю, что все сложится хорошо, что я, как и мама, наколдую себе счастье.

Что найдется кто-то такой же надежный, как эта стена, похожий на маминого мужа… И мне больше не пригодится оболочка отмороженной пофигистки, не нужно будет бояться одиночества и незнакомых мест — ведь он никогда не оставит меня одну.

А если ты не один — тебе все по силам!

Провожу ладонью по стене и выключаю свет.

Мир погружается во тьму, лишь звезды загораются ярче, пронзая зрение ледяными сверкающими иглами, а душу и сердце — ожиданием чего-то неведомого и нового, зовут за собой, безмолвно кричат о том, что все мы — часть вселенной.

Я снова плачу. В этот момент я люблю весь мир. Пусть в нем сплошной кавардак и засада, пусть я не понимаю его законов, но чувствую себя как никогда живой.

5 (Святослав)

Отщелкиваю в темноту окурок и смотрю на экран смартфона — карьера мальчика на побегушках бесславно оборвалась на два часа раньше окончания смены, и мне некуда идти.

Я мог бы заявиться домой, устроив внезапную радость матери и ее дорогому гостю, но слушать вопли и нытье, какой я никчемный, совершенно не хочется.

Прячу руки в карманы и иду к остановке, на ходу запрыгиваю в заднюю дверь последнего автобуса, занимаю место у окна и вставляю в уши наушники.

Адский тяжеляк очищает голову от ненужных мыслей, глаза закрываются, и я откидываюсь на спинку сиденья. Сновидения успевают мелькнуть разноцветным кислотным ковром, но кондуктор трясет меня за плечо и объявляет, что уже конечная.

Покорно вываливаюсь наружу, и тишина со звоном обрывает куплет на полуслове. Смартфон безвременно сдох. Матерясь, я бросаю его на дно рюкзака и осматриваюсь.

Меня обступают черные стены домов так и не ставшего родным двора, кривые деревья и фонарные столбы.

В шараге горит дежурный свет, у тренажеров мелькают точки зажженных сигарет и тени местных стремных типов.

Не реагируя на их окрики, прохожу мимо и ныряю в проем между отогнутыми прутьями забора. Я оказываюсь в дикой природе — воздух пахнет сыростью, мокрая трава с хлюпаньем пружинит под берцами, ветки низкорослых садовых яблонь цепляются за рюкзак и толстовку.

Через сотню шагов старый сад сменяется пустырем, впереди маячат белесые стены заброшенных домиков дачного массива, и я ускоряюсь, почти бегу. Ветер толкает меня в спину и мгновенно подлетает к черному небу, разнося по окрестностям эхо собачьего лая.

Вокруг никого, горожане предпочитают обходить эту местность десятой дорогой.

Однажды, в конце девятого класса, мы с моей девчонкой Яной слиняли с уроков и напились здесь до поросячьего визга. Нас искали до самого утра, а когда нашли, мало нам не показалось.

Мой папаша орал так, что чудом не словил инсульт, и мать в первый и единственный раз вступила с ним в коалицию. Они в один голос твердили, что гулять по заброшенным дачам опасно. Будто пьяные ночные заезды без водительских прав, дурь и сладкий дым кальянов были менее опасными для моего здоровья.

Я усмехаюсь:

— Ну и где вы сейчас со своей заботой?

В кустах кто-то шарится, сквозняки грохают и скрипят трухлявыми дверями, жилой микрорайон урчит и перемигивается холодными огнями далеко позади. Заросшая тропинка принимает вправо и вверх — я взбираюсь на холм и натыкаюсь на кирпичную стену крайнего коттеджа.

«Квартал для нищих» возник на городской карте еще до моего рождения — внезапно разбогатевшие люди вкладывали капиталы в недвижимость, соревнуясь между собой в крутизне и богатстве. Но многие дворцы так и остались недостроенными: кому-то не хватило миллионов, кому-то — жизни…

Неприступный и поражающий воображение замок, выросший на холме у дач, ждала та же незавидная участь: строительство забросили, а трехметровый массивный забор потихоньку растаскивают на кирпичи для мангалов и бань, в одном месте разобрав почти до основания.

Сквозь крапиву и бурьян я продираюсь к руинам — плюю на ладони, подтягиваюсь, оказываюсь на остатках кладки и поднимаюсь наверх.

Встаю во весь рост, и кружится голова — я нахожусь на самой высокой точке города, впереди, как на ладони, пролегли ровные линии улиц коттеджного поселка с аккуратно подстриженными газонами и заборами вдоль задних дворов, слившихся в единую монолитную стену, и бескрайнее поле за ними.

Снимаю с плеч рюкзак, роняю у ног и сажусь на кирпичи, роюсь в карманах, прикуриваю от отсыревшей спички и затягиваюсь горьким дымом.

Я сижу над миром, поделенным стеной на мир богатых и бедных, наблюдаю за сизыми завихрениями и умираю от скуки.

Там, внизу, в обоих мирах, люди спят, устав от ежедневной будничной возни, проблем и борьбы за место под солнцем. Никто из них никогда не полетит на Луну, не повернет время вспять, не излечит мир от войн и болезней.

Мне не нужны их примитивные радости — я один. Одиночки сильнее. Потому что они ни от кого не зависят.

Прищурившись, пытаюсь разглядеть вдалеке дом, где жила Яна. Ее я мог слушать часами, раскрыв рот, — сердце бешено стучало, и мозги коротило. Я любил ее как ненормальный.

Последний школьный год прошел в сплошном сумасшедшем угаре: мы обжимались по углам прямо в коридорах гимназии, за что регулярно получали по башке от учителей и директора, убегали с уроков и трахались, пока родителей не было дома, ни на минуту не отлипали друг от друга и не видели никого вокруг. Пока все разом не рухнуло.

В глаза попадает дым, я моргаю.

Теперь она далеко: учится в престижном столичном вузе, а все, что осталось мне, — мониторить ее соцсеть и не спать ночами, сгорая от чистой ненависти к себе.

Кроны тополей шумят желтеющими листьями, вновь раздается собачий лай.

Я сдаюсь и перевожу взгляд на коттедж, притаившийся у подножья холма, — не самый шикарный, но в нем я рос и строил планы на будущее, засыпал под вопли и звон разбитой посуды, ни о чем не думал и был счастливым.

Боль снова режет по сердцу: в моем окне горит тусклый свет.

Эта мразь, ставшая объектом обожания и заботы папаши, там уже обустроилась, окончательно вышвырнув меня из моей собственной жизни.

Я задыхаюсь от обжигающей, словно сухой лед, ярости и вдруг чувствую одуряющую легкость принятого решения.

Лицо перекашивает улыбка: мир окончательно поехал или я — мне все равно.

…Я подыграю ей в дурацком споре.

Почему бы и нет?

А потом она пожалеет, что вообще посмотрела в мою сторону.

Свет в окне гаснет, надо мной разверзается космос — пустой и безжизненный. Он знает, что все мы разобщены и одиноки, что смысла не существует, и даже Солнце — источник жизни — окружает лишь кромешная тьма.

6 (Регина)

В открытое окно влетает легкий ветерок, солнце светит совсем по-летнему, блики и тени сплетаются в причудливые кружева на стенах просторной столовой.

Тяжко вздыхая, мама смотрит сквозь меня, но в ее глазах таится тихое осторожное счастье.

Опускаю лицо и разглядываю темно-бордовый отпечаток помады на краешке чашки. Я нервничаю до мелкой дрожи, азарт и ужас разгоняют пульс, мысль о том, что мне предстоит сегодня, оттесняет все другие мысли на задний план.

— Ну как? — Мама приходит в себя, кивает на мою опустевшую тарелку. — Съедобно, Регин?

— Обалденно! Ты — бог кулинарного искусства! — убеждаю со всей искренностью, и она прерывисто всхлипывает.

— Чем же Андрюша там будет питаться… Ресторанная еда и его гастрит совершенно несовместимы. Ох уж мне эти командировки!

— Он вернется через каких-то две недели! — напоминаю я, но взгляд напротив снова наполняет безотчетная тревога.

Еще бы: мы наконец стали семьей, но маме все еще приходится волноваться из-за рациона Андрея.

Меня тоже тошнит от волнения. За свою неугомонную задницу.

— Как спалось, ребенок? Обживаешься? Андрюша сказал, что мы можем переделать комнату Славика на твое усмотрение. До отъезда в клинику еще есть время. Предлагаю выбрать обои поярче, обновить шторы… Вчера на одном сайте я видела замечательную мебель! Как видишь, кухне и гостиной небольшой апгрейд пошел на пользу… — с надеждой предлагает мама, пытаясь за многословностью скрыть страх перед предстоящими одинокими вечерами, но ее идея отчего-то активно не нравится мне.

Память тревожит черный бархат неба с россыпями звезд, нависавший ночью над головой. С этой точки вселенной им любовались лишь две пары глаз — мои и неведомого мальчика Славы, и теперь мне кажется, что между нами неразрывная связь.

Пусть соблазн велик — у меня отродясь не было своего угла, но я не могу присвоить и переделать то, что все еще принадлежит ему.

— Мам, почему Андрей так поступает с сыном? — невпопад перебиваю я, вызывая у мамы замешательство.

— Видишь ли… У них непростые отношения. Парень болезненно отреагировал на расставание родителей и давно избегает общения. А в последнее время окончательно закрылся и совершенно не идет на контакт. Андрей не настаивает — дает ему право сделать выбор самому.

— Понятно, что ничего непонятно… — Я вылезаю из-за стола и картинно раскланиваюсь. — Спасибо, мам. Но меня и так все устраивает.

***

По мере приближения к колледжу мандраж усиливается и перерастает в легкую панику. Проехав три остановки, я выхожу на нужной и, высматривая номера домов и никуда не сворачивая, добираюсь до ржавого забора.

И тут же ловлю нехилый, выбивающий воздух удар промеж лопаток:

— Привет!

Резко оборачиваюсь — черная густая бровь Кэт нахально ползет вверх. Кое-кто ждет моей реакции.

Я примеряю самую подходящую к ситуации маску — ржу как лошадь и, размахнувшись, отвечаю тем же:

— Здорово!

Мы снова становимся «лучшими подругами» — Кэт тоже хохочет. Ненатурально и слишком заливисто, но со мной все так себя ведут.

— Хорошая погода для второго сентября! Так и шепчет… — Она уверенно чешет к корпусу, и я благодарю судьбу, что послала мне шанс благополучно добраться до нужной аудитории, но радость длится недолго — Кэт кивает в сторону мужской курилки и изрекает: — И до конца месяца осталось всего двадцать восемь дней.

Она подмигивает, а я спотыкаюсь.

Возле стены спортзала, выдыхая в чистое прозрачное небо дым, стоит высокий парень.

Он…

Нутро выжигает страх.

Быстро кошусь на него, стараясь за пару секунд разглядеть как следует и запомнить мельчайшие детали облика, натягиваю на лицо самую беззаботную из улыбок и считаю до десяти, чтобы не шарахнуться в сторону от душных поцелуев невесть откуда взявшихся Даши и Милы.

— Да, Регин, ты совсем отбитая. Круто… — фальшиво сочувствует Кэт, пялясь на Святошу. — Не представляю, как ты все провернешь, где телефон спрячешь. Ну, для видео. К нему и подойти-то страшно. Но мальчик, конечно, топ…

Мила стыдливо опускает голову: так и есть, ее стараниями разговор в кустах уже стал достоянием общественности.

— А если проиграешь? Если не получится? — с придыханием шипит Даша, и Кэт сразу находится с ответом:

— Если проиграет, на коленях извинится передо мной за базар про тот кошелек. И получит по роже. И будет нам до конца обучения хавчик оплачивать. Да, Регин? — Она невинно хлопает ресницами, вызывая желание съездить ей кулаком по самодовольной уродливой физиономии. — И твой папа-бандит не должен встревать, думаю, он поймет, потому что спор — это святое.

***

Вместо того чтобы вникать в основы экономики, я поддеваю ногтем затяжку и проделываю дыру в сеточке колготок, зубами снимаю колпачок с гелевой ручки и рисую на бедре черную розу, такую же, что красуется рядом на тату. Мозги гудят и плавятся в поисках выхода.

…Итак, его зовут Святослав. Фамилия — Рябинин. Учится на третьем курсе, но на другой специальности: «Информационные системы и…» — Вера говорила, но дальше не запомнила моя дурья башка.

Он выглядит отстраненным, одиноким и холодным как лед.

Но не похоже, что это его напрягает — наверное, Святоша самодостаточный и сильный. В отличие от него, мне всегда нужно было к кому-то прибиться — надеяться, верить и идти по следам. Иначе настигала пустота. Всепоглощающая и отключающая разум пустота из детских кошмаров.

Закусываю губу и вздыхаю.

А еще он… выглядит красивым. Красивым не как милый сердцу кошелек — безделушка с блошиного рынка, — а как что-то эксклюзивное и запредельно дорогое. Такое дорогое и недоступное, что кружится голова и хочется плакать.

Возможно, пора признать поражение — встать на колени перед Кэт, извиниться, заслуженно получить пару пощечин, до конца дней в позоре прислуживать этой наглой корове и окончательно свихнуться, но кровь гордых предков ни за что не даст мне смириться с такой участью. Я не сдамся. Точка. Никогда.

***

К концу первой пары со мной приключается настоящая депрессия — проклиная все на свете, я рядом с девочками гордо вышагиваю в буфет, но меня еле заметно шатает.

Почему в ту злосчастную аудиторию первым вломился именно он?!!

Все мои мальчики были намного проще. Как кошельки… В которых временами даже не было денег.

Озираюсь по сторонам — через фойе спешат безликие люди, кто-то мерзко ржет за спиной, но я подавляю паранойю. Сейчас ни у кого нет повода надо мной смеяться.

На облезлой стене, прикрывая потребность в ремонте, висит яркий стенд с семейными фотографиями отличников.

— Петров, Марченко, Рябинин… — читаю вслух, и мне становится совсем худо. — Он еще и отличник… Просто блеск!

Замираю у стенда, но фотки над уже знакомой фамилией не нахожу — вместо идиллической картинки над табличкой грустит пустой прозрачный кармашек.

Я мешкаю и нагоняю девочек лишь у входа в буфет — к кассе выстроилась очередь голодных злых студентов, гул голосов и звон посуды эхом гуляет по огромному помещению, столики стремительно заполняются.

Сую Миле нагретую ладонью мелочь и шиплю:

— Зацепи мне сосиску в тесте и сок, я пока займу место!

Натыкаясь на спинки стульев, я с запредельной скоростью лавирую между препятствиями, опережаю спешащую к последнему свободному столику девчонку и, душевно подмигнув, прямо перед ее носом закидываю рюкзак на пустой стул и занимаю еще один. Щелкнув пузырем жвачки, откидываюсь на спинку, сладко потягиваюсь, собираю в хвост розовые патлы и со скучающим видом наблюдаю за жующими людьми.

Зрелище местами милое. Местами — смешное, местами противное, местами…

На столик ложится тень, и обзор загораживает темная фигура — джинсы, мятая толстовка с закатанными рукавами, лямка рюкзака на широком плече, сжатые губы, острые скулы, серые, непроницаемые глаза…

Эмоции смешиваются и взрываются в солнечном сплетении, открыв рот, я наблюдаю за чудом: Святоша расслабляется, и его лицо расцветает в невозможной, крышесносной, убийственно красивой улыбке.

— Привет! — кивает он, передает мне мой рюкзак и занимает соседний стул.

7 (Святослав)

Я снова уснул лишь под утро, а теперь глаза режет от яркого солнышка, в башке тупой болью отдается гул голосов, скрежет столовских стульев и звон посуды.

Розоволосую деваху примечаю издали и, задевая плечами вырастающих на пути людей, направляюсь к ней.

У меня нет четкого плана действий: я никогда не обижал слабых, наоборот, помогал всем, кто в помощи нуждался. А когда вырос и поумнел, старался хотя бы не вредить. Но все это было в другой жизни — дверь туда захлопнули прямо перед моим носом.

Нависаю над крайним столиком у окна и пялюсь на «папину радость» — впервые так долго, что могу разглядеть тонкий белый шрам над бровью и капризно выпяченную губу.

Она меня бесит.

Я бы спросил ее, каково это — жить на всем готовом, не заморачиваясь и не думая о других, я бы со всей дури пнул ножку стула, чтобы ее задница оказалась на полу, я бы с удовольствием заржал ей в лицо и ушел отсюда, наслаждаясь ее позором…

Но тогда я спалюсь и лишусь месяца бесплатной развлекухи. А в этой новой жизни с развлекухой и так сплошной напряг.

— Привет! — брякаю я, деваха поднимает на меня дурные глаза, в них мелькает ужас.

Я тут же спохватываюсь и изображаю улыбку, хотя не уверен, что этот оскал все еще может за нее сойти.

Быстро сажусь напротив и не даю девахе прийти в себя:

— Вопрос жизни и смерти, ответь на него, пожалуйста… — Получается слишком уверенно — «девственнику» такое не под силу, ну и пофиг. Я пытаюсь припомнить все, чему научился на уроках актерского мастерства в гимназии — выдаю заинтересованность, смущение, восхищение и с придыханием произношу: — Как тебя зовут и с какого ты курса?

— Регина… — Моргнув, она внезапно включается, чавкает жвачкой и подается вперед: — С первого, с «Гостиничного дела». А тебя как зовут, красавчик?

Меня до зубовного скрежета раздражают ее манеры: развязность и наглая покровительственная ухмылка, от злости сводит скулы.

Волком смотрю прямо в ее глаза и вдруг понимаю, что она вот-вот отведет взгляд.

Удовлетворенно выдохнув, продолжаю напирать:

— Святослав. — Я снова улыбаюсь, на сей раз «застенчиво». — И… Еще вопрос. Чем занимаешься завтра?

На ее щеках проступают красные пятна.

— Ничем! — с готовностью заявляет деваха, заправляя за уши патлы. — Есть предложения?

Над грязным столиком напряженно гудят лампы, я еле сдерживаюсь, чтобы не послать ее далеко и надолго, но замечаю, что она ковыряет заусенец — этот непроизвольный жест выдает ее с головой.

Девочка повелась и не может поверить своему счастью — нервничает, боится спугнуть тупую добычу, по счастливой случайности приплывшую прямо в руки.

У меня нет денег, чтобы сводить ее в кино или клуб, но она примет любое предложение — из-за гребаного спора ей просто некуда деваться.

«Это ты — тупая добыча», — усмехаюсь я мысленно и продолжаю импровизировать:

— Давай познакомимся поближе. Погуляем? Тут красиво. В смысле… не тут, но я знаю где.

— Давай! — Ее щеки становятся пунцовыми. — Завтра после четвертой пары встретимся у курилки, хорошо? Ты не подумай, просто я не местная… У меня здесь нет друзей, и я буду рада, если ты покажешь мне город. — Пару секунд она кажется совершенно искренней, но тут же напрягается — к столику приближаются три девчонки с подносами.

Улучив момент, накрываю ладонью ее холодную руку и снова пристально заглядываю в глаза. Я прекрасно осознаю, что «папина радость» поплыла — часто моргает, всхлипывает, поверхностно дышит и вот-вот лишится сознания.

Достаю из кармана ручку и, осторожно обхватив ее запястье, пишу на нем свой номер.

— Вот. Сделай мне дозвон, ок? Я пойду. До завтра! — Я подмигиваю, встаю и почти бегом покидаю буфет.

***

В курилке многолюдно — зомби-студенты греют на солнышке сутулые спины, общаются на не слишком высокие темы и натужно гогочут. Останавливаюсь в метре от досок — создаю видимость, что чилю вместе со всеми, но нахожусь все же далековато, так что никто не лезет в мою зону комфорта.

Распечатываю новую пачку, щелкаю зажигалкой, затягиваюсь полной грудью и выдыхаю дым.

И чувствую облегчение: игра началась, теперь мне тоже некуда отступать.

Я знаю, что делаю.

Папаша больше не будет безмятежно счастливым, потому что с помощью дурочки я подкину ему проблем.

Бросаю бычок под ноги и давлю подошвой ботинка, нахожу в рюкзаке цветную фотографию, еще с утра красовавшуюся на стенде, комкаю и точным броском отправляю в дымящуюся урну.

***

Шумят кулеры пожилых системников, одногруппники старательно записывают в тетрадки задания и ломают над ними головы — на занятиях уныло.

Я давно разделался с решением и отдыхаю — развалившись, втыкаю в окно на разгорающийся сентябрь, разбавленное тоской небо, белые облака, уносящие разум к несбыточным мечтам.

Руки сами тянутся к смартфону — прячу его под партой и захожу на страницу моей бывшей. Вчера она была на перформансе заезжих французских художников в каком-то заброшенном здании на окраине столицы — взгляд сияет неподдельным восторгом, на талии лежит рука богатенького слащавого парня…

А мне кажется, что в аудитории внезапно вырубили свет.

Я ненавижу себя — облегчение от игры с дурочкой было обманчивым, ни одна из моих проблем не рассосалась сама по себе, а я ни на шаг не приблизился к их решению. Все тот же нищий безработный ушлепок.

Только теперь душу подтачивает гниль.

Задерживаю в легких глубокий вдох, подавляю сомнения и сострадание к тем, кто его не заслужил.

***

У зеркала в прихожей мать застегивает пиджак и выкручивает помаду — глаза расфокусированы и горят, как автомобильные фары, в затхлом воздухе завис запах перегара.

— Славочка, я к Маше. Задержусь. Возможно, ночевать там останусь. Не волнуйся, ага? — врет она, и в виске снова зарождается еле слышная боль. — У тебя все хорошо?

Молча киваю, прохожу в комнату, спотыкаюсь о коробки и лицом вниз валюсь на диван.

Я устал. Смертельно. Я не остановлюсь ни перед чем, потому что для меня не осталось разницы, в дверь выходить или в окно…

Черные тени снов сгущаются, прибивают голову к подушке, превращаются в удушливый потный кошмар и изводят до тех пор, пока жужжание смартфона не возвращает мне сознание.

Разлепив один глаз, в темноте читаю сообщение с незнакомого номера:

«Это Регина. Сладких снов!» — И милый смайлик машет желтой ладошкой.

8 (Регина)

В буфете все так же многолюдно и шумно, но я ничего не вижу, не слышу и пару секунд не могу воспринять.

Святоша подвалил сам. И одной лишь улыбкой отправил меня в глубокий нокаут.

Кэт, Мила и Даша, чавкая, лопают пирожки и ждут подробностей сенсации, но, вместо того чтобы продемонстрировать им номер на запястье, я растягиваю рукав, прикрываю надпись и старательно строю из себя левшу. А кожа на правой руке горит, как от ожога.

Голова гудит, будто я выбралась из клуба с очень громкой музыкой, в ней яркой лампочкой загорается прозрение. Святоша не может быть девственником. Святоша никогда не влюбится в такую, как я.

Он слишком хорош для этого мира.

Все пропало…

Парень смотрел мне в глаза, улыбался и мило болтал, но от него исходил ледяной холод, от которого до сих пор сковывает плечи. Кажется, он ненавидит меня?..

Не может быть. Несмотря на усилия специалистов, я опять неверно считала мимику и жесты собеседника.

Мы же едва знакомы… И он подошел первым!

Остаток дня честно пытаюсь вникать в объяснения преподавателей — внимательно пялюсь на доску, но до меня не доходит смысл заумных фраз. Разум окончательно улетучился, и в башке воцарилась пустота.

Спохватываюсь только от раздраженного окрика из дверного проема:

— Гафарова, занятия завершены!

Хватаю рюкзак, вытряхиваюсь в коридор и, сдирая черный лак с ногтей, следую за обтянутой голубыми джинсами задницей Кэт. Она огромна и служит мне путеводной звездой в толпе по пути к раздевалке, а потом — и к курилке.

— Ну, рассказывай, как тебе удалось заполучить внимание Святоши? О чем разговаривали? Он уже согласился тебе отдаться? — мурлычет Кэт, прикуривая тонкую сигарету. На размазанных губах играет подлая усмешка.

Не знаю, что на меня нашло, но я едва сдерживаюсь, чтобы не плюнуть ей в лицо. Говорить с ней об этом парне желания нет.

Нахально улыбаюсь, прячу руки в карманы пальто и умиротворенно прищуриваюсь:

— Фи, как грубо. А как же прелюдия? М? — Приспешницы Кэт подобострастно заглядывают мне в рот, и я хохочу. — Он меня на романтическую прогулку позвал. Сам. Так что я действую с опережением плана!

— О, а ты в себе уверена… — Кэт страдальчески сводит нарисованные брови. — Он смотрит на всех как на дерьмо и жутко бесит ребят. Но лично у меня от него мурашки по всему телу. Маньяк какой-то, бр-р-р… Хотя, спор — это святое. На что только не пойдешь, чтобы выиграть, да, Регин?..

— Твоя правда! — Я панибратски хлопаю ее по плечу, стараясь долбануть побольнее, запахиваю пальто и неспешно иду к остановке.

Ботинки а-ля «Прощай, молодость» давят мелкие камешки, осколки стекла и травинки, по разрисованной коже под дырявыми колготками ползет озноб, на сердце тяжело.

Серость этого места наводит тоску, стоит огромных усилий не поддаваться панике.

Я всего лишь хотела не прослыть изгоем, раскрасить будни неведомому пареньку из шараги, на время прилипнуть к нему и поставить на место Кэт, но все вышло из-под контроля.

Кажется, для общения со Святом я выбрала неправильную маску…

В очередной раз пытаюсь анализировать все, что натворила, но окончательно запутываюсь в дебрях. Моя дурная башка снова работает неправильно, и некому навести в ней порядок.

У меня мало воспоминаний о раннем детстве — продуваемом всеми ветрами, голодном и одиноком, но я помню камни. Когда папа оставил меня одну, на многие километры вокруг лежали только они — безжизненные, безликие, равнодушные, твердые, одинаковые. Однако даже на камнях росли цветы.

Красота цветов притягивала еще одно невероятное творение природы — прекрасных бабочек. Эти трепетные, беззащитные создания радовали, утешали и высушивали мои слезы в моменты нестерпимой боли во всем теле и тоски по маме. Они спасли меня. С тех пор я убеждена: красивое не может быть плохим.

Когда врачи разрешили мне пойти в школу, я была старше одноклассников. Но ума и сообразительности сей факт мне не прибавлял. Как и авторитета.

Меня унижали, обзывали, даже били, и ощущение, что я так и не смогла выбраться из каменного мешка, преследовало, мучило, сбивало с ног. Но я научилась выбирать маски и играть нужные роли, и в конце девятого класса самый популярный мальчик в школе захотел быть со мной.

Больше не было страхов — он провожал, заботился, указывал правильное направление. Больше не было смешков и издевок… Но он не был красивым, потому и разослал наши интимные фотки всей школе.

Ученики противно ржали и тыкали в меня пальцами, но я не понимала почему. Ведь фотографии-то красивыми были, а интерес парней, вопреки замыслу подлеца, возрос до небес.

Тогда я выбрала роль бесшабашной, веселой и доступной девчонки и не отказывала никому — было приятно хотя бы короткие минуты под грязной лестницей чувствовать себя нужной. Я думала, что этот путь к нормальности был верным, но…

Однажды нас застукала техничка, и случился грандиозный скандал.

После визита к директору мама и Андрей долго объясняли, что такое поведение постыдно для девушки — я смиренно кивала, но так и не вникла в суть упреков. Ведь в этой роли я смогла влиться в социум спустя столько лет насмешек и игнора!

Родители забрали документы и настояли на колледже.

Все лето я посещала крутого психотерапевта и вроде бы усвоила правила игры, но, поступив на первый курс, по инерции пошла проторенным путем.

Кто же знал, что вошедший в аудиторию парень Святослав (Господи, какое крышесносное имя!..) окажется благородно, эксклюзивно красивым, но наглухо закрытым…

— Регинушка! — Кто-то хватает меня за ремень, связанный узлом на пояснице, и я едва не падаю. Поднимаю голову и вижу взъерошенную встревоженную маму. — Остановись, пожалуйста. Ты идешь не в ту сторону. Держись за меня.

Позади нее мельтешат незнакомые городские пейзажи, и приступ паники скручивает живот.

Серые безликие дома.

Каменные глыбы.

Камни, камни, камни…

Сердце бьется у горла, на лбу проступает холодный пот, от тошноты распухает язык.

— Регина, я здесь. Дыши, дыши глубже… — уговаривает мама, сознание цепляется за спокойные интонации, я моргаю и перевожу дух.

Повисаю на ее локте и, спотыкаясь, плетусь рядом.

— Где мы, мам? — хриплю, и мама смеется:

— На верном пути.

В воздухе стоит тяжелый дух осенних костров, в сером небе плывут лохмотья туч, вечереет. По дороге к коттеджному поселку мама как может забалтывает и отвлекает меня от последствий испуга — обещает обалденные круассаны и чай с имбирем на ночь, а еще клянется, что без моей помощи не разберется с антикварной посудой, принесенной недавно Андреем.

Мама скучает по мужу, но не унывает, ведь ее заветная мечта — арт-салон и ресторан с блюдами, поданными на настоящем дореволюционном фарфоре — при участии Андрея совсем скоро примет первых посетителей.

Она сжимает мои пальцы и тепло улыбается, и жизнь, несмотря на надвигающиеся холода и унылые крики птиц, вдруг расцветает яркими красками.

Хорошо, что у мамы есть Андрей. Хорошо, что у меня есть мама. Хорошо, что есть поддержка и любовь.

— Почему люди бывают озлобленными? — выдаю я, и мама мягко поясняет:

— Вероятно, в прошлом с ними произошли неприятности. Или они запредельно одиноки и их некому отогреть.

Что-то щелкает в моем калечном мозгу.

Я знаю, каково это. Я хотела бы его отогреть.

И вечером, разделавшись с выпечкой и чаем и поцеловав маму, я сбегаю в комнату. Сажусь на широкий подоконник, кутаюсь в мягкий свитер и вглядываюсь в темноту, глухой забор, черные кроны тополей и заплаканные глаза звезд высоко над ними.

Тот парень отгородился от мира ледяной стеной, но за ней спрятана боль. Огромная боль — я почувствовала ее, как только приблизилась. Он не справляется с ней и, как раненый зверь, сам вышел к людям.

Мне хочется, чтобы о нем перестали говорить плохо — ведь никто даже не пытался подойти ближе. Мне хочется, чтобы он больше не был одинок — потому что в мире, наполненном красотой, одиночеству нет места.

Набираю побольше воздуха в легкие, провожу пальцем по экрану смартфона и отправляю на заученный наизусть номер короткое эсэмэс с пожеланием спокойной ночи.

***

Я сплю как убитая, а утром вскакиваю задолго до будильника и бегу в ванную. Душа поет, ноет, горит и не вмещается в груди — кажется, так чувствуют себя пьяные.

Вернувшись в комнату, распахиваю створки молчаливого доброго шкафа и вытягиваю наружу темно-синее винтажное платье в мелкий горох, купленное на блошином рынке. Я восторгалась им до слабости в коленях, ждала повода надеть это сокровище и продемонстрировать людям — и шанс представился. Укладываю розовые волосы в подобие прически, разбавляю бледность лица броским темным макияжем и массивными пластиковыми серьгами.

Я украшаю собой этот мир, я люблю его и уверена — это взаимно.

После плотного завтрака целую маму в щеку и с придыханием сообщаю:

— Мам, я задержусь после занятий. У меня свидание.

— Ну и ну… — Она нервно комкает кухонное полотенце. — Что за парень? Он точно тебя проводит? Он порядочный? Если будет страшно, звони мне обязательно, ребенок!

Я не слушаю ее напутствия — решительно шагаю в неизвестность, и раннее сентябрьское утро теплой солнечной ладошкой гладит волосы.

Легко добираюсь до колледжа, смело вливаюсь в поток студентов у ворот и, всматриваясь в номера аудиторий, дохожу до нужной… У двери стоит Святослав.

Сердце подпрыгивает и катится с горки вниз, я заглядываю в серые, как дождливое небо, глаза и тону в них.

9 (Святослав)

Впервые за два года я ощущаю что-то вроде азарта — «папина радость» настрочила мне сообщение. Эта дура повелась на мои приторные улыбочки и теперь не соскочит.

Посмотрим, насколько слова папочки о «несчастной доброй девочке» соответствуют действительности.

Самое интересное только начинается, и я рвусь в бой — собираюсь по полной запудрить ей мозги, хотя, вероятно, их у нее попросту нет.

Чтобы закрепить результат, достаю из коробок мятые слаксы, оставшиеся с последнего звонка, и отправляюсь на поиски утюга.

В гостиной, за неимением других комнат ставшей «будуаром» матери, бардак похлеще, чем в моей норе — на незаправленной кровати валяется одежда, журналы и косметика, воняет духами вперемешку с чем-то кислым, а столик у зеркала завален бумагами.

Вытягиваю из основания стопки яркий красный листок, и ворох неоплаченных счетов разлетается по полу.

— Твою мать… — Я хватаюсь за голову.

Судя по последней долговой квитанции, мы торчим ЖЭКу сумму с четырьмя нулями и рискуем остаться без электричества, хотя все, что я зарабатывал, исправно отдавал матери, и та клялась, что своевременно вносит плату.

Распахиваю ее шифоньер и матерюсь — из него вываливаются шмотки. Явно новые.

В сердцах грохаю дверцей и вылетаю в прихожую.

Как можно быть такой конченой, как? Еще в прошлом году папаша заявил, что не станет больше ее содержать, так почему бы ей не умерить аппетиты?

Я выбрасываю свой цивильный шмот обратно в коробку, влезаю в привычный потертый худак и джинсы, зашнуровываю берцы и ухожу.

Ярость не выветривается из башки даже на улице — день обещает быть ясным и теплым, но меня постепенно и неотвратимо засасывает какая-то черная дыра.

Будь прокляты мои мама и папа.

Никогда бы не выбрал этих шлепнутых уродов в родители, если бы мог выбирать.

Мозг взрывается в поисках выхода. Мне надо где-то поднять денег, чтобы мы с матерью окончательно не сгинули в нищете.

Я соглашусь на любую работу, буду пахать сутками, но на поклон к этому мудаку-папаше никогда не пойду — напрасно он нарисовался на горизонте спустя столько времени.

Во дворе шараги многолюдно. Уставившись в грязный асфальт под носками ботинок, я плетусь на занятия, но, как по наитию, поднимаю взгляд.

«Папина радость», сияя обкуренной улыбкой, вразвалочку шагает впереди, без стеснения глазеет на прохожих, надувает пузыри из жвачки и выглядит абсолютно счастливой. Полы моего пальто хлопают ее по худым кривым ногам, а под ним обнаруживается похожее на тряпку платье.

Подавляю смешок, я увязываюсь за ней, обгоняю и преграждаю путь.

Дурочка запрокидывает голову и пялится на меня мутными, как бутылочное стекло, глазами.

— Прочитал твое сообщение только утром. Рано отрубился вчера… — с придыханием вру я. — Извини, что не ответил. Надеюсь, ты не обиделась и все остается в силе?

— Да, конечно! Да! — Деваха не верит собственному счастью и кивает как сумасшедшая, а мои кулаки зудят. Она моргает и ждет продолжения, и я «смущенно» улыбаюсь ей, но Сева, расталкивая медлительных студентов, с видом загнанного лося чешет навстречу.

— Здоров, Свят! — Он крепко пожимает мою руку. — Ты чего тут? Еле догнал… Там это… Николаич оборудование потащил, чует сердце — щас будет лабораторка.

Пару минут выслушиваю его треп про службу брательника в армейке, автомастерскую в гаражах и заниженные тачки, задаю тупые вопросы и отпускаю похабные шутки, и вспоминаю о Гафаровой, только когда та, поджав черные губы, растерянно отступает к своим размалеванным подружкам. Черт, тут я недокрутил. Ну и пусть. Переживет.

***

Выручаю Севу на лабораторке — просто так, из добрых побуждений, первым сдаю работу и пялюсь в окно. Альтруизм очень быстро испаряется под напором тяжелых дум о клешне слащавого уродца на талии моей девчонки, о нищете, из которой мне не выбраться, о беззаботной дуре, не знающей проблем, о папаше… Все же идея отомстить ему не так уж плоха и аморальна. Он сам не имеет понятия о морали.

На переменах его «радость» прогуливается по шараге, на шаг отставая от товарок и явно выискивая в толпе меня, но я не отсвечиваю — наблюдаю со стороны и не отвечаю на ее звонки.

После четвертой пары собираю манатки, не торопясь, иду к курилке и едва не ржу в голос. Дурочка уже там — смотрит на экран телефона, с тревогой оглядывается, разочарованно топчется на месте, ее впалые щеки бледнеют, а в глазах блестят слезы.

Если бы на месте «папиной радости» была другая девчонка, я бы ее пожалел. Даже не так — я бы никогда не довел ее до такого состояния. Но эта должна понять, что существует закон бумеранга. Что не нужно было меня еще и провоцировать.

Она достает из рюкзака мятую пачку, трясущимися пальцами вытягивает тонкую сигарету и хлопает по карманам пальто.

Мой выход.

Вырастаю перед ней и элегантно щелкаю зажигалкой. Ее поводит, щеки вспыхивают, а расфокусированный взгляд блуждает по моему лицу.

— Я думала, ты не придешь… — В интонации ясно слышится облегчение. Мы сейчас оба играем, но — надо отдать ей должное — актриса из нее вышла бы отличная.

— Я не мог не прийти… — Сражаю ее «искренним» признанием, и она глупо пялится на меня несколько долгих секунд.

— Пойдем? — Галантно отставляю локоть, и она повисает на нем. С трудом подавив желание стряхнуть дурочку с себя, как нечто мерзкое, продолжаю ее забалтывать: — Итак, Регина… Блин, красивое имя. Кто-нибудь говорил тебе, что ты шикарно выглядишь?

— Да! — нагло отзывается она. — А тебе кто-нибудь говорил, что ты похож на брендовую вещь среди кучи барахла?

Я офигеваю от такого сравнения.

На нас косятся прохожие, и меня сжирает испанский стыд за ее нелепый наряд и странную внешность. Какие бренды, чья бы мычала…

Волоку ее к отогнутым прутьям забора и дальше — к заброшенному саду, и Гафарова напрягается:

— А куда мы идем, Свят?

— Есть одно отличное место. — Я изображаю безмятежность. — Совсем рядом, но там другой мир. Десять минут прогулочным шагом, и романтика. Ты не пожалеешь, обещаю!

Она с готовностью кивает, а я мысленно клянусь себе в обратном.

— С тобой — хоть на край света! Потому что ты такой красивый… — бормочет она, еще сильнее сжимая мое предплечье.

Настолько явно ко мне никто никогда не подкатывал, и я реально ощущаю себя «святошей» — именно так меня кличут девки в шараге. «Заботливо» отвожу кривые узловатые ветви от лица дурочки, придерживаю ее на кочках и не даю провалиться в ямы, и она просит:

— Только не оставляй меня одну, ладно? Мне отсюда не выбраться.

Зачем же так переигрывать…

Раздражение растет, я начинаю от нее уставать, но глубоко вздыхаю и посылаю загадочный взгляд сверху вниз.

— С чего ты взяла, что я тебя оставлю? И в мыслях не было.

Мы пробираемся через отравленный туманом сад, проходим через пустырь и оказываемся в заброшенном дачном массиве.

Солнце еще высоко — греет спину и плечи, воздух пахнет вином и медом, перезревшие яблоки падают в высокую траву, на осколках стекол и выгоревшей листве блестит паутина.

Но осенний вечер крадется по пятам — из низин тянет сыростью, а в полинявшем голубом небе виднеется бледная луна.

— Как красиво! — выдает «папина радость», блаженно оскаливаясь. — Тут так красиво, Свят…

Мое сомнение в ее душевном нездоровье перерастает в уверенность.

— А сейчас будет еще красивее! — с тем же больным энтузиазмом отзываюсь я, веду дурочку к огромному недостроенному «дворцу», без церемоний хватаю за талию и помогаю взобраться на разрушенный кирпичный забор.

Коттеджный поселок, раскинувшийся в долине, напоминает лоскутное одеяло — ровные квадраты газонов разных оттенков зеленого и аккуратные домики, отгороженные от внешнего мира неприступной стеной.

«Папина радость» приходит в восторг:

— Невероятно!.. Слушай, Святик, а ведь я там живу! — Она садится на кирпичи, свешивает ноги, и я опускаюсь рядом, чтобы «разделить с ней момент».

— А, так у тебя богатый папочка? — уточняю я, но эта незамутненная дура все равно не просекает издевки.

— Мой папа — горец. В смысле, не горец из старого фильма, а настоящий горец. Ну, ты понял… — Она пытается шутить, но умнее все равно не выглядит. — Он давно не интересуется моей судьбой. А здесь живет мой отчим, Андрей. Он очень классный. Он красивый и любит мою маму — даже помог ей открыть арт-салон, хотя она долго не соглашалась принять его помощь. А мы с мамой нищие. Вообще нищебродки. Андрей вытащил нас из такого дерьма… Кстати, у него есть сын — мой сводный брат, но он странный. Не общается с таким замечательным отцом, и я никак не могу взять в толк почему. Чего ему не хватает?

В висках зарождается тупая боль, зубы сводит. Я смотрю на эту мразь и едва сдерживаюсь, чтобы не подтолкнуть и устроить ей веселый полет вниз головой с трехметровой высоты.

— А ты ладишь с отцом? — не унимается она.

— У меня нет отца. — Достаю из кармана сигареты, прикуриваю от зажигалки, глубоко затягиваюсь и наконец обретаю баланс. Отчего-то я чересчур остро на нее реагирую, и это непозволительно в моей ситуации.

— Он умер? Ох… — До меня долетает волна тепла и сочувствия, и я прищуриваюсь. Будь на ее месте нормальная девчонка, я бы, возможно, простил отцу ее наличие. Но эта бессовестно строит из себя друга, лезет в душу и подбирается ближе, преследуя единственную цель — окрутить меня и выставить идиотом.

— Жив он. Нашел себе шлюху с прицепом, тайком мотался к ней несколько лет, а когда все открылось, выгнал мать из дома, — выплевываю я, и гнев никотином горчит на языке.

— Мне жаль… — вякает «папина радость». — И ты не пытался поговорить с ним?

— Ха. О чем говорить с мудаком, который даже не записал меня под своей фамилией? — Я отправляю окурок в заросли крапивы под ногами и в упор смотрю на Гафарову. — Ты всю жизнь не вдупляешь, почему являешься для него пустым местом, а потом слышишь родительский скандал — папаша обвиняет мать, что та была эскортницей и залетела специально. Что твое появление на свет оказалось его главной ошибкой, что мы с мамой — люди второго сорта и должны быть благодарны, что он содержал нас. Потом он выгоняет мою мать в гнилую хрущобу и не интересуется нашими делами. А спустя два года приводит в наш дом новую бабу и официально женится на ней. Ну как, темы для разговоров после такого останутся?

Порыв ветра, сотворив на башке гнездо, улетает в небеса, возвращается и гремит ржавым инвентарем в заброшках, путается в кронах тополей и приводит в негодование цепного алабая бывших соседей.

Я жду, что до «папиной радости» дойдет, кто я, но дура не может сложить два и два — ковыряет лак на ногтях и нервно поправляет белый кружевной воротничок.

— Я сочувствую тебе… — шепчет она, и в ее влажных глазах плещется неподдельная боль.

Холодная ярость закипает в груди, разрядом пронзает мышцы и выключает мозг. Я подаюсь к дурочке, по-хозяйски кладу ладонь на ее затылок и присасываюсь к черным губам.

Она замирает, хватается за мои плечи, неистово отвечает на поцелуй, дрожит и, обмякнув, прерывисто дышит.

Думаю, на сегодня хватит.

Отстраняюсь, «смущенно» отворачиваюсь и делаю вид, что потрясен. Она разглядывает полустертый лак на ногтях и молчит, но в ее кармане веселенькой мелодией разражается телефон.

— Свят, уже поздно, мама просила прийти пораньше… — откашливается она, нажав на сброс. — Ты не мог бы меня проводить?

Проворно поднявшись, дурочка сбегает по обломкам кирпичей, останавливается у подножья и, словно доверчивая собака, ловит мой взгляд.

— Конечно, — заверяю я, нагнав ее, и отряхиваю ладони.

***

Заросли крапивы и репейников редеют — через два десятка метров их окончательно вытеснят с обочин розовые кусты и гортензии, низкие белые заборчики и мощенные плиткой дорожки. По мере приближения к поселку мне все сильнее хочется закурить — слишком многое напоминает о прошлом: о звонком смехе любимой девчонки, о наших загулах с друзьями, о беззаботности и потерянных мечтах.

«Папина радость» безмолвно плетется рядом — ее куриные мозги закоротило от такого напора, но ей никто не обещал, что будет легко.

Я останавливаюсь, отступаю в темноту, прикуриваю новую сигарету и делюсь с космосом серебристым дымом. Гафарова по инерции проходит несколько шагов, спотыкается и застывает, как вкопанная.

Интересно, что с ней? Неужели боится заблудиться в трех соснах?

«Давай, покажи, какая ты беспомощная, и я помогу тебе отсюда выбраться…» — злорадствую, продолжая наблюдение.

Она явно переигрывает — оглядывается, кружится на месте, закрывает ладонью рот, стонет и, покачнувшись, со всего маху падает на колени.

— Эй! — Офигев, я отщелкиваю окурок, подбегаю к ней и, подхватив под локти, ставлю на ноги. — Я прикурить остановился. Ну? Ты чего? Я же здесь…

— Ты не ушел. Ты меня не бросил! — пищит она еле слышно. По щекам катятся черные слезы, а на содранных коленях проступает кровь. Внезапно она бросается ко мне, обвивает руками шею, дрожит и заходится в тихой истерике. — Ты красивый. Ты хороший. Спасибо тебе. Спасибо.

10 (Регина)

Тихонько вхожу в темную прихожую, осторожно разуваюсь и крадусь в комнату, но мама влетает следом и лишает меня шанса избежать расспросов.

Загораются яркие лампы, ее взгляд мечется по моему заплаканному лицу, пыльному подолу и окровавленным коленкам.

— Регина! — задыхается она. — Тебя обидели? Тот парень?

Я отмахиваюсь.

— Да при чем тут парень. Упала я. Колготки убила. Жаль… — Пожимаю плечами и сбрасываю пальто — уютное, как тепло Свята, минуту назад согревшее меня через слои одежды. — Можно мне побыть одной?

— Хорошо. Поговорим за ужином… — Мама едва сдерживается, но выполняет просьбу — так нужно. Дверь с тихим стуком закрывается, мебель и предметы обволакивают осенние сумерки и тишина.

Ложусь на кровать, отворачиваюсь к стене и отдираю кусочек обоев над стыком — продолжаю традицию, начатую когда-то Славиком, но мои действия исправляют гармонию нарушенного им узора.

Я еще пару минут бодрюсь — шумно вдыхаю и кусаю губы, но эмоции прорывают дамбу. Подбородок по-старушечьи трясется, слезы душат, голова вот-вот лопнет.

Глупая пустая голова.

Разрозненные невнятные мысли кружатся вихрем мятых бумажек, смешиваются и шумят, но не дают ухватиться за смысл.

Он поцеловал меня, вот черт… Вот черт!

Его поцелуй был морозным, как мятная жвачка, и обжигающим, как чай с имбирем. Он подарил мне такие невозможные, острые и яркие оттенки света, что я до сих пор ослепленно зажмуриваю опухшие глаза.

Этот поцелуй был красивым… Как и сам Свят.

В воздушные нежные образы вклинивается черный гудящий рой проблем.

Он первым проявил инициативу, значит, я близка к выигрышу. Но мне противно об этом думать.

Тереблю край покрывала с кистями и бодаю стену упрямым лбом.

Погано, что я опозорилась перед ним и впала в истерику. Он понял — я не в порядке, но повел себя так искренне и так душераздирающе красиво!

Я всхлипываю и, растянувшись на спине, гляжу в темный потолок. Шок притупляется, отпускает, уходит… Только разбитые колени саднят, да сердце трепещет, как яркий цветок на ветру.

Теперь я знаю, почему Свят такой. Все верно — он глубоко несчастный и одинокий, но чистый.

Его огонь, бушующий за ледяными стенами, сожжет любого, кто рискнет подобраться слишком близко. Он уже опалил меня.

Так… могу ли я надеяться на продолжение? Может, он станет для меня той самой спасительной бабочкой и выведет за собой туда, где мне наконец будет хорошо?

Руки, ноги и низ живота наливаются свинцом.

Мне все же нужно выиграть спор.

Но не ради победы над Кэт, а ради ночи с ним…

Мама стучится и приглашает меня к столу, и я выныриваю из хаоса в простой, привычный полусонный мир.

Стягиваю безвременно погибшие колготки и крутое винтажное платье, тону в безразмерной, обалденно пахнущей футболке Славика и спешу на зов — из столовой доносятся невероятные ароматы, и рот наполняется слюной.

Стоя у духового шкафа, мама буравит меня усталым напряженным взглядом, и я, вскинув руки, падаю в плетеное кресло:

— Правда все нормально, ма. Никаких приступов, и он меня не обижал. Мы просто гуляли по заброшенным дачам.

— По заброшенным дачам? — изумленно пищит мама, ее брови взлетают вверх, а глаза транслируют ужас. Кажется, я снова сделала что-то не то…

— Регина, ты не знаешь этого мальчика достаточно хорошо, — увещевает мама. — Ты не знаешь, что у него на уме. А если, не дай бог, что-то случится, где нам искать тебя? На заброшенных дачах?

Скорбно киваю, но не чувствую за собой вины.

Потому что я знаю его.

Знаю, поэтому и доверяю.

У Свята красивая душа — как у мамы и Андрея. И мой сводный брат, вероятно, тоже чист душой.

История Свята даже немного перекликается с историей Славы, но есть одно большое но — в отличие от него, мой неведомый сводный брат несправедлив к отцу.

Маме всегда приходилось со мной нелегко, но Андрей, навещая нас в нищете оклеенной театральными афишами комнаты, выслушивал меня и искренне вникал в проблемы, а его напутствия всегда достигали моих неправильных мозгов. Отчим, единственный во всем мире, помогал мне и маме, с его помощью я смогла попасть к крутым специалистам-мозгоправам, каких не было в нашем городке. И предстоящая вторая ступень реабилитации тоже стала возможной.

Он как никто беспокоится и о сыне — по сей день часто звонит бывшей жене и самому Славе, но они не отвечают или бросают трубку.

Тогда Андрей становится бледным, молчаливым и задумчивым, и оттаивает только в присутствии мамы.

Мне обидно за Андрея. И очень хочется вразумить сводного брата.

Божественные запахи еды лишают остатков разума, но я креплюсь — залезаю на подоконник и, прислонившись спиной к черному зеркалу стекла, наблюдаю за мамой — вооружившись прихватками, она вынимает из пышущего жаром ада духовки запеченную форель, фыркает и чертыхается.

Миниатюрная, светловолосая, улыбчивая и скромная… Интересно, а какая мама у Славы?

— Ма, Андрей решил расстаться с женой из-за тебя? — брякаю я, но мама спокойно разворачивает фольгу, отделяет лопаткой добротный кусок и аккуратно перекладывает в тарелку.

— Что ты. Это случилось задолго до нашего знакомства. В этом нет ничего удивительного, Регина. Люди меняются, перестают видеть и чувствовать друг друга… Они продолжали жить под одной крышей, но, когда Андрей нашел квартиру и выплатил отступные, Аля ушла. Ну а Слава… Слава — совершеннолетний, физически развитый парень. Он сам принимает решения, и Андрей, к сожалению, не вправе привести его силой…

Мама осекается и испуганно смотрит на меня, но оптимистичная улыбка тут же озаряет ее тонкие черты.

Все-таки мама — прирожденный дипломат: не сдается, даже допустив оплошность, а ее мягкий вкрадчивый голос может усмирить разъяренную кобру. После всего, что приключилось со мной в детстве, это немудрено. Но она никогда никого не осуждает и умеет находить нужные слова. Они с Андреем — идеальная пара.

— Я спросила, потому что тот парень… — Я спрыгиваю с подоконника и в нетерпении кружу у стола. — Он… прошел через подобный опыт. Его папа выставил их с мамой из дома и обзавелся другой семьей. И парень очень страдает.

Мама выдает мне вилку и салфетку и хмурится:

— Как, говоришь, его зовут?

— Мам, выключай гиперопеку. Неважно! Вы и так всех мальчишек отвадили, хочешь, чтобы и этот сбежал? Не забывай, доктор велел предоставить мне максимальную свободу действий и самовыражения. Хватит пугаться моих разбитых коленок!

***

Я долго не могу уснуть — разглядываю огромные голубые звезды в черноте окна и гадаю, в какой стороне расположено волшебное место с потрясающим, завораживающим, щемящим сердце видом на уютные жилища счастливых людей.

Уверена, Свят еще никого туда не приводил. И я бы очень хотела побывать там снова.

Сладко потягиваюсь и улыбаюсь в темноте.

Сегодня был отличный день, самое время пожелать красивому мальчику Святославу спокойной и доброй ночи.

***

С утра зарядил дождь, стучит по асфальту и турникам, ржавеющим на спортивной площадке, скучные занятия тянутся медленно, как липкий, вязкий густой кисель. Руку сводит от бесконечной писанины, мозги плавятся от заумных объяснений преподавателей, рот сводит от зевоты.

Чтобы раскрасить невыносимо скучные будни и позлить Кэт, сегодня я вамп — в экстремально коротком мини и красной цыганской блузе. На переменах, накинув пальто, в компании ее подружек вразвалочку шатаюсь по территории, смачно харкаю под ноги, похабно шучу и ржу как конь, но не перестаю думать о Святославе. И пусть он не ответил на эсэмэс, ни разу не попался мне на пути и не пришел в курилку, я кожей чувствую его. Возможно, у него занятия в другом крыле. Возможно, он занят — помогает быковатому товарищу со свиными глазками, возможно…

У пожарного выхода, под кустом сирени я вижу мокрого котенка.

Он истошно кричит и дрожит, и я, бросив в урну окурок, под смешки и улюлюканье одногруппниц спешу на помощь. Хватаю его, прячу за полой пальто и разглядываю.

— Привет. Не плачь, пожалуйста. Я — Регина. А ты?

Котенок замолкает, а я вдруг замечаю, как он потрясающе похож на Святослава — грустный, сероглазый, взлохмаченный, но, кажется, породистый.

11 (Святослав)

Ветер усилился, ощутимо похолодало — еще пару недель, и осень дождями, грязью и беспробудным депрессняком наглухо укутает город.

Поднимаю капюшон, дую на замерзшие пальцы, взбегаю по кирпичам разобранной стены и снова занимаю свой наблюдательный пункт.

Без посторонних здесь тихо и… тоскливо. Я привык к одиночеству, однако сейчас мне внезапно становится некомфортно в нем.

Аккуратный уютный двор Яны вдалеке освещен фонарем, но ее окно мертво — окончательно оставив попытки встретиться и поговорить, в этом июне она уехала в столицу. Мое прошлое перечеркнуто и навсегда забыто, зато папашин дом сияет желтым теплым светом.

Дружная семейка собралась за ужином. Идиллия.

С досадой потираю шею и сплевываю в темноту — «папина радость» чуть не удушила меня в приступе истерики, и мне пришлось проводить ее до самой калитки. Я дал слабину, когда она повисла на мне, испугался за нее, усомнился в своем отношении в ней, проникся сочувствием.

Пару мгновений я обнимал ее искренне, потому что когда-то давно умел сопереживать людям, но теперь недоумеваю: что за гребаный цирк она устроила?

Яна тоже иногда притворялась слабой и беззащитной, но делала это так тонко, что я, даже просекая все ее уловки, не мог устоять и потакал капризам.

Ну а Гафарова исполнила все так топорно, что мне сейчас и смешно и тошно. Интересно, она реально принимает меня за дебила и считает, что после такого я упаду к ее кривым ногам?

Щелкаю зажигалкой и глубоко затягиваюсь. Зеленоватый след огонька еще несколько минут мелькает перед глазами, обманывая зрение.

Итак, девочка сравнила меня с вещью. Все же она проницательная — сразу просекла, что я реально всю жизнь был вещью, которую родители рвали на части. Главным аргументом в их скандалах.

Но в одном «папина радость» ошиблась. Я — не «хороший».

Посмотрим, как она запоет через месяц.

Вглядываюсь в безмолвный ледяной космос, нависший над городом, считаю звезды и убиваю сигареты.

Однажды отец, запалив меня за курением, разразился истерическими воплями и пообещал урыть, если еще хоть раз учует запах. С тех пор я укуриваюсь до легкой дурноты. Каждый день.

Он всегда считал, что лучше знает, как мне жить. Читал нотации, доставал «мужскими» разговорами, настаивал на крутом московском вузе и обещал безоблачное будущее, если я буду придерживаться заданного им курса. Я верил ему, пока не понял, что его слова ничего не значат.

Моя девчонка сейчас в столице, и мы могли бы быть вместе.

На секунду память выдает ее глаза, полные слез, и мою циничную отповедь на ее предложение забить на обстоятельства и продолжать встречаться. Черт знает, может, я сам во всем виноват, но держать ее при себе, не имея шансов преуспеть в этой жизни, было бы куда циничнее.

Теперь, вместо того чтобы покорять новые горизонты, я, словно хиккан, сижу на задворках и наблюдаю, как засыпает коттеджный поселок, как гаснут огни, как над ним разверзается плотная, непроглядная, гнетущая пустота.

Коротко жужжит телефон, словив отголосок фантомной радости, быстро достаю его, но, прищурившись, наблюдаю на экране лишь тупое сообщение с желтым смайликом.

Стряхиваю пепел и сдавленно смеюсь.

Влюбленная дурочка, нищета и дикая злость — это все, что теперь мне может предложить мир.

***

Дома бардак — воняет потными носками, залежи жирной посуды догнивают в раковине, в холодильнике повесилась мышь, и я обреченно завариваю бич-пакет. У матери тусуется Валерон — из-за двери «будуара» доносится бормотание и ее чересчур радостный смех.

Этот придурок боится меня как огня, но я не стану входить и обламывать мать — получить от нее комментарий по поводу скопившихся долгов все равно не получится, а вот риск нарваться на еще одну не слишком достоверную истерику очень велик.

Молча прохожу к себе, включаю настенный светильник и, обжигаясь и матерясь, принимаюсь за еду.

Меня окружают неразобранные коробки, скопившийся за пару лет неопознанный хлам, учебники, тетради, ворохи бумаг и ковер из фоток, уже покрывшийся слоем пыли.

Мы обрастаем грязью и ничего не пытаемся менять. Мы до сих пор не верим, что все это происходит с нами наяву, и ждем, что прошлое вернется.

Отставляю пустую тарелку, убираю чертовы фотки обратно в альбом, стягиваю худак и, прихватив ноутбук, сажусь на диван. Нужно подготовиться к завтрашнему семинару, но в голову упорно лезут посторонние мысли — дурочка с ее преданным томным взглядом и навязчивым теплом не дает сосредоточиться на материале.

Она уже готова отдаться мне прямо посреди шараги, и спортивный интерес почти угас. Я бы, пожалуй, сказал ей, что знаю о споре и у нее нет шансов, но ею слишком дорожит папочка…

Подтверждая известную поговорку, он тут же звонит.

По обыкновению, я собираюсь сбросить вызов, но вдруг осознаю, что теперь уж точно смогу его достать, и все же подношу телефон к уху:

— Да.

— Ух. Славик, здравствуй. Рад слышать. — Его голос выдает волнение, но это естественно после всего, что он наворотил. — Ну, как ты, сын? Надеялся, что выйдешь на связь, и вот… Спасибо. Мать вообще ничего о тебе не рассказывает — якобы ты запрещаешь. Бред какой-то. Я заходил недавно, но… ты был на занятиях. И… все же, где ты учишься? Может, нужна какая-то помощь?

— В Сорбонне, — отвечаю я, но он не выкупает прикола.

— Слав, послушай. Давай назад. Твоя мать — взрослая баба, она справится. Найдет работу и включит голову. Я обеспечил ее жильем, отвалил сумму, которой при разумных тратах хватило бы на целую жизнь. Я больше ничего ей не должен. Но твой дом — здесь.

— Разве? — Я перевожу дыхание, чтобы не послать его подальше, и ржу: — Поселишь меня в одной комнате с новой «доброй и отзывчивой» дочкой? Не боишься за ее честь?

Мои слова действуют на него как красная тряпка на быка, впрочем, ничего иного я не ожидал.

— Тебе девятнадцатый год. Здоровый парень, а ломаешься как девочка. Стыдно за тебя. Ломайся и дальше, но покажись тут, обозначься — Наташа очень переживает. И вещи твои… тебе пригодятся, так что забери хотя бы их, — рычит он, и я шокирую его сменой тактики.

— Ладно, окей. Уговорил. Нанесу визит вежливости до конца месяца. Я сам позвоню.

Отключаюсь, бросаю телефон на стол и, несмотря на еле слышную боль в висках, улыбаюсь. Я управлюсь даже раньше. Тем более что тупая добыча сама приплыла мне в руки.

***

С утра, для усиления эффекта безнадеги и беспросветности, город накрывает хреновая погода — ветер и дождь сотрясают гнилые рамы, и башка начинает раскалываться уже за завтраком, состоящем из холодного кофе и сыра на черством батоне.

Заспанная мать выплывает на кухню, но, завидев меня, запахивает легкомысленный халат и пытается ретироваться. Кажется, в объятиях Валерона она вообще забыла, что я существую.

Грохаю чашкой по столу и припечатываю ее тяжелым взглядом.

— Я видел счета. Ты что творишь, ма?

— Ты бы лучше работу подыскал! — Она действует по привычному сценарию — взвивается, переводит стрелки на других и утирает крокодильи слезы. — Чем был плох тот ресторан, а? Не смог наступить на горло своему самолюбию, аристократ недоделанный? Ты два года нигде не задерживаешься, разве это не повод задуматься и покопаться в себе? Не надо выставлять меня крайней!

В нашей семье мама всегда исполняла роль «слабой девочки» — ходила по магазинам и салонам, общалась с подругами, путешествовала, вела личный блог, иногда снисходила до готовки, но талантами в этой области не блистала. Она пустая и недалекая, но я несу за нее ответственность — без меня мать пропадет. А папаше бы следовало вспомнить, что все мы в ответе за тех, кого приручили.

Мы в ответе за тех, кого приручили…

Со дна души поднимается муть.

Уставившись в горький омут дешманского кофе, молча выслушиваю оскорбления, встаю, зашнуровываю берцы и, пнув вонючие кроссовки Валерона, вытряхиваюсь в подъезд.

Худак моментально намокает под дождем, на голову сапогом давит серое небо, стаи черных птиц рябят в нем, улетая в жаркие страны. Мне тесно и душно, и мысль о самовыпиле, прочно засевшая на подкорке, больше не кажется ужасной или глупой.

На занятиях я ожесточенно спорю с преподом и ловлю испуганные взгляды одногруппников, на переменах дремлю за партой или убиваюсь никотином за территорией шараги.

Вина и стыд, всколыхнувшиеся за завтраком, изматывают — я стараюсь не пересекаться с «папиной радостью» и чувствую себя максимально погано.

Но после третьей пары вижу, как она рассекает по коридорам в компании товарок, матерится и гогочет, и сомнения хорошего мальчика улетучиваются. Эта шаболда заслуживает мести.

Я сваливаю одним из первых — набрасываю на башку капюшон, выхожу в сырость осеннего вечера и, зажав зубами сигарету, спешу домой.

Надо подумать о насущном — перелопатить сайты и найти подработку. А еще — убраться в комнате, потому что скоро путь в дом отца мне будет заказан.

Но настроение взлетает до небес, а азарт зудит в кулаках — я бы все отдал, лишь бы посмотреть на сокрушенного папашу и рассмеяться в его перекошенное от гнева и бессилия лицо.

За спиной шаркают шаги, кто-то тяжело дышит и бесцеремонно хватает меня за локоть.

Резко оглядываюсь — позади, гипнотизируя мутным преданным взглядом, с ноги на ногу переминается дурочка. За пазухой моего пальто надрывается котенок.

— У тебя закончились занятия? — улыбается она, вставая слишком близко, и я киваю. — Везет. А у меня еще пара. Слушай, возьми его на передержку. Я посоветуюсь с мамой и, если она разрешит, заберу чуть позже. Глянь, он тоже красивый.

Котенок вопит и цепляется когтями за драп воротника, рвет блузку и оставляет на шее дурочки багровые полоски, но она не реагирует. Покачиваясь, заглядывает мне в глаза и кусает губы.

— Да без проблем… — отвечаю ей по инерции и протягиваю руку. Я люблю зверей, и она сейчас нехило похожа на этого облезлого кота.

Просияв, она выдирает его из-за пазухи и передает мне.

— Кстати, его зовут Славик. В честь парня, которого я бы хотела полюбить.

Дурочка разворачивается на каблуках и, спотыкаясь и озираясь вокруг, тащится к ступеням, а я глажу зашуганного зверя и тихо офигеваю.

Она хотела бы полюбить меня?..

Ну уж нет. Я не дам ей такой возможности.

***

Мать — в пеньюаре и клеенчатой шапочке — бродит по прихожей, заламывает руки, ноет и жалуется, что Машенька ее избегает, а стилист больше не записывает на удобное время, поэтому приходится красить волосы самой, но, завидев мое приобретение, меняет тему:

— Это еще кто? На фига он здесь?

— Это Славик, — сообщаю я, сбрасываю рюкзак и ботинки и прохожу в комнату.

— Слав, ты совсем башкой поехал, сыночка? Только зверинца нам тут не хватало! — нудит мать вслед, а кот по-свойски ловит шнурок на моем капюшоне и громко мурлычет.

12 (Регина)

Под заунывный аккомпанемент затяжного дождя изучаю содержимое шкафа — футболки, худи, свитера и пиджаки из дорогих коллекций — и окончательно убеждаюсь, что у моего сводного брата исключительный вкус: тонкий, изысканный, шикарный.

И я не смею переселять его вещи в общую гардеробную — осторожно дотрагиваюсь до них, касаюсь щекой, закрываю глаза и вдыхаю приятный и странно знакомый, вселяющий спокойствие аромат.

Должно быть, Славик умный, начитанный, интересный и очень, очень-очень красивый.

Мои наряды, занявшие другую половину ниши, выглядят аляповато и жалко, и оправдания, что это винтаж, даже мне самой не кажутся вескими.

Возможно, они просто не на своем месте…

Ощущение, что я попала в чужой сон, и пробуждение будет болезненным, не оставляет — вспоминаю искаженное болью лицо Свята во время рассказа о бросившем его отце, и вина перед Славой опаляет душу — а вдруг он точно так же злится на нас?

Я обязательно попрошу у Андрея телефон его сына, встречусь с ним, пообщаюсь и попробую развеять тяжкие сомнения — только бы он согласился меня выслушать.

Стремительно темнеет, первые желтые листья трепещут на кронах огромных тополей, выписывают в воздухе замысловатые траектории и плавно приземляются на газон.

Осень вступает в свои права. Несколько месяцев нас будет окружать серость.

Сто, нет, двести оттенков серости.

А я ненавижу ее — в ней не за что зацепиться взгляду.

Все выходные мы с мамой читали книги, готовили блюда корейской кухни и болтали обо всем на свете. А наедине с собой я плакала, гипнотизируя черный экран телефона, но Свят так и не ответил на звонки и сообщения.

Он сделал первый шаг, отпустил настороженность и приоткрыл душу, даже поцеловал, но моя истерика, кажется, окончательно отпугнула его.

Я как сумасшедшая надеялась, что крутой мозгоправ совершит чудо: научит меня смело гулять по незнакомым улицам, избавит от привычки примерять чужие маски, подскажет, как правильно вести себя на людях, но нечаянно услышанный разговор родителей породил немало сомнений.

«…Нужен еще один этап реабилитации…»

К несчастью, это очевидно и мне, но я гоню прочь дурные мысли.

Теперь в голове только Свят. Думать о нем, его руках, губах и глазах намного приятнее.

Мама отложила решение вопроса с котенком до приезда мужа, но я даже рада такому повороту — завтра у меня будет повод пообщаться со Святом. И в груди теплится робкая надежда.

Он приютил котенка.

Его доброй душе одиноко за ледяными стенами…

Я так хочу обнять его, прижаться посильнее, хотя бы на миг, избавить от боли, и сердце ноет и рвется наружу из клетки ребер.

А еще я выторговала у мамы поход за хлебом — в этом городе мне известны лишь простые прямые пути, но я стремлюсь к самостоятельности, и родители, следуя рекомендациям врача, не препятствуют.

Им вовсе не обязательно знать, что на самом деле мне необходимо пополнить запас сиг, иначе придется стрелять их у Кэт, но это сокрушительно ударит по моей и без того не слишком чистой репутации.

***

Несмотря на понедельник, просыпаюсь легко — погода прояснилась, небо очистилось от туч, а мысли — от хандры.

Комнаты залиты ярким светом, мама выглядит молодо, свежо и стильно, завтрак оказывается божественно вкусным, а колготки со швом-стрелкой, мини и открытый топ невероятно идут мне.

От души благодарю маму за все, что она для меня делает, прикрываю плечи надежным пальто Славика и подмигиваю отражению в зеркале. Сегодня я роковая красотка.

Солнце сияет во всю мощь — щурясь даже под черными очками, я спешу к остановке и влезаю в пустой автобус.

Все складывается замечательно, и шестым чувством я улавливаю витающее в воздухе волшебство — скоро произойдет что-то хорошее.

Возможно, оно будет как-то связано со Святославом, и я умоляю провидение устроить нам встречу.

Во время долгих прогулок мама помогла мне найти отличительные черты у каждого из безликих домов по пути к колледжу — ярко-синий балкон, заросли герани на третьем этаже, неприличное граффити на фасаде, и я теперь сносно ориентируюсь в этой местности.

Прекрасная погода настраивает на романтику и милые глупости, я мечтаю вернуться в то невероятное уединенное место, где Свят коротает вечера и приводит себя в норму, но едва ли он снова рискнет привести туда ненормальную вроде меня…

***

В колледже царит оживление и шум — учащиеся наконец проснулись от летней спячки и включились в учебный процесс — спешат в аудитории, чешут репы над тетрадками, усердно списывают задания, преследуют преподов в коридорах.

Мне грустно и до одури горько оттого, что Свят, скорее всего, больше не проявит инициативу, и я прячусь за личиной наглой девахи — с удвоенной энергией ржу и похабно шучу, и свита Кэт настроена вполне доброжелательно.

Только вот сама она с утра не преминула напомнить, что до окончания спора осталось меньше трех недель. Меньше трех чертовых недель…

На большой перемене мы тащимся в буфет, мимоходом обсуждаем несовершенные формы нашей одногруппницы Ани и макияж популярной блогерши, напеваем заезженную песенку, оккупируем свободный столик у окна и засылаем Милу за пирожками.

Кэт долго красит губы по новомодной технике, вытягивает их «уточкой», фоткает себя с выгодного ракурса и причмокивает, явно предвкушая победу. Эта сучка считала мое смятение, но я делаю вид, что ей показалось.

Болтаю и смеюсь скорее по инерции, но разрозненные мысли гудят громче голодных студентов, столпившихся в очереди — не представляю, как разгрести проблемы и снова подступиться к Святу. И как перестать скучать по нему.

Мила возвращается с грязным пластиковым подносом, нагруженным выпечкой и стаканами с мутным содержимым.

Бесцельно пялясь на двери, я молча принимаюсь за кекс с изюмом, но он вдруг становится поперек горла.

В проеме показывается Святослав.

Отстраненный, холодный и невероятно красивый — встречные невольно расступаются перед ним, освобождая путь, а меня пробирает дрожь.

Он занимает пустой столик напротив и сразу обозначает личное пространство — устраивает рюкзак так, чтобы никто не посмел присоседиться, достает телефон и, уткнувшись в него, теряет к реальности всякий интерес.

Я наблюдаю за ним, как за произведением искусства в музее.

Меня тянет к нему промышленным магнитом, все вокруг исчезает, обожженная душа горит.

«…Посмотри на меня… Пожалуйста, посмотри!..» — умоляю мысленно, внезапно он поднимает голову и ловит мой взгляд.

Его губы трогает улыбка, и покрытый мраморной крошкой пол уезжает из-под ног.

На всякий случай оглядываюсь — за спиной никого нет.

Разгадав мои сомнения, он улыбается еще шире, подмигивает, неспешно встает и… уходит.

С грохотом отодвигаю стул, вскакиваю и, сшибая медлительных студентов, бегу за ним.

Ни разу не усомнившись в правильности маршрута, нагоняю его у курилки, задыхаюсь и умираю от ужаса, но изображаю беззаботность.

— Привет, Свят! — Получается ужасающе хрипло, и он усмехается:

— Привет, Регина. Я тебя искал. Хотел извиниться, но там слишком много посторонних… Прости, что пропал так надолго — были проблемы дома.

Сердце взрывается от его простых, но искренних и очень нужных слов.

Его не отпугнули мои отклонения, и он такой… красивый сейчас.

Чтобы окончательно не отключиться, запускаю руку в рюкзак, роюсь в нем и непослушными пальцами достаю сигарету.

Мы до дурноты обкурились перед походом в буфет, но я готова рискнуть и убиться никотином, только бы Свят галантно щелкнул зажигалкой перед моим носом.

И он проделывает это — склоняется ко мне и, обдав обалденным ароматом, делится оранжевым огоньком.

Изображаю изысканную даму — с благодарностью киваю, смотрю на него и не могу отвести взгляд от бездонных, загадочных и спокойных, как осеннее небо, глаз.

— Давай сходим куда-нибудь? Куда скажешь, — предлагает он, и я не верю своим ушам. — Я сегодня совершенно свободен и в твоем полном распоряжении.

13 (Регина)

С двух до семи лет я не слышала сказок — обязательного атрибута счастливого детства любого нормального ребенка.

Когда папа бросил меня одну, их некому было рассказывать.

Казалось, я забыла их вместе с родным языком и надеждами на лучшее, но, стоило маме спустя время раскрыть мою любимую книгу, с первыми фразами сказки вернулись.

Впечатление от новой встречи с чем-то давно забытым, но прекрасным я пронесла через годы, и оно свежо до сих пор.

Пара в самом разгаре, доска исписана заумными определениями и формулами, но удивление, восторг и радость разрывают грудную клетку, вызывают слезы и не дают усидеть на месте.

— Не смейся. Мне нужен хлеб. Но я не знаю, где у вас продуктовые магазины. Проводишь? — ляпнула я первое, что пришло в голову в ответ на вопрос Святослава, и тут же спохватилась: — А еще я хочу пригласить тебя в кино. То есть… Ну да. Почему бы и нет?

Выражение его лица было непередаваемым, но он, молча выслушав бессвязный бред, быстро кивнул:

— Хорошо. — Угостил меня мятной жвачкой и проводил от курилки до аудитории.

Наше появление произвело среди одногруппниц настоящий фурор. Девчонки застыли, раскрыв рты, а в мутных глазах Кэт отразился ужас и еще что-то, изрядно похожее на зависть.

И Свят окончательно добил меня и пораженных зевак — обвил руками мою талию и тихонько шепнул на ухо:

— Кажется, ты мне нравишься…

Его слова до сих пор обжигают слух, пугают, опьяняют, заглушают нудные объяснения препода и разгоняют пульс до запредельных скоростей.

Притихшая Мила подобострастно делится со мной листками и ручками — трусливая сучка понимает, что все идет к моему выигрышу в споре и пытается разобраться, с кем ей будет выгоднее дружить.

За окном счастливцы из другой группы сдают нормативы по бегу, а я рисую на ладони черную розу, стираю ее влажной салфеткой и начинаю заново, и все никак не могу ухватиться за скрытый смысл явлений и вещей.

Я нравлюсь ему…

Как такое может быть? Почему?

Да, я довольно симпатичная — в соцсетях нет отбоя от предложений встретиться, но Свят… не тот формат.

Возможно, парень принял за симпатию жалость? Снова нет. Ведь чем больше я изучаю его, тем отчетливее до меня доходит: он гораздо искушенней, чем хочет показаться.

Значит, он сказал это, потому что захотел сказать.

Кэт удаляется, не удостоив меня дежурным «пока», Мила и Даша хватают сумки и сваливают следом за ней.

Истратив остатки духов — цветочных, легких и нежных, — не чувствуя ног, спешу к назначенному месту встречи.

За воротами колледжа в холодных лучах сентябрьского солнца я вижу его, и сердце плавится, словно воск. Приходится прижать кулак к груди, чтобы унять беспорядочный стук и остаться в сознании.

***

Отвоевав место на задней площадке переполненного загазованного автобуса, мы болтаем, как старые друзья. Святослав рассказывает о проделках нашего общего котенка и смешных моментах из прошлого — в воображении его жизнь рисуется безбедной и беззаботной, что никак не вяжется с пятиэтажкой с неприличным граффити на фасаде, в которой он обитает сейчас.

Толпа напирает, но Свят, стоя чуть позади, сдерживает ее и защищает меня. И я не решаюсь перебивать — весь путь до Центра балдею от чуть хриплого спокойного голоса и тонкого, безотчетно знакомого аромата его парфюма.

Местный ТРЦ ничем не отличается от тех, что были в избытке понастроены в моем городе — те же вереницы бутиков, стекло и пластик, обесточенные эскалаторы, куча народа на лестницах и яркая реклама на стенах. Благодаря ей я никогда не заблужусь — легко запоминаю названия и логотипы, цвета и слоганы, и они, словно нить Ариадны, в случае форс-мажора укажут мне правильный путь.

Задумавшись, Свят прячет руки в карманы, хмуро озирается по сторонам и уходит далеко вперед.

Иголка боли жалит сердце, но в следующий миг он вспоминает про меня — оглядывается и подмигивает, и я прибавляю шаг.

За игровой зоной виднеются постеры и афиши, картонные фигуры киногероев сиротливо ожидают громких премьер и наплыва зрителей, пока же в фойе тоскливо и тихо — нет никого, кроме нас.

Свят мнется у мониторов над кассой, вымученно улыбается, но я ободряюще хлопаю его по плечу.

— В прошлый раз досуг устраивал ты. Теперь — я. Отчим щедро спонсирует «карманные расходы», но мне все равно не на что тратить деньги, так что не чувствуй себя обязанным…

Я пускаюсь во все тяжкие — покупаю билеты на повторный сеанс, два ведра с карамельным попкорном, колу, шоколад и драже в пакетиках, но вопреки моим опасениям Свят не протестует.

Так даже лучше — я бы ни за что не посмела его обременять.

***

В огромном темном зале скучает толстый грустный дядька с хипстерской бородой да дама средних лет, отчего-то выбравшая самое неудобное для просмотра место в первом ряду.

Оба провожают нас завистливыми взглядами — наверное, мы похожи на влюбленную пару и олицетворяем собой их упущенные возможности, крушение иллюзий и ушедшую молодость, и Свят, словно прочитав мысли, громко озвучивает мою догадку и усмехается.

А я бы все отдала, лишь бы мы со Святом на самом деле стали парой. Кажется, он не против, но этот факт по-прежнему не укладывается в моей голове.

Занимаем верхние места, расставляем ведерки и шуршим упаковками, но внезапно ожившие басы рекламы пугают до чертиков и провоцируют новый приступ смеха — Свят сдавленно матерится и откидывается на спинку.

Оказывается, он может быть комфортным. Общительным, уютным и теплым.

Невероятным…

С трудом оторвавшись от созерцания его расслабленной улыбки, я достаю телефон и отправляю маме сообщение:

«Буду поздно. Торжественно клянусь: ни одни колготки больше не пострадают».

От нее тут же прилетает злобный смайлик.

Тусклые лампы у пола гаснут, из глубин зала наползает темнота, гладит мои колени, противными мурашками ползет по спине.

Я не люблю кинотеатры. Мне скучно в них.

Ежусь и двигаюсь ближе к Святу, но тот, положив руку на подлокотник, увлеченно смотрит на экран — на жутко хохочущего парня с зелеными волосами и гримом клоуна, и в очередной раз забывает о моем существовании.

Затаив дыхание, я любуюсь профилем сидящего рядом красавчика — вот кому нужно становиться актером. Или моделью.

Или… дарить мне вечера и ночи и вечно оставаться только моим.

Жаль, что этого никогда не случится.

В горле вырастает горький ком, я отворачиваюсь, но теплая ладонь накрывает мои беспокойные пальцы, и мир, покачнувшись, уплывает.

Кажется, я засыпаю — ощущаю короткое прикосновение губ к виску и горячее дыхание у уха:

— Как же сильно ты мне нравишься…

Сердце трепещет испуганной птицей и замирает.

Может, он играет со мной?..

Время искажается, утекает по капле, я мучительно прислушиваюсь к себе, но интуиция молчит — это хороший знак.

На черном фоне экрана появляются белые титры.

Я бы осталась тут навсегда, но Свят берет меня за руку, помогает спуститься с подсвеченных неоновыми полосками ступеней и мимо фудкорта и батутов ведет к прозрачным лифтам.

— Как фильм? — с надеждой спрашиваю я, едва соединяются стеклянные створки, и он довольно прищуривается.

— Один из любимых. Спасибо. Я тоже свожу тебя в кино, как только разгребу свои проблемы. Вообще-то, я старых правил и убежден, что оплачивать свидание должен парень, но выбор у меня невелик — и дальше подыхать от тоски по тебе или же, наступив на горло собственной гордости, провести вместе вечер. Следующее свидание — за мой счет, обещаю.

— Да брось! — улыбаюсь я. — Я люблю ломать стереотипы. Правила придумали люди. Но даже там, где нет людей, жизнь все равно продолжается…

***

Смеясь и шутливо выкручивая друг другу руки, мы вваливаемся в огромный гипермаркет на нижнем этаже — нужно купить обещанный маме хлеб, но Свят вырывает буханку из моих рук, недобро ухмыльнувшись, кладет в кем-то оставленную посреди зала тележку, подмигивает и чинно катит ее перед собой.

Еще несколько минут мы блуждаем между стеллажами — примеряем жуткие очки и шляпы, читаем состав продуктов на казахском, ржем как ненормальные, и одинокий кирпичик хлеба ездит по решетчатому дну.

Я просекаю, что задумал Свят: адреналин покалывает кожу, ноги подкашиваются, но тележка, на манер старческих ходунков, не дает упасть.

Оторвавшись от бдительного охранника, мы разживаемся на кассе сигаретами, отправляем их к одинокому хлебушку и, как угорелые, несемся прочь.

Похищение тележки проходит безукоризненно — никто не гонится за нами и не кричит вслед.

Стоянка у ТРЦ почти пуста, на нас изумленно пялятся сутулые фонари и далекие огромные звезды, из хриплых динамиков звучит старенькое техно, но ему не под силу пробиться сквозь шумы городской тишины.

— Говоришь, любишь нарушать правила? — хитро улыбается Свят. Считав его намерения, я срываюсь с места и бегу прочь.

Ветер свистит в ушах, азарт щекочет душу, ужас гонит вперед, хотя шансы на спасение равны нулю.

— Нет-нет-нет! — умоляю я, но Свят нагоняет, сгребает в охапку мое безвольное тело и тащит назад. Заливаюсь бессильным хохотом и покоряюсь судьбе.

Он легко поднимает меня, сажает в тележку, разгоняется, вскакивает на подножку, и мы на дикой скорости несемся через всю площадку в неизвестность.

Срывая глотку, Свят орет непристойности и смеется — весело и искренне, и этот звук прекраснее всего на свете.

Колеса с грохотом врезаются в бетонную стену, тележка накреняется и едва не опрокидывается, я взвизгиваю, но Свят останавливает падение, обнимает меня и прижимает к груди.

В ней громко и гулко бьется сердце.

Я бы очень хотела, чтобы оно действительно любило меня…

***

Автобус, пыхтя и отравляя воздух удушливыми выхлопами, скрывается за поворотом, рев мотора стихает, и над коттеджным поселком воцаряется благословенный покой.

За остановкой ровной серой лентой пролегает асфальтная дорожка, а по ее обочинам — уютные чистенькие дворы, отороченные подстриженными кустами, беленые заборчики и отцветающие клумбы.

Свят сопровождает меня до ворот и больше не проделывает фокуса с исчезновением.

Еще теплая буханка в моей руке пахнет дымом и домом: чем-то тревожным, безотчетно пугающим оттого, что часто мне приходилось питаться только заплесневелыми корками, но также родным и знакомым, потому что даже в дни самой страшной нужды мама пекла в старой духовке чудесный хлеб.

Я кусаю ароматный хрустящий уголок, старательно жую, отламываю противоположный и протягиваю Святу. Он тут же отправляет его в рот.

Фонари и звезды освещают наш путь, Свят отлично ориентируется в этой сказочной местности, и я расслабляюсь: с ним — хоть на край света…

Тянет на лирику, а окрыленная душа рвется к небесам.

Если парень признался в своей симпатии, сделать то же готова и я.

— Знаешь, Святослав. — Его волшебное имя я произношу с придыханием и густо краснею. — Раньше мне казалось, что мальчики, которые у меня были, нравились мне. Ты должен знать: они были… Но мама твердила, что все они — пустоголовые, а отчим внушал, что любимый человек должен быть единственным.

— Лол, когда ты успела? — перебивает Свят с горечью в голосе, и мой непонятый порыв гаснет.

— Ну, мне восемнадцать. Я в школу с девяти лет пошла. Так вот. Я думаю… — Прочищаю горло и сжимаю кулак. — Нет, я уверена: тот самый, единственный парень для меня — это ты. Ты мне тоже нравишься, Свят. Сильно. Ты… очень красивый! — Я вкладываю в эти слова всю свою печаль, тоску, нежность и боль, но он лишь раздраженно пожимает плечами.

— Если для тебя так важна внешка, то… зря. Она ничего не значит. Я могу оказаться тем еще уродом. Или… к примеру… моя мать очень красивая, но счастья ей это обстоятельство не принесло. Хотя ты все равно не поймешь. Ты и папашу-мудака боготворила бы…

— О, ты ошибаешься! — Я хватаюсь за его рукав, но тут же затыкаюсь и мгновенно меняю тему: — Ей еще обязательно повезет, вот увидишь! Моя мама была никому не известной актрисой. Новый главный невзлюбил ее и без всякого предупреждения уволил прямо после вечернего спектакля… За ней не приехало такси, она стояла под дождем и плакала, и незнакомый мужчина остановился и предложил подвезти. С тех пор они вместе, и недавно мама все-таки приняла предложение руки и сердца. Отчим классный — понимающий, добрый, щедрый. Их отношения такие… настоящие! Через неделю Андрей вернется из командировки, и я обязательно познакомлю тебя с родителями!

Странное выражение мелькает на идеальном лице Свята, или же это неверный свет фонаря наделил чем-то демоническим его черты.

Реальный мир понемногу настигает — в тишину вклинивается лай собак, шорох сухих листьев и запахи костров. Холодный ветер пронизывает одежду и задувает за шиворот.

Свят собирается попрощаться.

Подаюсь вперед, встаю на цыпочки и целую его — в любой мелодраме за признанием следует поцелуй. Пусть даже за своими проблемами он не услышал этого глупого признания.

Но разочарование окатывает ледяной водой — как бы я ни старалась, в ответном движении его губ нет тепла. Я задыхаюсь и отстраняюсь, но в момент полного отчаяния его руки до боли сжимают меня в объятиях, а губы обжигает такой болезненный и страстный поцелуй, что я едва не теряю сознание.

14 (Святослав)

Квартира встречает меня затхлым запахом плесени и темнотой. Бросаю на тумбочку ключи, зажигаю тусклый свет и развязываю шнурки на берцах.

Кулаки зудят от ярости.

Только что на лестнице я нарвался на домкома — придурок орал на весь подъезд, что из-за таких, как мы — неплательщиков — во дворе не могут выкрасить заборы и построить детскую площадку, и что он лично приведет электрика, и нам отрубят электричество.

Чтобы сдержаться и не послать его к чертям, мне пришлось раз десять досчитать в уме до десяти и пообещать, что его пожелания обязательно будут переданы матери.

Но с этим проблема: ее снова нет дома. Вероятно, отлично проводит время с Валероном.

Черт с ней, только бы вернулась завтра трезвой — в последнее время она часто приходит подшофе, и это напрягает.

Все выходные я раздавал в центре города листовки — специально всучивал их самым надменным и раздраженным прохожим и ржал, наблюдая, как те с омерзением комкали и бросали их мимо урны.

Я вполне мог столкнуться с бывшими одноклассниками и друзьями — теми, что отучились одиннадцать классов и поступили в местные вузы, но, к счастью, бог миловал.

Судя по фоткам в соцсетях, их увлечения не изменились — они продолжают тусоваться по ночам в пабах, устраивать заезды на дорогих тачках по пустым трассам, баловаться наркотой и прожигать жизнь. Уже без меня.

Папаша тоже обещал мне безоблачное будущее — он вообще складно поет о перспективах, верности и долге. Но он кинул мать. Не мог не знать, что та не выживет одна и что я никогда ее не оставлю, но сбросил балласт — ненужную женщину и уродца, рожденного по ошибке. Зато в глазах знакомых папаша остался щедрым, справедливым и мудрым, и даже нашел сочувствие: еще бы, родной сынок встал на сторону матери-истерички и не принимает великодушно протянутую руку помощи!

Да, моя мать — не подарок, но другой мамы у меня нет. В отличие от него, я не могу просто так найти ей замену.

Раньше я был уверен, что папаше на всех наплевать, он не может любить, и принимал этот факт как данность, но в новой семье мудак неожиданно преобразился — чего только стоит прочитанная матери лекция о «доброй отзывчивой девочке Регине» и всепонимающем и всепрощающем ангелке по имени Наташа.

Сейчас он под любым предлогом старается заманить меня обратно и представить своей жене — якобы та очень расстраивается из-за натянутых отношений между нами… Представляю, как она расстроится, когда я все же приду.

Швыряю ботинки на обувную полку, и из кухонного проема, щурясь и неловко переваливаясь, выбегает котенок. Завидев меня, он жалобно мяукает и заводит мотор.

Глажу его наэлектризованную шерсть, спешу к холодильнику и выдавливаю под мокрый нос корм из пакетика.

На копейки, вырученные в выходные, я купил кошачью еду, шампунь от блох, лоток и миску и едва ли верну зверя дурочке. Так вышло, что сейчас он — мой единственный бро.

Кот за считанные минуты расправляется с кормом, облизывается и со всей признательностью бодает мое колено.

— Дай пять, тезка… — Ловлю его мягкую теплую лапу, и он, довольно покусывая мои пальцы, брякается на спину и мурлычет.

Отчего-то снова настигают мысли о «папиной радости».

Какой же надо быть отбитой, чтобы так рьяно изображать любовь? Ни мозгов, ни совести… Хотя чего еще ждать от девки, без спроса разгуливающей в чужом пальто?

Беру кота на руки и ухожу в комнату — не включая светильника, встаю у окна и всматриваюсь в осеннюю ночь.

Сегодня в ТРЦ я был готов схватиться за голову, заорать от кринжа и провалиться в ад — дурочка сверкала полуголыми сиськами в слишком глубоком вырезе, а на меня, как на подкаблучника, позволившего своей девушке появиться в таком виде в общественном месте, пялился народ.

Моя бывшая не оголялась и не красила волосы в яркие цвета, но выглядела так роскошно, что мужики на улице сворачивали шеи, а я был перманентно готов к разборкам и драке. Она занималась танцами и эстрадным вокалом, брала уроки актерского мастерства, писала стихи и могла поддержать любую тему. Я гордился ею.

Но потом бросил. Жестко и цинично.

Было море слез, но я не поддался и не внял мольбам. Ненавижу себя за причиненную ей боль, но такую девушку без бабок отца я бы не потянул.

Дурочка — обычный сорняк на фоне садового цветка.

Если бы я не подвалил первым, как она вообще собиралась выигрывать спор и очаровывать меня?

Стоило пару раз шепнуть ей на ухо, что она мне нравится, и началось шоу — вздохи, томные взгляды, признания… Прикол в том, что она на самом деле поплыла — оттого и играет так топорно.

Я прекрасно знаю, кем являюсь и кем кажусь, и в обычные времена просто прошел бы мимо — никогда не давал такой легкой добыче шансов.

Если бы не взаимные восторги дурочки и этого мудака.

Если бы не его звонок мне.

У нее осталось три недели до окончания пари, а я управлюсь за одну. А потом он ответит за все.

***

Котенок, пробуксовывая на поворотах, пулей носится по кухне, врезается в стены и путается в ногах — в отличие от меня, по утрам он бодр и весел.

Кормлю его, желаю хорошего дня и, проглотив остатки мерзкого растворимого кофе, иду в прихожую.

Мимоходом смотрюсь в зеркало — патлы отросли, я похудел, но так даже круче. Дурочка права: из всех достоинств у меня осталась только смазливая внешка.

Болит голова. Я сходил в кино за ее счет, изображал бурный восторг и теперь сам себе противен.

Это унижение я тоже перенес по вине отца.

Вешаю на плечо рюкзак и покидаю квартиру — утро встречает меня плевками дождя в лицо и ветром, пронизывающим до костей. Я промахнулся с одеждой — ветровка, купленная в секонде в позапрошлом году, не идет ни в какое сравнение с брендовыми шмотками, но про них давно стоит забыть — теперь ими вовсю распоряжается «папина радость».

Харкаю на покрытый трещинами асфальт и ускоряю шаг.

Но что-то шевелится в душе — чистое, беззащитное, ненужное.

Когда эта дура Регина накинулась на меня с поцелуем, она была как… зашуганный помойный котенок.

Мне до зубовного скрежета ясны ее мотивы и понятны уловки, но сердце екнуло, и я поцеловал ее в ответ.

Нет, я засосал ее так, что она чуть не грохнулась в обморок. И теперь ноги не идут в колледж — я пока не готов смотреть в ее мутные пьяные глаза и играть влюбленного идиота.

***

Отсиживаюсь в аудитории, проклинаю все и вся, перемещаюсь только по своему корпусу — тут точно не бывает занятий у «Гостиничного дела», даже курю в неположенном месте, чтобы не светиться у кустов сирени.

Сева, не проспавшийся после вчерашних возлияний на чьей-то днюхе, подпирает кулаками скорбную опухшую рожу, сражает меня тяжелым перегаром и хрипло дышит, но после большой перемены возвращается на место окрыленным.

— Пс! — Он проходится локтем по моим ребрам, отвлекая от раздумий, и кивком указывает под парту. — Свят, будешь? Поддержи, а то щас сдохну…

В его клешнях зажат фанфурик со спиртом и пластиковый стакан.

Смотрю на Севу как на психа, но на душе так погано, что я киваю:

— Давай.

Пока препод увлеченно пишет на доске простейшие двоичные коды, я забираю стакан и опрокидываю в рот прозрачное содержимое. Занюхиваю рукавом, возвращаю тару Севе, и тот, осклабившись, с уважением пожимает мне руку.

— Молоток. Если что, у меня еще есть.

— Чуть позже… Давай после пар.

Плюс один к моей карме. Иногда даже короли выходят в народ.

Спирт бьет по мозгам, кровь приливает к физиономии, ноги слабеют. К концу пары алкогольный приход отпускает, но я продолжаю чувствовать себя героем — неотразимым и до фига крутым.

Я готов и дальше блестяще исполнять свою роль и, широко шагая, направляюсь к аудитории, где у перваков намечается последнее на сегодня занятие.

Грустные и испуганные глаза цвета болота уже на дальних подступах вспыхивают и намертво вцепляются в мои. Дурочка спрыгивает с подоконника, ковыляет навстречу и без всяких церемоний прижимается ко мне.

— Привет, Святик! Я скучала…

— Я тоже! Привет… — не слишком правдоподобно вру я, опускаю ладони на ее талию и осторожно отстраняюсь. Из кабинета показывается размалеванная девица — подружка «папиной радости» — и настороженно пялится на нас.

Дурочка хватает меня за руку — как-то слишком интимно, будто я теперь должен защищать ее ото всех, и в груди снова предательски екает. На миг сжимаю ее тоненькие пальцы, но внезапно замечаю, что она заговорщицки подмигивает этой шаболде с нарисованными бровями. До меня доходит — именно с ней они и поспорили…

В глотку изнутри упирается тошнота. Спирт у Севы был паленым или блевать тянет от Гафаровой и ее моральных качеств?..

— У тебя сейчас последняя пара? — Она подобострастно заглядывает мне в лицо, но я делаю вид, что ничего не просек.

— Да.

— Послушай, Свят. У меня до вечера никого — мама в салоне, готовится к открытию. Помнишь, я говорила, что отчим дал ей денег на собственное дело? Так вот — она будет расставлять там антикварные тарелки и думать над меню. А я приглашаю тебя в гости.

Она говорит о тарелках… тех самых, что папаша со скандалом отобрал у моей мамы ради своей жены.

А ее наглая дочь вознамерилась завалить меня на собственной кровати, записать процесс и ославить на всю шарагу, а то и город.

От такого скотства становится больно и смешно.

— Что с тобой? Тебе плохо? Ты бледный… — Дурочка встает на цыпочки и гладит меня по щеке, но я отшатываюсь и огрызаюсь:

— Тебе кажется, перекрестись!

Я вижу, что она вот-вот заплачет — черные губы дрожат, а во взгляде мелькает замешательство и обида.

Глубоко вдыхаю, снова включаюсь в игру и улыбаюсь:

— Ладно. Окей. Встретимся после занятий на остановке — не хочу, чтобы твои подружки лезли в наши дела.

15 (Святослав)

Знакомые огромные окна с подозрением глядят на меня, силясь понять, кто потревожил их покой и чисты ли его намерения, и я по инерции запускаю руку в пустой карман в поисках ключей, брошенных под ноги отцу позапрошлой весной.

Мои помыслы далеки от благородных — приглашение я принял лишь потому, что мне тоже нужно сделать видео. Только обнародую я его не в шараге.

«Папина радость» на удивление быстро справляется с замками, распахивает дверь, смотрит на меня пьяными расфокусированными глазами и радушно улыбается.

От знакомой обстановки, запахов дерева, мебели и ванилина оживают не шибко радостные воспоминания, и желудок скручивает. Голод и паленая спиртяга Севы дают о себе знать, и дурочка, словно читая мысли, выдает:

— Святик, хочешь перекусить?

Я на автопилоте бреду за ней на кухню, занимаю свой любимый стул и всматриваюсь в детали — новые и те, что сохранила память, и мне кажется, что я умер, стал призраком и после смерти навещаю некогда родное жилище.

— Мама отлично готовит! — Дурочка щелкает кнопкой чайника и, покачиваясь, направляется к шкафчикам. Сейчас она откроет крайний справа, и там будут… Нет. Чашки она достает из другого, а я наконец понимаю: тут окончательно и бесповоротно изменилось абсолютно все.

Обои на полтона посветлели, над подоконниками повисли дурацкие занавесочки, чужие вазочки, картинки и сувенирчики захламили полки.

Я не был в этом доме больше двух лет — выпал из реальности, исчез, а его обитатели как ни в чем не бывало продолжают жить. У него теперь своя история, в которой мне нет места.

«Папина радость» ставит на стол тарелки с едой, приготовленной отцовской шлюхой, томно улыбается и устраивается напротив. Меня мутит.

— Как поживает котенок? Отчим скоро вернется, я решу вопрос и заберу его сюда… — Она чересчур пристально рассматривает меня и заливается румянцем, когда понимает, что я замечаю.

— Все отлично. Но я его тебе не отдам. Теперь это мой зверь. Я не бросаю своих.

Дурочка пытается спорить, но я пресекаю ее вопли улыбочкой, подношу чашку к губам и глушу воняющий имбирем кипяток. Несмотря на дикий голод, к еде я не притрагиваюсь.

— Твои проблемы не разрешились? — Она лезет в душу, и я перебиваю:

— Которая из?

— Прости…

— Нет, все нормально. Денег пока не поднял, работу — не нашел. И отец… не вернулся.

Она всхлипывает, достоверно изображая переживания, всю нежность мира и готовность утешить. Даже моя учительница из театрального кружка так не умела. Впрочем, мать-актрисулька по-любому передала дочке талант к лицедейству и раздвиганию ног перед всеми страждущими.

Дурочка Регина тут же пытается увести разговор в другое русло, но несет такую ахинею, что я морщусь. К счастью, ее словарный запас заканчивается вместе с моим чаем, и наступает благословенная тишина. Мне бы не хотелось ее нарушать, но «папина радость» в нетерпении ерзает на стуле и переходит в наступление:

— Показать тебе дом? Не думай, я не хвалюсь. Я жила очень бедно, и сама не верю, что теперь обитаю в такой роскоши.

— Валяй! — Я пожимаю плечами, поднимаюсь со стула и иду за ней. Действо напоминает гребаный цирк. Экскурсия по дому, где я родился и вырос…

— Гостиная. Спальня родителей. Гостевые. Кабинет… — Она с гордостью раскрывает очередную дверь, за которой обнаруживается папашин стол, кожаное кресло и картина с изображением древнегреческого бога с крыльями на шлеме.

Проследив за моим взглядом, дурочка оживает:

— А это… эм…

— Гермес. Бог торговли, — отвечаю я за нее и направляюсь дальше. И дебилу понятно, что она ведет меня в мою комнату — ей во что бы то ни стало нужно сделать запись. Возможно, меня ждет нечто невообразимое в постели, раз она рассчитывает в процессе на признание в любви. Тихо офигеваю и усмехаюсь, хотя мне не весело. Я пришел сюда примерно за тем же, но вовсе не уверен, что даже дополнительный пузырек, раздавленной с Севой в курилке, избавит меня от брезгливости к этому кривоногому потасканному пугалу.

Как ни странно, моя нора пострадала от приживалок менее всего — обои и мебель на месте, но любимая кружка с Дартом Вейдером, одиноко стоящая на тумбочке, и остатки черного кофе, присохшие ко дну, вмиг выбивают из захмелевших мозгов лирический настрой.

Пару часов мы сидим на кровати, смотрим слезливый сериал от «Нетфликс», и розовая, не слишком чистая голова дурочки, источающая аромат дешевых духов, давит мне на плечо. Борюсь с желанием сбросить ее с себя, но временами поддаюсь странному умиротворению до такой степени, что одолевает зевота. Зачем я так накирялся?

На экране ноутбука красивая стерва строит козни положительным героям.

— Смотри, она красивая. Но сволочь та еще. Так что твоя теория хромает на обе ноги! — по-братски поучаю я дурочку, и та вздрагивает.

— Она не красивая! Правильные черты, грамотный мейкап, но не более! Знаешь, Свят, у меня есть сверхспособность. Я могу распознавать настоящую красоту. И вот что я скажу тебе! Красивое не может быть плохим. Я люблю красивые вещи — они радуют меня. А красивые люди, они… как ангелы…

— И я красивый? — уточняю на всякий случай, сраженный полным отсутствием логики. — Ты видишь меня таким?

— Да…

Я долго и пристально рассматриваю ее — если стереть черную помаду, она, возможно, станет вполне симпатичной. Сердце снова екает. У меня давно не было девчонки, все дело в этом. Сдаю позиции, скоро, как и отец, перейду на шлюх…

Слипшиеся ресницы трепещут, рот приоткрыт, «папина радость» еле дышит и готова на все. Прямо здесь, в моей комнате, на моей кровати…

Не до конца выветрившийся алкоголь туманит мозги и разгоняет кровь, и я, улыбнувшись «искренней» улыбкой, толкаю ее на подушки и присасываюсь к губам.

Она не отвечает — лежит, замерев и прикрыв глаза, и у меня сносит башню. Руки сами лезут ей под блузку, судорожно расстегивают пуговицы и лифчик, задирают юбку. Она наконец включается — пытается стянуть с меня толстовку, гладит теплыми ладонями спину, и от ее прикосновений по коже бегут мурашки.

Я тупо вспоминаю о своей миссии. Какого хрена я делаю? Интересно, куда она спрятала камеру?

Отлипаю от нее и с трудом перевожу дыхание.

Я знаю, откуда открывается идеальный обзор. Нужно только под благовидным предлогом встать, незаметно подсунуть туда свой телефон и продолжить.

— Что с тобой? — Она растерянно моргает и прикусывает размазанные губы.

Резко вскакиваю, провожу рукой по затылку и морожу:

— Нужно воды попить.

— Кухня там… — хрипит дурочка, прикрывает грудь блузкой и указывает на окно вместо двери.

Сваливаю в коридор, достаю из кармана телефон, нажимаю на кнопку, но он не реагирует — сдох. Давно барахлит аккумулятор.

Ладно. Не судьба. Не сегодня. Утром с новой силой продолжу окучивать ее, но сейчас перед глазами стоит полный доверия и беспомощности взгляд, и эта картинка отрезвляет почище любой ледяной воды.

Я веду себя как скотина. Это папаша во всем виноват.

Брожу по пустым комнатам, дотрагиваюсь до знакомых предметов и сдаюсь приступу ностальгии, такому сильному, что трудно дышать. Теперь здесь уют и покой. А когда мы с матерью жили в этом доме, пространство постоянно сотрясали скандалы, крики и истерики.

Без нас тут стало… лучше?..

У входной двери набрасываю ветровку, застегиваю до горла молнию, завязываю шнурки и выхожу в промозглую осень.

Небо до самого горизонта заволокли мутные тучи, гнилые доски трещат, в черном нутре заброшенных домиков завывает ветер.

Я адски замерз, курю одну за одной и стараюсь не мыслить, не чувствовать, не переживать о других. Но на душе погано — я бы закинулся чем-нибудь, если бы в кармане лежали деньги. Можно найти Севу и продолжить попойку в его гараже, но, вопреки намерениям, я чешу домой.

Включаю свет в тесной убогой прихожей, разуваюсь, комкаю ветровку и закидываю в шкаф. Мать на кухне — курит в форточку и гладит теребящего край тюля котенка.

— Какой он милый и ласковый, Слав… Давай оставим его, а? — улыбается она. — Что с работой?

— Ищу…

Гремлю крышками кастрюль, и в одной обнаруживаются холодные, слипшиеся вареники. Переношу ее на обшарпанный стол, падаю на табуретку и прислоняюсь спиной к жесткому кафелю.

— У меня сорок процентов подписчиков отвалилось. Подруги больше не хотят знаться, Слав! — сетует мать, стряхивает пепел на улицу и принюхивается. — Ты что, пил?

— Нет, конечно, — спокойно вру и смотрю на нее. Она жалкая.

Потерянная. Несчастная. Страшная.

Мы оба стали такими. Какая там красота…

— Ты прости меня, — вздыхает мама. — Твой отец не дал мне поступить в институт, не разрешал работать, говорил: лишнее, не пригодится… Я ничего не умею, Славик. Ничего. Жизнь катится в ад…

Ломит виски, настигает похмелье, глаза жжет то ли от дыма, то ли от слез.

— Ма, почему он отказался регистрировать меня на свою фамилию?

Мать выбрасывает окурок, машет руками, разгоняя сизые завихрения, садится на подоконник и до побеления костяшек сжимает его трухлявый край.

— Говорил, что сомневается… Но это же бред, Слав! Достаточно поставить вас рядом… Вы же на одно лицо!

Чистая ледяная ярость растекается по венам. Я колеблюсь и жалею не тех. А ее не пожалел никто.

— Ничего, мам, — выдыхаю я и упираюсь затылком в стену. — Я тоже плюну ему в душу. Ему тоже будет больно. Очень скоро.

16 (Регина)

Кровь шумит в ушах, сердце трепещет как воробей, попавший в силки, губы горят. Я глубоко дышу, считаю до десяти и обратно и изо всех сил стараюсь остаться в сознании.

То, что Свят сделал минуту назад, столкнуло меня в чертову пропасть — неизведанную, но такую ослепительно красивую, что на глазах выступают слезы.

В его бешеном поцелуе было столько безысходности, одиночества и стремления к теплу, что я… заблудилась. Лишилась всего, чем худо-бедно обросла за три месяца терапии и десять лет взаимодействия с обществом, и на миг превратилась в беззащитную маленькую девочку, играющую на камнях и разговаривающую с бабочками. Он стал для меня самым дорогим существом, проводником к свету, идеалом красоты и добра. Это было так похоже на воспоминание о давно утраченном счастье, которое я ищу и никак не могу найти в мире людей…

Господи, что со мной?..

У меня было много парней. Но такого эксклюзива — никогда. Возможно, в этом и кроется ответ?

Я прислушиваюсь к тихим шагам за дверью, а над головой вращается потолок.

Покалеченный разум рождает здравую мысль: нужно воспользоваться случаем — включить камеру на телефоне и спрятать его за пустой фоторамкой на тумбочке. Я наконец решу свою главную проблему: выиграю спор у сучки Кэт, стану самой крутой — круче всех нормальных девчонок в шараге, — и никто не посмеет меня доставать. Пусть даже Свят не признается мне в любви — видео с неприступным холодным красавцем произведет такой фурор, что о деталях спора никто не вспомнит.

Резко сажусь, запахиваю блузку, пялюсь на ни в чем не повинный телефон, но тут же в смятении зажмуриваюсь.

Я не могу…

Тихие шаги удаляются, чуть слышно жужжит молния, щелкает дверной замок, и тело сковывает холодный ужас. Он ушел. Просто молча ушел. Почему? Он понял, какая я?..

В мозгу со скрипом трогается заржавевшая шестеренка, и меня вдруг ошеломляют доселе неведомые чувства и эмоции, оставляющие в душе ожоги.

Я не знаю, каково это — раскаиваться, не знаю цену словам и поступкам, но сейчас меня прибивает к земле уверенность, что по-настоящему красивый человек никогда бы не поступил так, как собиралась поступить со Святом я.

Набираю его номер, но в трубке раздается безучастная скороговорка автоинформатора, мечусь по комнате, выглядываю на улицу, но обзор загораживает глухая высоченная стена… Рыдаю, уткнувшись лбом в стекло и чувствую себя никчемной, грязной, глупой.

Руки бессильно дрожат.

Ролевые модели, которые я худо-бедно научилась воспроизводить, слишком примитивны и в общении с ним не прокатят. Я больше не хочу за ними прятаться.

Я хочу быть собой — одинокой и искалеченной, растерянной и напуганной. Хочу довериться ему и просто верить…

Застегиваюсь и поправляю юбку, стираю потекший макияж, но предчувствие надвигающейся катастрофы не ослабевает. Оно похоже на тучи над снежными шапками горных пиков — самое жуткое и безрадостное явление природы из всех, что я могу припомнить. Во время грозы бабочки всегда улетали.

Пробую отвлечься проверенным способом: открываю встроенный в нишу шкаф, достаю скучный мужской пиджак с эмблемой неизвестного мне учебного заведения и, вооружившись огромными портновскими ножницами, отпарываю шелковую подкладку. Углубляю вытачки и намечаю мелком орнаменты будущей вышивки. Эта скучная консервативная вещица больше не пригодится Славику, но станет единственной в своем роде и украсит мои дни, я даю ей шанс на новую жизнь — яркую и содержательную.

И все тут же налаживается — тренькает телефон, и на голубоватом экране всплывают слова: «Извини, что повел себя как мудак. Появились срочные дела. Увидимся перед занятиями?», и я, взвизгнув от радости, отвечаю: «Конечно!»

Сердце взрывается, картинка холодного осеннего дня туманится и плывет.

Все, что мне нужно, — видеть серый взгляд и вдыхать парфюм с запахом дождя. Как же я теперь люблю дождь — холодный и грустный, но чистый…

— Прости меня, Святик… — задыхаюсь от осознания и окончательно схожу с ума. — Прости, что впутала…

Трогаю пальцами губы и снова пытаюсь заставить работать свой неправильный мозг. Я признаю поражение, встану на колени перед Кэт и буду терпеть унижения до конца дней своих. Только бы Свят больше не был частью грязной игры, вещью, предметом спора.

Едва принимаю это решение, как с плеч падает огромный валун, и от облегчения хочется кричать.

Под вечер возвращается мама — врывается в комнату, восторгается милой обновкой, в которую преобразился «школьный пиджак Славика», и, бросив на меня встревоженный взгляд, зовет на кухню.

Загадочно улыбаюсь и плетусь следом.

За окнами стемнело, дождь разошелся на полную мощь, сквозняки сотрясают рамы, но в нашем огромном уютном доме тепло — горит желтый свет, посуда, забытая на обеденном столе, сияет золотом.

Мама выкладывает из пакета упакованную в контейнеры еду и между делом замечает:

— У нас были гости.

— Да. — Я опускаюсь на стул и смотрю в пустую чашку Свята. Его губы совсем недавно прикасались к фарфоровому краю — нежно и осторожно. Черт, как же жаль, что не удалось переспать с ним! Только вот вряд ли я буду в порядке, если это все же случится.

— К нам приходил твой мальчик? Регина, все хорошо? — Мамин вкрадчивый голос успокаивает нервы, но я не позволяю себя заговорить.

— Мам, почему ты выбрала отца? Как ты поняла, что хочешь с ним серьезных отношений?

Она пожимает плечами:

— Я не выбирала. Он был решительным и настойчивым, а я — очень молодой. Ни один кавалер не мог тягаться с ним: дорогая машина, деньги, умопомрачительные подарки и красивые ухаживания… Я поддалась, но никогда не любила. Если бы я знала, что случится потом…

Мама бледнеет и переходит на шепот, но в истории, услышанной миллионы раз, я вдруг нахожу иной смысл.

Теперь я хочу обладать не только идеальным телом Свята, но и его красивой больной душой. Хочу, чтобы он стал моим. Но если этого не случится, нелюбовь разрушит меня, как когда-то разрушила отца.

Молча верчу в руках чашку, не сохранившую тепло прекрасных рук, и вздыхаю.

Слишком много открытий за день для одной не очень сообразительной Регины…

Мама понимает мой загруз по-своему — садится напротив и перехватывает взгляд.

— Ребенок! С тех пор как начались занятия, ты меня пугаешь. Если не ладится в колледже — скажи… Мы что-нибудь придумаем! Потом, после терапии, обязательно станет легче! Если же дело в парне — не связывайся с ним! Не позволяй причинять тебе боль.

— Мам, не надо! — перебиваю и поднимаюсь из-за стола. — Не боюсь я боли. Я уже влилась в этот чертов социум и согласилась на повторный курс только ради вас!

Уединяюсь в комнате, закрываюсь на два поворота замка, сбрасываю одежду и медленно подхожу к зеркалу.

Тишина распадается на завывание ветра, шорохи листьев, шелест капель и тиканье часов, по коже пробегают мурашки, за плавной линией белых плеч в отражении сгущается темнота.

— Кто ты? Кто ты вообще такая? — Я вглядываюсь в зеленые глаза странного существа из зазеркалья. — Ты не девочка, рожденная в неудачных отношениях мамы, а инопланетянин с космического корабля, совершившего жесткую посадку в горах. Тебя случайно поймали на оживленной улице, приняли за другую, и теперь ты безуспешно пытаешься стать человеком… Ведь так? Душа и разум разбились при приземлении, и ты не знаешь, как верно, как нужно и как должно…

Однажды я ушла из царства камней вслед за бабочкой и снова обрела маму. С тех пор мама часто плакала по ночам, и лишь Андрей проникся проблемой и пытается помочь — бескорыстно, хотя мама поклялась вернуть ему все до копейки.

Он нашел специалиста — жутко дорогого, владеющего передовыми методиками. Но даже этот специалист, поработав со мной, честно признался, что мой случай почти уникален и требует детального изучения. Мало кто в семь лет залетел в этот мир чистым белым листком…

Маме было рекомендовано безоговорочно доверять ребенку и дать побольше свободы, а мне — самовыражаться и искать себя до тех пор, пока не найдется приемлемый путь.

Отсюда мамин осторожный оптимизм. Отсюда — мои татуировки, розовые патлы и убежденность, что тратить огромные деньги на еще один курс — попросту глупо…

Потому что результат общения с мозгоправом был поистине «впечатляющим»: я научилась гулять одна по городским улицам, больше не копирую чужие личности и не стремлюсь вцепиться мертвой хваткой в кого-то надежного. Но гораздо сильнее я стараюсь скрыть от себя и от родителей тот факт, что терапия попросту не помогла…

И едва ли поможет. Я навсегда останусь такой.

Я не стану нормальным человеком.

Стираю ладонями проступившие слезы, пячусь назад, и белое фарфоровое тело в отражении растворяется в сумраке.

Снова тренькает входящее сообщение. Оно от Свята, и чужая, непознанная планета тут же становится родной и знакомой.

«Ужинаю при свечах. Электричество отрубили за неуплату. Это и были мои срочные дела. Еще раз прости».

Я шмыгаю носом и срочно придумываю ответ, способный его поддержать — когда мама уезжала на гастроли и неоплаченные счета давали ЖЭКу право обесточить нашу комнату, я тоже коротала долгие вечера при свечке: учила уроки, рисовала, шила, вязала…

Набиваю пару ободряющих фраз, но внезапно понимаю, что мои слова не спасут Свята от темноты. Чтобы очистить душу от невыносимых мук, нужно сделать для него нечто большее.

И я знаю, что по-настоящему поможет мне и ему.

17 (Святослав)

Потрепавшись с матерью на отвлеченные темы, я отваливаю в комнату — включаю настенный светильник, заваливаюсь на диван и подрубаю к телефону зарядник.

Тут же приходит оповещение о пропущенных звонках от дурочки. Быстро сочиняю дежурные извинения и получаю в ответ восторженное согласие на все.

Нельзя, чтобы она соскочила, но продолжать игру ломает — я не робот, не могу вечно держать все под контролем, и от напряжения уже начала съезжать крыша. Сегодня я чуть было не запорол план, испугался и по-глупому слился. Потому что она… испугалась меня.

От природы не уйдешь: мать вечно твердила, что из-за моей сердобольности мне нужно было родиться девчонкой. В детстве она сюсюкалась со мной и до слез умилялась, зато папаша, даже на мелкого, смотрел с такой неприкрытой досадой, что казалось, будто я одним фактом существования мешаю ему дышать.

Может, я и правда рожден от другого? Я был бы рад этому факту, но каждое утро вижу в зеркале свою ублюдочную рожу — почти точную копию папашиной.

Поморгав, гаснет свет. Квартира погружается в сумерки и звенящую тишину.

— Слав, тебя же наверняка в колледже научили разбираться в проводке? — Мама осторожно заглядывает в проем и ноет: — Глянь, что там случилось? Я сериал включила…

Нехотя иду в прихожую, прислушиваюсь к голосам на площадке и смотрю в глазок — мужик в спецовке ковыряется в электрощитке, а домком услужливо подает ему пассатижи. Старый хрен сдержал слово и отрезал кабель. Добро пожаловать в темные века…

— Ищи свечи. По твоей милости у нас отрубили свет! — огрызаюсь я и возвращаюсь в комнату.

Душно, воняет плесенью и гребаной безысходностью. По стеклам хлещет дождь, из «будуара» раздаются сдавленные рыдания — привычный аккомпанемент дерьмовой действительности.

Распахиваю форточку и валюсь на диван, поудобнее укладываю подушку и по давно заведенной традиции лезу в соцсеть — мониторить страницу Яны. У нее новые «сторис», но я не могу их посмотреть: телефон вот-вот сдохнет, и окно в мир окончательно захлопнется.

Из углов выползает чернота, в башку лезут мысли о законах физики и прочности металлов, а именно: выдержит ли батарея, если к ней примотать ремень и…

На диван карабкается котенок, вышагивает по мне, как по тротуару, и бодает в подбородок теплым лбом. Шум стихии и завывания матери разбавляет громкое мурчание. Усмехаюсь, глажу его хлипкую спину и ловлю смутное дежавю — точно такой же уют я чувствовал, когда голова с розовыми спутанными волосами давила на плечо…

Сворачиваю страницу и отправляю дурочке сообщение про свечи и романтический вечер. Не знаю зачем. Просто сейчас она единственная из всех смотрит на меня как на бога.

Я еще долго втыкаю в темный потолок с отсветами фар, но ответа не приходит, и это обстоятельство напрягает.

Конечно, я поступил по-свински. Нормальная девчонка вообще послала бы меня на три буквы и была бы права, но «папину радость» держит спор.

С ней можно поступать как заблагорассудится: пудрить мозги, оскорблять и игнорировать, а ей придется терпеть.

И она будет терпеть.

Не я все это начал…

Но отмазки не срабатывают — лучше, чем есть, я не становлюсь. А телефон молчит и окончательно подыхает.

***

Головная боль просыпается раньше меня — всю ночь посреди стремного зомби-апокалипсиса я мучительно искал свой дом. Находил, вламывался внутрь и с огромным облегчением закрывал за собой дверь, но, отдышавшись, понимал, что попал в параллельную реальность — светлые обои, сувенирчики, занавесочки… На месте моего дома было чье-то чужое жилище. Стоило осознать это, и я опять оказывался в центре кишащей мертвецами площади, а кошмар начинался заново…

Ветер сотрясает деревянные рамы, врывается в открытую форточку, превращается в мощный ледяной шквал и шуршит бумагами на столе.

Продираю глаза, поднимаюсь на локтях и обнаруживаю, что сквозняк, распахнув настежь дверь, создала мама.

— Славик. — Она проходит в комнату, бесцеремонно отодвигает меня к жесткой спинке, садится рядом и тычет в морду рекламным буклетом. — Вот. Требуются работники. Пропусти сегодня занятия и сходи, а? Корона с головы не слетит. Маша любезно пригласила меня пока пожить у нее, а вот ты как собираешься обходиться без электричества?

— Машу на самом деле зовут Валерой? — усмехаюсь и, не склонив головы под тяжелым взглядом матери, забираю мятый листок.

Объявление о наборе курьеров в фирму по доставке еды. Если это не дно, то что же?

Но к пятнице мне нужно подготовить доклад, а без ноута и при свечах его реально написать разве что гусиным пером и пятистопным ямбом.

— Ладно… — соглашаюсь я, стиснув зубы, и мать радостно подмигивает.

— Вот и молодец!

Одеваюсь, вслед за ней выползаю на кухню, кормлю кота, заливаю в себя дешманский кофе и, по пути плеснув в лицо холодной водой, набрасываю ветровку и завязываю на узел шнурки.

***

В арендованном офисе толпа приезжих — они что-то каркают на непонятном языке, пялятся на меня как на пришельца или больного и вежливо сторонятся. Абстрагируюсь от внешних раздражителей, выслушиваю сказку о перспективах головокружительного карьерного роста, подписываю договор, получаю зеленую куртку с логотипом службы доставки и огромную прямоугольную термосумку.

Еще полдня я наматываю километры по городу и терплю снисходительные взгляды прохожих. Спину ломит, ноги гудят. Апофеозом абсурда стала бы встреча с кем-нибудь из прежних друзей, но мне везет — они не ездят общественным транспортом и не срезают дорогу через подворотни спальных районов.

Давлю окурок грязной подошвой, дую на замерзшие пальцы, хватаюсь за лямки и продолжаю путь.

Я в дерьме, потому что отец обещал другое будущее. Из-за него я ни черта не умею и застигнут врасплох обстоятельствами. Будь проклят этот гребаный урод…

В перерыве удается тайком подключить телефон к розетке возле офиса, но я не пользуюсь им — экономлю заряд на вечер.

Доставляю последние заказы, сдаю нервному менеджеру квитанции и чеки и, смачно послав его про себя в пеший эротический, отваливаю. Смена окончена.

Я трясусь в час пик в переполненном автобусе, а снаружи проплывают серые фасады зданий, серые лица прохожих и серые лужи. Разговоры попутчиков о тяжелой жизни, лязг и рычание мотора сливаются в монотонный шум, но мне не к чему подрубить наушники, чтобы заткнуть уши.

Дома ждет бардак, пустой размороженный холодильник, темные углы и одинокий долгий вечер — мать предпочла сбежать с тонущего корабля. Ей пофиг на меня, но злости нет — сменилась апатией. Сегодня я слишком вымотан и желаю только одного: без происшествий добраться до дивана, как можно скорее уснуть и забыть, что никому в этом мире на хрен не сдался.

В памяти всплывают огромные испуганные глаза дурочки в момент, когда я был сверху, и я ощущаю в руках предательскую слабость. До хруста сжимаю в кулаке поручень, но слабость никуда не девается.

— Сука, придурок конченый… — Упираюсь лбом в дребезжащее стекло и тяжело вздыхаю. — Какого хрена ты творишь…

Да, признаю: мне ее жалко.

Это изрядно усложняет поставленную задачу, но не отменяет ее.

Надо отдохнуть, и мозги заработают правильно. А эмоции я выключу — я умею ими управлять.

Старый микрорайон на отшибе поливает гадкий мелкий дождь.

Покидаю загазованный салон, набрасываю капюшон и по бурой листве чешу прочь от остановки. С проводов срываются ошалелые птицы, сбиваются в стаю и, хрипя, зловеще кружатся над крышами.

Призрачная надежда, что мать все же одумалась — заняла денег, оплатила счета и вернулась домой, — тут же гаснет: окна нашей убогой квартиры по-прежнему темны, во дворе ни души.

Но на сломанной лавке у подъезда я замечаю одинокую сгорбленную фигуру, напрягаю зрение и ошарашенно выдыхаю. «Папина радость»…

Как по наитию, она оборачивается, смотрит в мою сторону, и черные губы разъезжаются в невменяемой улыбке.

Я не готов к такому повороту — замираю и пытаюсь понять, какого хрена здесь забыла эта идиотка, но от усталости и сам соображаю с трудом.

Дурочка резво вскакивает, поднимая фонтаны мутных брызг, прямо по лужам бежит ко мне и виснет на шее. Едва не падаю и отстраняюсь, но она мертвой хваткой сжимает мои плечи.

— Привет, Святик! — Из ее рта вырываются облачка пара, по щекам катятся черные слезы, зубы стучат. Точно так же ко мне липнул дезориентированный испуганный котенок, когда я за пазухой тащил его домой. — Где ты был? Почему не пришел на занятия? Я так тебя ждала, везде искала!

— На работе. Ты тут какими судьбами? — выдавливаю я.

— Хочу помочь. Принесла кое-что очень нужное. Для тебя.

Она снимает рюкзак, долго роется в нем, загадочно улыбается и выгребает из его темного нутра… наличку. Две толстые пачки пятитысячных банкнот с трудом умещаются в ее мокрых ладонях.

18 (Святослав)

Я так задолбался, что не могу уловить суть немой сцены.

Дурочка держит в худых руках гребаный миллион, и таких денег, даже работая в поте лица, поднять она не могла никак…

И тут меня молнией сражают озарение и дикая головная боль: налик явно из сейфа папаши.

Он настолько расслабился, что перестал его закрывать — теперь у них настоящая семья, все строится на доверии, бла-бла-бла.

«Папина радость» воспользовалась ситуацией, умыкнула деньги и притащила их мне. Но зачем?

«Что же ты делаешь, дура?..» — я мысленно матерюсь и в ступоре смотрю в ее расфокусированные глаза. В них плещется обожание и такая преданность, что вконец становится дурно. Кажется, я перестарался и она на самом деле на мне помешалась.

— Ты хоть понимаешь, что тебе за это будет? — Хочется схватить ее за грудки и как следует встряхнуть, чтобы вернуть в сознание, но она только беззаботно пожимает плечами:

— Мама убьет, потому что я сбежала из дома, не взяв телефон. Но такое уже случалось. Я повинюсь, и меня простят.

— Я про деньги! — рявкаю я, и ее черная губа кривится от обиды.

— Они все равно лежат без дела, и лучше потратить их так! — Дурочка настойчиво сует пачки мне в руки, и я по инерции крепко сжимаю их. — Вот. Я знаю, что ты нуждаешься. Заплати ЖЭКу. Купи себе красивую одежду — ты достоин только дорогих вещей. Пусть у тебя все будет хорошо.

Глаза обжигает, словно в них попала пыль, но я стараюсь мыслить связно.

Как бы лояльно к ней ни относился папаша, такого проявления заботы о хахале он точно не поймет.

Это залет.

Черт, это кража, за такое надолго сажают! Дурочка по собственной инициативе вбила в крышку своего гроба огромный надежный гвоздь.

Она быстро прячет руки в карманы некогда моего пальто, а деньги остаются в моих руках. Невменяемая девочка вверяет мне жизнь, и только от меня зависит ее будущее.

Происходящее напоминает давний случай, приключившийся со мной во время поездки в Африку. Местные продавали туристам живых кур, и для приготовления пищи обезглавливать их нужно было самостоятельно. Отец даже вручил мне большой нож, да вот только я не смог… В итоге он сделал все сам, а потом еще долго гнобил меня за малодушие, но я все равно отказался есть сваренный из несчастной курицы суп.

Воспоминания уступают место реальности — осеннему вечеру, мерзкому дождю, безнадеге и дурочке, стоящей напротив.

Я здесь по милости ее мамочки. Это их появление разрушило мою жизнь, так какого же черта? Сейчас идеальный момент, чтобы начать действовать.

— Спасибо! Ты даже не представляешь, как меня выручила! — Я рассовываю пачки по карманам и улыбаюсь как мудак. — Не хочешь подняться? У меня нищета и романтика. И света нет. Зато есть горячий чай. И не только…

Дурочка покачивается, хватает меня за рукав промокшей ветровки и хрипит:

— А я и пришла, чтобы остаться до утра.

От ее простоты и целеустремленности тошнит. Она здесь, потому что хочет как можно скорее закончить спор, в котором мне уготована участь полного лоха и героя порноролика. Но я больше не против. Папочку тоже пора расстроить.

Галантно придерживаю ее за талию и тащу к подъезду. Она худая, ее так просто сломать — стоит лишь сжать чуть посильнее, и… непроизвольно отдергиваю руку, опережаю ее на пару ступеней и быстро поднимаюсь на нужный этаж.

Поворачиваю в замке ключ и подталкиваю ее в полумрак прихожей.

Дурочка неловко разувается, передает мне мое насквозь промокшее пальто и пустой рюкзак. Тут не хоромы, но ей, кажется, пофиг — она выискивает кого-то взглядом, и, едва сонный Славик показывает из кухни нос, взвизгивает и бежит к нему. Запускает пальцы в мягкую шерсть на тугом пузе и хихикает:

— Каким милым он стал! Живые существа чувствуют любовь и заботу и от этого расцветают. Даже бабочки тянутся к тем, кто относится к ним по-доброму!

— Халявщик он, вот и все… — Я иду к «будуару», расшвыриваю ногами скомканные шмотки и забираю из бара бутылку вермута. — Тебе надо согреться, иначе заболеешь. Пойдем.

Провожаю дурочку на кухню, услужливо отодвигаю табурет, эффектно чиркаю зажигалкой, подпаливаю фитили на оставленных матерью свечах и наполняю густым пойлом стаканы.

«Папина радость» восторженно разглядывает меня, томно вздыхает и периодически забывает закрывать рот.

Я несу какой-то лютый бред: якобы мне с ней хорошо и пора открыто ходить по шараге в обнимку, а еще — всем рассказать, что мы теперь вместе.

Пьяный язык заплетается, но включать актерские навыки нет желания и сил — подливаю вермут в стаканы, тупо спаиваю ее и напиваюсь сам. Так будет легче перешагнуть через себя и ненужные принципы.

— Свят, а если бы ты узнал обо мне кое-что неприятное… — Она вытягивает из моей пачки сигарету и прикуривает от огонька свечи. — Ты бы смог меня простить?

Мне становится смешно. Неужто дурочка пришла повиниться? В любом случае уже поздно — я в нужной кондиции и на обочину не сверну. Дело больше вообще не в ней. Дело в папашином скотстве.

— Мало ли что было, — отзываюсь я беззаботно и накрываю ладонью ее холодные пальцы. — Не думаю, что у тебя есть какие-то реально страшные секреты. Мы знакомы пару недель, а мне кажется — всю жизнь. Я тебе доверяю.

Дурочка закусывает губу и «плывет» — глаза стекленеют, на щеках проступают красные пятна, с сигареты падает пепел и бесшумно приземляется на грязный пол. Телефона у нее действительно нет, а рюкзак валяется в прихожей, но это досадное обстоятельство не уменьшает ее желания потрахаться, значит, самое время начать игру.

Вынимаю из кармана свой, включаю и делаю вид, что смотрю на время. Индикатор батареи показывает три полоски. Хватит минимум на получасовой видос, и очень скоро папочка убедится, что его любимая дочь — вовсе не «великодушная отзывчивая девочка», а глупая шлюха.

Я встаю, беру ее за руку и молча веду в комнату.

Пока она зажигает прихваченные из кухни свечи и в священном ужасе осматривается, я включаю камеру и прислоняю смартфон к вечно пустующей вазочке.

На стенах оживают тени и сполохи теплого света. Девчонка, готовая на все, прерывисто вздыхает в метре от меня, и системы не сбоят — я чувствую возбуждение. После трех стаканов приторного вермута она кажется вполне красивой, пульс разгоняется до бешеной скорости, кровь грохочет в ушах.

Дальше падать некуда, значит, и больно уже не будет.

Я сажаю ее на диван и пристально смотрю в глаза — в них все тот же испуг, трепет и покорность судьбе. Сейчас она не имеет ничего общего с прожженной шалавой из шараги, но сомнения — единственное, что может испортить мой план, и я усилием воли подавляю их.

Подаюсь вперед и засасываю ее холодные губы. Быстро расстегиваю пуговицы и застежки, не встречая сопротивления, стаскиваю с нее шмотки, толкаю на подушку и отпускаю тормоза. Мне все равно, кто сейчас передо мной — главное, что она тоже хочет. С ней не надо церемониться, о ней не надо заботиться — это намного проще, чем с бывшей. Она поддается всем моим движениям, выгибается, тяжело дышит и стонет, и я в невменозе сбрасываю худак, целую ее куда придется и шарю ладонями по голому телу.

— Свят… — До меня не сразу доходит, что ее трясет. От страха или желания — я не знаю, но замираю, и она еле слышно шепчет: — Ты — все для меня. Я тебя люблю! Я очень сильно тебя люблю!

Это признание бьет под дых, и реальность распадается на фрагменты.

Доверие в распахнутых глазах. Тоненькие запястья, сжатые моими пальцами. Размазанные губы. Слезы. И невыносимое тепло под ребрами.

Посреди темноты и безысходности тоже можно быть кому-то нужным, не чувствовать одиночества, гореть и хотеть жить…

Я срываюсь с катушек и люблю ее. Не забочусь о ракурсах и о том, как буду выглядеть на видео. Я не имею ее. Я тоже ее люблю.

19 (Регина)

Яркий свет, проникнув сквозь шторки опущенных век, заливает сны алой краской. Открываю глаза и на миг зажмуриваюсь — в десяти сантиметрах от своего я вижу идеальное, убийственно красивое лицо спящего Свята.

Мы едва умещаемся на узком диване, и моя пятая точка нависает над пустотой, но каменные объятия надежно удерживают меня от падения на пол.

Мы оба совершенно голые.

От вчерашних излишеств слегка мутит, каждая косточка болит и ликует, а от невероятной легкости хочется кричать. Я помогла ему справиться хотя бы с одной проблемой — он больше не нуждается в деньгах, а сегодняшняя ночь стала приятным бонусом. И — да. Я выжила.

«Гафарова, вы распущенная!» — любила говаривать завуч по воспитательной работе, но я до сих пор не догоняю, что означает это слово. Я больше не сплю с малознакомыми мальчиками, но мимо такой красоты пройти не смогла.

И не смогла бы ни дня притворяться незаинтересованной, потому что больше не могу без Свята жить и дышать.

Разглядываю его точеные черты и задыхаюсь от восторга и трепета. Он мой, черт возьми. Он мой!

Он сказал, что знает меня всю жизнь и доверяет. Мы договорились стать парой.

А ведь наше появление в обнимку произведет в колледже настоящий фурор — неприступный отличник Рябинин и самая отбитая первокурсница — я…

Осторожно высвобождаюсь из его захвата, собираю разбросанные по полу вещи и выскальзываю в коридор.

Натыкаясь плечами на обшарпанные стены, шагаю по застывшим на полу квадратам солнечного света, и пылинки золотыми искрами кружатся у ног. Тихий и странный заколдованный мир.

Квартира Свята похожа на ту, где раньше жили мы с мамой. Но мне — дикому сорняку — было в ней нормально, а вот эксклюзивно красивому мальчику категорически не подходит такой антураж.

Я бы все отдала, лишь бы забрать его отсюда. И деньги — самое малое, что я могу для него сделать.

На кухонном столе скучают пустые стаканы и ощетинившаяся окурками пепельница. Миска Славика под столом наполнена кормом, рядом с ней притаилось блюдце с водой.

Проявление заботы Святу к лицу. Он становится завораживающе, обезоруживающе прекрасным, когда делится с кем-то частичкой души.

Я всхлипываю, утираю повлажневшие глаза и сладко потягиваюсь.

Ворую из пачки Свята сигарету и прикуриваю от его зажигалки. Долго всматриваюсь в осень за окном — пожелтевшие кроны, полинявшее голубое небо, черные точки птиц высоко в облаках, но до предела обостренные эмоции не вмещаются в груди и снова выступают слезами на глазах.

В Святе столько же достоинства и силы, сколько камней в долине у подножия высоких гор. А одиночества — больше, чем людей в безликой толпе огромного города.

Эта ночь стала его исповедью. Он показал мне все грани тоски и боли, исступленную страсть и надежду. И настоящую красоту, на которой держится мир.

Несколько раз глубоко затягиваюсь и выдыхаю, тушу окурок о хрустальное дно, застегиваю лифчик, натягиваю юбку и блузку и крадусь к двери. Быстро обуваюсь и, прихватив пальто и рюкзак, выскальзываю в подъезд.

Раннее утро встречает меня легким морозцем и заряжает оптимизмом, хотя по щекам все еще предательски текут теплые капли.

За забором колледжа пусто, значит, время подготовиться и появиться на занятиях во всеоружии еще есть — я никуда не прихожу дважды в одном и том же наряде.

Да и рядом со Святом… должна быть девушка ему под стать.

Я легко добираюсь до остановки, ориентиры — неприличное граффити, выкрашенный синей краской балкон, цветы на подоконниках — сами попадаются на глаза и ведут в нужном направлении, а ботинки «Прощай, молодость» почти не касаются земли.

Губы горят, по венам бежит электричество. Я неотразима без всяких масок и широко улыбаюсь, и пусть недовольные пассажиры автобуса первыми отводят взгляды.

Покидаю недружелюбный салон и, не сворачивая, иду вдоль белых аккуратных заборчиков и розовых кустов. Безбрежное, кристально-чистое счастье отравляет только по глупости затеянный спор, но я твердо намерена от него отказаться.

Вероятно, сегодня я получу по роже от Кэт.

Ну и пусть. Не впервой.

Я стерплю любые унижения, только бы за душой больше не было грязи.

Под подошвами хрустит тонкий ледок, свежий ветер взъерошивает волосы и отвлекает от мрачных мыслей.

Скоро я снова увижу Свята. Интересно, какими будут его глаза — дождливыми и пустыми или обжигающими темным огнем?

Видит бог, я старалась ему угодить. Старалась так, что еле держусь на ногах.

Ключ падает из непослушных пальцев, поднимаю его, с огромным трудом справляюсь с замком и вхожу в притихшую, залитую солнцем гостиную, по-особенному торжественную по утрам.

Навстречу привидением выплывает бледная мама — под покрасневшими веками пролегли тени, на лице нет ни следа мейкапа, рука сжимает телефон. Она всю ночь ждала звонка…

— Регина! Ты что вытворяешь? Где ты была? — Гневный тон мгновенно сменяется спокойным и ровным, но я вздрагиваю и опускаю голову.

— В гостях. — Я откладываю рюкзак и снимаю ботинки, пытаюсь обойти маму, но она встает на пути, с тревогой рассматривает мой почти уничтоженный макияж и морщится от запаха перегара.

— Ты хоть понимаешь, как я волновалась? Мы же договорились, что такого больше не повторится. Ты пообещала Андрею вести себя ответственно!

— А я и веду себя ответственно! — Я не желаю признавать ее правоту, но не выдерживаю взгляд. — Я спешу, мне надо собираться в колледж, мам…

— Значит, безответственно себя ведет твой кавалер! — Совершенно не зная Свята, она пытается его очернить, и я взрываюсь:

— Мам, он ответственный! Я больше не общаюсь со всякими отбитыми уродами…

— Но он не знает твоей истории, Регина! — настаивает мама. — И может случайно тебе навредить!

Меня мутит — от похмелья или страха, — но я обнадеживающе улыбаюсь:

— Он никогда не оставит меня одну. Только не он! Хочешь, я вас познакомлю? В ближайшее время он придет на чай, обещаю! И ты наконец перестанешь сомневаться.

***

В запасе еще полчаса. Я запираюсь в комнате, распахиваю шкаф, выгребаю из него кучу вещей и прихорашиваюсь у огромного зеркала в дверце. Сегодня мой день скрасят черные брюки и голубой свитер с глубоким вырезом, открывающим плечо, волосы, собранные в высокий хвост, и коралловая помада. И тонкие стрелки в уголках лихорадочно горящих глаз.

За десять минут до звонка выхожу из автобуса и, расталкивая неповоротливых студентов, бегу к воротам, но у курилки замедляюсь и одергиваю пальто. Высокий парень, словно сошедший с рекламного плаката, мгновенно приковывает внимание, и коленки подкашиваются.

Как во сне направляюсь к нему и гадаю, каким будет его первый шаг. Сможет ли он без смущения посмотреть мне в глаза? Спросит ли, как я? Или крышесносно улыбнется и галантно поднесет огонек к моей сигарете?

Он метко отправляет окурок в урну, закидывает в рот жвачку, поправляет рюкзак и идет прямо на меня.

С трудом справляюсь с головокружением, и стая бабочек с огненными крылышками взвивается в груди.

«…Свят… Ты даже не представляешь, насколько сильно нужен мне… Среди безмолвных камней или в шуме безликой толпы я пойду за тобой. И буду видеть перед собой только тебя…» — проносится в пустой голове, и я до боли закусываю губу.

Аромат его волшебного парфюма опаляет чувства, знакомое тепло парализует волю. Я вот-вот лишусь сознания и упаду на разбитый асфальт, но Святослав, скользнув по мне незаинтересованным взглядом, молча проходит мимо.

20 (Регина)

Я долго смотрю ему вслед и не могу вдохнуть — грудь словно под завязку набили тяжелыми камнями.

Этой ночью он душой и сердцем был со мной, но его страсть превратилась в холодную отстраненность.

Чем я обидела его? Неужели никогда не научусь разбираться в людях?

Оболочка взрослой неунывающей девахи — плод многолетнего труда мамы и специалистов — мгновенно отлетает вместе с ледяным ветром, я превращаюсь в маленькую девочку, обнаружившую себя посреди города камней — огромного, враждебного, мертвого. Я не знаю, что делать, что думать, что чувствовать, но чувствую ожог, разъедающую, как кислота, обиду, слабость в теле, головокружение и горячие слезы на щеках.

— Нет… Не уходи… Пожалуйста!.. — Облачком пара слетает с губ, а ноги срываются с места, но тяжеленная рука обрушивается на плечо, и я мгновенно просыпаюсь.

Резко разворачиваюсь и натыкаюсь на Кэт — ее поросячьи глазки с любопытством шарят по мне.

— Регинчик, привет! Ты с похмелья, что ли? Выглядишь сегодня дерьмово. Кстати, часики-то тикают. Как там наш спор? Есть подвижки?

— По поводу спора… — Цепляюсь за лямки рюкзака и раскачиваюсь на каблуках, соображая, с чего бы начать, но неослабевающая боль в душе превращается в одуряющий шок. Я не могу подобрать нужных слов.

Кэт ухмыляется и вальяжно идет к корпусу, Даша и Мила подобострастно семенят следом. Собрав остатки воли, я плетусь за ними и изо всех сил стараюсь не отстать.

Мне все еще нужно быть отмороженной и веселой. Неправильная голова не могла уяснить простейших вещей, но хорошо освоила этот способ выживания — при нем ничто не выбивало из колеи.

Однако сегодня все закончится. Я стану посмешищем. Полным нулем.

Бабочки улетели, и я, вероятно, не выберусь…

Старательно записываю в тетрадь задания, но пальцы дрожат, а объяснения преподавателя растворяются в тревожных мыслях о Святе. Достаю телефон и набираю ему сообщение с просьбой поговорить, но оно так и висит непрочитанным, а звонки остаются без ответа. Он не появляется ни в столовке, ни в коридорах, ни в курилке, хотя я, задыхаясь от ужаса, высматриваю его во все глаза.

Отделившись от девочек с их надоедливыми расспросами, внимательно изучаю расписание занятий третьего курса и понимаю, что каждый раз нам со Святом помогало встретиться настоящее чудо — у него вообще нет пар в нашем корпусе.

Я думаю о нем не переставая и скучаю как сумасшедшая. Никого вокруг не вижу и не слышу, на лестницах натыкаюсь на людей, роняю ручки на парах и беспрестанно всхлипываю от одиночества и безысходности. Он не мог просто так, без причины, оставить меня…

Что-то точно случилось. Он не мог…

После занятий курилку заполонили жаждущие никотина студенты, и я предлагаю Даше, Миле и Кэт пойти за спортзал. Укромное место, отгороженное от мира глухой стеной и кустами сирени, считается в колледже легендарным — там запросто средь бела дня уединяются парочки или любители всяческих запрещенных веществ, и оно как нельзя лучше подходит для экзекуции.

Прежней я оттуда не вернусь, но с дорожки, по которой иду, виден дом Святослава, и решимость во мне только крепнет. Этот путь единственно правильный. Пришла пора исправить ошибки.

Раздвигаю кусты, судорожно вдыхаю и хриплю:

— Девчонки, я хотела вам кое-что сказать… — Я встаю между Кэт и ее подружками и быстро опускаюсь на колени.

Брюкам хана, недоумение на размалеванных опухших лицах девочек непередаваемо, но мне вдруг становится легко. Что бы ни творилось в душе у Свята, сделав это, я все равно стала ближе к нему. Стала красивее.

— Ты чего? — Кэт хихикает. — Молиться на меня собралась?

— Нет, Кэт. Официально, при свидетелях, признаю: я проиграла.

Физиономию Кэт перекашивает от удивления, а потом — от облегчения и превосходства, нарисованные брови ползут вверх.

— Да ла-а-адно, Гафарова, че так сразу-то? Время еще есть. Ты же с ним типа даже гуляла, и он, с твоих слов, был не против отдаться… Я уже приготовилась полюбоваться на его задницу на видео, а ты тут несешь какую-то хрень.

— Он погулял со мной пару раз и сказал, что я — не его уровень. Не приплетай его, Кэт. И… прости меня. За все.

— Стоп! — Кэт разворачивается к притихшим Миле и Даше. — Девки, снимайте быстрее! Не видите: эта звезда мне проспорила и извиняется за гнилой базар!

Мила вытягивает из кармана джинсов телефон и наводит на действо бесстрастный глаз камеры.

— Извиняйся громче, ну! — командует Кэт, замахивается и лупит меня по щеке. — Кто там взял твой кошелек?

Я отшатываюсь, сжимаю зубы и терплю — ненавижу несправедливость, но она всегда побеждает.

И я прошу прощения у подлой воровки за то, что когда-то назвала вещи своими именами:

— Катюх, я была не права. Я сама его где-то посеяла. Прости, пожалуйста. Мне жаль.

— Так-то лучше. Уродка! — В лицо прилетает плевок, а под дых — удар носком грязной кроссовки. — Че стоите? Типа вас она не бесит, не?

Я скрючиваюсь и накрываю руками голову.

Меня били, били много раз — мне не привыкать к пинкам и ударам. Только очень жалко пальто — красивое, дорогое, уютное. Придется постараться, чтобы восстановить его первоначальный вид. Но я не вылетаю из реальности, адекватно воспринимаю происходящее и вопреки всему улыбаюсь.

Еще раз смачно харкнув, Кэт заканчивает показательное выступление и, удовлетворенно гогоча, в сопровождении свиты отваливает.

Сажусь на задницу и стираю с губы соленую кровь.

Вот он — социум. Жизнь как она есть. Можно истратить на реабилитацию и крутых психотерапевтов еще не один миллион, но бабочка не прилетит и не спасет, а тот, кто ею казался, равнодушно пройдет мимо. Так происходило всегда. Разве что трепещущие крылышки не были такими ослепительно красивыми.

Меня трясет от невыплеснувшегося адреналина и смертельной тоски.

Зачем я вообще кого-то обвиняла в краже?

Недавно ради Свята я тоже взяла кое-что без спроса.

И даже если бы представился шанс отмотать назад, я бы все равно сделала это.

Потому что ему больше никто не мог помочь.

***

Спотыкаясь, я плетусь вдоль ровных белых заборчиков и смотрю в небеса — за их голубоватым легким газом спрятался неведомый космос. Эмоции и мотивы людей — тот же космос, и я никогда не научусь их распознавать.

Синяки и ссадины на теле наливаются болью. Я устала и хочу домой — на огромную, пустую, понятную планету, где камни были злом, а красота — добром.

Вламываюсь в гостиную и, не разуваясь, спешу в ванную. Счищаю с дорогого черного драпа листья и землю, замываю потеки и пятна. К счастью, мама занята приготовлениями к открытию и до позднего вечера пробудет в салоне, а у меня есть возможность привести в порядок пальто. Я верну его владельцу в целости и сохранности, когда он выйдет из тени. Мы с братом станем большими друзьями, и он меня защитит — раз уж Свят не захотел.

Мама возвращается за полночь — уставшая и счастливая, но вид бледного существа, выплывшего из потемок, пугает ее и мгновенно стирает улыбку. Кэт не оставила на лице синяков, но мама все равно улавливает мой настрой и с порога учиняет допрос:

— Ради бога, скажи, что стряслось? Проблемы с ребятами? Тебя обидел парень?

— Ничего. — Я равнодушно пожимаю плечами, выворачиваюсь из цепких рук, ухожу на кухню и наполняю стакан холодной водой.

— Регина, пожалуйста. Мне жаль, что сегодня не получилось остаться с тобой… — продолжает преследовать мама, но я огрызаюсь:

— У всех нормальных людей бывают проблемы. Они справляются, ма. И если я «совершенно нормальная», то тоже справлюсь, разве нет?!.

***

Остаток недели проходит в делах. Мама разрывается между поставщиками, рекламщиками, прессой и мной — но я не прошу участия. Отсиживаюсь в комнате и шью — за эти дни гардероб пополнился платьем из зеленого струящегося шифона и винтажных шелковых кружев. В такие вещи облачаются только по случаю важных торжественных мероприятий, и я, несмотря на неудачи и распухшие от слез глаза, верю, что когда-нибудь обязательно примерю его и буду в нем самой счастливой.

Каждое утро я упорно наношу яркий макияж, надеваю самые безумные вещи и иду в колледж. Отстегиваю Кэт тысячу рублей, занимаю место на галерке, вытягиваю ноги и смотрю на осень, то плачущую, то сияющую за окном.

Про меня ходят слухи. Стараниями Кэт только слепой не увидел чертову запись моего унижения, и даже те, кто не интересовался мной, теперь уверены, что «Гафарова — чмо и не следит за языком, а Святоша Рябинин послал ее из-за венерической болезни».

В меня тычут пальцами, обзывают шалавой, ставят подножки и противно ржут вслед.

Но мне нравится версия большинства — в ней не упоминается спор, и статус Свята не пошатнулся. Сам же он закинул мой контакт в черный список и остался на недосягаемой высоте.

Мир тесен: я часто замечаю его у корпусов — издали, со спины, вполоборота, но спасаюсь от невыносимой боли бегством. Падаю в бездну и, чем слабее становлюсь, тем сильнее и изощреннее надо мной издеваются.

Я больше не могу открыть рот, чтобы нормально ответить, забываю родной язык, значение слов, интонации, звуки, теряю себя…

Снова стало сложно ориентироваться в пространстве — иногда паника скручивает внутренности прямо посреди проверенного маршрута, и я долго не могу отыскать ни балкона, ни цветов, ни граффити на стене дома, где живет Святослав.

Но я выше всех сплетен и упрямо прихожу в колледж. В надежде мельком увидеть его, задохнуться и захотеть жить.

***

Сквозь слои ваты и облаков пробивается мамин восторженный возглас, звуки поцелуев и грохот чемоданов. Приехал Андрей, но ранний час, осенний дождь и суббота напрочь лишают меня воли. Отворачиваюсь к стене и с удовольствием окунаюсь в недосмотренный сон — красивый и намного ярче яви.

Однако спокойствие длится недолго — его нарушают шаги у кровати и встревоженный шепот над ухом:

— Регина, кое-что пропало из сейфа… Ты показывала приходившему парню кабинет Андрея?

Я взвиваюсь на подушках, в ужасе смотрю на маму и отчима, и в глазах темнеет. Я не хочу, чтобы они забрали деньги у Свята, но, если не признаюсь в содеянном, он точно окажется в беде!

21 (Святослав)

Деньги, принесенные дурочкой, тратить я не собирался — тем же утром, умирая от похмелья и мутного чувства, похожего на вину, до лучших времен спрятал в коробке с хламом и попытался сосредоточиться на более важных вещах — учебе, долгах и поисках работы.

Но еще один день в курьерском прикиде и вечер при свечах прикалывали мало — вернувшись из шараги, я все же вытащил из пачки десять бумажек и заплатил по счетам. А потом зарулил в ТРЦ и купил нормальную куртку — не самую дорогую, но все же лучше, чем отстой из секонд-хенда, болтавшийся на моих плечах.

И вот теперь сижу в баре и стараюсь хорошенько накидаться. Я имею на это право — папаша, вечно кичившийся размерами заработка, на меня почти ничего не тратил. Он мне многое задолжал.

С нижних этажей доносятся звуки голосов, крики детей, шум эскалаторов и рекламные объявления. Я приятно расслаблен, джин обжигает горло и согревает кровь, возвращая почти утраченное чувство свободы.

Не знаю, что там повернулось в башке у дурочки, но сейчас я ей благодарен. За щедрость.

Усмехаюсь и опрокидываю в рот содержимое стакана.

Не ожидал, что «папина радость» станет настолько легкой добычей и даже немного разочарован. Хотя… нет. Мне плевать. Плевать на нее и на ее проблемы.

Мать говорила, что эта отмороженная переспала с половиной старшеклассников в школе и изрядно подпортила кровь своей матушке и моему папаше.

Она плохо училась, а девятый смогла окончить только при помощи взятки, которую отец лично дал директору на лапу. За взятку ей нарисовали хоть какие-то оценки, за взятку — и немалую — приняли в местную шарагу. Зря я сомневался в правдивости этих рассказов — «папина радость» реально тупая. И шалава — настоящая, идейная.

Я сталкивался с такими в прошлой жизни — вечно крутились вокруг нашей тусовки и искренне любили всех, с кем трахались. Это хуже, чем продавать себя за деньги, и я старался их избегать…

Сколько бы папаша ни убеждал себя и окружение, будто Наташа и ее дочь хорошие, у меня на руках есть доказательство обратного.

Я получил от дурочки желаемое, и даже перевыполнил план, а за попытку выставить меня посмешищем она наказала себя сама.

Единожды переступив черту, становишься способным абсолютно на все — сверхчеловеком, гребаным богом. Перед тобой открываются сотни возможностей, недоступных порядочным, совестливым лохам.

Поэтому утром я прошел мимо.

Смотрю на веселых девчонок, без стеснения разглядывающих меня, и прошу бармена повторить. Глушу джин и, окончательно окосев, покидаю нагретый задницей стул.

Я видел — ей было плохо. Но взвалить на себя ответственность я не готов.

Она не знает, что я — тот самый сводный брат. Она слишком восторженная. У нас нет ничего общего.

Я был пьяным в дрова, ни черта не помню о прошлой ночи, но видео одним глазком все же глянул. От него до сих пор мутит.

Лучше побуду пока подонком.

ТРЦ закрывается, и бар вместе с ним. Покупаю бутылку навынос, застегиваюсь под горло и, шатаясь и спотыкаясь, через студеную тихую ночь иду к излюбленному месту — полуразрушенной стене, возвышающейся над заброшками и прошлой сытой жизнью.

Бросаю на кирпичи рюкзак, сажусь, прикуриваю от дешевой зажигалки, сворачиваю горлышко джину и снова пью.

Я реально «весь в мать» — лечу гнилую душу алкоголем, самооправданием и игнором возникающих проблем. Получается плохо…

Широко распахнутые глаза, тихие всхлипы и стоны, засевшие на подкорке, не дают прийти в норму, провоцируют приступы удушливого тепла под ребрами, выступают слезами, и я отвешиваю себе ощутимую оплеуху.

— Соберись, ушлепок конченый… Хватит! — Я матерюсь, снова и снова пью, и мысли проясняются.

За спиной стоит ощетинившийся инеем сентябрь, тишина давит на уши, белые облачка дыма вырываются изо рта и отлетают в черный космос. Он понятен мне. Он такой же, как я. Холодный и пустой.

Еще несколько раз прикладываюсь к бутылке, вспоминая моменты из прошлого и, кажется, понимаю, почему вырос таким. В нем не было ничего хорошего — ни покоя, ни понимания, ни тепла. Отстраненность выработалась сама, как ответная реакция на вопли и скандалы.

Родители и понятия не имели, как строить отношения, любить и правильно воспитывать детей. Они ненавидели друг друга, старались побольнее задеть, осыпали проклятиями, орали до хрипоты.

А потом придурок резко переобулся…

Окно моей комнаты светится желтым. Мне известна вся подноготная папочкиной новой семейки, и теперь, сколько бы тот ни строил из себя покаявшегося грешника и счастливого отца и мужа, я не успокоюсь, пока не увижу в его глазах беспомощность и страх.

Я заставлю его вспомнить о моем существовании.

Это отличный план.

Бросаю недопитую бутылку в чахлые кусты под стеной, сплевываю под ноги и, шатаясь, отваливаю.

***

Мать дома — открывает дверь, как только я подхожу к ней, и нервно теребит край линялой футболки.

— С возвращением! — приветствую заплетающимся языком, глупо хихикаю и даю себе зарок больше не бухать — это и так привело неизвестно к чему.

Прохожу в комнату, включаю светильник, и тусклый свет лампы кажется чудом. Мебель и стены качаются, над головой кружит вражеский вертолет, к горлу подступает горечь. Мать не замечает моей кондиции и врывается следом.

— Славка, на пару слов… — Она опирается ладонью о косяк, но промахивается и врезается в него плечом. — Я так понимаю, мальчик мой окончательно вырос, раз не стесняется приводить сюда девок, пить мамин вермут и разбрасывать по полу презервативы…

Она тоже пьяна, по обыкновению плетет чушь, но сейчас перешла все границы, и я морщусь от дикого кринжа:

— Что тебе нужно, ма?

— Славик… Говорю с тобой как со взрослым человеком. В общем… мы с Валерой хотим съехаться. Хватит ждать у моря погоды — надо устраивать личную жизнь. Твой отец все равно не одумается и не обзаведется совестью. Так в чем смысл? А Валера… У него тесная комната в коммуналке, к тому же с дачи переехала мать с дурным характером. Я прошу тебя сейчас от всего сердца: вернись к отцу, а? Там тебе будет лучше.

Я молча офигеваю, и мать прорывает:

— Думаешь, я не вижу, как тебе тяжело, Слав? — Она заливается крокодильими слезами и вытирает их дрожащими пальцами. — Я же каждый божий день чувствую себя виноватой. Получается, все из-за меня. Ну не стою я таких жертв, пойми! Там все твое. Принадлежит тебе по праву. Вернись и оттяпай у него свою долю. Иначе она достанется чужим людям…

Доводы матери звучат складно, но на самом деле означают лишь одно: мать запросто променяла меня на молодого хахаля. А моя самоотверженность на хрен никому не сдалась…

— Пожалуйста, иди и проспись. Ради бога, давай поговорим утром?

Я выпроваживаю ее из комнаты и закрываю дверь.

Падаю лицом в подушку, пытаюсь уснуть, но она пахнет горными цветами и травами, солнцем, теплым дождем и чем-то невесомым, как мечта, которая все еще может сбыться.

***

Временами я нежно люблю свою шарагу — учебу без напрягов, куратора и преподов, переживающих за меня как за родного, восторженных девчонок, для которых являюсь недосягаемой звездой, душевного быдлана Севу и его разухабистый юмор.

Совсем недавно, на первом курсе, он казался мне инопланетным дуболомом без мозгов и перспектив, а теперь я выкупаю все его приколы, и нас поджидает примерно одинаковое невнятное будущее.

В понедельник он где-то купил за двадцатку убитую в хлам «классику», и до конца недели самой насущной проблемой стал поиск автозапчастей на сайтах объявлений.

Пару раз со спины я видел Гафарову — покачиваясь, та шла в неизвестном направлении и куталась в бежевую куртку необъятных размеров, но я оперативно линял.

Как проклятый, налегаю на теорию, в общественных местах шараги появляюсь редко, но интуиция улавливает странное оживление — шепот, внезапно смолкающие при моем появлении голоса, смешки и возню.

Знакомые и незнакомцы прячут глаза и улыбаются, и только Сева со свойственной ему прямолинейностью в пятницу выбалтывает в курилке:

— Свят, а почему ты с ней не стал? Красивая баба. Отбитая, правда. Но я бы не отказался ее объездить.

— Ты вообще о ком? — Я затягиваюсь. Сигарета на четверть становится пеплом и осыпается на притоптанную грязную землю.

— О Гафаровой с первого курса. Говорят, она бегала за тобой, а ты ее шваркнул.

Сплевываю и чертыхаюсь.

Я ни с кем здесь не взаимодействую, но постоянно становлюсь предметом сплетен — людей притягивает и волнует все непознанное, информационный вакуум в таких случаях они обычно заполняют предположениями и домыслами.

Мое появление на публике с дурочкой не могло не вызвать бурления масс, и коллективный разум породил трагическую историю нашего расставания. Почему бы не поддержать годную легенду.

— Ну было, и что? Разве я виноват, что не на помойке себя нашел? — Я натягиваю самую мудацкую из ухмылок, а Сева потрясенно качает головой:

— Ну ты и тип… Красава…

***

Под диваном разражается воплем телефон. Я вздрагиваю от неожиданности, матерюсь, шарю ладонью по полу и с трудом разлепляю один глаз. Звонит отец.

Я не удивлен: родители никогда не отличались адекватностью, а лютую дичь начинали творить почти одновременно, не сговариваясь. Помимо стенаний матери, за несколько дней засевших в печенках, меня ждет еще один сюрприз — едва ли приятный.

— Чего тебе? — огрызаюсь вместо приветствия, и мозг валуном катается в пустой от недосыпа башке. Шесть утра…

— Славик, здравствуй! — откашливается он. — Я в городе. Скажи мне, ты, часом, не заходил домой?

— А что? Пропало что-то? — усмехаюсь и с интересом разглядываю серый потолок с розовыми отсветами восходящего солнца. — Может, замешана твоя сучка или ее дочь?

— Рот захлопни, мерзавец! Регина — хорошая девочка, а за такие слова о Наташе я тебе морду разобью! — рявкает папаша, и я скриплю зубами — осознание своей ненужности режет по живому.

Не надо было отвечать на звонок.

— Я давно отдал тебе ключи, опомнись… — отвечаю устало. — Присмотрись получше к тем, кого пригрел.

Папаша вопит, и что-то, на миг ожившее в душе, снова отмирает — теперь уже насовсем. Безотчетная надежда сменяется холодной яростью.

— Слушай, я хочу прийти завтра… — хриплю в трубку и прикрываю глаза. — Поклониться в ноги твоей Наташе и познакомиться с «сестрой». Ждите. Я приду не с пустыми руками.

***

Я привык ко всеобщему вниманию, никогда не терялся перед толпой, но пережить субботу, будучи героем сплетен, стоило немалых душевных сил.

Занятия окончены, я спешу домой, но Сева нагоняет меня у курилки, стреляет сигарету и опять пускается в рассуждения о житье-бытье. Изображаю заинтересованность, хотя боль, засевшая в висках после утреннего разговора с папашей, не дает сосредоточиться на Севином бубнеже.

— А, да. Забыл рассказать. Ты в курсах? — Сева лезет в карман ветровки, достает телефон и сует мне под нос. — Верка говорит, там еще какой-то спор был…

И я вижу, как дурочку бьют по щекам, оплевывают и пинают шмары-первокурсницы — особенно усердствует кобыла с намалеванными бровями.

От негодования сжимается кулак — естественная реакция нормального человека на увиденное, но досматривать не тянет.

Возвращаю телефон Севе, прощаюсь с парнями в курилке и иду к ржавым воротам.

Передо мной, загребая ботинками землю, ковыляет Гафарова — куртка испачкана, в походке нет былой легкости, выцветшие патлы напоминают гнездо, а сама она — городскую сумасшедшую.

Позади раздается взрыв хохота, меня обгоняют те самые девахи с видоса. Они резко толкают Гафарову в спину, и та приземляется коленями в грязь. Заправляет за уши волосы, спокойно собирает высыпавшиеся из рюкзака ручки и растерянно осматривается.

Меня это не касается…

Но возмущение, недоумение и здоровая злость не позволяют сделать больше ни шага.

Ее зеленые глаза находят мои — доверие и ужас в них выворачивают душу наизнанку.

Тонкие косточки. Всхлипы и стоны. Тепло под ребрами. Невыносимое ненужное лишнее тепло…

Спор.

Она слила его, хотя имела все шансы выиграть. Вот за что тупые мрази ее гнобят.

Я сбрасываю оцепенение и срываюсь с места. На ходу отыскиваю снятое мною видео и делаю скрины — несколько фотографий с моей четкой рожей, дающих примерное представление о происходящем, но не более.

— Эй, как тебя там. На пару слов! — Я ловлю шаболду, толкнувшую Регину, за рукав, разворачиваю к себе и тащу обратно. Та икает от изумления и улыбается:

— Ого! Приве-е-ет… Как дела?

— Отвали от нее, я два раза не повторяю. Если не доходит, сделаю так, чтобы дошло.

Мразь нахально пялится на меня, но тут же сдувается и краснеет — еще ни одна живая душа не выдерживала мой пристальный взгляд.

— Впрягаешься за нее, Рябинин? — усмехается она. — Да ты хоть знаешь, почему эта сучка к тебе подваливала?

— Знаю! — перебиваю я, начиная уставать от ее ужимок. Вокруг собираются зеваки, но мне все равно. Подношу к ее опухшей наштукатуренной физиономии телефон, встаю рядом и, приобняв ее за плечо, медленно листаю фотографии.

— Ну что, увидела? Она выиграла спор. Это ты должна ползать перед ней на коленях. Радуйся, что ей это на хрен не нужно.

— Пошел ты, Святоша! — верещит деваха и бьет меня по руке. Поросячьи глазки краснеют. — Этого мало. Где признание? Где видео?

— Так сильно желаешь увидеть меня в деле? Исключено. Эта опция доступна только красивым девчонкам.

В гробовом молчании я возвращаюсь к Регине, обхватываю ее острые локти, поднимаю на ноги и волоку к дыре в заборе, а она мешком виснет на мне.

22 (Регина)

Самые страшные времена наступали, когда налетал ветер, над головой сгущались тучи, и в горах раздавался зловещий рокот грома. Он вызывал в недоразвитой душе настоящий ужас — звериный, безысходный, невыносимый. Я умирала с каждой грозой и оживала с каждым новым лучом солнца, и никто не объяснял мне суть явлений и вещей.

О природе гроз я узнала только на уроках физики в школе, но побороть мучительные детские страхи не смогла до сих пор.

Сегодня с самого утра в небе во всю мощь сияет гребаное солнце, но гулкие раскаты оживают в глубинах памяти и пугают до одури — реальности переплетаются, искажаются, проваливаются друг в друга, но рядом нет проводника…

Смятая купюра снова перекочевывает в карман не скрывающей радости Кэт, и исписанная непристойностями парта до конца занятий становится моим пристанищем.

Обняв себя слабыми руками, я блуждаю по бесконечным коридорам и лестницам, натыкаюсь на испуганные взгляды, кривые ухмылки, взрывы хохота и открытые двери. Меня мутит.

Ничего…

Стоит только досчитать до десяти, отыскать ориентиры, и этот кошмар пройдет. Я вернусь в настоящее.

Наконец удается сконцентрировать внимание на чьей-то малиновой куртке — увязываюсь за ее владельцем, продираюсь сквозь толпу в холле, выбираюсь на улице, но тут же теряю яркое пятно из виду.

Впереди маячат лишь размытые одинаковые силуэты и ржавая калитка, просочившись сквозь которую безликие люди оказываются снаружи.

Мне тоже нужно туда. Нужно домой.

Но я не знаю, где мой дом.

Кажется, он остался в горах и был холодным и темным.

Нет, он был украшен афишами и картинами, а вечерами освещался тусклой лампой под старым абажуром.

Нет же… мой дом там, где в просторной комнате живут красивые вещи с прекрасным ароматом, где вьются по полу сквозняки, а в окно заглядывают звезды, где уютно, спокойно и тепло.

Однако утром в нем случился скандал — тихий, оторопелый, на пределе выдержки. Тревога в глазах мамы и сомнение во взгляде Андрея все еще обжигают сердце. Родители до последнего не хотели верить, что я взяла деньги и истратила не по назначению, но прекрасно это знали…

Они бы все равно не поняли моего стремления любой ценой спасти любимого. И я, уставившись в одну точку, молчала до тех пор, пока от меня не отстали.

Итак, их жертвы не принесли результата: я начала новую жизнь с прежних ошибок — опять разочаровываю, заставляю близких переживать и стыдиться. Сплю с теми, кому не нужна. Транжирю деньги. Падаю в каменный колодец без дна и схожу с ума…

Толчок в спину выбивает из легких воздух, перекошенная рожа Кэт на миг обретает четкость, слишком слабые колени подкашиваются и увязают в холодной жирной грязи.

Не вышло социализироваться. Не получилось соответствовать. Ничего не получилось…

Мне одиноко и тоскливо. И до слез обидно, но не за себя, а за содержимое рюкзака. Я судорожно пытаюсь вытащить его из мерзкой черной жижи и спасти от позора. Эту ручку в надежде на успешную учебу для меня купила мама. А удивительно красивый блокнот так долго ждал своей участи на полке деревенского магазина возле трассы, соединяющей наши со Святом города…

Меня окутывает душная непроглядная темнота, оглушает раскат грома, окружают мертвые камни.

Но на одном из них, сопротивляясь порывам ледяного ветра, трепещет желтыми крыльями нежная живая бабочка…

Чьи-то надежные руки сжимают мои локти и помогают подняться.

Реальность врывается в сознание прозрачной синевой неба, рыжими и бурыми кронами деревьев, черными точками птиц… и спокойными серыми глазами напротив.

Свят… Только с ним я выберусь на свет.

«…Ну что, увидела? Она выиграла спор. Это ты должна ползать перед ней на коленях. Радуйся, что ей это на хрен не нужно…» — его голос эхом раздается в закружившейся голове и, чтобы снова не потерять равновесие, я хватаюсь за его рукав.

Он молча уводит меня от зевак, подталкивает к пролому в заборе, помогает не упасть на кочках в унылом облысевшем саду, а мое сердце разрывается от облегчения и признательности, а еще — от вины, раскаяния, стыда и боли. Теперь я уверена: чувства, что сейчас не вмещаются в грудной клетке, называются именно так.

— Свят… — умираю я. — Ты знал о споре?! Но почему? Как давно?..

— С самого начала, — пожимает плечами он. — Слышал ваш разговор в курилке.

Мутные, вечно недодуманные мысли внезапно становятся пронзительно ясными и мешают дышать: он больше не похож на загадочного парня с умопомрачительной улыбкой, которого я знала. Или… он всегда был только таким — отстраненным, холодным, надменным и чужим…

Я останавливаюсь как вкопанная, отдергиваю руку и пячусь назад. Реальность трескается под ногами, как тонкий лед.

— Если так, то… Зачем ты подошел ко мне? Зачем говорил, что я тебе нравлюсь? Зачем ты со мной переспал?

— Как тебе сказать… Понимаю, Гафарова, ты бы предпочла выставить меня полным лохом и стать авторитетом для подружек. — Губы Свята трогает горькая усмешка, а в сером взгляде мелькает усталость. — Прости, но я вынужден был тебя обломать. Скучно в этой дыре, каждый развлекается как может. Я тоже неплохо развлекся. Взял с тебя пример и сделал интересное видео. Так, на всякий…

Я во все глаза рассматриваю его, но не могу считать выражение прекрасного лица, и за шиворот холодными помоями заливается ужас.

Он никогда меня не любил… Просто играл. Презирал, забывал, не нуждался…

Он ничем не лучше моих бывших мальчиков-дешевок. Тогда почему же все это время был таким красивым?!.

Отступаю от его издевательской улыбки, но упираюсь ботинком в рыхлую кочку и вдруг замираю от осознания.

Даже теперь, уничтожая меня, Свят остается красивым. Убийственно красивым и чистым. Чувствующим. Живым…

В глубине покалеченной души я знаю о нем все.

Он снова пытается выстроить ледяные стены и спрятаться за ними — совсем как я, когда пряталась за образами успешных девах. Он одинок… Страшно, мучительно одинок…

А я не готова снова его потерять и никогда я не поверю в искренность только что услышанных слов.

— Ты проучил тупую идиотку, поздравляю… — тихо соглашаюсь я, но голос не дрожит и вдруг обретает силу, а веки обжигают злые слезы. — Ты мог бы разослать видео всему колледжу и уничтожить меня, но не сделал этого. Почему, Свят? Почему, твою мать, ты тогда заступился, протянул руку и при всех вытащил из грязной лужи???

Надо мною смыкаются каменные стены, но я трясу головой и прогоняю наваждение. Вокруг явь — осенний сад, разбавленная дождевой водой акварель неба и серый, полный боли взгляд. Это он держит здесь мое тело, душу и разум.

Мне не помогут врачи, не помогут таблетки.

Мне может помочь только он…

«Ты не оставишь меня. Ты не заберешь у меня надежду!..» — мысленно продолжаю умолять и жду ответа, от которого зависит жизнь.

Свят бледнеет и отводит глаза.

***

Странная радость окрыляет — один короткий миг Свят не выглядит холодным и отчужденным, но в следующий прячет руки в карманы, смотрит куда-то за мое плечо, и в солнечное сплетение пробирается мерзкий холодок.

Все-таки я ошиблась. Ему больше нечего добавить…

Мутная пелена слез размывает краски. Прямо сейчас, в этом покинутом всеми месте, окруженном старыми яблонями и серыми покосившимися заборами, все закончится. А дальше…

— Ну а ты почему включила благородство и соврала, что проспорила? — отвечает он вопросом на вопрос, и почти погасшее солнце вдруг становится по-летнему ярким.

— Потому что ты… — Дыхание сбивается. Самое время вывернуться наизнанку и признаться ему во всем, но я не могу вместить в странные конструкции слов свои чувства: восхищение, зависимость, восторг… — Ты такой красивый, Свят! — покачнувшись, завороженно шепчу я.

Он быстро сплевывает и смотрит на меня как на сумасшедшую — с недоумением и жалостью. Я опять сделала что-то не так, а Свят не прощает людям ошибок.

— Ну все… Тебе пора домой, девочка. Пошли.

Слово «дом» взрывается на задворках памяти болью, одиночеством, липкими страхами и обрывками детских кошмаров.

Усилием воли подавляю панику и без спроса цепляюсь за рукав Свята. Он рядом, все в прошлом, мне нужно не туда…

Но возвращаться в уютный теплый коттедж я тоже боюсь — у его ворот придется навсегда расстаться со Святом. Он не останется со мной, не назовет своей девушкой, не поцелует, не заговорит… Уйдет и скроется в туманной полусонной осени, и сказки превратятся в рваные раны.

А еще предстоит пережить осторожные расспросы родителей, внушения, уговоры и пристальные взгляды, хуже которых только смерть.

Мы молча покидаем сад и идем вдоль покосившихся заброшенных строений. Слабые ноги в отяжелевших от грязи ботинках заплетаются, с каждым шагом я все сильнее наваливаюсь на Свята, но надежное плечо смиренно сдерживает мой натиск. По щекам катятся горячие капли, иррациональное счастье, как крепкий алкоголь, согревает тело и туманит мозг. Он не отталкивает. Значит, надежда все еще есть…

Ради него я пробегусь босиком по углям, ухвачу горсть холодных звезд с черного неба, отдам всю свою никчемную кровь, пойду против семьи…

Спотыкаюсь и едва не падаю, Свят, чертыхаясь, ловит меня за шкирку и рявкает:

— Осторожнее!

— Мне нужно с тобой поговорить, — решаюсь я.

Слева возвышается холм, а на нем — пожираемая ветрами, дождями и временем полуразрушенная стена. Узнаю тайное убежище Свята, ставшее для меня местом силы, и преисполняюсь уверенностью. Здесь возможны любые чудеса, и сегодня мне повезет — он выслушает, поймет и простит.

Он меня не бросит…

Я разжимаю онемевшие пальцы и как угорелая бегу к обломкам кирпичей, сдирая ладони, взбираюсь наверх и подставляю лицо последним теплым лучам обреченного солнца.

— Гафарова, у тебя крыша поехала? — Слышу шорох песка и камней и учащенное дыхание рядом.

Свят выпрямляется, достает из кармана сигареты и закуривает, а я любуюсь идеальным профилем на фоне выцветшего неба и не двигаюсь, чтобы ненароком не нарушить гармонию момента.

Новая стильная куртка, подчеркивающая ширину плеч, спокойные уверенные движения, живые эмоции и мечты в серых глазах. Кажется, за время, пока мы были не вместе, он стал счастливее. Я никогда не признаюсь родителям, что взяла из сейфа деньги и отдала именно ему. Я поступила правильно и готова сесть в тюрьму, только бы он всегда оставался таким, как сейчас.

— Ну, и что ты хотела сказать? Я тороплюсь, — с ледяным равнодушием сообщает он, затягиваясь и выдыхая дым, но я отлично помню ту ночь, когда он показал себя настоящего, и его финты не сбивают с мысли.

— Ты говоришь, что связался со мной из-за скуки… — Глотаю скользкий ком, но улыбаюсь еще шире. — А я хочу объяснить, зачем вообще затеяла спор.

…С самого раннего детства я была чужой, другой, лишней… Привыкла съеживаться от любого крика, не попадаться на глаза, молча сносить лишения. Если бы не прилетали бабочки, я бы…

Одна из них и стала моим проводником в нормальный мир.

Когда кошмар закончился, мама очень старалась избавить меня от засевших внутри демонов, но навыков и средств не хватало — в школе я продолжила забиваться в угол и терпеть обидные прозвища, подножки, плевки. Чтобы понять, как живется изгою, нужно побывать в его шкуре…

Свят — надежный, спокойный, уверенный, украшающий собой эту жизнь — созерцает порыжевшие дали и молчит. Но он рядом, и мне впервые не страшно погружаться в трясину прошлого.

— Маме было не под силу с одинаковым успехом бороться за меня и сражаться с нищетой, — продолжаю я уверенно и заправляю за уши растрепанные, покрытые коркой засохшей грязи волосы. — Я прибивалась к любому, кто выказывал интерес, шла за ним, слепо доверяла, копировала поступки. Так я становилась хоть отдаленно похожей на человека… Мне и тут нужен был проводник в мир. Мне нужен был хоть кто-то… Я не знала, что ты первым откроешь ту чертову дверь. Я не знала, какой ты. Но теперь — знаю, и стерплю все унижения. Спасибо тебе, Свят… Спасибо за все. И… прости.

Разогнавшийся пульс отзывается болью в висках, я не могу поднять взгляд, снова ожидая решения Свята. Если он пошлет меня, я вниз головой нырну в чахлые кусты и торчащие из них колья арматуры и умру…

— Бог простит, — шумно вздыхает он. — Кто я такой, чтобы отпускать грехи…

Вместе с холодным ветром до меня долетает аромат его парфюма, и в мыслях воцаряется туман. Мы были так близки, что невозможно быть ближе. Свят давно меня простил, поэтому перешагнул через гордость и заступился, наплевав на предрассудки и сплетни. Он сделал так много добра, хоть я и не заслужила…

Я кидаюсь к нему и обнимаю, прирастаю душой к его душе и зарываюсь носом в воротник, а его теплые руки смыкаются на моей талии.

— Не оставляй меня, пожалуйста. Будь всегда рядом… — плачу и задыхаюсь от невероятной, нестерпимой красоты момента, и его тихий шепот обжигает макушку:

— Буду, Регина. Рядом я точно буду.

23 (Святослав)

Я провожаю дурочку до беленого заборчика и с усилием отцепляю тонкие грязные пальцы от рукава новой куртки.

— Ну все. Тебе правда пора. Иди домой, окей?

Она смиренно соглашается, но не двигается с места.

Видимо, по причине заторможенности ее жестко буллили в школе. А заторможенность — следствие того, что Наташа пару раз роняла ее в детстве. В общем, я ни хрена не понял в ее исповеди. Точнее, даже не пытался вникнуть, что там она пыталась до меня донести: голова пухнет от своих проблем, и чужие — ни к чему.

У меня мать с идеей фикс съехаться с мутными типом и папаша, впавший в любовный маразм. У меня нет денег и перспектив, зато есть нездоровый интерес к моей персоне в шараге, и его, благодаря дурочке, я сегодня знатно подогрел.

Жаль, что я не умею так же поэтично жаловаться на дерьмовую жизнь.

Дурочка открывает рот, чтобы сказать что-то еще, в глазах с потекшим макияжем сияют слезы и засела собачья преданность — настолько явная, что меня корежит, как от удара под дых.

Она опять истолковала все неправильно. Но так даже лучше. Веселее, и не позволяет забыть, какое я дерьмо.

— Я увижу тебя снова? — умоляет глупое создание, пялится, не моргая, и вынуждает меня кивнуть.

— Конечно. У тебя же есть глаза.

Разворачиваюсь и быстро ухожу, но успеваю заметить на брусчатке у гаража свежий след мокрых протекторов и яркий свет в столовой.

Папаша пораньше вернулся с работы и наверняка устроил шоу с широкими жестами, тупыми дешевыми сюрпризами и несмешными шутками, а его жена восторженно слушает, втайне мечтая, чтобы он заткнулся или поскорее сдох.

А может, он сейчас протирает зад в плетеном кресле, потягивает кофе и несет мотивирующий бред о том, каким справедливым и честным является и как всем вокруг помогает.

Немудрено, что дурочка считает его хорошим. Раньше я тоже так думал, но его слова постоянно расходились с делами.

От души харкаю под ноги и ускоряю шаг.

Хочется вернуться, нагнать Регину, войти в дом вместе с ней и, глядя в его самодовольную рожу, спросить: неужели он действительно не понимает, что в его семье творится лютый звездец? Новая жена на его кровные открывает кабак, а любимая доченька не в порядке. У нее не хватает винтиков в голове, но на все находятся странные больные объяснения. Она стырила его накопления и отнесла конченому ублюдку, в которого вкрашилась до беспамятства. Она постоянно косячит, получает от одногруппниц ногами в живот, а защищать ее приходится мне…

Я мог бы незаметно подкинуть украденное в отцовский сейф. Или выйти из тени и сознаться во всем — выложить пачки на стол, очистить совесть и вывести ее из-под удара. Но как насчет справедливости?..

Впереди виднеются гнилые доски заброшенных дач, и я сворачиваю в первый прогал между заборами. Продираюсь сквозь репейники и крапиву, давлю подошвами осколки стекла и матерюсь.

Пришлось изменить маршрут и сделать крюк, но так ее умоляющий взгляд больше не прожигает спину.

Дышу на замерзшие руки и до боли сжимаю кулаки.

Она меня бесит. Я бешу сам себя.

За то, что в самые неподходящие моменты думаю о ней, туплю, сомневаюсь и превращаюсь в развалину. За то, что успокаиваюсь, расслабляюсь и включаю режим защитника, когда она, как кошка, хватается за меня холодными тоненькими пальцами.

Такое случалось и раньше — в присутствии Яны башня тоже отлетала на раз. Но «папина радость» — вообще не мой уровень и типаж — вызывает странный трепет, желание держать ее жизнь под контролем, ошиваться поблизости, пристально разглядывать… Дотрагиваться, лапать, целовать и, поддавшись до тошноты прозрачным намекам, снова завалить ее где-нибудь в укромном месте и отключить тормоза.

Она стала проблемой. Все зашло слишком далеко.

Ледяной ветер шелестит остатками листвы в кронах кривых яблонь, распугивает дерущихся за высохшее яблоко ворон, задувает за шиворот. От потребности затянуться сводит скулы, но холод понижает градус крови и проясняет мысли.

Я повелся, потому что давно никому не нужен, а дурочка запросто шагнет в огонь, если я попрошу. А еще она знает, как хорошенько ублажить парня. Годы тренировок — она предпочитает этим гордиться.

Из желудка поднимается горечь, а грязь, налипшая на подошвы, кажется неподъемной. Некогда самый перспективный человек элитной тусовки докатился до провинциальных шалав.

Подавляю лишние эмоции и концентрируюсь на чистой ненависти — усилием воли я умею доводить себя до любого состояния, будь то полная апатия или эйфория, не снившаяся даже бывалым торчкам.

Пока все идет по плану. Я разворошу их чертово уютное гнездо.

***

Связка ключей завалилась за подкладку видавшего виды рюкзака, но полумрак подъезда рассекает тонкая полоска света — наша входная дверь не заперта. В приступе паники толкаю ее плечом, но тут же усмехаюсь: все отлично, здесь у нас чертова идиллия. Мама и Валерон бухают на кухне.

Они частенько проделывали это, пока я батрачил на дядю в забегаловке, но после того как мать объявила о серьезности их отношений, шифроваться перестали окончательно.

Грохаю рюкзаком об пол, распутываю шнурки и забрасываю в шкаф куртку.

Взъерошенный Славик путается под ногами и вопит во все горло.

— Привет, бро… — шепчу я. Прохожу на огонек, и навязчивая боль в виске живо напоминает о себе.

В мисках нет воды и корма, в кастрюлях пусто, в холодильнике повесилась мышь, но на столе, в окружении тарелок с колбасой и сыром, торжественно возвышается пол-литровая бутылка.

— Отмечаете помолвку? — смеюсь, хотя мне совсем не весело.

Валерон поднимает опухшую физиономию и пытается сфокусироваться на нежданном госте:

— О, Славка. Садись. — Он наливает мне водки, но я демонстративно игнорю протянутый стакан. Мольба во взгляде матери запускает цепочку странных ассоциаций. Пожалуй, она не умнее дурочки…

— Славик, мы заявление подали… — гнусавит мать, и ее острый локоть соскальзывает с края столешницы. — Теперь будем семьей.

— Завязывай бухать, ма. — Я открываю шкафчик, насыпаю корм в миску, глажу благодарно мурчащего тезку и отправляю упаковку в переполненное ведро. — Вспомни свою подружку по спа-салону, у которой черные риелторы хату увели… Она начинала так же.

— Слав, ну что ты за человек… — Мать прячет покрасневшее лицо за ладонями, прерывисто всхлипывает и воет.

Она не умеет пить — ведет себя одинаково безобразно и под дешевой паленкой, и под «Хеннесси». Такие «концерты» в ее исполнении я видел тысячу раз, и они меня не трогают. Однако Валерон ведется по полной.

— Нет, а ты, а вот ты… — задыхается он в праведном гневе. — Че ты-то умеешь, чистоплюй? Ни себя, ни мать обеспечить не можешь… Нет бы порадоваться за нее… До слез довел, баран.

Я скриплю зубами, смотрю в упор в его пьяную харю и, мило улыбнувшись, посылаю на три буквы.

— Ты бы с мое пожил. И как я. Да я… — по инерции продолжает тарахтеть Валерон, зато мать резко бьет кулаком по заботливо сервированному столу и кричит:

— Пошел вон, негодяй! Возвращайся к своему папаше, ты не лучше!

Мигрень взрывается в башке дребезжанием тысячи пружин, и я выдыхаю:

— Я еще в прошлый раз тебя услышал.

***

Хлопаю дверью и пару секунд пялюсь на экран смартфона, но не вижу размытые черные цифры. Это гребаный ад. Даже мне, отморозку, иногда не хватает выдержки…

Выбора не осталось. Хорошо, что все сложилось именно так.

С трудом набираю знакомый номер и перебиваю безучастный голос автоответчика:

— Привет! Звоню сказать, что ты меня уговорил. Я вернусь. Прямо сейчас. Пусть твоя дочка выметается из моей комнаты, или я за себя не ручаюсь.

Итак, игра начинается. Я не готов к ней, придется импровизировать.

Достаю со дна пыльной коробки слаксы, сорочку и пиджак из позапрошлогодней коллекции, разжившись в «будуаре» утюгом, глажу их прямо на диване и напяливаю. В ход идут и классические туфли, после берцев вызывающие лишь досаду и дискомфорт.

На несколько секунд зависаю у зеркала и прихожу к выводу, что навыки выглядеть стильно еще не утрачены. Обязательно заявлюсь в таком виде в шарагу, как только верну свое пальто.

В комнату заглядывает мать и, воровато оглянувшись, прикрывает за спиной дверь. В воздухе повисает кислый запах спиртного.

— Славик, какой ты красивый… — робко вздыхает она. — Прости, что иногда реагирую резко. Зря ты так с Валерой. Он помогает мне как может. Добрый он. Прояви снисхождение! — Поняв, что тирада не находит отклика, мать заламывает руки: — Господи, как же с тобой тяжело!.. Ты словно замороженный: ни любви, ни участия, ни благодарности… От тебя вообще не исходит тепло!

— А от тебя? Когда оно в последний раз исходило от тебя? — Я вклиниваюсь в ее наполненный трагизмом монолог и всматриваюсь в мутные опухшие глаза. В них вспыхивает злость.

— Я не звала тебя сюда, Слав, не надо прикидываться униженным и оскорбленным! Твои жертвы никому не нужны. Иногда я не могу видеть твое лицо! Ты слишком сильно на него похож и давишь точно так же. Пусть я никчемная, пусть ничего не умею, но я буду жить, как сама захочу. Не вам решать. Никому из вас! — Мать изрыгает проклятия и изрядно смахивает на сумасшедшую.

Что она несет…

Теперь она воюет со мной. Я ей реально мешаю.

Мне давно не пять лет, но глаза жжет. Едва сдерживаюсь, чтобы не заорать, тупая боль изнутри напирает на ребра, но спасительная ненависть отключает все иные чувства и проясняет рассудок.

Обвинения в корысти были главным аргументом отца в их скандалах. Сейчас мы проверим, насколько он был прав.

— А как бы ты хотела жить, ма? Что именно тебе нужно? — спокойно спрашиваю я и даже заставляю себя улыбнуться.

Мать надолго задумывается, опускается на краешек дивана, тяжело дышит и неуверенно выдает:

— Да хоть… Да хоть салон красоты, как у Маши…

— Окей.

Снова углубляюсь в коробку, нахожу две пухлые пачки, перетянутые зелеными резинками, и протягиваю матери:

— Вот. Тут почти миллион. Хватит на материалы и пару месяцев аренды. Оживи свой блог, подтянется народ…

— Откуда это? — Злоба мгновенно в ее глазах сменяется обожанием и восхищением.

— Неважно. Поздравляю с предстоящим бракосочетанием.

— Ох, Славик, ты даже не представляешь, какой камень упал с моих плеч… Мы же теперь выберемся из нищеты. Ты… заходи! — Пачки скрываются в кармане ее растянутого худи. — Обязательно к нам заходи!

Мать часто моргает, улыбается, тараторит что-то еще, поднимается на носочки и целует меня в щеку… Пусть деньги она любит намного больше, я не могу на нее злиться. И не могу не заботиться, даже если намереваюсь бросить.

— А если мое мнение все еще для тебя важно, то… Пошли ты этого Валерона. И живи счастливо. — Сгребаю в рюкзак учебники и тетрадки, прохожу мимо мамы, ловлю и прячу орущего Славика под курткой и сваливаю в тихий вечер.

Отступать некуда. И каким бы я ни был на самом деле, хорошим мне уже точно не стать.

24 (Регина)

Я долго-долго смотрю ему вслед. Душа облачками пара через рот покидает нерешительное тело, устремляется за ним, теряет из виду и рассеивается в холодном воздухе…

Только что я была целой — мечтала, строила планы и крепко стояла на ногах, но теперь едва держусь. Прислоняюсь к окоченевшему кружеву калитки и пытаюсь собрать воедино эмоции, события и слова.

Свят, вопреки всему, спас меня от насмешек, не допустил моего позора, заступился, выслушал, целой и невредимой доставил домой. Он простил меня и в глубине души никогда не желал зла, поэтому и оставался таким красивым…

Нагромождения смыслов жужжат в голове, и руки дрожат. Не знаю, кто в прошлом причинил ему боль и заставил отгородиться от мира, но уже ненавижу этих людей.

Из-за деревьев стремительно наступает темнота, мир погружается в объятия холодной ночи, и легкая паника пощипывает кончики пальцев.

Но я не бегу, глубоко дышу и фокусируюсь на уютных картинках ежевечернего быта.

Я здесь. Я пока еще здесь.

На сердце легко.

В ярко освещенном окне в метре от меня мелькают силуэты — мама передает Андрею кофейную чашку с горячим волшебным зельем, и тот, благодарно кивнув, опускается в кресло и дует на пар. Они что-то обеспокоенно обсуждают, а передо мной в полный рост встает проблема номер два.

Пропавшие из сейфа деньги.

И паника, миг назад находившаяся под контролем, срывается с цепи.

Затравленно озираюсь по сторонам, но заборы, кусты и крыши сливаются в сплошной одинаковый фон. К ногам подползают сиреневые тени, ледяной ветер дует в лицо, на заброшенных дачах тоскливо завывают собаки. Свят ушел, бабочки улетели, я здесь одна и не смогу ничего предпринять. Кутаюсь в куртку и спешу к дверям.

На учиненный мною шум из гостиной выходит мама. Ее родная теплая улыбка тут же сменяется испугом.

— Регина, что случилось?!

За ней вырастает Андрей, его серый взгляд настороженно шарит по моей одежде.

Я слишком поздно вспоминаю про пятна и потеки грязи, причудливо украсившие джинсы и куртку, и, рассеянно махнув рукой, пускаюсь в объяснения:

— Упала. Опять. Вы же знаете, насколько я неуклюжая… — Снимаю ботинки «Прощай, молодость» и почтительно ставлю их на полку для обуви. — Да и куртка маркая. А пальто не ношу — решила вернуть Славику, как только он приедет…

Родители в смятении переглядываются, но мама первой обретает дар речи:

— Ладно. Переодевайся и мой руки. Ждем за ужином.

Мамин спокойный тон контрастирует с безнадегой в глазах, пугает и снова разжигает во мне чудовищную вину. Эти деньги были и ее надеждой…

Покорно плетусь в ванную, старательно смываю размазанный макияж и засохшую грязь, влезаю в безразмерную футболку и растянутые штаны и, поджав хвост, являюсь в столовую.

Там тихо и мирно.

Андрей галантно выдвигает стул и помогает мне сесть, нахваливает приготовленное мамой блюдо, смеется и шутит, но в паузах между словами повисает мучительная тишина и назойливо звенит в ушах. Дискомфорт нарастает, нежнейшее мясо не лезет в глотку.

— Регина, вернемся к нашему разговору… — мягко начинает мама, и серебряная вилка выскальзывает из моих онемевших пальцев.

К беседе тут же подключается Андрей:

— Мы понимаем, как для тебя важно общество сверстников, но Наташа рассказала, что ты являешься в таком виде не в первый раз. Если что-то происходит в стенах колледжа, я завтра же поговорю с директором. — Отчим невозмутим и надежен, от его красоты захватывает дух, но я ни за что не признаюсь ему, что несколько дней жестко огребала за проигрыш в споре. Хватит с Андрея и мамы подробностей моей интимной жизни.

— Нет, ничего такого… — Я снова хватаюсь за вилку, отправляю в рот огромный кусок, с аппетитом прожевываю его и убеждаю со всей страстью: — Меня больше не буллят. Не переживайте, там не принято унижать слабых. Да никто и не посмеет, потому что иначе будет иметь дело с моим парнем!

Я не вру — просто верю в альтернативную версию событий. Добрый доктор, работавший со мной в детстве, говорил, что я могу создать в воображении множество миров и образов, но реальным всегда будет лишь один, значит, бояться других не стоит.

Однако я сделала из беседы другие выводы и долго грустила. Ведь доктор так и не понял, что в любом из придуманных миров я была бы намного счастливей, чем в этом…

— Так вот, о парне. — Мама профессиональным приемом ловит и фиксирует мой взгляд, и я не могу отвернуться. — Спрошу еще раз. Дочка, он ведь был у тебя в гостях. Как думаешь, не причастен ли он к пропаже денег?

— Регина, пойми, эта сумма могла бы изрядно облегчить тебе жизнь. — Андрей отпивает кофе и взывает к моему закоротившему разуму. — Если парень провернул кражу за твоей спиной, мы обратимся в полицию. Такое деяние уголовно наказуемо, он должен ответить.

Струйка пота стекает по лбу, из желудка поднимается тошнота, гул в ушах нарастает и раскалывается на грохот и эхо. Ужасающий раскат грома загоняет сознание в глубину каменного мешка.

…Однажды я уже пыталась спасти бабочку, укрывшуюся от стихии, хотела отогреть, но слишком сильно сжала ладони…

Это случилось в далеком прошлом, но, клянусь, больше никогда снова не произойдет!

— …В любом случае, к тебе никаких претензий, ты же ничего не знала… — улыбаются красивые губы отчима. — Регин, ты меня слышишь?

Чернота рассеивается, скрежет металлической ножки по полу окончательно проясняет картинку.

Персиковые обои, шторки с нежным шитьем, багровая полоса в черном небе над кромкой забора, руки мамы на моих плечах…

— Дыши. Дыши. Помнишь, как нужно? Тихо. Вот так… — приговаривает она, но я отмахиваюсь.

— Андрей, ты ошибаешься. Я все знала! — хриплю я и не узнаю свой голос. — Я их, черт побери, и взяла!

Мама плюхается на стул, кожа на ее щеках приобретает землистый оттенок. Она не хочет верить, что ее борьба за меня завершилась полным провалом, хотя прекрасно знает, кто тут паршивая овца.

— Как это произошло? — Андрей не позволяет дрогнуть ни одному мускулу на лице, но по инерции хватает лежащий на столе смартфон и до побелевших костяшек сжимает пластик корпуса.

Хочется съежиться, превратиться в точку, исчезнуть, никогда не существовать — я столько раз подводила отчима и маму!..

Я не помню, в какой из моментов Святослав стал для меня важнее, чем они, но это произошло и уже не изменится.

— Я взяла их, Андрей. Прости. Один человек очень нуждался в средствах… Не надо полиции, я даже под пытками не назову его имя. Ваши деньги мне все равно не помогут, понимаете? Мне может помочь только он!!!

Перевожу дыхание, смотрю на родителей в ожидании крика и ударов, но Андрей бубнит: «Не неси ерунды…», а мама незаметно стирает слезы, встает и принимается за уборку — одну за одной отправляет в посудомоечную машину тарелки, покачиваясь, смахивает крошки с варочной панели. Она улыбается, но не смотрит на любимого мужа, а тот подносит к губам давно опустевшую чашку и углубляется в телефон.

Из-за меня… Все из-за меня. Им было бы легче без меня.

— Сок или чай? — неестественно весело спрашивает мама, пока Андрей прослушивает автоответчик, но я мотаю отяжелевшей головой, поднимаюсь и отваливаю в комнату.

Не нужно было выходить из каменного мешка вслед за бабочкой. Не нужно было даже пытаться…

В углах сгустились сумерки — недобрые, холодные, непроглядные. За тонкой стенкой прозрачного стекла раскинулся темный враждебный мир, и столь же тонкая грань отделяет меня от наступающего со всех сторон хаоса.

От рыданий перехватывает дыхание, ломит в висках, зудят веки. Я прислоняюсь лбом к дребезжащей прохладе окна и разглядываю стену и двор.

Не в первый раз, следуя за красотой, я оказываюсь в темноте. Скоро она окончательно поглотит пространство, и ни один человек не сможет войти в эту комнату, чтобы зажечь свет.

Из тяжких, как валуны, раздумий, меня выводит робкий стук и голос мамы.

— Регина! — Она приоткрывает дверь, осторожно шагает ко мне, и яркая желтая полоса за ее спиной тут же гаснет. — Андрей постарается найти необходимую сумму до намеченной даты. Так что… все хорошо! Не вини себя за принятое решение. Но в будущем обязательно советуйся с нами. С твоей семьей…

Я скорбно молчу, собирая воедино тупые мысли, но мама торжественно и заговорщицки шепчет:

— А какую новость я тебе сейчас расскажу! Славик вот-вот почтит нас своим присутствием — прислал Андрею сообщение час назад. Он своеобразный парень, но мы обязательно найдем общий язык, ведь так?

Щелкает выключатель, вспыхивают лампы под потолком, и я на миг зажмуриваюсь.

— Ну давай же! — Теплая рука согревает мое запястье. — Хватит киснуть. Надевай самый роскошный наряд, а я быстренько приготовлю десерт.

Мама подмигивает и скрывается в коридоре, а я подлетаю к зеркалу и в полном шоке пялюсь на зареванное нечто в отражении. Совсем скоро сбудется моя заветная мечта — я познакомлюсь со сводным братом. Тем самым, что жил здесь свою жизнь до меня.

Несмотря на потрясения бесконечно долгого дня, совершенно непозволительно выглядеть так, как я выгляжу сейчас!

Я распахиваю створки шкафа и в очередной раз застреваю на осознании — мне здесь не место… Выхватываю из ниши плечики с шикарным платьем, пошитым накануне для непредвиденных торжественных случаев и счастливых вечеров. Этот вечер точно станет счастливым и запомнится навсегда!

Сушу волосы феном, делаю небрежную укладку и рисую на опухших веках стрелки — получается не очень, но бордовая помада призвана отвлекать внимание и «вызывать огонь» на себя. Поправляю лиф и рукава и, вздохнув, кошусь на часы.

Интересно, какой он?

Мама говорила, что он поразительно похож на Андрея.

А еще — сделала вывод, что Славик благородный и добрый, но обида за душой очень долго не позволяла ему решиться на первый шаг.

«…Это от недосказанности. С этой проблемой мы справимся!»

Конечно справимся, и я отдам миротворческому процессу все силы!

Раздается звонок. Вскрикнув, я срываюсь с места и, сшибая плечами углы, лечу к двери.

С силой тяну на себя бронзовую ручку и отступаю назад от напора ледяного ветра. На пороге стоит Святослав — в строгом костюме и начищенных туфлях. Он настолько красив, что из моей груди вырывается стон. А из-за полы его расстегнутой куртки вырывается Славик и истошно кричит.

— Свят?.. Что ты тут делаешь? — Голова кружится, и я приваливаюсь к стене, но мама и Андрей выступают на передний план, окликают и радушно приветствуют… кого?

Котенка?.. Свята?!

— Почему вы называете его так?!

Реальности двоятся и распадаются на фрагменты, я растерянно моргаю, дышу по системе, считаю от одного до десяти…

Как же он похож на Андрея… Те же глаза, тот же рост, те же сдержанные жесты, а еще — надежность и эксклюзивная, дорогая, сбивающая с толку красота.

Как Андрей мог не дать ему свою фамилию?..

Все со скрипом встает на места, и я хлопаю прозревшими глазами. Свят — мой сводный брат. А мама и я — те самые люди, что заставили его отгородиться от мира ледяными стенами. В его бедах и несчастьях виноваты мы…

25 (Святослав)

На подступах к дому моя больная решимость едва не улетучивается — воспоминания о счастливых моментах детства упорно лезут из памяти и ставят под угрозу блестящий план.

Усилием воли подавляю все чувства, кроме ненависти, глубоко вдыхаю и нажимаю на кнопку звонка.

Дверь открывает бледная испуганная дурочка — сначала до нее не доходит, что за гость стоит на пороге, а потом на лице отражаются тысячи эмоций и вопросов.

Расслабься уже, да, я и есть твой сводный брат. Ты же так мечтала меня полюбить…

Из гостиной выплывают папаша и его женушка — растерянные и нервные, но заранее натянувшие пластиковые улыбки до ушей. Я для них — обезьяна с гранатой. Неизвестно, зачем явился и чего от меня ожидать.

Между тем вариантов повеселиться масса.

Можно поиздеваться и порофлить над дурочкой, потрепать им нервы выходками избалованного мажора, показать интересное видео, рассказать о краже и о том, как с удовольствием промотал деньги папаши…

Насущные маленькие победы тоже никто не отменял. Мне необходимо отжать у Гафаровой свое пальто. Занять свою комнату и свое место за обеденным столом.

— Слава, а вот и ты! — восклицает отец треснувшим голосом, натурально изображая волнение.

— А вот и я… — киваю, снимаю куртку и вешаю на блестящий крючок. Котенок — единственное существо, о котором я беспокоюсь, прижимается ко мне, и я успокаивающе глажу его шерстяную голову.

— Слава, как же замечательно, что ты нашел время и возможность навестить нас! — Наташа крепко сжимает мою руку. — Мне очень, очень приятно наконец с тобой познакомиться. Давай же, входи скорее!

Святые угодники, подумать только, эта стерва великодушно приглашает меня в мой собственный дом…

Почтительно улыбаюсь ей, она отвечает тем же, но, прочитав в моих глазах не слишком скрываемое презрение, тут же захлопывается.

— Привет, добро пожаловать! Ого, а кто это у нас тут? — отмерев, хрипит дурочка, осторожно забирает у меня растрепанного, одеревеневшего от ужаса котенка и скрывается с ним в глубине дома.

Я ожидал истерики с падением на колени и бреда про бабочек, но девочка довольно неплохо справляется — вполне правдоподобно изобразила радость. Хотя вероятность, что она попросту ни черта не поняла, тоже никто не отменял.

Мне сейчас вообще не до нее — отвешиваю дежурный комплимент ее матушке, принимаю приглашение, и меня препровождают в столовую.

Похоже, я прервал семейный ужин — бежевая шелковая скатерть без единой складки или залома заставлена несколькими видами салатов и основных блюд, на накрахмаленных салфетках поблескивает безукоризненно начищенное столовое серебро. Едва ли Наташа успела бы накрыть такую поляну за время, пока я сюда добирался, однако это и не ресторанная еда. Должно быть, все трапезы папаши теперь проходят именно так, и от досады хочется смачно харкнуть под ноги — прямо на сияющий чистотой пол.

Но я голоден и, пожалуй, воспользуюсь халявой — отодвигаю стул и занимаю свое законное место, хотя прекрасно вижу — до того, как я заявился, на нем сидела Наташа. Как ни в чем не бывало смотрю на нее, невинно хлопаю ресницами, и она поспешно отодвигает свои приборы и ставит передо мной чистые.

Папаша, вечно пребывающий не в теме (по причине удобства такой жизненной позиции), удовлетворенно крякает, плюхается напротив, а его жена заботливо передает мне салат, хлеб, салфетку, солонку и все, что я периодически у нее прошу.

Подло и приторно улыбаюсь, вспоминаю полузабытые манеры, вооружившись вилкой и ножом, принимаюсь есть и исподтишка наблюдаю за отцом. Я высматриваю подвох, жду, когда придурок проколется, потому что он просто не может быть таким — расслабленным, улыбчивым, спокойным.

Он напрягает меня до оскомины, я мог бы прямо сейчас подпортить его блаженное настроение, но пока держусь непринужденно — никто не должен догадаться, какой гребаный ад творится в моей душе.

Надо признать, стерва вкусно готовит, видимо, поэтому отца настолько сильно развезло. Моя мать никогда не старалась ему угодить и чаще всего просто забивала на приготовление еды.

В коридоре шаркают шаги. Перестаю жевать и в замешательстве оглядываюсь — я так увлекся созерцанием этого балагана, что начисто забыл о существовании «папиной радости».

Шатаясь, как в невменозе, дурочка выходит из темноты, останавливается у пустого стула и изображает нечто, даже отдаленно не похожее на улыбку. Круги под глазами и серый оттенок лица усугубляет странное платье из жутких зеленых кружев. Она молча садится рядом, и облако знакомых цветочных духов перекрывает все другие запахи. В поле зрения попадает ее тонкое запястье, голубоватые вены и хрупкие дрожащие пальцы.

Она замерзла или что?..

Тянусь к высокому стакану, глотаю воду без газа, и дурочка сообщает:

— Простите, пришлось отлучиться. Котенок накормлен и устроен в лучшем виде.

Ее фразу все пропускают мимо ушей.

Тикают винтажные часы, заменившие в простенке любимую картину матери, занавесочки кружатся в вальсе со сквозняками, за огромными темными окнами в кронах тополей шумит осенний ветер. Тут здорово не хватает упреков, мата и воплей. Разбитой посуды, хлопанья дверей и сдавленного плача.

Снова болит голова, одолевает беспокойство за мать, раскаяние и черная, выжигающая нутро обида. Она вышвырнула меня из жизни, как ненужную, вышедшую из моды вещь. Знаю, ее тупая выходка однажды сменится бурными извинениями, и подспудно жду звонка, но она не звонит, и тревога нарастает.

Сегодня я поступил с ней так же, как отец — откупился, попытался очистить совесть подачкой и оставить ее в прошлом.

Мои чертовы родаки не способны на привязанность.

Ну а я… точно такой же.

На тропе войны рефлексия ни к чему.

Подонкам можно все.

Изгоняю из башки ненужные сомнения, вспоминаю уроки актерского мастерства, нахваливаю хозяйку и веду себя подчеркнуто корректно, но иногда развязно и двусмысленно улыбаюсь Наташе. Гламурные подружки матери были в восторге от таких улыбочек, стерва тоже реагирует — растерянно прищуривается и заливается краской.

На пассажи отца я отвечаю с только ему понятным сарказмом и, судя по его кислой физиономии, за каких-то пятнадцать минут обеспечиваю приступ изжоги.

Дурочку я демонстративно игнорирую, хотя трясущаяся белая рука помимо воли притягивает внимание и сбивает с мысли. Если в доме настолько холодно, почему бы им не прибавить отопление?

— Регина, как ты уже, наверное, поняла, это Слава! — спохватывается Наташа. — Сын Андрея. Вы непременно найдете общий язык и станете друзьями.

— Очень приятно! — воодушевленно подхватывает дурочка. — Меня зовут Регина.

Я чувствую щекой ее умоляющий взгляд, откладываю вилку и поворачиваюсь к ней:

— Вообще-то, мы знакомы и общий язык давно нашли. Регин, ну что же ты? Давай, расскажи все родителям!

Повисает немая сцена. Дурочка бледнеет как полотно, в расфокусированных глазах мелькает ужас и некое подобие внутренней борьбы. Мне скучно и пофиг — вывалит ли она на предков новость, что мы трахались, или попробует меня прикрыть. Все ее слова в конечном итоге я использую против нее же.

Некстати налетают воспоминания о пьяной ночи, ее стонах и клятвах, но я лишь расслабленно откидываюсь на спинку венского стула и расстегиваю пуговицу у горла.

— Да. На самом деле мы учимся в одном колледже. Только Свя… — Дурочка заикается и теребит край салфетки. — Святослав — старше на два курса. И он отличник. Боже, как тесен мир!

Отец вздрагивает, и его лощеная морда покрывается бордовыми пятнами.

— Так вот где ты учишься! С твоими-то способностями! Это за гранью. Ну как же она позволила тебе…

— Пасть так низко? — усмехаюсь я. Он бросает быстрый взгляд на Регину и затыкается. Ее-то факт обучения в шараге хуже не делает. В любой ситуации для него будет хорошей она, а не я.

— Обсудим это потом, хорошо? — Папаша многозначительно хмурится. — Ну а к нам надолго, сынок?

Издевательски смотрю в упор, но сохраняю безукоризненную вежливость. Уже очевидно, для его чертовой семейки я — огромная заноза в заднице, но они не отделаются от меня просто так.

— Да, рассчитываю пожить тут какое-то время. Мать выходит замуж, в двухкомнатной хрущобе с молодоженами я немножко не ко двору… — Я изображаю робость, щеки трогает легкий румянец. — Если моя комната все еще свободна, я бы хотел занять ее.

Отправляю в рот лист салата, медленно жую и наблюдаю за отцом.

Интересно, что он предпримет? Хватит ли у него духу выгнать оттуда свою «радость», или он опять предпочтет задвинуть меня на второй план?

А вдруг этот гений дипломатии реально поселит нас вместе?

Я ухмыляюсь как дебил. Зря я тянул, мозолил глаза матери и не переезжал сюда. Тут весело.

Гафарова то и дело что-то роняет и разливает по скатерти — на сей раз опрокинула стакан с водой, и под столом образовалась прозрачная лужица. Сомнения в ее вменяемости растут и крепнут, но отец и Наташа устраивают форменный цирк — молча передают ей салфетки и делают вид, что ничего странного не происходит.

За стаканом летит вилка, дурочка пялится то на меня, то на папашу и хрипит:

— Это хорошо, С… Слава. Я временно разместилась у тебя, но комната для гостей в конце коридора нравится мне намного больше… Непременно сегодня же туда переберусь.

— Пусть там поживет Святослав! — Папаша в своем репертуаре. Что и требовалось доказать…

— Нет! — взвизгивает «папина радость».

Я поднимаю голову и с искренним интересом изучаю эту ненормальную. Растрепанные патлы спадают на лоб, в мочках болтаются дешевые пластиковые серьги, но убогое платье, как ни странно, подходит к глазам — опухшим, затравленным и заплаканным.

Сердце екает. Интересно, как она? Отошла ли от происшествия в шараге?..

— Мы рады, что ты решил остаться! Твой папа ждал этого момента с тех самых пор, как вы разлучились! — сияет Наташа, транслируя тепло, сочувствие и всепоглощающую любовь, и я почти ведусь, но вовремя осаждаю себя. Она же актриса, лицемерие ей дается даже легче, чем мне. Однако я отчего-то не могу выдержать ее внимательный пристальный взгляд.

Папашина ладонь накрывает ее руку, и до меня доходит: между «молодыми», как в любимых приторных мелодрамах Яны, происходит молчаливый диалог. Внезапно Наташа извиняется, встает из-за стола и, прихватив смартфон, скрывается в дверном проеме.

Спустя пару секунд оттуда доносятся обрывки телефонного разговора:

— Прошу вас. Если еще не поздно. Будет еще один гость, наш сын. Да, дочь и сын.

Сын…

Несмотря на еле слышную боль в висках, я ощущаю приступ эйфории — все складывается как нельзя лучше. Через неделю день рождения отца и открытие салона — туда наверняка придут его друзья, блогеры и пресса… Почему бы не развлечься и не сделать их праздник чуть более скандальным?

Остаток вечера воодушевленно болтаю, беззлобно подтруниваю над дурочкой, и она ловит каждое мое слово, открыто заигрываю с Наташей и игнорю отца.

Идиллия, мир и любовь. Сын и дочь. Идеальная картинка из глянцевого журнала.

***

Пока Гафарова, спотыкаясь и налетая на стулья, относит в посудомоечную машину грязную посуду, а ее мать подготавливает гостевую, папаша отзывает меня в сторонку и тихо шепчет:

— Молодец, что вернулся. Нам о многом надо поговорить. Со своей стороны приложу все усилия, чтобы ты ни в чем не нуждался. Но ты тоже хорош — столько времени избегал родного отца!.. Наташа переживала, а Регина так мечтала с тобой познакомиться… Кстати, все ли благополучно в колледже? Не знаешь, она ни с кем там не встречается?

— Все отлично. Не слышал. Не интересовался… — отнекиваюсь я, подавляя усмешку. — А что?

— Присмотри за ней, ладно?

— Окей.

— В следующем году будем решать вопрос с твоим поступлением в вуз.

Я сердечно благодарю его и направляюсь в свою комнату. Дурочка, вызвавшаяся освободить помещение, покачиваясь, плетется впереди.

Наверное, нужно прервать молчание, но слова упорно не находятся. Она тоже не грузит меня трагическими рассказами, не цепляется за руки, не плачет и не выказывает переживаний.

Так не пойдет.

Легонько подталкиваю ее в темнеющий справа проем и закрываю за нами дверь.

Задохнувшись, девочка пятится назад и упирается спиной в стену. Нависаю над ней и пристально смотрю в глаза.

— Вот тебе и ответ на все вопросы. Теперь ты знаешь, почему я на самом деле ошивался рядом. Так что… выныривай из иллюзий. Сестра.

— Как мне тебя называть? — перебивает она чужим, низким голосом. — Как ты хочешь, чтобы я тебя называла?

— Святослав. Свят. Я бы не взял этот вариант имени, если бы он мне не нравился.

Дурочка кивает, встает на цыпочки и крепко меня обнимает.

К такому проявлению щенячьей преданности я не готов, но кровь приливает к голове, и я обнимаю ее в ответ — крепко, до хруста косточек. В моем жесте есть что-то больное — папаша или ее мать могут войти в любой момент, но это, черт возьми, заводит.

Чем больше я с ней общаюсь, тем яснее осознаю, что многого о себе не знаю. Я будто слой за слоем сдираю вросшую в кожу броню и с удивлением наблюдаю, как мерзко и долбануто на самом деле устроен.

Но так я устроен…

— Ты и есть тот самый Слава… Вот почему ты такой. Было очень больно, да? — всхлипывает она, уткнувшись в мое плечо, и дрожит. — Прости. Я не хотела. Я не думала. Прости…

Я молчу, но глаза предательски зудят. Сломленность, слабость, глупость, никчемность… тепло, нежность, восхищение, доверие и верность сейчас в моих руках, и я ума не приложу, что с этим делать.

— Мудрые люди внушали мне, что отношения — это тяжкий труд. Давай построим их с нуля. Теперь ты мой брат. И, как бы сильно я ни любила, я отдышусь и найду новые ориентиры. Новый путь. Я постараюсь не заблудиться без тебя…

Она вырывается из моего захвата, отскакивает и поправляет платье. Улыбается, раскрывает створки шкафа, снимает с вешалок разноцветные нелепые вещи и, комкая, прижимает к себе.

Напоследок она вручает мне мое пальто и, пьяно подмигнув на пороге, уходит.

26 (Регина)

Вернувшись в реальный мир, я принялась с жадностью впитывать все, что видела. Красивые вещи увлекали и отвлекали, красивые люди — завораживали, чистые эмоции играли всеми цветами радуги, это было похоже на сказку…

Однако очень скоро пришло понимание: не все, кого я считала красивыми, были таковыми в общепринятом смысле.

Мама учила судить по поступкам, и я, приглядевшись, заметила: многие от природы красивые люди совершают неблаговидные деяния, а злобные и неприятные — зачастую прячутся под личинами благородства и добра.

Я тоже приняла правила игры, но до сих пор не знаю, зачем нормальные люди примеряют чужие роли, меняют маски, скрываются за нагромождениями недосказанности и лжи…

Сквозь безупречный мейкап с экранов взирают грустные уставшие звезды шоу-бизнеса, сквозь ободряющие улыбки близких проступают зависть и сожаления, сквозь признания в любви дешевых глупеньких мальчиков сочится сарказм.

Как только до меня дошло, насколько сложен мир, где мне предстоит жить до самой смерти, сказки закончились.

Лишь однажды мне встретился по-настоящему прекрасный парень, чьи дела не расходились с сущностью, его кристально-чистая душа холодным огнем мерцала в серой глубине глаз, и я пропала…

И вот сейчас этот парень стоит на пороге моего дома.

Мама и отчим тепло встречают дорогого гостя: улыбаются, говорят необходимые в таких случаях слова, но даже они робеют перед ним — растерянно замолкают, с надеждой заглядывают в его лицо, я же близка к обмороку.

Свят снимает куртку, вешает на крючок и предстает передо мной в ослепительной красоте — вот такой идеальный во всех отношениях ребенок и нужен этой семье. А не я. Не я…

На миг кажется, что я снова среди камней — безликих, одинаковых, равнодушных, беспощадных. Паника сжимает горло, ноги подкашиваются, и я в ужасе пячусь назад — меня некому взять за руку и вывести в безопасность. Потому что самый красивый, самый добрый, самый близкий человек в шаге, но так далеко, что не услышит, даже если я закричу и сорву связки.

Свят…

Таинственный сын Андрея. Мой долгожданный воображаемый герой и лучший друг.

Еще секунда рядом с ним, и я не вывезу.

Перенимаю испуганного Славика — единственное, что нас теперь связывает — из его холодных рук и убегаю.

Стены качаются, пол ходит ходуном.

Почему именно он? Где граница реальности?

Как теперь я должна поступать?..

Голова разрывается от разрозненных мыслей.

Зацепив в столовой кусочек мяса, прячусь в едва освещенном закутке у кладовой, кормлю котенка, глажу пушистую спинку, но ничего вокруг не вижу — потоки слез застилают глаза, рыдания душат. Где-то на задворках сознания сгущаются тучи, раскаты далекого грома грохочут в горах, холодный ветер налетает из ущелья и сбрасывает в пропасть мелкие камни…

Итак… Свят, Слава… мой сводный брат.

Он такой умопомрачительно, душераздирающе, сердцеостанавливающе красивый, что мне хочется биться башкой о стену. Невозможно дышать.

Неправильный мозг неожиданно включает доселе недоступную опцию, и я вдруг совершенно четко осознает все причины и следствия.

Из-за нас пострадала мама Свята, а он вынужден был жить в нищете. Это я заняла его комнату. Это я на него поспорила. Он все знал, с самого первого дня терпел, ненавидел меня, но не бросил.

Этот единственно реальный мир тоже рушится, потому что даже Андрей — воплощение красоты и надежности — больше не кажется мне таким.

Мой справедливый отчим — рыцарь без страха и упрека — бросил на произвол судьбы родного сына. Но, как бы ни оправдывала Андрея мама, он не должен был так поступать!

Я готова закричать, выбежать из укрытия и потребовать объяснений, но отогревшийся котенок осторожно трогает меня теплой лапой, подсовывает голову под ладонь и разражается тарахтением. Не могу сдержать улыбку — милейшее создание направляет мои мысли в позитивное русло.

Стираю со щек черные слезы, поправляю красивое платье, вспоминаю, что тоже красивая в нем, и на негнущихся ногах возвращаюсь в столовую. Искренне улыбаюсь, сажусь рядом со Святом, и сознание помрачается от его тепла и аромата парфюма. Пиджак, идеально сидящий на широких плечах, безукоризненные манеры, легкая улыбка, грамотная речь, мой сводный брат — настоящий аристократ, диснеевский принц.

В доме стало ярче, и дело не в новой люстре с множеством ламп. В разгар сентябрьского вечера в него заглянуло холодное утреннее солнце…

Свят вежливо и учтиво общается с мамой, и она трогательно краснеет, бросает завуалированные упреки отцу, и тот опускает очи долу, а когда смотрит на меня, я схожу с ума — натурально, по-честному. Не могу вспомнить даже собственного имени и текущей даты, но уверена в одном: я буду до последнего его защищать, и всех денег мира не хватит, чтобы загладить мою вину перед ним.

Ковыряю вилкой остывающий ужин, а руки дрожат. Подумать только, я проводила ему экскурсию по его собственному дому. Мы лежали на его кровати. Я носила его пальто. Я ужасно с ним поступила.

Раньше, во время просмотра голливудских драм, я считывала страдания героев по выражениям лиц, но не чувствовала эмпатии — не понимала, почему они плачут, отчего горюют, зачем поступают так или иначе.

А сейчас уверена, что в полной мере ощущаю именно ее — трагедию.

За столом льется неспешная беседа, а в моей голове стоит невообразимый гул.

Стакан выскальзывает из ослабевших пальцев, и вода тонкой струйкой проливается на пол. Рядом с лужицей со звоном приземляется вилка.

Мама, смерив меня спокойным ободряющим взглядом, быстро передает салфетку, одновременно с ней Андрей протягивает целую стопку.

Они беспокоятся и помогают. Потому что мы — семья.

Святослав тоже будет стоять за спиной и защищать меня, как подобает брату. И никогда больше не поцелует. Как подобает брату…

И это правильно. Только так — правильно.

Он не будет жить в гостевой — самое место там мне. А Свят вернется в свою волшебную, уютную, пахнущую дождем и тайнами комнату. Когда-нибудь он оттает, за ненадобностью разрушит стены и тоже станет счастливым — вопреки всему.

Самый грустный ужин заканчивается. Я помогаю маме прибраться и, обогнув о чем-то тихо переговаривающихся мужчин, бреду в комнату. Мне жаль, что больше с этой точки пространства я никогда не взгляну на кроны тополей над кирпичной стеной, солнце, облака и скопления звезд на синем платке небес, но своими прекрасными глазами на них должен смотреть Свят.

Он никогда не полюбит меня и не проведет верной дорогой к свету…

Уже не плачу. Мне легко.

Много лет до него я училась жить без указывающих путь бабочек — сама превозмогала проблемы и сносно существовала среди людей. Позорила и расстраивала маму, но она утешала: «Тот не ошибается, кто не делает ничего…»

Паника липнет к коже, черная ночь отделяется от обоев, сгущается и клубится в конце коридора, но я улыбаюсь. Случившееся со мной — не испытание, а всего лишь повод выбрать иной путь.

Кто-то настойчиво подталкивает меня в спину, я влетаю в комнату и слышу щелчок замка. Оборачиваюсь и пячусь назад — Свят шагает ко мне и вынуждает прижаться к стене. В его глазах в свете тусклого ночника плещется растерянность и нежность. Очень много нежности… Я всхлипываю и закусываю губу.

Этим вечером я распрощалась с мечтой о счастье, успела оплакать ее и справить поминки, вспомнить рекомендации мозгоправа и двинуться дальше, но Свят снова переворачивает вверх тормашками все мои установки — далеко не по-братски зажимает в углу, сжигает взглядом и тяжело дышит.

— Теперь ты знаешь, почему я на самом деле ошивался рядом. Выныривай из иллюзий. Сестра… — Он обозначает границы, устанавливает новые правила, старается побольнее задеть, но все равно любит — я уверена в нем и вижу насквозь. Но, даже если ошибаюсь, с наваждением справиться все равно не могу.

И тогда я загадываю: если он попросит отныне называть его не Святом, надежды на лучшее не останется. Он окончательно ее заберет…

— Как мне тебя называть?.. — хриплю я, и от его ответа светлеет в комнате.

***

В темной гостевой, никогда не знавшей постояльцев, пахнет сыростью, пылью, мышами и запустением. Жуткие ассоциации с прошлым жалят и обжигают, ночь — вязкая и тягучая — погружает разум в пучину дурных мыслей, но я поправляю одеяло, любуюсь на перья желтых облаков в мутном небе и переключаюсь на более насущные проблемы.

Он обнял меня.

Душой.

Горячо, безнадежно, страстно.

Он был таким же, как в ту незабываемую дождливую ночь.

Там, в своей бедной холодной квартире, Свят записал видео. Он собирался отомстить мне, но в итоге с его помощью спас.

Я бы хотела хоть одним глазком взглянуть на тот ролик — думаю, мы получились на нем красивыми. Оставить его у себя и любоваться каждую свободную минуту. Вспоминать, что однажды дурочка Регина была счастлива, тот момент был наполнен красотой, и пустая жизнь прошла не зря…

— Не спишь? — шепчет мама, зашедшая пожелать спокойной ночи. — Ну вот, ребенок, ты так переживала, а все оказалось намного проще! Вы — студенты одного колледжа, к тому же пересекались раньше… Как он тебе? Оправдал ожидания?

— Мама, почему некоторые люди пытаются настолько глубоко запрятать свою истинную суть? Я путаюсь в их намерениях, не могу понять, какие они на самом деле, начинаю сомневаться, и становится страшно… — невпопад тараторю я, но мама гладит меня по волосам и смеется.

— Поверишь, ли, Регина, подавляющее большинство простых смертных не обладает даром настолько тонко чувствовать. Пусть ты не до конца верно считываешь людские мотивы, причинно-следственные связи их мыслей и действий, но ты видишь суть. Ты точно определяешь хороших чистых людей, пусть и заблудших… Я — нет. Я ошибаюсь и двигаюсь по жизни на ощупь…

Она целует меня в лоб, поправляет одеяло и тихонько прикрывает дверь, но ее простое и важное признание мешает уснуть, требуя осмысления.

Отчим и его сын — каждый из них видит свою сторону правды. Я знаю, сколько боли за душой у Свята. Знаю, как мучился без него Андрей. Неужели и им, великолепным, разумным, самодостаточным, тоже нужен проводник, чтобы выбраться из темноты? Им тоже нужна невесомая легкая бабочка…

Потрясающее открытие пронзает меня молнией.

Получается, и нормальные полноценные люди живут в неопределенности, идут по воздуху, замирают от страха и всю жизнь ищут ориентиры, чтобы не сбиться с пути.

Значит ли это, что я… как и они… нормальная?

Или же это они ненормальные, так же как я?

***

Ранним утром мама и Андрей уехали по делам. Хлопнула дверь, смолкли тихие разговоры, зашуршали шины, но дом не опустел — в нем осталась теплая родная душа.

Сегодня странный день: ужасающе грустный и одновременно пронзительно-светлый. Я успела выплакать море слез, в муках умереть, воскреснуть и свыкнуться с потерей своей безумной любви и обретением сводного брата, но… Свят подстерег меня в коридоре у ванной и позвал прогуляться.

— Давай сходим куда-нибудь. Без скрытых смыслов и тому подобного. Просто развеемся, не тухнуть же все воскресенье дома… В пять будь готова, я постучу.

Конечно же, я согласилась.

Несколько часов вертелась у зеркала, экспериментировала с образом, предвкушала, мечтала, смеялась и пела. И солнце за пыльным окном гостевой сияло совсем по-весеннему до тех пор, пока не спряталось за огромной кирпичной стеной.

Теперь чертова стена, отделяющая богатые коттеджи от бескрайнего мертвого поля, отбрасывает густую тень на пожухлую, прибитую морозцем газонную траву — ее не сдвинуть, не преодолеть и ход вещей не изменить, но я все равно попытаюсь.

Мимикрия под отмороженную деваху, дружба с Кэт и ее шавками, попытки казаться сильнее и веселее, чем я есть, не привели к успеху, и я начинаю с чистого листа — перекрашиваю волосы в благородный шатен, облачаюсь в строгое платье-футляр цвета индиго и сдержанно улыбаюсь отражению, словно леди Кейт своим подданным.

Капаю на запястья любимые духи, провожу колпачком по шее и, закусив губу, решительно выхожу на нервный стук в дверь, но Свят предстает передо мной невыносимо, крышесносно красивым, и я мгновенно пьянею от его присутствия и впадаю в ступор.

Ему идет уличный стиль — подчеркнуто небрежный, но продуманный до мелочей. Ему идет абсолютно все — от мятой толстовки до дорогих брендов. Но больше всего ему идет нагота…

Он украшает собой эту сложную, пугающую реальность, а мне остается лишь любоваться им во все глаза. Лишь единственный раз в жизни я настолько же сильно зависела от живого существа. И то была бабочка.

В теплом салоне такси я с новой силой стремлюсь задавить свои неправильные чувства — набираю в грудь побольше воздуха и наконец завожу разговор о том, что между нами произошло, но сердце предательски стучит.

Свят прикрывает лицо рукой и отворачивается, но я не могу заглушить свои нежность, восхищение и зависимость. Вдали от дома, в серых джунглях огромного города, мне ни в коем случае нельзя его потерять.

27 (Святослав)

Впервые за долгое время я спал как убитый — мне не хватало этих стен с оборванными в знак протеста обоями, завывания ветра в неплотно прикрытой раме и лая соседских алабаев. Даже сладкий запах духов, въевшийся в подушку, окутывал необъяснимым уютом.

Тепло, сытость и минимальный комфорт — вот на что я променял мать. Но за время пребывания здесь уже несколько раз ловил себя на мысли, что парадоксальным образом был счастлив в той убогой, убитой квартире и, не раздумывая, вернулся бы, если бы она позвала.

Даже в депрессии и безнадеге есть особый кайф — стоит его прочувствовать, и подсаживаешься навсегда.

Мать не звонит, значит, я все еще мешаю ей жить. А жалкий слабак папаша до смерти боится меня — боится не угодить и опасается, что я подкину проблем.

Вероятно, как только я их подкину, придется бросить шарагу и уехать — он с радостью купит мне билеты в столицу, снимет жилье и оплатит любой каприз, только бы сын-ушлепок больше не ошивался здесь, не портил идиллическую картинку и не мозолил глаза. И я приму все его подачки, потому что… достало лицемерить.

Я такой же конченый, как и все его окружение — мне тоже нужны от него только деньги.

В лицо сияет почти октябрьское солнце, в полинявшем небе ни облачка, паутина и дохлый паук по ту сторону пыльного стекла отливают золотом.

После вежливого стука осторожно открывается дверь, и в комнате показывается папаша. Вспомни говно…

— Славка, — блеет он. — Я должен помочь Наташе. Ты, наверное, в курсе: она открывает арт-салон и ресторан, в запасе пара дней, а там еще конь не валялся. У нее нет навыков решения оргвопросов, одна не справляется. Поставщики сдвинули сроки, придется смотаться в соседнюю область. Так что… вернемся поздно. Ты уж извини…

Я и не ждал, что мое появление сможет как-то повлиять на его планы. Сажусь на край кровати и пытаюсь отдуплиться:

— С каких пор ты согласовываешь со мной распорядок дня? Говори, что нужно.

— Раз вы знакомы с Региной… Развлеки ее. — Я едва сдерживаюсь, чтобы не заржать в голос, но папаша неподдельно обеспокоен. — Только, бога ради, не бросай одну. Девочка… п-плохо знает город. Вот, оставь у себя. — Он кладет на стол пластиковую карту и, кивнув на прощание, отваливает.

— Твою мать! — цежу я сквозь зубы, откидываюсь на подушку и остервенело тру виски. — Вот так удружил. Твою ж мать!

Не представляю, куда ее можно отвести, чтобы не опозориться, не нарваться на старых знакомых и косые взгляды посторонних людей, но лишних мыслей очень много, мне действительно нужна развлекуха. Идеальный вариант — остаться дома, навешать ей лапши на уши и потрахаться прямо здесь, в нашей общей кровати — «папина радость» в этом спец, а я через себя уже много раз перешагивал.

Но я пока не уверен, что ее одержимость мной нужно усугублять — ума не приложу, что за цирк устраивают ее мать и папаша, но временами даже мне по-настоящему страшно за ее психическое здоровье.

Она не умнее Славика. Вторая девчонка, признавшаяся мне в любви…

После вчерашнего я собирался упорно ее избегать. Не распускать больше руки и свести общение к минимуму, но сама судьба, кажется, против таких раскладов.

Шурша камушками и осенним ледком, внедорожник папаши отъезжает от ворот, неисправный доводчик грохает створками, щелкает автоматический замок. Я поднимаюсь и долго втыкаю в окно — кроны тополей над кирпичной стеной побурели, трава у ее основания подернулась инеем. Я так яростно стремился забрать обратно то, что по праву рождения принадлежит мне, но теперь не чувствую никакого удовлетворения — только пустоту.

Хотя… все веселье еще впереди.

Раскрываю шкаф в нише, натягиваю старые джинсы, достаю с полки аккуратно сложенное полотенце и, повесив его на плечо, выхожу в коридор. Еще слишком рано, но дурочка, распутывая пальцами мокрые патлы, в облаке пара выплывает из ванной, налетев на меня, застывает, как вкопанная, и поднимает расфокусированные глаза.

— Привет, Свят! — Она скалится во все тридцать два зуба, но выглядит дерьмово — черные круги, опухшие веки, отросшие корни, затравленный взгляд. Кажется, мой «сюрприз» больно ударил именно по ней… Не знаю, что должен чувствовать по этому поводу, но чувствую укол раскаяния.

— Привет! — Применяя актерские навыки, приторно улыбаюсь я, и она, покачнувшись, хватается за угол. — Раз уж мы теперь одна семья, давай сходим куда-нибудь. Без скрытых смыслов и тому подобного. Просто развеемся, не тухнуть же все воскресенье дома… К тому же я должен тебе, помнишь?

— С радостью! Мне очень нужно с тобой поговорить… — мямлит дурочка, но я делаю вид, что не слышу.

— Будь готова к пяти. Я постучу.

Щелкаю ее по носу и закрываюсь в ванной — тут пахнет точно так же, как пахла ее тонкая шея в ту гребаную ночь. Засовываю голову под ледяную воду и стараюсь дышать ровно.

***

Чтобы не давать волю некстати ожившей совести, полдня сплю, а когда просыпаюсь, чудовищная головная боль голодным зверем вгрызается в мозг. Матерясь, ищу в рюкзаке анальгетики, закидываюсь сразу двумя таблетками и проверяю телефон — пропущенных нет.

За сутки мать ни разу не позвонила — скорее всего, пьет с Валероном или зависает в салоне красоты, жадно хватаясь за прошлое, совсем как я сейчас. И ей все равно, жив ли сынок, или гниет в какой-нибудь канаве.

За дверью дурочка разговаривает со Славиком — смеется, сюсюкает и умиляется, будто звереныш способен ее понять. Стрелки приближаются к пяти, а я так и не придумал, куда вытащить эту полоумную — листаю список контактов и набираю номер клуба, который мы частенько посещали с Яной — моя очередь насмехаться над судьбой. Надеваю шмотки из некогда самой крутой коллекции — джинсы, футболку и оранжевый худак, от души поливаюсь одеколоном и укладываю волосы гелем. Из зеркала на меня пялится более молодая версия папаши, и недоумение вперемешку с обидой горчит на языке. «Да пошел ты…»

Сплевываю, отворачиваюсь и выхожу в коридор.

— Регин, готова? — Грохаю кулаком по двери гостевой. — Я такси вызываю.

От напора дверь распахивается, и в проеме возникает «папина радость», но я не сразу ее узнаю. Она перекрасила волосы в нормальный человеческий цвет, больше не выглядит вульгарно, и без черной помады и вечно размазанных стрелок никак не тянет на совершеннолетнюю.

Худые коленки прикрывает подол темно-синего платья, перетянутого на чересчур тонкой талии кожаным ремешком, на остром локте виднеется кровоподтек, и я сжимаю кулак. Как у этих толстозадых кобыл вообще поднялась рука на такую пигалицу…

Она испуганно моргает, будто узрела божество, улыбается, а я отступаю на шаг. Мозги проясняются.

Заботливый папочка у нее уже имеется. Одного вполне достаточно.

Спотыкаясь, дурочка направляется к прихожей и тут же в замешательстве замирает — на ее бесформенной куртке чернеют ошметки присохшей грязи и листья.

— Бомж-стайл как он есть… — хрипит она, подавляя смешок. — Как считаешь, я без проблем пройду фейсконтроль?

— Н-да… Есть идея получше… — Скрепя сердце, я великодушно помогаю ей влезть в мое пальто, под ручку провожаю к такси, и ничто не предвещает позора до тех пор, пока дурочка не пускается в откровения:

— Знаешь, Святик, я всю ночь думала. Получается, ты никогда не любил меня — я сама напридумывала то, чего нет… Но ты не виноват в этом. Даже самый добрый, мудрый и милосердный человек не смог бы полюбить в таких обстоятельствах и захотел отомстить. О деньгах не беспокойся, вопрос почти решен, а я умею хранить секреты. Но мама и Андрей не должны ничего узнать о нас. Поэтому… забудь все, что я тебе говорила. Обещай, что забудешь, хорошо?

— Уже забыл. — Расслабленно киваю я, провожая взглядом телку с потрясающими ногами, стоящую у светофора. Еще один гемор рассосался сам собой — мне не придется втолковывать воспылавшей любовью дурочке, что мы разные и я не смогу ответить взаимностью.

— Спасибо! — не унимается она. — Нужно было сразу сказать мне, что ты — мой брат. Я бы не стала с тобой спать, в тот же день слила бы тупой спор, и всем стало бы легче.

Ловлю в зеркале ошалелый взгляд водилы и прикрываю рожу рукой. Дурочку несет:

— Спасибо, что спас от их нападок. Спасибо, что простил. Это все для меня ново, но так будоражит… Где мы? — Она хватается за ремень безопасности и крутит головой. — Что это за район? Ты не оставишь меня одну?

— Никогда! — заверяю я, судорожно соображая, чем заткнуть ее рот. — Это почти центр города. Не пропадешь при всем желании.

Такси тормозит у клуба, выдохнув, я вытряхиваюсь первым и, обогнув авто, галантно раскрываю дверцу и выволакиваю дурочку наружу. Можно было обойтись без церемоний, но воспитание не засунешь коту под хвост.

Именно гребаное воспитание «папина радость» ошибочно принимает за какие-то сигналы, интерпретирует по-своему и хитро на меня заглядывается — несмотря на ее в целом правильные рассуждения о нашем будущем, она не теряет надежды на что-то большее, и меня мутит.

Я не хочу с ней трахаться. Наелся грязи. Если уж продолжать отношения, то не так…

Зажмуриваюсь от собственной дурости и глубоко, до стона, вздыхаю.

«…Какие еще отношения, дебилоид. Сука, проспись!..»

В клубе полумрак, на танцполе немноголюдно, но все столики, кроме забронированного для нас, заняты жрущими и выпивающими людьми.

Дурочка, оглядываясь, как преданная собака на хозяина, сдает пальто в гардероб и спешит в зал, а я меняю куртку на теплый номерок и поддаюсь приступу ностальгии.

С недавних пор я ненавижу общепит и едва ли закажу что-то, кроме крепкого алкоголя в закрытой бутылке, но этот клуб занимает в душе особое место. Когда-то здесь свободно наливали спиртное малолеткам, никто из тусовки мажоров сюда не заявлялся, и мы с бывшей, скрывшись ото всех, могли спокойно побыть наедине.

Располагаюсь на том же диване и почти ощущаю ее присутствие. Я любил Яну до одури, возненавидел себя за содеянное и до сих пор подыхаю от злости и бессилия, она же сумела оправиться от разрыва. Повзрослела и обзавелась педиковатым ухажером.

— Что будем делать, Свят? Какие тут развлечения? — хлопает глазами дурочка, и я отмахиваюсь.

— Хочешь — иди, потанцуй.

— А ты?

— Я не танцую.

Она закусывает дернувшуюся от обиды губу, но внезапно соглашается:

— Хорошо! — И отваливает на танцпол.

Я мгновенно теряю к ней всякий интерес. Благодарю официантку, поставившую перед носом стакан и бутылку, откинувшись на кожаную спинку, рассматриваю разноцветные сполохи на потолке, напиваюсь и убиваю время.

Совсем недавно я клялся, что завяжу, но гены родителей всегда пересиливают. Из меня все равно вырастет или подонок, или алкаш.

Явь плывет и качается, в желудке распухает тошнота. Там, куда я себя загнал, нечем дышать. Впереди маячит тупик, выхода нет — пути к отступлению предусмотрительно завалены камнями.

До краев наполняю стакан и опрокидываю в рот.

Все идет по плану, цель близка, а я молодец. Просто пьяные чувства сбоят.

На плечо ложится чья-то настойчивая ладонь.

Я резко оборачиваюсь с намерением затеять разборки и получить по роже, но… позади стоит моя девчонка Яна и пристально рассматривает меня. Она словно сошла с экрана смартфона — точно такая же, как на обработанных фильтрами фотках с ее страницы и ни черта не похожа на живого человека. Не похожа на прежнюю себя.

Кажется, я надрался и уснул или же, на хрен, съехал с ума.

— Привет, Святослав… — подает она голос, без спроса занимает место напротив и, подперев ладонью подбородок, обворожительно улыбается, а в огромных карих глазах стоят слезы. — Давно не виделись!

— Что ты здесь… — Я все еще надеюсь, что словил галлюцинацию, но уже ясно осознаю: это не так. Спустя два года, четыре месяца и десять дней мы наконец встретились… Но я не испытываю ничего, кроме удивления.

— У папы был юбилей… Уезжаю ночным поездом. А ты все такой же… краш… — Ее рот кривится, а на лбу появляется скорбная жилка. — Два года прошло, а я не могу тебя забыть.

— Да, время летит… — морожу я. Больше слов не находится.

— Как ты? Где учишься? Чем живешь? Ребята говорили, что вы с мамой попали в сложную ситуацию… — пристает она, и я, поморщившись, перебиваю:

— Разве похоже, что я не вывожу? У меня все отлично, Ян… Как сама?

Я словно провалился в прошлое: те же стены, то же тепло под сердцем, та же девочка рядом, но ощущение дурного сна нарастает. Взмах густых искусственных ресниц, всхлип, боль и миллион вопросов в темных глубинах зрачков… Это гребаная реальность, и она безрадостна.

— Свят, ты хоть представляешь, как я жила, сколько раз придумывала нашу встречу? Лето после девятого и весь десятый я ни с кем не общалась — не понимала, за что, что со мной не так… А потом пришло дикое желание найти тебя и съездить кулаком по твоей смазливой морде. Ты прав, время летит быстро. Постепенно отпустило, появились новые интересы, но все же… Не могу не спросить: почему, Свят?

У меня сводит скулы. Даже если брошусь объяснять ей мотивы, жаловаться на обстоятельства и признаваться, что подписан на нее с левого аккаунта, ничего не изменится, так зачем?..

Флегматично поднимаю брови и погано ухмыляюсь, и Яну прорывает:

— Почему, ведь все было идеально?! Я бы все поняла! Ты был моим лучшим другом, я доверяла тебе! Я любила тебя, придурок. И до сих пор люблю!

По ее щекам катятся черные слезы, но мне нечего сказать. Может, тогда я ошибся и сделал неправильный выбор, но каяться поздно — у каждого своя жизнь, я едва выгребаю, а ее шикарное тело имеет другой.

— Свят, одно слово, и я не уеду… — Она пытается схватить меня за руку, но я убираю ее под стол. Ненавижу пустые разговоры — главным образом потому, что рискую не совладать с эмоциями и заорать.

В поле зрения попадает нереальная, иллюзорная феечка, выпорхнувшая на танцпол прямиком из трипа или цветного сна, и я залипаю — ее плавные движения под музыку завораживают и приковывают внимание. Я перепил, пьян в тряпки, но она так красива…

Это Регина, и у меня отвисает челюсть.

— Свят, может, поедем ко мне? Родители сегодня гостят у тетки, до поезда еще вагон времени… — Холодная ладонь Яны гладит мое предплечье. Изображаю ледяное спокойствие, хотя не срываюсь лишь чудом. Предложение категорически не заходит.

— Ян, хватит, а? У тебя вроде как есть парень.

— Он ничего не узнает. Что?.. Все равно нет?

— Без вариантов. Нет, конечно! — хмыкаю я, заливаю в рот шот водки и усмехаюсь: — Я тогда был в адеквате и передумывать не собираюсь. Просто смирись и не страдай по мне больше.

Она ревет, но слезы брошенной мною девчонки абсолютно меня не трогают. Мониторить ее страницы, злиться и жалеть себя — идиотизм, я занимался им из скуки, ненависти к себе и по инерции, и теперь в полной мере осмысливаю свою тупость. Я превратился в настоящую тварь и с больным удовлетворением отмечаю, что первая любовь мне больше не нужна, а мир не рухнул.

К столу подгребает запыхавшаяся, румяная Регина — тяжело дышит, растерянно пялится на меня и на Яну и поводит плечами.

— Святик, какой прекрасный вечер и красивый медляк. Давай все же потанцуем? Если не умеешь, я научу! — предлагает она.

Моя бывшая презрительно косится на ее ботинки и платье, и последние сомнения улетучиваются. Я был прав на все сто, когда предложил все закончить — точно таким же снисходительно-высокомерным взглядом она бы одарила и меня, если бы побывала в той дыре, где мы с матерью жили.

— Еще скажи, что встречаешься с этим чучелом? Свят, ты долбанулся?! — шипит Яна.

Я слишком много выжрал и реагирую не сразу, но Регина отлично слышит эту фразу, бледнеет, обхватывает себя и вдруг со всего маху падает на колени. Сердце ухает в пятки. Я не могу больше играть в сволочь.

— Ты же не уйдешь вот так? — Бывшая цепляется за рукав моего худака. — Знаешь, в чем твоя главная проблема? Ты вечно вытираешь кому-то сопли, жертвуешь всем и не ценишь себя! Тобой пользуются, а ты даже не видишь!.. Стой, подожди, Свят!

— Рот захлопни! — Я стряхиваю ее пальцы, сшибая стаканы, вылетаю из-за стола, поднимаю «папину радость» и на руках тащу к туалетам. Ее колотит, по лбу стекает пот, зубы стучат.

До упора раскрываю оба крана и, придерживая за ее талию, умываю разгоряченное лицо. Проехав спиной по холодному кафелю, сползаю на пол, усаживаю ее на колени и успокаиваю как могу — обнимаю, прижимаю к себе, глажу по голове, шепчу слова поддержки.

Я не знаю, что с ней. Нужно вызвать скорую, но телефон остался в зале, а она крепко, до синяков, стискивает мое плечо и в бреду повторяет:

— Не бросай меня… Нет. Не улетай. Не улетай!

28 (Регина)

Из невидимых колонок льется нежная, прозрачная, как газ, мелодия — через кончики пальцев она проникает под кожу, вибрирует в груди, вступает в резонанс с ударами сердца. Я плыву в потоке горной реки, покачиваюсь под порывами прохладного ветра, поднимаю голову и вместо черного зеркального потолка вижу бескрайние небеса… Я чувствую себя трепещущим в потоках воздуха цветком, и в метре от меня порхает прекрасная бабочка. Мой смысл. Мой ориентир.

Здесь не надо вникать в правила игры, казаться тем, кем мы не являемся, распознавать скрытые смыслы и держаться за реальность, здесь только мы, и в душе полный штиль.

Нас опутали невидимые узы, и уже неважно, кем мы будем друг для друга — главное, чтобы Свят оставался рядом.

И он рядом.

Расслабленно поднимаю руки и отдаюсь музыке.

Но в следующий миг свободное место за нашим столиком занимает незнакомка, что-то приветливо говорит Святу и обворожительно улыбается, но он напрягается и бледнеет.

Волшебство превращается в приторный дым кальяна и отдается болью в висках. Я никогда всерьез не задумывалась над очевидной вещью — Свят просто не мог быть одиноким до встречи со мной.

Несмотря на сплетни и слухи, сквозняками носившиеся по коридорам колледжа, он определенно пользовался успехом у девочек в той благополучной размеренной жизни, что я у него отняла. Свою опытность в любовных делах он продемонстрировал и мне, но даже тогда мой недоразвитый мозг не сложил два и два.

Эта девушка — некрасивая, поддельная, несчастная — совершенно точно многое для него значила.

Она плачет навзрыд, он на доли секунды меняется в лице, а я дрожу — теряюсь в причинах и следствиях и не знаю, что предпринять.

Интуиция разъяренной кошкой шипит: ему плохо, его нужно спасать…

Путаясь в любимых ботинках, я направляюсь к столику, приглашаю Свята на танец, оцениваю опасность вблизи и вдруг задыхаюсь, как от удара под дых — никогда в жизни не встречала таких эксклюзивных, ухоженных, дорогих, но неприятных, как сумочка из натуральной змеиной кожи, особ.

Незнакомка имеет над Святом власть, ей под силу поймать мою бабочку, унести с собой, замуровать в банке, лишить крыльев и раздавить по мимолетной прихоти…

Она обращает ко мне кукольное лицо, по ее щекам все еще катятся слезы, но пухлые губы презрительно кривятся.

— Еще скажи, что встречаешься с этим чучелом? Свят, ты долбанулся?!

Свят глядит сквозь меня, словно я — пустое место, и мысли с чудовищной скоростью сменяют друг друга.

…Приблудный котенок, вцепившийся в рукав брендового пиджака.

…Эксклюзивная дорогая вещь и дешевый, обвязанный кружевом кошелек с блошиного рынка.

…Он и я…

Мне никогда не преодолеть неприступные стены, не приблизиться, не стать с ним вровень — это ему, вывалявшись в грязи, снова и снова приходится опускаться до моего уровня.

Нужно оставить его в покое, но как, если я… я… не выберусь из этого полыхающего разноцветными огнями ада…

Смертельный ужас парализует тело, реальность рассыпается на миллионы атомов, опора под ногами исчезает, коленки подкашиваются.

Цепляюсь за последние проблески сознания и пытаюсь вспомнить, как правильно дышать, но не могу.

***

Урчание мотора, еле слышный шепот радио, запах освежителя-«елочки» и чистый, нежный аромат летнего дождя — знакомый парфюм Свята — первое, что воспринимают сенсоры, едва я прихожу в себя.

Тепло его руки согревает талию, надежное плечо прижимается к виску, крыши коттеджного поселка мелькают за запотевшим стеклом — мы едем домой.

Головная боль стихает, я погружаюсь в вязкий сон, но даже в нем накрепко уверена, что не хочу видеть Свята братом. И, независимо от предпринятых им шагов, до конца дней своих буду сохнуть, болеть и умирать от тоски, но не предам его и не заменю никем другим.

***

Осеннее утро приветствует меня нежными розовыми бликами на обоях, мутной тревогой и мелкой противной дрожью. Свят снова увидел мой приступ, и хрупкий мостик, выросший вчера между нами, едва ли устоял… И вишенкой на торте сияет еще одна огромная проблема — пришло время наведаться в обожаемый колледж, где без Свята я снова стану никем, но просить у него помощи ни за что не посмею.

Робкий стук в дверь вынуждает окончательно разлепить опухшие веки. В комнату, поглаживая мурлыкающего Славика, входит мама — пушистый гость пришелся ко двору, и я, несмотря на слабость и боль в разбитых коленях, приподнимаюсь и радостно улыбаюсь:

— Доброе утро, мамочка! Мое почтение, Славик Второй!

— Регина, ты почему еще в кровати? У тебя занятия через сорок минут. Живо в душ, и за стол! — командует мама и, подмигнув, заговорщицки шепчет: — Видно, хорошо накануне повеселились. Святослав тоже только что выполз из своей норы. Ох, ребенок, а мы вернулись за полночь, но эпопея с поставкой светильников в самом разгаре. Завтра открытие, а в салоне кромешная темнота. И нам снова придется уехать… Ну, давай же, поспеши! Андрей вызвался вас подвезти.

Послушно выбираюсь из-под одеяла, трясу пустой головой, влезаю в бесформенный растянутый свитер и собираю непривычно неяркие волосы в хвост на затылке.

Умывшись в ванной ледяной водой, я являюсь к завтраку и занимаю стул рядом с новообретенным братом — тот откладывает вилку и, не обращая внимания на присутствие родителей, пялится на меня так пристально, что на щеке едва не проступает ожог.

Он ждет объяснений вчерашней эпичной сцены. Он озадачен, испуган и зол…

Я — так вообще при смерти от ужаса.

Родители не должны узнать о происшествии, иначе задвинутая на второй план тема пропавших денег снова станет актуальной, и все может раскрыться так нелепо!

Кофе застревает в горле — я бы с превеликим облегчением объяснила все Святу наедине, но как быть, если я действительно не знаю, с чего начать?

Причина случившегося затерялась в далеком детстве, от него остались лишь воспоминания — камни, грозы и бабочки. Голод и страх. Всепоглощающее одиночество, беспомощность и отчаяние…

Спустя время взрослые осторожно, тактично и бережно рассказали мне, что сделал мой отец, и с высоты прожитого опыта история уже не показалась пугающей.

Однако катастрофические последствия родительских ошибок мне никогда не преодолеть, а творящийся в башке кавардак никогда не станет понятным обычному человеку.

Свят достаточно пострадал из-за меня, так зачем взваливать на него то, с чем он заведомо не сможет справиться?

Беззаботно пожимаю плечами и приступаю к еде, но он раздраженно стискивает зубы, а в серых, как дождливое небо, глазах вспыхивает ледяная ярость.

***

Вчерашний приступ не прошел бесследно — слова и мысли эхом отдаются в голове, руки дрожат, на периферии зрения искрами рассыпаются мелкие звездочки. Волнение усугубляют тяжелые думы о предстоящем учебном дне.

Я спешу принять судьбу во всеоружии и убегаю к себе — нужно выбрать достойный наряд.

Но в полутемном коридоре меня настигает Свят — ловит за запястье и заталкивает в свою комнату. Вскрикиваю и на мгновение задыхаюсь от его близости, надежного тепла и тонкого аромата. От слепящего солнца в окне, от испуга и восторга. От неизвестности…

— Что с тобой творится? — Свят крепко сжимает пальцы, но прикосновение все равно остается деликатным и осторожным. — Что это вообще было? Вчера?..

В его глазах больше нет ледяного дна. Теперь они встревоженные и умоляющие, я тону в них, и головокружение не дает упорядочить цепочки разрозненных мыслей в мало-мальски логичный ответ.

— Это… паническая атака. Ты и раньше их видел… Это неопасно, время от времени они случаются у подавляющего большинства людей.

— И часто они случаются у тебя? — перебивает он и, спохватившись, отпускает мою руку, а свою прячет в карман брюк.

— Настолько сильных не было давно… — сознаюсь я. Под его гипнозом невозможно солгать.

— Ты не пробовала лечиться? — Разворошив только что уложенные волосы, Свят принимается ходить с угла на угол. — Таблы, больничка, я не знаю, что там еще…

— Ну… я пила таблетки. Но они делали меня заторможенной и усугубляли положение. Есть другие методики: правильное дыхание, переключение внимания, самовнушение. Они работают, нужно только вовремя применять их и меньше волноваться. Все в порядке, не беспокойся за меня, лучше пообещай… — Теперь моя очередь хватать его за рукав. — Не говорить о случившемся родителям, хорошо?

Он хмуро на меня смотрит, собираясь сказать что-то еще, но дверь распахивается, и на пороге возникает озадаченный Андрей.

— Что происходит, ребят?..

Свят матерится и отдергивает руку, а я улыбаюсь так, что в челюсти что-то щелкает.

— Зашла уточнить, сколько у Славы пар! — Я выбегаю из комнаты Свята и, протопав десять шагов по коридору, влетаю в свою.

Спешно вытряхиваю из потрепанного грязного рюкзака тетради и учебники, перекладываю их в огромную винтажную сумку из коричневой кожи и внимательно прислушиваюсь к напряженному разговору в коридоре.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать? — рявкает Свят, в его голосе звенит сталь, и я охаю. Он не отнесся серьезно к моей просьбе.

Андрей миролюбиво отзывается:

— О чем, Слава?

— Какого хрена творится с твоей дочкой?! Раз я должен присматривать за ней в ваше отсутствие, хотелось бы иметь представление о том, что она выкинет в следующий момент. Или ты так не думаешь?!

— Какие-то проблемы, сынок? Что-то произошло?

На секунду, кажущуюся вечностью, повисает тишина, из прошлого долетает рокот грома и картинка двоится — я не хочу, чтобы Свят узнал о моей «особенности» вот так. Потому что эта «особенность» на самом деле хуже душевной болезни — душевную болезнь можно вылечить или купировать, а мой изувеченный разум уже не научится функционировать правильно.

Стираю беспомощные слезы, проступившие на ресницах, натягиваю первый попавшийся свитер и джинсы, хватаю сумку и распахиваю дверь:

— Ничего, никаких проблем, Андрей! Мы отлично провели вечер!

Отчим одаривает меня ободряющей улыбкой из-за широкого плеча Свята и подмигивает:

— Я рад. Дружите, ребята, вы молодцы! — Он деловито смотрит на часы и качает головой, а Свят разочарованно отшатывается. — Но, если не хотите опоздать, через три минуты жду вас в машине.

Я собираюсь провалиться сквозь землю и перестать существовать, Свят нервно поправляет воротник пальто и проводит ладонью по затылку, и я снова замечаю, до чего он великолепен — строгий костюм, расстегнутая пуговица под горлом, небрежно-безупречно уложенные волосы. В таком виде он никогда не появлялся в колледже, и мои пальцы покалывает ток.

Иду за ним как привязанная, набрасываю чудесным образом ставшую чистой куртку, благодарно киваю маме и выскакиваю на подъездную дорожку, в конце которой урчит мотором огромное грозное авто Андрея.

На месте мамы я бы сто раз подумала, прежде чем сесть в этого железного монстра в первый же вечер знакомства с его владельцем. Но мама была загнана в угол обстоятельствами и бросила вызов судьбе. Сегодня и я брошу вызов судьбе. Я попробую не бояться.

Свят молча садится рядом с отцом, а я покорно устраиваюсь позади и завороженно разглядываю две одинаковые темно-русые макушки.

Поразительно, как я могла проворонить очевидное — отец и сын похожи, как отражения. От них исходит спокойствие, внутренняя сила, надежность и леденящая душу опасность, но оба будут меня защищать.

Я тушуюсь, краснею и едва дышу. Поддеваю остаток лака на ногте и нещадно отковыриваю. Считаю деревья, мелькающие в окне, потягиваюсь и вздыхаю, но восхищенный взгляд все равно возвращается к Андрею и Святу.

Эти невероятно красивые мужчины — мои самые близкие люди.

И с обоими я поступила плохо: воспользовалась одним, запуталась и ради его блага украла деньги у другого.

Пребольно щипаю себя за локоть и клянусь, что унесу эту тайну с собой в могилу.

Откидываюсь на мягкую спинку и наслаждаюсь теплыми ароматами кофе, кожи, парфюма, а еще — собственной испорченностью.

Поездка занимает пару минут. Андрей выворачивает руль и плавно паркуется у ржавых ворот. Свят быстро пожимает его руку, выходит, галантно, но скорее по инерции открывает правую заднюю дверцу и терпеливо ждет.

С задержкой в секунду осмысливаю его намерения, ощутимо ударившись коленом, неловко выбираюсь наружу и смотрю ему в глаза — растворяюсь в дождливой грусти и едва не падаю, но он ловит мой локоть и предотвращает позор.

Обеспокоенный Андрей выскакивает из салона, вырастает рядом с нами, набрасывается на меня с вопросами о самочувствии, однако Свят срезает его холодным взглядом, кладет ладонь на мою талию и ведет к колледжу.

Сегодня отличное утро — солнечное, студеное, бодрящее. Сонные студенты уже не кажутся враждебной серой массой — в каждом лице интерес, сомнение, любопытство, зависть, неверие. Они пялятся на нас, раскрывают рты, теряют дар речи…

Эту магию, рискнув репутацией, сотворил Свят.

Прижимаюсь к нему, расслабляюсь и отпускаю ненужные страхи, но у курилки напарываюсь на сощуренные, наполненные яростью, свинячьи глазки Кэт. В коротких толстых пальцах тлеет забытая сига, губы презрительно кривятся. Я очень боюсь вновь оказаться в укромном месте за спортзалом и согнуться от чудовищного пинка в живот, но вовремя прихожу в себя и приветствую ее снисходительным кивком.

Свят невозмутимо проходит мимо взбудораженных зевак и даже не смотрит в их сторону — я горжусь им, пьянею от эйфории, и поврежденные коррозией винтики в мозгах приходят в движение.

Да что вообще может Кэт? Избить, пустить сплетни, унизить, оболгать, обворовать?

Это работает только с равными ей, но не с теми, к чьим подошвам не липнет грязь.

Мне больше не нужны маски. Я не хочу прятаться.

От осознания взлетаю душою почти до неба и крепко обнимаю Свята:

— Спасибо тебе. Спасибо тебе за все. Ты ведь и вправду моя бабочка — ты указываешь путь и направляешь… — Под ногами мелькают ступени, пыльная обувь проходящих мимо людей, ошметки старого зеленого линолеума. — Я сама все тебе расскажу. Как только пойму, что готова…

— Обязательно расскажешь… — Свят разворачивает меня к приоткрытой двери в аудиторию. — А сейчас — вперед! — Он зол и бледен, но настроен решительно. — Не смей прогибаться под них, поняла?

— Никогда больше. Я клянусь… — шепчу я и задыхаюсь. Его пальцы ловят мою ладонь и надежно сжимают на прощание:

— После четвертой пары буду ждать в курилке.

Он уходит, а я прожигаю взглядом его спину. Строгий костюм, туфли, пальто — он настолько красив, что спешащая на пару преподавательница вспыхивает, ахает и мечтательно возводит очи к обшарпанному потолку.

— Перекрасилась, что ли, Гафарова? — раздается позади, я оглядываюсь и рефлекторно отступаю на шаг. Кэт со свитой, старательно разжевывая жвачки, оценивают мой новый стиль. — Тебе не идет. Вообще уродкой стала.

— Пусть так…

Мне больше не интересно их мнение. Я не завишу от них. Отныне они не причинят мне боли.

Но тихое смирение действует на Кэт как красная тряпка на быка.

— Ты не отделаешься от меня просто так, сучка! — Она подходит вплотную и, сражая тошнотворным амбре из микса сигарет, мяты и перегара, угрожающе вскидывает нарисованные брови. — А Святоша еще подберет свой борзый язык.

Даша и Мила, занявшие место в пространстве в метре от нас, молча пялятся — они ничем не отличаются от старых сломанных шкафов за их спинами, и мне вдруг становится смешно. Как я вообще могла думать, что, притворяясь такой же, буду хоть что-то из себя представлять?

— Он не подберет, ты же знаешь… — спокойно возражаю и улыбаюсь: — Если чувствуешь себя униженной, Кэт, значит, мы квиты.

Ее щеки, лоб и шея становятся пунцовыми.

— Я сделаю так, что вам жить не захочется, мрази! — Она матерится и прет на меня, но я не ведусь.

— Да пошла ты! — Отталкиваю ее локтем и, выписывая зигзаги, направляюсь к своей парте.

***

Мне все еще сложно справляться одной: ориентиры расплываются и теряются из вида, коридоры причудливо петляют и заводят в тупики. Я то и дело нахожу себя в незнакомых местах и несколько мучительных секунд распознаю местность.

Добираюсь до столовки последней, и на пластиковых подносах вместо румяных булочек застаю пустоту. Вхожу в аудиторию по завершении переклички и удостаиваюсь гневной проповеди от пожилой преподавательницы. Но азарт и радость не меркнут, мне нравится быть собой.

Четвертая пара закончилась, труды и заботы первого — нового — дня с успехом завершены.

Напеваю навязчивую песенку популярной блогерши и, сшибая встречных и щелкая жвачкой, шагаю к курилке. Девочки — знакомые и не очень — демонстративно шарахаются, косятся на меня как на неведомую зверюшку и шушукаются, но я душевно подмигиваю им.

Несмотря на трудности, я не чувствую себя одинокой, и происходящее не пугает — упрямо расправляю плечи и думаю о моей бабочке. И загадываю: если Свят сдержит слово и придет, никому не под силу будет закрыть ее в банке.

Но у сложенных штабелями, покрытых плесенью досок никого нет…

Сводит губы и щиплет веки, руки слабеют. Деловито углубляюсь в черный омут винтажной сумки в поисках мятой пачки и запрещаю себе страдать.

За прутьями облысевшего кустарника слышатся приглушенные, странно знакомые голоса. Вытянув шею, я всматриваюсь в действо и на миг подвисаю: две фигуры — высокая и стройная, в строгом черном пальто, — и приземистая — в грязно-вишневой куртке — стоят слишком близко.

Свят и Кэт.

У меня обрывается сердце.

— Рябинин, ты мне что-нибудь ответишь? — Кэт переминается с ноги на ногу и внимательно изучает его красивое лицо, но натыкается на ледяную издевательскую ухмылку. Я тоже любуюсь ею, как кролик удавом, абстрагируюсь от шока, забываю о сигаретах и жду продолжения.

— Отдохни, малолетка. — Свят смотрит поверх ее головы и изящно стряхивает пепел.

— Вообще никак? — потупившись, хрипит Кэт. — Вообще никаких шансов?

— Без шансов. Вообще! — Он смеется, но от такого смеха даже у меня, стороннего наблюдателя, в венах стынет кровь. — Вы с ума, что ли, все посходили…

— Почему? — не унимается моя упертая одногруппница. — Что не так, Рябинин?

— Я же сказал, что встречаюсь только с симпатичными девчонками. У меня для тебя плохие новости…

Свят натурально изображает подонка, но все равно остается красивым. Это маска, она не меняет суть. Он отыгрывает роль. Но зачем? Зачем ему это сейчас?

— Ты знаешь, что тебе и твоей сучке будет за такой базар, мудак? Я все пацанам расскажу! — вскидывается Кэт, но Свят поправляет воротник пальто, сплевывает под ноги, шагает к ней и прищуривается.

— Ну давай, куда подходить? Я готов. Если твои кореша зассут, будет обидно до слез… — Он доверительно склоняется над ней и цедит сквозь зубы: — А в сторону Регины не смей даже дышать, мразь, иначе вырву твой поганый язык.

До меня резко, до звона в ушах, доходит — Кэт только что подвалила к Святу, и он ее жестко отшил. Блестяще, на пять с плюсом, отыграл роль отмороженного, неприступного одиночки, хотя никогда раньше не ввязывался в конфликты и не выказывал к ней неприязни.

Кэт, униженно шмыгая и утирая рукавом сопли, продирается сквозь кусты и стремглав проносится мимо, а в моей голове гудит рой растревоженных пчел.

Только что на моих глазах впервые в жизни свершилась справедливость. Свят уделал ее! Словно воплощение бесстрастной, неотвратимой Немезиды, настиг подлую девку и отомстил за меня!

Широко скалясь, вставляю в рот сигу, роюсь в кармане в поисках зажигалки, но у носа услужливо вспыхивает оранжевый огонек.

Поднимаю глаза и тону в спокойном сером небе. Он здесь…

Я пытаюсь сделать вид, что только что пришла и не застала безобразной сцены, но ему, кажется, пофиг.

— Как ты? — Свят снова закуривает. — Отец с Наташей уже умотали, так что придется топать пешком.

Мы покидаем враждебно настроенное общество, огибаем кучи умершей сухой листвы, подтаявшую на солнце грязь и кочки и, миновав дыру в заборе, оказываемся в сонном осеннем саду. Облепленные инеем ветви яблонь и капли холодной воды на них сияют, как бриллианты, и горло сдавливают слезы счастья.

Сегодня я совершила самый главный поступок в короткой никчемной жизни — справилась, не спряталась, не поддалась, но сделала это достойно.

Я стала лучше и ближе к Святу — не только телом, но и душой.

Никто не отберет у меня надежду. Никто не сможет…

Выбрасываю обугленный до фильтра окурок и наконец решаюсь на вопрос, изводивший меня со вчерашнего вечера:

— Ты… любишь ее? — По коже пробегает крупная дрожь, я мучительно жду ответа, но улыбаюсь.

— Кого, эту дуру? — не сразу врубается Свят и замедляет шаг. — А, ты о Яне…

— Уже не любишь, так ведь? — Он молчит, и удовлетворение теплой кровью растекается по моим замерзшим конечностям.

Все прошло… Я даже знаю, когда все прошло.

— Свят, ты же не удалил наше видео?

Его идеальное лицо застывает — на нем отражается внутренняя борьба и уверенность принятого решения, но в следующий миг Свят вполне сдержанно отвечает:

— Нет. Но сегодня же удалю.

— Постой. Подожди! Я тоже хочу его посмотреть. Мне нужно кое в чем убедиться! — Я шмыгаю носом и заглядываю в его глаза цвета предгрозового неба — потемневшие, пугающие, лишающие сил…

Свят долго рассматривает меня, но все же протягивает телефон.

Балансируя на выступах кирпичей, я взбираюсь на развалины неприступной стены, опускаю под задницу сумку, сажусь на нее и свешиваю ноги в тяжелых ботинках над торчащими из земли кольями арматуры.

Нахожу папку с единственным видео, провожу пальцем по треснувшему экрану, затаив дыхание, внимательно наблюдаю за происходящим и едва сдерживаю крик восхищения. Я не ошиблась, для Свята давно не существует других девушек.

Он нереально красив и в полном моем распоряжении. Я тоже красива и такой никогда в жизни не бывала.

И я бы с радостью поделилась этой невыносимой красотой и нежностью с несовершенным, странным миром, без слов красноречиво призналась в чувствах, но лицемерные люди ни за что не оценят моего порыва, вновь со знанием дела обзовут его распущенностью и уничтожат меня.

— Не удаляй, Свят. Пусть останется? — умоляю я. Свят достает новую сигарету, закуривает и отходит в тень разрушенного мародерами, временем и ветрами коттеджа.

29 (Святослав)

Я провалился в сон лишь под утро, но спустя пару часов просыпаюсь от адского сушняка, выматывающей тревоги и ощущения конца света.

Чересчур просторная кровать вызывает дискомфорт — не хватает жесткой пружины под боком и воняющей плесенью подушки, оставленной в квартире мамы.

Резко сажусь и едва не падаю от дикой боли в висках — одуряющее похмелье настигает и голодной собакой вгрызается в мозг. Матерюсь, пытаюсь отдышаться, сбрасываю одеяло и, шатаясь, выдвигаюсь на кухню.

За огромными окнами занимается бледный отравленный рассвет, дом, погруженный в тишину, в отличие от меня, мирно спит.

В два присеста опустошаю кувшин фильтра для воды, утираю ладонью рот и, справившись с накатившей тошнотой, прислушиваюсь к спокойному сопению за приоткрытыми дверями спален.

Безмолвие и умиротворение. Идиллия, б… лин.

Папаша и его благоверная вернулись поздно и не застали картины, как я на руках тащил их «радость» через коридор, раздевал и укладывал в постель. Как при этом стучали ее зубы, и худое тело колотила крупная дрожь.

Я был рядом, пока ее дыхание не выровнялось, а холодные пальцы, вцепившиеся в мои, не потеплели, вздрагивал от каждого всхлипа, проклинал все и вся и вспоминал всех богов.

На миг закрываю глаза и шиплю от боли.

Правда в том, что вчера я испугался, как беспомощный малолетний придурок. Руки до сих пор трясутся.

Грохаю пустым стаканом по столешнице и возвращаюсь в полумрак отвоеванной у Регины комнаты.

Послать бы подальше папашу с его просьбами! Я не нянька и не скорая помощь. Формально я даже не его сын и не обязан ему помогать.

Просто любопытство и здравый смысл перевешивают.

За завтраком царит «непринужденная дружеская атмосфера» — быстрые взгляды, приторные улыбочки, недомолвки и многозначительное молчание, а я чувствую себя как в навязчивом кошмаре, где вроде бы знакомые люди предстают в образе мутных, скрывающих что-то типов.

Болит голова. Это гребаный ад.

Перед занятиями, забив на риск запалиться и выдать истинную природу наших отношений, вылавливаю Регину в коридоре и заталкиваю к себе на разговор, но теперь она кажется вполне здоровой — разве что, на контрасте с новым цветом волос, чуть бледнее обычного. Ее отговорки не прокатывают, только сильнее бесят, и я не выдерживаю — закатываю скандал. Я хочу вытрясти из нее душу, а из самодовольного отца — спесь и дурь, но снова проваливаюсь в ощущение заговора, паранойи и беспомощности и осаждаю себя.

«Чувак, угомонись… У тебя едет крыша. Может, это действительно лишь проявление панической атаки из-за духоты или стресса, а тебе пора снять шапочку из фольги…»

Ни к чему вовлеченность в их проблемы. В конце концов, их много лет не интересовали мои.

По дороге в шарагу, в теплом салоне внедорожника, меня окончательно попускает, и мысли входят в привычное русло. Я не ездил в нем больше двух лет, но о том, что когда-нибудь смогу сесть за его руль, уже не мечтается. Восемнадцать мне исполнилось еще в июле, и очередное отцовское обещание стало банальной ложью. Он не помнит о данном когда-то слове. Все его разговоры только о новой доченьке.

— Присмотри за ней. Если что-то случится, сразу звони, ладно? И обязательно проводи до дома.

— Окей… — Я упираюсь расплавленным лбом в ладонь. Чертовски болит голова.

Шаркнув колесами по разбитому асфальту, авто уезжает, зато Регина виснет на мне со всей страстью, так, что я рискую не устоять на ногах. И я мог бы отшвырнуть ее, как нечто надоевшее и мерзкое, но вместо этого бережно придерживаю за плечи…

Довожу до аудитории, парой мотивирующих фраз программирую на борьбу и отваливаю, хотя неведомая сила тянет обернуться и проверить, в норме ли она.

Конечно, я пока еще в разуме и не оглядываюсь, но тревога не выключается, будто внутри заело секретную кнопку.

Солнце светит в полную мощь, сияет в осколках стекол под ногами, но не дает тепла. Опухшие глаза слезятся, мутит, во рту вот-вот воспламенятся пары перегара. Морщусь, закидываюсь мятной жвачкой, почти бегом спешу в свой корпус и вдруг замечаю, что сегодня все будто бы по-другому — девчонки одаривают томными взглядами, парни подозрительно прищуриваются, и отражение моей изрядно помятой рожи в пыльных окнах спортзала выглядит вполне респектабельно.

Социальный эксперимент, который я давно подумывал провернуть, — вот он, в действии. Дорогие шмотки — решающий фактор, влияющий на твое место в пищевой цепочке…

Я наконец вернул пальто и иду в нем по заваленной листвой территории шараги. Оно из лимитированной коллекции, было куплено, когда я еще заморачивался брендами и ценниками. Осколок прошлой жизни, отвоеванный у дерьмовой реальности, моя маленькая победа. Пусть никто здесь не выкупает его крутизны и даже не задумывается о стоимости, я чувствую себя почти хорошо и натягиваю широкую подоночью улыбку.

Однако видимое благополучие не избавляет от проблем, из которых похмелье — самая меньшая.

От желания накачаться никотином сводит скулы. Я сворачиваю к притаившейся за кустами курилке, на ходу проверяю телефон и не могу сдержать тяжкий вздох.

Ни одного пропущенного от мамы.

Черт с ней, мне все равно, но где-то у горла удушливым комком копится обида. Я давно не десятилетний сопляк, но это дерьмовое ощущение собственной ненужности, потерянности, вечных поисков тепла и родительского одобрения никуда не делось и булыжником давит в груди.

«Да где тебя носит?!!» — в очередной раз сбрасываю скороговорку автоинформатора, прикрыв ладонью огонек, прикуриваю сигарету и поднимаю глаза на захламленные балконы соседней кирпичной пятиэтажки.

На гнилых веревках нашего сушатся кружевные лифчики — явно новые, принадлежащие недешевому бренду. Мать не последовала моему совету и не вложила папашины деньги в дело. Она пропадет без меня… Почти принимаю решение прогулять первую пару, навестить ее, навести шороху и дать по роже Валерону, но лишь глубоко затягиваюсь и давлю окурок подошвой.

Мама миллион раз повторяла, что гордость раньше меня родилась, так зачем противоречить тому, что так долго и старательно вдалбливали в голову?..

Я сплевываю горечь и поправляю воротник.

Еще одна нехилая проблема — девочка Регина. Заговор молчания вокруг нее настораживает и откровенно бесит. Ни грамма не верю ее оправданиям про какие-то панические атаки, и вообще бы забил, но отгородиться фирменным пофигизмом не получается — зеленые затравленные глаза, плавные движения волшебного танца и бледное испуганное лицо застряли на подкорке.

Как ни странно, третья проблема волнует меня менее всего, хотя, по идее, должна была выбить землю из-под ног. Итак, я окончательно и бесповоротно послал Яну. Когда-то все мои мечты были накрепко завязаны лишь на ней, наше расставание послужило главным триггером моей ненависти к папаше, но сейчас мне абсолютно все равно.

Кажется, виной тому не до конца выветрившийся алкоголь, или же я просто гребаная мразь.

— Здорово, Свят! — Сева вытирает ладонь о куртку и душевно пожимает мою руку. Роется в кармане мятых брюк, достает сигареты, задумчиво прикуривает, но неловкие движения выдают крайнюю степень волнения. — Ты видел кого-нибудь из баб?

— Например? — В башке катается пудовая гиря, требуется пояснительная бригада.

— Ну, Верку там, Гафарову свою… Или Кэт с первого курса…

— Только Гафарову.

Сева подбирается, удовлетворенно пыхтит и осторожно любопытствует:

— Свят, ты вроде как ее презирал… Зачем надо было при всех за нее впрягаться?

Рано или поздно правда выплывет, а я изрядно устал от фарса. Самое время произвести фурор и понаблюдать за его неподдельной, как у ребенка, реакцией.

Я усмехаюсь и, смерив товарища по несчастью долгим взглядом, выдаю:

— Расслабься, бро. Гафарова — моя сводная сестра. Давно хотел рассказать. Она — дочка жены моего отца. Поэтому и впрягаюсь.

Сева забористо матерится и несколько раз жадно затягивается.

— Да брось! Та самая? Но… народ в «телеге» пишет, что ты с ней типа того… порезвился.

— На заборах тоже много чего пишут…

Сева обескураженно молчит — слышно, как винтики скрипят в его бритой под ноль голове. Вздрогнув, он отбрасывает обжегший пальцы окурок и переходит к сенсации номер два.

— Да, дела… А я это все к чему. Короче, Верка сказала, что та девка с бровями, Котова, треплется про тебя в чате и собирается к тебе подвалить. Типа она намного круче Гафаровой и запросто ее уделает.

В его мутных глазах отражаются решительность и причастность к великому событию, и я, не сдержавшись, в голосину ржу.

— Как же я люблю свою шарагу!

Правда, если бы не Сева, давно бы вздернулся от скуки прямо на ржавом турнике.

***

На каждой перемене меня несет в соседний корпус — убедиться, что Регина без происшествий добралась до аудитории и заняла свою парту, и похмелье ржавыми пружинами дребезжит в черепушке при каждом шаге.

Я как-то чересчур быстро изменил отношение к ней, включил режим заботливого братца, но даже не пытаюсь анализировать это — лучше уж так, чем молиться, сидя возле ее кровати. Не хочу, чтобы в стенах шараги ее унижали и били. Больше не хочу быть свидетелем ничьих мучений.

Именно поэтому, как и обещал, после четвертой пары жду в курилке.

Толстозадая корова, с которой я в субботу пообщался, смачно харкая и в три затяжки уничтожая сигарету за сигаретой, гогочет у досок, а ее подружки восторженно внемлют каждому слову. Мне неинтересны их тупые разговоры, но абстрагироваться не выходит — толстозадая гонит на меня, называет Регину шлюхой и несет полный бред, и я, непроизвольно сжав кулак, в очередной раз дивлюсь человеческой глупости. Я бы с огромной радостью засунул в рот этой стерве кусок грязи и отвесил хорошего пинка, но внезапно понимаю, что передо мной… влюбленное в меня создание.

— Котова, может, скажешь мне все это в глаза? — не выдержав, окликаю я.

Девка оборачивается и краснеет как рак, а у меня мгновенно оформляется замысел уничтожить ее раздутое эго.

***

Более кринжового признания в любви слышать мне пока не доводилось, но даже оно тешит мое больное самолюбие. Улыбаюсь как последний урод, с чувством глубокого удовлетворения выхожу из кустов, вижу Регину и спотыкаюсь — передо мной стоит лучший друг, младшая сестра, кто-то, кто во мне нуждается. Кто-то, кто нравится…

Она с неподдельным отчаянием роется в огромной сумке, а я пристально наблюдаю за ней, в тщетных попытках разобраться в себе.

Радость, грусть, волнение, нерешительность… Меня кроет.

Однако эти ощущения даже отдаленно не похожи на те, что вызывала во мне Яна, и контроль над ситуацией и собой постепенно восстанавливается.

Мы же теперь типа семья. А я, как-никак, «хорошо воспитанный порядочный мальчик».

Пофиг, что втерся в доверие к девочке, забрал из ее рук папашин миллион, трахнул, а наутро с покерфейсом прошел мимо.

Медленнее, чем обычно, мы идем через заросший, заброшенный сад, говорим ни о чем, снова курим. Ее бледное лицо освещает улыбка и розоватое сентябрьское солнце, огромные глаза в холодных лучах приобрели изумрудный оттенок… От них не так-то просто отвести взгляд. Чем больше я присматриваюсь к ней, тем сложнее держаться непринужденно — мысли становятся тягучими, на душе теплеет, руки слабеют. Она вполне нормальная — шутит как матрос, несет милые глупости, то и дело хватает меня за рукав, чтобы показать какую-нибудь незатейливую красоту в мелочах, а я все сильнее поддаюсь наваждению: теперь во всех ее движениях отчетливо проступает плавность и завораживающая нежность того странного танца…

Нет никакого желания врать ей. Впутывать в разборки с отцом. Портить и без того нелегкую жизнь.

Хорошо бы вернуть ей деньги, но их у меня больше нет, а виниться перед папашей я пока не готов — гордость раньше меня родилась. Хорошо бы удалить то самое видео, но оно отчего-то дорого мне. Иногда, наживую, с кровью сорвав с себя броню, я все же пересматриваю его. И задыхаюсь от невыносимого тепла, какое бывает только от гремучей смеси страстного желания и обожания.

Словно прочитав мои мысли, Регина поднимает глаза и долго, не мигая, смотрит на меня.

— Свят, ты же не удалил наше видео?

— Нет, но сегодня же удалю. — Едва озвучив намерения, я преисполняюсь уверенностью, что сделаю это.

Ума не приложу, как раньше умудрялся выдерживать ее взгляд. В нем столько обжигающей боли и нежности, что в похмельной голове раздается гул, как от пролетевшего в небе истребителя.

Она точно не отсюда. А я не знаю, что по этому поводу подумать и предпринять.

Как под гипнозом, протягиваю ей телефон, и она, скользнув по ладони холодными пальцами, выхватывает его и по обломкам кирпичей убегает наверх — на стену, туда, где я два года прятался от людей, от себя и от дерьмовой реальности. Садится на сумку и, приоткрыв рот, с восхищением наблюдает за тем, что я творю с ней на экране.

Окей, я не удалю это видео. Но не потому, что оно имеет какую-то стратегическую ценность в боях с папашей. А потому, что она, улыбаясь и утягивая мои мысли в хаос, просит видео сохранить…

Из груди пытается дезертировать сердце. Там, на вершине моего мира, в нестерпимо-пронзительных оттенках розового неба, рыжей листвы, умирания и вечной жизни сидит девчонка, кроме которой у меня никого нет.

А я вляпался так, как не вляпывался еще никогда.

Телефоны в ее руках одновременно оживают, жужжат и вибрируют, и она, растерянно взглянув на них, вскакивает с кирпичей.

— Это Андрей. И мама… Странно. Неужели случилось что-то дурное?

— Как дела? Как Регина? А с погодой что? — орет отец мне в ухо, едва я отвечаю на звонок. — Святослав, идет резкое похолодание! Тут уже разгулялась стихия, снежный фронт движется в сторону нашей области. Немедленно бегите домой! Закройте все окна, продукты в холодильнике. Ты ведь не забыл, как прибавлять отопление? Мы заночуем здесь, вернемся, как только расчистят дороги. До связи, сынок! Надеюсь только на тебя.

30 (Святослав)

Невесть откуда набежавшие белые тучи плотно затянули горизонт, налетел ветер, тополя за коттеджами, теряя ветки, пригибаются к земле. На заброшенных дачах что-то грохает и катается, завывают потревоженные духи, в голос орут ржавые петли рассохшихся калиток.

— Свят… — Регина замирает, топчется на месте, растерянно озирается, и ее глаза темнеют от ужаса. Она напугана, это немудрено. Мне тоже стремно: хочется поскорее свалить с заброшек и очутиться поближе к цивилизации.

Ощущение, что во всем мире нас только двое, лишь усиливается на контрасте с грозящей опасностью. И слова отца резонируют с наваждением, накрывшим меня незадолго до его звонка.

…На меня вся надежда…

Действительно, сейчас я — единственный, кто может ее защитить. Или легко сломать. Но от этой залетной мысли тошнит.

Правда в том, что я устал. От одиночества, отчужденности, непохожести, вечных поисков смысла… Неудовлетворенной потребности в тепле, в друге, в девушке, в том, кому не все равно. Болото безысходности, неразрешенных проблем, депрессняка держит крепко, и скоро я в нем окончательно утону.

Так почему бы и нет? Почему не стать добрее именно к ней? Разве от нее зависели решения наших родителей?

— Я здесь. Успокойся, все хорошо! — Забив на установки, я подхожу к ней вплотную. Она расслабляется, прижимается затылком к моей груди и, зажмурившись, шепотом считает вслух. Переняв из тоненьких рук тяжеленную сумку, я направляю Регину к дороге.

Сказать, что я в шоке — значит ничего не сказать. Такой подставы от собственного разума я не ожидал. Завтра все пройдет, я ничем не выдам себя. Только рожа предательски горит.

Насмотревшись кино, Яна частенько приставала ко мне с расспросами: за что я ее люблю, как понял, что влюбился? В ее сопливых мелодрамах у героев всегда были причины быть вместе, а в моей реальности все кореша западали на девчонок без веских поводов — даже красивая внешка не играла особой роли.

Просто навязчивые мысли поселялись в башке и не давали покоя, превращаясь в манию и желание обладать объектом вожделения. Химическая реакция, делающая нас кретинами. Баг в прошивках.

В идиллическом королевстве беленых заборчиков и ровно подстриженных газонов Регине становится легче, и она, стряхнув оцепенение, весело хохочет:

— Давай наперегонки? Бежим? — Вырывается из моих рук, разворачивается и, прищурившись, ждет ответа. Волосы, выбившиеся из захвата резинки, треплет ветер, глаза лихорадочно блестят. Меня снова накрывает. Она не отсюда. Дитя бури…

— Давай. Кто вперед. До ворот! — Я резко стартую и бегу как дурной, но она не отстает.

Порывы ветра усиливаются, подгоняют в спину, сбивают с ног, перекрывают доступ кислорода. Впереди возвышается громадина родного дома, он пуст, потухшие окна, словно глаза потерянного пса, вглядываются в приближающуюся стихию и взывают о помощи. Ему так нужно не быть одиноким…

Мы одновременно вбегаем по ступеням и тормозим у входа. Регина лезет за ключом в карман, но медлит и отступает на шаг, позволяя мне самому открыть дверь.

Захлопываю ее за нашими спинами, и ощущение, что мы только что чудом оторвались от смертельно опасного врага и теперь нам все нипочем, с головой накрывает обоих, а мир снаружи в то же мгновение укутывает непроглядная белая пелена.

Мы смеемся как ненормальные, эйфория бурлит в крови. Я веселился так только после наркоты, когда по дурости пару раз пытался с ее помощью уйти от проблем. А сейчас я счастлив реально, без допинга.

И ее яркие вишневые губы хочется поцеловать.

Я моргаю и отворачиваюсь. Пора окончательно завязывать с бухлом — все алкоголики рано или поздно становятся сентиментальными, как этот ушлепок Валерон.

Стремительно темнеет, снаружи усиливается ветер. С новой силой разгорается головная боль.

— Ура, мы спасены! — провозглашает Регина низким бархатным голосом, бросается на меня и душит в объятиях, как делала уже, кажется, сотню раз, но я не знаю, куда деть руки. Сердце подскакивает к горлу. Надо просто посильнее сдавить ее, как раньше, но я не решаюсь. — Как р-романтично — стихия, мрак, опасность, и ты рядом… Наверное, я не снесу восхищения! — улыбается она, видя мою душу насквозь, и отстраняется, а меня скручивает тоска.

По инерции придерживаю девочку за плечи, помогаю снять куртку, вешаю ее на золоченый крючок рядом со своим пальто и, как на невидимом поводке, тащусь за Региной в темные глубины дома.

Притихшие от ужаса комнаты погружены в полумрак, черные, сгорбленные силуэты мебели застыли в причудливых позах, только ветер беснуется за окном, исступленно выламывая рамы.

Под потолком загораются люстры, желтый свет заливает пространство. Регина отдергивает руку от выключателя и смотрит на меня, будто я сейчас решу ее судьбу.

В этой тревоге и неизвестности есть особенный уют, чувства обострены, атмосфера пропитана электричеством, сенсоры сбоят.

Мы вот-вот перейдем незримую черту, Регина тоже понимает это, и чудовищная неопределенность повисает в воздухе. Нам предстоит провести наедине целую ночь — это обстоятельство напрягает почище экзаменов.

Проблема в том, что я не готов к обязательствам. Она не вовремя в моей жизни, но по спине табунами ползут мурашки, и я соображаю с огромным трудом.

— Чем займемся? — Она решается первой и дрожит, а я отшатываюсь. Хочется дать себе же по пустому лбу. Пора осадить коней. Это ни в какие ворота не лезет. Даже если взять на себя ответственность, облачиться в рыцарские доспехи и ринуться отстаивать честь прекрасной дамы, никто не поймет — ни родители, ни окружение. А я не хочу быть рыцарем. Я вообще та еще мразь…

— У нас лютый препод завтра… Если не подготовлюсь — казнит. — Я выдумываю самую тупую из всех отмазок и закрываюсь в комнате. Переодеваюсь в старую толстовку и джинсы, зажигаю пыльную лампу и сажусь за стол, за которым когда-то решал школьные примеры и задачи.

Я честно стараюсь забить башку учебой, но вскоре понимаю, что идея не из лучших: стены трещат, ветер воет, в стекла скребутся ледяные когти вьюги. Древний, исступленный смертельный ужас копошится в груди, я грызу кончик ручки, не в силах сосредоточиться. Много лет подряд, из вечера в вечер, я сидел тут над уроками, а за стенкой плакала мать. Я не знал, как ей помочь, и точно так же бесцельно жевал пластик колпачка. Иногда она входила сюда заплаканная, гладила меня по макушке, опускалась на уголок кровати и говорила, говорила, говорила… О том, как несправедлив к нам отец. О том, как нам будет хорошо, когда мы отсюда уйдем.

Шумно вздыхаю и потягиваюсь до хруста в суставах. Надеюсь, она вовремя увидела предупреждение МЧС и плотно закрыла форточки.

Робкий стук раздается так неожиданно, что я вздрагиваю.

— Свят, извини за беспокойство, но… У нас Славик пропал, — из коридора раздается приглушенный голос Регины.

Я категорически не хочу с ней пересекаться. Трясу головой и снова отмазываюсь:

— Брось, он в кладовой, спит как труп. Проверь в домике, который купила Наташа!

— Его там нет, Свят!

Чертыхаясь, выбираюсь из-за стола, иду на зов и налетаю на испуганную бледную девчонку. В огромных бездонных глазах стоят слезы, белый шрам на лбу придает ей вид несчастного, перетерпевшего множество лишений ребенка. На ней безразмерный свитер, свисающий до коленей, стройные, украшенные татуировками ноги отливают бронзой. Однажды они сжимали меня так, что наутро болели ребра, но это было… горячо.

Пару секунд я молчу как придурок и обреченно соглашаюсь:

— Ладно, я поищу на улице, а ты — дома. Окей?

Набрасываю пальто и, померившись силами с бураном, налегаю плечом на тяжеленную дверь. Снег мгновенно залепляет глаза и нос, проморгавшись, я спускаюсь со ступеней и что есть мочи ору свое собственное имя — словно ищу и не могу найти самого себя.

Гребаный сюр. Кота нигде нет.

Из-за спины выбегает Регина и, кутаясь в куртку и проваливаясь в сугробы, мечется по двору. Винтажные ботинки зачерпывают голенищами снег, голые ноги покраснели от холода, но она, кажется, не замечает.

— Славик, где ты, моя радость? Откликнись, вернись, пожалуйста, здесь тебя любят!

Душу словно обварили кипятком, и горло сжимает спазм.

Голубой газ зимних сумерек скопился над крышами, вереницы желтых лампочек мигают и качаются на ветру… ощущение уюта, почти осязаемая сказка, предчувствие праздника — я как будто вернулся в детство. Захлестнувшая меня параллельная реальность настолько явственна, что душат слезы.

Метель, канун Нового года, гирлянды на собственноручно наряженной елке, мне семь, я счастлив и горд…

Правда, тот вечер тоже закончился воплями, руганью и битьем посуды. Поправляю воротник и всматриваюсь в непроглядную белую мглу.

Пофиг. Я уже вырос и не нуждаюсь в этих воспоминаниях.

Мы, как полоумные, носимся в снежной круговерти. До тех пор пока виновник переполоха наконец не обнаруживается: сидит на подоконнике в столовой на манер цветочного горшка и с недоумением наблюдает за нами, а его мохнатая голова, как нимбом, подсвечена настенным светильником.

— Я тебя на шапку пущу, шерстяной ублюдок! — Грожу ему кулаком, и Регина, прыснув от смеха, пускается в уговоры:

— Не ругай его, Свят. Ты только прочувствуй, какое он подарил нам счастье! Даже если сотворит что-то похлеще, мы все равно будем его любить, ведь так?

Она преграждает мне путь, убирает с раскрасневшихся щек влажные волосы, долго и пристально рассматривает меня, лишая возможности нормально дышать, и шепчет:

— Мы со всем определились, но… Я все равно люблю тебя, Свят. Не как брата. Что мне делать, я так люблю тебя…

У меня сносит крышу. Еще доля секунды, и я скажу ей то же самое. Откажусь от всего, что было в прошлом. Я такой идиот…

Ветер бьется о кирпичную кладку забора, вгрызается в черепицу над головой, треплет гирлянды и целлофан на обернутых на зиму туях, залетает за шиворот и отрезвляет ледяными оплеухами. Я цепляюсь за остатки здравого смысла и хриплю:

— Ты замерзнешь. Пошли внутрь.

***

Оставив Регину наедине с наглой безответственной скотиной (еще одной, помимо меня), я отваливаю в подвал: нужно прибавить отопление и проверить коммуникации, а когда возвращаюсь, в столовой горит яркий свет и шумит вода.

А я ловлю себя на мысли, что нахожусь дома… Неважно, где он расположен, не важна обстановка. Это просто дом. Просто девочка, которая ждет. Может, несмотря на всю отстраненность от набивших оскомину человеческих радостей, и у меня все же есть надежда?..

Остервенело тру виски.

Мне нечего ей дать.

Нечего даже предложить. Не с того начал…

— Ни черта не умею готовить! — предупреждает Регина, завидев меня, снимает с тонкого запястья резинку и собирает темные волосы в хвост.

— «Гугл» в помощь… — бурчу под нос и падаю в плетеное кресло у батареи.

В попытках одуматься, намеренно держусь поодаль, но она без всякого стеснения садится на подлокотник и сует мне в руки смартфон.

— Это турецкое блюдо. Простые ингредиенты, но как аппетитно выглядит… Поможешь?

Я всегда настороже, не ныряю на непроверенную глубину: тот еще продуман, даже зануда, но сегодня мозги закоротило. Забив на все, встаю и до локтей задираю рукава.

— Тащи разделочную доску. И нож.

Готовка не требует особых навыков, но во избежание ненужных травм я беру ее на себя. Регина действует на подхвате — приносит продукты, складывает в посудомойку грязные тарелки, смахивает крошки со стола. Мы сверяемся с рецептом и сталкиваемся лбами, задеваем друг друга плечами, невзначай соприкасаемся пальцами и отпрыгиваем как ошпаренные. Смешно. После того что было между нами, реально смешно…

Тренькает таймер, и мы, как настоящие голодные студенты, набрасываемся на еду.

Это натурально пища богов, и Регина, мурлыча над тарелкой, приговаривает, что я гений во всем.

— Ты даже в этом идеальный…

Стискиваю зубы и заливаюсь краской. Я бы все отдал, чтобы она не заметила этого, но она замечает.

— Мне надо готовиться, серьезно. Николаич голову откусит, если завалю проект… — Я вскакиваю, щелкаю кнопкой на чайнике и, вытащив из кармана телефон, кошусь на безучастный темный экран.

«Завтра не учимся, занятия отменяют», — одновременно оживают все групповые чаты. Разъяренный ветер ревет снаружи, в вентиляционном канале осыпаются камешки, в комнатах трещат натяжные потолки. Поморгав, гаснет свет, и мир исчезает во мраке.

— Не уходи! Можно с тобой? Не оставляй меня! — умоляет Регина. Я паникую, но, чувствуя ответственность перед ней, хватаю ее за холодную руку и веду в гостиную.

Когда-то давно на дне пустого комода лежали стеариновые свечи, ароматические палочки и эфирные масла матери, но сейчас он набит барахлом Наташи, а я ни черта не ориентируюсь в нем.

На каминной полке находятся спички, а в его почерневшем нутре — дрова: видимо, папаша собирался вечерком погреться у огня с бокалом вина, да вот не срослось, не подфартило.

Пока я разжигаю их, Регина, освещая путь фонариком, скрывается в столовой, возвращается с двумя чашками чая, протягивает мне одну и с ногами взбирается на диван.

Я сажусь рядом, откидываюсь на гору обвязанных крючком думок и поправляю лоскутный плед — раньше этих забавных мелочей здесь не было, но сейчас они настолько кстати, что даже не раздражают.

Рыжие языки пламени лижут поленья, на обоях мерцают перьями золотые райские птицы. Стоит признать, в доме стало уютнее. Если бы я тут по-настоящему жил, мне бы хотелось сюда возвращаться.

По потолку скользят тени, тяжелые портьеры колышутся от сквозняка. Огромные окна до середины замел синий снег, скоро он наглухо укутает всю землю…

Регина двигается ближе ко мне, просовывает руку под мою и крепко сжимает пальцы.

— Свят, мне чудится, что мы с тобой только вдвоем на всей земле, и больше никого нет. И тревоги так далеко, будто и не со мной случились вовсе. Интересно, я проснусь, если посильнее себя ущипну?

Она улыбается, а я с любопытством наблюдаю за ней и открываю с новой стороны. В ней нет ничего из того, что когда-то отталкивало. Она красивая, как фарфоровая статуэтка, привезенная матушкой из поездки в Вену. Дерьмом была наполнена только моя голова.

Мы глушим чай с имбирем, по-дружески болтаем, но непринужденная беседа дается мне нелегко. Хриплый смех, плавность жестов, застывший, устремленный в собственный ад, взгляд горящих глаз, тепло и цветочный аромат — я завожусь настолько, что заплетается язык. И ночь, в деталях запечатленная на веселом видео, превращается в наваждение.

Намеренно выкапываю из памяти самые тошнотворные картины грязи и гнили, но и они не помогают охладить пыл.

— Не люблю снег. Всей душой. Глубинно… — Регина отставляет пустую чашку на журнальный столик и снова льнет ко мне. Так привычно и правильно, что я, не задумываясь, обнимаю ее.

— Почему?

— Зимой нет бабочек. Нет цветов. Зато есть холод, от которого коченеют руки, тело колет миллионами игл, вечно хочется плакать и спать… — Приятно пахнущая голова родной тяжестью опускается на мое плечо.

— Я сто раз слышал от тебя о загадочных бабочках. Еще не созрела поведать мне свою страшную тайну?

— А нет никакой тайны, Свят. Наши души убивает одиночество, разобщенность, неустроенность, нелюбовь. А обратное способно вернуть из небытия и болезни. Сейчас меня любят. Но слишком долго не любили…

Ее слова больно царапают сердце.

Меня не любили никогда.

— Завтра день рождения Андрея. Ты приготовил ему что-нибудь? — Она с любопытством ребенка смотрит на меня, но я не выдерживаю ее взгляда.

— Приготовил. Но сейчас это неактуально.

— Не держи в душе зла, ладно? Я не знала твоей версии событий. Вам с отцом нужно выйти к свету и простить друг друга. Не в моих силах на вас повлиять, но все же… Просто знай, твой папа неплох. Его уважают и любят в городе, о нем говорят только хорошее. Его семья — его крепость, его сила, источник энергии. Он оберегает личную жизнь, сторонится скандалов. Делает добрые дела, но ты… ты не можешь его простить, да?

Я морщусь от приступа внезапной изжоги.

— Папаша постоянно унижал мою мать — оскорблял, ни во что не ставил, изменял. Когда я ушел, он забыл и обо мне: не поддерживал, не прислал ни рубля, хотя я нуждался. Я счастлив, что для всех он хороший. Но решу все сам, поняла?

Регина молчит, тоненькие пальцы в моей ладони трепещут. Я перегнул палку. Вздохнув, отпускаю ее, допиваю чай, ставлю чашку на пол и меняю тему.

— Все хотел спросить… Что это был за танец? Тогда, в клубе.

— Фолия. Меня научили ему мамины друзья-актеры. Танец прямиком из позднего Средневековья, но он прекрасен, и какая разница, к месту и ко времени он или нет. Наносное не меняет сути, ты тоже это увидел… — Она осторожно дотрагивается до моих волос, гладит затылок, спускается к шее… — Пожалуйста, прости меня, я никогда не хотела причинять тебе боль!..

В камине трещат дрова, ветер стих, снег за окнами кружится крупными хлопьями. Веки тяжелеют. Я ощущаю тепло ее губ на виске, на лбу, на губах. Она садится ко мне на колени и, зафиксировав лицо теплыми ладошками, не дает отвести взгляд.

— Со мной тебе не нужны никакие стены. Просто помни об этом, ладно?

В ушах шумит, сердце колотится под ребрами. Я в раздрае и никогда не был настолько потерянным, зависимым и слабым.

Можно попробовать сыграть в сволочь, оттолкнуть ее, нахамить и, натянув паскудную ухмылочку, слиться, продолжая люто ненавидеть себя и делая вид, что все так и было задумано, но зачем, если эта черная ночь станет самым светлым моментом в моей беспросветной дерьмовой жизни?

Я буду жалеть. Буду жалеть в любом случае, но лучше уж — о содеянном.

Руки сами лезут под ее свитер, стаскивают его, расстегивают застежки на лифчике. Хочется хоть на час избавиться от холода и боли, снова очутиться в ее стонах, слезах и клятвах, в ней самой. Хочется любить ее, и чтобы она любила…

С треском швов выворачиваюсь из худака, целую ее губы, шею, грудь, тонкие бледные шрамы на животе, татуировки на бедрах. Ее тепло обволакивает, я вязну в нем.

Время остановилось, проблемы отлетели на десятый план. Девочка в моих руках стала для меня центром мира, и я хочу, чтобы ей было со мной хорошо. Она откликается на каждое движение, позволяет мне абсолютно все, громко стонет и тихонько всхлипывает:

— Я люблю тебя… ты… такой красивый…

Сознание на миг отключается, через седьмое небо меня забрасывает в чертов космос.

Когда прихожу в себя, она расфокусированно смотрит мне в глаза, и разгоряченное лицо словно светится изнутри. Пульс и дыхание постепенно приходят в норму, и я шепчу:

— Ты тоже… красивая… Ты… такая красивая…

***

Мерное тиканье настенных часов проникает в сон, но приятная усталость и расслабленность не дают пошевелиться. В гостиной посветлело и похолодало, Регина сопит на моем плече, но на душе полный штиль — ни мук совести, ни приступов стыда. Я снова сделал это, нам было круто вместе. Об остальном я подумаю завтра.

Поправляю плед, обнимаю ее, утыкаюсь носом в теплую макушку и снова проваливаюсь к Морфею, но сквозь слой ваты слух тревожит шорох протекторов и обрывки телефонного разговора.

«…Наташа, я на месте, забрал накладные…»

«…Сейчас проверю, как дети, и прибуду в салон…»

Знакомый навязчивый голос раздается слишком близко, обламывает, мешает, дико злит, его вообще не должно тут быть…

Разуваю глаза и громко матерюсь — у дивана стоит папаша, и его лицо дергается от недоумения, осознания, беспомощности и гнева. Я с интересом слежу за сменой его настроений и улавливаю фантомное злорадство.

— Ты… — цедит он. — Моральный урод чертов…

Регина просыпается, одаривает мир блаженной улыбкой, но тут же взвивается и, прикрывшись пледом, стонет:

— Это не то, о чем ты… — Папаша непреклонен, и она бросает дурацкую затею с оправданиями. — Черт. Андрей, не говори маме? Я сама ей все расскажу!

Она в ужасе, мне бы заткнуться, но выражение отцовской физиономии непередаваемо, и меня несет:

— Ты же сам велел мне ее развлекать, — ухмыляюсь как можно поганее и развязно подкладываю под голову руку. — Вот я и развлек.

— Нет, Андрей, не слушай его! Он прикидывается, чтобы казаться хуже!

Регина бросается на мою защиту, но я лишь подначиваю придурка:

— Расслабься ты, мы с ней уже пару недель спим!

Видимо, я все же перестарался — отец бледнеет, как будто собрался склеить ласты, и еле слышно бубнит:

— Святослав, на пару слов. В мой кабинет. Регина, ради бога, оденься. И… жди здесь…

Он отворачивается и бредет к коридору. Нехотя встаю, натягиваю джинсы и ковыляю следом.

— А что такого? Ей вроде как тоже восемнадцать. Все было добровольно, какие проблемы? — Я корчу из себя дурака, хотя начинаю бояться последствий. Слишком уж странной выглядит реакция папаши.

Он плотно прикрывает дверь кабинета, прислушивается к тишине, разворачивается и прет на меня.

— Так это ты? Ты — тот самый парень, который ее охмурил? Это ты?

— Ну да… — До меня начинает доходить: причина его ярости — деньги.

Деньги! Не она. И не я.

Я не пячусь — стою как вкопанный, и папаша наконец осознает, что я выше и шире в плечах. Он ни хрена мне не сделает, не посмеет. А его грязное бабло по праву принадлежит мне.

— Где деньги, подонок? — рычит он. — Верни. Верни, прошу по-хорошему!.. Я скопил их для Регины!

Кровь отливает от головы — это удар ниже пояса, и я его пропустил. Чтобы устоять на ногах, хватаюсь за угол сейфа и глубоко дышу.

Он отдал гребаный миллион своей «радости», в то время как я несколько лет питался дошиками, разрывался между мамой, учебой и карьерой мальчика на побегушках, терпел унижения и выл от отчаяния в подушку.

Зачем я играю в героя, ради кого? Ради тех, кто недостоин даже моего взгляда?

Я растерянно пялюсь на придурка, но его холеное лицо не выражает ничего, кроме презрения. Знакомо. Ничего не изменилось — я все то же недоразумение, непонятно как попавшее в его дом. Приблудный ребенок. Я никогда не был тут своим. И не буду…

До хруста костяшек сжимаю холодный металл и широко скалюсь:

— Не отдам я их. Не для того охаживал твою любимую дочку, пудрил мозги и разводил на бабки.

Он подается вперед и, коротко замахнувшись, бьет меня по роже. В башке раздается лязг, мгновение мутит, и соленый железный привкус наполняет рот.

Это гребаное дно.

— Мудак, б**дь! — огрызаюсь я и сплевываю кровь на сияющий чистотой пол. В душе змеей корчится горькое чувство, противное настолько, что накатывает дурнота.

Я — идиота кусок, едва не повелся на иллюзию доверия и любви, но об этом никто никогда не узнает.

Отказаться от плана? Да ни хрена!

— Ты об этом пожалеешь! — выдавливаю из себя и, оттолкнув выросшую на пути дурочку, на два поворота замка закрываюсь в комнате.

31 (Регина)

Мир во всем разнообразии красивых вещей, книг и людей всегда был для меня комнатой с горой разноцветных деталей детского конструктора, но без прилагаемой схемы сборки.

С тех пор как я очутилась в нем, я тщательно продумываю стратегию, нахожу решения, соединяю детали и восторгаюсь результатом…

Кажется, я верно понимаю правила игры и наполняюсь оптимизмом, но в следующую секунду осознаю, что допустила чудовищную ошибку. Несуразная фигура рушится, а я обнаруживаю себя перед горой «лего», и мне предстоит заново вникать в суть.

Я жила в вечном страхе сделать что-то не так, старалась подражать тем, кто преуспевал в коллективе, искала правильные пути, блуждала по воздуху. В проводники попадались сплошь некрасивые люди, и надежда едва не умерла, но бабочка, спасшая меня, все же прилетела…

А за окном сегодня все нестерпимо белое, белое настолько, что от слез и нехватки воздуха приходится зажмуриться. В груди распухло сердце, распухли губы, болит и разрывается от счастья все тело. И мысли о Святе до ожогов согревают душу — он невероятен.

Даже к лучшему, что Андрей нас застал — не придется подыскивать правильных слов, с которыми у меня вечный напряг. К лучшему, что мама сразу поехала в салон — если бы и она увидела меня под одним одеялом со Святом, подумала бы о плохом, и разразился скандал. Это Андрею всегда хватает выдержки и мудрости во всем разобраться.

Я кутаюсь в лоскутный плед, хранящий аромат дождя, прислушиваюсь к голосам в кабинете, но не могу разобрать разговора.

Подернутое белесым туманом утро разгорается ярче, однако сил ему явно недостает — нам предстоит мутный слякотный день и еще несколько дней серости, туч и мглы, грязи, прелой листвы и размытых дорожек под подошвами.

Я улыбаюсь. Рано предаваться унынию. Снег еще жив, здесь он не пугает, не вселяет ужаса и безнадеги, наоборот — ассоциируется с праздником, запахом хвои, мандаринов и маминого пирога с яблоками и корицей.

Обязательно научусь готовить и приготовлю его для Свята. Отплачу за вчерашний шедевр. Снова погреюсь в тепле спокойных серых глаз…

Потягиваюсь до судорог и разноцветных мушек и едва сдерживаю крик.

Такая красота — сочетание обжигающе прекрасной внешности и тонкой, хрупкой, изъеденной болью души способна спасти мир, неудивительно, что она спасла запутавшуюся слабую девочку.

В наших отношениях нет ничего предосудительного — я не подпадала под влияние, не искала признания, зато почувствовала взаимность и искренность на пределе боли. Впервые в жизни разобралась в правильности сборки чертова конструктора людских взаимоотношений, справилась со злыми людьми и нашла себя!

Свят окружил меня заботой, нежностью, любовью и пониманием. Только с ним я крепко держусь за реальность, с ним я нормальная, и не нужны никакие деньги, чтобы…

Вечером, после приема, когда мы, уставшие и счастливые, соберемся в столовой за чаем, я первая заведу разговор о пропаже. Расскажу маме и Андрею, что исцеление мое не в экспериментальных методиках дорогущих мозгоправов, а в любви. Любовь же подтолкнула меня помочь Святу — этот путь был единственно верным. Любовь поможет нам открыться и простить прошлые ошибки — никому больше не понадобятся маски и ледяные стены!

Именно сегодня, в день рождения Андрея, в нашей семье закончатся недомолвки, и я стану этому причиной.

С трудом поднимаюсь, подбираю с пола верный свитер и погружаюсь в его теплое нутро. Собираю волосы в пучок, задумчиво трогаю губы и, приложив холодные ладони к горящим щекам, осматриваюсь.

Пустые чашки, угольки в камине, разноцветный плед, согревавший нас… Картинка идеального мира. Если мир реальный может им быть, значит, в придуманных я больше не нуждаюсь.

Но дурные предчувствия скручивают нутро болезненным комком и превращают приятную усталость в недомогание. Из кабинета Андрея доносится глухой удар и сдавленный злобой голос. По инерции вжав голову в плечи, я бегу на звук, но Свят, оттолкнув меня плечом, быстро уходит и закрывается в комнате.

— Свят, я… — Слова с шипением растворяются в тишине. Нахожу спиной надежную опору стены и долго-долго смотрю на запертую дверь туда, где живут красивые вещи, приятные запахи и волшебные сны, где небо заглядывает в глаза безмятежными синими звездами, где так спокойно спится и безудержно мечтается…

Хочется пройти сквозь преграды, прильнуть к Святу и прирасти искалеченной любящей душой к его огромной чистой душе, но все, что было между нами, словно подергивается сеткой трещин.

— Регина!

Упрямо закусив губу, я отгоняю дурные мысли и оборачиваюсь на зов — в метре стоит Андрей и пристально рассматривает мое лицо.

— Уделишь мне пару минут?

Я узнаю этот взгляд — точно так же отчим смотрел на меня после весеннего скандала в школе. Сейчас в его серых глазах та же усталость и боль, а еще… сожаление и вина. Почему?..

Молча следую за ним в холод мрачного, обитого темной кожей и деревом помещения, и по голым ногам ползут мурашки. Неужели я опоздала? Неужели Свят все же пострадал из-за меня?

— С днем рождения, Андрей! — Я пытаюсь разрядить обстановку, но получается невнятно и тускло.

— Спасибо, родная, — откликается он.

— Я опять облажалась, да? Знаю, нам нельзя, но устоять было невозможно…

Андрей недобро косится на мою шею, и я поднимаю колючий ворот до самого подбородка. Я несу чушь и краснею как рак, однако нравоучений из-за засосов и неподобающего поведения не следует.

— Прости… Это моя вина. Я должен был лучше его воспитывать. Этот гаденыш… Он… — Андрей взъерошивает волосы, точно так же как Свят в моменты волнения, а мне впору провалиться в преисподнюю.

— Это не то, что ты думаешь! — Я почти кричу и хватаюсь за странно теплый угол сейфа. — Первого сентября я увидела его в колледже и влюбилась. Это взаимно, правда! И никакой «распущенности». Мы не знали, кем друг другу приходимся. Он классный — добрый, справедливый, умный. Он защищает меня, понятно?!. Он вырос отличным парнем, в этом твоя немалая заслуга!

— Тогда где же деньги?.. — Андрей осекается, а я дергаюсь, словно от ушата ледяной воды за шиворот. Он в ярости. Никогда раньше не видела его таким, но уверена, что правильно считала эмоции.

Икаю от ужаса и решаю соврать:

— Это не он. Он ничего не знает! Я отдала их не ему! — Отчим не верит ни единому слову, я снова ощущаю себя беспомощным дерьмом, обузой и проблемой, и сдаюсь: — Окей. Дай мне время. До вечера. Я все объясню. Не говори маме, пусть хотя бы ее день пройдет отлично!

Андрей не перебивает — молча выслушивает мои тупые оправдания и мольбы, он холоден и зол, а меня мутит. Этот человек сделал для нас больше добра, чем мог бы сделать родной отец, но я подвела его, и вряд ли есть шансы вернуть былое доверие.

— Отступитесь от меня! — умоляю я, крепче сжимая горячий металл. — Пока не поздно, сдайте билеты. Мне не нужен второй этап реабилитации, я могу быть нормальной, ну хоть у Святослава спроси!

Бледный день меркнет, по краям картинки виньеткой сгущается тьма. Я рассыпаюсь на кусочки, бесполезными ослепшими глазами вглядываюсь в безжизненные скалы, задыхаюсь и моргаю…

— Регина, дыши! Вот так… — уговаривает меня спокойный вкрадчивый голос, я прихожу в себя от соприкосновения пальцев со стаканом холодной воды. Андрей примирительно улыбается. — Успокойся, пожалуйста. Конечно, мы обсудим все вечером. И еще… я вовсе не думаю, что надежду на лучшее у тебя чуть не отобрал мой сын.

***

Вопреки ожиданиям, Андрей остается дома — ежеминутно кому-то звонит, раздает указания, вызывает курьера, передает с ним документы и уединяется в кабинете.

Прибираюсь в гостиной, вязну в воспоминаниях о сегодняшней ночи, снова путаюсь в реальностях и трясу головой.

Отчим дал мне шанс объясниться, не стал никого бездоказательно обвинять, тишина в доме — лучшее тому подтверждение. Значит, шансы на примирение сына и отца не потеряны. Только вот как достучаться до самого Свята?

Поселившийся за шиворотом страх тут как тут, при мне, и я тяжко вздыхаю. Неужели наносное настолько важно, что способно менять и ломать жизни? Ведь оба они — хорошие красивые люди!

Я плетусь к себе, но останавливаюсь у комнаты Свята. Ни шороха, ни скрипа, словно мой красивый нежный мальчик навсегда исчез. Заношу над дверью кулак, но тут же одумываюсь и прячу ослабевшую руку за спину.

Мне не по себе, страшные предчувствия лезут из глубин души.

Серое небо.

Ветер и камни.

Камни, камни, камни…

Так просто оступиться и упасть в ущелье, когда не знаешь верного пути.

Накрываю ладонями уши и сбегаю. Закрываюсь на два поворота замка, падаю на кровать и забиваюсь в самый угол.

Оказывается, и этот дом может быть неуютным — холодным, темным, оглохшим, пустым. Мои самые близкие люди годами строили стены, и разобщенность, недосказанность, удушающее одиночество поселились в нем, отравив все живое. Даже мамины усилия не могут сделать его теплым!

Я плачу навзрыд, прячу под свитером покрытые синяками колени и дрожу — то, от чего я бежала, снова тянет когтистые лапы и вот-вот настигнет меня.

К счастью, звонит мама — она радостно взволнована, высокий голос звенит, как колокольчик.

— Регина! Привет, ребенок, как ты там? Готова?

— Я — отлично! — Прокашлявшись, вру я и утираю глаза рукавом. — А вот как без Андрея справляешься ты?

— Я сама попросила его не приезжать. Он и так во многом помог, но некоторые проблемы мы должны решать сами! Вот теперь я могу с полной уверенностью сказать: я сделала это! Никогда не думала, что смогу, но смогла!.. — Она замолкает — борется с накатившими слезами.

При всей своей никчемности, заторможенности и непохожести, я понимаю, о чем она говорит. Свят подвел меня к осознанию своего места в реальности и подстраховал, но с проблемами в колледже мне было важно справиться самой. И я дала отпор, показала Кэт, что не боюсь, стала выше, чтобы суметь выстоять. Маме тоже как воздух был необходим этот шаг.

— Тут такая красота, даже голова кружится! — вдохновенно продолжает мама. — Не верю, щипаю себя, дышу с помощью твоих упражнений. А они, скажу я тебе, стоящая вещь… Растормоши наших мужчин — пусть наводят лоск, и сама собирайся. Скоро приеду, уже вызываю такси.

Выпутываюсь из мерзко-холодного одеяла, я выскакиваю наружу, на всех парах несусь по темному коридору, влетаю в кабинет и озвучиваю Андрею мамину просьбу. Закрыв ноутбук, тот сдержанно улыбается и кивает. Его смокинг стараниями мамы давно томится в ожидании под полиэтиленовым чехлом.

Хочу ворваться и к Святу: повиснуть на его теплой шее и поцеловать, заразить атмосферой праздника, посоветовать шикарнейшую черную «тройку» и туфли, спрятанные в глубинах шкафа, но не решаюсь — возвращаюсь в свою комнату и отправляю ему коротенькое сообщение о скором начале мероприятия.

Он не отвечает.

На сердце тяжело, опухшие веки снова жгут слезы — на сей раз другие — едкие, горькие, обидные.

Я задела его разговорами об Андрее? Не впечатлила, была недостаточно хороша в постели?.. Но тогда почему он так сильно и искренне меня любил?

Медленно подхожу к пыльному зеркалу, когда-то прибитому к стене для удобства гостей, но никаких гостей тут не бывало и в помине.

— Привет! — здороваюсь я с ним, чтобы развеселить, и за моей спиной на миг загорается яркое солнце. Сбрасываю свитер, перешагиваю через него и внимательно разглядываю худое тело в отражении — не инопланетное, вполне нормальное. Две ноги, две руки, на каждой — по пять пальцев. Белые тонкие шрамы на коже — мое страшное прошлое, тату на бедрах — томительное настоящее. Прекрасное будущее тоже отметилось на нем, оставив темные пятнышки засосов на шее.

Все при мне. Все хорошо…

Подмигиваю, и тревоги вытесняет приятный мандраж.

Раскладываю гладильную доску и старательно утюжу платье из зеленого струящегося шифона и тончайших кружев ручной работы — то самое, для особых случаев, что не подвело меня в субботу.

Оно садится как влитое, холодком проходится по спине и талии, мгновенно преображает и задает настроение.

Собираю волосы в высокую прическу, а шею прикрываю шарфом из такого же кружева — во избежание пересудов. Образ завершают матовые тени, помада цвета бордо, серьги, стилизованные под серебро и изумруды, и еле уловимый шлейф цветочных духов.

«…Ты такая красивая…» — тихий стон оживает в памяти, и я прикрываю глаза. Качаюсь на волнах невыносимого томления, тепла, желания, обожания, неверия и ужаса… Но Свят, моя бабочка, реален и неизменно будет идти впереди.

32 (Регина)

Мой воображаемый полет над облаками прерывает мама — после осторожного стука вплывает в комнату, кокетливо поправляет прическу, и я, ахнув, отступаю на шаг. Темно-синее платье в пол на контрасте с белой кожей, светлыми волосами и черными омутами сияющих глаз кажется нереальным, сказочным, волшебным — словно пошитым из бархата ночного неба.

— Отлично выглядишь! — заговариваем мы одновременно и, крепко обнявшись, смеемся.

— Как прошла ночь? Стихия не сильно тебя испугала? Уверена, Слава был рыцарем и сделал все, чтобы тебя обезопасить… — Мама отстраняется и заговорщицки подмигивает: — А знаешь, он мне нравится.

— Мне тоже! — выдаю я явно не с той интонацией и заливаюсь краской, но мама не обращает внимания — крутится перед зеркалом, нервно теребит браслет на запястье, но улыбается.

— Надеюсь, открытие пройдет без неприятных происшествий. Очень важно задать высокую планку — все или ничего! Нашими клиентами будут партнеры Андрея по бизнесу, высокопоставленные чиновники, респектабельные серьезные люди, я даже над дизайном приглашений заморачивалась два месяца!.. Ударить в грязь лицом непозволительно. Но если все пойдет хорошо, я за пару лет верну Андрею все, что он в нас вложил. Так будет честно по отношению к нему. Так будет правильно!

— Мама, не переживай, все получится! — Я снова обнимаю ее и получаю поцелуй в макушку.

— Девочки, готовы? — Андрей, красивый настолько, что смог бы затмить любого актера на красной ковровой дорожке, показывается в проеме, находит взглядом маму, и в его глазах вспыхивает обожание.

А мое сердце трепещет от восторга, как бабочка.

— Слава, только тебя ждем! — кричит Андрей в темноту коридора

Раздается щелчок замка и шаги, Свят вальяжной модельной походкой выходит на свет, а я снова теряю себя в пространстве. Он великолепен — та самая «тройка» идеально сидит на его стройном теле, выгодно подчеркивая ширину плеч и высокий рост, губы застыли в полуулыбке, обращенной сразу всем и никому.

Легкое головокружение заставляет меня покачнуться, но кто-то придерживает мой локоть. С надеждой смотрю на сомкнутые пальцы, однако моим спасителем оказывается не Свят, а мама.

Свят поправляет галстук, вежливо кивает родителям, но не проявляет никакого интереса ко мне — совсем как тем ужасным утром в колледже… К горлу подступает обжигающая боль, и растерянность снова берет надо мной верх. Молча ковыляю следом за своей шикарной семьей, на ходу наклоняюсь и глажу теплую шерсть вышедшего проводить нас Славика — он с любопытством разглядывает шуршащий подол маминого платья, ловит струящуюся ткань, путается в ногах.

Только благодаря его смешным и милым проделкам я креплюсь и не впадаю в отчаяние.

***

За окном авто калейдоскопом мелькают витрины, разноцветные вывески, фары машин. На улицы опустился синий, почти зимний вечер, снег белеет на крышах, огни огромного города россыпью бус сияют на горизонте, густой туман стелется над черными венами рек. Дурные предчувствия жалят и ранят, пауками копошатся в груди, но я стараюсь сконцентрироваться на уютных мелочах — голубоватой подсветке приборной панели, картонной елочке, пляшущей у лобового стекла, тихой музыке, льющейся из динамиков, урчании мотора и разговоре родителей. В салоне тепло, полумрак и люди, которых я люблю. Погруженный в мысли Свят неподвижно сидит рядом, и близость с ним туманит мой затерявшийся в дебрях разум. Накрываю рукой его руку, но он, помедлив пару секунд, отдергивает ее.

— Ребята, вам тоже предстоит серьезная работа, — отвлекаясь от дороги, инструктирует Андрей. — Первое впечатление — самое важное. Так пусть же у гостей оно будет положительным! Несмотря ни на что, постарайтесь. Покажите, что у меня просто не может быть неидеальных детей!

Свят усмехается и крутит запонку на белоснежной манжете, а я глотаю противный скользкий ком, и тревога проваливается в желудок.

— Мы не подведем…

Мягко шурша шинами, авто паркуется на вместительной стоянке у старого, украшенного лепниной дома, первый этаж которого отныне занимает арт-салон.

Двустворчатая стеклянная дверь обвешана золотыми и белыми воздушными шарами, гирляндами из лампочек и цветов, над аркой у входа неоном горит мамино имя.

Мама, расправив плечи, первой поднимается по ступеням, тут же оглядывается и озорно подмигивает нам, но ее подбородок предательски дрожит, а в глазах стоят слезы.

Когда-то давно, в прошлой безрадостной, безденежной жизни, она часто делилась с друзьями самым сокровенным, и главной ее мечтой, помимо моего выздоровления, было собственное дело. Ей тоже изо всех сил хотелось дать бой обстоятельствам и стать счастливой, но рядом не было бабочки…

Улыбаюсь ей преданно и восхищенно. Ее пример мотивирует и вдохновляет.

Интерьер просторного помещения поражает воображение — тщательно подобранные детали воссоздают атмосферу салонов начала двадцатого века. Ради достижения такого эффекта мама и Андрей летом путешествовали по старушке Европе, консультировались с дизайнерами, работниками музеев и даже историками.

Легкая невесомая музыка обволакивает нежным флером с ароматом лаванды и жасмина, в приглушенном свете светильников поблескивает антикварная посуда и ряды пока еще пустых бокалов для шампанского.

Это точно часть сказки, если напрягу память — обязательно вспомню какой…

Я кружусь в ворохе эмоций, трогаю гладь обитых шелком стен, ощущаю запахи цветов, но вдруг вижу Свята — он стоит неподвижно в центре зала, и вокруг него искрится и сияет пространство. В его серых глазах, устремленных на злосчастный фарфор, блестят кристаллы льда.

Спешу к нему, не чувствуя под ногами опоры, но гости появляются почти одновременно — мама еще раздает персоналу последние указания, а светские журналисты, блогеры и знаменитости уже занимают места за столиками, толпятся в дверях и все прибывают и прибывают.

Вспышка камеры перед носом на миг лишает меня зрения и рассыпается на зеленоватые и розовые блики. Волна паники прокатывается ознобом по коже, безликая разряженная толпа напирает со всех сторон, я пытаюсь спастись бегством, но налетаю на внезапную преграду. Поднимаю голову, фокусируюсь на бледном лице Свята и мертвой хваткой цепляюсь за рукав его черного пиджака.

— Свят, не оставляй… Я пропаду. Я не знаю, что делать. Помоги! — задыхаюсь и умоляю я.

Он напрягается, но на сей раз не сбрасывает моей руки.

— Хочешь на воздух? — Между нами мечется призрак вчерашней ночи. Я выискиваю в идеально красивых чертах доверие, нежность и тепло, но не нахожу, и в отчаянии киваю:

— Да.

— Окей. Пошли.

Свят уверенно лавирует в переполненном зале — вероятно, в другой жизни ему часто приходилось бывать на приемах и раутах — и, каменным захватом сжимая мои пальцы, тянет меня за собой.

— Подожди, это же… сын Андрея Вадимовича? — Нам преграждают путь, с любопытством пялятся… — А это…

— Моя сестра.

Мы тут же попадаем в объектив камеры, Свят позирует — двигается плавно и грациозно, как профессиональная модель, выдает нужные ракурсы, его примеру следую и я. Дух перехватывает от его профиля, словно высеченного из камня, от волос, небрежно упавших на лоб, от длинных ресниц, оттеняющих серые омуты глаз, от губ, подаривших мне столько счастья…

Как водится, осознание накрывает секундой позже и заряжает кулаком под дых.

Сестра? Почему сестра? Зачем он назвал меня именно так?

Мы ныряем в служебное помещение, и спустя четыре удара сердца студеный влажный воздух сентябрьского вечера бьет в лицо. Перед нами, на освещенном фонарем пятачке, сиротливо жмутся к бетонной стене мусорные контейнеры, пустые пластмассовые ящики и метлы.

Свят достает из кармана брюк мятую пачку, зубами вытягивает сигарету, закуривает и выдыхает дым в мутное, желто-коричневое небо.

Я все еще жду, что он поделится и со мной, галантно поднесет огонек к сигарете, заботливо набросит пиджак на мои открытые плечи и спросит, в норме ли я, но этого не происходит — он сконцентрирован на чем-то более важном и словно замерз.

— Однако… Ненадолго меня хватило, да?.. — Я свожу приступ паники к шутке пытаюсь растормошить Свята, но он не оценивает юмора. — У вас с Андреем… был тяжелый разговор утром?.. У меня есть одна идея. Можешь помочь?

Он наконец обращает на меня внимание.

— Опять? Не слишком ли часто тебе нужна помощь? — Изящные пальцы стряхивают пепел на бетонный пол, но лишние их движения выдают волнение, и я не принимаю колкость на свой счет. Мой мальчик никак не желает быть тем, кем был вчера, но он на самом деле никуда не делся.

— Я хочу помирить вас. Прошу, поздравь его с днем рождения. Самое время сделать шаг навстречу!

Свят загадочно улыбается. Всем и никому… Я только сейчас замечаю тонкую полоску запекшейся крови на его нижней губе и вдруг понимаю, что противоречия между сыном и отцом намного серьезнее, чем я предполагала. Андрей ударил его из-за меня…

— Прости. Не думала, что все может закончиться именно так. Я не поддерживаю Андрея… Почему он не видит, что ты… Ты… Ты такой красивый…

— Да ни хрена ты нас не помиришь, Гафарова. Папаша уже знает про денежки и обвинил меня во всех грехах. А я, как обычно, взял их на себя. Так что просто помалкивай и наблюдай за шоу. — Свят давит окурок подошвой, сплевывает под ноги и скрывается в подсобке, а мои зубы стучат от ужаса.

Итак, из-за денег пропасть между ними стала еще глубже и непреодолимее. Но Андрей несправедлив к сыну: Свят не должен брать на себя ответственность за то, что сотворила я!

Возвращаюсь в душный надушенный зал, прислоняюсь к стене, растираю ладонями озябшие плечи и ищу глазами самого красивого парня на свете. Его нигде нет. Накатывает усталость и головная боль. Отчужденность Свята сделала меня больной.

Мысли гудят, на задворках сознания зловеще рокочет гром, и я стараюсь ровно и глубоко дышать.

Мама и отчим в центре внимания, принимают поздравления, пожелания и подарки: угощения от частной кондитерской, бижутерию и украшения от известного хендмейд-мастера, картину от знаменитой художницы и прочие не очень нужные вещи. Льются приторные речи и реки шампанского, а потом музыка стихает, и… к микрофону выходит Свят.

— Дамы и господа, прошу минуту внимания! — с легким поклоном приветствует он. — Сегодня, помимо открытия этого замечательного салона, есть еще один не менее важный повод для праздника. И это… день рождения моего отца — бизнесмена, общественного деятеля и мецената Павловского Андрея Вадимовича.

Зал разражается аплодисментами, а лицо польщенного Андрея крупным планом возникает на огромном плоском мониторе над головами музыкантов. На душе теплеет. Свят внял моим мольбам, послушал меня, значит, и он готов к диалогу.

— Какой мальчик, а… — шепчутся стоящие рядом дамочки в репликах дорогих брендов, и Свят, считав всеобщее обожание, снова улыбается — невинно и солнечно.

— Я хочу поблагодарить отца за все, что он для меня сделал. За его непреклонный характер, железную волю, бескомпромиссность и умение держать удар… За моральные принципы, которые он привил и мне. За счастливое беззаботное детство и материальное благополучие, возможность мечтать и с уверенностью смотреть в будущее, за мир и понимание в нашей семье, за огромную любовь и заботу. За все, что имею!.. Спасибо, папа. Надеюсь, твой бизнес будет процветать, а ты надолго запомнишь этот вечер!

Напоследок Свят душевно раскланивается и покидает небольшую сцену, а растроганное лицо Андрея на экране сменяется темнотой, оранжевыми огоньками свечей, тенями на выцветших обоях и двумя обнаженными телами, слившимися в любви. Кадры видео знакомы мне слишком хорошо — на них я и Свят.

Это красиво. Боже, это так красиво — нежно, чисто и больно…

Плотной шторой опускается ошеломленная тишина, только всхлипы, стоны и скрип пружин старого дивана, усиленные колонками, мечутся под потолком.

Лица присутствующих вытягиваются, расплываются в мерзких оскалах, покрываются красными пятнами, совсем как физиономия директрисы в моей проклятой школе. Я снова что-то неверно поняла.

Вокруг шелестят слухи, из сотни уст звучат наши имена, вздохи и смешки, а меня мутит…

Краем глаза замечаю, как Андрей уволакивает Свята в служебное помещение, срываюсь с места и бегу за ними.

Под ногами рушится реальность, темная подсобка превращается в каменный мешок без возможности выбраться, но я все же успеваю раскрыть дверь на улицу прежде, чем окончательно настигнет кошмар.

Под фонарем стоят двое идеально красивых мужчин, лицо одного из них выражает бессильный гнев, а другого — перекошено недоброй улыбкой.

— Получил? Это тебе за все хорошее. Слишком уж сыто и спокойно ты жил… Попробуй теперь отмыть свое доброе имя. Вперед!

— Ах ты подонок, я из тебя душу вытрясу! — Первый замахивается для удара, но тот, что помоложе, легко уворачивается, перехватывает его руку, прожигает полным ненависти взглядом и, оттолкнув плечом, направляется к дверям.

— Ну что, Регина, я все еще красивый? — проходя мимо, бросает он и подмигивает, но я больше не могу сказать ему «да»…

Болит голова. От боли разрывается все тело. Боль скручивает внутренности и не дает дышать.

Я не узнаю его. Я его не знаю. Я ошиблась так, как не ошибалась еще никогда…

***

— …За что?.. Господи, за что он так с Региной?.. — шипит лишившаяся голоса мама, и Андрей хрипло отзывается:

— Я разберусь, дорогая. Уведи ее отсюда как можно скорее!..

Родные руки подхватывают меня под локти и настойчиво подталкивают к желтым шашечкам такси, усаживают в прокуренный грязный салон, хлопают дверцей, но зрение обретает ясность, только когда я обнаруживаю под заплаканной щекой мамино теплое плечо.

Дрожат пальцы, дрожат колени, дрожит душа… за окном, в свете фонарей, трепещут белыми крыльями миллионы белых бабочек, но их так много, что невозможно выбрать новый путь.

— Все пропало, мам? — Я поднимаю глаза на бледную осунувшуюся маму. — Все пропало из-за меня?

Мама старается улыбнуться, но то, что она изображает, даже отдаленно не похоже на оптимизм.

— Ну зачем же ты так, ребенок? Дыши, дыши, давай! Ра-а-аз и два-а-а… Ра-а-аз и два-а-а… Твоя бабочка еще прилетит, вот увидишь. Другая.

— Как я могла… Как могла так ошибиться? Как же я буду жить, если совсем не понимаю этот мир? — Меня сотрясает тихая мучительная истерика. — Столько усилий, столько труда впустую… Мне никогда не стать нормальной, ма…

Такси тормозит у темного притихшего дома, где еще вчера было возможно счастливое будущее.

Я выскакиваю в снежную круговерть и бегу, но мама ловит меня за руку, помогает войти внутрь, проводит в комнату, включает яркий свет. Избавляет от змеиной кожи чертова невезучего платья, укладывает в постель, укутывает одеялом, приносит чай и горсть таблеток…

— Мама… — Язык заплетается, и веки тяжелеют, но я нахожу в себе силы признаться. — Мы сделали ему больно. У него была причина так поступить. Я сама отдала ему деньги. Потому что… очень любила…

33 (Святослав)

Прочная межкомнатная дверь надежно отгораживает меня от придурка и его драгоценной «радости». Матерясь, до упора поворачиваю замок и осторожно оцениваю повреждения — удар папашиного кулака все еще отдается в виске гулом и дребезжанием, скула немеет, и я снова разражаюсь матом.

Я уже взрослый, переживал и не такое, но теперь облизываю рассеченную губу, часто дышу, а глаза дерет от лютой ненависти и обиды.

Что я, черт возьми, всю жизнь делаю не так? Чем отличаюсь от других, чем хуже? Почему все блага достаются им, а мне в благородном семействе отводится роль лакея?

«Эти ведьмы его чем-то опоили…» — слова матери выныривают из воспоминаний и отравляют и без того вскипевшую кровь. Пожалуй, зря я недооценивал ее проницательность.

Мне до чертиков необходимо услышать мамин голос — естественно, вникать в мое нытье она не станет, но хотя бы укрепит ослабевшую было решимость перевернуть все здесь вверх дном. Кручу в руках видавший виды телефон, нахожу ее номер, без всяких надежд нажимаю на вызов и жду. После десятого гудка случается чудо — она отвечает на звонок, но в трубке раздается лишь шум мотора, громкая музыка и заливистый смех.

Ну, хоть жива… Я вздыхаю и отключаюсь.

Яна права, мой крест — вечно тащить кого-то на себе, я не представляю жизни без самопожертвования. Стоило дурочке показать слабость и уязвимость, и у меня сорвало планку. Я реально увидел в ней родственную душу, а в этой душе — космос. Впрягался за нее в шараге, расклеился и чуть не забыл, зачем вообще сюда пришел… Совсем как папаша, когда перед ним раздвинули ноги.

О чем я думал? О том, как буду до конца дней своих держать ее за руку и завязывать развязавшиеся шнурки? Да неужели, блин?..

Что там она затирала про одиночество и нелюбовь? Несчастной и одинокой, в отличие от меня, наша всеми обожаемая Регина никогда не была.

Скула пульсирует, во рту возникает привкус железа.

Мне и раньше прилетало по роже, но не от него. И каждый из тех, кто попутал берега, потом сильно пожалел…

Ненавижу. Ненавижу его до слабости в кончиках пальцев. До нехватки воздуха в легких. До слез. До беззвучного вопля.

Не знаю, куда себя деть — нарезаю круги по комнате и бесцельно пялюсь в окно. За ним мутно и тускло. Недозима, мир напрочь лишился тепла и красок. Прислоняюсь лбом к прохладному стеклу и сообщаю отражению:

— Тебя поимели, поздравляю!

Итак, кто я там? Моральный урод, подонок, сволочь, идиот, спиногрыз, копия матери… Вроде ничего не забыл.

Папаша с ходу обвинил меня еще в одном уродском поступке, а я не стал его разочаровывать — пусть и дальше думает, что породил монстра. Пусть и дальше боится как огня и не суется ко мне. «Отец года» хренов…

Раз уж он не сомневается в непогрешимости дурочки, а меня считает настолько гнилым, придется соответствовать. Да я уже и сам почти верю, что специально окрутил ее и развел на деньги. Мне, черт возьми, даже нравится эта версия.

Итак, сегодня день рождения дорогого папочки. Чем не повод повеселиться. Чем не повод смачно харкнуть ему в лицо?..

Из-за крон облетевших тополей наплывают белые снежные тучи, давят на мозг, насылают зевоту — я не выспался, и мышцы болят, как после качалки. Я не в нужной кондиции, а ведь просто обязан произвести фурор…

— Вперед, сука, давай, соберись! — Хлопаю себя по щекам, заваливаюсь на кровать и накрываюсь одеялом. Отворачиваюсь к стене с ободранными обоями и пытаюсь перестать существовать, но от подушки пахнет цветочным шампунем, и я в сердцах швыряю ее в угол.

***

Последняя сигарета с шипением гибнет под подошвой. Полной грудью вдыхаю морозный воздух и собираю воедино обрывки мыслей.

Итак, я сделал это.

Снова чуть не прилетело по роже, а Регину усадили в такси и спешно эвакуировали с места бедствия.

Я прислушиваюсь к себе и не чувствую ничего…

Только головокружение, холодный пот и слабость.

Зато теперь я — главная звезда вечера.

Поправляю пиджак и, покачиваясь от дурной эйфории, возвращаюсь в зал. На языке горчит яд, руки трясутся. На ходу подхватываю с подноса бокал с шампанским и опрокидываю в рот десятую дозу за вечер.

Лавирую сквозь изрядно поредевшую толпу и осматриваюсь. Все здесь было призвано показать, какую роскошь позволяет себе папаша — почти аристократ, высшее общество, — а теперь салон напоминает разоренный лисой курятник.

…У него не может быть неидеальных детей. Тогда кто же я? Никто. Вывод очевиден.

Гости, оскорбленные в лучших чувствах, остервенело шепчутся по углам, гирлянды потухли, и антикварный фарфор уже не отличить от дешманской столовской посуды. Стоило ли из-за него так скандалить среди ночи?

На меня с интересом поглядывают дамочки, пьяный в стельку мужик протягивает клешню для рукопожатия, в ладонь кто-то подсовывает визитку для интервью.

Прислоняюсь плечом к стене и наблюдаю за метаниями папаши. Зрелище увлекает настолько, что даже многострадальная скула перестает болеть.

Он бегает как ошпаренный, рассыпается в извинениях, провожает гостей к выходу, просит фотографов очистить память в камерах, но те все равно успевают заменить флешки с записью его позора на новые. Значит, новость вот-вот уйдет в народ.

Плевать.

Не надо было меня недооценивать.

Я обворожительно подмигиваю девушкам и отваливаю — кулаки зудят, что-то чешется и ноет в груди. Вот и все. То, ради чего я жил последние годы, свершилось — папаша, его драгоценные жена и дочь получили по заслугам.

Эйфория сходит на нет, сменяясь бескрайней оглушающей пустотой.

Помещение арт-салона тоже пустеет, за моей спиной гаснут последние лампы и повисает звенящая тишина.

Подставляю онемевшее лицо ледяному ветру, засовываю влажную руку в карман брюк и усмехаюсь — в нем нет ни рубля.

Значит, пойду пешком — не привыкать. Хреново только, что на мне эти чертовы туфли, а не берцы, которые никогда не подводили. Да и идти-то мне, в общем, некуда…

— Слава… — сипит кто-то севшим голосом.

Быстро оборачиваюсь и вижу папашу — его физиономия в свете фонаря кажется землисто-серой, и от былого лоска и моложавости не осталось и следа. Я выбил из него спесь — теперь минимум месяц эта история будет муссироваться везде и всюду, а в него будут тыкать пальцами. Вынести сор из избы и показать неприглядную изнанку жизни — это для Андрея Вадимовича настоящая трагедия. Чувак так долго строил идеальную ячейку общества, а что в итоге? Дочка — шлюха, и подонок — сын.

— Чего встал? Поехали. Наташа уже дома, персонал все уберет…

Улыбаюсь самой мудацкой из улыбок, из разбитой губы все еще сочится кровь. Я сегодня чертовски много улыбаюсь, не даю ей зажить и напоминаю сам себе, что достоин еще большей боли.

Ныряю на переднее пассажирское место так и не ставшего моим внедорожника, вальяжно вытягиваю ноги и спокойно смотрю на папашу. Мне нужна его реакция, но он вставляет в замок ключ зажигания и трясет головой.

— И это все… только для того, чтобы обратить на себя мое внимание?

Он бесит меня так, что хочется расколошматить кулаками все стекла его дорогого авто, но я только весело ржу:

— Как думаешь, все дети идут на такое, чтобы родители их наконец заметили?

Двигатель недовольно урчит, по салону растекается долгожданное тепло. Папаша взъерошивает волосы, барабанит по рулю пальцами и вдруг дергается:

— Ну, и что дальше? Что дальше, просвети ты меня, неразумного???

— Дальше? Я же вроде рассказал, что тебя ждет… — Я по-хозяйски лезу в бардачок, нахожу пластинку жвачки, разворачиваю и закидываю в рот. — А за дело своей ненаглядной не переживай, я ей такую рекламу обеспечил, что от клиентов отбоя не будет. Порнушку все любят! Грязно, конечно, зато честно. Без белых одеяний и притворства, что все тут святые и идеальные.

— Я про тебя! — Отец выруливает с парковки и дает по газам. — Ты-то что планируешь дальше делать?

— Уеду. Прямо сейчас соберу шмотки и свалю. Мне пофиг. Выживу в любом дерьме. От тебя мне ничего не надо.

— Будешь снимать угол в коммуналке и работать курьером или официантом? — уточняет он вкрадчиво. — Даже колледж не закончишь?

Я комкаю фантик и бросаю на чисто вылизанный резиновый коврик.

— Не твое дело, отвали. Я тебе даже не сын.

— Послушай… Знаю, это больная тема, но… Я же никогда от тебя не отказывался. А фамилия… мать твоя тогда сильно дурила — уходила и возвращалась, позволяла себе лишнего и постоянно доводила до ручки. Воевал я не с тобой!

— Ты придурок конченый! — вырывается у меня вместе с матом. Отворачиваюсь, упираюсь щекой в спинку сиденья и сосредотачиваюсь на огнях далеких микрорайонов. Планы оформились только что, и стало вдруг легче. Неплохая идея — исчезнуть, не взяв ни копейки, и никому из них больше никогда не смотреть в глаза…

— Чего ты от меня хочешь, каких подвигов? Я должен был всю жизнь терпеть рядом с собой человека, который только требовал, ничего не давал взамен и не собирался меняться? Думаешь, мне нравилось то, что происходит? Нравились ежедневные упреки и скандалы? — кипятится папаша, и я задаю ему вопрос, не дававший покоя с самого раннего детства:

— Окей. А что насчет меня?

— А ты… — Впереди загорается зеленый, в свете фар кружатся мелкие снежинки, создавая ощущение сказки в стеклянном шаре, навевая воспоминания о другом…

Я моргаю, опускаю лицо и разглядываю руки. Папаша вздыхает:

— Все ошибаются, тут нет суперменов. Я считал, что ты ни в чем не ущемлен. Думал, что, повзрослев, сможешь принять мою сторону или хотя бы попытаешься понять, а ты всегда стоял горой за нее… Я ведь пытался донести до тебя непреложные истины, но как это сделать, если ты не слушал и постоянно лез на рожон?!.

Он так расчувствовался, что не замечает широкий желтый зад автобуса, резко нажимает на тормоз, а я едва не впечатываюсь в приборную панель своим красивым лбом.

Его несет:

— Серьезно, Слав, ты же никогда не следил за языком. Никакого уважения. Я всегда был пустым местом. Ты выбрал не меня, а мать, значит, так тому и быть. Я обеспечил вас деньгами и жильем, не тревожил частыми визитами, но помогал, когда вы особо остро нуждались — спроси у Али, она же не соврет… И двери этого дома всегда были для тебя открыты, только вот ты не шел. Почему я начал настаивать на встрече? Благодаря Наташе…

— Ну да, ее ты слушаешься беспрекословно… — Я надуваю пузырь и щелкаю им. Гребаный сюр. Он не орет и не выбивает из меня дурь, а исповедуется. Деморализован настолько, что пропускает мимо ушей все издевательства. А я был бы счастлив получить кулаком под дых и в морду и прийти наконец в себя.

— Я обычный человек. Точно так же, как все, боюсь одиночества, предательства, неизвестности. Мне тоже страшно заглядывать в завтрашний день. Страшно за тебя — потому что я тебя не знаю. А Наташа… сумела избавить меня от неопределенности. Я уверен в ней — она никогда не предаст и не отступится. Люди расстаются, Слава. Это жизнь. Разве не может человек просто жить счастливо? Разве не имеет на это право? — Смерив меня быстрым взглядом, папаша сокрушенно продолжает: — Твоя мать постоянно хотела от меня денег, обвиняла во всех грехах, никогда не пыталась разобраться, прикрывалась тобой, как щитом.

— Пошел ты! Не смей трогать мать! Ты ее никогда человеком не считал. Ты ее не любил!

Он надолго затыкается и смотрит в зеркало заднего вида. Снег усилился, в метре отсек видимость, и даже противотуманки ни черта не помогают — значит, есть надежда, что и меня скоро к хренам занесет где-нибудь на обочине с поднятым вверх большим пальцем.

— А ты? Ты хоть кого-нибудь любишь? Если да — держись за этого человека. Иначе невыносимо, иначе так и останешься подонком без шансов на исправление…

Меня мутит, острое сожаление сжимает нутро. Папаша кается. Соглашается, что был подонком. Реально.

Я много лет в красках представлял этот разговор, радовался или злился, придумывал самые каверзные вопросы и самые обидные отповеди, но сейчас на откровения не тянет. Не хочу слушать этого придурка, не хочу признавать его правоту, но его слова против воли достигают разума и выводят из равновесия. Я в недоумении, как земля все еще носит меня, почему он вообще говорит со мной, и по щеке стекает что-то горячее.

Быстро провожу по ней пальцами, папаша замечает и тут же наседает:

— Ты ужасно обошелся с девочкой. Она не заслуживает такого. Это огромная боль, огромный урон. Надеюсь, когда-нибудь ты осознаешь, что наделал. Надеюсь, этот опыт сделает тебя лучше. И все же… Где деньги, сын? — Последнее слово он произносит с придыханием, и все портит.

Я киваю и вдохновенно подхватываю:

— А может, ты перестанешь в моем присутствии так яростно о ней заботиться? У нее в голове одни бабочки, а критического мышления — ноль. Все из-за вашей гиперопеки. Она спит с кем попало и влипает в неприятности. Чем не эскортница, да?.. Она же сама ко мне пришла, предложила себя и притащила деньги. Что бы ты там ни думал, я ее не просил… — Я скалюсь и доверительно двигаюсь ближе: — Пап… а ты ее, часом, не того… тоже? Иначе с чего такое обожание?..

Его руки до хруста сжимают руль. Он бы врезал мне, но дышит по системе. Вся чертова семейка практикует дыхательные техники любимой доченьки — не удивлюсь, что они и транки жрут вместе.

Отец выглядит усталым и поверженным, сдувшимся, как воздушный шарик. Мне его жаль. Жаль настолько, что хочется забить свои слова обратно в поганую глотку, но, в отличие от него, я не могу показаться слабым. Изо всех сил изображаю покерфейс, и его прорывает:

— Бедная девчонка, угораздило же ее… Ты ухмыляешься, тебе весело, да? Ну что ж. Эти деньги — ее последняя надежда. Она пережила страшное. Отец Регины родился в горной республике, в очень уважаемой семье, но, поступив в институт в другом городе, пошел по кривой дорожке. Азартные игры, наркотики, бандитизм… Семья от него отказалась, и он пустился во все тяжкие. Романтика быстро сошла на нет. Наташа больше не хотела продолжать отношения, но иногда была вынуждена оставлять Регину с ним. В знак устрашения или черт разбери почему, он выкрал ребенка, отвез в горы и оставил у совершенно посторонних людей. Пару месяцев он им даже платил, а потом попался за другие преступления, загремел в СИЗО и платить перестал. Стоит ли говорить, что девочка была там никому не нужна? Ее держали в каменной пристройке, били, морили голодом. С ней даже не разговаривали… Все, что радовало ее, — цветы да бабочки.

Наташа пережила ад. Регина — тоже. Даже не знаю, кто из них страдал больше.

Мерзавца осудили, но он долго не сознавался в похищении и не называл места. Регина нашлась спустя пять лет — сама. Брела неизвестно куда и не могла ничего о себе рассказать — потому что не умела изъясняться…

С ней работали психологи, но этой реабилитации катастрофически мало. Она ищет внимания, во мне видит защитника, она чиста душой. Если бы не ее стремление стать такой же, как все, я бы назвал ее ангелом! Те деньги, что ты… что она… отдала, предназначались для второго этапа реабилитации в Германии. Мы уже купили билеты. Стать полноценной — это ее мечта…

Каждое слово здоровенным гвоздем вбивается в мой онемевший мозг, на лбу проступает испарина.

— Останови… — Я бьюсь затылком о подголовник. Тошнота подкатывает огромной волной. — Останови, черт тебя дери!

Отец дергает руль вправо и врубает аварийку.

Раскрываю дверцу, падаю на колени, и меня выворачивает прямо на грязный снег обочины.

34 (Регина)

Одурманивающие объятия успокоительных плотно сжимают ребра, поднимаются выше и обхватывают шею, парализуют волю, но внутри больно, как будто в рот влили чайник крутого кипятка.

Я комкаю подушку, заворачиваю в узлы одеяло, но боль не проходит — даже тройная доза не облегчит моей участи и не поможет уснуть.

За черными окнами беснуется ветер, с разбегу врезается в рамы. Тонкие слабые стекла в ужасе дрожат. Дрожу и я — рядом больше нет надежного тепла. Оно никогда и не было надежным, просто я опять перепутала явь и мечты и ошиблась. Я в нем ошиблась…

Перед глазами стоят его слезы в момент, когда мы вдвоем улетели из собственных тел, и сегодняшний взгляд — абсолютно пустой, безучастный, как у недосягаемого холодного человека с обложки глянцевого журнала.

А еще — сотни изумленных, настороженных, злорадствующих глаз незнакомых некрасивых людей, проводивших меня в мой последний путь до подсобки, внутреннего дворика и такси.

Он тоже был среди них. Поправлял потрепанный отцом пиджак, сплевывал под ноги и ухмылялся…

«Позор». «Предательство». «Унижение».

Кажется, это называется так.

Зубы стучат, рыдания сотрясают как конвульсии.

Ворохи пыли и камешки — из них можно выстроить целые города и миры, но здесь я оказалась не готовой к огромному разнообразию ярких блестящих оберток… В этой реальности меня спасало лишь умение распознавать истинную суть окружающих, их уродство и красоту, но как жить теперь, если я даже этого на самом деле не умею?

— Как же больно… — Я скрючиваюсь от очередной, выжигающей все живое волны воспоминаний, выбираюсь из плена одеяла и сажусь на уголок кровати. Рассматриваю белые подрагивающие колени и кончики пальцев, но произошедшее не выходит из головы.

В тот дождливый, смазанный в реальности вечер, в темноте и безысходности его мира, я любила его и отдавала всю себя. Видео, запечатлевшее наше одиночество, признания без слов и затаенные надежды, стало нашей тайной, оно прекрасно, но я бы ни за что на свете не показала его посторонним.

Зачем он сделал это?..

Неужели его обида переросла в ненависть, и она настолько сильна?!.

Неужели ему уже не страшно и не больно?

В заунывные завывания слишком рано пришедшей зимы вклинивается посторонний звук — еле слышный, тревожный, терзающий и без того растерзанное сердце. Кто-то красивый и чистый сейчас в тупике, и его душа заходится в крике о помощи.

Оцепенение, навязанное снотворным, окончательно слетает. Я напряженно всматриваюсь в глубины спящей гостевой и пытаюсь определить источник плача. В отсветах далекого фонаря кружатся снежинки, их тени черными бабочками мельтешат на стенах, но мяуканье — протяжное, жалобное, испуганное — раздается за их пределами.

Славик…

Он путался под ногами в прихожей, когда вся семья собиралась на открытие салона.

Неужели малыш незаметно юркнул за дверь и заблудился в холоде и темноте? Он один и нуждается в тепле. Нуждается во мне…

Стягиваю с запястья резинку и собираю запутавшиеся патлы в хвост, спешно влезаю в спортивные штаны и верный свитер и, прислушиваясь к шумам и скрипам, выскальзываю из комнаты. Меня качает, ноги и руки наливаются свинцом, но решимость сделать хоть что-то упрямо гонит к дверям.

Мама не спит — пол коридора пересекает полоса желтого света, шуршат страницы медицинского справочника, тикают часы. В доме покой, будто ничего плохого с нами не случилось. Отчим и… брат еще не вернулись, но скоро тоже будут здесь.

Что всех нас ждет потом? Ужин в столовой, улыбки, разговоры и смех? Едва ли…

Я облажалась, мне стыдно так, что хочется умереть — может, это было бы единственно верным решением. Рухнул чертов мир. А тот, кто прошлой ночью любил, целовал и защищал от опасности, с издевательской улыбочкой выбил из-под моих ног табуретку.

Невозможно, невозможно жить в этом проклятом социуме. Невозможно сделать вдох. Невозможно не страдать и не разочаровывать. Красота его не спасет.

Но мне нужно найти Славика, вытащить из трясины одиночества, вечного недоверия, холодности и дурных мыслей, растормошить, разбудить, снова увидеть спокойный серый взгляд и внушить, что я не предам, что всегда буду рядом…

О ком я?.. Я схожу с ума.

На миг зажмуриваюсь, пробую правильно дышать, но наталкиваюсь на волну обжигающей боли в груди и всхлипываю.

Кутаюсь в куртку, засовываю голые ноги в ботинки «Прощай, молодость» и, бесшумно повернув замок, тихонько ухожу.

Я тут же ловлю от стихии ледяную оплеуху и хватаюсь за промерзшие перила, но ветер не дает прийти в себя — налетает со спины, ныряет за шиворот и толкает вперед. Распухшие щеки щиплет от холода и соли, снег забивает нос и заплаканные глаза.

Поддерживая слетающий капюшон, мечусь по занесенному газону, заглядываю под заботливо обернутые целлофаном туи, под лестницу и скамейки и никого не нахожу. Плач смолкает, но все еще отдается болью и ужасом в моем сердце.

Кому-то красивому и близкому сейчас в миллионы раз хуже, чем мне…

— Славик, где ты, моя радость? Откликнись, вернись, пожалуйста! — тихонько шепчу я. Одеревеневшие пальцы борются с заиндевелым замком ажурной калитки, осторожно прикрыв ее за собой, я шагаю в метель.

Снег падает с неба сплошной пеленой, скрывает беленые заборчики соседей, заметает беговые дорожки и аккуратно подстриженные кусты.

Тревога разрастается, превращаясь в ощущение полной катастрофы. Ему плохо до тошноты, до шока…

— Слава! Я здесь! Откликнись, я так тебя люблю!.. — кричу я, срывая связки, и, выставив вперед руки, продираюсь сквозь непроглядную вьюгу.

Я зову во весь голос, но не знаю кого — котенка, Свята или свою бабочку-спасительницу. В эту минуту только я слышу и могу прийти им на помощь.

Покосившиеся гнилые заборы возникают на пути, преграждают его, встают стеной. Проваливаясь по колено в сугробы, продираясь через сухие ветви и выбиваясь из сил, я огибаю частоколы серых досок и смотрю в пустые глаза разрушенных дачных домов. И тут же, подгоняемая ужасом, спешу прочь от их тяжелых взглядов.

Снегопад берет передышку, и темнота, тишина, смертельное одиночество и холод обступают меня со всех сторон. Кружится голова, легкие горят огнем, по разгоряченному лицу и спине стекает пот.

Я больше не знаю, где нахожусь, но не чувствую паники.

Высокий бурьян обреченно и послушно качается под ветром, в нутре заброшенных домиков скрипят петли и гремит забытый садовый инвентарь. Неизвестность, запустение, безмолвие, отсутствие ориентиров… Совсем как тогда, только бабочка, мелькая хрупкими яркими крыльями, не летит впереди.

Ход времени замер, метель стихла.

Я поднимаю глаза и всматриваюсь в муть равнодушного неба, черные скелеты столбов и развалины умершего нерожденным кирпичного дворца на фоне желтых туч.

Место Свята. Я приходила сюда не раз, и каждый был связан с мгновениями счастья…

Сдирая ладони и пробуксовывая подошвами, я взбираюсь наверх по разрушенной кладке. Преодолев боязнь высоты, расправляю плечи и вижу черно-белый мир — я нахожусь на самой высокой точке города, впереди, как на ладони, пролегли ровные линии улиц коттеджного поселка с аккуратно подстриженными газонами и заборами вдоль задних дворов, слившихся в единую монолитную стену. За ней — грозный ряд замерших тополей и пустые поля… Километры пространства, где нет правил и рамок, человеческой речи, синяков и порезов, красивых вещей и глазков видеокамер. Нет меня… Ничего нет.

Опускаюсь на кирпичи, роюсь в карманах, прикуриваю чудом сохранившуюся в пачке сигарету и затягиваюсь горьким дымом.

Я сижу над несправедливым жестоким миром, поделенным стеной на мир с людьми и без, наблюдаю за сизыми завихрениями и умираю от мучительной тоски принятого решения.

Здесь, наедине с собой, Свят переживал отчаяние, боролся с призраками прошлого и задыхался от невысказанных слов и невыплаканных слез.

А я вдруг с кристальной ясностью осознаю, почему изначально чистые душой, красивые люди скрываются за масками и нагромождениями стен, причиняют боль любимым и стараются казаться хуже. Они боятся еще больших разочарований и думают, что так становятся сильнее.

Я ничем не отличаюсь от них.

Я нормальная.

Но стремилась не к такой нормальности!

А Свят… он всегда был несчастным и одиноким. Его слишком долго не любили. Он тоже как две капли воды похож на меня. Ему очень страшно…

Не он придумал правила игры. Чтобы выстоять, нужно покрыться коркой льда, и я ощущаю ее мертвые тиски на своей коже.

Мы не вывезем. Не поможем друг другу.

Можно сколько угодно убегать от реальности, прятаться в мечтах и фантазиях об идеальной любви, понимании и родстве душ, но мне, упавшей на эту землю из космоса, не сломать порядок вещей и не изменить устои. Я не смогу сделать его счастливым, согреть, спасти и вывести к свету. Я не стану для него бабочкой…

Безбрежное белое покрывало поля за домами простирается до самого горизонта. Я слезаю с кирпичей и, не разбирая дороги, иду в темноту.

…Оказывается, зима может быть красивой — темной, умиротворяющей, смертельной красотой. Может убаюкивать и согревать, путать и забирать мысли, расслаблять тело… Может дарить цветные сны под одеялом из снега и избавлять от боли…

Нет больше никаких бабочек, только мрак.

А выход из каменного мешка завален огромным валуном.

35 (Святослав)

— Дойти сможешь? — Отец с тревогой наблюдает, как я неловко выбираюсь из салона, отряхиваю грязные колени и хлопаю дверцей. — Сколько ты выпил?

— Я в хлам.

Естественно, это не так, но мне не хочется признаваться, что его рассказ о прошлом Регины и предназначении денег отправил меня в нокаут.

Пищит сигналка, загораются и гаснут фары, вслед за отцом я тащусь к занесенному сугробами дому, но ноги не идут: мне нечего там делать. Каким придурком надо быть, чтобы после содеянного как ни в чем не бывало перешагнуть его порог?

В огромных окнах гостиной загорается свет, Наташа — уже не при параде, а в джинсах и кардигане, гладя по голове сонного котофея, — спешит к дверям.

— А вот и вы. Я волновалась. Андрюша, как все… — Она показывается в проеме, перехватывает мой взгляд прежде, чем я его опускаю, и осекается.

— Буду все улаживать. Поговорим чуть позже? Как Регина?

— Спит. Полчаса назад приняла таблетки.

Отец скрывается в тепле прихожей, голоса стихают, а меня отталкивает назад неведомая сила. Я прислоняюсь к заиндевелым перилам, до хруста костяшек сжимаю их, и ладони немеют от холода, а душа — от осознания.

Моя выходка катком закатала под себя совсем не тех людей…

В кармане брюк вздрагивает телефон. Машинально вытаскиваю его и смотрю на экран: словно из другой — прошлой — жизни долетело сообщение от Севы:

«Свят, я никому не говорил. Но весь чат гудит про тебя и твою сеструху. Как вы завтра покажетесь в шараге?»

— Твою мать… — Я быстро прячу телефон и дышу ртом — в него залетают снежинки, горло дерет.

Действительно: а что потом?

Пара минут — и я соберусь с духом, вернусь в теперь уже точно не мою комнату, сложу в рюкзак несколько старых худаков и джинсы и уйду. Поймаю попутку на трассе и свалю на рога к самому черту. Но куда, к каким хренам спрятаться от себя и от этого ставшего поперек глотки, забившего легкие стыда?

Не припомню, чтобы за себя мне когда-нибудь было настолько стыдно.

А еще перед глазами отчего-то мелькают перья той несчастной белой курицы — живого существа, погибшего по моей вине. Потому что тогда мне нездоровилось и хотелось супа, а отец слишком рьяно бросился исполнять мою прихоть…

В висках стучит.

А что будет с Региной?..

Я задираю голову и пялюсь в мутные небеса. Пролетевший многие километры снег опускается на лоб и щеки, холодит кожу, стекает по ней каплями и отрезвляет мысли.

Чтобы подпортить отцу репутацию и кровь, я подставил девчонку, которая, единственная из всех, любила такую мразь, как я… Прекрасно осознавал, что она пострадает, но в тот момент мне были безразличны последствия.

Хочется завыть в голос.

Лучше бы меня не было. Такому уроду незачем жить.

Ветер, запутавшись в веренице желтых лампочек, испуганно затихает, щелкает замок, из дома, кутаясь в разноцветную шаль, выходит Наташа и протягивает мне пальто. Пару секунд торможу, молча забираю его и набрасываю на плечи. Меньше всего сейчас я бы хотел видеть мать Регины, но она встает рядом и не собирается уходить.

Из пустого желудка поднимается кислятина, но плеваться в ее присутствии не позволяет воспитание. Я хлопаю по драповому карману, с облегчением обнаруживаю сиги, закуриваю и смачно затягиваюсь. Дурацкое оцепенение отпускает.

— Угостишь? — Наташа пристально смотрит на меня, словно через фальшивую оболочку видит душу, а мне с каждой секундой становится все гаже и гаже. Растерявшись, протягиваю ей пачку, поджигаю кончик сигареты и отступаю на шаг.

— Святослав… — С ее цепкого взгляда не так-то просто соскочить. — Не имела возможности серьезно поговорить с тобой до этого момента, и хочу попросить…

Я напрягаюсь в ожидании справедливой заслуженной кары, но она, выдохнув, продолжает:

— Не держи на папу зла. Он не силен в выражении эмоций словами. Возможно, и сейчас наговорил чего не следовало. Но, поверь, каждый раз, когда ты не брал трубку или разговора не получалось, он заживо съедал себя. Не принимай в штыки, просто попробуй задать себе этот вопрос, словно его задала не я… Давал ли ты ему шансы после того, как хлопнул дверью?

Я слежу за танцем снежинок у земли и их бессмысленной смертью под подошвами и не отвечаю. Не потому, что презираю собеседницу или не считаю нужным, просто не могу перед ней рисоваться — ее проницательность связывает по рукам и ногам.

Она стряхивает пепел и внимательно разглядывает огонек.

— Понимаю, тебе не за что меня уважать. Но хотя бы попробуй услышать. Отношения с тобой — его большая боль. Он пытался, много лет пытался вразумить Алю, но ничего не выходило. Спасти можно только того, кто хочет спастись…

Повисает гнетущая тишина. Может, она права насчет мамы — не знаю. Но слышать эти слова от нее и признавать их правоту — значит отказаться от прошлого и части себя, впустить ее в круг доверенных лиц, а я не готов к таким подвигам.

— Дорогая Наташа, это не твое дело! — с радостной улыбкой огрызаюсь я. — Я как-нибудь разберусь сам.

Ветер, набравший силу, сдувает с крыши снег, шуршит целлофаном на туях, остервенело треплет гирлянды. Тени мечутся по двору, и меня сковывает безотчетная тревога и невыносимая тоска.

Все ли хорошо с мамой?..

— Окей. Но… что же дальше, Слава? — Ход тяжких мыслей прерывает тихий голос Наташи, и я осмеливаюсь поднять голову.

— Я уеду. Пришел за вещами.

Она кивает, но продолжает донимать:

— А… кому ты сделаешь лучше таким шагом? Отцу, Регине? Мне?..

— Да всем вам, разве не так? — Я подношу к разбитой губе сигарету и морщусь от боли. — Здесь нет ничего моего. А теперь… после этого… как думаешь, где мое место?

— Здесь! — отрезает Наташа, темные глаза лихорадочно блестят. — Сегодня ты поступил довольно… жестоко. Но цели не достиг! Я не уйду. Просто потому, что не могу бросить Андрея. Мы семья. Не обвиняй нас с Региной в меркантильности — с помощью салона я хотела вернуть ему все с процентами и не быть балластом в дальнейшем. Да и… — Ее тон меняется на мягкий и вкрадчивый. — Не будет большой беды, если я скажу… Андрей давно переписал этот дом на тебя.

— Чего? — Меня снова мутит. Сердце колотится, будто я ухнул вниз на американских горках. Таких подробностей я не знал, а теперь не ощущаю под ногами опоры. Покачнувшись, пытаюсь ее обрести и прикрываю лицо рукой. Если она не врет, тогда… Я автоматически превращаюсь в самого тупого ненормального придурка в этой истории… Из груди вырывается стон: — Твою мать… Почему бы не сказать об этом раньше???

— Я не подозревала, что между вами такая пропасть, что ты настолько обижен и намерен зайти так далеко. Это я каждый день уговаривала Андрея сделать первый шаг. Потому что знаю, что такое потерять ребенка и, заново обретя, обнаружить в его теле незнакомца. Все установки летят к чертям, все, что ты можешь, — осознавать свое бессилие и никчемность, но должен каждый раз упрямо идти на сближение. Мы — родители, это наш крест, который с честью нужно пронести…

Снова не хватает воздуха, глаза жжет, я хватаю его ртом и моргаю. Из трясущихся пальцев выпадает сигарета и после короткого полета с шипением гибнет в сугробе под лестницей. Здесь, у этой лестницы, Регина признавалась мне в любви, и я чуть было не…

— Как она?.. — Голос пропадает. — Как Регина?..

Наташа улыбается — тепло, как друг, как настоящая понимающая и любящая мама, а не родительница девчонки, которую я использовал и прилюдно уничтожил.

— Регина никого ни в чем не винит. Она… видит всех нас насквозь. Она и тебя увидела. Именно поэтому я не растерзала тебя собственными руками прямо там, в салоне, и сейчас стою рядом и спокойно разговариваю, как с хорошим человеком. Недавно я поняла, что появился мальчик, ради которого она была готова идти против всех и жертвовать собой. Это то, что романтические натуры вроде меня называют любовью. Видеть такие изменения в ней было и радостно, и страшно. Если бы я узнала при других обстоятельствах, что ее любимый мальчик — это ты, была бы счастлива…

Мутная тревога перерастает в предчувствие, и я напряженно вглядываюсь в недобрую темноту, проступающую сквозь редеющий снегопад. Уже нет смысла стоять потупившись, молча сносить порицания и каяться — вина от этого не станет меньше, а я — лучше. Наташа воочию убедилась, какой я мудак — сам эффектно представился.

— Что с ней случилось в детстве? — Я подпаливаю новую сигарету и поднимаю воротник. Наташа отбрасывает окурок, просит еще одну — безропотно делюсь и щелкаю зажигалкой.

— Мы не говорим об этом при ней, но, раз Андрей успел ввести тебя в курс дела… Регина пропала в канун второго дня рождения, а вернулась — когда ей исполнилось семь. Все это время мне твердили, что она мертва, но я не верила — не давала покоя полиции и волонтерам, размещала информацию в интернете, искала на улицах. Откуда мне было знать, что она в тысячах километров от меня, в настоящем аду…

У нее мало воспоминаний оттуда — едва научившись изъясняться, она рассказала, что жила в каменной темной постройке с земляным полом. Боялась гроз — из-за грохота грома, и ненавидела зиму — потому что мерзла. Зато летом в горах распускались цветы и прилетали бабочки. Однажды она просто ушла за бабочкой и каким-то чудом выбралась из горной местности. Неравнодушные люди увидели ее блуждающей в толпе у вокзала, но она не могла объяснить, как оказалась там.

Был большой резонанс, на первых порах нам многие помогали — моих возможностей и скромной зарплаты провинциальной актрисы не хватило бы на реабилитацию. Регина никогда не упоминала, что ее били, но повреждения на теле свидетельствуют о жестоких избиениях… Под руководством психологов она довольно быстро начала говорить, освоила грамоту и счет. Полюбила красивые вещи, книги и моих друзей. Но категорически не понимала кино и театр.

Она наверстала все, что упустила, и в девять лет пошла в первый класс обычной школы — на специализированные частные пансионы средств не было. Там ее травили, но она не жаловалась — держалась стойко, подбадривала меня и давала силы жить.

Наташа смахивает слезы, и я тоже ощущаю предательское жжение в глазах. А может, забить на все, пройти в этот теплый светлый дом, разбудить ее и обнять, уткнувшись носом в пахнущую цветами макушку?

— Знаешь, мне пришлось строить отношения с человеком с другой планеты, узнавать и постигать ее миры, и она меня многому научила. Первое время она воспринимала книжные истории, свои фантазии и реальность как одинаково существующие, пряталась в них от страхов и стрессов, но потом научилась контролировать и это. Из разговоров с ней я поняла, что красота для нее все то, что несет добро, радость и чистоту помыслов. Каким-то мистическим образом она видит ее в людях и, очертя голову, стремится к ним — благо она ни разу не ошибалась, и хорошие люди отвечали ей искренней взаимностью. Ну а фильмы и театр она не любила, потому что считывала за лицедейством актеров исключительно их реальную сущность.

…Ни разу не ошибалась, пока не нарвалась на меня…

Кружится голова. Так вот откуда ее преданность и стремление быть рядом! До сегодняшнего дня девочка свято верила, что я лучше, чем есть, видела меня «красивым»… Я шиплю, как от ожога, и быстро провожу рукавом по глазам. А вдруг… она права, а я заигрался в подонка и напрочь забыл, каково это — быть человеком?

И все еще можно все исправить. Прямо сейчас попросить прощения. Если она, вопреки случившемуся, разглядит во мне красоту, значит, я тоже смогу двинуться дальше без злости и боли.

— Я объясняла, что так нельзя — нужно быть осторожнее, судить по поступкам, внимательно следить за окружающими и стараться быть как они… — Наташа кутается в шаль и ежится от ветра. — Дочка вняла моим словам и стала повторять модели поведения за, как ей казалось, успешными ребятами. В общем… несмотря на неприятные истории, она остается потрясающе чутким, добрым и нежным созданием… Летом, благодаря Андрею, мы ездили на дорогостоящую реабилитацию. После тренингов, бесед и сеансов гипноза нам посоветовали давать ей больше свободы, показали, как справляться с паническими атаками — боязнь неизвестных мест и одиночества сохранилась у Регины до сих пор. Мы перебрались в ваш город, подыскали колледж поближе к дому — Регина сама до него добирается и считает это личной победой. Все идет хорошо, вторая ступень поможет нам укрепить результат и даст ей шанс еще лучше адаптироваться в обществе.

— Хочешь узнать, почему я забрал ее деньги?.. — Вина и стыд, приправленные раскаянием и разрывающим душу беспокойством, достигают предела, и я усмехаюсь от гребаной абсурдности всего, что натворил.

Наташа вздрагивает, делает неверный шаг и едва не падает на обледенелых ступенях. По инерции протягиваю руку, хотя уверен — помощи от такого урода, как я, она не примет. Однако она принимает — цепляется за рукав, обретает равновесие и благодарит.

Тошнота скручивает нутро и проступает холодным потом на висках.

— Я считал, что вы сломали мне жизнь, что не знали проблем, от вашей гребаной идиллии корежило! — Чем больше грехов я на себя беру, тем отчетливее понимаю, что был полным придурком, и шансов очиститься у меня нет, но дышится отчего-то легче. — Регина решила мне помочь, и я не отказался. Рассудил, что у меня на эти деньги больше прав и отдал их матери — в качестве компенсации за многолетние унижения от отца.

Наташа остается спокойной, но я все равно замечаю, как подергивается ее подбородок.

— Вот как… — Она зависает, осмысливая информацию, коротко вздыхает по системе, отщелкивает окурок и шепчет: — Не переживай, я не скажу об этом Андрюше. А ты ничего не говори о сигаретах… Я бросила десять лет назад.

Прищурившись, пялюсь на нее и мысли разбредаются, как стадо баранов. Может, я чертов предатель, но, кажется, понимаю, почему отец выбрал ее. Десять минут разговора по душам — и я проникся доверием. Уважением и восхищением. С ней я мог бы даже подружиться…

— Он уже почти собрал необходимую сумму заново. Регина поедет лечиться. — Наташа улыбается, а меня накрывает граничащее с обмороком облегчение.

— Какие прогнозы? Что говорят врачи?

— Даже известные светила не могут определиться — случай из разряда уникальных. Однако сходятся во мнении, что она сможет жить полноценно — если найдет любимое занятие и опору в лице близких людей. Это избавит ее от навязчивых страхов, и тогда останется только открытость людям — а в этом ведь нет ничего плохого. Я верю, что она будет счастлива. Моя девочка-бабочка…

Воцарившаяся тишина больше не угнетает, не вынуждает на лишние движения и ненужные слова. Я все еще пьян и даже не пытаюсь осмыслить услышанное, но здесь, в присутствии почти незнакомой женщины, перед которой очень сильно накосячил, внезапно чувствую себя умиротворенным и счастливым. Кажется, она работает над тем, чтобы меня простить. Но так даже жестче. Потому что я никогда не смогу простить себя.

Снег потихоньку ослабевает, сходит на нет, атмосфера новогодней сказки окутывает двор моего детства и окрестности — я ведусь на это волшебство, хотя давно вырос и превратился в того, кому ни за что не подал бы руки. По щекам катятся слезы, дыхание перехватывает, плечи дергаются, но я улыбаюсь как дурак. Давлюсь от дикой боли, утираюсь рукавом, захлебываюсь соплями.

— Слава, давай разбудим Регину? Она должна увидеть эту красоту… — предлагает Наташа.

Дверь с грохотом раскрывается, и мы одновременно оборачиваемся на шум — в проеме стоит бледный отец.

— Дорогая, Регины нет дома. Слава, нет предположений, куда она могла пойти?

— Как?! Я позвоню в полицию и ребятам-волонтерам! — Охнув, Наташа кидается в прихожую, у моих ног остается только оброненная ею шаль.

Одинокий яркий платок из разноцветных мотивов на фоне мертвого белого снега…

Мутит, болит голова. Понимание подкрадывается неспешно, но миг спустя налетает с разбегу и бьет прямиком в глупый лоб. Тревога нарастает до предела, взрывается и сменяется глухим одуряющим шоком.

Беда случилось не с матерью… Регина, не ориентируясь в пространстве и боясь незнакомых мест, специально ушла ночью в снег. После того как я втоптал ее в грязь…

Я беспомощно напрягаю зрение, но не нахожу на искрящейся золотом пелене ничьих следов.

А что, если… я не успею попросить у нее прощения? И больше не увижу ее испуганные, все про меня знающие глаза?

От всей души матерюсь, просовываю руки в рукава пальто и бегу к забору.

Я заигрался в мудака, но никогда не был таким. Это не мой путь. Даже отец — мудак с многолетним стажем — устал от этого и дошел до ручки.

Мир перевернулся, сменил полюса, не осталось привычных ориентиров. Хочется заорать, сорвать связки, забыть все и родиться заново, единственное, что у меня осталось — память о ее теплых губах.

«…Со мной тебе не нужны никакие стены. Просто помни об этом, ладно?..»

Хлопнув калиткой, выскакиваю на вымершую улицу и на пару с тенью петляю по ней в свете уличных фонарей.

Заборчики, припорошенные снегом кусты, ослепшие к ночи дома и тишина…

— Регина, ты меня слышишь? Регина! — долетают издалека крики родителей.

Я набираю номер отца и впервые в жизни говорю с ним без обид и сарказма:

— Я только что оттуда. Ее там нет… Проверю еще кое-где. Я ее найду, обещаю.

— Хорошо. Надеюсь на тебя, — отвечает он.

Расчищенная дорога заканчивается горой грязного льда, проклиная неудобный костюм, взбираюсь на нее и застываю — впереди темнеют стены заброшенных построек дачного массива, покосившиеся заборы и бурьян. Ветер толкает меня в спину и подлетает к черному небу с ошметками желтых туч, разнося по окрестностям отголоски собачьего лая.

Я свечу фонариком телефона, проваливаюсь по колено в сугробы, ныряю под кусты и заборы. Сражаюсь с дверями, вламываюсь в домики и до звона в мозгах ору ее имя.

Пустота… И безнадега валуном давит на сердце.

— Регина, пожалуйста, откликнись. Просто крикни, я вытащу тебя!

В руке вздрагивает и оживает телефон, от секундной радости темнеет в глазах, но возле почти пустого индикатора заряда батареи высвечивается надпись «мама», и я разочарованно вздыхаю.

— Мам, я слегка занят сейчас… — В трубке раздаются рыдания. Прислоняюсь к трухлявым доскам покосившегося крыльца, вытряхиваю из обуви снег и смиренно жду.

— Слава, мне плохо. Мне так плохо… — причитает мать, а на меня наваливается вселенская усталость. Как же она не вовремя…

— Что случилось, ма?

— Ты можешь приехать? Прямо сейчас?

— Нет. Я сейчас занят, мама.

— Вот, значит, как… Совсем повзрослел, да?

— Да что случилось? — Эхо разлетается по пустому нутру заброшек и дребезжит разбитыми стеклами. — Если Валерон попутал берега — завтра разобью ему рожу!

— Мы купили машину. Конечно, твоих денег бы не хватило, поэтому Валера взял кредит, ты слышишь, Слав? — От бессилия болит голова, от мороза сводит руку. Я не могу ее больше слушать, но она продолжает наседать: — А сейчас попали в ДТП на Кольцевой. Нужно срочно решить вопрос. Попроси денег у отца и сбрось мне на карту, ладно?

— Мам, все покроет страховка… Не сейчас! Регина пропала.

— Слава, ты что? При чем тут эта обезьяна?! — Мама задыхается от негодования, а я горько усмехаюсь.

Знала бы она, на чьи деньги каталась с ветерком…

Наташа зрит в корень — я не спасу свою мать. Потому что она не хочет спасаться. Ей нравится корчить из себя жертву, давить на жалость и ничего не предпринимать, чтобы выбраться из дерьма. Ей никогда не был нужен я…

— Гребаные придурки! — Снова наворачиваются слезы и обжигают веки кислотой. — Просрали свои жизни, дайте мне разобраться в моей. Оставьте меня в покое!!!

Телефон отключается сам — садится батарея. Фонарик гаснет. Глаза потихоньку привыкают к темноте.

Меня трясет от ярости, отчаяния и ощущения полнейшей катастрофы. Собственной никчемности и слабости. От желания глотнуть чистого кислорода, вывернуться наизнанку, стряхнуть с себя тараканов, которых я так бережно взращивал и подкармливал дерьмом в своей башке.

Из оврагов поднимается отравленный туман, забивается в легкие и путает сознание. Мороз пробирается за шиворот, разъяренной кошкой кусает руки. Я выкрикиваю самое красивое имя на свете, ловлю в ответ тишину и, чтобы не свихнуться, сочиняю сказочку.

Жил-был упрямый пустоголовый придурок — всех ненавидел и презирал, и думал, что самый умный, пока не встретил девочку, смотревшую на него как на бога. Он строил планы по ее уничтожению, а она просто жила ради него — отдавала, отдавалась и пожертвовала мечтой… Все, что она просила взамен, — не оставлять ее одну. Не забирать надежду.

Оступившись, падаю на колени и матерюсь.

Если я не найду ее, так и буду жить в пустоте.

Нет.

Я вообще жить не буду.

Из головы разом вылетела вся дурь, из души — муть, из сердца — равнодушие.

Мне нравилось с ней разговаривать и проводить время. Нравилось смотреть на нее и слышать хриплый смех. Нравилось гладить и целовать ее тонкое фарфоровое тело. Я просто был лучше, когда ее защищал. С ней рядом у меня тоже появлялась надежда на будущее…

— Регина, ты слышишь меня? Где ты? Пожалуйста, найдись! — ору в темноту и сорванным голосом сиплю: — Ты не заберешь у меня надежду…

Проваливаюсь в ямы, поскальзываясь на грязи, шарю ладонями по холодной стене…

Я под стеной, у своего места силы.

Но больше нет сил сделать даже гребаный шаг.

Брендовые ботинки промокли насквозь и полны снега, веки тяжелеют, я не чувствую пальцев.

— Соберись, урод чертов! — взвиваюсь и бью себя по роже. Еще и еще. — Слабак. Только и умеешь, что рисоваться и жалеть себя. Вставай!

Проехав спиной по кирпичам, поднимаюсь на ноги и, справляясь с пожаром в убитых легких, иду вперед и повторяю, как мантру:

— Если я найду тебя живой — никогда не отпущу твою руку. Если я найду тебя живой, буду любить и защищать. Если найду тебя живой, сделаю все, чтобы ты нашла себя. Я никогда тебя не оставлю.

Туман, причудливо извиваясь, устремляется выше, клубится и рассеивается и превращается в огромную, сотканную из тонких белых нитей бабочку. Замираю, пораженно моргаю и вытираю рукавом глаза в полной уверенности, что только что тронулся умом. Она кружит надо мной, обдавая нежным ароматом цветов, опускается на снег, и я вдруг замечаю в глубоких сугробах цепочку следов. Я бегу по ним по снежному полю, падаю, поднимаюсь и снова бегу.

Каким-то чудом я вижу ее — растрепанные волосы и слившуюся с фоном светлую куртку, — нагоняю и ловлю за капюшон. Она заваливается назад, но я разворачиваю ее и прижимаю к себе.

Я почти труп, без голоса и возможности пошевелиться, но все, что мне нужно от жизни, крепко держу в руках.

— Свят… Я не могу идти. Оставь меня… — еле слышно шепчет она мне в плечо, зубы отбивают дробь. — Мы не выберемся. Мы друг другу никто. Нет никакой бабочки.

Стаскиваю с нее мокрую куртку, сбрасываю с себя пальто и оборачиваю им ее худое тело. Тяжело дышу, но улыбаюсь.

— Ты ошибаешься… Она есть, я только что ее видел!

И вдруг я понимаю, что спасительная бабочка, способная вывести меня к свету, сейчас передо мной…

Я хватаю ее на руки и, утопая по горло в снегу, пробираюсь назад, к миру людей, погруженному во тьму.

Тучи давно рассеялись, лишь звезды загораются ярче, пронзая зрение ледяными сверкающими иглами, безмолвно кричат о том, что все мы — часть вселенной.

Я снова плачу, слезы потоком бегут по щекам — пофиг, никто не видит. В этот момент я люблю весь мир и впервые за восемнадцать лет чувствую себя живым.

Конец

ноябрь 2018 — октябрь 2021

Content

Ру Тори Выше стен