Аллен Фрэнк Чу

Эпопея советско-финской Зимней войны 1939–1940 годов. Сухопутные, воздушные и морские операции

Посвящается памяти более чем 23 000 финнов, которые отдали жизни в Зимней войне за свободу своей страны…

ALLEN FRANK CHEW

THE WHITE DEATH

THE EPIC OF THE SOVIET – FINNISH WINTER WAR

Эпопея советско-финской Зимней войны 1939–1940 годов. Сухопутные, воздушные и морские операции ⁄ Чу Аллен Ф., Пер. с англ. В.В. Найдёнова. – М.: ЗАО Центрполиграф, 2024

© Перевод, «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2024

Предисловие

Славься, двор, со всем народом,

С теми храбрыми мужами…

Калевала, руна XXV[1]

Тем, кто помнит, как западные журналисты освещали советско-финскую Зимнюю войну 1939–1940 гг., знаком миф о том, что финны в этих репортажах предстали «сверхчеловеками», бесстрашными, убийственно эффективными защитниками западной цивилизации от жестокой, безбожной, безрассудной коммунистической орды, которая превосходила их числом пятьдесят к одному. Лозунг «один финский солдат стоит десяти русских» был лишь одним из проявлений подобного эмоционального настроя. Как и большинство мифов, этот содержит элементы как фактов, так и чистого вымысла.

Настоящее исследование основано на интервью с ветеранами, занимавшими важные военные посты, на материалах официальных финских архивов и достаточно скудных советских источниках по данной теме. Будучи в профессиональном отношении скептически настроенным историком, я намеренно копался в финском «грязном белье»: сомнительных личностях, социальных противоречиях и откровенных записях, не предназначенных для публикации. В поисках правды натыкался на случаи измены, трусости, некомпетентности и прочих человеческих недостатков среди финнов. Но при этом обнаружил и ряд случаев героизма среди солдат Красной армии. И все же, как бы глубоко я ни вникал в те события, я по-прежнему поражаюсь степени достоверности упомянутого журналистского мифа. В то время как истинная картина большинства войн – это, по сути, исследование оттенков серого, данная война представляет собой в основном черно-белый контраст.

Эпиграфы к главам взяты из национального финского эпоса «Калевала». Это название, которое можно перевести как «Земля героев», как нельзя лучше подходит для Финляндии той бессмертной зимы…

Введение

Необъявленная война

Кто воюет без причины,

Сгоряча вступает в битву,

Тот и жизнь в войне теряет,

Тот в сраженье погибает…

Руна XXXVI

В двадцать минут десятого утром 30 ноября 1939 года советский бомбардировщик, пролетая над Хельсинки, сбросил пропагандистские листовки. Через несколько минут другие самолеты в ходе первого из многих разрушительных налетов на Виипури, второй по величине город Финляндии, доставили куда более смертоносные послания^1. Ранее в то роковое утро артиллерийские, танковые, пехотные и авиационные соединения Красной армии нанесли удары по многочисленным опорным пунктам вдоль 900-мильной советско-финской границы – от Петсамо на берегу Северного Ледовитого океана до района Териоки на берегу Финского залива. Застигнутые врасплох превосходящими силами противника, финские пограничники на крошечных пограничных заставах, большинство из которых даже танков никогда в своей жизни не видели, быстро погибали, попадали в плен или бежали…

В то же утро пожилой человек спокойным и решительным шагом вышел из своего дома в фешенебельном дипломатическом районе Хельсинки и направился в канцелярию Генерального штаба, а затем в президентский дворец. Маршал К.Г.Э. Маннергейм, отозвав свое прошение об отставке с малоприятного поста председателя Совета обороны в правительстве, ориентированном целиком на экономику, был немедленно назначен главнокомандующим вооруженными силами Финляндии. И именно ему была вверена на тот момент весьма неопределенная судьба его страны^2. Он уже не в первый раз был призван защищать Финляндию от советских войск – и не в последний…

В своем тщательно охраняемом кабинете за стенами старинного Московского Кремля Сталин уверенно ждал победных докладов, которые должны были передавать его полевые командиры через штаб Ленинградского военного округа. Несколько советских бомб, несколько танков, несколько пропагандистских листовок – и непопулярное буржуазное правительство «белофиннов» будет свергнуто! Финский пролетариат вновь поднимется и возобновит гражданскую войну там, где он сделал паузу в 1918 году, но на этот раз народ встретит могучую Красную армию первого в мире социалистического государства как своего союзника и освободителя. Всего несколько дней – и доблестные советские войска вступят в Хельсинки, где будет подписан мирный договор с советским правительством Финляндии…

У Сталина были основания верить в эту фантазию. Корреспондент ТАСС в Хельсинки сообщал, что «угнетенные» рабочие Финляндии явно предрасположены к новой революции и нужна лишь маленькая искра, чтобы перевести их потаенный классовый антагонизм в открытый конфликт^3. Депеши Деревянского, советского посла в финской столице, лишь подтверждали прогнозы ТАСС. Посол даже подтвердил эту оценку во время переговоров в Кремле, которые были сорваны месяцем ранее. Но, как и большинство советских бюрократов, он сообщал только то, что хотел слышать Сталин, и финская разведка была в курсе этих ложных сообщений. Деревянский сильно занервничал, когда полковник Паасонен, военный советник финской делегации, прямо спросил его – в присутствии Сталина, – правду ли он говорит^4.

Советский диктатор на семи различных встречах в октябре и начале ноября лично пытался убедить финских делегатов уступить его требованиям, но они прервали переговоры, ответив отказом. Как лаконично заметил непокорным финнам комиссар иностранных дел Молотов, «политики сделали все, что могли. Теперь дело за военными»5.

Сталин, очевидно, ожидал парада победы, а не серьезной битвы. Начальник Генерального штаба Красной армии Шапошников был настроен менее оптимистично; предвидя упорное сопротивление финнов, он представил Главному военному совету план, предусматривавший обширную подготовку и привлечение частей, собранных со всей страны. Сталин высмеял этот план, и задача по борьбе с «финскими реакционерами» была возложена на один лишь Ленинградский военный округ^6. К тому времени Красная армия уже успела за несколько дней завоевать Польшу, страну, население которой в восемь раз превышало население Финляндии. Конечно, поляки были ослаблены предыдущим вторжением Гитлера 1 сентября 1939 года, положившим начало Второй мировой войне, но скорость и результаты советского наступления, предпринятого 17 сентября, выглядели впечатляюще. Ценой всего 737 погибших Красная армия присоединила к СССР 196 000 квадратных километров и 13 миллионов новых подданных^7.

Все началось 23 августа, когда Молотов и министр иностранных дел Гитлера фон Риббентроп подписали договор, разделивший Восточную Европу между Германией и Советским Союзом. Советская часть трофеев включала в себя Восточную Польшу и территории Латвии, Эстонии и Финляндии. Секретный протокол договора был изменен 28 сентября, и к советской сфере влияния в обмен на изменения в разделе Польши добавилась большая часть Литвы. Крохотные прибалтийские страны склонились перед неизбежным, и к 10 октября каждая из них подписала договор, предоставляющий СССР право размещать на своей территории войска и самолеты. В случае с Эстонией и Латвией советский Балтийский флот также получал базы у их берегов. Финское же правительство проявило упрямство. Оно не отреагировало ожидаемым образом на приглашение Молотовым 5 октября посетить Москву для обсуждения «конкретных политических вопросов». В то время как прибалтийские страны подписали предложенные им договоры в течение недели, финские делегации торговались с 12 октября по 9 ноября и даже после этого ничего не подписали^8.

Карта 1. Финляндия в 1939 г.

Якобы опасаясь англо-французского нападения через Финский залив и финскую территорию, а также ссылаясь на возможность нападения своего нового германского «друга», советское правительство потребовало перенести границу на Карельском перешейке на расстояние около 20 миль от Виипури и снести укрепления на перешейке. Кроме того, финнам предлагалось уступить острова Суурсаари, Лавансаари, Тютярсаари и Койвисто в Финском заливе, а также западную часть полуострова Рыбачий на арктическом побережье. В обмен на эти стратегические районы Сталин обещал уступить примерно вдвое больше территории, не имеющей военного значения, в диких районах центральной приграничной области. Наконец, советское правительство потребовало 30-летнюю аренду полуострова Ханко с правом разместить там пятитысячный военный контингент^9.

Финское правительство было готово пойти на компромисс в вопросе о границе на Карельском перешейке и уступке некоторых островов и части Рыбачьего, чего добивались Советы. В конце концов Сталин заявил, что, возможно, согласится принять некоторые острова у полуострова Ханко взамен материковой базы. Но советские части, размещенные к юго-западу от Хельсинки, все равно представляли бы серьезную угрозу для слишком растянутых сил обороны Финляндии. А разрушение укреплений на перешейке ликвидировало бы единственную важную линию обороны Финляндии, оставив без прикрытия главные населенные и промышленные центры страны. Если такие уступки делаются в ущерб обороноспособности, спрашивали себя обеспокоенные финны, то как они смогут противостоять более экстремальным требованиям Советов в будущем? Зашедшие в тупик переговоры 9 ноября безрезультатно завершились, а 13-го числа финская делегация отбыла из Москвы в Хельсинки^10.

После двухнедельного дипломатического затишья спокойствие было нарушено 26 ноября обстрелом советскими войсками деревни Майнила, расположенной в непосредственной близости к границе. Воспользовавшись этим прозрачным предлогом и проигнорировав предложение Финляндии о совместном расследовании инцидента, советское правительство 28 ноября денонсировало советско-финский договор о ненападении, а на следующий день Москва разорвала дипломатические отношения с Хельсинки^11. Хотя 29-го числа нападению подверглись финские пограничники на крайнем севере в Петсамо^12, финны восприняли это как очередной пограничный инцидент. Однако массированные удары 30 ноября уже не оставили никаких сомнений…

Так внезапно разразилась одна из самых драматичных войн современности – война, которая преподнесла неприятные сюрпризы и Сталину, и маршалу Маннергейму. Какая вера или глупость побудила народ численностью менее четырех миллионов человек даже попытаться оказать военное сопротивление, когда в нее вторглась армия страны, насчитывающей более 183 миллионов подданных?13 Что за человек был этот маршал Маннергейм, чтобы в возрасте 72 лет ему доверили столь непосильную ношу? И каковы, по мнению историков, дебет и кредит этой короткой, но смертоносной войны, начавшейся в последний день ноября 1939 года?

Глава 1

Дуракам закон не писан

Ведь пришло лихое время…

Руна III

Хотя вторжение не стало полной неожиданностью, масштаб и интенсивность первых наступательных действий противника стали шоком для финского Генерального штаба. Четыре советские армии задействовали шестнадцать из девятнадцати имевшихся в наличии дивизий, при поддержке 1700 танков и многочисленной артиллерии. Им противостояло всего девять меньших по численности финских дивизий с устаревшей артиллерией и незначительным количеством бронетехники – это было все, что могли выставить финны. Еще более тревожным был тот факт, что более половины советской пехоты с четвертью танков практически без сопротивления продвигалось по пустынным дорогам от Ладожского озера до Ледовитого океана. Финская армия серьезно недооценила те силы, которые противник смог развернуть в регионе, считавшемся полностью зависимым от железной дороги Мурманск – Ленинград (в основном одноколейной) и примитивных грунтовых дорог, уходящих на 50—150 миль от железной дороги до границы. Как следствие, на протяжении самых северных 600 миль советско-финской границы имелось всего девять слабых соединений прикрытия размером с батальон или даже меньше, чтобы противостоять советским войскам, которые почти через каждую пограничную дорогу бросили в наступление не менее дивизии. Эта неожиданная ситуация, по словам маршала Маннергейма, «превзошла наши худшие опасения»1.

Понятно, что эти колонны быстро продвигались вперед, преследуя безнадежно уступающих в численности защитников. Поскольку противотанковые средства, как правило, отсутствовали, один только взгляд на русские танки во многих местах вызывал панику. Изначальная уверенность в своих силах на фронте была не намного выше: памятуя о нацистско-советском блицкриге в Польше тремя месяцами ранее, многие сомневались в возможности успешного сопротивления. Ходили даже разговоры о том, что русские танки прорвут основные оборонительные сооружения и достигнут Виипури всего за пару дней. Кроме того, скорый воздушный налет на Хельсинки порождал в головах настоящий ужас. За первым пропагандистским налетом с листовками последовала бомбардировка оборонительных сооружений порта, а днем пятнадцать низколетящих средних бомбардировщиков (СБ) нанесли удар по самому центру города. В суматохе мчащихся карет скорой помощи и пожарных машин, горящих зданий и измученных сотрудников гражданской обороны начался массовый исход из города беспомощных мирных жителей, и несколько дней все дороги, ведущие из столицы, были забиты толпами беженцев. Ужас усилился вечером, когда широко распространился слух о советском ультиматуме, требующем полной капитуляции к 3 часам ночи. В противном случае, как утверждалось, Хельсинки будет уничтожен. Для тех, кто знал хоть что-то о численности красных бомбардировщиков, а также для тех, кто мог об этом лишь догадываться, подобная угроза была слишком правдоподобной. В этот слух неизвестного происхождения поверили, и ему дал толчок сотрудник Финского пресс-бюро^2.

Сразу же стали очевидны цели Красной армии: лишить Финляндию иностранной помощи, захватив арктический порт Петсамо и разорвав единственное железнодорожное сообщение со Швецией через Кеми или Оулу (что, кстати, рассечет Финляндию надвое по узкой «талии» в верхней части Ботнического залива); обойти северный берег Ладожского озера на широком фронте, чтобы достичь основной железнодорожной сети и обойти важнейшие оборонительные сооружения Карельского перешейка, одновременно атакуя эти оборонительные сооружения мощными бронетанковыми силами; и, наконец, прорваться к населенным пунктам Южной Финляндии, включая Хельсинки, и таким образом захватить всю страну^3. В первые мрачные дни декабря обеим сторонам казалось, что эти цели скоро будут достигнуты.

С точки зрения финнов, а в конечном счете и с советской тоже, стратегическое значение наступления Красной армии в целом возрастало с севера на юг. Поэтому потеря Петсамо в первые дни войны, хотя и вызывала сожаление, была предсказуемой и не порождала излишней тревоги. Из-за своей удаленности от источников поддержки Петсамо был весьма уязвим для атаки со стороны мощной базы советского Северного флота в Мурманске. Когда советские войска атаковали с суши, моря и воздуха, финны смогли выставить лишь 10-ю отдельную роту прикрытия и одну батарею из четырех старинных полевых орудий образца 1887 года. Советская 14-я армия быстро выполнила свои первые задачи – взяла сам порт и укрепила его, дабы предотвратить вмешательство третьих сторон^4.

Следующим важным пунктом к югу от Петсамо была столица финской Лапландии Рованиеми, добраться до которой можно было только по арктической дороге длиной 300 миль. Поскольку в этом мрачном негостеприимном краю за полярным кругом уже наступила зима, снабжение сколько-нибудь значительных сил по этой однопутной дороге, проходящей через практически необитаемые фьельды, болота и леса, было бы затруднено даже в отсутствие противника. Конечно, советское продвижение необходимо было остановить до Рованиеми, связанного железной дорогой с Кеми на берегу Ботнического залива, но потеря еще нескольких миль белой пустыни мало что меняла. После взятия Петсамо советская 14-я армия направила два полка 104-й дивизии на юг в сторону Рованиеми, в то время как отступающие финны пытались собрать достаточно сил, чтобы выстоять^5.

Карта 2. Удары Красной армии на севере

Одновременно Рованиеми столкнулся с еще более серьезной угрозой с востока, где советские войска, базирующиеся в Кандалакше, продвигались на запад по гораздо более короткому маршруту, который проходил через деревню Салла и железнодорожную станцию в Кемиярви. Как и в других районах, осенью противник укрепил дорожное полотно от Кандалакши до границы. Когда 30 ноября 122-я дивизия советской 9-й армии перешла границу, единственными финскими войсками в радиусе ста миль были части прикрытия 18-го отдельного батальона. К 10 декабря они были вынуждены оставить Саллу, дорога на Кемиярви оказалась открыта, а захватчики находились менее чем в 100 милях от Рованиеми^6.

Отделенные от фронта в Сала более чем 100 милями лесов и озер, другие колонны 9-й армии вторжения также продвигались к Ботническому заливу. Для командира Зеленцова, возглавлявшего 163-ю дивизию, перспективы, должно быть, выглядели и в самом деле довольно радужными. Используя недавно проложенную дорогу от своей базы в Ухте до границы у Юнтусранты, он добился полного тактического успеха, застав противника врасплох. Первоначально для обороны дороги от этого места до стратегически важной деревни Суомуссалми финны располагали лишь полусотней солдат из подразделения прикрытия. Таким образом, основные силы 163-й дивизии (81-й и 662-й пехотные полки, а также батальон танков и кавалерии), легко преодолев сопротивление, через несколько дней вышли на дорогу севернее и южнее Суомуссалми, развернувшись моторизованными колоннами в обоих направлениях. Финны ожидали, что любое наступление в этом регионе будет предпринято по более удобной дороге, которая пересекает границу у Раате, примерно в 30 милях к югу от Юнтусранты. Вместо этого южным маршрутом воспользовались только 759-й пехотный полк и разведывательный батальон дивизии, где финны разместили два взвода на блокпостах на расстоянии около шести миль друг от друга. Эти защитники, которым помогали другие местные резервисты из 15-го отдельного батальона и 4-го полевого запасного батальона, переброшенного туда из Каяани 4 декабря, ввязывались в ожесточенные бои с противником на протяжении всех двадцати пяти миль пути от Раате до Суомуссалми, но исход боя сомнений ни у кого не вызывал. К вечеру первого дня Красная армия контролировала 6 миль дороги на Раате, а 7 декабря две советские колонны соединились для захвата деревни. После этого вся 163-я дивизия была готова продолжить наступление к жизненно важному железнодорожному узлу в Оулу, расположенному всего в 150 милях к западу^7.

Здесь, как и везде на пути наступающей Красной армии, немногочисленные дороги были забиты гражданским населением, бегущим прочь от «освобождения», о котором Советы непрерывно трубили по радио и о котором было написано в тысячах листовок. Укутанные младенцы в санях или на телегах прижимались на морозе к своим родителям, в то время как семейный скот ковылял рядом. Иногда животных сгоняли с дороги и расстреливали, чтобы освободить проходы для движения войск по узким тропам между высокими снежными валами. Тактика выжженной земли представляла собой болезненную, но разумную политику в стране, где сама природа была враждебна к захватчикам. Реакция финских солдат на эти картины была различной: от чувства безнадежной подавленности до мрачной решимости отомстить^8.

Примерно в 60 милях к юго-востоку от Суомуссалми третья часть 9-й армии двигалась на северо-запад по двум дорогам от своей базы в Реболы, где финская железная дорога проходила менее чем в 15 милях от границы. Непосредственной целью было пересечение дорог у деревни Кухмо. Вероятно, потому, что командование 9-й армии было уверено в успехе своего наступления дальше на север в Суомуссалми, что значительно ближе к конечной цели в Оулу, оно первоначально направило в Кухмо лишь часть 54-й дивизии. Несмотря на упорное сопротивление финского 14-го отдельного батальона, к концу первой недели боев основная колонна советской дивизии оказалась в 15 милях от намеченного дорожного стыка^9.

Более зловещими, чем все эти отдельные наступления через пустынные земли на севере, стали мощные и сосредоточенные удары 8-й армии непосредственно к северу от Ладожского озера, в районе, известном как Ладожская Карелия, в опасной близости от коммуникаций и населенных пунктов Южной Финляндии и укреплений Карельского перешейка. Хотя финский Генеральный штаб ожидал попытку флангового удара в районе северного берега озера – более того, за годы маневров в мирное время на этой местности они отрепетировали соответствующие контрудары, – они были особенно удивлены размерами задействованных здесь сил противника. Маршал Маннергейм разделял мнение своих штабистов о том, что максимальный поток, который может выдержать местная дорожная сеть, составляет три дивизии. Поэтому к началу войны на шестидесятимильном фронте к северу от Ладожского озера финны имели только IV армейский корпус, состоящий из двух дивизий и трех батальонов прикрытия. Осенью советские войска отремонтировали дороги и ускорили строительство ветки Мурманской железной дороги от главной базы 8-й армии в Петрозаводске к границе у Суоярви. Таким образом, 30 ноября Красная армия смогла перебросить через границу пять пехотных дивизий и одну бронетанковую бригаду, а по мере наращивания боевых действий развернуть в районе Ладожской Карелии еще восемь своих дивизий^10.

В течение первой недели неравного боя из штаба финского IV армейского корпуса поступали лишь плохие новости. 30 ноября в районе Суоярви произошли тяжелые бои, и в темноте зимнего вечера были оставлены Леппяниеми, что в 5 милях к юго-востоку, и Салмиярви, примерно в 30 милях к северо-западу. 155-я стрелковая дивизия, продвигаясь на самом северном участке полосы советской 8-й армии, преодолевая незначительное сопротивление, наступала в направлении дорожного узла Иомантси. Южнее 139-я дивизия продвигалась к северу от озера Суоярви в направлении дороги Корписелькя – Вяртсиля. Оба наступления представляли собой чрезвычайно опасную угрозу для железной дороги Йоэнсуу – Сортавала. Маршал Маннергейм был также встревожен наступлением 56-й дивизии прямо по железной дороге из Суоярви в направлении Лоймолы. Если бы эти войска захватили Коллаа, то запланированную контратаку против дивизий, двигавшихся вдоль Ладожского озера, пришлось бы отменить. Вдоль этого берега быстро продвигалась 168-я дивизия, а также, правее нее, 18-я дивизия^11.

Для противостояния 139-й дивизии имелось всего около 4000 солдат оперативной группы R. Эти шаткие силы состояли из трех несвязанных частей, усиленных в первые дни войны еще одним отдельным батальоном и велосипедным батальоном РРР-7 (зимой велосипедные части использовали лыжи). Оперативная группа находилась под чересчур осторожным командованием подполковника В. Рясянена, штаб которого дислоцировался слишком далеко за линией фронта. 1 декабря штаб переместился из Вуонтеле в Ягля-ярви, хотя большая часть оперативной группы продолжала еще двое с лишним суток сражаться у реки Айттойоки – примерно в 6 милях к востоку^12.

2 декабря Суоярви пал, оперативная группа R продолжала отступать, а советские войска, двигавшиеся вдоль железнодорожной ветки из Сувилахти (станция Суоярви), судя по донесениям, были уже на полпути к Коллаа. Узнав вечером о падении района Суоярви, маршал был настолько взбешен, что отстранил генерал-майора Юхо Хейсканена от командования IV армейским корпусом, заменив его генерал-майором Юханом Хэгглундом. Главнокомандующий ожидал, что войска прикрытия смогут лучше использовать естественные элементы местности, чтобы сдержать или даже контратаковать противника. Полагая, что оборона не обладает необходимой подвижностью, он приказал на следующий день провести общее контрнаступление. В 2 часа ночи 3 декабря из IV армейского корпуса поступил приказ о полномасштабных атаках. Однако велосипедный батальон РРР-7 опоздал с выдвижением на час и сорок минут, и бои оперативной группы R на реке Айттойоки в тот день не дали результатов. Рано утром следующего дня оборонительная линия вдоль реки была прорвана, и оперативная группа продолжила отступление, а ее штаб около полудня вернулся в Толваярви^13.

Контратака IV корпуса 3 декабря с целью отвоевать железнодорожную станцию Сувилахти и потерянные участки по обе стороны путей оказалась не слишком удачной. Один полк при поддержке четырех артиллерийских батарей продвигался вдоль железной дороги и параллельного шоссе, но у Лиете (северо-западнее Сувилахти) он столкнулся с сильными танковыми силами противника и был вынужден поспешно отступить. К 7 декабря возобновившиеся танковые атаки русских отбросили полк к Коллаа, где ему удалось закрепиться^14.

Деморализация оперативной группы R продолжалась. В тщетной попытке удержать деревню Ягляярви 7-й велосипедный батальон был разгромлен и 5 декабря потерял все свои пулеметы. Непрерывное отступление – более 40 миль за неделю – грозило обернуться катастрофой: павшие духом солдаты по ошибке стреляли по своим, некоторые боялись ночных атак, многие впадали в панику при виде советских танков^15. Если бы в следующую неделю финнам пришлось отступить еще на 40 миль, жизненно важное железнодорожное сообщение в Вяртсиля было бы потеряно, и отчаянная ситуация могла перерасти в катастрофическую.

Карта 3. Угроза Ладожской Карелии

Беспокойство у финнов вызывала и обстановка за линией фронта, где существовала угроза измены в их рядах. Существенную угрозу представляли и вражеские агенты. Самыми неуловимыми были финны-инкери, потомки небольшой народности, проживавшей в окрестностях Ленинграда, чья речь была неотличима от речи коренных финнов. Хотя «десканти», как прозвали вражеских парашютистов, были не столь многочисленны и не столь эффективны, как в порождаемых ими слухах, они являлись дополнительным источником беспокойства, и именно из-за них маршал Маннергейм согласился на присутствие в своей штаб-квартире телохранителя^16.

Если бы какой-нибудь советский агент внимательно следил за входом во временную штаб-квартиру маршала в отеле «Хельсинки» вечером 2 декабря, то увидел бы, что туда всякий раз заходит незнакомый офицер, причем в весьма возбужденном состоянии^17. Если бы он знал, что предвещает такой визит, он мог бы заслужить орден Ленина, просто застрелив этого низенького розовощекого финского полковника…

В эти первые суматошные дни тревог и тяжелых испытаний маршал Маннергейм был также обеспокоен событиями на главном театре военных действий – Карельском перешейке. На этот узкий плацдарм, связывающий Ленинград непосредственно с сердцем Южной Финляндии, СССР бросил основные силы – восемь пехотных дивизий и пять бронетанковых бригад 7-й армии^18. Коммуникации на перешейке, ширина которого составляет всего от 25 до 70 миль, были лучше, чем на протяжении сотен миль границы на севере. Две железнодорожные линии связывали Ленинград с финской железнодорожной сетью (одна из них разделилась на две ветки, проходящие через большую часть перешейка), третья финская линия в центральном секторе заканчивалась в Валкъярви в 10 милях от границы, кроме того, имелось несколько приличных автомобильных дорог. Узлом этих маршрутов и логистическим центром финских войск на перешейке была старинная крепость Виипури, расположенная всего в 70 милях к северо-западу от главной советской опорной базы в Ленинграде.

Виипури (также известный как Выборг), возникший вокруг шведского замка в 1293 году, за прошедшие столетия пережил несколько русских вторжений. Окончательно захваченный в 1710 году армией Петра I, город отошел к России по условиям Ништадтского договора 1721 года. Хотя в 1809 году царь Александр 1 присоединил Финляндию в качестве автономного Великого княжества, в 1812 году он вернул провинцию Виипури под внутреннее управление Финляндии. Для финнов Виипури был одновременно городом-крепостью и символом – бастионом на пути многовекового вторжения традиционного врага^19.

Предвидя, что главный удар придется именно на Карельский перешеек, финская армия сосредоточила там свои главные силы – пять фронтовых дивизий – на самых сильных позициях – так называемой линии Маннергейма. Эта система обороны протянулась примерно на 80 миль с юго-запада на северо-восток от Кюрённиеми (юго-восточнее Койвисто) на берегу Финского залива до Тайпале на Ладожском озере. В то время как линия внушала оправданное доверие, события в приграничной зоне – на участке глубиной от 12 до 30 миль между основными укреплениями и границей – вызывали серьезное беспокойство финского Генерального штаба. Здесь около 21 500 финнов, объединенных в группы U, М, L и R, получили задачу сдерживать и преследовать вражеские легионы, включавшие около 1000 танков. Хотя с первых часов на некоторых участках завязались ожесточенные бои, маршал Маннергейм считал, что многие другие хорошие оборонительные позиции финны оставили, не оказав противнику достаточного сопротивления^20.

После того как утреннее затишье 30 ноября нарушил интенсивный получасовой обстрел из 600 полевых орудий, было начато запланированное блицкриг-наступление по всей границе Карельского перешейка. У Финского залива 70-я дивизия застала врасплох и взяла в плен часть финских пограничников, а к ночи оттеснила прикрывающие войска группы U до восточной части города Терийоки, который вскоре получил широкую известность. Защитники взорвали железнодорожный мост (и одно это задержало продвижение советских танков на десять часов), подожгли здания и в течение ночи предприняли четыре контратаки, но на следующее утро им пришлось оставить город^21.

Соседняя группа М отходила еще быстрее, отступив к позднему вечеру 2 декабря вплоть до окрестностей Памппалы^22. Тем не менее один из ее батальонов одержал единственную на тот момент заметную финскую победу: застигнутые врасплох превосходящими силами противника, проникшими в лес у Корпикюля, он отступил через Вуоттаа к Ахиярви, где 2 декабря успешно контратаковал противника. На фоне пессимистических событий на всех остальных фронтах этот незначительный финский триумф бы намеренно выделен для поднятия боевого духа^23.

Дальше к северу, в центре перешейка, в деревне Липола, 30 ноября разгорелись упорные бои за каждый дом.

Карта 4. Карельский перешеек

Бои на этом участке были настолько жаркими, что у некоторых советских пехотинцев в первый же день закончились боеприпасы. При этом на линии фронта уже активно работали финские снайперы, которых удивленные захватчики прозвали «кукушками»24.

В районе Ладожского озера Советы в первую же ночь захватили деревню Метсяпиртти. Успешное продвижение советского полка сопровождалось вводом в бой тяжелых танков, которые на этом этапе войны использовались редко. Контратака финской группы R-2 декабря ни к чему не привела, и к следующему дню советский полк достиг берегов озера Суванто и реки Тайпале^25.

Ближе к вечеру 2 декабря штаб Армии Карельского перешейка под командованием генерал-лейтенанта Эстермана получил два тревожных донесения из штаба II армейского корпуса (обороняющего юго-западную половину перешейка, под командованием генерал-лейтенанта Эхквиста). В одном из них сообщалось о высадке противника в Пуумале на побережье Ботнического залива, в тылу у правого фланга войск прикрытия. На основании этого донесения генерал Эхквист приказал группе U отступить в район Уусикиркко. В другом донесении говорилось, что вражеская танковая колонна вошла в деревню Сормула, расположенную недалеко от основных позиций в центре Карельского перешейка, и тем самым рассекла пограничную зону надвое. В связи с этим генерал Эстерман приказал III армейскому корпусу (части на северо-восточной половине перешейка, которыми командовал генерал-майор Хейнрике) отвести свой левый фланг, группу R, в район озера Суванто. Оба фланга были отведены так поспешно, что, когда впоследствии выяснилось, что донесения не соответствуют действительности, оказалось невозможным выполнить приказ маршала Маннергейма о возвращении утраченных территорий. Таким образом, местность, обеспечивавшая хорошие оборонительные возможности, досталась захватчикам просто так, без боя, и у маршала появилась еще одна причина для того, чтобы в ту мрачную ночь 2 декабря сделать по телефону строгий выговор своим подчиненным. Происхождение этих ложных донесений так и не было установлено – это могли быть измена, советская фальсификация или просто результат путаницы^26.

Вечером 3 декабря Генеральный штаб был переведен – в соответствии с существующими чрезвычайными планами мирного времени – из столицы в маленький городок Миккели в краю озер^27. Превосходно связанный с основными театрами военных действий, Сен-Мишель (как его называли шведы) имел весьма удачное расположение. Поскольку это место являлось последней штаб-квартирой маршала во время гражданской войны в 1918 году, с переездом была связана определенная ностальгия, возможно, даже некая неосознанная символика – святой Михаил, ангел-хранитель, победитель сатаны.

По мере того как продолжался стремительный отход финских войск, 4 декабря главнокомандующий по пути в Миккели заехал в штаб генерала Эстермана в Иматре, куда также был вызван генерал Эхквист. Возмущенный тем, что Эстерман не выполнил его приказ о переброске на фронт армейских резервов, маршал Маннергейм выразил свое недовольство в весьма недвусмысленных выражениях. Как пишет в своих мемуарах Эстерман, во время его беседы с маршалом поднимался вопрос об отставке. Среди других последствий этого бурного визита – директива от 8 декабря группам U, М и L о подробных письменных докладах по всем боевым операциям с 30 ноября по 6 декабря^28.

Расхождение во взглядах на роль войск прикрытия возникло еще до начала боевых действий. В директиве Эстермана от 25 октября командирам корпусов говорилось, что эти войска «возможно, даже слишком сильны», и он приказал не задействовать их в решающих сражениях. Очевидно, их задачу он рассматривал в ее первоначальном ограниченном формате – задерживать продвижение захватчика до тех пор, пока не будут подтянуты резервы, которые и заполнят основные оборонительные позиции. Поскольку линия Маннергейма уже была укомплектована гарнизонами во время предвоенной мобилизации, генерал считал, что упорная оборона передовой зоны с риском больших потерь неоправданна. Маршал же Маннергейм, напротив, хотел, чтобы войска прикрытия держали «максимально эффективную оборону гораздо ближе к пограничному району», используя достаточно крупные силы, чтобы наносить противнику большие потери, при этом максимально используя оборонительные преимущества данной местности и уже построенные там полевые укрепления (его мнение содержалось в директиве штаба Эстермана от 3 ноября, которая была подтверждена в уточняющем письме от 10 ноября). Несмотря на некоторые передислокации, проведенные по приказу Эстермана 22 ноября, к началу войны финская группировка войск все еще не соответствовала чаяниям маршала. Проблемы, присущие обороне приграничной зоны, усугублялись реорганизацией командного состава незадолго до начала войны. В результате этих изменений возникла некоторая неопределенность в отношении соответствующих задач (и значительные трения) между Армией Карельского перешейка (Эстерман) и подчиненными ей корпусами, особенно II корпусом Эхквиста^29.

Как прямой результат совещания в Иматре 4 декабря, 5 и 6 декабря было оказано более упорное сопротивление, включая опустошительные ночные рейды, ориентирами для которых служили разведенные костры в лагерях противника. Часть войск, развернутых на линии Маннергейма, также участвовала в ожесточенных боях этих двух дней. Однако к тому времени большая часть приграничной зоны была уже потеряна, и войска прикрытия мало на что могли рассчитывать. 6-го числа советскому правому крылу удалось переправиться через реку Тайпале и захватить хутор Коукунниеми. По их собственному признанию, в этом бою наступающие понесли большие потери, и в ту ночь им пришлось отразить десять финских контратак. Позиции в Коукунниеми располагались в низменных лугах в подковообразной излучине реки и подвергались опустошительному обстрелу с главных финских позиций на командных высотах, расположенных к северо-востоку оттуда^30.

Заявление советских войск о прорыве «главной линии обороны» вдоль Вуоксинской водной системы 6 декабря было обманчивым, но советские танки все же ненадолго проникли вглубь другого участка, достигнув 7-го числа окраин деревни Сумма. На этом этапе большая часть измотанных боями войск прикрытия была отведена в тыл через основные позиции. Как и опасался маршал, отступление от границы оказалось слишком поспешным, что вызвало некоторую панику, но ее все же удалось погасить, и линию Маннергейма смогли удержать от прорыва^31.

Поражения и деморализация личного состава в эти дни почти всегда были связаны с появлением вражеских танков, которые с грохотом проносились по приграничной полосе. Неумолимое приближение этих механических чудовищ, извергающих смертоносный огонь из пастей своих пушек и пулеметов, вызывало у незадачливого пехотинца, вооруженного лишь винтовкой, чувство отчаяния и ужаса. С таким же успехом голый дикарь, вооруженный лишь хлипким копьем, мог противостоять грозному носорогу. Во время первого раунда единственным оружием финнов против бронетехники были мины, полевая артиллерия и около сотни 37-мм противотанковых пушек «Бофоре». Эти противотанковые орудия шведского производства, в основном находившиеся на вооружении Армии Карельского перешейка, оказались весьма эффективны против советских легких танков Т-26, которые обычно применялись в декабрьских боях. Однако «Бофорсов» было слишком мало, и эти пушки были слишком тяжелыми и громоздкими для быстро меняющейся обстановки в приграничной зоне. Хотя к 5 декабря «Бофорсами» и обычной артиллерией было подбито 80 танков, а многие другие подорвались на минах, на смену им вводились в бой другие, и измотанным финским войскам казалось, что этим русским танкам нет числа. Простое оружие, позволявшее справиться с танком отдельном солдату, – знаменитый «коктейль Молотова», который финны по иронии судьбы назвали в честь ненавистного советского комиссара иностранных дел, – стало доступно лишь после того, как большая часть приграничной зоны была потеряна^32.

На исходе первой недели войны в Миккели царила атмосфера тревоги: враг по-прежнему наступал по всей восточной границе, и на нескольких разрозненных участках финские войска находились на грани поражения. Их офицеры, в большинстве своем неоперившиеся резервисты, которых всего несколько недель назад мобилизовали из мирных контор, школ, ферм и магазинов, еще не вполне осознали, что происходит, и зачастую их реакция на массированное наступление советских войск оказывалась слишком медленной и неправильной. Они больше думали о безопасности своих людей, о надежности коммуникаций, о подкреплениях и указаниях вышестоящих инстанций, нежели чем о смелых контратаках и лихих фланговых маневрах. То, что в сложившихся обстоятельствах это была вполне естественная реакция, не вызывает сомнений. Но для маршала Маннергейма было столь же бесспорным, что эту пассивную позицию необходимо было немедленно развеять, чтобы эпидемия паники не охватила армию и весь народ и не привела к отказу от борьбы еще до того, как она началась^33.

Осознавая свое огромное превосходство в живой силе и вооружении, советские лидеры в начале кампании излучали явный оптимизм. Заместитель наркома иностранных дел Потемкин 30 ноября признался французскому послу, что все закончится «через четыре-пять дней» и Красная армия займет Хельсинки^34. Заместитель наркома обороны Кулик приказал начальнику артиллерии Красной армии готовиться к войне максимум на двенадцать дней^35. В приказе, найденном у убитого в начале декабря советского офицера, войска предупреждались о том, чтобы ни в коем случае не нарушать шведскую границу^36.

Этой исключительной уверенностью в скорой победе объясняются и нехарактерно поспешные действия Сталина по созданию народного правительства Финляндии в приграничном городе Терийоки 1 декабря. В шесть часов вечера радио Москвы, которое впервые сообщило советской общественности о начале войны всего сутками ранее, объявило о формировании нового правительства и заявило, что оно будет переведено в Хельсинки, как только город будет освобожден. Марионеточным президентом (и министром иностранных дел) этой «народной республики» стал Отто В. Куусинен, ссыльный лидер Финской коммунистической партии, проведший годы после неудавшегося красного восстания 1918 года на службе у Коммунистического интернационала. Маури Розенберг, вице-президент (и министр финансов), бывший член финского парламента, также много лет работал в Москве. Ради такого «гамбита» Сталин даже пожертвовал личным престижем. На первых страницах выпусков «Правды» и «Известий» от 3 декабря он был изображен свидетелем подписания Молотовым и Куусиненом «исторического» договора о взаимопомощи и дружбе между их правительствами. Естественно, этот договор предоставлял СССР все территориальные уступки, которых он ранее требовал от законного правительства Финляндии^37.

Советская самоуверенность коренилась не только в очевидном военном превосходстве, но и в бурной социальной истории молодой Финской республики. Когда в декабре 1917 года финны наконец добились независимости после шестисот лет шведского и столетия российского господства, в январе – мае 1918 года они сразу же окунулись в кровавую гражданскую войну (см. карту 16). Причины этой трагедии не имеют прямого отношения к данной теме, но некоторые ее последствия вполне уместны. Как обычно бывает в гражданских войнах, зверства совершались обеими сторонами, и, как обычно бывает, ненависть проигравших длилась дольше, чем ненависть победителей. Отто Куусинен был как раз одним из десятков тысяч тех проигравших…

Вероятно, никто и никогда не узнает точно, сколько финских красногвардейцев было расстреляно в плену или умерло от голода в лагерях для заключенных после войны. По разумным оценкам, речь идет о 8380 казненных и примерно о таком же количестве случаев голодной смерти. Это, конечно, не идет в сравнение с массовыми политическими убийствами, совершенными ранее радикальными финскими марксистами и их большевистскими пособниками из русских гарнизонов в Финляндии. Но об этом никогда не забывал каждый пятый финн, который по-прежнему считал себя коммунистом, даже после того, как в 1930 году деятельность Коммунистического фронта была объявлена вне закона. В 1930-х годах демократический эксперимент в Финляндии также подвергался нападкам со стороны шумного меньшинства правых экстремистов, среди которых наиболее известными были лидеры движения «Лапуа». В создавшейся неспокойной обстановке советская политическая иерархия рассчитывала на весьма легкую добычу^39.

Подобная оптимистичная политическая оценка имела очевидные военные последствия. Поскольку ожидалось, что финский пролетариат встретит Красную армию как своих освободителей, тщательная подготовка к вторжению не считалась необходимой.

Сталин не счел нужным выделить для Финской кампании первоклассные части: в результате было использовано множество плохо обученных резервистов, некоторые из которых, по их собственному признанию, умели разве что стрелять из винтовки. Финские профессиональные офицеры почти единодушно считали, что части Красной армии, с которыми они столкнулись на первых порах, были неполноценными даже по советским меркам. И как впоследствии признала сама Красная армия, люди были отправлены в морозную дикую Финляндию в декабре без надлежащего зимнего обмундирования. В то время как подразделения из северных регионов СССР лучше переносили сильный мороз, другие солдаты, выходцы из южных республик, порой замерзали насмерть даже в собственном тылу. Михаил Соловьев, бывший корреспондент Красной армии, сообщил о замерзании около 100 узбеков, таджиков и туркмен в одной из дивизий, переброшенных в Финляндию прямо из Туркестана^40.

Однако марксистское толкование внутренней обстановки в Финляндии настолько преобладало, что большинство красноармейцев все-таки верили собственной пропаганде: финское буржуазное правительство разжигателей войны намеренно спровоцировало русских, обстреляв деревню Майнила и устроив вторжение на советскую территорию (последняя версия прозвучала в репортаже Московского радио, возвестившего о начале боевых действий). Угнетенные финские рабочие присоединятся к красным легионам, чтобы изгнать из страны ненавистных белофиннов. Молодой политрук Орешин 27 ноября 1939 года записал в личном дневнике, что, по его мнению, «эти свиньи [финское правительство]» откажутся отодвинуть свою границу на Карельском перешейке, как того требовал Молотов после Майнильского инцидента. На следующий день он уверенно приветствовал «величественную симфонию войны», а когда 30-го числа его подразделение произвело первый залп, отметил «шумные крики, прерывающиеся возгласами, Ура!“». Этот наивный энтузиазм в отношении «освобождения» финнов разделяли и многие другие, прежде чем они столкнулись с отрезвляющими реалиями войны^41. В номере «Красной звезды» от 2 декабря сообщалось о разочаровании солдата, расквартированного со своей частью где-то в Сибири, тем, что бои закончатся слишком быстро и он не успеет принять участие в этой «исторической освободительной миссии»…

На начальном этапе большое внимание уделялось пропаганде. Финнов чествовали русские оркестры и громкоговорители, игравшие Интернационал и Марсельезу^42. Очевидно, советские вожди помнили о стенах Иерихона, даже если забыли о Давиде и Голиафе…

Для стороннего наблюдателя, осведомленного лишь о военных ресурсах противников, советские надежды на скорую победу казались вполне правдоподобными. Советская пехота имела численный перевес на поле боя в соотношении более чем два к одному, а финская – в том числе в силу бюджетных ограничений мирного времени – испытывала острую нехватку самого необходимого снаряжения. Ниже полкового уровня, как правило, не было даже полевых радиостанций; когда телефонные провода были перебиты вражеской артиллерией, командиры потеряли связь со своими батальонами. Поначалу не хватало и таких предметов первой необходимости, как лыжи: 6 декабря 13-й дивизии, сражавшейся у Ладожского озера, не хватало 10 766 пар! В первые тяжелые недели многие дрожащие от холода резервисты не имели даже нормального обмундирования и сапог^43.

Хотя обмундирование красноармейцев зачастую было еще скуднее, они все-таки имели огромное превосходство в вооружении и боеприпасах. Когда начались перестрелки, то, как оказалось, патронов к стрелковому оружию у финнов хватало всего на два месяца боев, а артиллерийских снарядов и того меньше – на три недели. Советская артиллерия могла позволить себе роскошь сосредоточенных залпов, продолжавшихся по нескольку часов подряд, в то время как финнам пришлось с самого начала экономить снаряды, и у них имелось так мало полевых орудий, что на Карельском перешейке и в Петсамо использовались даже такие антикварные орудия, как 107-мм пушки образца 1887 года, которые были изготовлены еще до изобретения противооткатного механизма^44.

Единственным качественным преимуществом в вооружении финнов был «Суоми» – малокалиберный, легкий и скорострельный пистолет-пулемет, идеально подходивший для лесных боев; его цилиндрический магазин вмещал 70 патронов. Советские части в Финляндии получили пистолеты-пулеметы только в феврале 1940 года, хотя в начале 1930-х годов их армия испытала пистолет-пулемет «Суоми» и в итоге отказалась от него, что стало недальновидным шагом. Но поставки даже этого оружия финского производства были ограничены: на каждую финскую дивизию было выделено всего 250 единиц^45.

Красная армия располагала тысячами современных танков и бронемашин; у финнов было всего 28 устаревших танков «Рено» и несколько «Виккерсов», из которых лишь 13 имели вооружение. Ситуация с авиацией была аналогичной: около 150 финских самолетов, включая устаревшие модели с открытыми кабинами, противостояли советскому воздушному флоту, который к началу Финской кампании располагал армадой в 800 самолетов и имел большой резерв для других регионов^46.

Если первоначальный расклад уже был явно не в пользу финнов, то перспективы восполнения боевых потерь казались еще более обескураживающими. СССР, бешеными темпами ускорявший реализацию третьего пятилетнего плана, уже являлся промышленным гигантом, с множеством военных предприятий. Имея над финнами преимущество в рабочей силе более чем 40 к 1, его трудовые ресурсы и вооруженные силы могли при необходимости сокрушить своего крошечного соседа одной лишь численной массой.

Однако положение финнов не было совсем уж безнадежным: они обладали некоторыми неосязаемыми «активами», которые частично компенсировали их сугубо материальные изъяны. Главными из них были беспрецедентная степень социального единства и мужественная решимость во что бы то ни стало сохранить с таким трудом завоеванную независимость. 1 декабря, в тот самый день, когда Москва объявила о создании призрачного правительства Куусинена, в Хельсинки был сформирован национальный коалиционный кабинет. Принятие портфеля министра иностранных дел Вяйнё Таннером, активным лидером социал-демократов, который в 1919 году подвергался допросам со стороны правого правительства, символизировало о единении всех классов общества^47.

«Народное правительство» Куусинена не только не разделило общественное мнение, но, как ничто другое, сплотило его. Финны всех политических убеждений теперь понимали, что речь идет не просто о какой-то территориальной уступке, а о фактическом выживании Финляндии как независимой нации. Даже подавляющее большинство коммунистов встало на защиту своей страны. Ветераны Красной гвардии 1918 года в большом количестве уходили добровольцами на фронт или для выполнения задач гражданской обороны. Типичной была реакция генерала Эхквиста, скрывавшего от последнего свои коммунистические пристрастия. А после вторжения советских войск он в сердцах воскликнул: «Для меня это уж слишком!» Даже Арво Туоминен, генеральный секретарь Финской коммунистической партии, находившийся в то время в Стокгольме, порвал со Сталиным и отказался возглавить запланированное для Финляндии марионеточное правительство^48.

Среди коммунистов, конечно, осталось некоторое количество убежденных сталинистов, но их подрывная деятельность была малоэффективной. В 1939 году сорок человек были осуждены за государственную измену, а пятнадцать – за измену родине^49. Еще какое-то количество перешло на сторону Красной армии во время войны.

Общий настрой был, пожалуй, скорее антирусским, нежели антикоммунистическим. Во многих семьях еще живы воспоминания о бессмысленных репрессиях, которым законопослушные граждане автономного Великого княжества подвергались со стороны правительства последнего царя России Николая II. Знатоки истории могли бы привести множество более ранних примеров русской агрессии. Маршал Маннергейм в своем первом приказе финским солдатам задел многих за живое, отметив, что «наш многовековой враг снова вторгся в нашу страну… Мы сражаемся за родину, веру и страну». Хотя такое высказывание вряд ли могло отражать его личные чувства (он был убежденным антикоммунистом, но с симпатией относился к Российскому государству, которому служил тридцать лет до революций 1917 года), оно выражало преобладающие настроения народа. Другие повторяли слова маршала более искренне; например, боевой приказ, продиктованный командиром батальона перед решающим боем под Толваярви 12 декабря, начинался словами: «Наш традиционный враг напал на нашу страну…»50

Финны также извлекли выгоду из того, что их противник телеграфировал о своем ударе. Последствия вызова из Москвы 5 октября стали очевидны еще до начала переговоров 12-го числа; за это время последняя из крошечных прибалтийских стран, Литва, поддалась советскому напору и подписала договор, аналогичный тому, который только что заключили Эстония и Латвия; в соответствии с ним Красной армии предоставлялись базы на территориях этих государств, предвещая – десятью месяцами позже – их полное подчинение и включение в состав СССР. Осознав свою опасность, финны немедленно начали подготовку, которая исключала возможность стратегической неожиданности; Красная армия могла надеяться на не более чем локальную тактическую неожиданность от подлого нападения.

6 октября началась переброска частей регулярной армии в жизненно важный район перешейка для выполнения функций войск прикрытия. На следующий день часть резервистов была мобилизована под дипломатичным предлогом «дополнительного обучения резервистов (YH)».

Дополнительные резервы были призваны 10 октября. К моменту советского наступления 30 ноября мобилизация и концентрация сил обороны были почти полностью завершены. Как отмечал маршал Маннергейм:

«В значительной степени наша оборонительная борьба началась в более благоприятных условиях, чем мы смели ожидать. Кошмаром Генерального штаба в течение последних двадцати лет была проблема, как наши слабые войска прикрытия смогут удержать ворота на Карельском перешейке, пока основные силы полевой армии не займут свои позиции.

Теперь ситуация была иной – можно почти с уверенностью сказать, что первый раунд мы выиграли. Прикрывающие войска, как и полевая армия, были своевременно и в лучшем порядке направлены на свои участки. В течение четырех – шести недель мы смогли завершить обучение и оснащение войск, ознакомить их с местностью, продолжить строительство полевых укреплений, установить мины и минные поля. Таким образом, однородность частей стала сильно отличаться от того, что обычно бывает в спешно отмобилизованных войсках, с ходу брошенных в бой. Эти обстоятельства были рассчитаны на то, чтобы породить спокойствие и уверенность перед предстоящими нам испытаниями»51.

Гражданское население также было подготовлено к предстоящим мрачным временам. 10 октября правительство обратилось с призывом к добровольной эвакуации из крупных городов и выделило для этого специальные поезда и автобусы. В Хельсинки к середине октября были закрыты университет, государственные школы и фондовая биржа. В городах были устроены бомбоубежища, чтобы защитить тех рабочих и служащих, которые не могли уехать в относительно безопасную сельскую местность. Был введен запрет на алкоголь – радикальная мера для финнов! Однако к концу ноября некоторые из этих мер предосторожности были отменены, поскольку люди привыкли жить в состоянии затяжного кризиса^52.

Помимо регулярной армии и резервных частей, в период YH[2] финны мобилизовали свою уникальную организацию «Suojeluskunta» – «Гражданская гвардия», или шюцкор, и ее женскую вспомогательную составляющую.

Созданная по местной инициативе осенью 1917 года, «Гражданская гвардия» стала ядром Белой армии в войне 1918 года. Эта добровольная организация, призванная защищать Отечество и его «законный общественный строй», в мирное время проводила такие мероприятия, как стрелковые и лыжные соревнования, состязания по легкой атлетике, концерты и сбор средств на закупку оружия. В учебных программах ежегодно участвовало в среднем от 80 000 до 100 000 членов. Их командующий, генерал Мальмберг, подчинялся непосредственно президенту республики, а маршал Маннергейм был почетным командиром. Значительную часть гвардейцев представляли офицеры армейского резерва. После мобилизации шюцкор служил для пополнения полевой армии, а также для обучения новобранцев и выполнения обязанностей по гражданской обороне^53.

Женское вспомогательное подразделение шюцкора было названо в честь Лотты Свярд, героини эпоса Йохана Людвига Рунеберга, национального поэта Финляндии. Эта легендарная патриотка отправилась вместе с мужем на Русско-шведскую войну 1808–1809 годов. Потеряв мужа в бою, осталась с войсками и помогала солдатам переносить тяготы боевых действий: перевязывала раны, возилась на кухне и всячески поддерживала боевой дух защитников отечества. Учитывая ограниченность трудовых ресурсов Финляндии, услуги 100 000 нынешних Лотт были поистине незаменимы. Они служили воздушными наблюдателями, медсестрами, операторами на коммутаторах, военными писарями, поварами, прачками и выполняли множество других задач, высвобождая мужчин для чисто воинской службы. Помогали и маленькие Лотты в возрасте от 8 до 17 лет, очень напоминавшие девочек-скаутов других стран: писали письма одиноким военнослужащим, собирали и отправляли подарочные посылки (часто просто адресованные «солдатам на фронте») и оказывали другие услуги. В ответных письмах солдаты-мужчины выражали признательность за этот неоценимый вклад в общее дело. Одним из принципов Лотт было наставление: «Не будьте показными ни в привычках, ни в одежде. Умеренность – бесценная добродетель»54. Их униформа, очевидно призванная обеспечить целомудрие, отражала эти пуританские добродетели: толстые черные чулки, очень длинные, свободные серые платья и широкие кепки. Напротив, скромная униформа Женского армейского корпуса армии США была явно провокационной…

Еще одним важным преимуществом финского солдата была его приспособленность к специфичной окружающей среде. В стране с долгими снежными зимами и небольшим количеством асфальтированных дорог практически все финны с детства становились искусными лыжниками. Крепкие дровосеки и лесорубы чувствовали себя уверенно в любимом лесу, который занимал около 70 процентов территории страны. В довоенное время был популярен такой вид спорта, как ориентирование, в котором участники состязались в незнакомом лесу в любое время года, часто ночью, находя путь лишь по карте и компасу. Сочетание знаний леса и умения ходить на лыжах отличало финские боевые патрули, которые, двигаясь бесшумно и почти незаметно в своих белых снежных плащах, сеяли ужас в глубине вражеских порядков.

Напротив, многих красноармейцев пугали густые леса, где таилась, по их собственным словам, Белая смерть^55.

Политрук Орешин писал, что «бесчисленные хребты и холмы, покрытые лесом, озера и болота Финляндии делают ее мрачной и угрюмой страной»56. В этом описании капитана Шевенока, воевавшего на Карельском перешейке, есть нотки благоговения:

«Нет, финские леса совсем не похожи на нашу Украину. Высокие сосны стоят все в снегу, как на картинах. Над головой – ветви, а внизу – голо, как будто ты не в роще, а в какой-то пещере с колоннами. Мерцают звезды – морозно, тихо. Снег падает беззвучно, прямо в глаза. Издалека, как длинное тягучее эхо, словно из трубы, доносится орудийная канонада»57.

Кроме того, 60 000 финских озер вместе с болотами и реками вынуждали колонны захватчиков двигаться по узким проходам, где они становились уязвимыми для фланговых атак. В мирное время финны обучались именно такой тактике активной обороны.

Даже время года благоприятствовало защитникам страны на протяжении большей части Зимней войны. Долгие часы темноты в разгар зимы ограничивали активность значительно превосходящих воздушных сил противника. Снег затруднял передвижение механизированных колонн, но в то же время облегчал маневрирование финских лыжных патрулей. А убийственные морозы той суровой зимы – с 1828 года более низкие температуры фиксировались лишь дважды^58 – нанесли плохо подготовленной Красной армии гораздо больше потерь, чем привыкшим к местным условиям и оснащенным средствами выживания финнам. В то время как красноармейцы сотнями замерзали в ледяных окопах при температурах 30 градусов ниже нуля, финны, замаскированные в окрестных лесах, часто наслаждались теплом своих недорогих, но практичных палаток на двадцать человек, обогреваемых небольшими печками^59.

В те тяжелые дни начала декабря моральный дух финнов поддерживался также надеждой и ожиданием существенной помощи со стороны Запада, какой бы иллюзорной она впоследствии ни оказалась.

Наконец, в эти опасные часы народ с надеждой взирал на маршала Маннергейма, человека, который уже стал живой легендой. Несмотря на разногласия по поводу его политических взглядов, почти все финны разделяли твердую уверенность в его военном таланте.

Сохраняя привычное внешнее спокойствие, в течение той первой суматошной недели маршал провел немало беспокойных часов, решая, как лучше использовать свои скудные резервы для противодействия дальним ударам стремительно наступающего противника. Первоначально намереваясь сохранить все имеющиеся резервы для главного фронта на Карельском перешейке, он был вынужден вместо этого рассредоточить многие из них по частям в направлении Кухмо, Суомуссалми и Толваярви, где неожиданно сильные прорывы 8-й и 9-й армий вызывали серьезную тревогу. Кроме нескольких батальонов плохо обученных и оснащенных резервистов, а также девяти батальонов снабжения, которые были неохотно выделены в период YH для непривычной роли боевых войск, резервы главнокомандующего состояли лишь из двух недоукомплектованных дивизий – 6-й в Луумяки на юге Финляндии и 9-й в Оулу^60.

Один из трех полков 9-й дивизии, JR-26 (JR – обозначение пехотного полка), был отправлен на Карельский перешеек в период YH. 4 декабря JR-25 стал ядром бригады, которая была переброшена в Кухмо. Оставшийся полк, JR-27, находившийся в Кеми, 7 декабря получил приказ выступить в Суомуссалми; он также должен был стать ядром новой бригады^61.

6-я дивизия также была раздроблена: 5 декабря 16-й полк получил приказ двигаться к Толваярви в качестве основного подразделения в составе специальной боевой группы под непосредственным командованием маршала, что свидетельствует о серьезности ситуации, складывающейся к северу от Ладожского озера. Оставшиеся два полка, JR-17 и JR-18, были направлены на усиление финских войск на главном театре военных действий к юго-востоку от Виипури^62.

Эти поспешные переброски войск подготовили почву для самых драматичных сражений в современной истории. Хотя шансы были шаткими, в сложившейся обстановке маршал Маннергейм видел возможности для смелых контрходов. Каждый натиск врага через северные дебри сам по себе представлял серьезную угрозу, но ни одна из советских моторизованных колонн не могла взаимодействовать с колоннами на флангах, поскольку их разделяли десятки километров лесов и бездорожья. В сложившихся обстоятельствах лучшей защитой Финляндии была активная, яростная оборона. Но простого сдерживания вражеских колонн было бы недостаточно. Для того чтобы выставленные против них финские резервы могли быть впоследствии переброшены на решающий фронт на перешейке, необходимо было нанести северным частям Красной армии решительное поражение. Учитывая заметное превосходство захватчика над финскими войсками, которые требовалось приберечь для контратак, стратегия маршала была чрезвычайно смелой. Ее успешное осуществление во многом зависело от того, найдутся ли полевые командиры с достаточной решительностью и воинской смекалкой^63.

Глава 2

Конец туристического сезона

…Малютка изменился,

Обратился в великана,

В землю мощью ног уперся,

Головою держит тучи.

Руна II

Узнав о падении Суоярви 2 декабря, полковник Пааво Талвела поспешил в отель «Хельсинки», чтобы немедленно увидеться с маршалом Маннергеймом. Полковник возглавлял кампанию 1919 года в Ладожской Карелии, а позже подробно изучал этот регион в Финском военном колледже, который он окончил с отличием. Стратегические последствия успешного продвижения противника в этом районе были для него слишком очевидны. Если бы Красная армия захватила железную дорогу, идущую через Вяртсиля и Сортавалу к Карельскому перешейку, то под угрозой оказались бы как коммуникации IV армейского корпуса, действующего к северу от Ладожского озера, так и тылы всей линии Маннергейма.

Хотя главнокомандующий разделял беспокойство Талвелы и приветствовал его экспертное мнение, он не сразу удовлетворил его просьбы. Полковник Талвела просил дать ему командование фронтом, но в то время он выполнял ценную работу в Совете по военным материалам. Ввиду скудности резервов его предложение усилить опасный район пехотным полком JB-16 под командованием уважаемого ветерана кампании 1919 года, подполковника Ааро Паяри, также требовало дополнительного анализа^1.

В последующие дни финская оборона стремительно проседала: 3 декабря контратака оперативной группы Рясянена против советской 139-й дивизии провалилась; на следующий день импровизированные позиции вдоль реки Айттойоки были оставлены; 5-го числа пал Ягляярви, и 139-я дивизия продвинулась к Толваярви, что на полпути от границы к железной дороге у Вяртсиля. Тем временем к 5 декабря 155-я дивизия Красной армии, наступавшая двумя колоннами чуть севернее 139-й в направлении Иломантси, достигла Коркеакангаса (см. карту 6). Если бы она захватила дорожную развязку в Иломантси, то создала бы угрозу для района Корписелькя, примерно в 25 милях к югу, который, в свою очередь, находился всего в 15 милях в тылу финских частей в Толваярви^2.

Чтобы справиться с надвигающейся катастрофой, маршал Маннергейм вызвал полковника Талвелу в свой штаб вечером 5 декабря. В тот же день он приказал подполковнику Паяри отправиться в Вяртсиля с полком JR-16. Туда же была направлена и одна артиллерийская батарея^3.

Маршал уже сменил командира IV армейского корпуса и теперь решил пойти дальше. Чтобы упростить проблемы командования измученным корпусом, его северный участок предполагалось отделить и сформировать из него группу, подчиненную непосредственно Генеральному штабу. Задача этой группы была проста и понятна: разгромить противника, наступающего на Иломантси и Толваярви, затем вернуть под свой контроль Суоярви – и выполнить задачу силами, которые даже после прибытия всех подкреплений составят менее половины известной на тот момент численности войск противника^4.

Когда в 4 часа утра в День независимости, 6 декабря, полковник Талвела прибыл в Миккели, то Маннергейм, которого он ожидал увидеть в этот час в ночной пижаме, встретил его облаченным в свой безупречный маршальский мундир. Талвеле было поручено командование новой группой, а его самого маршал Маннергейм считал «бесстрашным и волевым командиром, обладающим той жесткостью, которая необходима в наступлении против значительно превосходящего противника»5.

В прошлом Пааво Талвела все подтверждало, что это действительно волевой командир. Еще будучи юным финским патриотом, он добровольно поступил на службу в 27-й егерский батальон, который получил боевое крещение в германской имперской армии, сражавшейся с царской Россией. После возвращения егерей в Финляндию в 1918 году во время разразившейся затем гражданской войны он всего за три месяца дослужился до майора. После этого Талвела сыграл важную роль в борьбе с кликой старших офицеров, которые пытались помешать егерскому доминированию в финской армии. Хотя в 1928 году в возрасте 31 года он был повышен до полковника, через два года ушел в отставку, поскольку считал своих начальников в Генеральном штабе «фантазерами»6.

В 1930-х годах, занимая различные руководящие посты в коммерции, он был частым гостем в доме маршала в Хельсинки. Естественно, в 1939 году он был отозван на действительную военную службу. Тонко разбираясь в людях, маршал Маннергейм распознал в полковнике именно те качества, которые требовались для этого сложного задания^7.

6 декабря, вскоре после прибытия в Вяртсиля, подполковник Паяри получил предписание от полковника Талвелы из Миккели, согласно которому должен был выехать на фронт в Толваярви, тщательно изучить обстановку, после чего вернуться в Вяртсиля и обо всем доложить. Сам Талвела собирался прибыть туда позже той же ночью. Паяри добрался до Толваярви в 10 часов вечера и вернулся вовремя, успев встретить полковника Талвелу, прибывшего в Вяртсиля в 3 часа ночи^8.

Информация оказалась не слишком обнадеживающей: после недели непрерывного отступления под шквальным огнем противника – прерываемого лишь дорогостоящими, но бесполезными маневрами – офицеры и солдаты были физически измотаны, а моральный дух был на грани паники. Как и в других случаях, основной причиной деморализации солдат стали вражеские танки. В отличие от других русских частей, руководство 139-й дивизии Красной армии действовало умело и энергично. Атакующие неоднократно применяли под покровом темноты смелые фланговые маневры через лесистую местность. В Ладожской Карелии еще не выпало достаточно снега, чтобы затруднить подобную тактику и позволить финнам использовать свои лыжные навыки. Учитывая первоначальное численное превосходство противника в соотношении четыре или пять к одному, а также еще большее превосходство в артиллерии и полное доминирование в бронетехнике, положение казалось почти безвыходным^9.

Подполковник Паяри вернулся на фронт 7 декабря, решив удержать хотя бы западное побережье озера Толваярви, которое представляло собой идеальный участок для обороны. Когда в 17:00 он принял командование от подполковника Рясянена, оперативная группа R была переименована в оперативную группу Р. Положение неуклонно ухудшалось: велосипедный батальон РРР-7 в тот день отступил на пять миль от Ристисалми до озера Хирвасъярви^10.

Однако шансы на успех такой обороны несколько улучшились: 6 декабря в район Толваярви прибыла вторая артиллерийская батарея (5/KTR-12), еще две батареи (7 и 8/KTR-6) находились в пути; отдельный батальон (ЕгР-9), выделенный из IV армейского корпуса, получил приказ рано утром 8 декабря выступить к Хонкавааре на северной оконечности озера Ала-Толваярви; и – что особенно важно – 7 и 8 декабря в район Корписелькя – Толваярви прибыли основные части полка Паяри, JR-16^11.

Карта 5. Район боевых действий группы «Талвела»

8-го числа оборона на озере была сильно затруднена. Первый батальон JR-16 прибыл из Вяртсиля утром и занял позиции к северу и западу от моста Кивисалми на узком участке между озерами Толваярви и Тайвальярви (см. карту 7). Третий батальон прибыл в тот же день и расположился вдоль западных берегов озер Толваярви и Хирвасъярви. Во второй половине дня фронт на позициях первого батальона был прорван, и прибывший туда вечером полковник Талвела стал свидетелем его панического отступления: некоторые части бежали вплоть до Корписелькя. Он приказал своим офицерам остановить их и сформировать резерв в районе Вароламми, но полнстью остановить отступление не удалось, и возврат потерянных позиций впоследствии дорого стоил защитникам. Противник теперь удерживал остров Котисаари и стратегический полуостров, который почти вплотную примыкал к западному берегу северной части озера Толваярви. Для размещения штаба 609-го полка русские захватили новую двухэтажную туристическую гостиницу, расположенную на полуострове на вершине холма с видом на живописные озера. Незваным гостям Финляндии нравилось путешествовать первым классом…12

Третий батальон полка JR-16 удавалось удерживать на позициях только благодаря личным увещеваниям подполковника Паяри, который спокойно прохаживался среди своих передовых отрядов. Он особенно беспокоился за это подразделение, набранное в основном из рабочих промышленного Тампере, центра левых настроений. В отличие от первого и второго батальонов, в составе третьего было крайне мало представителей шюцкора – бойцов, которые, как он считал, превосходили других резервистов по военной подготовке, дисциплине и моральному духу. Его также беспокоил инцидент, произошедший в Тампере в день Вознесения в 1933 году. Будучи старшим офицером на праздновании 15-й годовщины падения этого оплота красных во время гражданской войны, подполковник Паяри повел около 200 безоружных офицеров шюцкора по главной улице города, чтобы снять десяток красных полотнищ, которые социал-демократы водрузили под государственными флагами. Это вызвало недовольство Паяри, а также обострило классовые противоречия в округе. Кто мог дать гарантию, что эти люди теперь пойдут за ним в бой?13

Комментарии полковника Талвелы о положении дел на данном этапе демонстрируют его решительный настрой: «Полная катастрофа казалась неминуемой, так как превосходящий нас противник… мог в любой момент продолжить атаку и прорвать фронт… В подобных ситуациях, как и во всех других запутанных и безнадежных ситуациях, энергичная атака на ближайшие части противника была и остается единственным способом поднять дух людей и взять ситуацию под контроль»14.

Подполковник Паяри, согласившись с такой концепцией, вызвался возглавить диверсионную группу, частично состоящую из свежих бойцов его второго батальона, который находился в резерве в Тьокки. Незадолго до полуночи его диверсанты (четвертая рота под командованием лейтенанта Урхо Изотало и девятая рота лейтенанта Ээро Кивеля) отправились по льду озера Толваярви к югу от острова Котисаари в сторону удерживаемого противником берега^15.

Около часа ночи того же дня седьмой велосипедный батальон предпринял по льду озера сосредоточенную атаку на Котисаари, но в беспорядке отступил, когда был убит его командир, капитан Р.А. Эрикссон. А всего пятью днями ранее тяжелое ранение в грудь получил первый боевой командир подразделения, майор Дж. Э. Саарва. Эта мрачная и быстрая смена командиров только усугубляла деморализацию батальона^16.

Теперь успех всей операции зависел от солдат, которыми руководил лично Паяри. Их приключения, по словам другого выдающегося финского офицера, генерала Хейнрихса, были «почти невероятными». Девятая рота, двигаясь по наледи, повернула на юг, потеряла связь с Паяри и вступила в бой самостоятельно. На следующее утро на обратном пути она снова присоединилась к четвертой роте. Тем временем в заданный район вышли солдаты лейтенанта Изотало. И Паяри, и Изотало были частично оглушены и, несмотря на необходимость соблюдать скрытность, им приходилось кричать друг другу чуть ли не в самые уши. Тем не менее противника, заснувшего у костров в Кивисальменкангасе, к югу от моста Кивисальми, они все-таки застали врасплох. Дозорные русских не заметили призрачных фигур в белых снежных плащах, крадущихся к ним через темный лес. Когда финские диверсанты оказались на расстоянии выстрела из стрелкового оружия, по ничего не подозревающему противнику был открыт шквальный огонь. Русские, разбуженные грохотом, спросонья видели в тени деревьев лишь вспышки от винтовок и автоматов. В замешательстве они метались во все стороны и, толком не разобрав, принялись беспорядочно палить, зачастую попадая по своим. В то же время финны вышли из боя без потерь. Усталые, но повеселевшие солдаты Паяри добрались до Толваярви около 5 часов утра^17.

Вероятно, потому, что оба противника нуждались в передышке, 9 декабря на этом участке было относительно спокойно. Подполковник Рясянен временно принял на себя командование оперативной группой, а Паяри, страдавший от хронических проблем с сердцем, восстанавливал силы после ночных рейдов. Некоторые из его товарищей успели отдохнуть всего четыре часа, прежде чем артиллерийский обстрел со стороны противника вынудил их срочно покинуть временное убежище на одной из ферм^18.

Следующий день, согласно докладам из штаба, также прошел «относительно спокойно», но подобная формулировка стала насмешкой для тех, кто оказался в гуще беспрерывных стычек с врагом. Однако из-за многочисленных диверсионных рейдов, огня вражеской артиллерии и снайперов финские войска все-таки несли потери – не слишком существенные, но все-таки трагические. Например, 3-я пулеметная рота в тот день лишилась двух из трех своих посыльных^19.

10 декабря полковник Талвела прибыл в расположение своей другой оперативной группы в Иломантси, где наступление советской 155-й дивизии грозило сорвать запланированную контратаку на Толваярви еще до ее начала. Здесь имеющиеся в его распоряжении силы были значительно слабее, чем даже те, которые противостояли 139-й дивизии Красной армии^20.

К 7 декабря противник занял высоту у Мёхкё, расположенную всего в 12 милях от дороги Иломантси – Кор – писелькя. Майор Никоскелайнен, командир измотанного отдельного батальона ЕгР-11, который прошел весь путь от самой границы, получил от полковника Экхольма разрешение отступить в Оинаансальми, но полковник Талвела по телефону решительно потребовал удержать Мёхкё. Финны отразили там несколько атак, но 9-го числа все-таки были вынуждены отойти в Ойнаансалми^21.

Первые несколько дней оперативной группой А в этом районе командовал полковник Пер Оле Экхольм, ветеран егерей, который когда-то был начальником полковника Талвелы в шюцкоре. Когда была сформирована группа Талвелы, оперативная группа А была подчинена этой группе и переименована в оперативную группу Е. Поначалу это вызывало некоторую путаницу, поскольку в течение двух суток полковник Экхольм не получал приказов, согласно которым он поступает в подчинение к полковнику Талвеле^22.

Карта 6. Сектор Иломантси

Вскоре оперативная группа «Экхольм» была полностью укомплектована личным составом, в ее состав входило четыре батальона. Поскольку в мирное время два из них входили в состав бригады снабжения полковника Экхольма, их бойцы были недостаточно экипированы и плохо обучены для выполнения боевых задач. Минометный отряд, прибывший 8 декабря, предоставил первое тяжелое вооружение. Через некоторое время сюда была придана неполная артиллерийская батарея Ptri II/KTR-6), но из двух устаревших французских 75-мм орудий исправным оказалось только одно. Для сравнения: противостоящая финнам советская 155-я дивизия имела более сотни артиллерийских орудий, в том числе и противотанковые пушки, которые, за неимением в группе «Талвела» танков, применялись против пехоты^23.

С таким весьма скудными ресурсами полковник Экхольм одержал первую «полную» победу в Зимней войне. Вечером 9 декабря советский батальон численностью 300–350 человек проник через линию фронта севернее Тетрилампи, в районе парома Каллиониеми. Обнаруженный позже финским патрулем, в темноте он был незаметно окружен финскими частями, оснащенными пулеметами. Перед самым рассветом финны открыли огонь с нескольких сторон, уничтожив всех до единого русских солдат. Это первое из многочисленных сражений сильно подняло боевой дух всей группы (ценились даже сапоги противника, так как многие солдаты Экхольма все еще были плохо экипированы для суровой погоды). Этот бой, как и рейд Паяри предыдущей ночью, несомненно, стал сильным потрясением для советских командиров, которые до сих пор лишь победоносно преследовали деморализованного противника^24.

Вечером 10 декабря полковник Талвела отдал предварительные приказы Паяри и Экхольму о крупных контрнаступлениях, запланированных на следующий день^25.

В ночь с 10 на 11 декабря боевые действия в районе Толваярви усилились. По меткому выражению финских солдат, самое крупное из ночных столкновений получило название «колбасная война». Дерзкая боевая группа противника численностью в две-три роты 10 декабря обошла оборону финнов севернее озера Толваярви и достигла единственной дороги снабжения отряда Паяри примерно в двух милях к северо-западу от деревни Толваярви. В этом районе находились штабная рота полка JR-16, все части снабжения третьего батальона и кое-какие артиллерийские позиции. Около 11 часов вечера нападающие нанесли удар в районе полевой кухни третьей пулеметной роты, где варился суп с сосисками. К счастью, русские задержались, чтобы полакомиться своим трофеем, что дало финнам немного времени для организации обороны^26.

По случайности, когда начался обстрел, сюда подоспел подполковник Паяри. Он поспешно собрал отряд из 100 человек, находившихся в непосредственной близости, – писарей, поваров, сержантов частей снабжения и других хозяйственных служб. Даже присутствующие здесь артиллеристы не были достаточно подготовлены к такому бою. Паяри руководил контратакой как отважный командир взвода, резко выкрикивая команды, которые повторяли все остальные. В кромешной тьме леса бой перерос в ожесточенную рукопашную схватку, в ход пошли даже штыки. Когда сержант Вилхо Рейникка застрелил одного из солдат пулеметного расчета противника, его автомат заклинило. Сержант-артиллерист был ранен в левую руку, которая сразу же повисла плетью. Вскоре еще две вражеские пули угодили ему в руку и одна – в левый бок. Несмотря на сильную боль, ему удалось уничтожить оставшихся русских пулеметчиков, после чего он вышел из боя. Позднее в полевом госпитале руку ему ампутировали. Неподалеку еще двое финских солдат безжалостно обстреливали врага, в то время как третий светил вперед мощным фонарем; сержант Мииналайнен из своего пистолета-пулемета «Суоми» поливал свинцом застигнутых врасплох красноармейцев^27.

Позже две финские роты из фронтового резерва атаковали с востока, и в конце концов около 4 часов утра вторгшийся противник был рассеян и отступил. Обе стороны понесли большие потери, но из русских до своих добрались лишь немногие. Позднее, при дневном свете, открылась жуткая картина: трупы возле полевой кухни все еще сжимали в руках свою драгоценную последнюю пищу. Многих выживших в бою впоследствии нашли насмерть замерзшими в лесу^28.

Лейтенант Изотало лаконично включил в донесение о бое, казалось бы, пустяковый пункт, который в то же время таил в себе огромную силу: в разгар боя он услышал издалека традиционный боевой клич времен Тридцатилетней войны: «Хаккаа пяялле!» – «Рубите их!»29 Боевой дух финнов возрождался прямо на глазах…

Пока бушевала «колбасная война», всего в трех милях оттуда проходили предварительные маневры для еще одной ожесточенной схватки. Около часа ночи девятая рота полка JR-16 получила сведения о том, что советский батальон с острова Котисаари перешел по льду и пытается обойти финские позиции с юга. Командир роты лейтенант Ээро Кивеля, оставив пулеметы и два взвода на позиции к югу от деревни Толваярви, во главе трех стрелковых взводов совершил ночной марш-бросок в обход движущихся по флангу русских. Около 7 часов утра, с рассветом, финны застали врасплох и разгромили своих противников, уничтожив десятки вражеских солдат, а другие спасались бегством, пытаясь добраться по льду до своей островной базы. Были почти полностью разгромлены две советские роты, а трофеями стали 16 столь необходимых пулеметов^30.

Хотя эти победы укрепили боевой дух финнов, но ночные бои измотали как самих участников, так и соседние подразделения, которые были подняты по тревоге для возможного участия в боях. Фронтальная атака советских войск и дополнительные фланговые атаки были отбиты в светлое время суток. К полудню 11 декабря некоторые подразделения сражались без передышки уже четыре дня, в том числе весь третий батальон и две другие роты полка JR-16, восьмая рота JR-37, а также некоторые части 112-го отдельного батальона. В связи с этим подполковник Паяри попросил отложить контрнаступление, которое было запланировано на этот день. Полковник Талвела, находившийся в ежедневном контакте с Миккели, был воодушевлен оптимизмом полковника Акселя Айро из Генерального штаба, который согласился с тем, что с контрударом спешить не следует^31.

Паяри считал, что его войска не успеют получить достаточную передышку и пополнения даже к 12 декабря. Поэтому начальник штаба Талвелы подполковник Стевен предложил первую атаку провести силами отдохнувших частей, находившихся в резерве группы, – отдельного батальона ЕгР-9 и двух рот первого батальона JR-16^32.

Соответственно, 11 декабря полковник Талвела издал пересмотренный боевой приказ на 12-е число, исходя из расчета, что успех резервных подразделений вдохновит остальных на наступление. Усиленный батальон под командованием майора Я.А. Малкамяки должен был развернуться на северной оконечности озера Хирвасъярви. Его конечной задачей была атака с тыла на удерживаемый противником полуостров к северо-востоку от острова Котисаари. В час Н (время атаки) Малкамяки должен был перейти в подчинение к подполковнику Паяри. Оперативная группа последнего должна была занять позиции вдоль западного берега озера Толваярви до тех пор, пока не нанесет удар Малкамяки, после чего войска Паяри перейдут в наступление в своем секторе. Для этой операции оперативная группа Р была усилена десятым отдельным батальоном и восьмой ротой полка JR-37^33.

На участке Иломантси 11-го числа были отражены вражеские атаки на паром Ойнаансалми и Каллиониеми, при этом на пароме противник потерял 134 человека. Хотя у оперативной группы «Экхольм» не было противотанковых орудий, в тот день в Ойнаансалми были уничтожены два вражеских танка. К тому времени финны использовали два простых средства для борьбы с танками: связку небольших зарядов, привязанную к деревянной рукоятке или гранате с длинной ручкой, и «коктейль Молотова» – бутылку с керосином, поджигаемую перед броском при помощи прикрепленного фитиля или пропитанных тряпок (более поздние, усовершенствованные варианты поджигались с помощью химикатов и прикрепленной капсулы с серной кислотой). Любое из описанных средств было весьма эффективно против легких танков, но требовалось большое мужество, чтобы затаиться в окопе и дождаться, пока наступающие танки не окажутся на расстоянии броска^34.

Полковник Экхольм также получил приказ готовиться к атаке 12 декабря. Во время совещаний в Иломантси 10-го числа он предложил нанести удар по более слабым вражеским позициям у парома Каллиониеми, но полковник Талвела решил, что сначала нужно разобраться с участками поближе, от которых исходила наибольшая угроза. Поэтому в боевых приказах было указано, что один из четырех батальонов оперативной группы должен удерживать позиции у парома, а три других – атаковать Мёхкё с фронта и обоих флангов^35.

В течение последних нескольких дней шаткая оборона группы «Талвела» с трудом противостояла мощным ударам противника. Теперь решался вопрос о масштабном контрнаступлении против того же превосходящего по численности и вооружению противника. Так или иначе, 12 декабря планировался как день принятия крайне важных решений…

На бумаге план наступления выглядел неплохо. Солдаты майора Малкамяки должны были занять передовые позиции, на рассвете в ходе внезапной атаки на участок кряжа Хирвасваара пересечь северную оконечность озера Хирвасъярви, а затем двинуться на юг, в тыл вражеских сил, обороняющих полуостров на северной оконечности озера Толваярви. Второй удар должен был привести к захвату острова Котисаари, чтобы потом перерезать центральные коммуникации противника. Лишь после того, как захватчики вынуждены будут ослабить свой центр, чтобы ликвидировать угрозу со стороны Малкамяки, Паяри перебросит свои основные силы через пролив Хевоссалми, чтобы захватить стратегический полуостров и отбить у русских главную дорогу^36.

Уже с раннего утра 12 декабря реальные действия никак не соответствовали аккуратному плану на бумаге. Около полуночи вторая и третья роты первого батальона JR-16 начали движение к точке сбора в Малкамяки, которая находилась примерно в полумиле к западу от северо-западного берега озера Хирвасъярви. За неделю до этого в районе Толваярви выпал первый снег, и к тому времени его глубина составляла около фута. Из-за крайне пересеченной местности и невозможности быстро проложить маршрут на преодоление нескольких миль пути до места сбора потребовалось время до утра. Поэтому атака Малкамяки была отложена до рассвета, и все шансы на внезапность были потеряны^37.

На самом деле ошеломлены были сами финны. Около двух батальонов советского 718-го полка незаметно выдвинулись на позиции для фланговой атаки в районе северной оконечности озера Хирвасъярви. Финская третья рота, находившаяся на фланге, наиболее уязвимом для неожиданных вражеских атак, попала под огонь десятка пулеметов еще до того, как достигла западного берега озера, и быстро отступила к дороге Толваярви – Коккари. Второй роте удалось без потерь переправиться через озеро и повернуть на юг к своей цели в Хирвасваара. Однако ее продвижение застопорилось около 11 часов утра, когда она попала под сильный огонь с тыла и одновременно потеряла связь справа с батальоном ЕгР-9^38.

В начале атаки этот батальон также подвергся обстрелу со стороны противника. К 10:20 утра его первая рота отступила по западным берегам озер Хирвасъярви и Мюллюярви к деревне Толваярви. К 11:30 в результате фланговых атак противника были также остановлены вторая и третья роты, которые вместе со второй ротой JR-16 добрались до кряжа Хирвасваара. Около полудня майор Малкамяки отдал приказ об отступлении. Оставшиеся подразделения ЕгР-9 отошли по широкой дуге вокруг озера Хирвасъярви к пункту западнее Толваярви, а ночью продолжили движение к своему лагерю в Тьокки^39.

Когда Малкамяки отступил, командир второй роты JR-16 приказал отступить по тому же общему маршруту, и части его подразделения ночью достигли Кеккари. Тем не менее части второй роты оставались в районе Хирвасваары до вечера, активными действиями связав силы противника, которые в противном случае могли бы поставить под угрозу всю операцию Паяри^40.

В то время как усиленный батальон Малкамяки вел тяжелые бои на севере, южный отряд, атаковавший батальон противника при поддержке пулеметов и двух артиллерийских батарей на острове Котисаари, также нес потери. Первая и вторая роты батальона ЕгР-112 атаковали южную оконечность острова около 8 часов утра, но девятая рота полка JR-16 не начала запланированное скоординированное наступление на их левом фланге, поскольку не получила отчетливой отмашки от штаба батальона. Хотя части батальона ЕгР-112 достигли Котисаари и даже береговой линии к востоку от острова, к полудню они были вынуждены отступить к небольшим островам к югу и юго-западу от Котисаари^41.

Тем временем силы Паяри в центре, в Хевоссалми, также продвигались с большим отставанием. Первоначально запланированная на 7 утра атака была отложена до 9:15, поскольку заснеженная местность задержала переброску финской артиллерии. В результате второму батальону полка JR-16, находящемуся в центре наступления, пришлось средь бела дня пробиваться по льду к сильным позициям противника на полуострове Толваярви. Это было вдвойне неприятно, потому что поддержка долгожданной артиллерии, когда та наконец прибыла, оказалась крайне слабой^42.

Четвертой роте лейтенанта Изотало удалось пересечь пролив Хевоссалми на южной стороне дороги с небольшими потерями, благодаря высокоэффективной огневой поддержке второй пулеметной роты. Шестая рота, начавшая атаку в это же время на северной стороне дороги, дальше продвинуться не смогла. Сильный пулеметный огонь с двух направлений заставил командира, лейтенанта Мартти Сиукосаари, и еще семерых солдат лечь на лед посреди пролива, в то время как вокруг разрывались артиллерийские снаряды. Ранение получили лишь двое, после чего остальные под прикрытием пулеметного огня смогли добраться до южной стороны дорожной насыпи. Как часто происходило на этом этапе войны, недостаток точности советские артиллерийские подразделения пытались компенсировать количеством снарядов. Шквал снарядов обрушился на западный берег Хевоссалми, порвав колючую проволоку и испещрив черными воронками снег, но в остальном не причинив особого вреда. Большая часть солдат финской шестой роты присоединилась к четвертой роте к югу от дороги, когда они поняли тщетность попыток продвигаться по северной стороне. Вступила в бой пятая рота лейтенанта Аарне Хейнивахо, и к тому времени, когда его подразделения прочно закрепились на позициях за проливом, солдаты всех трех рот перемешались между собой, что сильно затрудняло командование ими^43.

Вторая пулеметная рота и взвод из первой пулеметной роты продолжали оказывать отличную огневую поддержку. Так, они заставили замолчать одну из артиллерийских батарей противника еще до того, как та успела открыть огонь. Своими активными действиями они смогли, насколько возможно, компенсировать слабость финской артиллерии и нехватку минометных снарядов. Как только финские стрелковые подразделения заняли свои позиции, несколько пулеметных расчетов переправились через пролив. Сначала они помогали зачищать вражеские окопы на западной оконечности полуострова, а затем принялись обстреливать вражескую позицию, с которой русские вели продольный огонь из Хирвасхарью. По всему полуострову на пути к туристической гостинице шли ожесточенные бои, в ходе которых погибло несколько командиров взводов. Лейтенант Изотало сам был ранен в руку, но после перевязки все-таки продолжил командовать своей ротой^44.

Карта 7. Бой у Толваярви 12 декабря 1939 г.

Противник занял позиции примерно в 200 шагах к западу от холма, где неплохую защиту обеспечивал гравийный карьер. Здесь они установили более десяти пулеметных гнезд. В ожесточенной схватке финская пехота вытеснила русских, отбросив их в направлении здания гостиницы. В этот момент появилось несколько легких танков, но единственный противотанковый взвод группы «Талвела» со своими 37-мм орудиями был уже наготове. Поскольку узкая лесистая дорога не позволяла русским провести согласованную танковую атаку, с ними можно было сражаться поодиночке. Все три танка были подбиты и брошены между берегом пролива и зданием гостиницы^45.

Когда второй батальон достиг склона холма, на котором находилась гостиница, он был остановлен градом артиллерийского и автоматического огня. В полдень лейтенант Хейнивахо приказал всему батальону отступить и укрыться в гравийном карьере, чтобы сделать передышку и перегруппироваться. Во время последовавшего затишья бойцы вновь распределились повзводно для обеспечения более эффективного командования. К этому времени взвод финских минометчиков достиг гребня за карьером, откуда мог прикрывать подступы к гостинице. Через час противник попытался контратаковать, но финские пулеметы и минометы быстро остановили его продвижение^46.

Около 12 часов, когда солдаты Малкамяки должны были уже два часа назад выйти в тыл позициям русских у гостиницы, подполковник Паяри получил первое серьезное и тревожное донесение с этого участка, переданное устно одним лейтенантом, который едва держался на ногах. Почти одновременно с этим из второго батальона пришло донесение о том, что он завяз в гравийном карьере и без подкрепления долго продержаться не сможет. Со своего командного пункта у дороги к западу от Хевоссалми Паяри наблюдал за непрерывным потоком раненых, эвакуируемых в военные госпитали. Среди них было много сержантов и младших офицеров из его собственного полка^47.

Теперь перед ним встал важнейший вопрос: использовать ли ему часть своих скудных резервов для усиления северного фланга ввиду очевидной угрозы на данном участке или направить их в центр? Когда в тот день мало что пошло по плану, осмелится ли он рисковать дальше? Пока он размышлял над различными вариантами, пришло новое донесение с севера – по крайней мере часть войск все еще держалась там, сковывая врага на своем фланге. Это и решило вопрос: Паяри перебросил свои силы в центр. Третья рота батальона ЕгР-10 была направлена на лыжах вдоль полуострова к карьерам, а вторая рота – по льду озера Миллиярви на позиции противника на Хирвасхарью^48.

Около 13:30 второй батальон полка JR-16, на этот раз при поддержке третьей роты ЕгР-10, возобновил атаку на гостиницу. Здание, расположенное на бугре высотой 60 футов, представляло собой миниатюрную крепость. Стены первого этажа были каменными, над первым этажом нависал второй – с множеством окон. На противоположных углах снаружи, а также внутри у окон были установлены пулеметы. Поскольку советский командный пункт и штаб 609-го полка не успели покинуть гостиницу, русские задействовали в обороне здания весь имеющийся личный состав. В течение часа на склонах холма шли ожесточенные атаки с большими потерями с обеих сторон. При попытке бросить гранату в окно лейтенант Хайнивахо был ранен в левую руку и в бок, но ему удалось доползти до санитаров, после чего ему предстоял долгий путь в госпиталь – сначала на санях, потом в автобусе. Другой офицер пятой роты, лейтенант Лехтинен, был убит у самой вершины холма, его тело скатилось вниз по склону^49.

Постепенно атакующие одержали верх. Вторая рота ЕгР-10, продвигаясь под прикрытием пулеметного огня, достигла полуострова на северном фланге гостиницы и бросилась в атаку. Наконец, часть штурмующих заняла выгодную позицию на противоположном фланге, где русские не могли вести ответный огонь. Понимая безвыходность своего положения, многие солдаты бежали, и началось преследование деморализованного противника. В погоню Паяри бросил свой последний резервный батальон, РРР-7. Остальные направились к стене гостиницы, откуда забросали окна гранатами, заставив замолчать защитников на первом этаже^50.

Пока вокруг гостиницы разворачивался решающий бой, южнее развивалась другая важная операция. Около двух часов дня первая и вторая роты батальона ЕгР-112 возобновили наступление на остров Котисаари, на этот раз при поддержке третьего батальона полка JR-16. К вечеру они очистили весь остров, захватив две вражеские артиллерийские батареи и около двадцати пулеметов. Благодаря этому финны могли вот-вот перерезать единственный маршрут коммуникации противника в Кивисалми. Так завершился в целом удачный для финской армии день^51.

Смелое решение Паяри теперь принесло свои плоды. Командир советской бригады Беляев, потрясенный донесениями о том, что центр его линии прорван, один из его полковых командных пунктов захвачен в гостинице, управление огнем артиллерии нарушено, а путь к отступлению вот-вот может быть перерезан, приказал отступить частям 139-й дивизии. Впервые с начала вторжения крупное соединение Красной армии откатывалось назад! Потрясающая новость разнеслась по всем подразделениям финской армии, резко подняв ее пошатнувшийся боевой дух. Тем же вечером официальная пресса сообщила об этом всему миру – правда, в более умеренных тонах^52.

Оставалось провести зачистку. Противник все еще удерживал второй этаж гостиницы, периодически открывая огонь из окон по снующим вокруг финским солдатам. Ближе к сумеркам командир 2-го батальона возложил задачу по очистке гостиницы на шестую роту. Лейтенант Сиукосаари предложил поджечь гостиницу, дабы избежать дальнейших потерь, но майор Палохеймо, командир ЕгР-10, случайно оказавшийся рядом, не позволил этого сделать. Приказав четвертому взводу захватить здание, лейтенант Сиукосаари с пистолетом в руке бросился вперед вдоль стены. Повернув за угол, он наткнулся на советского офицера, который замер с пистолетом в дверном проеме кухни, менее чем в шаге от него. Финн успел выстрелить первым…

После того как бой за гостиницу закончился, там было найдено тело командира 609-го полка. Когда взвод финских солдат ворвался через главный вход, на первом этаже их встретили только трупы. Забросав ручными гранатами второй этаж, финские солдаты смогли без потерь захватить гостиницу. Поднявшись наверх, они взяли в плен 28 оставшихся в живых советских солдат, сгрудившихся в задней комнате. Многие из них были ранены. Помимо ценных документов, добычей финнов стали 18 пулеметов и огромный запас винтовочных патронов^53.

Остальные взводы финской шестой роты присоединились к остаткам батальона, зачистив вечером местность до разрушенного моста Кивисалми, после чего вернулись в окрестности деревни Толваярви для столь необходимой передышки. Теперь в дело вмешался полковник Талвела, приказав Паяри силами двух рот продолжить преследование противника еще четыре мили, к мосту Ристисалми, взорванному оперативной группой Рясянена во время отступления пятью днями ранее. Однако солдаты настолько выбились из сил, что этот приказ так и не был выполнен^54.

Наступление оперативной группы «Экхольм» 12 декабря не достигло своей цели – захвата Мёхкё. Два фланговых батальона достигли западной окраины деревни с севера и юга, но вместо того, чтобы, как приказано, выйти в тыл к противнику, они вернулись назад. Полковник Талвела, объяснив неудачу трудностями поддержания связи при столь рассредоточенном маневре, приказал возобновить атаку на следующий день, но уже в более ограниченном масштабе^55.

На участке парома Калиониеми 12 декабря были уничтожены еще четыре советских танка, а 13-го числа – отражены новые атаки русских. Однако финская атака на Мёхкё в тот день снова провалилась, и обе противоборствующих стороны на некоторое время прекратили активные действия. Само по себе это стало успехом для потрепанных войск полковника Экхольма. Если бы они не смогли сдержать противника, победа при Толваярви была бы невозможна.

Вскоре наступило некоторое затишье у Ойнаансалми. Финны заняли здесь выгодные позиции: за рекой и на господствующих высотах. Однако лучшей защитой для них были холод и снег. Температура выше нуля не поднималась вообще, 26 декабря столбик термометра опустился до минус 28 градусов, а в январе – до минус 35 градусов. А когда в январе глубина снежного покрова достигла двух футов, советская 155-я дивизия, у солдат которой до конца войны не было лыж, оказалась практически обездвижена^57.

Полковник Талвела настаивал на активной обороне: постоянная активность подвижных малых групп, зондирующие атаки и ограниченные наступательные действия. Пока этому не мешал снегопад, противник придерживался аналогичной тактики. 14 декабря русские численностью около батальона прорвались через линию фронта и ударили по коммуникациям финской оперативной группы в районе Кортелампи. Полковник Экхольм лично возглавил роту, набранную из поваров, снабженцев и других солдат из второго эшелона, проведя ряд успешных операций, напоминающих «колбасную войну»58.

У парома Каллиониеми разгорелся ожесточенный бой. Неудачная атака, которую полковник Талвела приказал провести 22 декабря, началась вечером и продолжалась до шести часов утра. При поспешном отступлении сильно потрепанному финскому батальону пришлось бросить девять тяжелых и семь легких пулеметов. Несмотря на это, активность противника ограничивалась артиллерийскими обстрелами, авианалетами и рейдами небольших диверсионных отрядов^59.

Тем временем преследование противника на участке Толваярви продолжалось. В то время как на следующий день после первой победы большинство изможденных солдат подполковника Паяри отдыхали, батальон РРР-7 продвинулся до ущелья у Ристисалми, где вышел на сильно укрепленные позиции противника. Советская 139-я дивизия была сильно потрепана, но отнюдь не разгромлена; красноармейцы упорно бились за каждый клочок на линии своего продвижения. Финны с горечью признавали превосходство русского солдата в умении окапываться и стойко держать оборону. В такой обстановке и полковник Талвела, и Паяри считали, что для сокращения потерь лучше всего бросать своих солдат в атаки, чтобы вывести противника из равновесия. Вполне вероятно, что даже ослабление натиска 13 декабря, хотя, возможно, и неизбежное, привело к дополнительным потерям в дальнейшем. Пусть некоторые подчиненные Паяри в то время считали его слишком суровым командиром, в ретроспективе большинство из них понимало, чем вызваны такие приказы^60.

Когда 14-го числа оперативная группа возобновила полномасштабное контрнаступление, финны не знали, что теперь сражаются уже с совершенно новым противником. В бой был брошен резерв советской 8-й армии, 75-я дивизия, которая была переброшена на замену частям 139-й дивизии. Лишь 16 декабря, обнаружив перед собой три свежих полка Красной армии, полковник Талвела осознал, что ему предстоит, по сути, новая кампания. К этому времени остатки 139-й дивизии быстро отходили в тыл: 17 декабря воздушная разведка сообщила о движении противника на восток и запад в районе Ягляярви, а в последующие два дня было отмечено интенсивное движение на восток. Основные силы советской 75-й дивизии проходили мимо уцелевших, но деморализованных частей 139-й дивизии. Впереди их ожидал воспрянувший духом победитель – и едва ли это служило добрым предзнаменованием для предстоящего боевого крещения^61.

Бой 14 декабря у пролива Ристисалми, где над открытым ледяным полем доминировали вражеские пулеметы, продолжался с 8 утра до позднего вечера. В какой-то момент финский головной батальон ЕгР-9 был в течение часа прижат к крутому склону узкого хребта, в то время два советских танка, не давая подойти ближе, вели прицельный огонь. Ни у кого из финских солдат не оказалось даже бутылок с зажигательной смесью. Наконец известие о тяжелом положении, в котором оказались его товарищи, дошло до капрала Мутки из противотанкового взвода, находящегося в миле позади. Он тут же подцепил орудие к ближайшей лошади, погнал к линии фронта и потом быстро подбил оба советских танка. При поддержке третьего батальона полка JR-16 пролив был окончательно заблокирован, и противник отступил к местечку Метсянваара (см. карту 8), что в миле к востоку^62.

На протяжении всех этих боев полковник Талвела, как мог, управлял своими немногочисленными батальонами, одни бросая в бой, другие – отводя в резерв; он действовал, словно искусный футбольный тренер, который вовремя меняет уставших игроков. 15 декабря в Коккари прибыло 355 свежих солдат, и все они, за исключением семи человек, были немедленно направлены для пополнения поредевших подразделений Паяри. На раннем этапе войны возрастные, плохо обученные и неважно экипированные новобранцы представляли собой довольно удручающее зрелище^63.

16 декабря в районе Ингоинахо и отметки 194-й км на дороге на Иглаярви произошел ожесточенный бой. Здесь второй батальон финского полка JR-16 наткнулся на яростное сопротивление двухсот курсантов одной из офицерских школ Красной армии. Это был самый суровый противник, с которым когда-либо приходилось сталкиваться группе «Талвела». Рослые, молодые, хорошо экипированные русские нанесли большой урон атакующим; только в первом взводе шестой роты из двадцати человек погибло пять, включая командира, лейтенанта В. Рантанена. После боя возле пункта первой помощи командир роты, лейтенант Сиукосаари, обнаружил среди погибших тело своего брата. С другой стороны, из всех советских курсантов удалось спастись только двум бойцам. Среди трофеев оказалось много пулеметов, которые очень ценились, так как финский легкий пулемет из-за конструктивных недоработок замерзал в холодную погоду^64.

В то время как основные силы сражались вдоль дороги Толваирви – Ягляярви, батальон ЕгР-10 вел бои на флангах. Первая рота батальона прошла около пяти миль к югу от дороги на Виексинки, откуда совершала партизанские вылазки на коммуникации противника. Две другие роты батальона под командованием капитана Лахтинена совершили бросок на север и вышли к дороге на Юляярви, чтобы нанести внезапный удар по Ягляярви с северо-запада^65.

17-го числа полковник Талвела передал под командование Паяри все силы, находившиеся в резерве у Толваярви, и настоял на активных наступательных действиях. В его приказе говорилось: «Для достижения великой победы, которая уже маячит впереди, необходимо отдать все силы без остатка». Он также разрешил немедленно использовать все захваченные танки, но вскоре Паяри получил сообщение, что это «просто хлам». В тот же день подполковник Паяри был произведен в полковники^66.

18 декабря начались бои за деревню Ягляярви. Русские вновь заняли сильно укрепленные позиции, которые активно поддерживались артиллерией. В то же время воздушная активность противника, которая в этом районе была до сих пор незначительной, также возросла; финские батареи и коммуникации непосредственно за линией фронта подвергались частым бомбардировкам и обстрелам. Размещенные на флангах роты капитана Лахтинена были смяты в тяжелых боях у Вялимяки, в двух милях к северо-западу от Ягляярви. Вечером в пяти милях к юго-востоку вечером была предпринята попытка второго многообещающего флангового маневра. После трудного марша через густой лес батальон ЕгР-112 вышел на главную дорогу у Поясваары. Уставшие солдаты, без артиллерийской поддержки, натолкнулись на сильные позиции противника, были опрокинуты и на следующий день вынуждены поспешно отступить^67.

Утром 19 декабря маршал Маннергейм позвонил полковнику Талвеле и сообщил, что произвел его в генерал-майоры. Главнокомандующий поддерживал тесный контакт с Талвелой, следя за ходом кампании с удручающей череды отступлений и заканчивая нынешним удивительным поворотом судьбы. Хотя тяжелые потери советской 139-й дивизии не так явственно бросались в глаза, поскольку ее разгром продолжался несколько дней и многие павшие остались в заснеженном лесу, маршал в полной мере оценил масштабы достигнутого. В то же время он прекрасно понимал, какой дорогой ценой досталась эта победа. Растущие потери заставили его задуматься о прекращении наступления, и в значительной степени он объяснял это тем, что новоявленный генерал-майор Талвела настаивал на своем решении продолжать биться до полной победы на данном участке фронта. В отличие от многих других его полевых командиров, главная проблема генерала Талвелы заключалась в том, что он слишком поддавался эмоциям, и этот пыл надо было вовремя охладить^68.

Карта 8. Преследование противника на р. Айтойоки

Ожесточенные бои 19 декабря и в начале 20-го не принесли существенных результатов. На 8 часов утра 20 декабря была запланирована атака на деревню Ягляярви, но прежде чем она началась, в районе Кюляярви передовое подразделение финнов, вторую роту батальона ЕгР-9, неожиданно атаковал батальон Красной армии. Девять танков противника пробились в центр позиций финской роты, но из-за того, что было еще слишком темно, противотанковый взвод не успел задействовать свои пушки. После того как ведущий вражеский танк протаранил и вывел из строя передовое орудие финнов, капрал Мутка уничтожил его связкой гранат. Это остановило танковую колонну до рассвета, и капрал Мутка смог разобраться с уцелевшим противотанковым орудием. Сначала он поджег танк, замыкающий колонну, затем подбил еще два. Остальные пять были захвачены целыми и невредимыми. После этого началась запланированная финская атака, но она не привела к каким-то существенным результатам. К концу дня деревня все еще находилась в руках противника, хотя теперь и была окружена финнами со всех сторон, кроме восточной^69.

Тем временем генерал Талвела обратился в Генеральный штаб с просьбой выделить ему в подчинение подполковника Каарло Вильянена, еще одного опытного ветерана егерей и гражданской войны. Обеспокоенный состоянием полковника Паяри, Талвела попросил Вильянена сопровождать командира оперативной группы на фронте для ознакомления с обстановкой. Паяри сообщил Талвеле, что его войска слишком измотаны, чтобы продолжать наступление. Генерал не согласился, но приказал полковнику Паяри самому взять несколько дней отдыха. После этого командование оперативной группой принял на себя подполковник Вильянен и с 21 по 23 декабря вновь и вновь бросал своих солдат на сильно укрепленные позиции противника^70.

Однако потери финнов и усталость оказались настолько велики, что в светлое время суток 21-го числа их действия ограничились лишь разведкой боем и перегруппировкой сил. Советская авиация продолжала действовать активно, сосредоточив свои удары вдоль дороги Толваярви – Ягляярви – Юляярви. В тот день в ходе бомбардировок и штурмовых рейдов были сбиты три советских самолета^71.

Поздно вечером полномасштабные боевые действия возобновились. Согласно плану, второй батальон полка JR-16, первая и третья роты батальона ЕгР-9 должны были наступать через восточную часть озера Кюляярви на Ягляярви, в то время как две роты батальона ЕгР-10 и батальон ЕгР-112 одновременно атаковали деревню с севера. Операции начались в 22:10, когда четвертая и пятая роты второго батальона в белых маскировочных халатах смогли незаметно добраться до середины озера. Хотя с берега был открыт шквальный пулеметный огонь, в темноте он оказался малоэффективным, и первая волна без потерь достигла окраины деревни. За ней последовали шестая рота, вторая пулеметная рота и командно-штабной пункт батальона. Наконец, две роты ЕгР-9, задержавшиеся из-за трудностей на марше, перебрались по льду без потерь^72.

Обманчивая легкость переправы через озеро объяснялась главным образом внезапностью; после этого противник отступил, укрывшись в сараях, погребах, домах, ямах и прочих укрытиях, которые можно было найти в деревне. Русские упорно отстреливались, нанося атакующим серьезный урон. Как описывал командир батальона ЕгР-9: «Дома были изрешечены пулями, как сито, мы забрасывали их ручными гранатами, но как только пытались войти, откуда-то все время возникал живой русский солдат, который стрелял по нам… В некоторых подразделениях погибли почти все офицеры и значительная часть сержантов, которые проявили наибольшую храбрость при штурме вражеских позиций». В первые часы боя второй батальон потерял всех трех своих ротных командиров. Недавно назначенный командир пятой роты, лейтенант Липола, был убит сразу после полуночи, примерно в то же время, когда был ранен лейтенант Изотало из четвертой роты. В злополучной шестой роте незадолго до полуночи погиб последний оставшийся в живых командир взвода, а лейтенант Сиукосаари, командир и единственный оставшийся в живых офицер, был ранен ранним утром 22 декабря. Когда его выносили с поля боя, Сиукосаари приказал сержанту Раухалахти принять командование ротой, что тот и делал до тех пор, пока на смену ему не прибыл лейтенант Корппоо из второй пулеметной роты. Третья рота ЕгР-9 отступила на южный берег озера, потеряв всех своих офицеров и многих сержантов, но офицеры, спешно вызванные из штаба, смогли вернуть роту в бой. От напряжения у командира второго батальона, мужчины средних лет, сдали нервы. Он приказал солдатам развернуть пулеметы против своих и пригрозил расстрелять офицера, отказавшегося выполнить этот приказ, но позже не выдержал и зарыдал при виде раненых. В этих обстоятельствах продолжить атаку позволила лишь удивительная стойкость как солдат, так и офицеров^73.

В то время как четвертая и часть шестой роты продвигались к деревне, пятая рота и пулеметный взвод повернули на юго-восток, чтобы не допустить переброски противником подкреплений к Ягляярви по главной дороге. Большая часть шестой роты прикрывала тыл второго батальона, а вторая рота ЕгР-9 оставалась на позиции на южном берегу озера Кюляярви, на правом фланге батальона РРР-7. Резерв шестой роты вскоре пришлось бросить в бой вместе с пятой ротой, когда со стороны Поясваары прибыло вражеское подкрепление, в том числе несколько танков. Благодаря оборонительным укреплениям, построенным здесь в период YH, финны смогли остановить продвижение русских войск. Тем не менее вражеские танки обстреливали и сам финский заслон, и части, штурмовавшие Ягляярви^74.

Когда батальоны ЕгР-10 и ЕгР-112, составляющие северный «клык» финских «клещей», прорвались к окраине деревни, применять артиллерию или минометы против вражеских опорных пунктов было невозможно – из опасения нанести урон своим. Таким образом, заключительный этап сражения за Ягляярви превратился в кровавые бои за каждый дом. Перелом наступил, когда вторая рота батальона РРР-7, рано утром отступившая после неудачной первой атаки, около полудня прорвалась в самый центр деревни. К 14 часам вся советская 75-я дивизия отступила в сторону Вуонтеле; пленный красноармеец сообщил, что раненый командир дивизии остался где-то в Поясвааре^75.

Подполковник Вильянен не стал тратить время на празднование этого успеха; он сразу же приказал первому батальону полка JR-16 и отдохнувшим частям батальона РРР-7 продолжить боевые действия и продвигаться к Вуонтеле. Около 15:00 в окрестностях Поясваары советские арьегардные части вступили в тяжелые и кровопролитные бои с финским батальоном РРР-7. Русские продержались до полудня следующего дня, после чего отступили, а финны возобновили их преследование. К 8 часам вечера 23 декабря финский авангард достиг реки Айттойоки, а основные силы оперативной группы находились в Руотсинкангасе^76.

Когда финские войска вышли на берега Айттойоки, маршал Маннергейм приказал прекратить наступление. Хотя в задачи, поставленные перед генералом Талвелой 6 декабря, входило взятие Суоярви, потери финнов уже вызывали немалые опасения. В течение недели напряженного преследования отступающих частей Красной армии главнокомандующий не раз предупреждал своего полевого командира о том, что потери становятся чрезмерными. Особенно тяжелыми стали лобовые атаки на туристическую гостиницу в Толваярви и на Ягляярви. 630 человек убитыми и 1320 ранеными составляли 30 процентов офицерского и сержантского состава оперативной группы и 25 процентов рядового состава. В пропорциональном отношении эти потери стали самыми тяжелыми за всю войну. Чтобы снизить неприемлемый уровень потерь, маршал приказал генералу Талвеле занять оборону вдоль берегов Айттойоки^77.

Как ни трагичны были потери финнов, но потери противника были гораздо выше. Только на участке главной дороги Толваярви – Айттойоки Красная армия потеряла 4000 убитыми и 580 пленными. Число раненых, вероятно, превышало число убитых. И эти цифры не включают тех, кто погиб в заснеженных лесах на флангах. Огромное количество техники, брошенной на той же дороге, включало 59 танков и 220 пулеметов^78.

Значение победы финнов под Толваярви и преследования отступающего противника до Айттойоки трудно переоценить. В сочетании с успешной обороной Иломантси они решительно ликвидировали самую острую угрозу Ладожской Карелии со всеми вытекающими отсюда последствиями для национального выживания. Отправка резерва советской 8-й армии, 75-й дивизии, в район Ягляярви стала важным раздражителем для финнов, которые сражались с другими дивизиями 8-й армии в районе Ладожского озера. Даже одни эти соображения оправдывали высокую цену этой победы.

Какими бы важными ни казались стратегические факторы, психологическое воздействие выглядело еще более значительным. На первую большую победу в этой войне и народ, и армия, ранее охваченные пораженческими настроениями, граничащими с полным отчаянием, отреагировали с оптимизмом и уверенностью. Вслед за успехом в Толваярви последовали и другие впечатляющие подвиги финского оружия, усилившие дух надежды и решимости. Но достижения группы «Талвела» стали для самих финнов первым ощутимым доказательством того, что они способны остановить красного колосса.

Интересно порассуждать на тему о том, почему финны выиграли кампанию Толваярви – Айттойоки, несмотря на то что по личному составу уступали противнику как минимум вдвое, а по боеприпасамв, артиллерии и бронетехнике – и того больше. Как и в ряде других, более поздних финских побед на севере, это связано с тем, что противник был целиком и полностью привязан к дорогам, в то время как финны могли маневрировать, используя лыжи; каждая из противоборствующих сторон в Толваярви проводила фланговые атаки, которые не имели решающего значения. Хотя финские солдаты в целом имели превосходство по обученности и смекалке, речь не шла о том, что опытные войска победили значительно уступающих им резервистов; в составе обеих армий хватало плохо обученных подразделений.

Тогда остаются два фактора: боевой дух и командование. Моральный дух советского пехотинца был по понятным причинам невысок. Ему твердили, что он освобождает финский рабочий класс от ненавистных угнетателей. Ему внушали, что можно рассчитывать на легкую победу, потому что финский солдат, по сути, ему не враг. Как же тогда объяснить то ожесточенное сопротивление, которое этот красноармеец встретил со стороны «угнетенных» финнов? Пленные, захваченные 16 декабря батальоном ЕгР-10, говорили, что целые «полчища» их товарищей безоговорочно сдались бы в плен, если бы знали, что с ними будут хорошо обращаться (комиссары внушали им, что финны расстреливают пленных). 580 пленных, взятых в боях оперативной группой «Паяри», составляли более 10 процентов всех пленных, захваченных за всю войну^79.

Однако, если ключевым фактором являлся моральный дух, не следует забывать, что на начальном этапе боевых действий сами финны пребывали на грани паники. Успех пришел лишь после прибытия на фронт полковников Талвелы и Паяри – сначала этого успеха добились в обороне, а затем – в контрнаступлении. Таким образом, решающим фактором становится грамотное управление войсками. Как выразился генерал Хейнрике, «вскоре инициатива и сила воли новых командиров преодолели уныние и усталость… Толваярви был и остается восхитительным примером того, что на войне может быть достигнуто силой воли и сильным умом». Паяри так оценил вклад своего начальника: «Командир группы „Т“… был движущей силой, создавшей веру в победу и активный боевой дух Толваярви и сохранившей их в условиях сильнейшего умственного и физического переутомления».

События полностью оправдали доверие маршала Маннергейма Пааво Талвеле^80.

Глава 3

Белое Рождество

Воевать зимой мы будем,

На снегу сражаться станем!

Руна XXXII

В то время как группа «Талвела» завязла в смертельной схватке в дебрях к северу от Ладожского озера, первым атакам подверглись основные оборонительные сооружения финнов к западу от озера. К моменту кульминационного сражения в Толваярви 12 декабря передовые части 7-й армии Мерецкова достигли линии Маннергейма на всех участках Карельского перешейка^1.

Поскольку продвижение Красной армии было здесь остановлено на неприлично долгий срок, в советской прессе и литературе эта линия обороны приобрела поистине мифологические черты: ее постоянно приравнивали к линиям Мажино и Зигфрида. В действительности же на всей линии (протяженностью более 80 миль) располагалось всего 109 железобетонных бункеров, и около половины из них – устаревшие, построенные еще в 1920-х годах. Для сравнения: на наиболее укрепленных 87 милях линии Мажино стояли железобетонные доты, усиленные крупными казематами, которые, в свою очередь, с интервалом в 3–5 миль чередовались с настоящими подземными крепостями. Гарнизон последних достигал 1200 человек и обслуживался собственной электрической железной дорогой; ни одно укрепление в Финляндии даже близко нельзя было с этим сравнить^2.

Финны в значительной степени полагались на естественные преграды: более половины линии Маннергейма проходило вдоль рек и озер (см. карту 14). К сожалению, кратчайший путь из Ленинграда в Виипури являлся и наиболее уязвимым. 10-мильный промежуток между рекой Суммайоки и озером Муолаанъярви – «шлюз Виипури», через который проходили добротные автомобильные и железнодорожные коммуникации, – представлял собой область открытых сельскохозяйственных угодий и редких лесов (см. карту 9). На этом открытом участке, где у вражеских танков и артиллерии было место для широкого развертывания, финны построили 35 железобетонных бункеров, включая 15 современных, для поддержки 14-мильного участка извилистой линии фронта. Сильно укрепленные бетонные сооружения располагались на крайних флангах. Эти выходы к Финскому заливу и Ладожскому озеру также защищали пять батарей тяжелой береговой артиллерии (орудия от 120 до 254 мм). Однако в основном оборона представляла собой мощные полевые сооружения: земляные и деревянные бункеры, траншеи, блиндажи, корсусы (небольшие подземные спальные помещения), гранитные противотанковые препятствия, заграждения из колючей проволоки и минные поля. По меркам 1914–1918 годов, эта линия была грозной, но по сравнению с линиями Мажино и Зигфрида и техникой Второй мировой войны она особо не впечатляла. Кроме того, за исключением флангов, в ней отсутствовал элемент, необходимый для прочности любой системы статической обороны, – мощная артиллерия поддержки с достаточным количеством боеприпасов.

Пока шли бои, ни одна из сторон не была заинтересована в том, чтобы развеять миф о непроходимости обороны перешейка. Однако непреднамеренным эффектом советской пропаганды было внушение страха атакующим. Соловьев отмечал, что в советских войсках циркулировали слухи о неприступности перешейка, о подземных городах и т. д.4 В перехваченном боевом приказе, отданном командиром корпуса Красной армии 9 декабря, есть такой показательный отрывок:

«Если вдруг где-то обнаруживается пулемет, его не следует рассматривать как относящийся к постоянному опорному пункту; вообще, о таких пунктах слишком много говорят…

…Необходимо объяснить пехоте, что она в корне ошибается, полагая, что каждая огневая точка является опорным пунктом»5.

Наступление советской 7-й армии началось 15 декабря, когда была предпринята новая атака на восточный участок линии Маннергейма у Тайпале. После интенсивной артиллерийской подготовки русская пехота пошла в наступление.

Более слабый, но эффективный огонь финской артиллерии обрушился на наступающих в тот момент, когда те начали выдвижение, и привел к большим потерям. Тот же кровавый сценарий повторился со свежими советскими войсками и в последующие два дня. Имея перед собой прекрасный участок обстрела, финские артиллеристы наносили противнику, который был вынужден двигаться по открытым полям и льду, огромные потери. К моменту прекращения этих бессмысленных атак 17 декабря Красная армия потеряла 18 танков и огромное количество солдат из состава трех пехотных дивизий^6.

Как обычно, эти атаки в районе Тайпале были отвлекающим маневром, призванным отвлечь финские резервы от главной цели – «шлюза Виипури». И как водится, финны своевременно узнали об этом. В данном случае сигналом для финской разведки послужили случаи переброски советских войск с восточного на западный участок Карельского перешейка. Уже 9 декабря штаб генерала Эстермана предупредил полковника Исаксона, командира 5-й дивизии, удерживающей критически важный промежуток Муолаанъярви – Суммайоки, о том, что ожидается крупное наступление на его позиции. На следующий день вдоль железной дороги была развернута 1-я бригада (1-й дивизии), а один полк (JR-14) 5-й дивизии был придан 1-й дивизии, которая взяла под свой контроль участок от железной дороги до озера Муолаанъярви. Начиная с 12 декабря по всей длине «шлюза Виипури», участок за участком, противник численностью до одного пехотного батальона при поддержке нескольких танков проводил зондирующие атаки. Интенсивность артиллерийской подготовки к этим атакам возрастала с каждым днем, поскольку задействовалось все больше и больше полевых орудий^7.

Ожидавшееся наступление русских началось ранним утром 17 декабря, когда земля содрогнулась от разрывов бомб. Поначалу противник обрушил массированные пехотные и танковые атаки на участок Ляхде, который обороняла оперативная группа подполковника К. Ваалы численностью около полка. Передовым подразделением Ваалы был первый батальон полка JR-15 под командованием капитана А. Куири. За утро около 35 из советских 50 танков, штурмовавших позиции батальона, прорвались за пределы линии Маннергейма. К счастью для защитников, тактика Красной армии на данном этапе войны оказалась плохо продуманной, кроме того, отсутствовала координация между отдельными частями и соединениями. Танковые прорывы использовались малоэффективно, потому что прорвавшиеся танки не сопровождались пехотой, и это делало их уязвимыми для атак с близкого расстояния с помощью бутылок с зажигательной смесью, мин и взрывчатки, а также противотанковой артиллерии. На одном только участке Ваала в тот день было уничтожено не менее 15 танков. Хотя некоторые все же прорвались к тыловым коммуникациям, большинство оказались зажатыми между фронтом и командным пунктом первого батальона^8.

С наступлением темноты большинство советских танков вернулись на свои позиции. Однако несколько бронированных машин все же остались на одной из опорных позиций в Ляхде, где к ним присоединилась хорошо вооруженная советская пехота. Бетонный бункер в центре участка остался в руках финнов, хотя и был полностью окружен противником в течение следующих нескольких дней. Все прочие усилия Красной армии на участке Ваала в тот день были сведены на нет успешными контратаками финнов^9.

17 декабря было предпринято и серьезное наступление в районе деревни Сумма, которая, как и участок Ляхде, располагалась на относительно открытой местности. Здесь также прорвались несколько советских танков, из которых четыре были уничтожены, а все атаки пехоты были отбиты оперативной группой подполковника И. Карху, численность которой примерно соответствовала полку^10.

На следующий день была применена та же тактика, но с большим размахом. Русские усилили воздушные атаки, и на участок Ляхде было брошено 68 танков, которые двигались плотным боевым порядком. Огонь финской артиллерии настиг их еще в миле от линии фронта, было подбито более десяти машин. Огонь русских оказался настолько интенсивным, что были перебиты все телефонные линии на участке полковника Ваалы. Однако финская оборона все-таки устояла^11.

К позднему вечеру центр боевых действий сместился на участок деревни Сумма, где наступающие понесли большие потери. Русская пехота численностью около батальона продвигалась вперед плотным строем – почти как на параде, – становясь легкими мишенями для финских пулеметов^12. Подобная ребяческая тактика, применявшаяся вновь и вновь во время декабрьских боев, привела к бессмысленной бойне. Очевидное обоснование подобных самоубийственных массированных атак было воплощено в циничном замечании, приписываемом Л.З. Мехлису, главному политкомиссару Красной армии: «Не могут же они убить всех!»13

Когда 19 декабря советское наступление достигло своего пика, центр тяжести все еще находился в районе Суммы, но сильные атаки велись и на востоке, вплоть до озера Муолаанъярви. Измотанные войска финской 5-й дивизии вместе с частью 1-й дивизии отбивали натиск четырех дивизий Красной армии и нескольких сотен советских танков, среди которых было и немало тяжелых, 30-тонных, машин. Танковые заграждения оказались слишком слабы, чтобы выдержать сосредоточенный огонь, и около полусотни вражеских танков прорвались к северной окраине деревни Сумма, в миле за линией фронта. Новые волны танков рано утром преодолели заграждения на участке Ляхде и весь день преследовали и обстреливали финскую пехоту. Один из сильнейших финских бункеров (прозванный «Поппиусом» в честь своего командира) в тот день был частично выведен из строя в результате обстрела русскими танками, и его амбразуры оказались забитыми обломками и местами оплавились. Тем не менее гарнизон продолжал сражаться до тех пор, пока два дня спустя во время контрнаступления финны не отбросили осаждающих^14.

Хотя в ходе ожесточенных боев 19-го числа финны потеряли много противотанковых орудий и понесли значительные потери, решительными контратаками они вернули себе почти многие утраченные позиции. С наступлением темноты большая часть советских танков вновь откатилась на прежние рубежи. Когда бои стихли и о результатах дневных операций было доложено в Генеральный штаб, маршал Маннергейм передал войскам личную благодарность за стойкую оборону^15.

Советские атаки возобновились 20-го числа, но их интенсивность уменьшилась, что свидетельствовало о том, что наступательный потенциал Красной армии в значительной мере утрачен. Около 20 советских танков снова ворвались в деревню Сумма, но восемь из них, в том числе три тяжелых, были уничтожены. Помимо огромных потерь в живой силе, наступающие теперь испытывали перебои со снабжением. В тот день из-за нехватки топлива целый батальон танков остановился под Суммой^16.

С начала главного наступления Красная армия потеряла 58 танков, в том числе 22 тяжелых. Командир одного из танковых батальонов перешел к финнам, так как, потеряв слишком много боевых машин, боялся предстать перед собственным начальством. Его допрос, подтвержденный перехваченными картами, показал, что целью танковых войск был Виипури^17.

После 20 декабря на участке 5-й дивизии и на других участках фронта на Карельском перешейке продолжались беспорядочные бои, но крупномасштабные атаки в районе Виипури не возобновлялись в течение многих недель. Армия Карельского перешейка и линия Маннергейма прошли свое первое серьезное боевое крещение.

Успешная оборона финнов привела к недооценке противника. Преувеличенные донесения о проблемах со снабжением и деморализации в лагере противника заставили некоторых посчитать, что настал момент для крупного контрнаступления. Генерал Эхквист особенно стремился нанести удар до того, как Красная армия успеет развернуть дополнительные части против его II корпуса. 20 декабря он пересмотрел ранее разработанный план наступления, который генерал Эстерман с некоторыми сомнениями направил в Генеральный штаб. Поскольку аналогичный план 11 декабря маршал Маннергейм отклонил, командующий армией был сильно удивлен, когда это предложение было принято. Маршал, по-видимому, санкционировал контрнаступление с некоторыми колебаниями, поскольку оно было практически свершившимся фактом к тому времени, когда детальный план поступил в его штаб около полудня 22 декабря, всего через 18 часов после часа Н. К этому времени в задействованных военных частях предварительная подготовка уже шла полным ходом^18.

Этот план предусматривал крупное наступление на фронте протяженностью около 25 миль, от озера Куолемаярви до озера Муолаанъярви, причем вспомогательные удары к юго-востоку от последнего значительно расширяли этот район. В операции были задействованы части и соединения пяти финских дивизий, что сделало ее самой крупной наступательной операцией, когда-либо предпринятой финской армией к тому времени. 6-я дивизия, которая еще не вступала в бой, и 1-я дивизия составляли как бы острие этих своеобразных клещей. Действующая справа 6-я дивизия должна была атаковать из района Кархула, продвигаясь на юго-восток между реками Суммайоки и Тьёппёляньйоки, чтобы разорвать главный маршрут снабжения Красной армии к востоку от озера Каукьярви. Слева 1-я дивизия должна была наступать с позиций западнее озера Муолааньярви, нанося удары на юг и юго-восток до дорожного стыка у станции Перкъярви; оттуда она должна была продолжить движение на запад к Каукьярви, чтобы соединиться с 6-й дивизией. Остальным дивизиям II корпуса были поставлены ограниченные задачи по сковыванию сил сил противника и обеспечению флангов: 11-я дивизия наступала восточнее озера Муолаанъярви, 4-я – на юго-западном фланге, 5-я – в центре между 1-й и 6-й дивизиями^19.

Карта 9. Контрнаступление 23 декабря

Очевидным недостатком такого плана была чрезмерная рассредоточенность финских войск и отсутствие определенного пункта сосредоточения для атаки. Кроме того, расположение вражеских частей было практически неизвестно, так как связь была потеряна, а разведданных не хватало. Еще одним серьезным недостатком была неоправданная поспешность, с которой был реализован этот план, оставивший крайне мало времени на подготовку войск. Например, командиры полков 5-й дивизии получили предварительные приказы лишь поздно вечером 21 декабря, когда на следующий день уже должны были представить планы наступлений, намеченных на утро 23-го. Когда им впервые сообщили о необходимости выделить резервы для наступления, которое должно было начаться в течение ближайших 36 часов, их войска все еще занимались зачисткой линии фронта от последних советских частей, проникших на их участки. Таким образом, поспешное планирование передвижения войсковых частей, материально-технического обеспечения, координации артиллерийской поддержки и всех прочих деталей, необходимых для успеха крупной операции, привело к путанице, дорогостоящим задержкам и другим серьезным ошибкам в реализации плана на практике^20.

Общее наступление было назначено на 6:30 утра, но многие подразделения опоздали с выходом на исходные позиции из-за трудностей переброски по незнакомой местности в темноте зимней ночи. Проблемы на марше усугубило плохое планирование; 3-я бригада взяла с собой всю свою колонну снабжения, при этом единственная дорога к линии фронта оказалась настолько забитой, что части 2-й бригады, которым пришлось следовать по той же плохой дороге, опоздали с началом атаки на два часа. Некоторые артиллерийские подразделения поддержки добрались до своих огневых позиций только во второй половине дня. Координация действий артиллерии была в лучшем случае ничтожной, отчасти из-за недостаточного знания диспозиции противника, но в особенности потому, что связь с наступающей пехотой была, как правило, прервана. За неспособность обеспечить армию надежными полевыми радиостанциями снова пришлось расплачиваться кровью собственных солдат: в боевых условиях лишь немногие подразделения смогли поддерживать телефонную связь. Генерал Эхквист даже потерял связь с двумя командирами своих дивизий. Такие же факторы усилили разрозненность ударных соединений, которые, как правило, распадались на изолированные батальоны, силами пехоты ведущие свои локальные бои. В лучшем случае им удалось продвинуться всего на пару миль, после чего они были остановлены яростным сопротивлением противника^21.

Успехи батальонов зависели от силы вражеских подразделений, на которые они наткнулись. Например, во 2-й бригаде 1-й дивизии третий батальон практически не встречал сопротивления на своем пути (за исключением артиллерийского огня), пока не достиг укрепленного лагеря на поляне в лесу у реки Перойоки, южнее болота Суурсуо. Там они уничтожили около 40 русских и несколько лошадей и подожгли несколько палаток, прежде чем их продвижение остановили советские танки. Из-за пересеченной местности и леса батальон не смог взять с собой противотанковые орудия, однако его собственные потери в тот день составили всего семь человек убитыми и девять ранеными. Соседний с ним первый батальон, напротив, встретил гораздо более яростное сопротивление, понес большие потери, и ему на выручку в сложившейся опасной ситуации был срочно переброшен резервный батальон бригады^22.

Другому головному подразделению, 6-й дивизии, из всех соединений II корпуса в тот день не повезло больше всех. Ее боевое крещение произошло на относительно открытой местности, где она оказалась весьма уязвима для пулеметного и артиллерийского огня противника; при этом вражеская артиллерия била исключительно точно, поскольку ее огонь корректировался на данном участке с двух трофейных аэростатов. Кроме того, когда 6-я дивизия продвинулась вперед, оказалось, что здесь сгруппированы мощные силы противника. Около 8:30 утра у Мурронкаллио, примерно в миле за линией фронта, третий батальон полка JR-17, которому отводилась роль полкового резерва, попал под интенсивный пулеметный огонь. Девятая рота поспешно отступила, когда ее командир был убит, и атака оставшейся части третьего батальона к 10 часам утра захлебнулась^23.

Два других батальона полка JR-17 продвигались к юго-востоку от Мурронкаллио, где были остановлены советской пехотой и танками. Полк не получал артиллерийской поддержки до полудня, а когда он попытался восполнить этот недостаток минометами, то оказалось, что мины – не того калибра!24 Когда вскоре после 14:00 эти батальоны начали отход, третий батальон уже беспорядочно отступал.

Слева от JR-17 основные силы полка JR-18 двигались беспрепятственно; в боевое соприкосновение с противником вступил лишь его первый батальон. Тем не менее весь полк попал под огонь советской артиллерии. Хотя около 13:00 полк JR-18 получил приказ соединиться с JR-17, эти два подразделения так и не смогли установить контакт.

Третий полк 6-й дивизии, JR-22, вел тяжелые бои на правом фланге полка JR-17. К 8:00 утра его второй батальон был остановлен сильным огнем; понеся значительные потери, он с наступлением сумерек отступил. Тем временем третий батальон и часть первого продолжали свои атаки, пока не были отброшены в результате мощного контрудара русских при поддержке танков. И здесь координация между соседними подразделениями оказалась весьма слабой. Ответственные за соединение фронтов 6-й дивизии и 4-й дивизии на ее левом фланге впоследствии подвергли друг друга взаимным упрекам, поскольку на данном участке противник смог добиться превосходства^25.

По словам генерала Хейнрикса, к концу дня 6-я дивизия демонстрировала «признаки распада». Некоторые ее части, в частности третий батальон JR-17, были настолько потрясены первым мощным артиллерийским обстрелом, что даже их повторная переброска для обороны линии Маннергейма оказалась затруднена. Более того, деморализация не ограничилась только злополучной 6-й дивизией; отряд Вуори, подразделение размером с полк, приданное 1-й дивизии, потерял 140 бойцов, а выжившие пребывали в состоянии паники^26.

Давая разрешение на эти наступательные действия, маршал Маннергейм предупреждал, что рисковать не следует – если наступление столкнется с серьезными трудностями, оно будет остановлено. Генерал Эстерман, очевидно, полностью поддерживал эту точку зрения. По мере того как в штабе II корпуса одно неблагоприятное донесение следовало за другим, генерал Эхквист приказал остановить наступление около 14:40, через восемь часов после его начала. К счастью, противник не преследовал отступавших в темноте финнов; большинство подразделений к позднему вечеру организованно отошли за полосу укреплений линии Маннергейма^27.

Таким образом, единственное крупномасштабное контрнаступление войны закончилось бесславно. Общие потери II корпуса превысили 1300 человек – убитых, раненых и пропавших без вести. Кроме того, было зафиксировано около 200 случаев обморожения. Моральный дух в целом тоже был подорван; генерал Эстерман признал, что эти неудачи привели к снижению доверия войск к своим командирам, а сам он был глубоко подавлен^28.

Спорадические советские признания указывают на то, что русские потери также были значительными. В одном из отдельных боев под Сормулой советская саперная рота была застигнута врасплох превосходящими силами финнов, и завязавшийся бой продолжался два часа. Когда финские войска отходили, они смогли окружить целый русский батальон; командиру дивизии Черняку пришлось направить им на выручку сильное подкрепление. В другом месте финны окружили первую батарею 28-го корпусного артиллерийского полка и нанесли ей серьезные потери^29.

Неудачная атака, возможно, имела один положительный итог – после нее массированные советские атаки под Виипури надолго прекратились. Маршал Маннергейм предположил, что это было напрямую связано с финскими контрударами^30.

Однако для войск Карельского перешейка декабрьские испытания еще не закончились. Уже под Рождество на фронте III корпуса началось новое наступление Красной армии, и, как обычно, основную тяжесть боев приняла на себя 10-я дивизия на участке Тайпале. Пока Тайпале подвергался массированным атакам, другие подразделения советских войск пытались пересечь замерзшее озеро Суванто в районе Волоссула – Келья (см. карту 4), примерно в 4–6 милях к северо-западу. Этот трудный переход протяженностью всего в полмили продолжался три дня. Отряды численностью до роты временно переправились на северный берег – один отряд даже достиг позиций финской артиллерии у Кельи, – но основные силы наступавших были остановлены или разгромлены; лед озера был усеян сотнями трупов^31.

Стойкость финской 10-й дивизии в Тайпале была поистине поразительной. Ни один другой участок фронта не подвергался столь длительным артиллерийским обстрелам, воздушным налетам и наземным атакам, часто перераставшим в крупные наступления. Поскольку в стратегическом отношении данный участок фронта был гораздо менее важен, чем район Виипури, для пополнения войск на нем выделялось крайне мало резервов. Находясь под почти непрерывным давлением противника, изможденные защитники держались до конца. Цена их сопротивления оказалась высока: в декабре III корпус потерял 2250 человек личного состава – в основном солдат 10-й дивизии^32.

Потери противника, вероятно, никогда не будут точно известны, но, по крайней мере, три дивизии Красной армии в тщетных декабрьских атаках были серьезно потрепаны. Одна из этих дивизий всего за три дня последнего наступления оставила на льду и на северном берегу озера Суванто до 2000 человек^33.

После провала этих атак бои на Карельском перешейке несколько затихли. Уже 27 декабря разведка доложила о строительстве красными полевых укреплений на участке Сумма, что свидетельствовало о переходе русских к обороне^34. Проанализировав ход операций советской 7-й армии на текущий момент, Главный военный совет СССР принял решение временно приостановить дальнейшие наступательные действия на Карельском перешейке^35. Своим упорным сопротивлением Карельская армия заслужила столь желанную передышку…

Талантливый советский журналист Александр Твардовский описывал действия одного из советских соединений (90-й дивизии) по прорыву линии Маннергейма. В один из дней в конце декабря русская пехота была прижата к снегу прицельным огнем финнов, не имея возможности ни наступать, ни отступать. Атакующие лежали, боясь пошевелиться, а окопавшиеся защитники выводили из строя одного за другим. Ближе к вечеру Твардовский стал свидетелем того, как многочисленных раненых вывозили из этого ада всеми возможными способами, даже на танках. Как чуткий, проницательный наблюдатель, он испытывал чувство недоумения и непонимания: что же такого произошло, отчего Красная армия терпит такие тяжелые поражения?36 Другие, кто занимал гораздо более высокие посты, задавались тем же вопросом…

Между тем, в зимнем сумраке далеко за полярным кругом, к концу декабря фронт также стабилизировался. К середине месяца части советской 104-й дивизии, которые преследовали ослабленные финские войска по Арктической дороге из Петсамо, захватили никелевые рудники в Салмиярви, а через несколько дней достигли окрестностей Наутси (см. карту 2). Там финские войска, численностью до батальона, успешно оборонялись в холмистой местности и 21 декабря отбросили численно превосходящего противника на несколько миль к Хёйхеньярви. В этих мрачных местах, в 50 милях к юго-западу от Петсамо, фронт оставался относительно спокойным в течение нескольких недель. Холод, снег, темнота и присущие этому отдаленному региону трудности с логистикой стали лучшими союзниками финнов^37.

Примерно в 150 милях к югу, к западу от Саллы, в декабре шли тяжелые бои. Советская 122-я дивизия, к которой в начале месяца присоединилась 88-я дивизия, наступала в направлении Кемиярви по двум направлениям от дорожной развязки в Салле. Финны спешно усилили батальон «Салла» (ЕгР-17) восьмым полевым запасным батальоном, батальонами А и В и полком JR-40 – правда, плохо оснащенным. Таким образом, к 17 декабря они собрали семь батальонов, которые предстояло бросить против двух дивизий Красной армии. Столь значительный расход людских ресурсов – несмотря на то что противник по-прежнему сохранял численный перевес 3 к 1, – свидетельствовал о тревоге, возникшей в Финляндии в середине декабря. Беспокойство маршала Маннергейма нашло отражение и в организационных переменах: 17 декабря он отделил этот участок от чрезмерно разросшейся Северо-Финляндской группы генерала Туомпо, создав Лапландскую группу для руководства боевыми действиями от Саллы до Петсамо. Командование новой группой было поручено способному, но в политическом отношении весьма противоречивому генерал-майору Курту Валлениусу^38.

Удар советских войск на севере из Саллы был направлен на Пелкосенниеми (см. карту 2), откуда они могли атаковать либо Соданкюля, либо Кемиярви, чтобы перерезать единственный путь снабжения финского батальона на участке Петсамо или обойти финнов, сражающихся восточнее Кемиярви. К вечеру 16 декабря эта колонна, состоящая из полка, усиленного разведывательным батальоном и средними танками, достигла восточной окраины деревни Пелкосенниеми. Четыре финские роты целый день сдерживали этот натиск, пока следующей ночью на грузовиках не прибыл полк JR-40. Здесь 18 декабря произошло решающее сражение под Саллой. Советская атака переросла в ожесточенный ближний бой у деревни, где финская оборона несколько раз оказывалась на грани прорыва. Однако финны одновременно предпринимали свои типичные фланговые удары – на север и в тыл вражеской колонне. Решение было принято около 20:00, когда первый батальон JR-40, ударив под покровом темноты во фланг противника, вызвал панику среди советских солдат. Бросив большую часть своей техники, они отступили на 25 миль до Савукоски, где произошла короткая перестрелка с преследующими их финнами, а затем продолжили отступление еще на 30 миль до Раатикки, что примерно в 10 милях к северо-западу от Саллы.

Тем временем южная колонна захватчиков, двигавшаяся прямо на Кемиярви, к 11 декабря пробилась к Мяркаярви, и к тому времени, когда 17-го числа принял командование генерал Валлениус, бои шли уже у Йоутсиярви, примерно в 20 милях от Кемиярви. Поскольку толщина снега составляла меньше фута, атакующие могли здесь совершать фланговые маневры. 20 декабря целый батальон незаметно проскользнул в Мянтиваару, в пяти милях к западу от Йоутсиярви, куда только что на отдых после 20 дней беспрерывных боев прибыл финский батальон ЕгР-17. Несмотря на усталость, финны рассеяли фланговый батальон русских, потерявший убитыми 600 человек. Это была кульминация советской угрозы у Кемиярви. После разгрома северной советской колонны под Пелкосенниеми и ее поспешного отступления финны смогли перебросить два батальона полка JR-40 для усиления участка Йоутсиярви. К концу года генерал Валлениус готовился к контрударам и на этом участке.

Здесь, как и везде, примитивная тактика лишь способствовала поражениям. Командир одной из рот 122-й дивизии рассказал о бесполезных лобовых атаках своего батальона на финскую деревню. Дважды их просто выкашивали пулеметным огнем, когда они наступали в открытую через замерзшее озеро. К тому времени, когда была отбита вторая атака, из более чем 100 бойцов его роты в живых осталось всего 38. Однако батальонный комиссар, принявший на себя командование после ранения командира, через несколько минут отдал приказ о третьей лобовой атаке. Когда и эту атаку постигла предсказуемая участь, на льду лежали несколько сотен убитых и раненых красноармейцев, более двух третей личного состава батальона. Лишь после этого командир полка разрешил отступление^39.

163-я дивизия, захватившая 7 декабря Суомуссалми и угрожавшая разрезать Финляндию на две части, в конце месяца была разгромлена. Сенсационные победы финнов в этом районе заслуживают отдельной главы.

54-я дивизия, наступавшая на Кухмо, в середине декабря была остановлена недалеко от этой деревни. Несмотря на свое упорное противодействие, первоначально размещенный здесь финский батальон был вынужден оставить позиции. Однако вскоре после прибытия 25-го пехотного полка из Оулу фронт здесь стабилизировался^40.

В декабре на участке Лиекса, к югу от фронта в Кухмо, были разбиты две небольшие советские колонны. Северо-Карельская группа, которую возглавлял опытный лесной боец полковник Рааппана, отбросила одну вражескую часть за линию границы у Кививаары (около 40 миль к юго-востоку от Кухмо), а другую – усиленный полк – у Инари (около 30 миль к юго-востоку). Эти успехи оказались настолько сокрушительными, что большая часть финских войск вскоре могла быть переброшена в район Кухмо. Единственный батальон, оставшийся на участке Лиекса, совершал смелые партизанские рейды вглубь советской территории^41.

К северу от Ладожского озера не только группа «Талвела», но и другие финские силы к середине декабря успешно сдерживали продвижение советской 8-й армии. 18-я дивизия при поддержке 34-й танковой бригады и 168-я дивизия, наступавшие по разным маршрутам, соединились перед финскими полевыми позициями у Кителя (см. карту З)42. Несмотря на всю свою оперативность, эти силы не смогли сломить сопротивление финнов между Кителя и озером Сюскюярви, примерно в 8 милях к северо-востоку. Здесь 12–13 декабря и 17–19 декабря финны предприняли контрудары; хотя оба не достигли своих главных целей, последняя атака все же вырвала инициативу у противника, который поспешно готовил оборонительные позиции. С 26 по 29 декабря финны возобновили наступление южнее Сюскюярви, опять же с весьма ограниченным успехом. Однако одновременный фланговый удар по советскому маршруту снабжения в Уо-маа оказался более удачным. 27-го числа атакующие достигли окрестностей дороги, а 3 января они полностью перерезали этот жизненно важный канал снабжения в Лаваярви, примерно в 6 милях к западу от Уомаа. В то же время 27 декабря другое финское подразделение достигло окраины деревни Уомаа, вступив в ожесточенные бои, которые продолжались в течение многих недель^43.

Советская 56-я дивизия, которая к 7 декабря достигла Коллаа, не смогла продвинуться дальше вдоль железной дороги на Сортавалу. Четыре финских батальона, используя полевые укрепления по обе стороны железной дороги, отбивали неоднократные попытки прорваться через этот ключевой рубеж. Даже ввод в бой еще одной советской дивизии, 164-й, не помог существенно изменить ситуацию. В непрерывных боях в этом районе обе стороны несли большие потери^44. В дневнике политрука Орешина есть такие записи (он служил в одном из подразделений 56-й дивизии):

«9/12. Люди пролежали в снегу три дня и не смели поднять головы…Наши потери тяжелые… больше от обморожения, чем от огня противника… Не можем даже носа высунуть из окопов. Наши предприняли несколько атак, но все были отбиты. Колючая проволока высотой в человеческий рост. Повсюду танковые заграждения. Болота и великолепно замаскированные опорные пукты вокруг делают финнов неуязвимыми.

19/12. По-прежнему не можем наступать и несем большие потери. Вчера эти мясники настолько обнаглели, что начали атаковать наши позиции. Они получили горячий прием, и многие обрели вечный покой»45.

Сильный снегопад в конце декабря снизил активность советских войск в Ладожской Карелии и дал финским лыжникам преимущество над обездвиженным противником. Две усиленные дивизии, составлявшие финский IV корпус, и разношерстные силы группы «Талвела» успешно противостояли всей советской 8-й армии, в состав которой к тому времени входило не менее семи дивизий, одна танковая бригада и различные специальные артиллерийские подразделения^46.

Совокупный эффект от широко освещаемых прессой неудач Красной армии в первый месяц войны с маленькой Финляндией оказался катастрофическим для ее престижа. Военные корреспонденты со всего мира, которым наскучила «странная», или «сидячая», война вдоль Рейна той зимой, устремились в Финляндию за более захватывающими новостями. Радиоэфир и первые полосы газет наполнялись яркими рассказами об удивительных подвигах финского оружия. Уже 1 декабря появились сообщения о том, как хорошо «финский Давид» справляется с могучим «советским Голиафом». К 19-му числу даже умеренная «Нью-Йорк тайме» писала о «бреши в броне России», утверждая, что «даже все откормленные политические комиссары в мире не смогут восполнить потери среди офицеров, ставших жертвами красных расстрельных команд». Три дня спустя заголовок этой газеты гласил:

«РУССКИЕ ОТСТУПАЮТ В АРКТИКЕ ПОД НАТИСКОМ ФИННОВ, ХОЛОДА И СНЕГА».

А 28 декабря в заголовках уже пестрело:

«ФИННЫ СНОВА ПЕРЕСЕКАЮТ ГРАНИЦУ, УГРОЖАЯ РУССКОЙ ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГЕ: СОВЕТЫ НАПРАВЛЯЮТ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ВОЙСКА».

В середине января 1940 года помощник военного министра Луис Джонсон выразил мнение широкой общественности, публично заявив, что «Финляндия вновь продемонстрировала миру вековую аксиому, что свободный человек стоит дюжины крепостных». Неделю спустя Уинстон Черчилль выразил это мнение более красноречиво:

«Одна лишь Финляндия – превосходная, нет, величественная – в пасти опасности, Финляндия показывает, на что способны свободные люди. Услуга, оказанная человечеству Финляндией, изумительна. Она выставила на обозрение всего мира военную несостоятельность Красной армии и советской авиации…»48

Относительно «мифа» о силе Красной армии французские, швейцарские и прочие западные наблюдатели пришли к такому же выводу^49.

23 декабря ведущие советские газеты поместили на первой полосе сводку о первых трех неделях боевых действий, в которой упомянутые выше сообщения, обесценивающие силу Красной армии, прямо опровергались:

«Иностранная пресса, особенно французская и британская, считает темпы продвижения советских войск слишком медленными, пытаясь объяснить это „низкой боеспособностью“ Красной армии… подобное очернение Красной армии можно объяснить либо открытой и грубой клеветой… либо невежеством авторов в военных вопросах»50.

Сталин крайне болезненно относился к таким унизительным новостям и редакционным статьям, как из соображений практичности, так и престижа. Он сердито отчитал Мерецкова за то, что 7-я армия не смогла прорвать оборону финнов. По словам военачальника, Сталин подчеркнул:

«…Неэффективные военные действия могут сказаться на нашей политике. На нас смотрит весь мир. Авторитет Красной армии – это гарантия безопасности СССР. Если застрянем надолго перед таким слабым противником, то тем самым стимулируем антисоветские усилия империалистических кругов»51.

Конкретные антисоветские меры уже были приняты: 14 декабря и без того агонизирующая Лига Наций исключила из своих рядов Советский Союз и призвала остальных стран-участниц оказать Финляндии всю возможную помощь^52. Со стороны сочувствующего Запада потекли гуманитарные пожертвования. К февралю маленькая Швеция собрала ошеломляющую сумму в 28 млн долларов. Несмотря на собственные военные нужды, британская общественность внесла 1,2 млн долларов. В Америке Герберт Гувер возглавил Фонд помощи Финляндии, который собрал 2 млн долларов. Кроме того, все три страны оказывали значительную помощь и в других формах – поставляли продовольствие, медикаменты, оказывали волонтерские услуги медицинского персонала и т. д.53

2 декабря президент Рузвельт объявил «моральное эмбарго» на продажу самолетов и сопутствующих стратегических товаров в СССР. Более значимыми были поставки оружия, которые финны получали из Швеции, Франции, Англии, Италии, Бельгии и Венгрии. С самого начала военных действий многие шведы и некоторое количество англичан, американцев и других добровольцев вызвались воевать за Финляндию. У Сталина было немало поводов задуматься о том, к чему в итоге может привести вся эта антисоветская активность^54.

Очевидно, что советский диктатор предпринял «мучительную переоценку» ситуации до конца декабря. О другом, более трезвом тоне советской прессы уже говорилось. К исходу третьей недели войны бурный оптимизм первых дней уступил место сдержанной апологии. В сводке, опубликованной 23 декабря, справедливо отмечалось, что «Финляндия представляет наиболее серьезные трудности для передвижения войск. Отсутствие дорог, пересеченная местность, непроходимые леса, бесчисленные озера, разделенные многочисленными перешейками…», но завершалась она на обманчивой ноте, утверждая, что «Красная армия знала об этих трудностях… и поэтому не рассчитывала уничтожить финские войска одним молниеносным ударом»55.

Возможно, в случае с начальником штаба Шапошниковым так и было, но мы уже видели, как бесцеремонно Сталин отмахнулся от его осторожных рекомендаций по поводу Финской кампании. Теперь, когда плохо подготовленный и плохо реализованный блиц застопорился, план Шапошникова был «извлечен» из мусорной корзины. Он и другие ответственные офицеры Генерального штаба были привлечены к руководству военными операциями. Высочайший профессионал, один из немногих бывших царских офицеров, сохранивших расположение Сталина (и долгое время являвшийся близким соседом своего всесильного вождя)56, Шапошников подошел к поставленной задаче гораздо более искушенно и эффективно, чем это происходило в штабе Ленинградского военного округа. Его рука прослеживается в решении приостановить наступательные операции на Карельском перешейке и приступить к тщательной подготовке последущего наступления.

Пересмотренная советская стратегия предусматривала большую концентрацию сил и средств на решающем фронте – Карельском перешейке – и более осторожный подход к авантюрам в северных дебрях. В директиве Верховного главнокомандования от 28 декабря напоминалось об опыте русской армии в 1808–1809 годах, когда финские войска под командованием шведских командиров намеренно заманили русских вглубь страны, чтобы окружить и разгромить своих преследователей^57.

План предусматривал усиление частей на Карельском перешейке до подавляющей численности – 21 пехотная дивизия (плюс одна стрелково-пулеметная бригада), 20 артиллерийских полков (плюс четыре батальона тяжелой артиллерии), шесть танковых бригад (плюс четыре отдельных танковых батальона), 15 авиаполков поддержки и один кавалерийский полк. Кроме того, две пехотные дивизии должны были находиться в резерве. В связи с предполагаемым плотным сосредоточением войск 26 декабря был отдан приказ о реорганизации. Группа, первоначально состоявшая из трех дивизий, которая вела бои на восточных участках перешейка, была преобразована в 13-ю армию; командование новой армией принял командир корпуса В.Д. Грендаль, который руководил неудачными наступлениями на Тайпале. Командарм второго ранга Мерецков сохранил за собой управление 7-й армией, которая теперь отвечала за оставшуюся часть фронта на Карельском перешейке^58.

На моральное состояние войск – финских или русских – редко влияла пропаганда обоих противников, которая выглядела не особенно искусной с обеих сторон. В количественном отношении Советы, заядлые практики в этом искусстве, имели преимущество, но качество все-таки оставалось крайне низким. Их фарсовое Народное правительство Финляндии стало крупной психологической ошибкой, не только сплотившей финнов перед лицом этой очевидной угрозы их национальному выживанию, но и подорвавшей доверие к России, когда громко провозглашенное пролетарское восстание в поддержку «президента» Куусинена в итоге не состоялось. По мере того как война затягивалась, о «правительстве Терийоки» слышали все меньше и меньше. Между тем в газете «Правда» 23 декабря было напечатано поздравление Куусинена по случаю 60-летия Сталина, а через два дня в той же газете появился ответ Сталина «Товарищу Отто Куусинену, Терийоки»59.

У этого иллюзорного «правительства» была даже фантомная армия; 2 декабря «Красная звезда» и другие газеты приветствовали формирование в Терийоки «Первого Финского корпуса» добровольцев, якобы ставшего ядром будущей «Народной армии Финляндии». Однако в конце месяца «Красная звезда» могла лишь утверждать, что он насчитывает 5775 человек. Подавляющее большинство этого войска, вероятно, было набрано из коммунистов, бежавших из Финляндии в 1918 году, и финноязычных жителей Восточной Карелии и Ингерманландии^60; однако в его ряды влилось небольшое, но неизвестное число предателей. Финский пограничник, взятый в плен в первые минуты войны, рассказал, что в середине декабря Куусинен и четверо его «министров» посетили здание, где содержались он и еще около 70 военнопленных. 19 заключенных – в том числе и тех, кто был красногвардейцем в 1918 году, – Куусинен убедил вступить в Народную армию^61. Известно, что из 600 финнов, содержавшихся в крупнейшем советском лагере для военнопленных во время войны, в разношерстный отряд Куусинена записались всего 16^62. Для «гамбита», рассчитанного на привлечение тысяч финских добровольцев, вся эта затея оказалась удручающе неудачной.

Не увенчались успехом и другие средства советской психологической войны. Огромное количество листовок, радиопередачи на добротном финском языке и обращения к фронтовикам через громкоговорители не смогли убедить финнов в том, что жизнь в Советском Союзе лучше и что поражение Финляндии неминуемо, – таковы были две главные темы этого непрекращающегося потока. Первое утверждение опровергала даже бумага, на которой печатались листовки: она была весьма низкого качества. Более того, советские пропагандисты были настолько дезинформированы, что обещали финским рабочим восьмичасовой день, то есть то, что в Финляндии существовало уже два десятилетия! Реакция на такие грубые призывы была довольно забавной: ради развлечения финские офицеры разрешали своим солдатам слушать русские передачи.

Усилия финнов по воздействию на противника тоже не отличались особой эффективностью. Дезертирство из Красной армии, как правило, объяснялось другими, более субъективными причинами. Например, один дезертир, расстрелявший других членов своего танкового экипажа, а затем сдавшийся финнам, хотел отомстить за преследование своей крестьянской семьи во время сталинской коллективизации в начале 1930-х годов^64.

Политрук Орешин записал эти многозначительные комментарии в своем дневнике 24 декабря:

«Сегодня читал одну финскую листовку. Что за чушь! Должен признаться, что думал о них лучше. Автору этой листовки следовало бы пойти в начальную политическую школу.

Он называет кронштадтских мятежников [участников антибольшевистского восстания, произошедшего в 1921 году на военно-морской базе в Кронштадте] „пионерами свободы“. Похоже, он не знает, что наш народ проклял этих людей. Листовка также полна грамматических ошибок. В общем, глупые составители листовки, похоже, считают, что красноармеец – это бесполезный и необразованный болван.

Это глупость. Некоторые из наших вполне сгодятся на то, чтобы стать их государственными деятелями»65.

«Грамматические ошибки» представляли собой переходы на устаревшую орфографию, использовавшуюся в студенческие годы финнами старшего поколения; в 1918 году из русского алфавита были исключены некоторые архаичные буквы.

В одной нелепой листовке, адресованной советским летчикам, за неповрежденный бомбардировщик предлагалось 10 000 долларов (именно долларов, а не финских марок) и бесплатный проезд в любую страну на выбор. Чтобы проиллюстрировать радужную жизнь, ожидающую перебежчиков на Западе, в листовке был изображен особняк во Флориде. Кроме того, в статье был воспроизведен кадр из фильма «Летчик-испытатель» 1938 года, на котором изображены Кларк Гейбл и Спенсер Трейси, выходящие из самолета, рука об руку с улыбающейся Мирной Лой. Возможно, мисс Лой повезло, что откликнуться на такое предложение желающих так и не нашлось! Попытки аналогичным образом приобрести советские танки также не увенчались успехом^66.

Одна из тем, часто встречающаяся в финской пропаганде, оказалась более эффективной: смерть, ожидающая русских в холодных бесплодных землях Финляндии. Типичный пример – листовка, на которой изображен обмороженный труп, а ниже – жирная надпись: «БЕЛАЯ СМЕРТЬ». В кратком сопроводительном тексте говорилось об истине, которая была слишком очевидна для продрогших от холода русских: «Вы не сможете бороться с этим врагом – морозом. Вы не видите его, но он везде вокруг вас»67.

В других материалах приводились реальные фотографии с горами трупов, застывших в гротескных позах на местах катастроф Красной армии в северных лесах. В послевоенных беседах советские чиновники называли финнов очень жестокими за использование таких фотографий.

Иногда рассказы о русских потерях сопровождались фотографиями голодающих детей – мрачное напоминание о том, что в случае гибели солдата его семья останется без средств к существованию. Это тоже было актуально: многие из мобилизованных очень тревожились за своих родных. Соловьев рассказал о трагической судьбе сапера, который бросился на финский опорный пункт с взрывчаткой в тщетной надежде, что будет ранен. Тогда его отправят домой, и он сможет помочь голодающей семье…69

Другой распространенной темой было то, как хорошо финны обращались со своими пленными. В прессе нередко появлялись фотографии пленных, курящих сигареты и весело болтающих в уютных помещениях. Как отмечали финские полевые командиры, подобные статьи возмущали солдат, которые переносили тяжелые испытания на фронте и поэтому могли решить больше не брать пленных^70. Ненависть простых солдат к русским захватчикам в любом случае была настолько сильна, что пленных иногда расстреливали, несмотря на приказы, которые запрещали это делать^71.

Пропаганда обеих сторон, рассчитанная на «внутреннее потребление», была, как правило, лишена изящества в той же мере, как и та, что была направлена на противника. Генералы Хейнрихс и Вальден критиковали всю финскую пропаганду, причем Вальден даже несколько раз звонил маршалу Маннергейму, чтобы пожаловаться на конкретные материалы, выпущенные Генеральным штабом. Маршал соглашался с критикой, но он не мог лично контролировать все. Большая часть материалов в прессе военного времени была легкомысленной, а к врагу относились с насмешкой. Хейнрике описал это так:

«Редко когда пропаганда демонстрировала более примитивное психологическое чутье и полное игнорирование общественного мнения… Редко когда… полевой армии скармливали столь низкопробную пропаганду»72.

В русском лагере партийная линия оказалась еще менее успешной. Хотя многие в Красной армии поначалу верили, что они участвуют в праведном крестовом походе, чтобы освободить финский пролетариат от гнета правящего класса, решительное сопротивление, которое оказывал обычный финский солдат своему «освобождению», быстро развеяло этот миф^73. Однако эти измышления постоянно повторялись в прессе; уже 23 февраля 1940 года «Известия» заявили, что Красная армия «оказывает братскую помощь финскому народу в его борьбе с бандой Маннергейма – Т аннера».

Официальные ежедневные коммюнике Ленинградского военного округа также едва ли внушали доверие к советскому руководству. Отступавшие после сражения под Толваярви 12 декабря, должно быть, крайне удивились, прочитав, что «советские войска продолжают наступление на всех фронтах»74. В течение всего периода с 27 декабря по 4 января ежедневные сводки лишь констатировали, что «на фронте ничего существенного не произошло» (иногда сопровождаемые краткой заметкой о воздушной активности); это был период, когда Красная армия потерпела свое самое унизительное поражение в войне – под Суомуссалми.

После громкой шумихи в начале декабря практически полное молчание советской прессы на рубеже года должно было озадачить и раздражать сражающихся на фронте солдат. Лаконичная фраза «на фронте ничего существенного не произошло» была единственным упоминанием о войне во всех номерах «Правды» и «Красной звезды» за 31 декабря. Под Новый год «Известия» опубликовали столь же краткое коммюнике, хотя в нем семь абзацев было посвящено военным действиям в Китае и десять – войне в Западной Европе и операциям на море. В этих условиях задача советского политрука по мотивации солдат становилась действительно крайне сложной!75

В то время как моральное состояние Красной армии к концу декабря являлось в целом низким, настроение финнов повышалось пропорционально их боевым успехам. В Рождество они почувствовали, что у них есть все основания благодарить Господа, даже если по поводу Нового года и оставались некоторые неясные предчувствия. К изумлению обеих воюющих сторон, Красная армия до сих пор не захватила и не удержала ни одной важной цели, за исключением практически беззащитного Петсамо. Более того, на всем протяжении к северу от Карельского перешейка финны вырвали инициативу у противника. В относительном спокойствии тех рождественских дней финны из всех слоев общества с воодушевлением распевали традиционные гимны и горячо молились. Особое значение приобрел «Господь – наш меч, оплот и щит».

Как это иногда бывает в тяжелые времена, религиозное возрождение было в самом расцвете. Не только жители обычно благочестивых регионов юга Центральной Финляндии, но даже «бездушные» люди в те дни тянулись к церкви; это явление стало частью того, что позже стало известно как дух Зимней войны (другими составляющими являлись беспрецедентное национальное единство и стоическая решимость сражаться вопреки всему). Полковые капелланы были заняты не только меланхоличной рутиной по написанию писем ближайшим родственникам всех павших и отправкой тел погибших родным, но и проведением как можно большего количества религиозных служб для фронтовиков. В тот памятный рождественский день большая часть финской армии молилась не в церкви, а на лоне природы; во время утренней службы луна освещала заснеженные ели и сосны. Возможно, именно духовное осознание момента заставило многих суровых воинов, от которых нельзя было ожидать поэтических прозрений, отметить красоту своего любимого леса в тот святой день^76.

Традиционный рождественский ужин с ветчиной подавался всей армии; одни части получали его, по обычаю, 24-го, другие – по необходимости – 25-го. Полевая армия и многочисленные раненые в военных госпиталях, несомненно, питались лучше, чем гражданское население. По случаю праздника выдавалось немного спиртного, по несколько унций на человека. Получали много подарочных посылок с продуктами и теплой одеждой – от родственников, различных организаций родного города и неизвестных Лотт. Порой даже лошадей укрывали одеялами от дарителей^77.

На спокойных участках фронта проводились скромные торжества. В палатках и хижинах развешивались еловые ветки, украшенные простыми свечами. Полковник Паяри, посетивший свои части на линии реки Айттойоки, в командную палатку одного из батальонов принес звезду для елки. Полковник Экхольм, истинный гурман, офицерам штаба в Иломантси принес около полуфунта икры^78.

Хотя во время зимних праздников Красная армия перешла в наступление только на участке Тайпале (как мы уже видели, неудачно), советская авиация действовала повсеместно. Нелетная погода, установившаяся 2 декабря, улучшилась после 18-го числа; советские бомбардировщики, воспользовавшись ясным небом, появились над финскими городами и деревнями. В последнюю неделю декабря усилились атаки на гражданские центры. Сотрудники американского посольства, в целях безопасности переехавшие из Хельсинки в Бад-Гранкулла, только в день Рождества насчитали в небе не менее трех десятков вражеских бомбардировщиков^79.

Естественно, целью советской авиации являлась и зона боевых действий. 24 декабря получил сильные повреждения штаб Паяри. Среди погибших в канун священного праздника был капеллан Вахервуори. На Рождество оперативная группа «Паяри» вновь подверглась атакам, но они на данном участке прекратились после того, как появившиеся в небе финские истребители сбили четыре советских бомбардировщика. В то утро религиозные службы на линии фронта во многих случаях прерывались воздушными налетами^80.

Рождество в Миккели также было встречено с достоинством. В отеле «Сеурахуоне», где проживал маршал Маннергейм, состоялась небольшая вечеринка для офицеров штаба. Это был единственный случай за всю войну, когда в штабе пили шампанское, хотя спиртное к маршальскому столу подавалось всегда^81.

Маршал Маннергейм по возможности придерживался жесткого графика работы в штабе. Независимо от того, когда он ложился спать, вставал он всегда в 7 утра. Ровно через час, безупречно выбритый, он завтракал в маленькой комнате в задней части отеля; при этом более просторная и лучше обставленная столовая была выделена для младших офицеров штаба.

После завтрака он отправлялся в расположенную неподалеку от гостиницы начальную школу, где у него был рабочий кабинет. Ему нравилось ходить на работу и с работы, так как это позволяло размять ноги и потом расслабиться после напряженного дня.

В полдень он обедал со старшими офицерами: генерал-лейтенантом Оешем, начальником Генерального штаба; полковником (с 26 февраля 1940 года генерал-майором) Айро, генерал-квартирмейстером; генерал-майором Кекони, который в 1918 году был адъютантом главнокомандующего, а теперь служил в штабе доверенным офицером связи и заодно прослыл увлекательным рассказчиком; и его извечным адъютантом, майором Грёнваллем. Время от времени приглашались и другие офицеры.

За маршальским столом соблюдалась простая, но строгая формальность, которая немного менялась лишь в присутствии важных гостей. Хозяина обслуживали первым, и потом он ждал, пока всем подадут первое блюдо, и только потом сам приступал к еде. Между первым и вторым блюдами до краев наполнялись большие бокалы со шнапсом. Когда хозяин вытягивал руку и поднимал свой бокал в молчаливом тосте, остальные делали то же самое. Во время этой церемонии многие проливали свой напиток, а саму церемонию специально затягивали, чтобы подразнить того или иного гостя. После того как первый бокал опустошался «до дна», выпивали еще по полбокала. Горячее блюдо сопровождал бокал пива, а завершала трапезу ровно одна чашка кофе. За кофе разрешалось курить, но только после того, как маршал закурит сигару.

Если присутствовали крайне важные гости, произносились официальные тосты и подавались вино и бренди. Для таких случаев составлялись печатные меню; обычно адъютант просто заранее сообщал работникам кухни о пожеланиях маршала. Привередливый гурман, тот обожал брусничную кашу и заказывал ее почти ежедневно.

Когда хозяин пребывал в хорошем настроении, разговор мог зайти о лошадях, – затронув тему, столь дорогую сердцу бывшего генерала кавалерии. Обсуждались и другие, более отвлеченные темы. Шутки в курительной комнате были совершенно чужды его натуре, но безобидный военный юмор он любил. В других случаях трапеза проходила в молчании, частные беседы за его столом были делом неслыханным, а насущные военные проблемы он здесь не обсуждал.

После обеда он возвращался в здание школы для работы. Когда позволяла обстановка, то иногда Маннергейм дремал прямо в кресле. Майор Грёнвалль следил за тем, чтобы в такие моменты маршала никто не беспокоил.

Вечерняя трапеза в отеле «Сеурахуоне» обычно проходила так же пунктуально, как и полуденный обед. По ее окончании, в 20:30, маршал возвращался в кабинет для приема вечерних сводок и депеш. Полковник Айро дважды в день докладывал ему обо всех военных операциях. Главнокомандующего неизменно беспокоили потери финнов, поскольку личный состав был весьма дефицитным и невосполнимым ресурсом; он хотел получать подробную информацию о людских потерях, а если погибали офицеры, то хотел знать всех поименно.

Главной переменной в этом распорядке дня в Миккели было время отхода ко сну. Иногда ему удавалось вернуться в отель к полуночи, но чаще 72-летний маршал ложился спать не раньше 3–4 часов ночи. Перед сном любил выпить рюмку-другую виски и полистать газеты, особенно предпочитая Journal de Geneve за освещение международных новостей.

В редких случаях, когда позволяла боевая обстановка, старый воин-государственник иногда вспоминал со своими ближайшими соратниками о своих долгих и насыщенных событиями карьерах, о странной и извилистой тропе, которая привела его в Миккели и к нынешнему ответственному посту. Хотя он никогда и ни с кем полностью не делился своими мыслями, он был более откровенен в обсуждении своей службы в императорской русской армии, чем своей последующей роли в Финляндии^82.

Первый этап карьеры барона Карла Густава Эмиля Маннергейма по воле судьбы начался, когда в 1886 году он был отчислен из Финляндского кадетского корпуса за самовольную отлучку. Как отпрыск дворянской шведско-финской семьи (скорее швед, чем этнический финн), он вскоре был принят в Николаевское кавалерийское училище в Санкт-Петербурге, а оттуда – после года службы в Польше – в элитный кавалергардский полк. Этническое происхождение (кроме еврейского) не было серьезным препятствием в императорской России, если не вызывала сомнений лояльность режиму. Таким образом, горизонты, открывающиеся перед молодым кавалергардом, были намного шире, чем у выпускника местечкового Финляндского кадетского корпуса.

Высокий, статный дворянин иногда назначался для службы во внутренней охране Зимнего дворца, его приглашали на большие приемы и балы, он вошел в контакт с императорской семьей, словом, пользовался всеми привилегиями блестящего столичного общества. В 1892 году он женился на Анастасии Араповой, дочери московского обер-полицмейстера. До развода (они развелись в 1919 году) супруга родила ему двух дочерей. На последней коронации Романовых в 1896 году он был одним из четырех офицеров, удостоенных чести стоять в церемониальном карауле у тронов Николая и Александры. Несмотря на то что молодой офицер был вынужден стоять неподвижно в течение четырех с половиной часов, всю помпезность и обстановку он счел «неописуемо великолепными».

В 1897 году он получил должность при Придворной конюшенной части, которая давала возможность поездок в Германию, Австро-Венгрию, Бельгию, Францию и Англию, где он приобретал чистокровных лошадей для императорских конюшен. Помимо удовлетворения страсти к лошадям, эти поручения давали и другие возможности. Например, он был удостоен чести обедать с кайзером Вильгельмом II и германской императрицей.

Для него была открыта дорога к беззаботной, веселой и весьма прибыльной жизни придворного офицера, но он все-таки выбрал более трудную службу профессионального военного. В 1903 году он подает прошение о переводе в Офицерскую кавалерийскую школу, где служит под началом известного и талантливого тактика, генерала Брусилова. Когда в 1904 году началась Русско-японская война, подполковник Маннергейм вызвался служить в 52-й Нежинский гусарский полк, несмотря на отговоры Брусилова, который не считал такую затею достойной Маннергейма.

Россия оказалась плохо подготовлена к войне, которую во многом спровоцировала ее дипломатия. Энергичный и наблюдательный штабной офицер многому научился, сопоставляя неуклюжее командование русских с ловкой тактикой японцев и умелым применением современных вооружений. Во время одной из кавалерийских вылазок был смертельно ранен ординарец Маннергейма, а самого его из-под сильного обстрела вынес его жеребец. Во время операции по спасению попавшей в мешок 3-й пехотной дивизии его драгуны под прикрытием тумана зашли в тыл японцам и, проведя стремительную атаку, обратили их в бегство. За этот подвиг Маннергейм был произведен в полковники.

Осенью 1905 года после окончания войны полковник Маннергейм вернулся в Петербург. В 1906 году он получил длительный отпуск для лечения ревматизма. Этой передышкой он воспользовался, чтобы посетить родину, где, будучи членом архаичного дворянского сословия, участвовал в последнем сословном представительном собрании дворянской ветви Маннергеймов. На этом собрании сословия добровольно уступили свои полномочия однопалатному парламенту, избранному мужчинами и женщинами старше двадцати четырех лет. Это было единственное прямое участие будущего президента Финляндии в финской политике до потрясений 1917–1918 годов.

Из Хельсинки Маннергейма отозвал начальник Генерального штаба, который предложил ему уникальное и сложное задание: двухлетнее путешествие по Центральной Азии, от Русского Туркестана до Пекина. Предстоял путь длиной около 5000 миль, большую часть которого можно было преодолеть только верхом. Задача состояла в том, чтобы доложить об обстановке в Северном Китае и собрать топографическую и прочую информацию, представляющую военную ценность. Понимая, что он получит также немало возможностей для сбора научных данных, полковник Маннергейм вызвался сотрудничать с Финно-угорским обществом и Национальным музеем в Хельсинки. Чтобы подготовиться к этому длительному путешествию, он читал все, что только попадалось под руку, – начиная с трудов Марко Поло. Ощутимым результатом трудной поездки стали два толстых тома скрупулезно собранных данных и описаний путешествий (определенно предназначенных отнюдь не для того, чтобы увлечь ищущего развлечений туриста), а также неиссякаемый интерес к восточным культурам^83.

Летом 1908 года с огромным облегчением аристократ-эпикуреец вернулся из первобытной среды Центральной Азии в комфортные условия европейского общества. Следующим его назначением стало командование 13-м Владимирским уланским полком, расквартированным в Центральной Польше. Улучшение подготовки этого ничем не выделявшегося подразделения получило одобрение инспектора кавалерии, и через два года Маннергейм был произведен в генерал-майоры и направлен в Варшаву в качестве командира императорских гвардейских улан. В 1914 году последовало назначение командующим гвардейской кавалерийской бригадой в Варшаве. Это были счастливые годы, когда приятные военные обязанности он совмещал с удовольствиями польского общества. У него было много друзей среди местной знати, и он был принят в элитный Ciecle de Chasse, жокейский клуб Польши. Он также сопровождал царскую семью на охоту в Спала, императорские охотничьи угодья под Варшавой. Там в 1912 году он был зачислен в свиту его величества, что давало ему право на неофициальный допуск к государю.

Во время Первой мировой войны на Восточном фронте происходили масштабные маневренные сражения, в отличие от статичной траншейной войны во Франции. Ключевым фактором являлась кавалерия, и генералу Маннергейму довелось принять участие во многих наступательных и оборонительных операциях. Он служил под началом своего старого командира, генерала Брусилова, который в начале 1915 года доверил ему командование 12-й кавалерийской дивизией.

В июне 1917 года, через три месяца после падения монархии и образования в Петрограде Временного правительства, он был произведен в генерал-лейтенанты и стал командующим 6-м кавалерийским корпусом. К тому времени русская армия уже была на пути к полному развалу. Когда (в августе) ему не удалось добиться наказания мятежных солдат, арестовавших монархически настроенного младшего офицера, и когда (в сентябре) премьер Керенский арестовал главнокомандующего генерала Корнилова, генерал Маннергейм принял решение подать в отставку. Его службу, как и в самом ее начале, завершил счастливый поворот судьбы. Падение с лошади послужило поводом для отъезда в Одессу, чтобы подлечить вывихнутую лодыжку. Там он узнал о большевистской революции. Большевизм и все, что с ним было связано, шло вразрез с его консервативными и аристократическими пристрастиями. Он даже испытывал отвращение при виде генералов, несущих свой собственный багаж. Новый советский режим представлял угрозу для его жизни, а заодно предвещал большие беды и для Финляндии. Когда мысли о сопротивлении большевистской революции, высказанные сослуживцам и членам царской семьи, остались без внимания, его решимость вернуться на родину только укрепилась. Окончание выдающейся 30-летней карьеры Маннергейма было ознаменовано авантюрной поездкой на поезде через революционную Россию в Петроград, а затем нелегальным переходом границы с Финляндией, которая только что, 6 декабря, провозгласила свою независимость.

Хотя не все осознали это сразу, роковой 1917 год должен был стать коренным переломным моментом в жизни всех россиян и большинства финнов. Но по меньшей мере один 50-летний финско-русский генерал прекрасно это осознавал^84.

Гражданский конфликт в Финляндии тлел уже давно. К октябрю 1917 года классовые отношения в стране обострились настолько, что оба лагеря имели собственные вооруженные силы – пролетарская Красная гвардия против буржуазной Белой (Гражданской) гвардии^85. Опасная ситуация осложнялась присутствием в Финляндии около 40 000 русских солдат, статус которых после Октябрьской большевистской революции и провозглашения Финляндией независимости в декабре был неоднозначным. В конце января 1918 года взаимные страхи и ненависть переросли в открытую войну.

Лишь в январе генерал Маннергейм узнал, что около 1800 финских добровольцев прошли подготовку в 27-м егерском батальоне, который был сформирован в германской армии в 1915 году. Когда почти за год до этого он обедал в Хельсинки со старыми сокурсниками и бывшими офицерами финской армии, они не открыли ему этого секрета. Среди егерских ветеранов – предполагаемого и фактического ядра будущего финского офицерского корпуса – накопилось сильное подозрение к генералу, который тридцать лет провел на службе у государства, считавшегося угнетателем Финляндии. Однако когда в начале 1918 года ведущие егерские офицеры встретились с ним лично, они сразу же признали его выдающиеся лидерские качества^86.

Генерал Маннергейм занял сложный пост главнокомандующего армией, которая существовала лишь в виде разрозненных групп плохо обученных добровольцев шюцкора (большинство егерей добрались до Финляндии только в конце февраля)87, основным оружием которых становилось лишь то, что они могли захватить в русских гарнизонах. Признанием организаторских способностей генерала, а также его стратегических талантов стало то, что всего за три с половиной месяца ему удалось организовать и привести к окончательной победе эту первую армию независимой Финляндии. Умелое командование и дисциплина одержали победу над численностью.

К моменту прекращения боевых действий в середине мая человек, который в январе был практически неизвестен у себя на родине, был провозглашен «спасителем» Финляндии. К сожалению, для значительного меньшинства он стал известен как белый мясник Маннергейм. Начиная с той короткой гражданской войны и по сей день он считался весьма противоречивой фигурой для своих соотечественников.

Едва замолчали пушки, как в конце мая главнокомандующий подал в отставку и тут же отбыл в Стокгольм. Причиной послужил план правительства передать финскую армию под управление Германии. Ранее он безуспешно противился просьбе правительства о вмешательстве Германии в боевые действия в Финляндии.

В новоявленном дерзком и наивном финском государстве, где мало кто из неопытных лидеров в полной мере осознавал взаимосвязь между целями и средствами во внешней политике и мало кто имел практическое представление о политике великих держав, барон Маннергейм был практически единственным искушенным государственным деятелем с широкими международными связями. Правительство с запозданием признало этот факт, когда обратилось к нему с просьбой спасти Финляндию от последствий ее недальновидной прогерманской политики. В октябре 1918 года, всего за месяц до того, как кайзер Вильгельм бежал из побежденной Германии в Голландию, финский парламент проголосовал за то, чтобы предложить корону его шурину, принцу Гессенскому. Теперь, когда победившие союзники не доверяли Финляндии, правительство попросило его посетить Англию и Францию, чтобы «починить» разорванные связи. Сначала он путешествовал как частное лицо, но в ноябре, во время его пребывания в Париже, финский парламент проголосовал за назначение его регентом, и 12 декабря, будучи уже в Лондоне, Маннергейм получил официальное подтверждение этой должности. Такой шаг, наряду с реорганизацией финского кабинета, способствовал выполнению его миссии: британское правительство обещало признать Финляндию, как только будет отозвано предложение принцу Гессенскому, отменены кандидатуры других прогерманских политиков и избран новый парламент. Влиятельные французские государственные деятели указывали, что эти же меры приведут к возобновлению дипломатических отношений с Францией, которые прервались, когда весной в Финляндию были приглашены германские вооруженные силы^90.

Будучи регентом, в начале 1919 года Маннергейм с энтузиазмом поддержал проект отправки финских добровольцев на помощь Эстонии в ее борьбе с Советской Россией за свободу и независимость. Очевидно, что только шовинизм русских белогвардейцев, отказавшихся признать независимость Финляндии, помешал более глубокому участию Финляндии в интервенции союзников в Россию. Тем не менее регент разрешил финским добровольцам присоединиться к восточно карельским нерегулярным частям в наступлении на Петрозаводск весной

1919 года. Несмотря на неудачу, финны захватили Реболы (Репола) и Поросозеро (Пораярви) (они были потом возвращены под советский контроль по условиям Тартуского мира, подписанного Финляндией и РСФСР в октябре 1920 года)91.

Хотя барон Маннергейм выступал за монархию в Финляндии, сама идея была дискредитирована историей с принцем Гессенским. Вместо короля по новой конституции, принятой в 1919 году, была создана республика с сильной исполнительной властью. На первых президентских выборах в июле Маннергейм, который отказался вступать в какую-либо политическую партию, потерпел унизительное поражение. Профессор Каарло Стольберг получил 143 голоса парламентариев, а Маннергейм – всего 50^92.

Окончание Первой мировой войны ознаменовало и конец целой эпохи. Рухнули архаичные династии Романовых, Габсбургов и Гогенцоллернов. Континент больше не сдерживался застойным, но внешне безмятежным господством наследственной аристократии, он бурлил от споров неопытных буржуазных (или якобы пролетарских) политиков-выскочек. Привычный упорядоченный мир барона Маннергейма, в котором правит самодостаточная элита, а простолюдины знают свое место, внезапно исчез; на смену ему пришел взволнованный и бурный новый режим. Маннергейм так и не смог полностью примириться с демократией; когда разрабатывалась новая конституция, он призвал назначить главой государства «сильную руку, которую не сдвинут с места партийные распри и не заставят растрачивать власть в правительстве путем компромисса»93, не понимая, что компромисс – это суть демократического правления. Понятно, что в новой Финляндской Республике он был изолированной и одинокой фигурой.

В течение следующих двенадцати лет человек, сыгравший столь выдающуюся роль в запуске государственного корабля, не занимал никаких официальных постов. Как частное лицо он оставался апостолом антикоммунизма. В разгар 1919 года, когда успехи Красной армии поколебали непримиримость белой России в вопросе о независимости Финляндии, он пытался привлечь финнов к участию в антибольшевистском крестовом походе. Посетив Лондон, он нашел там родственную душу в военном министре Уинстоне Черчилле. Из Парижа, где он встречался с премьером Клемансо и другими сторонниками интервенции, 28 октября он отправил открытое письмо президенту Стольбергу, в котором призывал Финляндию принять участие в наступлении на Петроград^94. Вероятно, ему повезло, что его совет отвергли, поскольку время, когда советский режим мог быть легко свергнут, прошло.

Когда союзники и их последние русские протеже ушли из Европейской России в 1919–1920 годах, вопрос об интервенции отпал, но барона Маннергейма продолжала волновать проблема внутреннего коммунизма. Крайне правое движение Лапуа 1929–1932 годов, возникшее как реакция на деятельность финских коммунистов, пользовалось его симпатией и поддержкой^95.

Как гражданин Маннергейм посвящал свое время различным социальным и гражданским проектам. Будучи почетным главнокомандующим шюцкора, он поддерживал активный интерес к этой организации и ее вспомогательному звену «Лотта Свярд». Он также был почетным президентом основанного им в 1920 году Союза защиты детей Маннергейма; это общество процветало и разрослось до сотен отделений, занимающихся благотворительной деятельностью в области здравоохранения, образования и воспитания молодежи. В 1922 году он стал председателем Финского Красного Креста. С присущим рвением он принял участие в международной конференции в Швейцарии и посетил Стокгольмскую ассоциацию, заложив основу будущего шведско-финского сотрудничества. В 1925 году для повышения эффективности и сокращения расходов он предложил соединить Союз Маннергейма с Красным Крестом^96.

Эта деятельность хотя и способствовала благополучию нации, была недостаточна, чтобы целиком использовать огромную энергию и таланты бывшего главнокомандующего и регента. Вероятно, ему было скучно, и нет никаких сомнений, что он страдал от одиночества. Он жил один, с несколькими слугами, в большом доме в районе Кайвопуйсто в Хельсинки. В 1919 году ему посчастливилось вернуть свои вещи из Варшавы, где они хранились в течение пяти лет после начала мировой войны^97. Свой дом он обставил в соответствии со своим мужским вкусом, до предела заполнив его запечатленными мгновениями своих путешествий, охоты, почестей и карьеры. Пока он жил там, дом приобретал атмосферу музея, в который ему предстояло превратиться после его смерти.

Здесь он развлекал своих многочисленных влиятельных знакомых, иногда совершенно спонтанно приглашая к себе того или иного человека. Однако, чтобы насладиться теплом настоящей дружбы, он никогда не мог в полной мере раскрепоститься в компании буржуазных генералов и штатских. Как метко выразился один из его сотрудников, «он был пленником собственного великолепия». В Финляндии у него был лишь один близкий друг – богатый промышленник Рудольф Вальден, с которым он познакомился в 1918 году. С тех пор Маннергейм считал Вальдена своим верным другом и «советником» – уникальный термин, который он использовал, когда ссылался на других людей^98.

В эти годы относительного бездействия барон находил время, чтобы предаваться своему увлечению охотой. В начале 1920-х годов он арендовал домик в Тироле, где каждую осень охотился на оленей и серн. В 1928 году он охотился в Индии и посетил другие незнакомые ему места в Азии – Сикким, Бирму и Багдад. Как обычно, этот космополитичный аристократ встречался с ведущими персонами везде, где бы он ни путешествовал. В Индии он был представлен вице-королю, будущему лорду Галифаксу, который во время Зимней войны был министром иностранных дел Великобритании. Во время своей второй поездки в Непал в 1937 году, когда ему было уже за 70, он впервые застрелил тигра^99.

В первые годы Великой депрессии в финской политике воцарилась правая реакция. В 1930 году все организации коммунистического фронта были объявлены вне закона, а в следующем году президентом был избран консервативный «крепыш» Свинхувуд. Новый президент назначил генерала Маннергейма председателем реорганизованного Совета обороны, понимая, что в случае войны тот станет главнокомандующим вооруженными силами страны. В мирное время он отвечал за организацию армии, планирование оборонного бюджета и смежные вопросы, связанные с военной готовностью. С момента своего назначения в 1931 году и до самого начала войны 30 ноября 1939 года председатель оказался втянутым в бесконечные споры с парламентом по поводу ассигнований – конфликт, из-за которого он не раз подумывал об отставке со своего неблагодарного поста^100.

Однако было и несколько приятных моментов. В 1933 году правительство присвоило ему звание фельдмаршала и вручило маршальский жезл; он остается единственным финном, удостоенным такой чести^101.

Маршал Маннергейм имел возможность лично наблюдать за развитием военной авиации. В 1934 году он был приглашен на выставку Королевских ВВС в Хендоне, а в следующем году посетил Германию, чтобы ознакомиться с ее бурно развивающейся авиационной промышленностью. По возвращении из каждой из поездок он призывал усилить подготовку к решению проблем, связанных с этим новейшим видом вооруженных сил.

В 1936 году он снова был в Англии, на этот раз представляя Финляндию на похоронах короля Георга V. Он воспользовался этой возможностью, чтобы в неформальной обстановке обсудить международную ситуацию с министром иностранных дел Иденом и королем Эдуардом VIII. Он живо интересовался данной темой, предвидя всеобщую войну с присущими ей опасностями для Финляндии. Когда в 1938 году ему пришлось по состоянию здоровья вернуться на континент, он вновь посетил Лондон и Париж, чтобы в условиях надвигающейся мировой угрозы обсудить эту проблему с ключевыми военными и дипломатическими фигурами. Убедившись в неизбежности войны, в начале 1939 года он смог добиться скромного увеличения ассигнований на оборону Финляндии…

Никто лучше председателя Совета обороны не знал слабых мест финской армии и не понимал маячившей перед ней угрозы. Несмотря на свои неизменно антисоветские взгляды, он убеждал министра иностранных дел Эркко пойти на уступки, когда в марте 1939 года советское правительство потребовало аренды некоторых стратегических островов на подступах к Ленинграду. Он также пытался убедить президента Каллио и премьер-министра Каяндера в том, что эти беззащитные острова бесполезны для Финляндии и что обмен территориями, предложенный наркомом иностранных дел Литвиновым, сохранит целостность и престиж страны. Он даже пошел на то, чтобы предложить то, о чем Литвинов даже не упоминал, – перенести ближайшую к Ленинграду границу на 5–6 миль западнее. Но его советы не нашли отклика в головах, затуманенных соображениями внутренней политики; специальный советский представитель был вынужден вернуться в Москву с пустыми руками…

Когда в октябре Сталин возобновил переговоры, положение Финляндии на переговорах резко ухудшилось. На смену любезному Литвинову пришел грубый Молотов, что было вызвано сближением Сталина с Гитлером; пресловутый пакт Молотова – Риббентропа фактически передал Финляндию под контроль СССР; Англия и Франция были поглощены своими собственными военными проблемами; а советские претензии теперь звучали значительно жестче, чем в марте. Маршал Маннергейм вновь посоветовал пойти на уступки, но только на те, которые не нанесли бы ущерба безопасности Финляндии.

После срыва переговоров и отъезда финской делегации из Москвы 13 ноября опасность войны резко обострилась. Когда правительство не утвердило дополнительные ассигнования на оборону, о которых он недавно просил, Маннергейм попросил освободить его от обязанностей председателя Совета обороны^102.

Вторжение Красной армии 30 ноября 1939 года вывело маршала из кулис финской истории на центральную «сцену», где он оставался главным действующим лицом в течение последующих шести лет. Правительство, игнорировавшее его советы, было свергнуто, и новый кабинет министров военного времени поручил ему, казалось бы, невыполнимую задачу.

И вот он снова в Миккели, спустя почти 22 года после того, как выбрал этот тихий городок для размещения своего штаба в предыдущей битве с коммунизмом. Эта новая война была, по сути, отсрочкой, попыткой оттянуть неизбежное поражение в отчаянной надежде на компромиссный мир. Но какой великолепной стала эта отсрочка! Одна из битв, которую мир запомнит надолго, достигла своего апогея как раз на рубеже 1939–1940 годов.

Глава 4

«Белая смерть»

Нет, тебя там околдуют,

Околдуют и оставят

Голову твою в сугробе,

Эту руку на морозе,

Чтоб рукой не смог ты двинуть

И ногой ступить не смог бы.

Руна III

Стратегически важная деревня Пуоланка находится на пол пути между советской границей и Оулу; последняя является ключевым узлом на единственной железной дороге, связывающей Финляндию со Швецией, – и конечной целью 163-й дивизии. В Пуоланку можно попасть с северо-востока по дороге из Перанки, а с юго-востока – по дороге из Хюрюнсалми. Когда в первых числах декабря два полка 163-й дивизии, продвигавшиеся из Юнтусранты, достигли дороги Перанка – Хюрюнсалми, они разделились, чтобы атаковать обе эти деревни. Ведущий полк, 81-й, двинулся на юг к Суомуссалми, где 7 декабря соединился с 759-м полком, наступавшим из Раате; их задача состояла в том, чтобы двигаться на Пуоланку через Хюрюнсалми. Большая часть 662-го полка под командованием Шарова повернула на север, намереваясь атаковать Пуоланку со стороны дороги на Перанку^1.

Генерал-майор В.Э. Туомпо, командующий группой «Северная Финляндия», развернул свои скудные силы, чтобы противостоять неожиданному натиску из Юнтусранты. Из далекого Куусамо он направил отдельный батальон ЕгР-16 майора И. Паллари на юг через Перанку. Первая рота прибыла в район озера Пииспаярви в час ночи 6 декабря, а остатки батальона присоединились к ним около полудня. Финны сразу же вступили в бой с частями 662-го полка, которому командир дивизии Зеленцов в тот же день приказал занять Перанку. Несмотря на двукратный численный перевес противника, войска Паллари, занимавшие хорошие оборонительные позиции у пролива Пииспаярви, остановили продвижение Шарова в нескольких милях от цели. 7-го числа захватчики все еще пытались наступать, но на следующий день финны контратаковали и вынудили русских перейти к обороне^2.

В бою 8 декабря майор Паллари был ранен. Его заменил подполковник Пааво Суситайвал, который ради отправки на фронт попросил освободить его от обязанностей члена парламента. Вскоре полковник Суситайвал получил в командование все подразделения, действующие к северу и востоку от дорожного стыка Паловаара (оперативная группа «Суси»), а капитан Салске принял на себя командование батальоном ЕгР-16^3.

Со стороны советского 662-го полка финны встретили не такое сильное сопротивление, как ожидали. Командир Зеленцов сохранил свой третий батальон в расположении дивизии, в результате чего под командованием у Шарова осталось чуть меньше 2000 человек. Однако численность русского подразделения не компенсировала низкую материальную оснащенность личного состава. Как жаловался Шаров 11 декабря в рапорте 47-му армейскому корпусу, его войскам не хватало теплой одежды и сапог, маскировочных костюмов и даже достаточного провианта. К 13 декабря он был вынужден отправить обратно 48 человек с обморожениями и не получил замены ни для них, ни для 160 раненых в бою. Кроме того, он признал низкий моральный дух и боеспособность, факты дезертирства и то, что «часть офицеров запаса не может справиться со своими людьми». За неделю до этого своими же солдатами был убит политкомиссар Боевский, прикомандированный к подразделению артиллерийской поддержки^4.

Карта 10. Сражение под Суомуссалми

К 11 декабря 662-й полк занимал оборонительные позиции в районе Хаапаваары. Ему противостояли финские войска в Кетоле, на противоположном берегу озера Пииспаярви. 14 и 15 декабря Шаров предпринял решительную атаку, в ходе которой его первый батальон достиг деревни Кетола, но затем отступил под сильным пулеметным и минометным огнем. Единственным результатом стало то, что потери полка выросли еще на 150 человек^5.

Между тем более серьезную угрозу представляли собой крупные силы Красной армии, сосредоточенные в Суомуссалми для наступления на Хюрюнсалми. 7 декабря, в день падения Суомуссалми, маршал Маннергейм приказал полку JR-27 выступить из Кеми в этот проблемный район. Полковник Хьялмар Сииласвуо, ветеран егерей, во время доклада генералу Туомпо в Каяани узнал, что ему предстоит задействовать полк JR-27 в качестве ядра новой бригады, которой поручено нанести поражение советской 163-й дивизии. Это была сложная задача для резервных сил, у которых не было ни артиллерии, ни зенитных и противотанковых орудий, ни даже достаточного количества палаток и зимней одежды^6.

Однако в этом районе уже выпало больше 30 см снега, что облегчало маневрирование финских лыжников и вместе с тем ограничивало передвижение противника. Кроме того, большинство бойцов JR-27 были выносливыми лесорубами, которые были рады, что их отправили воевать в северные леса, а не на Карельский перешеек, и их быстрое развертывание в зоне боевых действий стало неприятным сюрпризом для командира Зеленцова и штаба 163-й дивизии. В то время как Советы удивили финскую армию новой дорогой к границе в направлении Юнтусранты, они, в свою очередь, видимо, не знали, что финны только что завершили строительство железной дороги Контиомяки – Тайвалкоски до Хюрюнсалми, примерно в 25 милях от Суомуссалми, поэтому уже 8 декабря полковник Сииласвуо и первые подразделения его бригады прибыли на станцию. Когда на следующий день русские попытались продвинуться к Хюрюнсалми, они были отброшены огнем пулеметов, прикрывавших дорогу у парома к югу от Суомуссалми. К 10-му числу вся бригада Сииласвуо (полк JR-27 плюс два уже задействованных в боях батальона – всего около 4700 человек) была развернута для контрудара, назначенного на следующий день^7.

Для измотанных войск прикрытия и пограничников, которые с самого начала сражались с двумя советскими полками, появление солдат полка JR-27 оказалось как нельзя более кстати. Лейтенант Эл о, молодой школьный учитель, чей измотанный отряд за неделю беспрерывных боев понес большие потери, не зная о подошедших подкреплениях и чувствуя безнадежность ситуации, застрелился перед самым их прибытием. Начальник штаба полковника Сииласвуо, капитан Алпо Марттинен, по прибытии в район боевых действий первым делом сообщил о том, что на подходе целая финская дивизия. Эта была ложь, но ложь во спасение, и она возымела желаемое действие – все-таки подняла боевой дух финских солдат!8

В долгую ночь с 10 на 11 декабря части полка JR-27 переместились в район сбора к юго-востоку от Суомуссалми, примерно в 5 милях к югу от дороги на Раате. 11-го числа, продвигаясь через лес, финнам удалось перерезать эту жизненно важную коммуникацию, несмотря на подкрепление, которое русские доставили туда на грузовиках. Затем основные силы полка JR-27 двинулись на запад к Суомуссалми, заняв несколько миль Раатской дороги, но были остановлены упорным сопротивлением русских. Две роты были направлены на восток, чтобы установить заслон на кряже между озерами Куйвасъярви и Куомасъярви, примерно в 6 милях к юго-востоку от деревни, чтобы не допустить подхода подкреплений к позициям 163-й дивизии^9.

Одновременно другой финский батальон нанес удар по северной линии коммуникаций противника у Хулконниеми, к северо-западу от Суомуссалми. Русские войска в этом районе едва ли могли разгромить один батальон, но финны все-таки смогли затруднить продвижение противника по последней дороге, ведущей к деревне^10.

В течение следующих двух недель бригада Сииласвуо удерживала инициативу, отбив большую часть деревни и совершая постоянные рейды в тылы противника по северному маршруту снабжения русских. Эти атаки против хорошо окопавшихся и численно превосходящих вражеских сил, поддерживаемых артиллерией и многочисленными танками, обходились финнам недешево; тем не менее они достигли своей цели – сдерживали противника до тех пор, пока не удалось собрать достаточные подкрепления для его разгрома^11.

Первая финская батарея прибыла на фронт 16 декабря: это были четыре старых 76,2-мм орудия образца 1902 года. Через два дня прибыла вторая батарея, а 20-го числа были получены два противотанковых орудия. 22 декабря полковник Сииласвуо узнал, что его подразделение будет переформировано в дивизию, которая получит прежнее обозначение – 9-я дивизия. На Рождество он получил долгожданный «подарок» в виде пяти батальонов: три плохо укомплектованных батальона полка JR-64, недавно сформированный партизанский батальон «Сисси» Р-1 и легкий батальон капитана Пааволы; все эти подкрепления довели численность 9-й дивизии до 11 500 человек^12.

Тем временем финский велосипедный батальон, РРР-6, в начале декабря был сосредоточен в Юли-Няльянкя. Командир батальона, майор Ярвинен, получил задание оборонять этот район, вытеснив противника с второстепенной дороги, которая соединяется с дорогой Перанка – Хюрюнсалми примерно в двух милях к северу от Суомуссалми. На начальном этапе наступления РРР-6 был придан оперативной группе «Суси», но, когда ее части приблизились к оперативному району 9-й дивизии, она перешла в подчинение к полковнику Сииласвуо. 17 декабря группа Ярвинена начала наступление и на следующий день достигла Вяякио. К 22-му числу она перекрыла перешеек между озерами Алаярви и Коваярви и могла координировать дальнейшие действия с 9-й дивизией^13.

Одновременно с выдвижением РРР-6 основные силы ЕгР-16 развернулись в Тервавааре для фланговой атаки на дорожный узел Паловаара, а остальные части батальона продолжали сковывать главные силы советского 662-го полка в районе озера Пииспаярви. К 23 декабря лыжные отряды подошли к Паловааре, где в течение нескольких дней атаковали советские колонны снабжения^14.

В это время оперативная группа «Суси» была усилена недавно сформированным полком JR-65 подполковника К. Манделина, который в сильнейший мороз преодолел на грузовиках более 100 миль из Оулу. Полковник Суситайвал расположил это подразделение к северу от озера Пииспаярви, откуда оно с боями пробивалось на юг, к Рождеству достигнув окрестностей Хаапаваары^15.

Таким образом, на праздники основные части 662-го полка оказались под сильным давлением оперативной группы «Суси» и не могли выступить на помощь остаткам 163-й дивизии в решающих боях у деревни Суомуссалми. Напротив, войска Суситайвала 27 декабря захватили важный дорожный узел Паловаара, и в тот же день началось кульминационное наступление Сииласвуо^16.

Получив подкрепление на Рождество, полковник Сииласвуо быстро предпринял полномасштабную атаку на советскую 163-ю дивизию. Время приобретало ключевое значение, поскольку еще 13 декабря финская авиация обнаружила приближение с востока нового крупного соединения Красной армии. Как оказалось, это были части 44-й стрелковой дивизии. Именно это сообщение побудило маршала Маннергейма увеличить численность войсковой группы Сииласвуо с бригады до дивизии. 20 декабря в перехваченном советском радиодонесении – основном источнике финской разведки – говорилось, что 22-го числа в этот район прибудут крупные силы. По оценкам финнов, основные компоненты новой дивизии вышли на Раатскую дорогу 24 декабря^17.

Это вызывало тревогу, так как в заслонах было задействовано только две пехотные роты, усиленные минометами и орудиями. Важно было создать эффективную оборону и не допустить 44-ю дивизию к местам столкновений с 163-й советской дивизией. Эта важная задача была возложена на капитана Мякинена, офицера штабной разведки группы Сииласвуо. Чтобы не допустить прорыва этой слабой обороны или обхода ее свежими силами противника, финские лыжные отряды совершали рейды по уязвимым флангам русских, которые тянулись на многие мили вдоль дороги^18.

21 декабря капитан Мякинен покинул свой заслон, возглавив небольшой разведывательный отряд, который достиг озера Коккоярви в пяти милях к востоку (см. карту 12), не встретив на своем пути крупных сил противника. 23-го числа он бросил две свои роты на авангард вражеской дивизии, 25-й полк, чтобы сковать его, в то время как три других отряда одновременно наносили удары по флангам. Отряд капитана Контулы (около 200 человек) ударил с юга в районе фермы Хаукила, чуть более мили к востоку от заслона. Ему удалось уничтожить около 100 лошадей противотанкового подразделения русских, после чего финны отступили. Батальон капитана Лассилы (1/JR-27) ударил по Раатской дороге с юга у Коккоярви около 11 часов утра, развернувшись в обоих направлениях. Хотя они уничтожили один танк, два грузовика и полевую кухню, русские танки не позволили им взорвать шоссейный мост к югу от Коккоярви. Погибло всего два человека, при этом было уничтожено около 100 солдат противника, прежде чем полковник Сииласвуо приказал рано утром следующего дня вернуться на прежние позиции. Третье, самое малочисленное подразделение, ТО-1 лейтенанта Ларво численностью около 50 человек, которое должно было атаковать район Коккоярви с севера, не смогло даже добраться до дороги^19.

Несмотря на ограниченный успех, этот первый крупный удар по свежим подразделениям противника вызвал такое смятение и страх в их рядах, что 44-я дивизия так и не смогла воспрянуть духом. Небольшие, но весьма подвижные рейдовые группы финнов продолжали терзать противника на дорогах днем и ночью, нарушая линии снабжения, не давая спать и всякий раз убеждая излишне осторожного командира русских Виноградова в том, что в сумерках сосновых лесов скрываются гораздо более крупные силы врага. Подобные вылазки также обеспечивали финскую 9-ю дивизию отличной разведывательной информацией для планирования будущих операций^20.

Когда еще продолжались ожесточенные бои со 163-й дивизией, был предпринят дальновидный шаг, который облегчил проведение этих рейдов и впоследствии внес еще больший вклад в конечный результат. Была проложена ледяная дорога вдоль цепи замерзших и покрытых снегом озер (Алантеенъярви – Пярсямёнселькя – Вуоккиярви), которые идут параллельно дороге Раате на расстоянии от четырех до шести миль к югу (см. карту 10). Здесь солдаты-лыжники могли быстро, без изнурительных долгих переходов по пересеченной местности, перемещаться на свои участки атаки, а провиант и боеприпасы могли перевозиться на грузовиках или лошадях. В то же время начались работы по расчистке маршрута снабжения, связывающего Мойсиоваару, которая соединялась дорогой с железнодорожной станцией Хюрюнсалми в 20 милях к западу, с районом Вуоккиярви^21.

Благодаря этим дерзким рейдам слабый финский заслон устоял, но основным силам полковника Сииласвуо пришлось противостоять натиску частей 163-й дивизии, и при этом их не оставляло тревожное ощущение, что еще одна полнокрвная русская дивизия, находящаяся всего в 6–8 милях от них, может в любой момент прорваться к ним в тыл…

Главные силы Зеленцова, практически окруженные в районе Хулконниеми – Суомуссалми, 24 декабря предприняли яростную попытку прорыва. После интенсивной артиллерийской подготовки, в результате которой были переребиты все финские телефонные линии, русские в полдень продвинулись по обеим сторонам дороги, ведущей на юг от деревни. Сначала финны были вынуждены уступить часть своих позиций, но в последний момент потерянные позиции были снова отвоеваны в результате контратаки второго батальона полка JR-27^22.

На следующий день русские возобновили атаку в том же направлении, но уже меньшими силами. На Рождество части 163-й дивизии также пытались прорвать финский заслон на западе; они перешли по льду от Хулконниеми до полуострова Вуонанниеми, но и там были отброшены назад. Когда противник выдохся, 26 декабря полковник Сииласвуо отдал приказ о собственной атаке^23.

Главный удар финнов был направлен на вражеские позиции у Хулконниеми с северо-запада. Майор Каарле Кари, опытный командир, воевавший в этих местах с первой недели войны, для проведения операции получил в командование четыре батальона. Свои силы он разделил на две ударные колонны, объединив ветеранов с новобранцами полка JR-64, которые только что прибыли на фронт.

арта 11. Разгром 163-й дивизии

Подполковник Франс Фагерняс должен был бросить первый батальон своего полка JR-64 и четвертый запасной батальон в атаку с южной оконечности Вуонанниеми в направлении фермы Хулконниеми и главной дороги. Примерно в миле к северу капитан Марити Харола должен был нанести удар непосредственно по главной дороге силами второго батальона полка JR-64 и отдельного батальона ЕгР-15; после блокирования дороги на севере основные силы Харолы должны были продвигаться на юг к Суомуссалми. Два противотанковых орудия 9-й дивизии были распределены между двумя ударными группами Кари, которые также были дополнены саперами. Обе артиллерийские батареи Сииласвуо также были развернуты для поддержки наступления на вражеские позиции в Хулконниеми. Наступление было назначено на 27 декабря в 8 часов утра, когда еще не совсем рассветет…24

Примерно в восьми милях к северу батальон РРР-6 должен был начать скоординированную атаку в 7:30 утра, направив свои основные силы по восточному берегу озера Пирттаярви к дорожному узлу Кюлянмяки^25.

Более мелким отрядам были отведены вспомогательные роли: три роты капитана А. Пааволы, также недавно прибывшие, были размещены в Руоттуле на восточном берегу озера Киантаярви, в трех милях к северо-востоку от Суомуссалми. Паавола должен был начать операцию в 7:30, пресекая любые попытки перемещения противника по озеру; достигнув западного берега у Сопалы, его солдаты должны были продвигаться на юг, чтобы соединиться с основными силами майора Кари. Легкой роте под командованием лейтенанта Т.Э. Ханнилы было приказано занять позиции к востоку от Киантаярви, примерно в миле севернее Руоттулы, чтобы следить за перемещением противника по льду и обеспечивать безопасность финских подразделений на севере^26.

В ночь с 26 на 27 декабря одна из пехотных рот капитана Харолы при поддержке саперов перерезала дорогу в полумиле к северу от главной цели советской колонны. Повалив тяжелые деревья поперек дороги и заминировав созданные преграды, эти небольшие силы смогли во время танковой атаки удержать этот блокпост^27.

Бои 27 декабря были яростными, но исход сражения не решили. С момента пересечения узкого пролива у Вуонанниеми колонна полковника Фагерняса наткнулась на сильно укрепленные позиции противника и только в час дня добралась до фермы Хулконниеми, расположенной в двух милях к востоку. Хотя до главной дороги оставалось чуть более полумили, измученные атакующие, сделав три попытки, так и не смогли к ней пробиться.

Колонна капитана Харолы, действующая на северном фланге полковника Фагерняса, сумела пробиться к дороге, но была отброшена назад решительной контратакой русских при поддержке танков. Бой на этом участке дороги продолжался всю ночь.

При попытке переправы через озеро Киантаярви группа Пааволы наткнулась на несколько броневиков и небольшой отряд противника. Когда Паавола достиг западного берега в Сопале, было уже за полдень, и к сумеркам ему не удалось установить контакт с майором Кари и его группой.

27 декабря батальон РРР-6 добился ограниченного успеха; один из его отрядов перерезал дорогу к востоку от озера Пирттаярви (см. карту 10), уничтожив в завязавшемся бою пять советских грузовиков. К югу от реки Мюллюйоки основные силы батальона наткнулись на сильные позиции русских, которые в завязавшемся бою были взяты. Однако рота, продвигавшаяся к стыку дорог на Кюлянмяки, около полудня встретила упорное сопротивление, завершившееся контратакой русских войск. Ожесточенный бой продолжался до вечера; контратаку финны отразили, но развязкой у Кюлянмяки овладеть не смогли.

28 декабря батальон РРР-6 окончательно закрепился на дорожной развилке, удерживая свои позиции от новых ожесточенных контратак противника. К полудню колонна капитана Харолы также достигла главной дороги на своем участке; основные силы затем продолжили движение на юг к деревне, но на север был отправлен отряд, чтобы помочь РРР-6 в его неравном бою с целым полком пехоты и артиллерией^28.

Рано утром полковник Фагерняс возобновил атаку на Хулконниеми, овладел подступами к дороге и оттеснил противника на юг, к проливу. В этот момент капитан Марттинен, решительный начальник штаба 9-й дивизии, посоветовал полковнику Сииласвуо бросить в бой свой единственный резерв (первый батальон полка JR-27), чтобы замкнуть последние несколько сотен метров кольца, сжимающегося вокруг главных сил противника. Осторожный командир отклонил эту просьбу; возможно, его беспокоила советская 44-я дивизия, части которой застряли всего в нескольких милях восточнее. Около 9 часов утра оборона русских под натиском солдат Фагерняса внезапно рухнула; солдаты бежали со своих позиций, одни – в сторону деревни Суомуссалми, другие – на лед озера Киантаярви, некоторые в спешке бросали оружие. Это отступление решило судьбу 163-й дивизии, хотя бои с ее остатками продолжались еще два дня^29.

Когда финны захватили Суомуссалми и Хулконниеми, русские все еще располагали значительными силами на северо-западе в районе Кюлюнмяки – Кякимяки. Вскоре после полудня, когда полковник Сииласвуо наконец согласился выделить свой резерв, батальон капитана Лассилы был отправлен в Сопалу, чтобы выставить заслон перед группами противника, пытавшимся пробиться к озеру Киантаярви через лес. Полковник Фагерняс также выдвинул свою колонну на восточную сторону дороги, чтобы не дать русским уйти. Около полуночи основные силы капитана Харолы начали продвигаться на север в том же районе, местами по-прежнему встречая сильное сопротивление^30.

29 декабря в 10 часов утра майор Ярвинен запросил дополнительную помощь для батальона РРР-6, поскольку противник предпринимал отчаянные попытки прорваться из окружения. Полковник Сииласвуо перебросил к нему почти все подразделения, которые высвободились в результате разгрома русских на участке Хулконниеми – Суомуссалми; в противоположном направлении был отправлен только второй батальон полка JR-27, его задачей было усилить войска капитана Мякинена на Раатской дороге на случай контратак советской 44-й дивизии^31.

Подполковник Мякиниеми был назначен командиром внушительной оперативной группы, собранной для разгрома последнего оплота врага на севере. В нее входили первый и третий батальоны полка JR-27, первый батальон полка JR-64 и часть 4-го запасного батальона. Он начал атаку в 3 часа дня, когда короткий зимний день уже перешел в сумерки. В темном лесу финны столкнулись с разрозненными частями противника, пытавшимися добраться до озера Киантаярви. Первый батальон полка JR-27 четыре часа сражался с противником численностью до двух рот, после чего оставшиеся в живых русские поспешно отступили. Другой отряд русских численностью около полусотни человек наткнулся на обоз снабжения финского батальона в Сопале на западном берегу озера. Офицер тылового обеспечения лейтенант Миеттунен тотчас собрал боевую группу и в короткой стычке уничтожил всех вражеских солдат^32.

Отдельные бои продолжались всю ночь с 29 на 30 декабря, когда все больше и больше русских пытались пробиться к озеру. Ловушка полностью сработала лишь к утру, когда улучшилась видимость. Последняя отчаянная попытка русских прорваться на север в 10 часов утра закончилась гибелью около 300 красноармейцев. При этом трофеями финнов стали восемь полевых орудий, 50 грузовиков и 100 лошадей. К полудню последнее организованное сопротивление противника к западу от озера Киантаярви прекратилось^33.

163-й дивизии Красной армии больше не существовало – было лишь несколько сотен замерзших, голодных, напуганных людей, которые бросали оружие и в панике бежали к советской границе за Юнтусрантой, примерно в 20 милях к северо-востоку. Разгром перерос в бойню, поскольку финны нанесли авиаудар, а потом в погоню за незадачливой русской пехотой направили пять грузовиков с солдатами, вооруженными тяжелыми пулеметами, автоматами и даже противотанковыми пушками^34.

В этом первом и единственном бомбардировочном вылете против отступающих частей 163-й дивизии участвовали два из 18 бомбардировщиков, которыми располагала Финляндия: это были двухмоторные самолеты «Бристоль Бленхейм». Хотя три грузовика, отправленные в 8 утра из района Суомуссалми, повернули назад из-за снегопада, два все-таки продолжили путь и настигли вражескую колонну в 12 милях к северу. Практически все 400 русских солдат погибли на льду; при этом ранение получил лишь один финский солдат. На обратном пути финский отряд наткнулся на еще одну вражескую группу, которая также была уничтожена^35.

Продолжались действия по зачистке местности. Оперативная группа «Суси» получила приказ уничтожить небольшое скопление противника в Линне на северо-восточном берегу озера Киантаярви и очистила дорогу на Юнтусранту, где удалось скрыться нескольким отрядам противника^36.

В плен попало около 500 вражеских солдат, а еще в десять раз больше навсегда остались лежать в снегу. Вместе с тысячами снарядов финны захватили около 30 артиллерийских орудий и большее количество противотанковых пушек. Этим современным оружием финны смогли заменить свою устаревшую артиллерию и оснастить новые подразделения^37.

1 января 1940 года заголовок «Нью-Йорк тайме» гласил:

«ФИННЫ РАЗГРОМИЛИ ДИВИЗИЮ КРАСНЫХ».

Автор статьи назвал это «величайшей победой в конфликте, длящемся целый месяц». За успехи в боях маршал Маннергейм в своем приказе от 31 декабря объявил о награждении полковника Сииласвуо крестом Свободы^38.

9-я дивизия не стала почивать на лаврах, так как всего в нескольких милях от нее находились части советской 44-й дивизии. Невероятно, но командир Виноградов даже не предпринял решительной попытки спасти 163-ю дивизию, уничтожение которой происходило у него буквально под боком. 24 декабря его передовой отряд попытался переправиться через реку Куомасйоки, недалеко от озера Куомасъярви. На Рождество атака была возобновлена по льду озера, но небольшие силы капитана Мякинена отразили эти удары. 27 декабря Виноградов запланировал новую атаку дорожного заслона финнов на 10:30 утра следующего дня, но рейды двух финских рот рано утром 28-го заставили его отменить этот приказ и дать указание своей дивизии окопаться для обороны на Раатской дороге^39.

Несмотря на то что 44-я дивизия, по общему мнению, являлась отличным соединением, ее сильно моторизованные силы, обученные боевым действиям на открытой местности, где многочисленные танки и грузовики могли свободно маневрировать, в густых лесах Северной Финляндии оказались в крайне невыгодном положении. Поскольку солдаты не были обучены ходить на лыжах, которыми их снабдили в последний момент, они не могли успешно преследовать финских лыжников, которые появлялись внезапно и так же внезапно исчезали. Превосходство авиации также не имело большого значения, поскольку световой день длился всего 5–6 часов, погода была переменчивой, а густые леса надежно скрывали неуловимых финнов. Следовательно, 44-й дивизии, как и 163-й, приходилось сражаться вслепую, не имея возможности определить численность или дислокацию сил противника, в то время как сама она была вся на виду^40.

Пока в лесах к северу от Суомуссалми продолжались операции по зачистке, полковник Сииласвуо уже приступил к реализации хорошо продуманного плана по расчленению и последующему уничтожению 44-й дивизии, уязвимые фланги которой растянулись почти на 20 миль вдоль Раатской дороги от финского заслона до границы.

В канун Нового года партизанский батальон капитана Хяккинена, усиленный отдельной ротой, предпринял пробную атаку в район хутора Хаукила. Обойдя озеро Куйвасъярви с юга, они наткнулись на батальон противника и оттеснили его к востоку от озера. Донесение от них подтвердило, что в этом районе противник организовал сильную оборону; фактически, здесь были сосредоточены самые крупные силы 44-й дивизии – 25-й полк, усиленный вторым батальоном 146-го полка и большей частью артиллерии и танков дивизии, и атаку в этом районе необходимо было проводить значительными силами^41.

1 января разведгруппа из 50 человек (ТО-2) сообщила, что противник недавно занял район Эскола, примерно в полутора милях к югу от Раатской дороги, и закрепился вдоль другой дороги, в районе озера Коккоярви, и идущей в юго-восточном направлении к советской границе (см. карту 12). Поскольку та дорога была потенциально важна для финнов как маршрут снабжения – или отступления – советской 44-й дивизии, полковник Сииласвуо счел необходимым немедленно взять ее под контроль. В тот же день он направил легкий батальон капитана Пааволы в район Сангинлампи, примерно в трех милях к югу от Эсколы. Теперь ледяная дорога, которая была ранее расчищена к югу от Раатской дороги и шла параллельно ей, доказала свою ценность. В день Нового года подразделение Пааволы без труда преодолело 15 миль и расположилось на ночлег поблизости от хутора Мякеля^42.

Два более крупных ударных подразделения, оперативные группы «Кари» и «Фагерняс», также двигались по ледовой дороге в течение первых двух дней января, развертываясь из окрестностей Суомуссалми на позиции далеко на юго-востоке, откуда впоследствии могли наносить скоординированные фланговые удары. Батальоны майора Кари расположились на отдых у хутора Мякеля, а большая часть войск подполковника Фагерняса – в районе Хейккиля. Одна усиленная рота двинулась в направлении Вянкя, к югу от Раате^43.

Первую настойчивую попытку рассечь 44-ю дивизию в ночь с 1 на 2 января предприняло подразделение капитана Лассилы, первый батальон полка JR-27, насчитывавший около 1000 человек. В 14:00 в день Нового года командир батальона выдвинул вперед одну стрелковую роту, которая прокладывала путь, а через час из района сбора к юго-западу от озера Куйвасъярви выдвинулась остальная часть подразделения. В 5 часов вечера батальон достиг конца конной тропы, идущей параллельно Раатской дороге, где перед боем военнослужащие получили горячие пайки. Оттуда до цели, расположенной в трех милях дальше, колонна бесшумно продвигалась на лыжах через лес. Около 11 часов вечера передовой отряд подошел к кряжу, примерно в 400 ярдах от Раатской дороги, откуда финны увидели вражеских солдат, толпящихся вокруг бесчисленных костров.

После спешной разведки и краткого совещания с командирами рот капитан Лассила развернул свой батальон для атаки.

Роту с тяжелыми пулеметами он разделил на две части, расположив по шесть орудий с каждой стороны атакующей группы на кряже, и приказал дождаться, пока противник сам откроет огонь. Две стрелковые роты должны были выступить одновременно и влотную друг к другу. Достигнув дороги, одна рота должна была продвинуться на восток, другая – на запад, чтобы взять под контроль около 200 ярдов дороги. Затем в дело должен был вступить саперный взвод: солдатам предстояло быстро соорудить заслоны в обоих направлениях путем валки деревьев и закладки мин. Третья стрелковая рота находилась в резерве за кряжем, рядом с командным пунктом батальона. В течение нескольких часов, которые потребовались финнам для этих маневров, русские даже не подозревали о том, что совсем рядом, в нескольких сотнях ярдов от них, находится до тысячи солдат противника…

Сразу после полуночи финские штурмовые роты выдвинулись вперед, преодолели вражеские дозоры, выставленные примерно в 60 ярдах от проезжей части, и добрались до дороги без особого сопротивления. Ожидая встретить советскую регулярную пехоту, финны были удивлены, наткнувшись на артиллерийский дивизион. Из-за трудностей ночного ориентирования в лесу по ненадежным картам подразделение Лассилы оказалось в полукилометре восточнее своей цели – хутора Хаукила. Такая ошибка сыграла им на руку, поскольку на хуторе была организована сильная оборона, в то время как позиции артдивизиона оказались для финнов легкой добычей. Когда они нанесли внезапный удар с юга, все полевые орудия противника были направлены на запад; русским удалось развернуть два орудия в сторону финнов, но их расчеты были уничтожены огнем из стрелкового оружия, не успев сделать ни одного выстрела. Советские четырехствольные зенитные пулеметы также оказались неэффективны, поскольку были установлены высоко на грузовиках и, таким образом, стреляли поверх голов наступающей финской пехоты. Таким образом, батальон Лассилы смог выполнить свою задачу примерно за два часа с очень малыми потерями; резервная рота так и не понадобилась.

Всю ночь части снабжения батальона трудились над прокладкой дороги от конной тропы до района боевых действий. Около 7 часов утра по этой дороге прибыл первый важнейший груз – две 37-мм противотанковые пушки, которые были выделены батальону для данной операции. Орудия еще не были установлены на свои позиции, когда с востока русские предприняли первую контратаку. В течение четверти часа финны уничтожили семь танков на дороге или на подступах к ней. Атака советской пехоты также была отбита.

Позже утром из района обеспечения была отправлена горячая еда, а рядом с командным пунктом за кряжем были установлены палатки. Затем войска были перегруппированы, чтобы солдаты могли согреться и выпить горячего чая.

Во второй половине дня группа русских численностью в две роты пробиралась по глубокому снегу, чтобы атаковать финский блокпост с запада, но резервная рота Лассил ы настигла их с фланга и заставила отступить. В этот день, как и в последующие, русские контратаковали как с востока, так и с запада, но ни разу – с двух направлений одновременно. Таким образом, финны смогли укрепить свои позиции и отражать атаки противника поочередно^44.

В отличие от финнов, которые на протяжении всех боев с 44-й дивизией наслаждались горячим питанием, русские на окруженных позициях мерзли и голодали. Финские диверсионные группы намеренно выбирали в качестве целей полевые кухни, а русские вскоре поняли, что разжигать костры в морозные ночи крайне опасно. С каждым днем, пока держались финские заслоны, силы русских иссякали, а моральный дух падал. Такую тактику засад и мелких котлов, ставших типичным явлением для сражений в северных пустынных районах, финны называли «мотти» (способ заготовки леса на дрова, при котором бревна не складируются в штабели, а укладываются в отдельные поленницы).

2 января третий батальон капитана Айримо, JR-27, атаковал Раатскую дорогу у хутора Хаукила на левом фланге батальона Лассилы. Как отмечалось выше, в этом районе русские сильно укрепились. Поэтому, хотя финский третий батальон упорно удерживал позиции вблизи южной стороны дороги, он не смог ее перерезать. Вечером полковник Сииласвуо приказал капитану Хяккинену расположить свой партизанский батальон ближе к хутору, где он мог бы в случае отхода оказать поддержку 1-му и 3-му батальонам. Хяккинен также отправил разведывательные дозоры к востоку от заслона Лассилы^45.

2 января легкий батальон капитана Пааволы осторожно продвигался вперед от места отдыха в Мякеля к хутору Сангинлампи, где был остановлен интенсивным стрелковым огнем противника. Здесь по одной из троп из Коккоярви русские смогли перебросить значительные силы, и, когда стало очевидно, что подразделение Пааволы не сможет в одиночку расчистить дорогу, Сииласвуо отправил ему на помощь отряд майора Кари^46.

3 января в 4 часа дня Кари бросил в атаку четвертый резервный батальон. Когда на следующий день ожесточенный бой закончился взятием Сангинлампи, 260 солдат противника были убиты, а 40 сдались в плен. Поскольку в этом кровопролитном бою финны также не смогли обойтись без потерь, Кари выдвинул вперед батальон ЕгР-15. Пока шел бой, 3 января партизанская рота из группы «Сиси» Р-1 перерезала дорогу к северу от Эсколы. В результате этого рейда утром 4-го числа батальон ЕгР-15 легко захватил Эсколу ударом с юга. Третье подразделение Кари, первый батальон полка JR-64, в тот день также вышло к Эсколе. Таким образом, к 4 января оперативная группа Кари заняла отличные позиции для наступления в двух милях от дорожного стыка у Коккоярви^47.

Тем временем оперативная группа Фагерняса (второй и третий батальоны полка JR-64) налаживала маршруты коммуникаций от базовых лагерей к Раатской дороге, стараясь делать это незаметно для противника. Рота в Вянкя проложила зимник до Линналампи, а основные подразделения в Хейккиля – дорогу до Хонкаярви. К 4 января оба отряда имели относительно легкий доступ к позициям в пределах четырех миль от Раатской дороги^48.

4-го числа полковник Сииласвуо отдал приказ об атаке, целью которой был разгром советской 44-й дивизии. Полковник Мякиниеми должен был командовать своим полком JR-27, включая второй батальон, который осуществлял поддержку части капитана Мякинена у западного заслона. Менее опытный батальон из полка JR-65, который только что прибыл с северного участка полковника Суситайвала, в качестве подкрепления заменил второй батальон. Партизанский батальон «Сиси» Р-1 капитана Хяккинена, уже действовавший совместно с полком JR-27, был придан оперативной группе Мякиниеми для предстоящего наступления. Поскольку этой оперативной группе предстояло атаковать самое сильное скопление вражеских войск в районе Хаукила, Сииласвуо выделил ей шесть из восьми своих полевых орудий. Элементам оперативной группы полковника Манделина, состоявшей из двух батальонов полка JR-65 и трех отдельных подразделений численностью не более роты, было приказано нанести удар в район Хаукила с севера одновременно с атаками Мякиниеми с юга^49.

Карта 12. Разгром 44-й дивизии

Действуя восточнее участка Мякиниеми, оперативная группа «Кари» должна была фланговыми ударами разгромить сильные части противника в районе Коккоярви– Тююнеля. С частью своих войск он также должен был двигаться на восток, чтобы соединиться с оперативной группой Фагерняса. В распоряжении майора Кари было три батальона и два оставшихся полевых орудия^50.

Оперативной группе «Фагерняс», состоящей из двух батальонов полка JR-64, было поручено не допустить подхода с востока новых подкреплений 44-й дивизии. Для этого было приказано перекрыть Раатскую дорогу примерно в миле от советской границы и у реки Пурас-йоки, уничтожая подходящие части противника^51.

5 января сопротивление русских было настолько ожесточенным, что ни одна из финских атак не увенчалась полным успехом. В оперативной группе «Мякиниеми» ветеранский партизанский батальон капитана Хяккинена в 6 часов утра вышел к Раатской дороге восточнее озера Куйвасъярви, поддерживая связь с подразделением майора Сихвонена (второй батальон полка JR-27), которое наступало справа. Оба батальона добились успехов в борьбе с разведгруппами противника, на которые натыкались в глубине леса. Вдоль берега озера Хяккинен миновал полевые позиции, оставленные русскими, но сопротивление противника резко усилилось, когда финны подошли к дороге на расстояние полумили. На ближайшем к озеру участке русские были сосредоточены так плотно, что отряд Хяккинена был остановлен. Отряд Сихвонена медленно, с тяжелыми боями, пробивался вперед, но к вечеру и он был вынужден прекратить наступление^52.

Третий батальон капитана Айримо (JR-27), действующий на правом фланге отряда Сихвонена, атаковал с позиций у дороги на Хаукила, которые он удерживал последние три дня. К полудню он достиг дороги, но был остановлен градом огня с окрестных холмов. Бой в этом секторе затих только после полуночи, и даже потом советская артиллерия продолжала вести огонь, а русские танки – патрулировать дорогу^53.

Восточнее позиций третьего батальона в ночь с 1 на 2 января бойцы капитана Лассилы пережили самый тяжелый день с момента первоначального прорыва 44-й дивизии. Атаковав в 8:30 утра, финская первая рота к полудню продвинулась к северу от дороги, стремясь расширить свои позиции. На этой относительно открытой местности финны подверглись губительному артиллерийскому обстрелу. После того как ее командир, лейтенант Миеттунен, был убит, а оба других офицера ранены, рота отступила к югу от дороги. В этот момент роту вызвался возглавить сержант-медик. Через несколько часов капитан Лассила наткнулся на этого героя, когда его с пулей в легком эвакуировали с поля боя. В ответ на сочувственный вопрос командира сержант пошутил, что с двумя дырками в груди ему легче дышать. Финны называют это «сису», что в переводе значит «мужество»!54

На этом участке русские яростно контратаковали, отчаянно пытаясь пробиться на восток через заслоны финского первого батальона. В тот день Лассила потерял 96 человек убитыми и ранеными – около десяти процентов личного состава. Когда он попросил разрешения отвести весь батальон к югу от дороги, чтобы сократить потери, полковник Мякиниеми пригрозил ему расстрелом. Несмотря на потери, батальон продолжал удерживать свои позиции^55.

Майор Кари приказал батальону капитана Манконена (1/JR-64) занять развилку дорог Коккоярви. Атака началась в 6 часов утра, но в результате тяжелых боев, продолжавшихся весь день, батальон смог продвинуться лишь на четверть мили в восточном направлении. Часть войск Манконена также двинулась на восток, пытаясь установить контакт с оперативной группой Фагерняса. Из-за тяжелых потерь, которые понес первый батальон, и отсутствия палаток в ту суровую ночь (столбик термометра опустился до 35 градусов ниже нуля), Кари заменил его четвертым батальоном лейтенанта Кархунена, который весь день находился в резерве к югу от Эсколы. Затем люди Манконена отошли в лес, где могли спокойно отдохнуть и отогреться у костров.

Другая ударная группа Кари, отдельный батальон ЕгР-15 капитана Харолы, двигалась на лыжах по пересеченной местности, чтобы ударить по Тююнеля с юга. Приближаясь к цели, Харола заметил, что в этом месте дорога сильно укреплена, к тому же рядом действуют три вражеских танка. Без противотанкового орудия, которое задержалось из-за трудностей с транспортировкой, финны не могли вступать в бой с танками на открытой местности. После двух часов перестрелки Харола приказал своим людям отступить в лес, чтобы дождаться прибытия артиллерии.

Во второй половине дня майор Кари приказал Хароле атаковать дорогу. Хотя туда добрались все три роты, из-за интенсивного огня русских танков и пехоты они не смогли ее пересечь. В полночь финны вновь отступили в лес. Полковник Сииласвуо приказал майору Кари на следующий день непременно взять этот участок дороги под свой контроль.

В тот день оперативная группа «Фагерняс» добилась самых значительных успехов, хотя выполнила лишь половину своей задачи. Усиленная рота Лави, имевшая задачей перерезать Раатскую дорогу, в миле от границы, испытала немало трудностей при движении севернее Линналампи – из-за болот и сильного снегопада. В то время как медленно двигался обоз со снабжением, основные силы шли на лыжах и достигли Раате около полудня. Около роты русских засели в домах, оборудовав там огневые точки. Солдаты Лави обстреляли дорогу и уничтожили несколько вражеских грузовиков, но из-за открытой местности им не удалось установить на дороге заслон. Поскольку палаток у них тоже не было, основные силы роты в ту ночь отошли примерно на три мили – к первым домам.

Большая часть сил Фагерняса, продвигавшаяся через Хонкаярви в направлении Ликохарью, столкнулась с аналогичными трудностями на заснеженной местности. Тем не менее рано утром передовые части вступили в соприкосновение с противником у дороги к северо-востоку от Ликохарью. Примерно в двух с половиной милях к востоку инженерный отряд уже взорвал мост через небольшую речку. Однако попытка уничтожить более важный мост – через реку Пурас-йоки – успехом не увенчалась^56.

Полковник Фагерняс решил атаковать позиции русских в Ликохарью, не дожидаясь подвоза противотанковых орудий. Он сосредоточил ударную группу в лесу, примерно в 300 ярдах к югу от дома фермы Ликохарью, и в 10 утра начал атаку. Из-за интенсивного пулеметного огня из укрепленных позиций противника и подоспевших к месту боя танков финская атака застопорилась. Вскоре разведка донесла, что с запада на грузовиках к русским прибывает новое подкрепление. Фагерняс направил к Мянтиля взвод, который устроил засаду на несколько вражеских грузовиков с солдатами и успешно задержал подход других подкреплений противника. Новоприбывшие входили в состав 3-го полка НКВД, который только что, в начале января, был направлен на помощь 44-й дивизии^57.

В ту холодную лунную ночь Фагерняс возобновил наступление и овладел участком дороги к северу от Ликохарью. Противник сразу предпринял контратаку с востока при поддержке танков и артиллерии; это заставило финнов отвести назад свой правый фланг. Тогда Фагерняс бросил в бой свою резервную роту, которая сорвала удар русских. Полковник Сииласвуо выделил одну роту из резерва 9-й дивизии и передал под командование Фагерняса, который наткнулся на данном участке на гораздо более сильное сопротивление, чем ранее ожидалось. После нескольких неудач около 10 часов вечера оперативной группе наконец удалось взорвать мост через Пурасйоки. Тем самым финны сорвали подвоз русскими подкреплений в этот район^58.

В то время как наносились удары по южному флангу советской 44-й дивизии, небольшие подразделения оперативной группы «Манделин» действовали к северу от Раатской дороги. Легкая рота лейтенанта Воланена и небольшой разведывательный отряд ТО-1, составленные из бойцов, имеющих опыт партизанской войны, предыдущей ночью совершали рейды вдоль Раатской дороги и второстепенной дороги, ведущей к деревне Пурас, где уничтожили несколько вражеских разведгрупп. Утром 5 января рота Воланена двинулась к Котвале, а разведотряд ТО-1 занял позиции у дороги Пурас. Чтобы предотвратить попытки русских уйти по этому маршруту, Воланен был усилен ротой лейтенанта Пюррё из третьего батальона полка JR-65. Остальные роты батальона под командованием капитана Флинка, командира I/JR-65, заняли позиции неподалеку, к юго-востоку от озера Куомасъярви. Район между Котвалой и Матеро был прикрыт финскими дозорами^59.

Когда батальон капитана Харолы завяз на южных подступах к Тююнеля, полковник Сииласвуо приказал полковнику Манделину усилить давление на этот участок с севера. Рота Пюррё продвинулась из Матеро в направлении Тююнеля, но русские пулеметчики остановили ее на подступах к хутору. Ночью основные силы были отведены под укрытие в немногочисленные дома в Матеро и Котвале^60.

Хотя наступление Сииласвуо не принесло желанной победы в первый день, русские лишились последнего шанса перехватить инициативу. В радидонесении штаба 9-й армии, переданном 5 января в 10 часов утра штабу 44-й дивизии, командующему Виноградову предписывалось в 13 часов начать атаку в южном направлении силами как минимум двух батальонов, к которым должен был присоединиться третий полк НКВД. Финские атаки сорвали этот запоздалый план русских^61.

6 января стал еще одним кровавым днем, когда обе стороны проводили многочисленные атаки и контратаки.

Оперативная группа «Мякиниеми», возобновив рано утром наступление, встретила упорное сопротивление русских. Третьему батальону JR-27 наконец удалось создать заслон к западу от того, который удерживал первый батальон. Второй батальон добрался до дороги вечером, пробив брешь в цепи вражеских блиндажей, а затем разбив блиндажи на фланге. Батальон «Сиси» Р-1 к вечеру также пробился к дороге, но русские все еще удерживали несколько блиндажей на его левом фланге вдоль берега озера Куйвасъярви. Потрепанный первый батальон у позиций главного заслона неоднократно подвергался танковым атакам, но удерживал свои позиции. С целью разминирования русские даже загоняли на минные поля своих лошадей, но единственным результатом стали лишь трупы беспомощных животных.

7-го числа около 2 часов ночи финны возобновили атаку. После часового боя противник под натиском второго и третьего финских батальонов бросил тяжелую технику на дороге и, беспорядочно отстреливаясь, отступил в сторону холма Хаукила, а атакующие остались до утра на позициях у дороги.

В ночь с 5 на 6 января майор Кари с четвертым запасным батальоном возобновил атаку в районе дорожной развилки у Коккоярви. Поскольку русские расположили свои артиллерийские позиции и блиндажи слишком близко к развилке, лобовая атака по южному маршруту была крайне затруднена. Поэтому третьей роте лейтенанта Юлёнена, усиленной взводом тяжелых пулеметов и одним противотанковым орудием, лейтенант Кархунен поставил задачу перерезать Раатскую дорогу примерно в миле к востоку от Коккоярви. Финны достигли своей цели около 3 часов утра и выставили заслон. Рано утром противник так яростно контратаковал с запада, что майор Кари усилил подразделение Йлёнена ротой тяжелых пулеметов из батальона Манконена и двумя дополнительными взводами пехоты. Около 9 часов вечера русские возобновили наступление, но свои позиции финны удержали.

Батальон капитана Харолы, ЕгР-15, также возобновил наступление утром 6-го числа. В 11 часов утра, после трехчасового тяжелого боя, атакующие вышли к дороге к востоку от Тююнеля. Часть войск осталась там для защиты на случай возможной атаки с востока, в то время как основные силы батальона повернули на запад к Тююнеля. Неподалеку от фермерских домов им удалось создать еще один заслон, который они обороняли от новых контратак с запада. 44-я дивизия, отчаянно пытавшаяся пробиться на восток, планомерно разрезалась финнами на все более мелкие части…

Во второй половине дня русские начали оставлять свои позиции на Раатской дороге и отходить по дороге Пурас, где их отступление могли пресечь только роты Воланена и Пирро. Полковник Сииласвуо бросил в бой отряд капитана Пааволы, и к вечеру он вышел в окрестности Матеро, чтобы помочь остальным частям финнов окончательно перекрыть этот путь отступления для русских.

Роты Воланена и Пюррё, а также рота капитана Флинка большую часть дня преследовали вражеские войска, отступавшие через леса на северо-восток. Первые две роты утром выдвинулись к хутору Хаукила, но поскольку во второй половине дня поток русских, покидающих этот район, значительно увеличился, финны отошли к Матеро, чтобы отрезать им путь к отступлению. Некоторые группы противника добрались до Мяятяля, что примерно в четырех милях к северу от Матеро, но их местонахождение выдал дым костров, и полковник Манделин бросил в погоню свои резервы. Деморализованные русские, с трудом пробиравшиеся через глубокий снег, становились легкой добычей неуловимых финских лыжников.

В окрестностях Ликохарью, где финны столкнулись с самыми свежими русскими частями, против оперативной группы «Фагерняс» противник предпринял несколько атак при поддержке артиллерии и пяти танков. Когда утром один командир роты полка JR-64 был убит, а другой ранен, финны отступили в лес, где их не могли достать русские танки. Противотанковые орудия после нескольких выстрелов вышли из строя, а одно из них было брошено при отходе. После прибытия резерва – девятой роты – финны возобновили атаку в районе моста через Пурас-йоки, где оттеснили противника и создали оборонительные позиции к западу от реки. Тем не менее атаки на финские позиции у Ликохарью русские продолжали до позднего вечера.

Ввиду такого давления на группу «Фагерняс» полковник Сииласвуо приказал майору Кари направить первый батальон полка JR-64 на уничтожение вражеских подразделений, действовавших между двумя финскими оперативными группами. Батальон капитана Манконена, кроме роты, которая уже была отведена для усиления заслона лейтенанта Юлёнена у Коккоярви, после полудня двинулся по лесной дороге из Эсколы в Саукко. Преодолев жесткое сопротивление в этом крошечном селении, Манконен вечером двинулся дальше, к Мянтюля, который также был взят после нескольких часов боя. К тому времени многочисленные русские отряды, обошедшие заслон Юлёнена по лесу, угрожали зайти в тыл финскому батальону. Поэтому поздно вечером Манконен развернул свой фронт с востока на запад и разгромил вражеские группы преследования^62.

6-го числа в Раате рота Лави также возобновила бои, предотвратив продвижение противника по дороге вблизи границы. Поздно вечером того же дня командующий Виноградов отдал запоздалый приказ об отступлении, которое уже несколько часов и без того происходило на многих участках; он кратко сообщил подчиненным командирам, что положение «отчаянное» и что те, кто может, должны без промедления отходить^63.

Хотя 7 января на большинстве участков требовались только зачистки, русские все еще оказывали серьезное сопротивление в районе Ликохарью, где они вновь попытались отступить на восток. Около 4 часов утра их танкам удалось отбросить девятую роту полка JR-64 от берега реки Пурасйоки. Однако в 10:30 утра войска полковника Фагерняса контратаковали, и русские в беспорядке отступили. Затем финны продолжили движение на запад, чтобы занять Ликохарью, где взяли большое количество пленных и пять трофейных танков^64.

Другой отряд оперативной группы «Фагерняс», подразделение Лави в Раате, подвергся последнему натиску противника, стремящемуся оказать помощь 44-й дивизии. Ранним утром, когда темнота еще не рассеялась, русские перешли здесь в наступление при поддержке артиллерии. После отражения этих атак финны отправили разведывательный дозор в направлении Васонваары, примерно в двух милях вглубь территории СССР, где были обнаружены только вспомогательные подразделения^65.

В ночь с 6 на 7 января в окрестностях озера Коккоярви через блокпост лейтенанта Юлёнена прорвался советский броневик, но он смог лично подбить его. У хутора Тююнеля бой продолжился утром, но дух русских был уже сломлен. Многие красноармейцы бежали на север, где либо погибли, либо попали в плен^66.

К утру войска полковника Мякиниеми у хутора Хаукила перешли дорогу и двинулись на север, где вскоре наткнулись на своих. На этом участке Раатской дороги финнам достались огромные трофеи. На берегу озера Куйвасъярви оперативная группа «Мякиниеми» по-прежнему встречала упорное сопротивление; вражеские блиндажи не давали возможности использовать дорогу от хутора Хаукила до базы снабжения в деревне Суомуссалми. Рота капитана Лайне при поддержке частей партизанского батальона капитана Хяккинена вскоре полностью зачистила этот район. Затем были сняты заслоны на дороге и в тот же день наведен новый мост через реку Куомасйоки, по которому теперь проходил главный маршрут снабжения. Победители даже нашли время, чтобы собрать и накормить около 600 разбежавшихся лошадей^67.

Последнее организованное сопротивление русские оказали на линии блиндажей у озера Куомасъярви. Финский взвод, отправленный в 10 часов вечера для их уничтожения, вернулся в 8-го числа 4 часа утра с 70 пленными^68.

Несколько дней продолжались зачистки, по всей Раатской дороге в лесах выслеживали полузамерзших русских солдат. По меркам этой войны добыча финнов была просто ошеломляющей: 43 танка, 70 полевых орудий, 278 грузовиков, легковых машин и тракторов, около 300 пулеметов, 6000 винтовок, 32 полевые кухни, 1170 живых лошадей и современное оборудование связи, представляющее особую ценность. Из-за сильных снежных заносов сосчитать погибших красноармейцев было невозможно^69.

Было захвачено около 1300 пленных^70. Командующий дивизией Виноградов успел бежать на танке, но на родине его ждала незавидная участь. Один из лейтенантов Красной армии рассказал взявшим его в плен финнам, что видел командующего в первый день сражения, но на второй день тот куда-то исчез^71. От офицера штаба 9-й армии, позднее захваченного в Кухмо, финны узнали, что Виноградова и еще трех офицеров советское Верховное командование приговорило к расстрелу. Документы, найденные в Кухмо, подтвердили эти новости^72.

Финские потери за всю кампанию в районе Суомуссалми – Раате составили около 1900 человек, в том числе около 600 убитых, 133 пропавших без вести и почти 1200 выбывших из строя; потери русских оценивались в 22 500 человек^73. Разгром сил вторжения оказался настолько сокрушительным, что 18 января генерал Туомпо приказал Сииласвуо отправиться с большей частью своих войск на другой критический фронт под Кухмо; для наблюдения за участком Суомуссалми были оставлены лишь три батальона и одна артиллерийская батарея^74.

Отголоски «битвы при Суомуссалми», как стали называть поражения советских 163-й и 44-й дивизий, были слышны гораздо дольше и дальше, чем недавно стихшие звуки канонады. 1 января финский Генеральный штаб выпустил коммюнике, в котором объявил, что 163-я дивизия «практически уничтожена», а ровно через неделю обнародовал информацию о поражении 44-й дивизии, перечислив внушительные трофеи. 9 января заголовки «Нью-Йорк тайме» гласили:

«ФИННЫ РАЗГРОМИЛИ ЕЩЕ ОДНУ ДИВИЗИЮ».

Но интерес мировой прессы не ограничился этими предварительными сообщениями. Бойня на Раатской дороге – особенно на ее западном участке, где в ловушку угодили тысячи русских, – стала самым драматичным свидетельством катастрофы советских войск. Иностранные корреспонденты, которым было отказано в разрешении посетить многие другие участки боевых действий, получили возможность побывать на этом фронте еще до завершения зачисток. 10 января передовица «Юнайтед пресс» красочно описала поездку журналистов из Суомуссалми в Раате, а на следующий день Джеймс Олдридж отправил в «Нью-Йорк тайме» репортаж, в котором рассказал, как ему пришлось переступать через русские трупы, «калейдоскоп из тел… длиной в четыре мили». Ужасные подробности и фотографии мертвых солдат и замерзших в снегу лошадей мелькали в газетах еще несколько недель. Лондонская «Таймс» и «Нью-Йорк тайме» опубликовали пространные статьи о боях в Суомуссалми уже 5 февраля 1940 года. Ни одно другое сражение не выставляло Красную армию перед всем миром в столь невыгодном свете^75.

Вначале советские власти пытались игнорировать это унизительное поражение. В коммюнике Ленинградского военного округа ничего не говорилось о боях на этом участке фронта в течение критической фазы сражения, начавшейся 27 декабря. Затем, 10 января, было опубликовано первое осторожное признание поражения Красной армии; в коммюнике лишь отмечалось, что «в течение 9 января… наши части отошли на несколько километров восточнее Суомуссалми». Крайне болезненная реакция Советов на поражение нашла отражение во второй трехнедельной сводке, опубликованной 13 января; сообщения иностранной прессы, особенно французского информационного агентства Хавас, открыто опровергались. Что касается данных о том, что 44-я дивизия потеряла 14 000 человек личного состава, то, по советским сводкам, на фронте было задействовано не более 10 000 солдат, и из них было потеряно лишь 900 – «скорее из-за внезапного похолодания… чем в результате действий финских войск». Однако от призраков Суомуссалми было избавиться не так просто^76.

В некоторых отношениях сам размах одержанной финнами победы сыграл для них злую шутку. После такого сильного удара по престижу Красной армии ее командиры не хотели, чтобы война закончилась раньше, чем они тоже смогут одержать громкие победы. Во всяком случае, именно такое мнение высказали министру иностранных дел Таннеру и немецкий, и американский послы^77.

Финны отреагировали на победу под Суомуссалми с оправданной гордостью. Меморандум президента Каллио на имя маршала Маннергейма, опубликованный 14 января в Приказе по войскам, гласил:

«Поздравляю вас, господин фельдмаршал, и всю нашу армию с большими успехами, которых вы добились на всех участках, но особенно в Суомуссалми, где было совершено историческое чудо. Это останется яркой звездой в нашей военной истории»78.

Какой бы обоснованной ни была эта похвала, успех в Суомуссалми привел к излишней самоуверенности финнов. Как позже отмечал генерал Хейнрике, можно утверждать, что эта победа была отпразднована с излишним размахом, учитывая, что решающее и самое тяжелое сражение войны произойдет на Карельском перешейке – и при совершенно иных обстоятельствах^79.

Глава 5

Затишье перед бурей

Лед вези сюда на санках,

На возах доставь ты снегу.

Руна XLVIII

Когда 1939 год ушел в историю, первый месяц боевых действий финны могли вспоминать с изрядной долей удовлетворения. Ошеломительные победы под Толваярви и Суомуссалми прогремели на весь мир, линия Маннергейма успешно выдержала массированные атаки, а на всех остальных фронтах продвижение Красной армии было остановлено. Однако наметились и весьма тревожные предзнаменования: истощение уже сказывалось на обоих противниках обратно пропорционально их ресурсам, людским и материальным, при этом Советы, извлекая уроки из дорогостоящих ошибок, совершенствовали тактику и реорганизовывали войска и их командование для новых атак.

В то время как наземные действия в целом практически зашли в тупик, все большую серьезность приобретала угроза с воздуха, поскольку экстремально низкие температуры сопровождались значительным прояснением. Маршал Маннергейм стал свидетелем яркой демонстрации превосходства советской авиации в ясный день 5 января, когда советские бомбардировщики волна за волной с утра и до наступления сумерек засыпали Миккели зажигательными бомбами. В тот вечер он в последний раз обедал в отеле «Сеурахуоне» и с грустью смотрел в окно на зарево пылающего города. В ту же ночь он переехал в маленькую деревушку Отава, расположенную в восьми милях к юго-западу, куда также были в срочном порядке перебазированы оперативный отдел и отдел снабжения штаба^1.

Перенос ключевых элементов штаба в неприметную деревню соответствовал политике, которую правительство пропагандировало среди населения еще в период YH. Около 400 000 детей, женщин и пожилых мужчин бежали из наиболее уязвимых городских кварталов, расселившись в сельской местности, где было относительно безопасно. Такое рассредоточение населения в сочетании с бомбоубежищами и эффективной сетью предупреждения, состоящей из волонтеров-наблюдателей (в основном из числа «Лотт»), позволило свести число жертв среди гражданского населения к минимуму. Хотя в общей сложности было совершено 2075 бомбовых налетов на 516 населенных пунктов (не считая самих фронтов боевых действий), погибло всего 640 финнов и еще около 1500 было ранено^2.

В ту более цивилизованную эпоху, до того как бесцеремонное разрушение нацистами Роттердама положило начало нынешнему жестокому веку массовых убийств, даже эти относительно немногочисленные жертвы среди мирного населения вызывали всемирное возмущение. Большинство финнов стоически переносили свои личные трагедии; в одном из некрологов причиной гибели одиннадцатилетнего ребенка значился «несчастный случай»3. Подобные инциденты лишь укрепляли решимость нации сражаться до конца.

Материальные потери были гораздо больше – почти 1800 зданий были полностью разрушены и 5000 повреждены. Все эти цифры не относятся к второму по величине городу Финляндии, Виипури, который, находясь непосредственно в зоне боевых действий, был практически уничтожен артиллерийским огнем и массированными бомбардировками. Из более отдаленных городов наибольший ущерб был нанесен Турку и Тампере. К середине января 48 из 63 портовых пакгаузов важного порта Турку были разрушены. На Тампере, крупный промышленный центр, где располагался авиационный завод, было сброшено около 1700 бомб^4.

Налеты на Южную и Юго-Западную Финляндию значительно облегчались наличием у русских новых авиабаз в Эстонии. С учетом аэродромов, расположенных вдоль трассы Мурманской железной дороги, в зону действия советских бомбардировщиков попадала вся территория Финляндии. Поначалу целью налетов становились объекты в глубине финской территории, нежели зоны боевых действий. Излюбленной мишенью, особенно на поздних этапах войны, стали железнодорожные узлы. Советские бомбардировки привели к более чем 700 перебоям в движении поездов, хотя при этом было уничтожено всего два паровоза и 134 пассажирских и товарных вагона. С учетом затраченных усилий результаты советских воздушных налетов оказались довольно скромными^5.

Финны умело использовали свои немногочисленные зенитные орудия: им удалось сбить по меньшей мере 327 вражеских самолетов. Более тяжелые орудия калибра 76,2 мм использовались в основном для защиты важных городов и логистических центров. Фронтовые части применяли спаренные 7,62-мм пулеметы, 20-мм пушки и небольшое количество 40-мм пушек. Эффективность их огня, очевидно, стала неожиданностью для советских пилотов; в первые дни они иногда летали на высоте до 2000 футов, неся при этом значительные потери от зенитного огня. Когда позже они увеличили высоту полета, в отдельных случаях до 20 000 футов, точность их бомбометания – и без того не слишком высокая – снизилась еще больше^6.

Чтобы противостоять сотням советских бомбардировщиков, которые, по сути, безраздельно господствовали в небе (согласно советскому источнику, было совершено около 44 000 самолето-вылетов), финны к началу боевых действий располагали лишь 31 истребителем «Фоккер D.XXI» в исправном состоянии; еще 10 находились в ремонте. Максимальная скорость D.XXI составляла всего 286 миль/ч, что давало совсем крохотное преимущество над бомбардировщиками («Туполев СБ-2» имел скорость 263 миль/ч, а «Ильюшин ДБ-3» – 254 миль/ч), на перехват которых они вылетали. Горстка «Фоккеров» оставалась основой истребительных сил Финляндии на протяжении всей войны, на их долю пришлось подавляющее большинство из 235 подтвержденных побед, совершенных финскими летчиками. Несмотря на то что, когда позволяла погода, они ежедневно участвовали в боях, было потеряно всего 12 истребителей^7.

В ходе войны за границей было закуплено более 100 дополнительных истребителей, но большинство из них прибыло слишком поздно, чтобы принять участие в боевых действиях. Самым своевременным подкреплением стали 30 самолетов «Моран-Солнье M.S. 406», прибывшие из Франции в декабре. Эти довольно скоростные истребители (302 миль/ч) были готовы к бою, когда в феврале финны ощутили на себе всю ярость советского наступления^8.

Помимо этих финских самолетов, в последние два месяца войны шведские добровольцы пилотировали 12 истребителей «Глостер-Гладиатор II» и 4 «Хокер-Харте». Несмотря на низкие боевые качества британских самолетов, над Северной Финляндией в небе шведские пилоты смогли сбить 6 советских бомбардировщиков и 6 истребителей, потеряв при этом 6 своих самолетов, 5 – в бою и 1 – в результате аварии^9.

Эффективность финских истребителей не ограничивалась количеством сбитых бомбардировщиков или сотнями поврежденных, которым удалось вернуться за линию фронта, где их дальнейшая судьба не могла быть точно определена. Само присутствие в небе финских самолетов влияло на советские воздушные операции. Финские перехватчики стали атаковать каждую группу бомбардировщиков противника, находящуюся в пределах досягаемости, даже если удавалось послать всего один истребитель. Дело в том, что при появлении истребителей противник зачастую прерывал свой рейд либо поспешно сбрасывал бомбы куда попало^10.

Финским летчикам пришлось действовать в ужасающих полевых условиях. Самолеты зачастую взлетали с замерзших озер, используя лыжи вместо шасси. Часто это означало, что обслуживать технику приходилось под открытым небом при температурах от 30 до 40 градусов ниже нуля по Фаренгейту! В такую погоду пилоты подолгу дежурили возле своих самолетов в полном снаряжении, считая, что им повезло, если им достанется хотя бы палатка, где можно было хоть как-то отогреться. Количество вражеских налетов постоянно росло, и одним и тем же финским летчикам приходилось неделями – по несколько раз в день – вылетать на перехват. По мере того как постепенно росло мастерство советских летчиков, а в небе во все большем количестве появлялись более совершенные русские истребители, напряжение стало сказываться. 28 февраля 15 финских самолетов, вылетевших на перехват бомбардировщиков, были атакованы 36 вражескими истребителями. Шесть финских истребителей были сбиты. После этого финское командование запретило взлеты, когда вблизи аэродромов оказывались истребители противника^11.

Активность советской авиации достигла пика в феврале и марте, когда количество вылетов составляло в среднем от 400 до 1000 в день. Согласно советским источникам, среднее число вылетов за всю войну составляло около 800 в сутки. Как и позже их коллеги из Королевских ВВС в Битве за Британию, финские летчики-истребители проявляли чудеса мастерства и выносливости, вступая в бой с намного превосходящими силами противника. Как ни удивительно, в воздушных боях финны потеряли всего 26 истребителей^12.

До января оперативная численность финских бомбардировочных сил составляла всего 16 самолетов «Бристоль-Бленхейм». Еще два бомбардировщика использовались в качестве макетов на заводе в Тампере. В том же месяце из Англии были отправлены еще 12 «Бленхеймов» (модель IV), но один из самолетов был потерян, а другой сильно поврежден в пути. Последняя партия из 12 самолетов (модель I) прибыла в феврале. Относительно современные бомбардировщики, способные со скоростью 220 миль в час нести полтонны бомбовой нагрузки на расстояние 1250 миль, «Бленхеймы» тем не менее оказывались весьма уязвимы для вражеских истребителей. Поставки из Англии едва поспевали восполнить боевые потери; к концу войны в строю оставалось всего 11 бомбардировщиков. Финны использовали эти крошечные силы в основном против советских маршевых колонн и артиллерийских батарей. После того как в феврале была прорвана линия

Маннергейма, бомбардировщики и истребители сосредоточились на Карельском перешейке и на объектах в заливе Виипури. Из-за высокой активности советских истребителей на данном этапе вылеты финских бомбардировщиков производились либо ранним утром, либо в сумерках^13.

Финны также располагали пестрым ассортиментом устаревших самолетов, пригодных только лишь для разведки. Эти самолеты были настолько старые и медленные, что большинство из них могли уцелеть лишь в том случае, если их применение ограничивалось сумерками. Разнообразие марок и моделей создавало огромные проблемы с запчастями и техническим обслуживанием, как и в случае с истребителями, артиллерией, стрелковым оружием и т. д.

В то время как противостояние в воздухе усиливалось, война на море к середине января в буквальном смысле замерла. К счастью для финнов, их крошечный флот вряд ли смог бесконечно долго противостоять советскому Балтийскому флоту с его линкорами и крейсерами. На Балтике у финнов было всего два монитора, пять подводных лодок и небольшое количество тральщиков, миноносцев, патрульных катеров, канонерских лодок и торпедных катеров^14.

Из-за запретов, содержащихся в советско-финском мирном договоре 1920 года, финны не имели в Северном Ледовитом океане ни одного военно-морского судна для защиты Петсамо, а также не укрепили внешние острова в Финском заливе. Тем не менее советские войска подвергли бомбардировке самый крупный из этих островов, заброшенный и беззащитный Суурсаари (Хогланд), прежде чем потом занять его^15.

Финские действия на море ограничивались в основном постановкой мин подводными лодками у советских гаваней. Две вражеские подлодки были потоплены на финских минных полях. Советскому флоту удалось потопить – в основном с помощью подводных лодок – только три финских корабля и три нейтральных торговых судна (одно шведское и два немецких)16.

Мелководный Финский залив к концу декабря быстро замерз, а к середине января Ботнический залив также представлял собой огромное ледяное поле. За эту рекордно холодную зиму лед сделался настолько толстым, что выдерживал даже тяжелые танки. С 21 февраля и до конца войны через Ботнический залив действовал грузовой маршрут снабжения от Ваасы (Финляндия) до Умео (Швеция). Когда погодные условия сделали невозможным традиционное применение военно-морских сил, как финские, так и советские моряки – несомненно, к взаимному огорчению – стали пехотинцами^17.

Прежде чем природа наложила свое вето на военно-морские операции в Балтийском море, на финских островах состоялось несколько классических дуэлей кораблей с береговой артиллерией в стиле XIX века. На второе утро войны советский крейсер «Киров» в сопровождении двух эсминцев подошел к укреплениям на крошечном острове Руссарё, расположенном в двух милях к югу от полуострова Хако. В 9:52, когда советские корабли подошли на дистанцию 15 миль, финский командир приказал своим тяжелым батареям открыть огонь. «Киров» повернулся правым бортом к форту и выпустил 35 180-мм снарядов, но без особого успеха. В 9:55 финский снаряд попал в один из эсминцев, который после этого отвернул к югу. Через десять минут «Киров» и оставшийся эсминец прервали обстрел и быстро отошли; у финнов сложилось впечатление, что крейсер получил попадание, но плохая видимость не позволила это подтвердить. Вся перестрелка продолжалась всего 13 минут^18.

Во время сильной снежной бури 6 декабря в менее значимую морскую дуэль были вовлечены батареи береговой обороны на Койвисто, которые также обеспечивали безопасность правого фланга линии Маннергейма. Первая серьезная атака здесь произошла 10-го числа, когда советский линкор под прикрытием тумана в течение часа обстреливал мощные батареи Сааренпяя на юго-восточной оконечности острова Койвисто. Учитывая, что корабль выпустил 200 полутонных снарядов из своих 305-мм орудий, потери финнов оказались незначительными – всего двое убитых и трое раненых^19.

14 декабря два эсминца подошли к финской батарее на острове Утё, расположенном к юго-востоку от Аландских островов. В 11:40, выйдя на дистанцию около семи миль, они резко повернули для ведения огня. Финская батарея попала прямой наводкой в ведущий корабль, вызвав пожар. После десяти безрезультатных залпов атакующие в 11:50 повернули на юго-восток и, следуя зигзагом, ушли под прикрытием дымовой завесы. Через десять минут над поврежденным эсминцем появились три огромных столба дыма и раздалось несколько взрывов; когда дым рассеялся, корабль скрылся в волнах^20.

После незначительных стычек у Койвисто 13 и 14 декабря 18-го была предпринята решительная попытка заставить замолчать батареи Сааренпяя, которые к тому времени серьезно мешали Красной армии прорвать линию Маннергейма. В течение всего дня финнов волна за волной атаковала советская авиация, каждый такой заход насчитывал больше полусотни бомбардировщиков и истребителей. В восемнадцать минут пополудни на горизонте появились устаревший линкор «Октябрьская революция» и пять эсминцев, в небе был замечен самолет-корректировщик. Вскоре в небе появились подоспевшие на помощь два финских истребителя «Фоккер D.XXI». Однако в тот день на зенитчиков на Койвисто выпала настолько сильная нагрузка, что они по ошибке сбили один из своих истребителей. Пилот, Эйно Луукканен, благополучно пережил аварийную посадку, а позднее стал третьим асом Финляндии^21.

В 12:28 советский линкор открыл огонь по батареям Сааренпяя с дистанции 12 миль. Финны вели ответный огонь из своих 254-мм (10-дюймовых) орудий примерно до 13:00. Их старая, изрядно потрепанная артиллерия не выдержала напряжения собственного огня, и один за другим шесть 254-мм орудий заглохли. В 1:50 линкор «Октябрьская революция» подошел ближе, и на меньшей дистанции его огонь стал более точным. Однако к 2:20 одно из 254-мм орудий финнам удалось отремонтировать, и его огонь вскоре заставил противника отступить. 400 с лишним советских снарядов повалили лес вокруг батареи и нарушили все коммуникации, но сами орудия уцелели.

Эффект от 49 тяжелых снарядов, выпущенных финнами, определить не удалось^22.

Атака возобновилась на следующий день: с рассвета до заката русские проводили воздушные налеты, а также морские операции. На этот раз был задействован линкор «Марат», который появился у острова Койвисто в 11:20 в сопровождении трех эсминцев и других кораблей. В 12:25 с дистанции 13 миль «Марат» начал обстрел из своих 305-мм орудий. Через четыре минуты батарея Сааренпяя открыла ответный огонь, который с целью экономии боеприпасов и уменьшения износа старой артиллерии велся всего из одного 254-мм орудия. Когда командир «Марата» сократил дистанцию до 11 миль, финны открыли огонь из второго орудия. Один из 35 снарядов, выпущенных фортом, угодил в «Марат», после чего корабли противника отошли. Вокруг батарей разорвалось около 150–170 тяжелых снарядов, но бесценные орудия вновь избежали прямых попаданий. Только один артиллерист погиб и трое были ранены, хотя несколько построек оказалось разрушено. Воздушные налеты, конечно, продолжались, но это была последняя серьезная морская бомбардировка в войне: в столкновениях с советским Балтийским флотом финская береговая артиллерия доказала свою эффективность^23.

В Северной Финляндии большей проблемой в январе для финнов оказалась погода, нежели Красная армия. В Утсйоки, на самой северной метеостанции Финляндии (70°5′ с. ш.), к концу декабря температура опустилась до 36 градусов ниже нуля. В Рованиеми, за полярным кругом, 15 января температура составляла минус 37 градусов, а в Соданкюля, на Арктической дороге, официальная температура 23 января составляла минус 38 градусов (25 февраля она достигла умопомрачительных минус 42 градусов!)24

Несмотря на экстремальные температуры, снегопад в Лапландии оказался не таким обильным, как обычно, что отсрочило применение лыж, хотя и создало для советского автотранспорта меньше трудностей, чем в обычный год. В Утсйоки 15 декабря выпало всего полтора дюйма снега, 31 декабря – 16 дюймов, а к концу января – менее 2 футов.

В Рованиеми в конце декабря выпало менее 10 дюймов, а в конце января – около 15 дюймов. В Соданкюля выпало 13 дюймов 31 декабря и 20 дюймов – 31 января. Ожидаемые более обильные снегопады случились лишь в конце марта и в апреле, уже после прекращения боевых действий^25.

В районе Петсамо финский батальон в течение всего января продолжал удерживать главные части советской 104-й дивизии у Хёйхеньярви, несмотря на то что попытки продвинуться на юг русские возобновили еще в середине месяца. Финские подвижные отряды создали такой хаос за линией фронта, что противнику пришлось построить ряд тяжелых деревянных блокгаузов с интервалом в 5–6 миль вдоль дороги Петсамо – Хёйхеньярви, между которыми курсировали танки. Это сковывало значительные силы советских войск, которые выполняли чисто оборонительные функции^26.

В секторе Салла (см. карту 2), где к концу декабря семь финских батальонов сковали действие двух дивизий Красной армии, 2 января началось контрнаступление против главных советских сил на прямой дороге Салла – Кемиярви. На этот раз противник предвидел действия финнов, которые стремились перерезать их коммуникации с Йоутсиярви с севера. В результате собственной успешной фланговой атаки 5 января захватчики отбросили финнов почти к исходным позициям. После этого фронт в Йоутсиярви около недели оставался стабильным. 12-го числа батальон ЕгР-17 был переброшен на грузовиках в окрестности Каллунки, что примерно в 16 милях к югу от Мяркяярви. От этой деревни на развилке дорог к 19 января батальон с боями прошел около двух миль. Тем временем советские войска в Йоутсиярви также начали отходить к Мяркяярви; к 20 января они окопались на склоне холма в двух милях к западу от этой деревни. Там, перед превосходящими по их численности финскими батальонами, – в десятках миль от своих целей – они и застряли до марта, когда боевые действия были прекращены^27.

За исключением района Куусамо, где на протяжении всей войны действия ограничивались дозорами и партизанскими рейдами (и района Суомуссалми, где советская угроза была окончательно ликвидирована), следующий участок боевых действий – при движении на юг от Саллы – находился к востоку от Кухмо. Там в районе дорожного узла Расти (см. карту 2) финны с начала декабря сдерживали продвижение основных частей советской 54-й дивизии. Части Красной армии, наступавшие из Киекинкоски в направлении Кухмо, в начале января были отброшены за границу^28.

Большая часть 9-й дивизии полковника Сииласвуо, только что одержавшей громкие победы под Суомуссалми и Раате, период между 20 и 23 января прибыла в район Кухмо. В январе после решающих побед войск полковника Рааппаны на этом небольшом, но активном фронте сюда из района Лиексы были также переброшены два пехотных батальона и одна артиллерийская батарея. К 28 января Сииласвуо были подчинены все сражавшиеся здесь части, включая полк JR-25, а на следующий день он предпринял крупное контрнаступление против 54-й дивизии Красной армии^29.

Вскоре бойцы Сииласвуо осознали, что 54-я дивизия – куда более крепкий противник, чем 44-я. Подразделения командующего Гусевского в течение нескольких лет проходили подготовку в пустынных местах Северо-Западной России; солдаты привыкли к холоду и знали о проблемах и опасностях, которые подстерегают в глухих лесах и при полном отсутствии дорог. Кроме того, у них было больше месяца, чтобы хорошенько окопаться до начала финских контратак. Тем не менее к концу первого дня финны в нескольких местах перерезали пути снабжения противника, много раз применяя свою излюбленную тактику «мотти». 30 января они захватили Лёйтёваару, что совсем недалеко от границы, еще сильнее раздробив силы русских. 54-я дивизия, оказавшаяся в ловушке на 28-мильном участке дороги между Расти и границей, вплоть до самого окончания войны оставалась отрезанной от базы снабжения в Реболы^30. Участок группы «Талвела» оставался относительно спокойным в течение нескольких недель после того, как в конце декабря линии фронта стабилизировались у реки Айттойоки (см. карту 8) и у Ойнаансалми (см. карту 6). Защитники даже несколько обезопасили небо над головой, несмотря на весьма скромное воздушное прикрытие: с 25 декабря по 4 февраля для воздушного патрулирования Ладожской Карелии в Вяртсиля были переброшены восемь истребителей «Фоккер D.XXI». За это время истребительному отряду L удалось сбить 11 советских бомбардировщиков и еще несколько – повредить. Кроме того, финская эскадрилья уничтожила три вражеских истребителя в воздухе и еще шесть – на льду озера Туломаярви, расположенного по ту сторону границы, потеряв в этих боестолкновениях лишь один «Фоккер»31.

Хотя темпы советского воздушного наступления нарастали, спорадические атаки на данном участке наносили сравнительно небольшой ущерб, поскольку финны окопались и их позиции были хорошо замаскированы. Из лошадей, которые иногда становились жертвами этих налетов, получался отличный суп. Зайцы и другая дичь также вносили разнообразие в небогатый армейский рацион. Полковник Экхольм даже держал в тылу охотничьих собак, а его «рыболовные коммандос» занимались подледным ловом на озерах близ Иломантси^32.

В первой половине января оперативная группа «Паяри» получила долгожданную передышку. Началось строительство саун, и к концу января некоторые более удачливые бойцы впервые с начала декабря смогли принять ванну; другим подобной омолаживающей процедуры пришлось ждать до февраля. Как всегда бывает у молодых солдат, напряжение, характерное для постоянных боев, временно ослабло, и многие вновь вспомнили про слабый пол. Тоскующие по дому юноши преодолевали большие расстояния на лыжах до столовой в Ягляярви, где работали две сотрудницы организации «Лотта Свярд», чтобы хоть мельком взглянуть на «настоящих живых девушек». Когда одна из таких Лотт вышла из грузовика на снег возле их позиций в Айттойоки, бойцы второго батальона JR-16 принесли в лопате оттиск ее подошвы и с гордостью показали товарищам^33.

Именно на этот спокойный фронт в конце декабря были направлены первые финско-американские подкрепления. Незадолго до Рождества пятьдесят добровольцев, некоторые из которых не имели никакого военного опыта, прибыли в Оулу, чтобы начать курс подготовки, рассчитанный на несколько недель. Недовольный подобной перспективой, капитан Альберт Пенттила набрал (еще на борту лайнера «Грипсхольм» и во время поездок по Швеции на поезде) боеспособные отряды, состоящие из более молодых ветеранов службы^34.

На следующий день после прибытия в Финляндию капитан Пенттила, бывший боевой товарищ генерала Талвелы, отправился с этими людьми в Толваярви. Это небольшое подразделение финнов и американцев великолепно проявило себя в разведгруппах и патрулях на весьма неопределенном участке фронта у берегов Айттойоки, зачастую действуя в тылу врага.

К концу января боевые действия в этом районе активизировались. 20-го числа советская фланговая атака между рекой Айттойоки и Кивиярви, примерно в 9 милях к юго-западу, была отбита с большим трудом. Свежие русские войска, экипированные лыжами, предпринимали длительные и согласованные операции с целью перерезать финские линии снабжения. Они методично продвигались по лесным тропам между двумя основными местными целями – дорогой Толваярви – Ягляярви на севере и дорогой Лоймола – Коллаа (см. карту 3) на юге. Угроза коммуникациям группы «Талвела» приобрела весьма серьезный характер, когда пали Виексинки (см. карту 8). Обнаружив, что его южный фланг атакуют пять батальонов противника, генерал Талвела поспешно отозвал два финских батальона из района Иломантси. Деревня Виексинки была вновь отбита, и финны начали активные партизанские действия в тылу атакующего противника. Это вылилось в ожесточенные бои и сложные маневры, в которых каждая из сторон пыталась обойти другую. В конце войны интенсивность и размах этих боевых действий значительно возросли, но русским так и не удалось достичь дороги Толваярви – Яглаярви – Айттойоки^35.

Какими бы серьезными ни были фланговые атаки на группу «Талвела», они тем не менее, по-видимому, имели целью прежде всего отвлечь финские резервы из района реки Коллаанйоки (см. карту 3), где командование советской 8-й армии придавало более важное значение попытке прорыва^36. Район между Ладожским озером и дорогой на Коллаа, где две дивизии IV армейского корпуса генерала Хэгглунда противостояли мощной 8-й армии, которая непрерывно получала подкрепления, был единственным крупным фронтом, на котором в течение января не прекращались тяжелые бои. Здесь маршал Маннергейм вновь перехватил у русских инициативу.

Когда генерал Хэгглунд отменил рискованную контратаку, не выполнив поставленных целей, и добился лишь частичного успеха в двух других атаках в декабре^37, главнокомандующий направил подполковника Нихтиля из своего оперативного отдела в IV армейский корпус в качестве своего личного представителя. Чувствуя себя в этой неловкой роли малопопулярным «политруком», подполковник хотел убедить осторожного генерала начать крупное контрнаступление против превосходящих сил и решительно довести его до конца^38. Давно запланированное наступление началось 6 января: финские 12-я и 13-я дивизии продвигались на юг из района озера Сюскярви в тыл врага, оставив в Коллаа лишь чуть более четырех батальонов для обороны основных позиций от ударов советских 56-й и 164-й дивизий. В течение двух дней основные финские ударные части, обойдя по лесным тропам значительные силы противника, перерезали коммуникации 18-й дивизии и 34-й танковой бригады как с севера на юг, так и с востока на запад. К 11 января небольшая ударная группа достигла берега Ладожского озера в районе Койриноя (около четырех миль к северо-западу от Питкяранты), тем самым перерезав и единственный оставшийся маршрут снабжения 168-й дивизии. К 15-му числу финны контролировали берег озера от Койриноя до Питкяранты, где они сдерживали натиск советских войск до самого конца войны. 16 января рота пограничников НКВД, пытавшаяся спасти окруженный штаб 18-й дивизии, понесла тяжелые потери, когда тоже угодила в окружение^39.

Каким бы успешным ни казалось их наступление, финны теперь держали «тигра» за хвост. Бросившись к озеру, они оставили позади крупные советские группировки, не разгромив их. Советские 18-я дивизия и 34-я танковая бригада были рассечены на десять изолированных частей, а 168-я дивизия оказалась в окружении, но практически не понесла потерь. Попытки финнов уничтожить эти окруженные части вылились в едва ли не самые масштабные и ожесточенные бои за всю войну^40.

Безнадежное положение 18-й дивизии и поддерживающей ее танковой бригады настраивало финнов на быструю и окончательную победу, но русские продолжали оказывать невероятно упорное сопротивление. Например, в одной из трех рот, угодивших в западню в Уомаа, оставшиеся в живых отказались сдаваться даже после того, как из строя выбыли 83 из 85 человек личного состава. Ядро обороны десяти небольших «мотти» составляли более 200 советских танков. Только два «мотти» в деревнях-близнецах Леметти Восточное и Леметти Западное обороняли более 100 танков. Даже будучи обездвиженными из-за нехватки топлива, они представляли собой грозные огневые точки. Вместе с полевой артиллерией и автоматическим оружием пехоты они составляли огромную огневую мощь. Для финнов, не имевших тяжелой артиллерии, было бы крайне опасно и неразумно штурмовать эти сильно укрепленные позиции, прежде чем свое веское слово не сказали холод и голод. Голод русским удалось отсрочить благодаря поеданию лошадей и в некоторой степени благодаря тому, что на данном участке неплохо поработала советская авиация, которой удалось сбросить осажденным некоторое количество провианта^41.

168-я дивизия полковника Бондарева оказалась в так называемом «большом мотти», протянувшемся от северо-западной оконечности Кителя до Койриноя на Ладожском озере; в самых широких местах его размеры составляли примерно от 4,5 до 5 миль. Предвидя попытки Красной армии обеспечить снабжение этого соединения по льду озера, финны 20 января заняли северо-западные острова архипелага Питкяранта. Однако русские успели захватить ближайшие к Питкяранте острова, в том числе Пусунсаари. На островах шли ожесточенные ночные бои, когда русские отправляли вереницы саней на конной или танковой тяге на помощь своей попавшей в ловушку дивизии. До самого конца войны финнам удавалось разгромить большую часть этих колонн снабжения на пути к Койриноя, где на льду громоздились целые горы лошадей, саней и мертвых солдат^42.

20 января другая финская ударная группа перерезала дорогу Уомаа – Кясняселькя и заняла оборону у реки Ууксунйоки, примерно в миле к востоку от Уомаа, где сдерживала натиск большей части советской 60-й дивизии, брошенной на выручку осажденной 18-й дивизии. К тому времени две дивизии финского IV армейского корпуса столкнулись с превосходящими силами противника на трех фронтах – у рек Коллаанйоки и Ууксунйоки и у Питкяранты – и одновременно глубоко в тылу несколько батальонов вынуждены были удерживать осаду двух русских дивизий и танковой бригады. К концу января несколько очагов сопротивления были уничтожены, и весь фронт в достаточной мере стабилизировался, но уже поступали зловещие разведывательные донесения о направлявшихся в район Ладожской Карелии дополнительных советских дивизиях…43

Вместо того чтобы высвободить часть IV корпуса для действий на важнейшем фронте Карельского перешейка, маршал Маннергейм был вынужден усилить этот участок за счет своих скудных резервов. В январе в корпус были направлены кавалерийская бригада (личный состав которой был «пересажен» на лыжи) и три отдельных батальона. В конце месяца генералу Хэгглунду была придана и недавно сформированная 23-я дивизия; однако сюда попал только один из полков дивизии: два других пришлось перебросить на Карельский перешеек в феврале^44.

Говорить о затишье на Карельском перешейке в январе 1940 года уместно лишь в сравнении с суматошным периодом 17–20 декабря и еще более тяжелыми последующими неделями. В конце декабря русские приняли решение о временной приостановке наступательных операций. Однако авиация, в течение января усиленная на 50 процентов, и артиллерия, усиленная более чем на 150 процентов, подвергали линию Маннергейма и ее коммуникации

постоянным обстрелам и бомбардировкам. За этот период на объекты обороны Карельского перешейка более 4000 вылетов совершили бомбардировщики и почти 3500 – истребители. Артиллерийские обстрелы – теперь уже из тяжелых орудий – стали настолько эффективными, что передвижение по финским автомобильным и железным дорогам могло осуществляться только под покровом темноты. Даже полевые кухни приходилось подвозить к линии фронта ночью и увозить – до рассвета; первая порция еды распределялась по прибытии вечером, вторая партия готовилась ночью, чтобы ее можно было успеть раздать солдатам рано утром, когда еще темно. Несмотря на сильные холода, в палатках и других укрытиях нельзя было разводить огонь, так как даже малейший дым мог запросто спровоцировать артиллерийский обстрел^45.

Бомбардировки, в результате которых разрушались полевые укрепления, нарушались коммуникации и росли потери, были наиболее интенсивными в районе Тайпале и в окрестностях Виипури. Непрекращающийся натиск на этих ключевых участках привел к сильному физическому и духовному истощению защитников. Измотанная 5-я дивизия, принявшая на себя основную тяжесть декабрьского наступления Красной армии в районе Сумма, в ночь со 2 на 3 с 4 на 5 января была снята с передовых позиций и переброшена на несколько миль южнее Виипури для обороны промежуточной линии укреплений. 5 января позиции на линии Маннергейма были официально заняты 6-й (резервной) дивизией, которая 1 января – с целью запутать противника – была переименована в 3-ю дивизию^46.

10-я дивизия в Тайпале также нуждалась в заслуженном отдыхе, но резервов для проведения ротации на ее участке не хватало. Все, что можно было сделать, – это переименовать ее в 7-ю дивизию, в надежде внушить противнику, что тот столкнулся здесь с абсолютно новым подразделением. В конце января в район Пюхяярви, к северу от Суванто и в тылу 7-й (10-й) дивизии, в качестве резерва главнокомандующего была переброшена недавно сформированная и плохо оснащенная 21-я дивизия. К тому времени финны уже четко осознавали признаки грядущего наступления беспрецедентных масштабов^47.

В начале января Сталин вызвал в Москву командующих Мерецкова и Грендаля. На встрече также присутствовали Андрей Жданов, высший партийный организатор в Ленинграде и член Политбюро, нарком иностранных дел Молотов, Н.Н. Воронов, начальник артиллерии Красной армии, нарком обороны Ворошилов и С.К. Тимошенко, командующий Киевским военным округом, чье руководство во время стремительной оккупации Восточной Польши несколькими месяцами ранее заслужило одобрение Сталина. После ужина Сталин объявил о создании централизованного оперативного управления, основной задачей которого было захватить линию Маннергейма до наступления весенних паводков (ежегодная оттепель на несколько недель обездвижит транспортные потоки, и крупные силы Красной армии окажутся скованными в момент потенциальной опасности на других советских границах). Горькие уроки первых пяти недель войны умерили оптимизм советского диктатора; теперь он признавал, что для выполнения поставленной задачи потребуются крупные подкрепления и скрупулезное планирование^48.

7 января Ленинградский военный округ был преобразован в Северо-Западный фронт, который был вверен командарму Тимошенко, а Жданов входил в его Военный совет. Предполагалось, что наступление будет осуществляться как фронтовая операция, смежные фланги 7-й армии (Мерецков) и 13-й армии (Грендаль) нанесут главный удар на 25-мильном участке в направлении Сумма – Виипури. При дальнейшем уточнении плана в качестве зоны прорыва был выбран 10-мильный «шлюз Виипури», и здесь было сосредоточено три четверти пехоты Мерецкова^49.

В директиве Верховного командования Красной армии от 28 декабря содержались первоначальные указания по планированию действий фронта. Тимошенко предписывалось не увлекаться тактикой быстрых самоубийственных ударов, а продвигаться вперед только после соответствующей подготовки и с учетом безопасности собственных коммуникаций. Запрещалось массовое скопление ударных соединений, а пехота должна была вступать в бой только после того, как артиллерия накроет огнем бетонные бункеры на передовой линии^50.

Командующий фронтом следовал и букве, и духу этой директивы, посвятив оставшиеся недели января тщательной подготовке к предстоящему наступлению. Он даже взял пример с генералиссимуса Суворова, самого яркого военного деятеля России, который возвел копии стен турецких укреплений в Измаиле, чтобы подготовить свои войска к успешному штурму этой крепости в 1790 году. Ключевые укрепления на участке Суммы были детально воспроизведены в двух милях за фронтом, где 123-я пехотная дивизия, которой предстояло возглавить прорыв, отрабатывала тактику штурма. Сам штурм был отрепетирован трижды, причем особое внимание уделялось координации действий артиллерии, танков и пехоты. Другие подразделения в течение всего января также проходили интенсивную подготовку^51.

Совершенствование советской тактики стало очевидным уже в ходе проведенных в том же месяце ограниченных атак. Танки и пехота действовали в тесном контакте друг с другом, а бомбардировочная и истребительная авиация во время этих боев наносили удары по финским укреплениям. Среди новой техники, опробованной в боях, были танки, оснащенные тралами^52.

Непрерывная разведка с помощью аэрофотосъемки, захваченных аэростатов и наземных разведгрупп выявляла расположение финских бункеров, артиллерийских батарей и прочих оборонительных позиций. В штурмовых дивизиях для разведки использовались войска второго эшелона, чтобы первый эшелон можно было целиком задействовать для общего наступления. Было точно определено расположение примерно трех четвертей бункеров в передовой зоне и до 40 процентов бункеров в дальней зоне. Многие из земляных и бревенчатых укреплений были в январе разбиты тяжелой артиллерией и атаками с воздуха^53.

Крупные артиллерийские орудия скрытно подвозились к линии фронта по ночам, шум тягачей заглушался сопутствующим заградительным огнем. Пушки прятали на замаскированных позициях, с которых они могли вести огонь прямой наводкой по орудийным амбразурам самых мощных финских бункеров. Например, 18 января 152-мм орудие было установлено в 500 ярдах от бункера «Поппиус» у дороги на Ляхде. В одном месте дальнобойная пушка была установлена всего в 300 ярдах от цели. Подобным образом использовались и орудия калибра до 280 мм^54.

Материально-техническое обеспечение Северо-Западного фронта было поистине колоссальным. Была увеличена пропускная способность железных дорог, даже в Ленинграде. Были построены новые дороги и мосты, проложены новые маршруты по пересеченной местности. Продовольствие, топливо, боеприпасы и другие грузы для более чем полумиллиона солдат и офицеров перевозились через перегруженный Карельский перешеек без видимых задержек. Тому способствовали два фактора: сильнейшие морозы, благодаря которым болота и озера можно было сделать пригодными для интенсивного движения (путем сгребания снега и дополнительной заливки водой), и огромное количество советских самолетов, которые не давали финнам наносить удары по уязвимым колоннам снабжения, складам с боеприпасами и т. д.55

За исключением передовых позиций, Красная армия даже не потрудилась как-то замаскировать свои 2800 артиллерийских орудий^56. 1 февраля финский летчик, бросив вызов 40 советским истребителям, провел разведку шести квадратных миль советского участка напротив Суммы, где сфотографировал 104 артиллерийские батареи; большинство из этих 416 орудий располагались на совершенно открытых позициях. Для сравнения: им противостояли всего 64 финских орудия. Финны в целом знали о советских приготовлениях, но были бессильны чему-либо помешать; у них не хватало даже артиллерийских боеприпасов. Это должно было стать решающим фактором, поскольку артиллерия – основа советского наступления – все больше и больше становилась ключом к прорыву финской обороны на Карельском перешейке^57. Руководство Северо-Западного фронта в январе также уделяло большое внимание и моральному состоянию войск. Тимошенко, Мерецков, Грендаль и члены их военных советов инспектировали передовые части и выступали перед войсками. Жданов, ответственный за партийно-политическую работу, выделил в 7-ю и 13-ю армии, помимо обычных комиссаров и политруков, 44 помощника по партийной работе. В том же месяце около 1000 военнослужащих из упомянутых двух армий вступили в партию, и почти 3000 были приняты в качестве кандидатов в члены партии^58.

В полночь в канун Нового года вновь зазвучали знакомые мотивы Интернационала. Однако наряду с избитыми партийными призывами во имя пролетариата особо подчеркивалась и новая тема: национальный патриотизм. В последующие годы нацистско-советской борьбы ей предстояло стать первостепенной – почти до полного исключения прежних классово-сознательных лозунгов, – но в начале 1940 года эта все еще несколько новая концепция была в центре внимания наряду с более ортодоксальной коммунистической пропагандой. Во время Зимней войны немарксистский лозунг «За Родину!» был объединен с лозунгом «За Сталина!». Согласно советским источникам, Красная армия начала февральское наступление под восторженные крики «В атаку во славу Отечества!»59.

Несомненно, националистические призывы вызывали у русского солдата больший отклик, чем прославление социализма. В настроениях некоторых выживших после декабрьских сражений происходили незаметные и постепенные перемены. Соловьев, ветеран боев на Карельском перешейке, чье дезертирство из Красной армии опровергает любые обвинения в слепом советском патриотизме, описал эти настроения как широко распространенное чувство унижения. Не испытывая ненависти к финнам, некоторые из них чувствовали, что «оскорбление» – это некое пятно, брошенное на репутацию России, – и за него нужно отомстить, то есть финны должны быть побеждены. Таким образом, чувство стыда и деградации перевоплощалось в боевой дух^60.

Для поднятия боевого духа 16 января Президиум Верховного Совета наградил орденами и медалями 2606 бойцов, командиров и политработников Северо-Западного фронта, а 25 января был награжден еще 891 человек. Это породило целую лавину подобных наград: к 22 мая за боевые подвиги были представлены к наградам 48 166 человек. Одно лишь перечисление первых 2606 имен награжденных заняло почти три полные страницы в выпусках «Правды», «Известий» и «Красной звезды» за 16 и 17 января^61. Из этого можно сделать вывод, что награды предназначались не только для воодушевления тех, кто был в тылу, но и для поднятия боевого духа действующих войск.

Сосредоточение частей и соединений 7-й армии у Виипури было просто колоссальным: девять пехотных дивизий (больше, чем было у защитников во всей армии Карельского перешейка), пять танковых бригад, одна стрелково-пулеметная бригада и десять артиллерийских полков. В среднем на милю фронта приходилось 80 полевых орудий. Одна только 123-я дивизия имела 108 орудий с калибрами от 76 до 280 мм. Финские танковые войска были ничтожны, в то время как в распоряжении 7-й армии были сотни танков. Среди них было несколько новых 43-тонных меделей КВ («Клим Ворошилов»), практически неуязвимых для финской артиллерии. К концу января этот участок фронта напоминал гигантскую бомбу замедленного действия, часовой механизм которой отсчитывал последние секунды^62.

Глава 6

Буря

Ведь на улицах там ужас,

Чудеса там на дороге.

Руна XXVI

Гром разразился в первый день месяца. Командарм Тимошенко приказал Мерецкову и Грендалю в течение первых десяти дней февраля проводить частые атаки, чтобы ввести противника в заблуждение относительно направления главного удара. Кроме того, требовалось улучшить позиции, еще глубже прощупать финскую оборону и измотать финские войска на линии Маннергейма^1. С первой задачей обе советские армии не справились, но довольно успешно выполнили вторую и третью, а с четвертой справились на отлично. Непрерывный огонь артиллерии порой не прекращался даже ночью. Полковник Турбин, командир советского гаубичного полка, заявил, что в этот период его подразделение на вверенном ему участке намеренно выбивало противника из его укрытий^2. В то время как одни и те же изможденные финны продолжали борьбу днем и ночью – их ряды постепенно редели из-за потерь, – Красная армия для каждого мало-мальски значительного наступления подтягивала на фронт свежие резервы, что в совокупности привело к крайнему физическому и психологическому истощению защитников. После недели непрерывных атак некоторые бойцы 3-й дивизии были настолько вымотаны, что во время отдыха их не могли разбудить даже вражеские танки^3.

После самой интенсивной на сегодняшний день артиллерийской подготовки русские 1 февраля начали наступление по всему фронту финского II корпуса. Наиболее интенсивные атаки были предприняты на участке Суммы, где пехота и танки окружили бетонный бункер № 2, а бункеры № 5 и 6 были частично разрушены артиллерийским огнем. Танковая активность противника также возросла и на участке III корпуса у Тайпале, где в последующие дни были предприняты мощные атаки^4.

В этих операциях прослеживалась общая закономерность, хотя их сроки, интенсивность и места проведения существенно различались. Сначала проводилась мощная артиллерийская подготовка, сопровождаемая, если позволяла погода, бомбардировками с воздуха; затем следовал натиск пехоты при поддержке большого количества танков. Такие атаки часто повторялись по три и более раза в день на узком фронте, причем каждый раз задействовались новые, свежие войска. На участке финской 3-й дивизии (фронт Суоканта – Сумма – Ляхде – Меркки) в наступлении участвовали три дивизии и танковая бригада, а четвертая дивизия служила местным резервом. 6 февраля части этих соединений при поддержке около 200 самолетов четыре раза наносили удары по Сумме и Суоканте. Главная атака, предпринятая после наступления сумерек силами дивизии, была отбита, когда финская артиллерия ударила по скоплениям советской пехоты. Защитники надеялись, что столь тяжелые потери (возможно, достигавшие нескольких тысяч человек) отобьют у русских желание проводить столь массированные атаки, но уже на следующий день против Суммы и Суоканты были брошены новые силы^5.

Поскольку деревня Сумма располагалась у крупной дороги на Виипури, она стала объектом особенно интенсивных ударов противника. Однако полк JR-7, используя все преимущества редкого леса и 16 бетонных бункеров, оборонял свой участок настолько успешно, что советская 7-я армия в конце концов перенесла основную тяжесть своих атак на восток, в район гораздо более плохой дороги на Ляхде^6.

В эти дни прошли боевые испытания нескольких новинок вооружения. Бронированные сани для перевозки солдат, некоторые из которых были оснащены пулеметами, толкали перед собой танки или тащили сзади на буксире. Индивидуальные щитки, установленные на лыжах, использовались для защиты стрелков-лыжников, которые вели огонь через бойницы. Еще одной новинкой стали огнеметные танки^7.

Еще более зловещим было то, что наступление пехоты и танков в целом оказалось хорошо скоординированным; иногда стрелки даже отправлялись в бой на танках. Сами танки действовали слаженно и всячески поддерживали друг друга. Все эти перемены делали все более сложным и опасным применение финскими «танковыми коммандос» бутылок с зажигательной смесью или другого оружия ближнего боя. Немногочисленные противотанковые орудия не могли управиться со всеми атакующими формированиями противника, в которых порой насчитывалось до 100–150 машин^8.

В таких условиях все большее значение для целей обороны приобретала регулярная полевая артиллерия. К сожалению, запасы боеприпасов были настолько скудны, что уже 2 февраля штаб генерала Эстермана вынужден был призвать бойцов II корпуса более экономно расходовать снаряды. Хотя генерал Эхквист выразил возмущение по поводу такого совета, к 8 февраля он и сам был вынужден ограничить артиллерийский огонь, который открывался лишь в тех случаях, когда это было абсолютно необходимо для удержания линии Маннергейма, при этом порой игнорируя весьма выгодные цели. Для сравнения: 5 февраля советские артиллеристы могли позволить себе роскошь обрушить до 10 000 снарядов на район церкви Куолемаярви только лишь для того, чтобы ввести финнов в заблуждение, когда реальное наступление было предпринято совсем на другом участке. А 9 февраля они выпустили около 35 000 снарядов по позициям финской 2-й дивизии на относительно небольшом фронте. Помимо этого, советские боевые самолеты, сотнями кружившие над Карельским перешейком, обрушивали свой смертоносный груз на финские батареи, едва только те открывали огонь^9.

Возможности финского командования подверглись серьезному испытанию, когда пришлось из последних сил отражать непрерывные удары – то у Суммы, то у Тайпале, то в окрестностях Куолемаярви, то вдоль Вуокси, то в другом месте, то на нескольких участках одновременно. Часто пехотному батальону или противотанковому подразделению приходилось спешно перебрасываться с одного проблемного участка на другой, подвергаясь на пути к месту очередных боев постоянной опасности с воздуха. Наступающим удалось прорвать линию фронта на многих участках. Танки прорывались в деревню Сумма почти ежедневно; 5 февраля в в ее окрестностях находилось около 100 танков. Большинство таких прорывов ликвидировалось в результате ожесточенных контратак, но всякая такая контратака уносила жизни. В интенсивных боях под Суммой 5 февраля одна только рота полка JR-7 трижды теряла своего командира. Точно так же в опустошительных атаках на Тайпале 8 и 9 февраля многие роты лишились всех офицеров. К тому времени, когда 8–9 февраля второй батальон JR-9 занял открытый участок фронта у дороги на Ляхде, его численность составляла всего 375 человек. Уже 1 февраля полковник Паалу, командир третьей дивизии, был вынужден отстранить командира полка JR-8 и командира батальона JR-7 из-за того, что у обоих сдали нервы. 6-го числа полковник Паалу потребовал доукомплектовать свою поредевшую дивизию, которая с начала января удерживала критически важные окрестности Виипури^10.

Линии Маннергейма был нанесен серьезный ущерб. Бункер № 2 в районе деревни Сумма в ходе ожесточенных боев несколько раз переходил из рук в руки, после чего 3 февраля финны подожгли деревянные части его конструкции и ушли. Ночью русские саперы подтащили тонны взрывчатки к другим бункерам, а днем по ним била тяжелая артиллерия. Среди сильно поврежденных оказались два самых больших и современных, «Поппиус» и «Миллион», за которыми открывался более свободный и удобный проход для танков^11. Множество более слабых земляных и деревянных укреплений, а также траншеи, противотанковые рвы и прочие полевые сооружения разносились в щепки и уничтожались в результате непрекращающихся артобстрелов. Так, 7 февраля в результате прямого попадания в одно крупное финское укрепление погибли 18 человек и 11 были ранены^12.

Потери советских войск были гораздо выше, чем финских, но их командиры могли позволить себе не обращать на них внимания. Не было ничего необычного в том, что атакующее подразделение Красной армии теряло за день на каком-нибудь не очень важном участке фронта 500 или более человек, а на следующее утро возобновляло атаку свежими силами. Одна только 3-я дивизия к 3 февраля уничтожила около 1000 солдат противника, а к 6-му числу количество уничтоженных советских танков достигло 42. Именно в этот день она нанесла русским потери, которые считались бы поистине катастрофическими, если бы чаша весов уже не сместилась в противоположную сторону. Совокупные потери советских войск за эти первые десять дней на одном лишь участке финского II корпуса составили минимум 86 подбитых танков и тысячи погибших красноармейцев^13.

Временами некоторые финские командиры, похоже, проявляли излишнюю самоуверенность. Поскольку артиллерийский огонь на его участке 2–5 февраля был не таким сильным, как в первый день, полковник Паалу сделал для себя вывод, что противник испытывает проблемы со снабжением. 7 февраля генерал Эхквист на час с лишним покинул штаб и отправился в город по личным делам. Очевидно, финнам требовалось больше войск и боеприпасов, но ситуация вовсе не казалась отчаянной. Большие потери, понесенные русскими, должны были заставить их приостановить наступление, как это случилось в декабре. Командир II корпуса заявил, что, по его ожиданиям, в ближайшее время наступление русских «ослабнет». 10 февраля премьер-министр Рюти и министр иностранных дел Таннер посетили маршала Маннергейма в Отаве, когда там проходило заседание Совета обороны. Описывая совещание, Таннер заметил, что «генералы, возможно, были несколько излишне оптимистичны»14. Для морального духа финских командиров, вероятно, было лучше не знать, что командование Красной армии считает эти десять дней ожесточенных боев всего лишь генеральной репетицией!

Лишь на третий день этих беспрерывных атак, 3 февраля, Тимошенко утвердил окончательный вариант оперативного плана главного наступления. Он предусматривал главный удар на Виипури из сектора Муолааньярви – Кархула, затем мощный второстепенный удар на станцию Антреа с линии Муолааньярви – Вуокси и третье наступление на Кякисалми (см. карту 14) из района Тайпале. 9 февраля командующий Северо-Западным фронтом издал приказ о наступлении, намеченном на 11-е число, а Военный совет призвал войска «…навсегда обеспечить безопасность… города Ленинграда»15.

В ночь с 10 на 11 февраля штурмовые подразделения заняли исходные позиции. Дополнительная артиллерия, предназначенная для стрельбы прямой наводкой, подтягивалась вперед вручную, чтобы не насторожить финнов. В ту ночь никто из солдат 123-й дивизии не сомкнул глаз. Капитан Сорока, командовавший авангардным батальоном, предназначенным для штурма ключевого бункера «Поппиус», сообщил своим подчиненным, что «11 февраля товарищ Сталин будет следить за нашими боевыми действиями из Москвы, вся страна будет думать о нас»16.

Утро воскресенья, 11 февраля, выдалось туманным и холодным – в штабе генерала Эхквиста было минус 6 градусов по Цельсию. По всей линии фронта командующие Мерецков и Грендаль в пять утра (четыре часа по финскому времени) доложили Тимошенко о состоянии полной готовности войск. За завтраком русским солдатам выдали порцию водки, чтобы те могли дополнително согреться, а возможно, чтобы стереть в памяти воспоминания о товарищах, павших в предыдущих тщетных попытках взломать «неприступную» линию Маннергейма. К восьми часам 123-я дивизия и поддерживающая ее 35-я легкотанковая бригада вышли на исходные позиции в трех милях от цели. Через час и сорок минут утреннюю тишину прервал грохот сотен орудий, сосредоточенных на данном участке.

С небольшими отклонениями во времени вся линия Маннергейма в то утро подверглась беспрецедентному обстрелу. На большей части фронта 13-й армии, от озера Муолааньярви до Тайпале, свист и грохот снарядов были слышны в течение трех часов. На участке 7-й армии от Муолааньярви до Финского залива стальной ураган продолжался 2 часа 20 минут. Огонь на участке дороги на Ляхде велся по заранее определенной схеме: 15 минут – методический огонь, 5 минут – сосредоточенный огонь, на четверть часа – переключение огня на тыловые цели, затем 10 минут – сосредоточенный огонь, 20 минут – методический и так далее. В течение последних десяти минут, которые для оцепеневших финнов, замерших в своих укрытиях, показались вечностью, канонада превратилась в сплошной оглушительный рев. К тому времени, когда страшная буря утихла, было разрушено еще несколько бетонных бункеров, а более слабые полевые укрепления оказались смяты, словно спичечные коробки^17.

За 14-мильным участком фронта между озером Суммаярви и болотом Мунасуо находились пять бетонных бункеров, включая современный «Поппиус», располагавшийся чуть западнее дороги на Ляхде, и «Миллион» – в полумиле дальше на запад. Все пять были сильно повреждены еще до массированного обстрела 11 февраля. Три старых бункера, построенные в начале 1920-х годов, оказались практически бесполезны. Гарнизон каждого из двух более крупных укреплений составлял взвод из 36 человек, но некоторые из амбразур были уже непригодны для боя. Помимо постоянных укреплений, здесь находилось несколько земляных и деревянных пулеметных гнезд, а также обычные стрелковые позиции, большинство из которых было уничтожено во время артподготовки. Линия снабжения на данном участке проходила на расстоянии от полумили до мили позади передовых позиций. Для обороны всей линии фронта протяженностью около 1,5 мили имелось лишь крайне неукомплектованное подразделение майора Линдмана, второй батальон JR-9, сокращенный примерно до трети своей обычной численности в 1000 человек. Были задействованы все три стрелковые роты: рота лейтенанта Эрикссона на западе, рота лейтенанта Ханнуса за болотом Мунасуо и рота лейтенанта Мальма в центре, у дороги на Ляхде^18.

Карта 13. Прорыв линии Маннергейма

В то время как на всем Карельском перешейке одновременно действовали еще 18 советских дивизий и пять танковых бригад, наступление на участке дороги Ляхде началось в полдень по ленинградскому времени.

Оставив один полк в резерве, комбриг Алябушев приказал двум полкам своей 123-й дивизии начать хорошо отрепетированный штурм финских укреплений. Один из полков, численностью в несколько тысяч человек, был брошен против роты лейтенанта Эрикссона у бункера «Миллион», а другой двинулся на восточный сектор. Дорога на Ляхде и бункер «Поппиус» являлись целью батальона капитана Сороки, который поддерживали две роты танков. Рота тяжелых танков лейтенанта Хараборкина возглавила наступление на оборонительные сооружения финнов на высоте 65,5, в состав которых входил и «Поппиус». Однако немногочисленные, но стойкие бойцы из роты лейтенанта Мальма вели настолько эффективный огонь из поврежденных бункеров и уцелевших полевых укреплений, что смогли задержать продвижение пехоты капитана Сороки и легких танков. Штурм длился недолго, и через двадцать минут после его начала 3-я финская дивизия оптимистично доложила генералу Эхквисту, что атака русских отбита^19.

Корреспондент Твардовский, следивший за ходом наступления с полкового командного пункта 123-й дивизии, отметил в своих записях крайнее напряжение тех тревожных часов. Когда один из командиров подчиненных подразделений медлил с отправкой своих солдат в атаку из-за того, что не заметил сигнальную ракету, командир полка сурово отчитал его по телефону, использов крепкое русское выражение: «… твою мать!» Через несколько мгновений после начала танковой и пехотной атаки – после шквала огня, который, казалось, ничто не могло выдержать, – финские снаряды неожиданно разорвались рядом с командным пунктом. Советские офицеры были поражены тем, что «сукины дети» все еще способны вести ответный огонь^20.

В бой вступил второй эшелон штурмового полка, а десятки танков прямой наводкой били по финским укреплениям. В ходе яростного боя было повреждено не менее четырех тяжелых танков, но в итоге последнее противотанковое орудие было разбито. Когда финны покинули один из небольших бункеров, завязалась кровавая перестрелка с применением ручных гранат. Поскольку солдаты обеих враждующих сторон были одеты в белые маскировочные халаты, сражение напоминало смертельную игру в прятки. Согласно их собственным донесениям, по меньшей мере одна советская пехотная рота потеряла во время штурма большую часть своих бойцов. Когда танки подошли вплотную к амбразурам «Поппиуса», гарнизон в конце концов оставил этот укрепленный пункт, чтобы продолжить бой на открытой местности. В 12:28 русские водрузили красное знамя на вершине захваченного бункера, ставшего ключом к данному участку боев, и – как потом показало развитие событий – ко всей линии Маннергейма к западу от озера Муолааньярви^21.

Не имея достаточной артиллерийской поддержки, потрепанный батальон майора Линдмана был обречен. Почти половина личного состава была потеряна в ходе жестоких боев 11-го числа. Примерно через час после падения «Поппиуса» лейтенант Мальм, у которого не осталось противотанковых орудий и участок которого кишел десятками советских стальных монстров, приказал остаткам своей роты отступить к линии снабжения. К востоку от этого участка небольшая рота лейтенанта Ханнуса предотвратила атаку русской пехоты через болото Мунасуо, известное противнику как «долина смерти»; но и они были вынуждены отступить во второй половине дня, когда танки Т-28 обошли их с фланга по дороге на Ляхде. Бой за бункер «Миллион» затянулся до ночи; русские не раз брали его в кольцо, но всякий раз солдаты из роты лейтенанта Эрикссона отбрасывали их после решительных контратак^22.

С наступлением темноты танки и пехота подошли к линии снабжения на дороге Ляхде, где и закрепились на ночь. Некоторые из победителей пили водку, празднуя в целом успешный для себя день. Впоследствии за участие в прорыве 22 бойца 123-й дивизии были удостоены звания Героя Советского Союза, а около 1000 бойцов – других наград. Дивизия стала одной из шести частей, удостоенных ордена Ленина во время Зимней войны^23. Однако один красноармейский врач, находившийся в тот день в финском бункере, решительно намекнул, что в этой хваленой дивизии было немало трусов. Он заявил командиру полка: «У вас много „связистов“. И тут, и там натыкаешься на лежащих на земле солдат. Спрашиваю: „Почему вы лежите?“ А в ответ: „Мы связисты“. Кругом одни „связисты“»24.

Хотя грандиозное наступление командующего Тимошенко 11 февраля охватило весь Карельский перешеек, ни на одном другом участке его успех не был столь значительным и зловещим для финнов, как в районе Ляхде. В окрестностях деревни Сумма, западнее места прорыва дороги на Ляхде, сильные атаки, начавшиеся утром, продолжались до поздней ночи, но финский полк JR-7 стойко удерживал свои позиции. Полк даже смог перебросить одну пехотную роту на соседний участок фронта в Суоканте, где русская пехота при поддержке танков оказывала сильное давление на финскую оборону. К вечеру русские захватили небольшой участок линии фронта у Суоканты, но финнам удалось до полуночи вернуть утраченные позиции и отразить дополнительные атаки. На другом участке фронта измотанной 3-й дивизии атакующие в течение дня заняли несколько передовых позиций у Меркки, но защитники все-таки отбили их, а ночью отразили несколько новых атак^25.

На участке финской 4-й дивизии около полудня русские пробились на участок в миле южнее Марьяпеллон-мяки. Через полтора часа это преимущество было сведено на нет контратаками финнов, но захватчики сохранили контроль над близлежащей рощей, которую они захватили 10 февраля^26.

В первой крупной операции, ставшей, по сути, предзнаменованием того, что дальше будет только хуже, противник попытался обойти по льду Финского залива позиции 4-й дивизии полковника Кайлы. Около двух или трех батальонов морской пехоты осторожно подошли к побережью за линией Маннергейма у Муурилы (см. карту 14). Девяти финским истребителям было приказано обстрелять колонны на льду, но из-за плохой видимости они не смогли обнаружить солдат в белых маскхалатах. Однако батареи береговой обороны, особенно шесть 152-мм орудий на Хумал-йоки, своим огнем создали хаос на льду и на время сорвали эту атаку. Из-за потенциальной угрозы с данного направления полковник Кайла счел необходимым усилить ближайший к заливу полк JR-12 ротой из резервного батальона JR-11^27.

На 1-ю финскую дивизию, части которой действовали на противоположном фланге 3-й дивизии, русские обрушили мощные атаки в районе болота Таасионлампи-Суурсуо, где несколько их танков застряли в полузамерзшей грязи. Когда наступающие овладели двумя полуостровами на болоте, с одного из них они были потом вытеснены, но завязавшиеся перестрелки продолжались до поздней ночи^28.

Восточнее озера Муолааньярви советская 13-я армия предприняла крупное наступление на участке вокруг реки Пуннус-йоки, форсировав ее в начале дня. Здесь, как и везде, финской артиллерии сильно мешала вражеская авиация. Командир измученной 2-й дивизии, полковник Коскимиес, запросил прикрытие с воздуха для своих орудий, но немногочисленные финские истребители уже были задействованы на других участках. Поздно вечером одиннадцать советских танков прорвались к устью реки, где в атаку пошли примерно два полка пехоты. Русские также добились небольшого прорыва в Ойнала, на восточном берегу озера Муолааньярви, где были задействованы не менее крупные силы. Общую численность вражеской пехоты на своем фронте полковник Коскимиес оценил в семь полков; тем не менее поначалу он достаточно оптимистично расценивал перспективы контратаки. Однако к позднему вечеру русские расширили брешь у Пуннусйоки примерно до полумили, и он чувствовал, что этот контрудар – с учетом дефицита артиллерийских снарядов – обойдется ему слишком дорогой ценой.

Поскольку основные позиции финнов на опушке леса в миле к северу от реки оставались пока непреодолимой преградой, задача непременного вытеснения противника из района береговой линии не выглядела критичной, и ранее запланированная контратака была отменена^29.

Как обычно, сильным атакам противника подвергся район Тайпале. На этом участке линии Маннергейма фланговые удары по льду Ладожского озера, как и атаки через залив у Муурилы, были отбиты, и линия Маннергейма от Вуокси до Ладожского озера осталась под контролем финского III корпуса генерала Хейнрикса, если не считать незначительных прорывов противника на самых передовых позициях финнов^30.

Это был ужасный день для армии перешейка, безусловно, худший на тот момент для II корпуса, оборонявшего западную часть Карельского перешейка. Тем не менее хладнокровной реакцией финских командиров на широкомасштабные прорывы противника и серьезную брешь на дороге Ляхде был их привычный, полный мужества и практически неизменный приказ – контратака! Вечером частям полка JR-8 удалось выбить противника из западной части сектора Ляхде, и два батальона продолжили бои вдоль дороги, стремясь вернуть под свой контроль восточную часть. С некоторым колебанием маршал Маннергейм выделил свои основные резервы – 5-ю дивизию, которая должна была действовать совместно с частями II корпуса. 10 и 11 февраля туда был переброшен полк JR-15, вечером 11 февраля – полк JR-13, а на следующее утро – полк JR-14. Предполагалось бросить в контратаку всю дивизию, но давление противника на фронте 3-й дивизии привело к необходимости ее развертывания сразу на нескольких проблемных участках, и потому лишь последний прибывший полк стал фактически доступен для таких действий. Части JR-15 были первоначально распределены между 4-й дивизией и сектором Суоканта 3-й дивизии, в то время как JR-13 оборонял линию снабжения у Ляхде^31.

Тем временем советская 123-я дивизия продолжала наступление, все шире вклиниваясь в оборонительные порядки финнов. В то время как 245-й стрелковый полк майора Рослого планомерно брал намеченные цели вдоль дороги на Ляхде, полк, действующий западнее от него, был временно остановлен ротой лейтенанта Эрикссона и бункером «Миллион», который оборонял взвод лейтенанта Скаде. Ожесточенные бои вокруг поврежденного укрепления длились весь день и всю ночь, когда русская пехота наконец окончательно взяла бункер в кольцо. Под покровом темноты саперная группа младшего лейтенанта Леканова подтащила огромное количество взрывчатки, которую уложили сверху. 12 февраля в 5 часов утра раздался взрыв, в результате которого бункер был разрушен, а под обломками погибли лейтенант Скаде и весь его взвод. Даже после столь тяжелой потери стойкие бойцы лейтенанта Эрикссона удерживали отдельные позиции на передовой до полудня, после чего отошли к северу от озера Суммаярви на линию снабжения^32.

Несмотря на тяжелые бои на линии снабжения в Ляхде, 123-я дивизия, похоже, больше стремилась закрепить свои успехи, чем вклиниваться еще глубже в финскую оборону. Генерал Эстерман считал действия противника на данном участке «удивительно пассивными», что облегчало финнам подготовку запланированной крупной контратаки^33.

На других участках в тот день бои также носили безрезультатный характер. В районе деревни Сумма было отбито пять атак, в которых участвовало от роты до полка вражеских солдат. Однако более осмотрительное применение танков в этом секторе (в тот день было уничтожено всего четыре танка по сравнению с почти сотней, подбитых во время атак предыдущих дней) указывало на то, что это были лишь попытки прощупать оборону, а не стремление совершить более или менее серьезный прорыв. В ночь с 12 на 13 февраля на помощь передовым батальонам финского полка JR-7, которые выдержали двенадцать дней непрерывного натиска врага, пришел на выручку полк JR-15^34.

В начале дня русские прорвались между Суммой и Суокантой, но к вечеру местные защитники, усиленные батальоном из полка JR-15, выбили их с занятых позиций^35.

Во второй половине дня 1-й дивизии удалось провести контратаку и вновь закрепиться у Таасионлампи^36.

12 февраля Красная армия вновь прорвала оборонительные порядки 2-й дивизии у Ойнала, Парккила и Пяллиля (см. карту 14), но за ночь финны вернули себе все эти участки. Русские смогли закрепиться лишь на небольшом плацдарме у реки Пуннусйоки^37.

На флангах линии Маннергейма финская 7-я дивизия вынуждена была отражать атаки у Тайпале, в то время как на участке 4-й дивизии 12-го числа было сравнительно спокойно. Подразделения противника, которые накануне подошли к Мууриле через залив, отступили, бросив на льду часть вооружения и около 100 пар лыж^38.

Хотя финская Карельская армия упорно удерживала свои передовые позиции на Карельском перешейке, ее собственные потери в тот день достигли ужасающей цифры – около 1200 человек^39.

Основная контратака, запланированная финнами на утро 13 февраля, должна была представлять собой трехсторонний удар, целью которого было выровнять линию фронта на важнейшем участке у Ляхде. Два батальона полка JR-14 должны были продвинуться на юго-восток от северной части озера Суммаярви к своей первоначальной цели – долине реки Маяйоки. Одновременно один из батальонов 3-й бригады должен был продвигаться на юго-запад из района северо-восточнее болота Мунасуо. Когда полк JR-14 достигнет реки, полку JR-13 предстояло снять свой батальон с линии снабжения и направить к утраченным позициям на линии фронта^40.

В 7 часов утра второй и третий батальоны JR-14 начали запланированную атаку. К полудню они не только достигли реки Маяйоки, но и после продолжительного боя отбросили русских с высоты северо-восточнее озера Суммаярви. Однако под массированным обстрелом советской артиллерии продвижение вперед застопорилось. Во второй половине дня советские танки прорвали восточный фланг полка, вынудив полковнику Полттилу отдать приказ об отступлении на линию снабжения. Особенно большие потери были среди офицеров; один из батальонов четыре раза менял командиров, а вечером того же дня был смертельно ранен сам полковник Полттила^41.

В контратаке не смогли принять участия ни 3-я бригада, ни полк JR-13. Большая часть бригады с утра была занята устранением новой опасности у Меркки, восточнее прорыва дороги на Ляхде, где русские лыжные отряды угрожали зайти в тыл измотанного финского полка JR-9. Разгромив большую часть этих сил противника в середине дня, бригада увязла на участке полка JR-9, где наступали пять советских батальонов^42.

Полк JR-13 под командованием полковника Ваалы, занимавший позиции на линии снабжения у дороги на Ляхде и за ней, с раннего утра 13 февраля оказался под сильнейшим натиском противника. Ясная погода благоприятствовала наиболее интенсивным на тот момент атакам с воздуха, не менее яростными были и артиллерийские обстрелы. Утром несколько атак было отбито, но днем восточнее дороги на фронте шириной около полумили прорвалось около полусотни советских танков. Поскольку противотанковые орудия отсутствовали, надежды на то, что русские не смогут развить свой успех, было мало. Бой в месте прорыва стал настолько ожесточенным, что в одной из рот, насчитывавшей более 100 человек, в живых осталось всего 14 финских солдат. Из-за неразберихи в те лихорадочные минуты пехота не успела предупредить артиллерию, и десять 150-мм гаубиц было потеряно, когда на их позиции к востоку от Маякюля прорвались тяжелые советские танки. В этот район было брошено последнее подразделение «танковых коммандос» II корпуса, но, когда они вечером готовились к своим самоубийственным атакам, на них обрушились десятки новых танков. На этот раз бронетехнику сопровождала советская пехота, защищая ее от гранат и бутылок с зажигательной смесью. Массированный танковый натиск представлял собой ужасающее зрелище; полковник Ваала отмечал, что даже годы спустя грохот танков болью отдавался в его сердце. Некоторые из беспомощных защитников в панике бежали, даже когда к местам боев спешно подтягивали резервы^43. Командир 5-й дивизии полковник Исаксон был настолько деморализован, что в 19:50 доложил генералу Эхквисту, что «теперь все кончено, они прорвались»44.

Возможно, столь мрачная оценка положения была вполне оправданна, но – что почти невероятно – победители, продвинувшись на две мили, вдруг остановились. От стратегически важного стыка дорог у Ляхде их отделяло чуть больше мили. Перерезав линию снабжения, 7-я армия Мерецкова оказалась перед открытой дорогой; ближе промежуточной линии у озера Няйккиярви, примерно в восьми милях к тылу, не было подготовленных полевых позиций. Кряж Кямяря, тянущийся от советских позиций почти до самого озера, – открытая, почти безлесная пустошь, не дававшая ни малейшего укрытия финским истребителям танков, – представлял для наступавших почти идеальную местность для обстрела. Финны были вынуждены бросить в бой свой последний резерв – батальон шюцкора из Виипури. В большинстве своем это были студенты, не прошедшие военную подготовку; лишь накануне было принято решение о запрете их использования на фронте^45.

Генерал Эхквист признал, что в течение нескольких часов русские могли выйти на стык дорог в Ляхде и овладеть дорогой у железнодорожной станции Камара. Из Ляхде они могли продвинуться к дороге за фронтом Суммы, а также выйти в тыл всей финской 1-й дивизии, что имело бы «катастрофические последствия» для защитников^46. Если бы тыл II корпуса был прорван, то занятие советскими войсками Хельсинки – то, что раньше казалось лишь кошмарным сном, – становилось просто вопросом времени.

Если до полной победы, очевидно, было рукой подать, то почему Красная армия не воспользовалась в полной мере такой возможностью? Несомненно, одной из причин стало запоздалое планирование. Особые подвижные группы, состоящие из танковых бригад при поддержке пехоты и саперов, предназначенные для эффективного использования прорывов, были организованы лишь в середине месяца. Полковник Баранов, командовавший такой группой, сформированной для вклинивания в финскую оборону на участке одного из прорывов, получил от Мерецкова приказ атаковать Ляхде и станцию Камара только 14 февраля^47. Каждый час советского промедления был для финнов на вес золота, и они спешно заделывали бреши в обороне, привлекая резервы из всех возможных источников.

Однако даже без подвижной группы Баранова советская 7-я армия вполне могла продолжать наступление – с отличными шансами на успех. Их основная слабость в этот решающий момент, вероятно, была чисто психологической – советские командиры научились уважать и опасаться своего малочисленного, но грозного противника. Дорогостоящие декабрьские неудачи оставались для многих весьма отрезвляющим воспоминанием, а «проклятые» финны по-прежнему демонстрировали удивительную стойкость. Сам Сталин проявлял немалое беспокойство по поводу финских контратак. Таким образом, когда осязаемая линия обороны была прорвана, финнов спасла их неосязаемая сила – вполне заслуженные доблесть и мужество.

На других участках фронта 13 февраля финнам в целом удавалось отражать мощные русские атаки. Противник возобновил попытки обойти линию Маннергейма по льду залива, бросив против прибрежного сектора Муурила– Кюрённиеми около батальона солдат при поддержке восьми танков. В условиях хорошей видимости атакующие становились отличными мишенями на льду; береговые батареи потопили три танка, остальные откатились обратно. Однако с наступлением сумерек к месту событий русские получили подкрепление^49.

На противоположном конце линии Маннергейма продолжались массированные атаки на район Тайпале. С 11 по 13 февраля советская артиллерия обрушила на него около 100 000 снарядов, а в атаку было брошено от четырех до пяти полков пехоты. Обе стороны понесли серьезные потери, но финские позиции все-таки устояли^50.

Около полудня 7-я армия смогла несколько продавить финскую оборону на фронте у Суканты, но контратака одного из батальонов полка JR-15 остановила дальнейшее продвижение советских войск^51.

2-я дивизия, занимавшая позиции восточнее озера Муолааньярви, подверглась более серьезному давлению противника. Финны отразили несколько атак у Ойналы, но около полудня в нескольких милях восточнее 20 танков в сопровождении пехоты прорвались к укреплениям у церкви Муолаа. Хотя после наступления темноты защитники вернули часть утраченных позиций, полностью выбить отсюда советские войска не удалось^52.

На реке Пуннус-йоки, где 11 февраля закрепилась на плацдарме 13-я армия, предпринимались дневные и ночные атаки в попытке развить этот незначительный успех, но ощутимых результатов достигнуто не было. В районе Пасури один советский батальон был отброшен настолько решительно, что еще один батальон, располагавшийся дальше, даже не попытался продвинуться вперед^53.

На участке финской 1-й дивизии, западнее озера Муолааньярви, натиск Красной армии также был мощным. И без того ослабленные финские подразделения, накануне отвоевавшие опорный пункт в Таасионлампи, 13-го числа потеряли 40 бойцов. Поскольку атаки русских продолжались до вечера, на подкрепление измученным защитникам пришлось отправить целый батальон^54.

Нигде, за исключением района дороги на Ляхде, крупное наступление Северо-Западного фронта еще не достигло результатов, способных оправдать огромные затраты личного состава, техники и боеприпасов. Даже под Ляхде ночью с 13 на 14 февраля финны планировали очередное крупное контрнаступление. Значительные силы, в том числе полтора батальона JR-14 и несколько рот 3-й бригады, были вечером сосредоточены для атаки, назначенной на 3:45 утра. Однако поздно вечером предполагаемый контрудар был отменен. Из-за острой нехватки артиллерийских боеприпасов было решено, что отправка пехоты на кряж Камара, где свободно маневрировали десятки танков, приведет лишь к бессмысленной бойне^55.

Было очевидно, что рано или поздно советский наступательный клин в Ляхде неизбежно должен сделать свое дело, и ближайшие позиции финнам придется оставить. В 23:20 для обсуждения долгосрочных вариантов развития событий генерал Эхквист позвонил в штаб Карельской армии и попросил о встрече с генералом Эстерманом на следующее утро в штабе II корпуса. В полночь маршал Маннергейм позвонил Эхквисту, чтобы узнать подробности о положении II корпуса^56.

Когда 14 февраля в 7:40 генерал Эхквист, почти всю ночь не сомкнувший глаз, прибыл в свой штаб в поместье Саарела, то с удивлением обнаружил, что его ожидают там сам маршал и полковник Айро, а также генерал Эстерман и полковник Тапола из штаба армии перешейка. Главнокомандующий проделал долгий путь из Отавы на машине, передвигаясь в темное время суток, чтобы не попасть в поле зрения вражеских летчиков. Как и в отношении ряда других вопросов, касающихся этих трех волевых личностей, о проведенном совещании существуют довольно противоречивые сведения. Все участники сошлись в том, что позиции II корпуса должны быть оставлены, но масштабы предлагаемого отхода вызвали споры. Генерал Эстерман утверждает, что он предлагал отвести основные силы на тыловую линию у Виипури, так называемую «Т-линию», используя промежуточную линию обороны «V-линию» (см. карту 14) только как временную позицию для прикрытия упомянутого отступления. Генерал Эхквист утверждает, что было достигнуто единодушное согласие по поводу того, что отступить следует пока только до промежуточной линии. Характерно, что маршал Маннергейм (в своих мемуарах) лишь отметил, что впоследствии он санкционировал отход до промежуточной линии^57. Эстерман был раздражен еще и тем, что главнокомандующий обсуждал конкретные оперативные детали непосредственно с Эхквистом, а командующий армией перешейка стоял в стороне и, по его же собственным словам, ощущал себя «совершенно ненужным участником»58.

Карта 14. Главный театр боевых действий, февраль – март 1940 г.

Как бы то ни было, присутствующие на совещании смогли все обсудить в относительно спокойной обстановке, поскольку клин вражеского наступления, по сути, застыл на месте у Ляхде, где ночью окопалась русская пехота. Были разработаны подробные планы новой дислокации войск, что способствовало их более упорядоченному отходу. Кроме того, уже прибыли или находились в пути подкрепления из отдаленных пунктов – тяжелая артиллерия из Похьянмаа (Остроботния), два батальона береговой обороны из Хамина-Саккиярви и два полка (JR-67 и JR-68) 23-й дивизии, планы которые ранее планировали перебросить в Ладожскую Карелию. Однако многие из этих частей были задержаны из-за интенсивных налетов советской авиации на автомобильные и железнодорожные узлы^59.

В тот день в небе над районом Виипури – Саарела гул советских бомбардировщиков слышался так часто, что маршалу и сопровождающим его лицам пришлось надеть белые плащи, чтобы во время обеда пройти несколько сотен ярдов до столовой, и несколько раз они были вынуждены прятаться под деревьями в парке, чтобы избежать обнаружения с воздуха. В 16:30 Маннергейм отбыл в Отаву, так и не объявив о своем решении по жизненно важному вопросу о выводе войск^60.

На всем испещренном воронками Карельском перешейке боевые действия 14 февраля проходили по образцу предыдущих дней – мощные атаки в далеко отстоящих друг от друга точках, которые приносили едва ощутимые результаты. К тому времени численность советской морской пехоты на льду в прибрежном секторе Муурила-Кю-рённиеми достигла примерно двух полков при поддержке танков и артиллерии. Огонь финской береговой артиллерии приводил к большим потерям у противника. В тот день были сбиты четыре советских бомбардировщика^61.

Ожесточенные бои продолжались в районах Тайпале, Таасионлампи, Пуннус-йоки и Меркки. Атаки на Тайпале и Таасионлампи провалились, но части советской 13-й армии захватили два финских опорных пункта на реке Пуннус-йоки. Более серьезная угроза возникла у Меркки, где утром через линию фронта прорвалось 20 вражеских танков. Позже эта атака была отражена, но ближе к вечеру советская дивизия возобновила наступление, вынудив остатки полка JR-9 и часть 1-й бригады отступить на линию снабжения^62.

На критическом участке под Ляхде советская 7-я армия довольствовалась лишь расширением области своего прорыва и захватом оставшейся части линии снабжения, не пытаясь углубиться дальше внутрь финской обороны. Финны пытались сдержать вражеский клин с наспех оборудованных позиций по его периметру. Полк JR-13 закрепился на западном берегу реки Маяйоки между мостом Маякюля и озером Суммаярви. Действующая напротив 3-я бригада держала западные подходы с позиций на болотах Мунасуо и Валосуо, а также на болоте южнее Килтеенлампи. Опасное острие советского клина сдерживали части финской 14-й бригады вдоль «линии», существовавшей только на бумаге и пересекавшей кряж Кямяря к югу от стыка дорог в Ляхде. Финское командование не питало иллюзий по поводу того, что эти слабые позиции едва ли смогут выдержать решительную атаку русских, но зато они могли выиграть хотя бы несколько часов, чтобы провести перегруппировку своих войск и сосредоточить их в глубине своей обороны^63.

Уже в 7 утра JR-13 получила разрешение – если ее линия фронта окажется слишком хрупкой – отступить от реки Маяйоки на временные позиции, к югу от дороги из Лейпясуо в район Раямяки. Другие части, окружавшие советский наступательный клин, получили аналогичные указания. Хотя батальоны, действующие на правом фланге подразделения капитана Лааксо, через час начали отход, сам он, посчитав реку лучшим местом для обороны, решил продержать свой третий батальон там как можно дольше. В сумерках солдаты Лааксо почти целиком уничтожили атакующую советскую роту. Около 20:30 батальон слева также отступил, оставив 3-й батальон под угрозой удара противника с обоих флангов. Было уже около полуночи, когда отважные бойцы капитана Лааксо отступили к дороге на Лейпясуо^64.

События на фронте вынудили финнов эвакуировать войска из района вокруг деревни Сумма, поскольку им теперь грозила неминуемая опасность обхода с востока. Грозная оборона, включавшая 16 бетонных бункеров, продержалась 70 дней под почти непрерывными ударами Красной армии. В ночь с 14 на 15 февраля полк JR-15 оставил этот район противнику, который не преминул тут же заявить об успехе по Московскому радио^65. Последующие опровержения финской стороны спровоцировали споры внутри советской военной верхушки. Командиры Мерецков и Воронов получили выговоры от своих начальников в Москве, хотя, по словам того же Воронова, «в донесениях 7-й армии ничего не говорилось о захвате этого проклятого укрепрайона» (в ошибочном донесении он обвинил кого-то из штаба Тимошенко)66. 15 февраля Воронов стал свидетелем массированного удара артиллерии, танков и двух пехотных дивизий, который привел к «захвату» укрепленного района Сумма, только что оставленного финнами. Самое смешное, что в Москве никто долго не мог поверить, что Сумма наконец-то пала. Когда Воронов вернулся на командный пункт 7-й армии, Мерецков попытался по телефону убедить наркома обороны Ворошилова в том, что это действительно так. Воронову пришлось трижды повторить, что он лично видел захваченный у финнов злополучный район, прежде чем Ворошилов наконец поверил. Несомненно, такой скептицизм отчасти стал следствием нескрываемого уважения к защитникам Суммы. Но, возможно, его также можно объяснить и тем, что, если бы Россия и Финляндия мысленно поменялись местами, Сталин потребовал бы, чтобы защитники стояли насмерть, о чем свидетельствует его непродуманный отказ разрешить своевременный отвод войск из Киева в сентябре 1941 года^67.

Более серьезные потери ожидали финнов под Ляхде, где советская 7-я армия наконец решила развить успех 123-й дивизии, после того как в течение двух дней топталась на месте в миле южнее этого уязвимого дорожного стыка. Между ними и дорожной развилкой находились лишь остатки финского полка JR-14, две роты истребителей танков (без противотанковых орудий) и одна из рот батальона шюцкора из Виипури. В холодную погоду изможденные и замерзшие финские солдаты зарывались в снег: это была их единственная защита на открытом кряже Кямяря. Во второй половине дня свежие танковые и пехотные силы подвижной группы полковника Баранова двинулись на прорыв хрупкой финской обороны, чтобы овладеть Ляхде. Финны понесли тяжелые потери, особенно много погибло парней из Виипури, а к вечеру оставшиеся в живых уже ничего не чувствовали от холода и измождения^68.

Перед армией Мерецкова вновь, по сути, лежала открытая дорога. Единственным финским подразделением между Ляхде и следующей целью Баранова – железнодорожным узлом на станции Кямяря – был батальон полка JR-62, недавно прибывший из состава III корпуса. Невероятно, но относительно непобедимый советский наступательный клин вновь замер на месте, наткнувшись на столь незначительное сопротивление примерно в миле севернее Ляхде. Русские даже не попытались окружить финнов с флангов, развернувшись веером вдоль дороги с востока на запад у Ляхде^69.

В 15:50, примерно через час после того, как группа Баранова прорвалась к финским позициям южнее Ляхде, маршал Маннергейм разрешил генералу Эстерману отвести весь II корпус на промежуточную линию обороны в соответствии с состоявшимся накануне совещанием. Командующий армией Карельского перешейка немедленно передал с тревогой ожидаемое решение генералу Эхквисту, который отдал подробные приказы о начале общего отхода на следующий день. Вместо панического разгрома, который мог бы произойти, если бы Красная армия воспользовалась прорывом линии снабжения на дороге Ляхде 13 февраля, финны теперь смогли осуществить запланированный и в целом упорядоченный отвод войск^70.

15 февраля обе армии Тимошенко добились и других успехов – в частности, в районе Пуннус-йоки^71, – но из-за решения самих финнов отступить они имели лишь мимолетное значение.

Отступление частей 11 корпуса к линии V началось утром 16 февраля на всех участках, кроме участков 2-й бригады, западнее озера Муолааньярви, подразделения которой прикрывали отход корпуса, и 2-й дивизии (между озером Муолааньярви и Вуокси), где давление противника оказалось настолько сильным – особенно у Пуннус-йоки, – что защитники не могли начать отход до вечера. К счастью для 2-й дивизии, промежуточная линия была наиболее укрепленной в этом районе; она являлась предполагаемой главной линией до периода YH, когда передовые позиции в этом районе было решено перенести на несколько миль дальше. Поэтому дивизия смогла отойти под защиту многочисленных бетонных бункеров и хорошо оборудованных полевых позиций. Остальная часть линии V, от северного берега озера Муолааньярви до бухты Самола на берегу залива Виипури, представляла собой довольно печальное зрелище. Здесь оборонительные сооружения, строительство которых было начато лишь в конце 1939 года, представляли собой полуразрушенные траншеи и ямы; на некоторых участках даже не было колючей проволоки. Генерал Ханелл, отвечавший за фортификационные работы, заявил, что эти позиции существуют только как цветная линия на карте. Здесь даже нельзя было толком воспользоваться складками местности^72.

Поскольку линия V находилась всего в 4–9 милях от основных позиций от района Виипури, существовал риск, что противник в результате наращивания темпов своего наступления сможет достичь второй линии до того, как отступающие финны смогут должным образом укомплектовать эти позиции^73. С другой стороны, западный конец линии Маннергейма на побережье Финского залива находился так далеко от промежуточной линии обороны (примерно в 25 милях), что существовала большая опасность того, что защитники в этом секторе будут отрезаны во время своего отступления. Однако робкая тактика советской 7-й армии свела на нет первую угрозу, а тщательное планирование финского командования предотвратило вторую.

Один полк 4-й дивизии был направлен на поддержку береговой артиллерии на острове Койвисто, а отступление остальных полков значительно облегчалось разрушительным огнем ее тяжелых батарей. Даже после того, как весь II корпус отошел к линии V, эти орудия продолжали наносить удары по скоплениям советских войск и их коммуникациям. Советская 70-я дивизия, наступавшая на полуострове Койвисто на материке, стала одним из подразделений, ощутивших на себе воздействие этого огня (в ночь с 22 на 23 февраля гарнизон острова выпустил свои последние снаряды, уничтожил орудийные стволы и начал долгий путь по льду к западному берегу бухты Виипури в Ристиниеми. 23-го числа они проходили в крайне опасной близости от фланговых частей противника, но их спасла вовремя разразившаяся метель)74.

С 16 февраля 7-я армия запоздало стремилась использовать свои подвижные силы для окружения обороняющихся, нанося глубокие удары с применением сотен танков. Когда группа полковника Баранова в результате ожесточенного трехчасового дневного боя захватила станцию Кямяря, сильные танковые колонны были брошены как на восток, так и на запад. Однако к утру следующего дня практически все финские войска уже отступили с главной линии обороны на промежуточные позиции. Противник, правда, не отставал: 17-го числа 123-я дивизия вышла на подступы к линии V у Хуумолы^75.

В беспорядочных боях этих дней обе стороны понесли тяжелые потери. Одна только 5-я дивизия полковника Исаксона за неделю, которая закончилась 17 февраля, потеряла около 800 человек. Батальон полка JR-62, который бронетехника Баранова изрядно потрепала на пути к станции Кямяря, удалось переформировать лишь глубоко в тылу, далеко за промежуточными оборонительными позициями. Такие же потрясения в своих первых столкновениях с мощными танковыми частями противника получили и другие подразделения финских новобранцев. С другой стороны, некоторые самоуверенные советские командиры сменили чрезмерную осторожность на весьма дорогостоящее безрассудство. Полагая, что финны уже у них в руках, они вернулись к беспечной декабрьской тактике – наступать плотными группами без артиллерийской подготовки и не удосужившись держать танки в тесном контакте с пехотой. Молчаливо осознавая непомерную цену такой тактики, командующий Тимошенко 21 февраля приказал приостановить основные наступательные операции 7-й армии, чтобы отвести и пополнить авангардные дивизии, подтянуть свежие резервы и перегруппировать ударные силы^76.

Пока в западной части Карельского перешейка шли эти бои, командарм Грендаль руководил натиском советской 13-й армии на восточную часть линии Маннергейма. День 18 февраля запомнился тем, кто пережил изнурительные бои на этом участке, как «черный день в Тайпале». До полудня десятки советских бомбардировщиков нанесли удары по финским позициям юго-западнее Тайпале, между озером Суванто и рекой Тайпале, после чего началась мощная артиллерийская подготовка. Не успел финский 1-й батальон запасного полка JR-61, сформированного всего за два месяца до этого (в него входили пожилые солдаты и раненые, прошедшие лечение), прибыть на линию фронта, как в этом яростном шквале сразу же понес серьезные потери. Когда в 14:00 три вражеских полка бросились в атаку, эти «пополнения» запаниковали и покинули линию фронта. К востоку от них части первого батальона полка JR-19 – по большей части неопытные новобранцы – также оставили три укрепленных пункта на передовой. К счастью для финской обороны, здесь русские большой активности не проявили, и линия снабжения осталась нетронутой. Тем не менее это было самое крупное поражение финского III корпуса^77.

Хотя отвод II корпуса на линию V был тактическим успехом, его психологические последствия были тревожными. Информированные круги в Хельсинки, до недавнего времени слышавшие только об оборонительных победах на линии Маннергейма, были крайне встревожены этой новостью. Чтобы развеять их опасения, главнокомандующий попросил своего верного друга, генерала Рудольфа Вальдена, сообщить президенту Каллио и премьер-министру Рюти, что он лично принял решение об отступлении^78. Оптимистичное обращение маршала к армии Карельского перешейка 17 февраля на следующий день было также опубликовано в прессе. В нем говорилось о «новых оборонительных позициях, на которых силы противника в конце концов истощатся», а в заключение говорилось: «Останемся тверды и непоколебимы в нашей уверенности в окончательной победе»79.

О том, что Маннергейм на самом деле был менее уверен в себе, чем можно судить по этим словам, говорит тот факт, что в это время он отправил подполковника Нихтиля с новой специальной миссией. Этот опытный офицер штаба посетил штабы всех передовых полков 11 корпуса, чтобы оценить противоречивые донесения, которые поступали в Отаву. Затем, в связи с болезнью начальника штаба корпуса полковника Таккулы, он остался замещать его в этом качестве примерно на две недели. Этот неожиданный визит генерал Эстерман счел отражением его собственных суждений^80.

Давние трения между командующим Карельской армией и маршалом Маннергеймом завершились тем, что 19 февраля первый подал в отставку со своего поста «по состоянию здоровья». В своих слишком сдержанных мемуарах Маннергейм принял упомянутую формулировку за чистую монету. Эстерман утверждает, что окончательный кризис в их отношениях возник из-за того, что он не мог согласиться с тем, что линия V должна считаться новой главной позицией (приказ удерживать эту линию любой ценой уже был отдан). Можно лишь догадываться, в какой степени конфликт личностей послужил причиной отставки, но, вероятно, этот конфликт был весьма серьезен. Кроме того, генерал Эстерман наверняка пребывал в не самом лучшем психологическом состоянии, поскольку в результате воздушного налета была тяжело ранена его жена^81.

При выборе нового командующего армией Карельского перешейка маршал Маннергейм не стал рассматривать кандидатуру генерал-лейтенанта Эхквиста (в прошлом их отношения также были напряженными). На этот пост он выдвинул генерал-майора Эрика Хейнрикса, для чего повысил его в звании до генерал-лейтенанта. На место командира III корпуса, которое занимал Хейнрике, он назначил победителя при Толваярви, генерал-майора Талвелу. Командование оперативной группой «Талвела» на реке Айттойоки принял на себя полковник Паяри^82.

В связи с этими кадровыми перестановками были проведены организационные изменения, обсуждавшиеся на совещании 14 февраля. 20 февраля на центральном участке Карельского перешейка, между II и III корпусами, было создано новое соединение – 1 корпус. Его граница со II корпусом, состоящая из 1-й и 2-й дивизий, проходила от озера Лююкюланъярви, чуть восточнее Тали, до реки Перойоки. Новый корпус возглавил генерал-майор Лаатикайнен, командир 1-й дивизии, а командование самой 1-й дивизией принял полковник Мартола. Такая реорганизация позволила II корпусу генерала Эхквиста сосредоточиться исключительно на обороне города и района Виипури, где вскоре должны были произойти решающие сражения^83.

Когда финны отошли на линию V и оставили батареи Койвисто, огромное стратегическое значение неожиданно приобрела бухта Виипури. Теперь Красная армия могла пересечь замерзший залив, чтобы обойти оборонительные позиции Виипури с юго-запада. К 22 февраля советские войска закрепились на острове Пиисаари, к северо-западу от Койвисто, и угрожали острову Уурас, расположенному недалеко от Виипури^84.

18 февраля армия Карельского перешейка взяла на себя все заботы по обороне бухты, которая представляла собой по большей части, что называется, terra incognita, – никакие маневры мирного времени, даже упражнения с картами, не касались обороны его западного побережья. Более серьезной проблемой была нехватка людей для обороны такого неожиданно удлинившегося фронта. Чтобы выделить несколько батальонов опытных войск для усиления этого сектора, маршал Маннергейм обратился к шведскому добровольческому корпусу, который уже несколько недель проходил подготовку на севере Финляндии. Его командир, генерал Эрнст Линдер, ветеран войны 1918 года, 19 февраля с готовностью принял предложение маршала о том, чтобы добровольцы взяли на себя оборону на фронте у Саллы. Начиная с 22 февраля около 8000 шведов и 725 норвежцев составили пять пехотных батальонов и две артиллерийские батареи Лапландской группы, которые начали долгий и опасный путь в район бухты Виипури (в последние дни зимы налеты советской авиации становились все более интенсивными – 19 февраля было совершено 1500 вылетов). Генерал Курт Валлениус был отозван из района успешных действий на диком севере для руководства финской обороной в районе бухты, где обстановка была на порядок хуже^85.

Еще до того, как Красная армия возобновила генеральное наступление, на нескольких участках вдоль линии V произошли ожесточенные локальные бои. Финский I корпус 22 февраля отразил сильные атаки к северо-востоку от озера Муолаанъярви и к северу от озера Яюряпяяньярви. В тот же день советская 13-я армия начала наступление между Яюряпяяньярви и Вуокси, но этот натиск в итоге потерял свою силу, разбиваясь о надежную финскую оборону на данном участке^86.

Наиболее серьезные бои развернулись к востоку от озера Няюккиярви, где части 123-й дивизии и танковые войска Баранова вклинились вглубь слабой финской обороны вдоль узкого кряжа. Неоднократные контратаки не помогли выбить захватчиков, которые к 23 февраля серьезно продавили промежуточную линию финской обороны у главной железной дороги. Именно здесь, у небольшой станции Хонканиеми, финны предприняли свою первую и единственную бронетанковую атаку. Утром 26 февраля шесть танков «Викерс» в сопровождении финской пехоты совершили рывок и приблизились к командному пункту советского батальона. Однако пять танков были вскоре уничтожены, и в целом эта финская контратака провалилась^87.

В тот же день командующий Тимошенко приказал 7-й и 13-й армиям подготовиться к возобновлению наступательных действий к 28 февраля. По счастливому совпадению, которое, вероятно, спасло немало финских жизней, маршал Маннергейм одновременно разрешил отвести I и II корпуса на тыловые позиции, поскольку советский клин у железной дороги угрожал их коммуникациям с Виипури.

В полночь по Карельской армии был выпущен приказ о начале отвода войск к линии Т, которая проходила от древнего города-крепости Виипури к Тали и далее к Вуокси, примерно в 15 милях севернее правого фланга III корпуса. Чтобы закрыть брешь между флангами I и III корпусов, фронт последнего был расширен на северо-запад вдоль восточных берегов Вуокси, а два полка 2-й дивизии были переброшены из I корпуса для прикрытия этого сектора. Отход, начавшийся 27-го числа, везде проходил по плану. На следующий день в результате часовой артподготовки промежуточная линия финской обороны была буквально перепахана, возвещая о возобновлении генерального наступления, но финские солдаты, с которыми столкнулись наступающие, находились на разрозненных позициях прикрытия^88.

Не менее двенадцати советских пехотных дивизий и пяти танковых бригад были награждены за участие в прорыве финской линии V^89, которую удерживали пять недоукомплектованных финских дивизий при поддержке всего шести легких танков! Но тактика грубого нажима захватчиков неумолимо побеждала в битве на истощение, по крайней мере, в западной, имеющей ключевое значение, половине Карельского перешейка.

Хотя своевременное отступление прошло успешно, даже маршал Маннергейм позже в частном порядке признал, что измотанная армия Карельского перешейка не сможет удержать тыловую линию обороны^90. Линия Маннергейма продержалась более двух месяцев, но промежуточные позиции – всего двенадцать дней. Как долго изможденные защитники линии Т могли выдерживать растущий натиск постоянно пополняемых советских войск, в то время как их собственные ряды неуклонно редели? Не имея четвертой линии обороны, за которую можно было бы зацепиться, в конце третьего месяца неравной борьбы за выживание Карельская армия оказалась, по сути, прижатой к стенке.

Пусть это было и слабым утешением для финнов, переживших февральское пекло на Карельском перешейке, но в тот месяц тысячи их ненавистных врагов погибали в заснеженной северной глуши. Особенно это касалось Ладожской Карелии, где крупные советские подразделения оказались отрезанными от баз снабжения с начала января, а еще более крупные силы не смогли их спасти. К февралю число русских соединений, направленных в качестве подкреплений, так выросло, а оперативное управление ими настолько усложнилось, что 8-я армия была разделена на две части. Новая 15-я армия действовала южнее Лоймолы (см. карту 3), а 8-я армия продолжала бои северо-восточнее этого важного узла сухопутных и железных дорог. Усиление давления с востока не помешало финнам, находясь далеко за главной линией фронта, планомерно уничтожать один котел за другим. Поскольку в феврале положение армии перешейка неуклонно ухудшалось, маршал Маннергейм приказал генералу Хэгглунду ускорить ликвидацию «мотти», чтобы высвободить больше войск для решающих сражений на юге^91.

18 февраля IV корпус ликвидировал так называемый «полковой мотти», который тянулся примерно на милю вдоль дороги между «большим мотти» у Ладожского озера и Леметти. Падение этого укрепленного района, где располагались штабы нескольких полков и отдельные подразделения, ознаменовало конец 18-й дивизии как организованного подразделения. Было взято около 250 пленных, а убитых насчитали не менее 1000^92.

Через три дня было завершено уничтожение еще одного «мотти». Советские войска, пытавшиеся прорваться по прибрежной дороге к 168-й дивизии, были окружены в Коннункюля, в миле юго-восточнее «большого мотти». Из-за высоких скал у Ладожского озера прорыв этих оборонительных позиций представлял собой трудную и дорогостоящую задачу, но к 21 февраля она была выполнена^93.

Наконец наступил день расплаты для значительной части 34-й танковой бригады, окруженной в анклаве Леметти Восточное – так называемом «генеральном мотти» (менее крупные силы противника в Леметти Западном были ликвидированы к 4 февраля). Уже 12 января русские принялись поедать лошадей, а к 16 января у них закончилась даже соль.

Вскоре они уже мучились от голода, обморожения и истощения, их боеспособность непрерывно снижалась, день за днем, неделя за неделей. Здесь финская артиллерия, значительно уступающая советской, смогла отчасти погасить убийственный шквал, который русские обрушили на армию Карельского перешейка. Спорадические обстрелы в течение ночи не давали покоя истощенным советским солдатам, дрожавшим от холода в своих промерзших землянках. Длительное испытание для большинства русских закончилось смертью, когда финны атаковали их в ночь с 28 на 29 февраля, а немногие оставшиеся в живых пытались бежать утром. О поразительной стойкости этих танкистов свидетельствует тот факт, что финны нашли здесь более 2000 трупов, а сдались в плен всего около 100 русских. Среди замерзших был и командир бригады С.И. Кондратьев, найденный в землянке лежащим лицом вниз с гротескно вытянутой, словно в мольбе, рукой. Здесь же был обнаружен мертвым командир 18-й дивизии Кондрашев, бежавший вместе со штабом после разгрома своей части. Трофеями финнов стали 71 танк, 12 бронемашин, 24 артиллерийских орудия и 133 пулемета^94.

К тому времени было уничтожено девять «мотти», но два района окружения, где русские создали мощную оборону, продержались до самого конца войны. Один из них находился в Уомаа, сразу за фронтом реки Ууксунйоки, где финны обороняли позиции под натиском численно превосходящей их советской 60-й дивизии. Другой – «большой мотти», где с 11 января находилась в окружении 168-я дивизия^95.

Затянувшаяся осада «большого мотти» дорого обошлась обеим сторонам. К концу боев было уничтожено более половины 168-й дивизии. Вместе с тем поддержание блокады привело к страшным потерям и среди финнов. После того как советская 15-я армия сосредоточила большие силы у Питкяранты, 6 марта она начала мощную атаку на острова, откуда финский IV корпус пресекал попытки снабжения попавшей в ловушку дивизии по льду Ладожского озера. Советская артиллерия и бомбардировщики опустошили небольшие острова, которые были слишком скалистыми, чтобы защитники могли там закрепиться. Затем в дело пошли танки и огнеметы, за ними последовали массы пехоты, и здесь финны доказали, что при необходимости способны сражаться до последнего; в тот страшный день погибло несколько рот пехоты. Окружение 168-й дивизии было частично прорвано, так как 15-я армия в последнюю неделю войны смогла использовать маршрут снабжения по льду из Питкяранты^96.

Хотя финский IV корпус разгромил 18-ю дивизию и 34-ю танковую бригаду, русская «гидра» продолжала свой натиск. После прибытия в Финляндию 37-й дивизии в конце войны в одном только секторе Питкяранта в наступлении участовало четыре советские дивизии^97. Они стремились прорвать или обойти финские позиции, линия которых тянулась на северо-восток от прибрежной дороги. За несколько дней до перемирия неумолимое численное превосходство и постоянно растущая артиллерийская мощь противника вынудили защитников ради сокращения фронта начать отход. Тем не менее финны сохранили контроль над островом Мантсинсаари, где их береговая артиллерия и партизанские группы продолжали терзать коммуникации русских в районе Салми, глубоко в советском тылу^98.

Расширение боевых действий в других районах Ладожской Карелии в конце февраля и начале марта также было зловещим знаком, поскольку генерал Хэгглунд вынужден был перебрасывать войска в бухту Виипури в то самое время, когда свежие русские дивизии обрушились на остатки двух его измотанных дивизий. Важно отметить, что перед самым окончанием войны 8-ю армию посетил начальник артиллерии Красной армии Н.Н. Воронов^99.

На участок Койлаа, где слабые части финской 12-й дивизии с декабря сдерживали 56-ю и 164-ю дивизии, советская 8-я армия перебросила еще две дивизии – 24-ю моторизованную кавалерийскую и 128-ю пехотную. Русские кропотливо прокладывали проходы через глухую местность вокруг обоих флангов защитников, одновременно сохраняя сильнейший натиск на пятимильный участок фронта в центре. 2 марта все четыре дивизии начали согласованное наступление при мощной поддержке артиллерии и авиации. Первоначально развернутые здесь две дивизии наносили удары по центру, а остальные – по флангам. 128-я дивизия, наступавшая в юго-западном направлении, столкнулась лишь с незначительными задержками и добилась кое-каких успехов. Гораздо более тяжелые бои развернулись на северном фланге, где более сильные финские части вступили в бой с 24-й дивизией и другими советскими войсками, которые одновременно наступали с позиций юго-западнее фронта реки Айттойоки. Столкнувшись с серьезной угрозой, группа «Талвела» (теперь ею командовал полковник Паяри) координировала свои действия с действиями IV корпуса, в итоге задействовав свои последние резервные батальоны. Затем последовала сложная череда фланговых маневров и перестрелок в глухом районе между дорогами Коллаа – Лоймола и Толваярви – Ягляярви, в ходе которых советские войска были застигнуты врасплох и, по крайней мере, частично остановлены в ожесточенных схватках. Из-за проблем со связью с дальними патрулями эти бои продолжались и во время заключения перемирия, а в ряде случаях – и после. Когда пушки замолчали, исход оставался неопределенным, но диспропорция в соотношении войск в Ладожской Карелии неуклонно росла^100.

На отдаленном субарктическом фронте юго-восточнее Кухмо в течение последнего месяца войны также шли тяжелые бои, и, как и в Ладожской Карелии, в которых обе стороны понесли огромные потери. Хотя 54-я дивизия была лучше подготовлена к действиям в условиях окружения, чем большинство советских частей, отправленных в северную глушь, в конце января она была рассечена на многочисленные котлы-«мотти» вдоль дороги Лёйтёваара– Расти (см. карту 2). Однако, помимо сооружения мощных укреплений, красноармейцы, проявив воинскую смекалку, вырубили деревья на пятьдесят и более шагов по обе стороны дороги, что существенно затруднило атаки финских войск. Некоторые «мотти» в конце концов сдались – один у Реухи 25 февраля, один у Луэлахти Восточного 8 марта, – но многие продержались до самого конца. Мощный «штабной мотти» в самом Луэлахти, расположенный в центре 54-й дивизии, в последний день войны смог отразить еще одну мощную атаку. Командир бригады Гусевский вовремя перегруппировал дивизию, подтянув 118-й полк к Луэлахти для защиты штаба 28 января, всего за сутки до того, как финское наступление, по сути, обездвижило все его силы^101. В течение оставшихся 45 дней войны окруженные войска сражались так упорно, что генерал Туомпо, командующий группой «Северная Финляндия», позже отдал им дань уважения, похвалив за «храбрость и упорство» и отметив «военный профессионализм… командующего Гусевского»102.

В течение последних полутора месяцев красноармейцы, попавшие в котлы окружения, довольствовались лишь тем, что сбрасывалось им с самолетов, но большая часть этой помощи попадала в руки финнов.

Иногда это происходило по воле случая или из-за несовершенства техники, но чаще всего становилось результатом плохой защиты связи и высокой бдительности финских разведчиков и наблюдателей. В перехваченных радиодонесениях указывались сигналы, которыми обозначались зоны сброса – обычно это были буквы, сделанные из сучьев, или небольшие костры в форме букв, если сброс производился ночью. Примером отличной работы финской разведки может служить перехваченное донесение начальника штаба 9-й армии 337-му полку на фронте Кухмо, отправленное 17 февраля и в тот же день прочитанное в штабе полковника Сииласвуо: «Финны ввели в заблуждение наш самолет буквой Т. Придется использовать крест из сучьев или ткани».

Таким образом, финны получали желанные «добавки» к своим пайкам, например бочонки с эстонским маслом, в то время как окруженные русские голодали^103.

9-я армия предпринимала множество попыток спасти 54-ю дивизию; хотя ни одна из них в итоге не увенчалась успехом, все они так или иначе истощали и без того ограниченные ресурсы финнов. Самой драматичной из таких попыток прорыва был фланговый рейд трех батальонов элитных лыжных войск (около 2000 человек), которые преодолели более 20 миль по безлюдной местности к северу от дороги Лёйтёваара – Расти, прежде чем были смяты. Их командир, полковник Долин, был убит в стычке с небольшим разведывательным отрядом 11 февраля, на второй день предпринятой русскими дерзкой экспедиции. Тогда финны еще не понимали, что перед ними целая бригада Красной армии, и после снегопада потеряли следы врага. В полдень 14 февраля одна из лыжных рот противника достигла дороги у Кессели, юго-западнее Кейкинкоски, где застала врасплох подразделения тылового обеспечения полка JR-27, часть полка JR-65 и саперную роту; красноармейцы захватили обоз снабжения последней и нанесли значительные потери финским частям поддержки. За ночь до этого другой отряд, насчитывавший около 100 лыжников, атаковал штаб полка JR-27 и держал в окружении подполковника Мякиниеми и его штабистов до тех пор, пока 15-го числа к ним на выручку не подоспели другие финские подразделения. Чтобы противостоять этой угрозе, полковник Сииласвуо отозвал два батальона, ведущие бои по ликвидации котлов. Красноармейская бригада была рассеяна финнами 14 февраля, после чего финны двое суток занимались окружением и уничтожением ее разрозненных отрядов. Потери русских после этих боев составили 1500 человек. Финские потери оказались меньше, чем можно было ожидать, поскольку стрелковое оружие противника, слишком сильно смазанное для столь холодной погоды, часто заклинивало^104.

Пока бригада Долина совершала маневр севернее дороги Лёйтёваара – Расти, отдельный лыжный батальон 12 февраля продвинулся к югу от этой дороги и 13 февраля достиг Юми, что примерно в шести милях к западу от Лёйтёваары. Он тоже был разбит, потери составили около 300 человек, а остатки в последующие дни отступили обратно за советскую границу. Несколько других отрядов в разное время пытались прорваться к 54-й дивизии, но их успехи тоже были минимальными. Например, из 200 человек, пробивавшихся на подкрепление к «мотти» в Лосо 18 февраля, погибло, не дойдя до места назначения, около половины^105.

Одновременно с фланговым рейдом Долина в районе Лёйтёваара предпринимались массированные советские атаки на финские позиции за рекой Куусийоки, целью которых было перекрыть дорогу от границы. К концу войны по этой дороге из Советского Союза прибыли новые войска. Их атаки поддерживались мощным огнем артиллерии, и 2 марта финская оборона на линии Куусийоки была прорвана. Она была восстановлена примерно в 1–2 милях западнее, на более узком фронте между двумя небольшими озерами. Натиск советских войск не ослабевал и здесь, и обе стороны несли большие потери. В основном из-за массированных артиллерийских обстрелов общие потери финнов на участке этого заслона составляли в среднем около 100 человек в день^106.

В то время, когда маршал Маннергейм отчаянно искал ресурсы для обороны района Виипури, генерал Туомпо почувствовал, что нужно во что бы то ни стало усилить фронт под Кухмо. 13 февраля туда прибыл партизанский батальон, 24-го – минометная рота, а 7 марта – две стрелковые роты и пулеметный взвод. Но даже с такими подкреплениями положение финнов к концу дня стало настолько шатким, что полковник Сииласвуо подготовил резервные планы по отводу частей 9-й дивизии ближе к Кухмо^107.

Перемирие 13 марта, возможно, спасло уцелевшие части советской 54-й дивизии от участи других соединений, уничтоженных в северных дебрях, но можно предположить, что оно спасло и финскую 9-ю дивизию от необходимости отступать и снимать осаду. В ходе кампании в Кухмо уже погибло около 1400 финнов, и в марте их потери росли^108. Кроме того, советская 9-я армия, похоже, была готова заплатить высокую цену, чтобы одержать хотя бы одну громкую победу.

На других северных фронтах патовая ситуация, сложившаяся после финских побед в декабре и январе, сохранилась до конца войны без особых изменений. Небольшим исключением стало сражение в районе Петсамо. Тупик под Хёйхеньярви (см. карту 2) был преодолен в конце февраля, когда усиленные советские части отбросили небольшие финские силы к Наутси. В начале марта это крошечное поселение также пришлось оставить, но к 7-му числу фронт снова стабилизировался на восточной петле реки Наутсийоки. Этим незначительным успехом русские, похоже, были удовлетворены, поскольку до самого перемирия они сосредоточились на дальнейшем обустройстве своих позиций. Было очевидно, что исход войны решится не здесь^109.

Глава 7

Одиннадцатый час

Для войны сюда пришли мы…

Чтоб своей лишиться жизни,

Навсегда самим погибнуть.

Руна XXX

И хотя финское командование обоснованно беспокоилось о том, выдержит ли линия Т, которая, как и оставленная линия V, состояла в основном из временных полевых укреплений, самая большая угроза на заключительном этапе войны была сосредлоточена не там, а на западном берегу бухты Виипури. В штабе рассматривалась возможность фланговой атаки на линию Т по льду; более того, такой прецедент уже имел место – в марте 1710 года армия Петра Великого прошла 80 миль по льду Финского залива и бухты Виипури с целью осадить город-крепость. Однако то, что лед в марте 1940 года окажется достаточно прочным, что по нему смогут пройти даже тяжелые танки и артиллерия, стало для финнов весьма шокирующим сюрпризом^1.

Новый командующий Карельской армией, генерал Хейнрике, позже отдал должное смелости и предприимчивости советского командования. В конце февраля из резервных частей Красной армии был сформирован 28-й стрелковый корпус, который был передан в состав 7-й армии с задачей обойти финский II корпус через бухту Виипури. Планировались также одновременные отвлекающие удары по южному побережью Финляндии с островов, удерживаемых советскими войсками. Наступление с островов Суурсаари и Лавансаари предполагало 30-мильный марш-бросок через Финский залив. Советское командование не остановила первая неудача, когда несколько танков ночью выехали на потрескавшийся лед и затонули в ледяных водах. В условиях продолжающихся холодов лед продолжал намерзать, его прочность усиливалась; любые трещины и воронки, которые финны пытались пробивать или дополнительно расширять с помощью взрывчатки, быстро застывали^2.

Финские импровизации, направленные на решение этой новой и опасной задачи, были сопряжены с разочарованиями и проволочками. 28 февраля разрозненные части, спешно развернутые в бухте Виипури, а также первоначально размещенные там три батальона береговой обороны, были объединены с 4-й дивизией и образовали Береговую группу. Командующим группой был назначен генерал Валлениус, только что прибывший из Лапландии. Однако в течение следующих двух-трех дней этот способный и опытный командир был не в состоянии обеспечить эффективное управление войсками, столь необходимое в запутанной и нестандартной ситуации^3. По донесениям германской разведки, докладывавшей о состоянии генерала, «…во время очень важных мероприятий… он бывал совершенно пьян»4. Наконец, 3 марта маршал Маннергейм освободил его от должности (никогда больше не разрешив ему служить в армии) и передал командование Береговой группой начальнику Генерального штаба генерал-лейтенанту Оешу. Такое назначение свидетельствовало о серьезности создавшейся здесь угрозы: 2 марта разведывательные отряды противника уже достигли западного побережья в двух пунктах юго-восточнее Вилайоки (см. карту 14). Хотя атаки были отбиты, более сильные советские части закрепились на нескольких стратегических островах: две дивизии заняли юго-восточную часть Уураса, два полка атаковали Туппуру, и еще была захвачена Тейкарсаари. Это были полномасштабные наступления, в которых продвижению пехоты и танков предшествовали мощные бомбардировки с воздуха и артподготовка. Финны смогли с некоторым успехом контратаковать и Туппуру, и Тейкарсаари, но в течение двух дней оба острова были окончательно потеряны^5.

Весь личный состав главнокомандующий сосредоточил для обороны. Один батальон уже был переброшен из IV корпуса, части которого занимали позиции севернее Ладожского озера; когда 29 февраля был уничтожен последний котел с остатками советской 34-й танковой бригады, генерал Хэгглунд получил указание высвободить еще один батальон. Большие надежды возлагались на пять батальонов Лапландской группы, имевших в своем составе опытных бойцов, но многие из этих солдат были временно деморализованы после первых массированных атак с воздуха; на пути к побережью они попали под налет во время выгрузки из эшелона в Тааветти^6.

Проведению операций мешало и отсутствие рокадных коммуникаций между этими разношерстными подразделениями; собрать воедино кусочки головоломки можно было только в штабе генерала Оеша. Задача этого нервного центра еще больше осложнялась отсутствием среднего командного эшелона. Эффективной и сплоченной силой Береговая группа стала только в самые последние дни войны, после нескольких реорганизаций^7.

В ночь с 3 на 4 марта через бухту Виипури переправился советский 28-й корпус, а следом за ним – 10-й корпус 7-й армии. 28-й корпус закрепился на полуостровах Виланиеми и Хярянпяянниеми к юго-востоку от Вилайоки, но следующей ночью Береговая группа отбросила атакующих обратно на лед. В ходе ожесточенной контратаки у Хярянпяянниеми русские потеряли 15 танков и 40 пулеметов. 10-й корпус вел наступление восточнее Тервайоки, ближе к Виипури и остальным частям 7-й армии. Сопротивление финнов в этом районе оказалось намного сильнее, и неоднократные попытки штурма побережья отражались вплоть до последней ночи войны, 12–13 марта^8.

4 марта, одновременно с массированными ударами через бухту Виипури, были предприняты смелые попытки захватить участки побережья дальше к западу, вдоль берега Финского залива. Крупные силы Красной армии продвинулись с островов Суурсаари и Лавансаари к береговой линии между Виролахти и Коткой – в достаточной близости от Хельсинки (см. карту 1), чтобы взбудоражить столицу. Колонна численностью около 500 красноармейцев находилась в шести милях от побережья у Виролахти вскоре после полудня, когда их застали врасплох восемь финских истребителей. Открыв огонь с бреющего полета, финны уничтожили почти половину солдат и всю технику; оставшиеся в живых в панике отступили. После той успешной операции небольшим истребительным силам Финляндии было приказано ежедневно наносить удары по вражеским частям, перемещающимся по льду; в тех случаях, когда русские прикрывали с воздуха свои маршевые колонны, такая задача становилась для финнов крайне рискованной^9.

Советские войска предприняли еще несколько попыток достичь берега в этом секторе, но все они завершились большими потерями. Береговые батареи сеяли хаос среди атакующих; кроме того, многие проваливались под лед и тонули.

Плотные ряды одного из полков, выдвинувшегося из Суурсаари, представляли собой исключительно хорошую мишень для финской артиллерии. Тем не менее эти вылазки представляли настолько серьезную угрозу, что финны были вынуждены, несмотря на скудность ресурсов, перебросить сюда кое-какие подкрепления. Пять батальонов шюцкора, наспех сформированные в долине Кюми из совсем еще зеленых юнцов и уже пожилых мужчин, были направлены в распоряжение поддержки берегового командования^10.

5 марта советский 28-й корпус продолжил наступление. Целая дивизия при поддержке 100 танков прорвала береговую оборону на полуострове Виланиеми, а другие крупные силы поддерживали натиск по всей бухте Виипури^11. Маршал Маннергейм признался генералу Вальдену, что «мы должны быть готовы к неприятным сюрпризам… наступают последние минуты»12.

6-го числа плацдарм у Виланиеми был углублен и расширен за счет полуострова Хярянпяянниеми, а 7 марта 28-му корпусу удалось перерезать прибрежное шоссе к востоку от Вилайоки, тем самым группа генерала Оеша была, по сути, рассечена на две части. Потеря дороги также означала, что войска, сражавшиеся у Виипури, оказались отрезанными от Хельсинки; единственными путями снабжения и отступления для них оставались шоссе и железная дорога на Лаппеенранту. Во второй половине дня маршал сообщил министру иностранных дел Таннеру, что через бухту Виипури переправляются новые крупные части противника с сотнями танков и остановить их будет невозможно^13.

Неоднократные контратаки финнов привели к успеху в сдерживании вражеского наступления, но к моменту заключения перемирия 28-й корпус все еще удерживал пятимильный участок прибрежной дороги восточнее Вилайоки. 10-й корпус, захватив в ходе упорных боев многочисленные острова, оказывал сильное давление к востоку от Тервайоки. В конце войны бухта Виипури, по словам Маннергейма, оставалась самым критическим из всех дальних фронтов^14.

Тем временем на главном театре военных действий на перешейке Карельская армия подвергалась в марте неослабевающим ударам. Ко 2-му числу месяца советская 7-я армия вышла на линию Т обороны у Виипури. На противоположном конце Карельского перешейка очередная атака была отбита у Тайпале. Это была еще одна из длинной серии советских неудач в этом секторе – 3-й пехотный корпус не продвинулся вперед, как планировалось во время большого наступления в середине февраля, а 13-я армия в целом двигалась так медленно, что тормозила продвижение всего Северо-Западного фронта. В итоге это стоило Трендалю занимаемой должности; 2 марта на посту командующего 13-й армией его сменил командир корпуса Ф.А. Парусинов^15. Смена руководства не оказала заметного влияния на операции в районе Тайпале. Около 10 марта финны были вынуждены оставить несколько опорных пунктов, но 12-го числа им все еще удавалось отражать советские атаки. Когда на следующий день пушки замолчали, советский 3-й корпус все еще был так же далек от Какисалми, как и 3 февраля, когда эта цель была ему поставлена высшим командованием. Потеряв тысячи своих товарищей, защитники Тайпале держались до конца^16.

После того как генерал Талвела принял от генерала Хейнрикса командование финским III корпусом, он вынужден был ослабить и без того обескровленные силы в районе Тайпале, перебросив пять батальонов этих изможденных войск на другие участки. Полковник Блик, командовавший сектором «Тайпале» с первых дней войны, был против такого шага. Видя, как неделя за неделей растут списки потерь, и ощущая накопившуюся усталость своих людей, он по понятным причинам был озабочен прежде всего тем, чтобы удержать фронт с наименьшими потерями для своих войск. Но генерал Талвела, прибывший в этот район после того, как противник уже прорвал линию Маннергейма у Ляхде, смотрел на вещи шире. Он понимал, что Тайпале теперь не имеет для советского командования такого значения, как раньше, и знал, что другие районы еще более остро нуждаются в резервах. В начале марта Талвела направил три батальона для усиления 2-й дивизии в незащищенный сектор Вуосалми, где ожидались сильные атаки противника^17.

Как и предполагалось, советской 13-й армии удалось наконец переправиться через замерзшую Вуокси в том месте, где она сужается у Вуосалми, но 5 марта эту брешь финнам за счет решительных контратак удалось закрыть. Русские возобновили наступление по всему сужающемуся участку озера и через несколько дней захватили новый плацдарм к юго-востоку от Вуосалми. Пытаясь развить успех, в этом месте переправилась целая советская дивизия, но – несомненно, к удивлению своих командиров, – все-таки была вынуждена отступить. Единственным прочным плацдармом Красной армии на Вуокси стал небольшой участок у Вуосалми, захваченный 11 марта. Кровопролитные мартовские бои в этом секторе стоили финнам почти 2000 убитых и раненых, но врагу так и не удалось сломить их сопротивление^18.

Самым слабым звеном в линии Т была открытая местность вокруг Тали, в нескольких милях северо-восточнее Виипури. В отчаянной попытке остановить наступление советской 7-й армии финны открыли шлюзы в верховьях Сайменского канала, затопив низины на многие мили вокруг. Это задержало продвижение советских войск, но не остановило его. У железнодорожной станции Тали танки Т-28 тянули на буксире легкие Т-26, а глубина воды местами превышала три фута. Военные инженеры 123-й дивизии соорудили из елей гати, чтобы облегчить переправу войск и техники через низменные участки, а солдаты полка, которым командовал майор Рослый, шли вброд по пояс в воде. Генерал Эхквист отдал должное стойкости русских, которые в некоторых случаях проявляли настоящий героизм. Их потери от переохлаждения, должно быть, были просто ужасными. 6 марта была захвачена станция Тали, а через два дня финны отошли к реке Талиньйоки. 9-го числа они оступили еще дальше, но позже в результате контратаки смогли вернуть утерянные позиции. К концу войны 7-я армия продолжала наступление на данном участке, имея в своем составе сильные танковые и пехотные части^19.

Главной целью советских войск являлся, конечно же, Виипури – крупный узел Карельского перешейка и ключ ко всем операциям армии Карельского перешейка. Город с его древними рвами и каменными укреплениями представлял собой мощный укрепленный район. Однако с первого же дня войны он подвергался разрушительным воздушным налетам, а артиллерия обстреливала его с тех пор, как город оказался в радиусе действия тяжелых орудий, то есть как минимум уже с 11 февраля. Успешные вылазки противника с целью обхода города через бухту и на северо-восток вынудили защитников сильно рассредоточить свои силы. Помимо переброски частей 4-й дивизии на западный берег, к 7 марта один полк II корпуса и бригада I корпуса были переведены в Ихантолу, к северо-западу от города; бригада впоследствии была переброшена в сектор Тервайоки на побережье. 10 марта войска, сражавшиеся на окраинах города, были отправлены в Расалахти (в трех милях северо-восточнее Тервайоки), а оборона Виипури была возложена на резервные части, закрепившиеся на холме Паттеринмяки. 11 марта, когда русские начали штурм, город подвергся опустошительному артиллерийскому обстрелу. В последнюю ночь войны советские танки и пехота вошли в древний город и продолжали натиск до последних мгновений войны. Подкрепления прибывали постоянно – один из танковых батальонов впервые вступил в бой только 13 марта^20.

Сталину очень хотелось захватить этот город. В тот момент, когда 7-я армия начала штурм финской обороны, он приказал командующему Мерецкову взять Виипури «в течение двух-трех дней». Однако к моменту вступления в силу перемирия финны все еще удерживали там оборонительные позиции. Это не помешало советским руководителям громко заявить о полном захвате города^21. Таким образом, через три с половиной месяца после хвастливого предсказания заместителя наркома иностранных дел СССР Потемкина о том, что Хельсинки падет через четыре-пять дней, единственной престижной «победой», на которую могла ссылаться Красная армия, было несколько обманчивое утверждение о том, что она в поледний день войны захватила Виипури.

В эти мучительные последние дни маршал Маннергейм пребывал под беспрецедентным напряжением. Когда в начале марта Отава подверглась сильной бомбардировке, возникло опасение, что главный финский командный центр обнаружен. Поэтому 6 марта оперативный отдел Генерального штаба переместился на северо-восток, на новое место, примерно посередине между Миккели и Ювой, которые находятся на расстоянии 26 миль друг от друга. В связи с этим маршалу пришлось покинуть свое комфортабельное жилище под Отавой – охотничий домик, расположенный на красивом лесном склоне, ведущем к озеру. Последнюю неделю войны он провел в Инкиля, небольшой усадьбе, расположенной в полумиле от нового места расположения оперативного отдела. Там он получал тревожные сводки из сектора Виипури и в целом удручающие новости из Ладожской Карелии и Кухмо. Вдобавок он и его помощники в Инкиля заболели гриппом. Не желая в столь кризисный момент оставаться в постели, пожилой воин и государственный деятель отдавал приказы из кресла, в котором сидел, укутавшись в одеяла^22.

Погода, которая раньше была союзником финнов, теперь благоволила их врагам. В обычный год оттепель наступила бы в марте и на несколько недель парализовала бы дорожный транспорт. Напротив, в марте 1940 года русские танки сотнями громыхали по льду бухты Виипури. Замерзшие озера и болота на Карельском перешейке позволили противнику накапливать там войска в таких количествах, которые финский Генштаб не мог себе представить даже в самых мрачных прогнозах. К концу боевых действий на этих двух смежных фронтах действовало около 90 советских пехотных полков (эквивалент 30 дивизий, хотя и организованных несколько иначе) плюс большое количество артиллерии и около 1200 танков и бронеавтомобилей. Число русских самолетов в небе над Финляндией в самые критические дни достигало 2000^23.

Положение на фронте граничило с катастрофой. В Ладожской Карелии было множество мест, где весной русские могли совершить прорывы. Еще более зловещие новости поступали из армии Карельского перешейка. 9 марта маршал Маннергейм попросил генерала Хейнрикса подготовить анализ обстановки, желательно с оценками от командиров корпусов. Хейнрихс не смог связаться с генералом Лаатикайненом в I корпусе, но он быстро получил соответствующую информацию от генералов Оеша, Эхквиста и Талвелы. Доклад был немедленно отправлен в штаб, и вечером того же дня главнокомандующий передал его в кабинет министров в Хельсинки. Этот «пессимистический доклад», как окрестил его министр обороны Ниукканен, говорит сам за себя^24:

«Главнокомандующему.

Как командующий Карельской армией считаю своим долгом сообщить, что нынешнее состояние армии таково, что продолжение военных действий не может привести ни к чему, кроме дальнейшего ослабления и новых территориальных потерь. В подтверждение своей точки зрения привожу потери личного состава, которые уже имели место и все еще продолжаются. По имеющимся данным, боевая численность батальонов сейчас не превышает 250 человек, а общие ежедневные потери исчисляются тысячами. В результате физического и духовного истощения боеспособность тех, кто остался, уже не та, что была в начале войны. Значительные потери офицеров еще больше снижают ценность этих ослабленных подразделений.

В результате артиллерийского огня противника наши пулеметы и противотанковые орудия повреждены или выведены из строя до такой степени, что на важнейших участках фронта ощущается их заметный недостаток. Поскольку, кроме того, события на правом фланге сделали необходимыми новые пополнения войск на неподготовленной местности и за счет нынешнего фронта, устойчивость нашей обороны ослаблена до критического уровня. Воздушная активность противника зачастую значительно затрудняет переброску и обеспечение наших войск. Командующий Береговой группой генерал-лейтенант Оеш подчеркивал мне малочисленность и моральное истощение своих сил и, похоже, не верит, что сможет добиться с ними успеха. Командир II армейского корпуса генерал-лейтенант Эхквист выразил мнение, что, если не произойдет никаких неожиданностей, его нынешний фронт может продержаться неделю, но не больше, в зависимости от того, как будет использоваться личный состав, особенно офицерский корпус. Выразил свое мнение командир III армейского корпуса генерал-майор Талвела, заявив, что все висит на волоске.

Генерал-лейтенант Хейнрике»25.

Суть нависшей опасности заключалась в крайнем дефиците личного состава. В обстановке, когда постепенно редеющие силы сталкивались с постоянно растущими полчищами атакующих, вопрос заключался лишь в том, как долго еще можно откладывать неизбежный крах. Даже качество последних доступных пополнений не соответствовало нормальным стандартам; от мужчин в возрасте около 40 лет и мальчишек-старшеклассников, наскоро обученных обращению с оружием и столкнувшихся с непреодолимыми препятствиями в первых боях, никаких чудес ждать не приходилось^26. Для того чтобы избежать окончательной катастрофы, необходимо было либо срочно заключать мир, либо рассчитывать на то, что на помощь Финляндии будут немедленно отправлены крупные контингенты иностранных войск.

Больному гриппом маршалу Маннергейму приходилось решать обе эти сложные дипломатические проблемы одновременно с руководством оборонительными операциями войск. Хотя номинально вопросы внешней политики являлись исключительно заботой правительства, они были настолько тесно увязаны с военной ситуацией, что рекомендации маршала имели огромный вес на всех совещаниях правительства военного времени. Например, когда 28 февраля Государственный совет рассматривал советский ультиматум о мире, президент Каллио заявил, что решение не должно приниматься до тех пор, пока не будет известно мнение маршала Маннергейма; премьер-министр Рюти и еще пятеро членов кабинета в тот же вечер поспешили в Отаву и наутро вернулись в столицу^27.

Как уже отмечалось, гуманитарная помощь и значительное количество боеприпасов направлялись в Финляндию из многих стран. Самые крупные партии оружия были отправлены из Франции, Англии и Швеции, менее значительные – из Италии, Венгрии, Бельгии и Соединенных Штатов и совсем немного – из Испании, Норвегии и Дании. Согласование запасных частей и калибров боеприпасов для столь разнообразного арсенала оказалось весьма серьезной проблемой. Многие поставки пришли слишком поздно, чтобы оказать какое-то влияние на ход боевых действий: например, из 44 современных истребителей «Брюстер В-239», которые составляли основную долю американской помощи, в Финляндию до прекращения огня добрались лишь пять. Некоторые виды вооружений, например шведские противотанковые и зенитные орудия, были превосходны. Однако многие другие являлись безнадежно устаревшими: некоторые образцы французской артиллерии были выпущены еще до Первой мировой войны. Как подытожил один финский офицер: «Европейские страны прислали нам пушки из своих музеев». Даже с учетом этих ограничений, а также других, связанных с трудностями распределения перед лицом растущих советских воздушных атак, проблемы с боеприпасами в последние недели были менее критичны, чем нехватка обученного личного состава^28.

8000 солдат Шведского добровольческого корпуса (и 725 норвежцев, приданных этому подразделению) были самым крупным и наиболее боеспособным иностранным соединением из пришедших на помощь Финляндии. 300 членов Финско-американского легиона закончили подготовку и прибыли на фронт под Виипури только 12 марта^29. Другие прибыли слишком поздно, чтобы успеть поучаствовать в каких-либо боях; в эту категорию входили 800 датчан, 350 венгров и 420 человек Иностранного легиона («Отряд Сису»), представлявших 26 различных национальностей. Другие потенциальные добровольцы даже не добрались до Финляндии. В Англии неизлечимый романтик Кермит Рузвельт, сын бывшего президента Теодора Рузвельта, отказался от службы в британской армии, чтобы возглавить британские добровольческие силы численностью около 1000 человек. Однако 13 марта этот самозваный крестоносец и большинство его добровольцев все еще находились в Англии: даже те немногие, кто уже отплыл в Финляндию, прибыли слишком поздно, чтобы принять участие в боях^30. Было очевидно, что для того, чтобы подкрепление поступило в количестве значительном с военной точки зрения, потребуется нечто более предсказуемое, чем добровольческие силы.

Парадоксально, но вопрос о том, принимать ли организованные военные части из-за границы, являлся одной из самых сложных дилемм, стоявших перед маршалом Маннергеймом и тремя-четырьмя чиновниками, определявшими внешнюю политику Финляндии военного времени^31. С 5 февраля и до последнего дня войны им приходилось взвешивать шансы на то, что англо-французские экспедиционные силы бросятся на помощь Финляндии, – как американская кавалерия в современной голливудской эпопее – но без гарантированного счастливого конца. В течение этих пяти захватывающих недель маленькая Финляндия вполне могла держать в своих руках судьбу Европы, если не всего мира.

Чтобы понять эту нобычную ситуацию, необходимо рассмотреть несколько фактов, которые на первый взгляд далеки от советско-финского конфликта. Первый и, пожалуй, ключевой факт – жизненно важное значение для экономики Германии месторождений железной руды в Швеции, крупнейшие из которых находятся на севере страны. Промышленник Фриц Тиссен советовал Гитлеру, что контроль над этой рудой для Германии – вопрос жизни и смерти^32. Зная это, британское и французское правительства, естественно, стремились использовать любую возможность помешать доставке шведской руды своему врагу. В силу географических и стратегических факторов единственным возможным сухопутным маршрутом союзников к северным месторождениям шведской руды была железная дорога, которая заканчивалась в норвежском порту Нарвик и заодно являлась также наиболее практичным маршрутом в Финляндию.

Во-вторых, французы стремились отвлечь от своей территории нацистскую военную машину, которая продемонстрировала подавляющую мощь своего блицкрига в Польше. Для них открытие новых фронтов в далеких странах было весьма заманчивой перспективой^33.

Наконец, необходимо отметить, что обо всем вышеупомянутом были прекрасно осведомлены официальные лица шведского правительства.

Отчеты о заседании Высшего военного совета в Париже 19 декабря 1939 года делают очевидной связь этого вопроса с Финской войной. Там французы взяли на себя инициативу и предположили, что профинские симпатии норвежского и шведского народов могут дать союзникам возможность под видом помощи финнам взять под контроль шведские рудники. Эта циничная операция должна была проводиться в поддержку резолюции Лиги Наций, призывающей государства-члены оказать помощь Финляндии. Предварительное планирование приобрело более конкретную форму на очередном заседании Высшего военного совета 5 февраля, когда для предполагаемой экспедиции были определены конкретные подразделения, в основном британские. 8 февраля британский комитет начальников штабов рекомендовал отправить экспедиционный корпус численностью 100 000 человек; однако, поскольку большая часть войск требовалась для обеспечения безопасности коммуникаций и противодействия ожидаемому проникновению Германии в Швецию, для помощи финнам можно было выделить только две или три бригады (от 7000 до 10 500 человек). К 18 февраля был разработан график высадки; первые части должны были высадиться в Нарвике 20 марта. Чтобы уложиться в этот график, первые корабли должны были покинуть британские порты 12 марта – дата, которой суждено было стать роковой^34.

И финский министр в Париже Харри Хольма, и военный атташе полковник Паасонен с воодушевлением трудились над реализацией планов союзников по формированию экспедиционных сил. Их инициатива выходила за рамки как инструкций, так и пожеланий министра иностранных дел Таннера, хотя, возможно, в случае с маршалом Маннергеймом, чьи контакты с полковником Паасоненом были более тесными, чем у министра иностранных дел, дело обстояло совсем иначе^35.

Временами союзники были не слишком откровенны в своих предпочтениях – и удивительно непоследовательны в отношении численности войск, предназначенных для финского фронта, и сроков их прибытия. 24 февраля британский министр в Хельсинки Гордон Верекер сообщил Таннеру, что к 15 апреля в Финляндию могут прибыть 20 000—22 000 солдат с тяжелым вооружением. Четыре дня спустя он пересмотрел эту оценку до 12 000—13 000 солдат, которые должны были прибыть в период с 15 по 30 апреля. 29 февраля французский министр Маньи сообщил Таннеру, что «со временем» сражаться в Финляндии будут готовы 20 000 человек. 3 марта Верекер пообещал всего 6000 английских солдат, которые прибудут в течение первой или второй недели апреля. На следующий день французский военный представитель, полковник Ганеваль, сообщил премьер-министру Рюти, что 15 000 французских и 18 000 английских солдат могут прибыть в Финляндию в период с 10 по 15 апреля. Наконец, 7 марта полковник Паасонен вернулся из Парижа через Лондон с сообщением о том, что будет отправлено 57 500 французских, британских и польских войск и первый эшелон (15 500 человек) может быть в Финляндии к концу марта. Неудивительно, что многие финны весьма скептически отнеслись к предложенной помощи!36

Было еще одно соображение, которое казалось непреодолимым препятствием: ни норвежское, ни шведское правительства не хотели навлечь на себя гнев Гитлера, предоставляя право прохода регулярным войскам врагов Германии. Англия и Франция предпринимали неоднократные, но тщетные попытки добиться их разрешения, а финны также просили Швецию уступить. Чтобы переложить бремя давления на эти Скандинавские государства и поставить под угрозу их собственный нейтралитет, союзники сделали официальное обращение Финляндии предварительным условием для отправки экспедиционных сил. В связи с графиком высадки в Норвегии 24 февраля британцы уведомили финское правительство, что обращение должно быть отправлено не позднее 5 марта – срок, который позже был продлен на неделю^37.

Если бы финны последовали настоятельным просьбам союзников и обратились к ним за помощью, возможные результаты оказались бы ошеломляющими. Гитлер и Сталин, вероятно, были бы вынуждены заключить военный союз против союзников, что изменило бы весь ход Второй мировой войны. Финляндия и ее скандинавские соседи почти наверняка были бы немедленно втянуты в большую войну. Это одна из причин, по которой финны не запросили у союзников подкреплений, в которых они так отчаянно нуждались. Мнения в правительстве разделились, но министр иностранных дел Таннер предпочитал любую приемлемую альтернативу такой перспективе, а маршал Маннергейм считал, что вовлечение Норвегии и Швеции в большую войну нанесет вред финским оборонительным усилиям^38.

Решая вопрос о помощи союзников, финское правительство одновременно участвовало в сложных дипломатических маневрах, направленных на открытие мирных переговоров с противником. Заявленная цель формирования нового кабинета на второй день войны заключалась в том, чтобы создать правительство, с которым русские могли бы вести переговоры. По просьбе министерства иностранных дел Финляндии поверенный в делах Соединенных Штатов в Москве передал эту информацию советским официальным лицам 1 декабря. Однако 4 декабря в ответ на предложение шведского министра московское радио передало леденящее душу заявление Молотова о том, что, поскольку Советский Союз признает только «народное правительство» Куусинена, дальнейшие переговоры с другим финским правительством невозможны. На тех же основаниях Москва в тот же день отклонила приглашение Лиги Наций обсудить конфликт. Столкнувшись с такой непримиримой позицией Кремля, финская дипломатия в оставшуюся часть месяца сосредоточилась на закупке боеприпасов у дружественных стран, и только к Новому году были вновь предприняты согласованные усилия по началу мирных переговоров^39.

Дипломатическое «море» оказалось для Финляндии весьма бурным. Профинские круги в Швеции лишились своего самого влиятельного голоса 2 декабря, когда Рихард Сандлер, не сумев убедить осторожный кабинет министров присоединиться к Финляндии в защите Аландских островов, подал прошение об отставке с поста министра иностранных дел. Сменивший его Кристиан Гюнтер был бескомпромиссным нейтралистом^40. Хотя Швеция впоследствии выступала в качестве посредника, она не всегда выполняла роль «честного брокера».

Финны также не могли обратиться за поддержкой к Германии, к чему они склонялись еще со времен Первой мировой войны. Хотя немецкий посол Виперт фон Блюхер симпатизировал финнам, он был полностью разочарован непреклонным отношением своего начальника Риббентропа и Гитлера. В эпоху нацистско-советского пакта Германия занимала «нейтральную позицию по отношению к России». Как сообщил Блюхеру 2 января статс-секретарь Вайцзеккер, «незащищенный фланг на востоке в настоящее время очень много для нас значит»41. Это было настолько важно, что 10 декабря Гитлер согласился на то, чтобы немецкие корабли снабжали топливом и продовольствием советские подводные лодки в Ботническом заливе. По злой иронии судьбы, сталинские подлодки потопили по меньшей мере два немецких торговых корабля и угрожали другим. Официальные лица в Берлине отказались продавать финнам боеприпасы и даже не позволили итальянцам поставлять оружие через Штеттин^42. В начале декабря Риббентроп проинструктировал своих дипломатов во всех представительствах, кроме Хельсинки и Москвы, «воздерживаться от любого выражения сочувствия к финской позиции» и выражать «симпатию русской точке зрения». К концу войны недовольный Блюхер сообщал, что Германия «вызвала ненависть во многих кругах» Финляндии^43.

Несмотря на шведскую робость и германскую неуступчивость, дипломатия Таннера в конце концов добилась определенных успехов. Хотя в то время он об этом не подозревал, уже 7 января появились намеки на то, что Кремль рассматривает возможность отказа от иллюзорного «правительства» Куусинена. В тот день граф фон дер Шуленбург, немецкий посол в Москве, вскользь намекнул Молотову, что финны, вероятно, готовы к переговорам. Как он отметил в своем донесении в Берлин, «Молотов, что интересно, однозначно отрицательного ответа не дал, а сказал, что для этого уже „поздно, очень поздно“…»44 Прошло три недели, прежде чем в Хельсинки было получено подтверждение этой важнейшей предпосылки мирных переговоров. 29 января Молотов через Стокгольм тайно сообщил финскому правительству, что Советский Союз в принципе не возражает против заключения соглашения с правительством Рюти и Таннера. Нарком иностранных дел также поинтересовался, на какие уступки готовы пойти финны, отметив, что после того, как – не по вине СССР – пролито столько крови, советская позиция стала жестче. Премьер-министр Рюти и министры Таннер и Паасикиви были единственными из финнов, кто знал об уступках Молотова, и только они решали, какой дать ответ. Их ответ был отправлен по тому же маршруту, поскольку Советы хотели подключить к переговорам шведское правительство. Таннер предложил принять за отправную точку позицию, на которой закончились предвоенные переговоры, и выразил готовность пойти на дополнительные уступки ради обеспечения безопасности Ленинграда и нейтрализации Финского залива. Территориальные корректировки предполагалось реализовать в форме обмена, а за частную собственность на уступаемых территориях должна была выплачиваться компенсация^45.

Тем временем между воюющими сторонами осторожно нащупывался весьма необычный канал связи. Под Новый год Хелла Вуолийоки, эксцентричный финский драматург левого толка, написала Таннеру письмо с предложением навестить свою старую подругу, мадам Коллонтай, советского посланника в Стокгольме, чтобы заручиться ее поддержкой в организации мирных переговоров. Александра Коллонтай была «прогрессивной» феминисткой и фанатичной революционеркой с 1890-х годов. За пределами коммунистических кругов она была наиболее известна как апостол «свободной любви», чья прежняя красота лишь усиливала окружавшие ее легенды. Испытывая понятные опасения, Таннер все же согласился, чтобы эти две переменчивые и яркие женщины в неформальной обстановке обсудили судьбу Финляндии. Он разрешил миссис Вуолийоки навестить свою подругу, чтобы попытаться прояснить советские военные цели и попросить совета у госпожи Коллонтай для будущего урегулирования конфликта. 10 января драматург-дипломат отправилась в Стокгольм, чтобы вступить в сговор с феминисткой-дипломатом. В течение следующих трех недель пожилые женщины почти ежедневно тайно встречались в Гранд-отеле, и – что еще более невероятно – им действительно удалось инициировать мирные переговоры!46

Молотов направил в Стокгольм двух агентов, Ярцева и Грауэра, очевидно, для оценки серьезности миссии госпожи Вуолийоки. Они впервые связались с ней 21 января, но у них не было полномочий начинать переговоры. Тем не менее сам факт их приезда из Москвы побудил шведский МИД 25 января сделать еще одно официальное предложение о посредничестве. Именно в ответ на эту инициативу Молотов направил свое обнадеживающее заявление от 29 января. С этого момента официальные и неофициальные каналы сходились в Стокгольме. Госпожа Вуолийоки, несомненно наслаждаясь драмой из реальной жизни, оставалась посредником между Таннером и госпожой Коллонтай, но более официальный путь Молотов – Коллонтай – Гюнтер – Таннер тоже был открыт^47.

По предложению госпожи Вуолийоки и Эркко, бывшего министра иностранных дел, ныне временно исполняющего обязанности поверенного в делах в Швеции, Таннер 4 февраля тайно отправился в Стокгольм, чтобы встретиться с госпожой Коллонтай. Перед запланированной встречей Таннер утром позвонил министру иностранных дел Гюнтеру. Своему шведскому коллеге он сообщил, что в этот же день, 5 февраля, в Париже состоится заседание Высшего военного совета, на котором будет рассматриваться вопрос об отправке экспедиционных сил в Финляндию. Гюнтер не на шутку встревожился и сразу же согласился с мнением Таннера о том, что это наименее желательная из трех возможностей, открытых для финнов. Лучшим решением был бы мир, достигнутый путем переговоров; вторым вариантом могла бы стать военная помощь только со стороны Швеции, что позволило бы не вовлекать Скандинавию в большую войну. Таннер отметил, что Финляндии потребуется 30 000 регулярных войск в течение четырех – шести недель. Таким образом, финны начали использовать предложение союзников о помощи в качестве дипломатического оружия – как для того, чтобы оказать давление на Швецию, так и для того, чтобы склонить Россию к компромиссному миру. Пока премьер-министры Чемберлен и Даладье замышляли использовать Финляндию в своих целях, хитрые финны тайком сорвали их планы. Этот трюк, с воодушевлением одобренный премьер-министром Рюти и маршалом Маннергеймом как единственный козырь, был разыгран мастерски. В случае со шведами его эффект был несколько затушеван благодаря их внутренней осведомленности о том, что «правительство» Куусинена отстраняется от власти и что Финляндия, по крайней мере, сохранит независимость. В случае с русскими, как показали дальнейшие события, он, очевидно, сработал. О том, что Таннеру удалось скрыть от союзников свои переговоры с русскими (пока он сам не был готов рассказать им об этом), свидетельствуют их серьезные и продолжительные приготовления к отправке экспедиционных сил.

Оставив Гюнтера в раздумьях, Таннер направился – по черной лестнице – в гостиничный номер госпожи Вуолийоки для тайной беседы с мадам Коллонтай. Встречу назначили потому, что казалось, что недавно начавшиеся переговоры – на грани срыва. Получив сообщение о том, что Кремль настаивает на получении полуострова Ханко, госпожа Коллонтай сочла финский ответ на послание Молотова от 29 января неудовлетворительным и передала его «только для сведения». Сочувствуя финнам, она хотела, чтобы мирные усилия продолжались. В поисках выхода из тупика по вопросу о Ханко Таннер, наконец, рискнул – в качестве сугубо личного, неофициального предложения – предложить Финляндии уступить остров в Финском заливе в обмен на районы Репола и Пораярви. Советский посланник согласилась передать это предложение в Москву, и Коллонтай попросила Таннера задержаться в Стокгольме еще на один день для получения ответа. Когда они встретились на следующий день, она с грустью прочитала телеграмму, в которой предложение Таннера отвергалось как недостаточное для полноценных переговоров. Не желая разрывать эту хрупкую связь и в то же время не имея права выдвигать дополнительные предложения, Таннер попросил госпожу Коллонтай проинформировать свое начальство об этих взглядах и запросить контрпредложения Москвы. На этой неубедительной ноте он вернулся в Хельсинки^49.

8 февраля Молотов через шведов поинтересовался, какой остров имеет в виду Таннер. Намеренно потянув время, чтобы продумать альтернативные варианты, 12 февраля Таннер ответил, что может быть уступлен остров Юссарё. В тот же день он снова отправился в Стокгольм, чтобы обратиться за помощью к Швеции. По пути в Турку он узнал о том, что Кремль ответил на его запрос о встречных предложениях. Новые условия Сталина, выдвинутые в то время, когда линия Маннергейма еще держалась на Сумме, были шокирующими: помимо Ханко, уступке СССР подлежали весь Карельский перешеек и северо-восточное побережье Ладожского озера^50.

13 февраля Таннер тщетно пытался убедить министра иностранных дел Гюнтера, премьер-министра Ханссона и министра обороны Скельда высвободить часть шведских войск для отправки на финский фронт. Основной причиной отказа в такой помощи было опасение, что это спровоцирует нападение Германии на Швецию; Гюнтер утверждал, что Германия предупреждала Швецию об этом. В свете записей Министерства иностранных дел

Германии, захваченных в 1945 году, такое утверждение представляется неверным. Во время бесед со шведским исследователем Свеном Хедином 16 октября 1939 года и 4 марта 1940 года Гитлер заявил, что, если Швеция вступит в войну с Россией, Германия не станет вмешиваться; он лишь предупредил, что примет меры, если в Скандинавии попробует закрепиться Англия. Таннер также сообщил, что 6 декабря 1939 года аналогичные заверения шведскому графу Розену дал Герман Геринг. Как бы то ни было, вечером того же дня Таннер вернулся с пустыми руками в Хельсинки, где услышал тревожные новости о прорыве русских у Ляхде^51.

Угроза шведского вмешательства, возможно, все еще оказывала сдерживающее влияние на советских лидеров, пока они продолжали верить в такую возможность. Однако 16 февраля в одной из шведских газет появилась статья о тайном визите Таннера и отказе правительства в его просьбе о помощи, после чего Ханссон публично подтвердил эти сообщения. Последовавшая за этим полемика внутри страны, а также в иностранной прессе побудила короля Густава V выступить 19 февраля с заявлением в защиту политики Ханссона. Хотя послание короля получилось более тактичным, чем заявление премьер-министра, оно тем не менее положило конец всем надеждам на получение существенной военной помощи от Швеции^52 – факт, который с интересом отметили в Москве. Все это сводило выбор Финляндии к двум вариантам: заключить мир или рассчитывать на интервенцию союзников.

21 февраля Таннер вновь обратился к Швеции с просьбой о посредничестве, чтобы избежать рискованных последствий второго варианта. Гюнтер, зная, что могут означать для Швеции экспедиционные силы союзников, охотно согласился. Он передал предложение Таннера о встрече финских и советских представителей в Стокгольме госпоже Коллонтай, а также шведскому посланнику в Москве. Маршал Маннергейм также высказался за проведение переговоров, поскольку ситуация на Карельском перешейке складывалась крайне опасная, а помощь союзников представлялась пока крайне неопределенной^53.

23 февраля Молотов через шведов перечислил «минимальные» условия для начала мирных переговоров; в дополнение к прежним требованиям теперь конкретно упоминалась уступка Виипури и Сортавалы, а новым условием был оборонительный союз СССР, Финляндии и Эстонии для защиты Финского залива. Таннер, возможно, был прав, утверждая, что эти более жесткие условия являлись результатом недавних действий Швеции; позже он сказал премьер-министру Ханссону, что его пресс-релиз, а также заявление короля стоили Финляндии Виипури и Сортавалы. Неудивительно, что 25 февраля Государственный совет, разделившийся во мнениях относительно целесообразности уступить даже полуостров Ханко, отверг эти условия. Вместо этого Совет решил отправить Таннера обратно в Стокгольм для дальнейших совещаний как со шведским кабинетом, так и с госпожой Коллонтай^54.

Третья поездка Таннера в Швецию оказалась не намного более плодотворной, чем предыдущие. 27 февраля генерал Раппе, начальник шведского Генерального штаба, позвонил ему в отель, чтобы выразить свое частное мнение, которое, как он считал, разделяли многие, о том, что Швеция должна официально присоединиться к войне против России. К несчастью для финнов, премьер-министр думал совершенно иначе. Самое большее, на что было готово пойти правительство, – это разрешить 16 000 добровольцев из вооруженных сил служить в Финляндии, если, конечно, вообще найдется столько желающих. В ходе дискуссий в Комитете по международным отношениям шведского риксдага за более значительную помощь выступал лишь бывший министр иностранных дел Сандлер^55.

В частной беседе с Ханссоном Таннер также поднял вопрос о праве транзита для экспедиционных сил союзников. Ответ снова был отрицательным, и, по словам Таннера, премьер-министр добавил, что, если Англия и Франция попытаются отправить такие силы без разрешения, Швеция вступит в войну на стороне России. Он посоветовал финнам заключить мир, пусть даже на жестких условиях Молотова, пообещав от Швеции финансовую помощь на восстановление страны. Он также согласился рассмотреть предложение Таннера о заключении послевоенного оборонительного пакта с участием Швеции, Финляндии и Норвегии^56.

Перед возвращением в Хельсинки в тот же день в частной резиденции Таннер провел короткую и не отмеченную чем-то важным встречу с госпожой Коллонтай. Она выразила личное сожаление по поводу новых условий мира, и Таннер попросил ее сообщить Москве, что правительству потребуется время, чтобы заручиться поддержкой парламента, прежде чем оно сможет дать ответ^57.

В 11 часов утра 28 февраля госпожа Коллонтай передала Гюнтеру сообщение из Москвы с требованием дать ответ на последнее советское предложение в течение 48 часов. Таннера и Рюти проинформировали об этом по телефону в 14:00. Часом позже был собран Государственный совет, чтобы обсудить советский ультиматум и возможные приемлемые варианты; его члены разошлись во мнениях относительно того, какие действия следует предпринять. В этот критический момент президент Каллио решил отложить принятие решения до того, как станет известно мнение маршала Маннергейма. В тот же день премьер-министр Рюти, четыре других министра и генерал Вальден посетили штаб, где встретились с маршалом и присутствующими в штабе генералами. По просьбе маршала Маннергейма генералы представили свои взгляды правительственной делегации. К его удивлению, все, кроме одного, высказались за продолжение боев. Во время короткого перерыва – пока министры отсутствовали – главнокомандующему удалось переубедить своих слишком самоуверенных генералов. Затем он сообщил делегации, что он и генералы согласны с необходимостью безотлагательно заключить мир, чтобы предотвратить военную катастрофу^58.

Все министры, посетившие штаб, вернулись 29 февраля с убеждением, что советские условия должны быть приняты, но из других членов кабинета министр образования Ханнула и министр обороны Ниукканен по-прежнему выступали против. Вечером того же дня Комитет по международным отношениям парламента поддержал решение, принятое большинством членов кабинета, и только представитель Урхо Кекконен выступил категорически против. Парламентские партийные группы провели совещания, и, наконец, в 9 часов вечера состоялось совместное заседание, на котором большинство присутствующих одобрили решение кабинета. Около полуночи кабинет согласовал формулировку ответа Молотову, в котором советские условия принимаются «в принципе». Текст был отправлен Эркко в Стокгольм с приказом не передавать его до получения дальнейших указаний^59.

Решение, принятое так болезненно и с такими колебаниями, было немедленно оспорено, причем с такой энергичностью, что прошла еще целая неделя, прежде чем оно было реализовано на практике. 29 февраля Таннер сообщил британскому послу о советском ультиматуме, после чего Лондон и Париж с удвоенной быстротой взялись за дело, чтобы заблокировать ожидаемые переговоры. В ночь с 29 февраля на 1 марта было получено сообщение, что премьер Даладье повысил ставки, предложив направить в Финляндию более крупные силы и пообещав их прибытие к концу марта. Британцы также сообщили о срочной подготовке экспедиционного корпуса, предупредив при этом, что помощь будет отменена, если переговоры с Советами продолжатся^60.

За полтора часа до истечения срока, установленного Молотовым для ответа, финский кабинет собрался, чтобы пересмотреть свою позицию в связи с этими событиями. Никто не был готов 1 марта безоговорочно принять советские условия, как большинство – всего за несколько часов до этого. Всего за пятнадцать минут до истечения срока Таннер сообщил Эркко по телефону решение кабинета: ответ, который он держал на руках, отправлять не следует; вместо этого он должен попросить Молотова уточнить предложенную им границу и поднять вопрос о компенсации за уступаемые территории^61.

Такой ответ был призван выиграть время, чтобы успеть получить необходимые разъяснения о намерениях союзников. В Лондон и Париж были отправлены телеграммы с запросом, смогут ли к концу марта прибыть хотя бы 50 000 солдат, и просьбой немедленно предоставить 100 бомбардировщиков с экипажами. Поднимался также вопрос о транзите войск и техники. Даладье с готовностью согласился на просьбы финнов, хотя вряд ли смог бы сдержать свои обещания; британцы ответили более осторожно, указав, что бомбардировщики будут отправлены после того, как Финляндия официально обратится за помощью к союзникам^62.

2 марта Англия и Франция вновь обратились к Швеции и Норвегии с просьбой о предоставлении транзитных привилегий, но получили категорический отказ. Этот демарш союзников вызвал вспышку гнева у Гюнтера, которую тот выплеснул и в адрес Эркко. Среди прочего, он заявил финскому поверенному, что, если из-за прибытия экспедиционных войск союзников Швеция окажется втянутой в большую войну, шведы будут возмущены тем, что их страна стала полем боя ради Виипури и Сортавалы, которые Финляндия в любом случае сможет вернуть себе в будущем! Из-за расшатанных нервов Гюнтер повел себя крайне неосмотрительно и в общении с британским послом, мистером Маллетом. Он намекнул, что Англия и Франция больше заинтересованы в собственной войне, чем в помощи финнам – именно в этом заключалась горькая правда, о которой финнам лучше не знать. Когда Маллет возразил, что военные действия союзников жизненно важны для Швеции, Гюнтер с удивительной откровенностью ответил, что полное поражение Германии отнюдь не в интересах Швеции!63

Между тем хрупкая связь с Кремлем в Стокгольме была прервана. Поскольку госпожа Коллонтай и Гюнтер полагали, что финский ответ будет расценен в Москве как окончательный отказ от выдвинутых русскими условий, они предложили добавить фразу о согласии с советскими предложениями «в принципе». Поскольку это связало бы финнам руки, Таннер на такое дополнение не согласился. Поэтому Гюнтер и не отправил ответ в Москву и два дня скрывал его от Таннера, пока министр иностранных дел Финляндии, обеспокоенный тем, что от русских не поступает никаких новых известий, не спросил его в упор, было ли послание все-таки отправлено. Однако Гюнтер и мадам Коллонтай по собственной инициативе обратились к Молотову с просьбой облегчить условия для финнов.

Маршал Маннергейм был крайне недоволен тем, как вела переговоры Швеция, преследуя прежде всего собственные интересы. Премьер-министру Рюти он заявил, что гораздо лучшим посредником могла бы выступить незаинтересованная страна (например, те же Соединенные Штаты)64.

3 марта Таннер уполномочил Гюнтера передать Молотову, что Финляндия готова принять все остальные требования, если оставит за собой города Виипури и Сортавалу. Это сообщение было передано в Москву в тот же день.

4 марта из Москвы не поступило никаких вестей. Напряжение в Хельсинки, Виипури и Отаве, а также в Стокгольме, Лондоне и Париже нарастало. 5-е число стало для финского правительства днем принятия трудных решений: именно в этот день союзники назначили крайний срок для обращения к ним за военной помощью. Помимо серьезных дипломатических осложнений, и маршал Маннергейм, и Таннер считали, что помощь союзников окажется недостаточной – и несвоевременной.

Государственный совет, собравшийся утром, решил, что через Гюнтера следует передать Молотову, что его условия приняты, и потребовать немедленного перемирия. Если Москва отклонит это предложение, то у финнов не останется иного выбора, кроме как обратиться за военной помощью к союзникам. Когда совещание закончилось, Таннер позвонил Гюнтеру, который как раз пытался связаться с ним. Только что был получен ответ Молотова на послание от 3 марта; советское правительство настаивало на аннексии Виипури и Сортавалы. Кроме того, Молотов предупредил, что Красная армия рвется продолжить наступление; если условия не будут приняты в течение нескольких дней, требования еще более ужесточатся. Он также пригрозил, что окончательный договор будет тогда заключаться с правительством Куусинена.

Согласие финнов на условия Молотова было доставлено госпоже Коллонтай незадолго до полудня. Поздним вечером Таннер сообщил британскому и французскому министрам, что финское правительство ожидает решительного ответа из Москвы. Если этот ответ окажется отрицательным, они направят официальный запрос союзникам о предоставлении военной помощи. На следующий день британский и французский министры уведомили Рюти, что срок подачи этой просьбы может быть перенесен на 12 марта.

Рано утром 6 марта ответ СССР был получен в Стокгольме и передан по телефону в Хельсинки. Молотов объявил, что его правительство готово начать мирные переговоры в Москве, но запрос на перемирие был отклонен. Таннер расценил это как попытку склонить союзников к отказу от Финляндии, оставив при этом Красной армии свободу действий для дальнейшего наступления. Тем не менее подавляющее большинство членов кабинета министров и Комитета по международным отношениям согласились с тем, что в Москву следует немедленно направить делегацию. Вечером того же дня премьер-министр Рюти, Вяйнё Войонмаа (председатель Комитета по международным отношениям), министр Паасикиви и генерал Вальден тайно отбыли в Стокгольм, откуда 7 марта специальным самолетом вылетели в Москву. Тем временем, в качестве своеобразной подстраховки от возможной катастрофы, финское правительство официально попросило (и впоследствии получило разрешение) продлить до 12 марта крайний срок обращения за помощью к союзникам^65.

В этот ключевой момент, 7 марта, государственный секретарь США Корделл Халл поручил послу Стейнхардту немедленно организовать встречу с Молотовым и сообщить ему, что на американскую общественность произведет «глубокое впечатление, если советское правительство займет великодушную позицию по отношению к Финляндии». Стейнхардту также разрешили намекнуть, что на состояние советско-американской торговли также может повлиять «степень умеренности и великодушия, достигнутых в финском урегулировании». На следующий день посол США имел полуторачасовую беседу с советским наркомом иностранных дел, который, по его словам, «был весьма сердечен и выразил большую признательность за дружеский интерес, проявляемый сейчас и ранее президентом и правительством Соединенных Штатов к восстановлению мира между Финляндией и Советским Союзом»66.

Несмотря на стремление соблюдать секретность, слухи о переговорах уже давно витали в воздухе. 8 марта Таннер разрешил финской прессе впервые намекнуть на мирные шаги, чтобы подготовить общественность к ожидавшему ее потрясению. В 7 часов вечера того же дня в Кремле состоялась первая встреча участников переговоров, но из-за задержек связи сообщение об этом достигло Хельсинки только в 15:30 9-го числа. Тем временем маршал Маннергейм испытывал все большее беспокойство. 7 марта он признался Таннеру в своих опасениях, что советское правительство хочет затянуть переговоры, поскольку Красная армия уверенно наступает. На следующий день он предложил, чтобы призыв о помощи союзников был сделан одновременно с мирными переговорами в Москве, – идея, которую Таннер отверг на том основании, что первая мера непременно сорвет вторую^67.

Когда переговоры наконец начались, перед членами финской делегации предстал хмурый Молотов в сопровождении Жданова и комбрига А.М. Василевского. Улыбающегося Сталина, который, возможно, и пошел бы на великодушный жест, как предсказывали госпожа Коллонтай и Гюнтер, на переговорах не было. И в самом деле, если бы шведский министр иностранных дел мог предположить исход этой встречи, он, возможно, не стал бы так усердствовать в ее организации. В дополнение ко всем предыдущим территориальным требованиям Молотов теперь настаивал на обширной территории вокруг Саллы, что имело важное значение с точки зрения доступа советских войск в Швецию. Это выражалось в дополнительном требовании о том, чтобы финны построили железную дорогу от станции Кемиярви до границы в районе Саллы, чтобы соединить ее с железной дорогой, которую Советы построят от Мурманской железной дороги в районе Кандалакши; это обеспечило бы кратчайший путь между СССР и Швецией. Не случайно об этих новых требованиях не упоминалось раньше, когда контакты осуществлялись через Гюнтера. Когда 9 марта Таннер сообщил Гюнтеру о требованиях по Салле, шведский министр иностранных дел предсказуемо выразил Молотову протест через госпожу Коллонтай, а также призвал Таннера придерживаться прежних условий. Единственным утешением для финнов стало то, что о ранее предложенном оборонном пакте с Советским Союзом и Эстонией больше речи не шло^68.

Когда вечером 9 марта финский кабинет министров собрался для рассмотрения последних советских требований, министры Ханнула и Ниукканен высказались за то, чтобы обратиться к союзникам, а не подписывать столь суровый договор. В этот момент Таннер зачитал вслух «пессимистичный доклад», который маршал Маннергейм только что передал из своего штаба. Маршал предложил свой собственный «категоричный совет»: заключить мир до того, как окончательно рухнет фронт. Его мнение оказалось решающим; президент Каллио признал, что, услышав этот доклад о ситуации на фронте, многие передумали. После полуночи было принято окончательное решение, – притом что Ханнула и Ниукканен все еще были против, – уполномочить делегатов в Москве действовать по собственному усмотрению при условии их единодушного согласия^69.

Наступали последние, решающие минуты. Союзники, проинформированные Таннером 9 марта о том, что в Москве ведутся переговоры, продолжали давить на финнов, чтобы те запросили военную помощь. Однако, несмотря на новые советские требования, которые, казалось, направлены против Швеции, Гюнтер упорно отказывался от предоставления иностранным войскам право прохода по территории страны. Сейчас ни маршал Маннергейм, ни Таннер не считали предложение союзников важным в чисто военном отношении, но оба ценили его за дипломатическое воздействие на Кремль^70.

Обстановка в бухте Виипури с каждым днем становилась все более угрожающей, и затянувшееся напряжение уже начинало сказываться на нервах и настроениях тех, кто нес на своих плечах самое тяжелое бремя. Таннер еще 5 марта упоминал о плохом настроении у Рюти, отмечая при этом и то, что сам давно лишился нормального сна. Больной гриппом маршал тоже не находил себе места; он ежедневно звонил командирам корпусов, чтобы внушить им необходимость держаться любой ценой. Генерал Хейнрике считал его частые звонки премьер-министру и министру иностранных дел признаком крайней озабоченности. В период с 10 по 12 марта маршал звонил Таннеру не менее семи раз – в основном чтобы узнать новости из Москвы или высказать соображения по поводу переговоров^71.

Утром 11 марта в Хельсинки поступил отчет о второй кремлевской конференции, состоявшейся днем ранее. Те же советские переговорщики жестко придерживались своих требований и отказывались обсуждать перемирие до тех пор, пока их условия не будут приняты. Поэтому финские делегаты обратились к своему правительству с просьбой о скорейшем принятии решения. В то время, когда ежедневные потери финнов исчислялись тысячами, эта телеграмма, направленная через Стокгольм, достигла Хельсинки только через двенадцать часов^72.

Рано утром кабинет министров согласился с предложением Таннера принять условия, выдвинутые СССР, а вскоре после этого Комитет по международным отношениям парламента проголосовал в пользу такого курса. Через четыре часа обо всем стало известно шведскому бюро новостей в Стокгольме, и, несмотря на все усилия Таннера как-то помешать, дневные газеты уже пестрели соответствующими заголовками. Это стало последней серьезной ошибкой Швеции в отношении Финляндии во время войны; в тот же день советские переговорщики использовали эти сообщения в собственных интересах^73.

Ранее в тот же день маршал Маннергейм обратился к Таннеру, чтобы тот предложил русским забрать некоторые районы на крайнем севере страны при условии сохранения за Финляндией полуострова Ханко и юго-восточной территории, которую требовали себе Советы. На замечание Таннера, что это вызовет раздражение Норвегии и Швеции, он ответил, что эти страны тоже пекутся только о своих интересах. По словам Таннера, речь шла о так называемом «пятачке» в районе Петсамо. Согласно версии, недавно опубликованной Ааро Пакаслахти, тогдашнего начальника Политического бюро Министерства иностранных дел, маршал предложил уступить сухопутный коридор через Финляндию в Швецию, чтобы гарантировать обеспокоенность Швеции судьбой послевоенной Финляндии. Позднее, как сообщается, он передумал, поскольку такой коридор усугубил бы проблемы финской обороны. Когда делегатам в Москве была отправлена вторая телеграмма с отменой предложения о коридоре, Таннер добавил к ней идею обмена части Лапландии на некоторые южные районы. Ни одна из этих телеграмм не достигла Москвы вовремя, чтобы повлиять на ход переговоров^74. Если Пакаслахти прав, то это лишний раз подтверждает, что маршал Маннергейм находился в состоянии исключительного стресса – ему не было свойственно выдвигать серьезное предложение, не взвесив все его последствия.

В 6 часов вечера 11 марта в Кремле состоялась еще одна встреча. Самой важной новостью этого заседания, о которой в Хельсинки узнали в 5:25 утра следующего дня, было то, что окончательный проект договора Советский Союз представит 12 марта. Финская делегация просила предоставить ей все полномочия для подписания договора^75.

Утром кабинет министров собрался для принятия окончательного – и весьма горького – решения. В тот час в их головах все еще витала идея военной помощи союзников. В британских гаванях уже грузились транспорты с войсками, а поздно вечером и Чемберлен, и Даладье публично заявили о готовности прислать помощь, если финское правительство обратится с такой просьбой. Два «несгибаемых», Ханнула и Ниукканен, по-прежнему настаивали на том, что предложение союзников должно быть принято. Однако большинство поддержало рекомендацию Таннера о немедленном заключении договора с русскими, и президент Каллио неохотно согласился подписать верительные грамоты, которые предстояло отправить по телеграфу в Москву. Подписывая их, престарелый президент перефразировал стих из Ветхого Завета (Захария, 11: 17): «Да отсохнет рука, вынужденная подписать такую бумагу». Через пять месяцев его правая рука была парализована в результате инсульта, а еще через год он умер. За передачей верительных грамот последовал еще один период напряженного ожидания^76.

В 4 часа дня Таннер узнал, что по московскому радио объявили о подписании мирного договора, но 12 марта никаких официальных сообщений не поступало. Вечером британский посланник навестил Таннера и конфиденциально сообщил ему, что экспедиционные войска будут направлены без согласия норвежского и шведского правительств, если финны публично попросят об этом^77.

Так и не получив официальных известий из Москвы, Таннер прождал всю ночь, чтобы узнать результат своих напряженных поисков мира. В 2:30 утра 13 марта он получил из Стокгольма текст протокола к договору, в котором определялись положения о прекращении огня и отводе войск. Поскольку прекращение огня вступало в силу через восемь с половиной часов, этот важный текст срочно передали в штаб. Наконец в 6 часов утра была получена телеграмма, подтверждающая, что договор вступил в силу вечером предыдущего дня^78. Долгое испытание мучительной нерешительностью закончилось; гонка, целью которой было избежать полной катастрофы, была завершена.

Глава 8

Антракт

Плачут так одни герои,

Бородатые мужчины.

Руна VII

Соглашение о прекращении огня вступило в силу 13 мая в полдень по московскому времени (11 часов утра по финскому времени). Ожесточенные бои за последние финские позиции в Виипури продолжались до самого последнего момента, но в других местах на Карельском перешейке и в бухте Виипури грохот орудий постепенно замолкал. Изможденные финские войска, с трудом удерживающие фронт шириной 100 миль, испытали чувство огромного облегчения, неведомое с тех пор, как шесть бесконечно долгих недель назад началось советское наступление. Мысли солдат вновь обратились к женам и возлюбленным, с надеждой ожидающим возвращения своих мужчин домой. Но потом внезапно, в 10:45 по местному времени, на всю длину и глубину финской обороны обрушился сильнейший артиллерийский шквал, который не прекращался все оставшиеся четверть часа^1. Учитывая то, что новая граница никак не зависела от расположения линии фронта на момент вступления в силу перемирия, это была просто мясорубка.

Бессмысленные обстрелы не ограничивались только районом Карельского перешейка. В секторе Салла русские обрушили особенно мощный шквал огня на шведские добровольческие силы, которые в то последнее утро понесли самые тяжелые потери^2.

В Лёйтёярви на фронте Кухмо в 7:30 утра Красная армия начала мощный артобстрел, который продолжался вплоть до официального прекращения боевых действий. Финская артиллерия отвечала, и в последние часы удалось даже сорвать очередную русскую атаку при поддержке танков^3. Один из советских корреспондентов не удержался от восторженного описания этого варварства в секторе Кухмо:

«Утро 13 марта началось необычно. По радио передавали новости о мире, а в небе один за другим появлялись наши бомбардировщики, летевшие с последними „подарками“ для белофиннов.

Такую бомбардировку никогда не забыть… Разрывы бомб сопровождались артиллерийским обстрелом, огнем пулеметов, винтовок и автоматов. Двенадцать часов… мир»4.

Большинство руководителей страны, как армейских, так и гражданских, понимали, что положение на фронте настолько отчаянное, что если не будет подписан мирный договор, то крах неминуем. Однако широкая общественность и нижние эшелоны армии, которые были менее информированы, оказались не готовы к неизбежному. Когда рано утром на дальние участки фронта пришло известие о заключении мира, многих оно повергло в шок. Спустя несколько часов, когда стали известны суровые условия перемирия, оцепенение сменилось горечью и унынием – особенно среди тех солдат в северных пустынных районах, которые верили, что финны побеждают в войне. Например, в военных дневниках подразделений полковника Паяри на реке Айтойоки появились следующие записи:

«…[перемирие] пришло как какая-то вспышка молнии. Всех, от мужчин до офицеров, словно ударили дубинкой по голове. Весь день прошел в каком-то оцепенении…

…Позже в тот же день, когда стало известно об изменении границы… дух батальона совсем упал, так как нам пришлось покинуть места сражений, столь полные воспоминаний…

…Как только стали известны условия, все пребывают в ужасном настроении…»5

В Инкиле, где маршал Маннергейм и его подчиненные в штабе занимались составлением последнего приказа, чтобы поблагодарить народ и потрепанную, но не сломленную армию за их героические жертвы, царила атмосфера уныния. Сам маршал еще не оправился от гриппа, а весь его ближний круг страдал от сильной простуды. Понятно, что настроение у всех было мрачное^6.

В полдень министр иностранных дел Таннер объявил по радио условия мирного договора и объяснил ошеломленной нации, почему мир пришлось покупать столь дорогой ценой. В его словах звучала горечь по отношению к соседним Норвегии и Швеции, которые «категорически отказали» пропустить на свои территории французские и английские войска «ввиду позиции строгого нейтралитета». Он продолжал: «Не наша вина, если другие не могут или не хотят нам помочь»7.

Во многих газетах мирные условия были выделены траурным черным цветом, а флаги на улицах – приспущены. На лицах людей в Хельсинки и других городах блестели слезы, а солдаты и офицеры, стиснув зубы, сдерживали их, как могли. И неудивительно! Финляндии в итоге пришлось уступить около 16 100 квадратных миль территории, что превышает площадь целой Швейцарии; большая часть уступок приходилась на давно заселенные юго-восточные районы, где новая граница в целом совпадала с границей, определенной Ништадтским договором 1721 года. Помимо городов Виипури, Сортавала и Кякисалми, финны потеряли множество процветающих сельских коммун, ценные леса, важные промышленные объекты, такие как крупная электростанция Рухьяла, фабрики Энсо и Вальдхоф, а также выход Сайменского канала, имевшего большое значение для экономики всего озерного края Юго-Восточной Финляндии^8.

Самым трагическим последствием заключенного мирного договора стало то, что около 420 000 финнов лишились своих домов. Поскольку 99 процентов этих людей не желали жить под властью России, началось массовое переселение. Те, чьи дома оказались в зонах боевых действий, уже были эвакуированы, но оставалось еще около 200 000 человек, которых нужно было перевезти в течение двенадцати дней.

Карта 15. Территориальные положения мирных договоров

Для выполнения этой задачи были мобилизованы все имеющиеся поезда и автобусы; даже переброска войск, кроме выхода с переданных СССР территорий, откладывалась до тех пор, пока не удастся вывезти гражданское население и как можно больше его личного имущества. Но даже в этом случае значительную часть имущества пришлось оставить, а также забить сотни голов скота. Поскольку теперь более 10 процентов всего населения Финляндии нужно было обеспечить жильем и средствами к существованию, в июне правительство приступило к реализации обширной программы переселения^9.

Армия должна была освобождать уступаемые территории со скоростью не менее 7 километров (4,5 мили) в день. Поскольку маршал Маннергейм рассматривал это как похоронную процессию, он не разрешил иностранным корреспондентам присутствовать на этом тягостном и унизительном событии^10.

В заключительной статье мирного договора указывалось, что его ратификация должна состояться в Москве в течение десяти дней. Как и во время дебатов в кабинете министров военного времени, на заседании 15 марта финский парламент разделился во мнениях относительно целесообразности принятия мирных условий. В ходе голосования было подано 145 голосов за ратификацию, 3 – против и 9 воздержались. Сорок два члена парламента отсутствовали. 20 марта в Москве состоялся обмен ратификационными грамотами; война, которая так и не была объявлена, теперь была официально прекращена^11.

Среди прочих незавершенных дел был обмен военнопленными, который завершился лишь 25 мая. К тому времени было освобождено около 800 финских пленных, еще около 50 так и не вернулись из Советского Союза. Обращение с ними было разным: от достаточно приличного до весьма сурового, что, как правило, включало в себя недостаточное питание, длительные и многократные допросы и запугивание^12.

Однако испытания, выпавшие на долю финских пленных, были ничто по сравнению с незавидной судьбой русских пленных после их репатриации. Хотя убедительных доказательств теперь уже, наверное, получить не удастся, многое говорит о том, что почти все из примерно 5000 советских военнослужащих, освобожденных финнами, были в итоге безжалостно расстреляны НКВД. Бывший корреспондент Красной армии Соловьев был одним из тех, кто слышал об этом – и кто не исключал, что именно так и произошло. Светлана Аллилуева подтвердила отношение Сталина к тому, что все военнопленные – предатели; позже это довело до самубийства даже его собственного сына в немецком лагере для военнопленных во время Второй мировой войны. Она также заявила, что массовое уничтожение вернувшихся на родину советских военнопленных организовал Лаврентий Берия. Вячеслав Петрович Артемьев, бывший командир полка (подполковник) Красной армии, заявил, что в 1940 году его знакомый, майор НКВД Г. Б., рассказывал ему о тайном расстреле всех пленных, вернувшихся из Финляндии. По его словам, допросы и расстрелы проводились в двух специальных лагерях недалеко от Петрозаводска и Кандалакши^13. По-видимому, последними жертвами Зимней войны стали русские, убитые собственным правительством.

Для советского руководства последним конфузом стало объяснение странного «исчезновения» «правительства Куусинена». Не далее как 8 марта «Комсомольская правда» напечатала длинную статью этого теневого правителя, в которой он хвастался, что «обанкротившееся правительство Маннергейма, Рюти и Таннера идет ко дну. Его дни сочтены!». 10 марта, всего за два дня до подписания мирного договора, в редакционной статье в «Красной звезде» отмечалось «исключительно большое значение» договоров о взаимопомощи между СССР и странами Балтийского побережья и «Финляндской Демократической Республикой». Как же советские читатели должны были расценить договор, заключенный теперь с «бандой Маннергейма-Таннера»?

Им оставалось дождаться 29 марта, когда Молотов выступил с речью в Верховном Совете (это сообщение было напечатано во всех крупных газетах на следующий день). Нарком иностранных дел лаконично заявил:

«…В начале февраля финнами был практически поставлен вопрос об окончании войны в Финляндии… Раньше, чем решить этот вопрос, мы обратились к Народному правительству Финляндии, чтобы узнать его мнение по этому вопросу. Народное правительство высказалось за то, чтобы, в целях прекращения кровопролития и облегчения положения финляндского народа, следовало бы пойти навстречу предложению об окончании войны…

Результаты соглашения о прекращении военных действий и об установлении мира даны в Мирном договоре, подписанном 12 марта. В связи с этим встал вопрос о самороспуске Народного правительства, что им и было осуществлено»14.

Спасти лицо и Сталину, и Куусинену помогло создание 31 марта 1940 года номинально независимой Карело-Финской Советской Социалистической Республики, объединившей большинство уступленных территорий к северу от Карельского перешейка с бывшей Карельской Автономной Советской Социалистической Республикой. Отто Куусинен стал ее «президентом» и занимал этот пост до тех пор, пока в 1956 году эта союзная республика не была вновь понижена в статусе до автономной (АССР)15.

Поскольку в марте Красная армия оказалась в шаге от полной победы, возникает вопрос, почему Сталин согласился на компромиссный мир с независимой Финляндией, тем самым уничтожив свое марионеточное «финское народное правительство». Его беспокойство по поводу того, что огромные силы, развернутые в Финляндии, могут завязнуть в весенней распутице, уже описывалось выше. Вероятно, более решающим фактором стала опасность того, что англо-французские экспедиционные силы вовлекут Советский Союз в «капиталистическую войну» великих держав. Согласно официальной советской историографии, заключение мирного договора с Финляндией продиктовано именно этой серьезной угрозой^16.

Сталин был хорошо осведомлен о планах и намерениях союзников. 22 февраля его посол в Лондоне Иван Майский сообщил советские условия мира заместителю секретаря британского министерства иностранных дел Р.А. Батлеру для последующей передачи в Финляндию. Через два дня, по указанию министра иностранных дел Галифакса, Батлер сообщил Майскому, что его правительство считает невозможным направить такие условия. Как писал советский посол, все указывало на то, что правительство Чемберлена желает сохранить за собой возможность для нападения на СССР. В тот же день в газете «Таймс» появилась цитата члена парламента, призывавшего к англо-французской интервенции. К 5 марта в одной из редакционных статей этой умеренной газеты даже рассматривалась возможность войны с Россией. О еще более воинственных замыслах французского правительства знали и в Москве. В марте Сталин специально упомянул о потенциальной опасности французских подкреплений, призывая Мерецкова к скорейшему захвату Виипури^17.

Наконец, вполне вероятно, что Сталин был уверен в том, что стратегические выгоды, полученные в результате заключения мирного договора, впоследствии облегчат полную аннексию Финляндии – как это было в случае с тремя крошечными Прибалтийскими странами.

Существенные результаты этих 105 дней кровопролитных боев оказались для предполагаемого победителя в основном негативными. Точные данные о советских потерях никогда не будут известны, но эти потери, несомненно, огромны. Истина лежит где-то между признанием Молотова о 48 745 погибших (и 158 863 раненых) и цифрой в миллион погибших, приписываемой Н. Хрущеву. Самый надежный финский источник оценивает русские потери в 175 000–200 000 убитых и 200 000–300 000 раненых. Официальная советская история лишь признает, что потери оказались «чрезмерными» и их можно было избежать^18.

Еще одной «жертвой» стал престиж Красной армии, который пострадал даже больше, чем того заслуживали факты. Ранние сокрушительные фиаско, например, кампания Суомуссалми – Раате, привлекли больше внимания мировой общественности, чем успехи на более поздних этапах войны. Полупрофессиональный британский журнал The Fighting Forces в феврале 1940 года писал о том, что «превозносимые достоинства русской армии оказались мифом», и в апрельском номере продолжил поносить Красную армию. Даже государственные деятели, которые должны были иметь более надежные источники информации, чем желтая пресса, высмеивали «гиганта на глиняных ногах». Общего мнения придерживались и многие немецкие штабные офицеры, и его же, по-видимому, разделял и начальник Генерального штаба сухопутных войск генерал Гальдер. В его дневнике за 16 января 1941 года есть следующая запись:

«Русское вооружение: материальная часть устарела. Новое только то, что взято из-за границы. Командование безынициативно. Не хватает широты мышления»20.

Однако Гитлер, вопреки распространенному заблуждению, похоже, был далек от недооценки советской мощи только в связи с Зимней войной. В письме Муссолини 8 марта 1940 года германский фюрер верно подметил:

«Россия… никогда не собиралась вступать в эту войну, ибо в противном случае выбрала бы другое время года, и в этом случае я не сомневаюсь, что сопротивление финнов было бы сломлено очень быстро. Критика, которой подвергаются русские солдаты в связи с проведенными до сих пор операциями, не подтверждается, дорогой Дуче, реальностью и фактами… Принимая во внимание имеющиеся средства снабжения, ни одна держава в мире не смогла бы, кроме как после самой тщательной подготовки, добиться иных результатов, чем русские, при температурах 30–40 градусов ниже нуля и в условиях такой местности»21.

Роковая недооценка Гитлером возможностей России, вероятно, объясняется иррациональным чувством непобедимости, которое возникло после удивительно легкого и быстрого завоевания Германией Франции, Бельгии и Нидерландов весной 1940 года.

Что бы ни думал нацистский лидер, маршал Маннергейм, вероятно, был прав, считая утрату престижа советскими вооруженными силами самым значительным международным итогом Зимней войны^22.

Да и понесенные потери Советов не компенсировались сопоставимыми приобретениями. Опасность того, что в будущем конфликте Финляндия может присоединиться к врагам России, эта война из весьма сомнительного предположения превратила в неопровержимый факт. Более того, безопасность Финского залива, которая якобы обеспечивалась тем, что к Советскому Союзу отходил полуостров Ханко – вопрос, спровоцировавший войну, – оказалась иллюзией. Менее чем через три месяца после вторжения германской армии в Россию в июне 1941 года она захватила южный берег залива почти до самого Ленинграда. После этого нацистские корабли могли входить в залив и находились вне пределов досягаемости советских батарей на Ханко, которые, таким образом, сделались практически бесполезными. В ночь со 2 на 3 декабря 1941 года советский гарнизон был и вовсе эвакуирован с Ханко^23.

Единственным существенным преимуществом, которое СССР получил от Зимней войны, стали чисто военные уроки, которые Красная армия извлекла из того, что генерал Жуков позже назвал «кислотным тестом». Выводы начали делать уже в марте 1940 года, когда нарком обороны Ворошилов доложил о ходе войны на Пленуме ЦК партии. Этот орган рекомендовал созвать специальное заседание Главного военного совета, в состав которого должны были войти участники конфликта – командующие и члены военных советов армий, командиры корпусов и дивизий, а также представители Наркомата обороны, Генерального штаба, военных округов и военных академий. 14–17 апреля Совет собрался в Кремле. Среди прочего выступающие критиковали громоздкую организацию пехотных дивизий, недостатки в снабжении войск и автотранспортной службе, низкий уровень индивидуальной подготовки пехотинцев, недостаточную огневую мощь пехоты из-за нехватки автоматического оружия и минометов, отсутствие зимнего обмундирования и снаряжения. Результатом этих дискуссий стали требования радикально улучшить вооружение, организацию, подготовку и обучение войск, реорганизовать методы контроля и пересмотреть устав воинской службы с учетом накопленного опыта. Выступая перед Советом в последний день заседания, Сталин осудил «культ традиции», опиравшийся только на опыт Гражданской войны в России, и призвал всех офицеров изучать современную войну. Совет принял резолюцию «О мероприятиях по боевой подготовке, организации и устройству войск Красной армии на основе опыта войны в Финляндии и боевого опыта последних лет»24.

Это были не пустые слова: в последующие месяцы принятая резолюция воплотилась во множестве практических применений. Так, еще до окончания войны Красная армия выпустила «Справочник по вооруженным силам белой Финляндии», в который вошли переводы финских трудов по таким темам, как «Разведка и наблюдение», «Инструкция по организации обороны в лесах» и др. Впоследствии урокам войны в Финляндии были посвящены многочисленные статьи в газетах «Красная звезда» и «Военная мысль»25.

Среди мер по повышению военного потенциала, которые советские власти связывали именно с опытом Зимней войны, были:

Приказы наркома обороны № 120 (16 мая 1940 г.) и № 30 (21 января 1941 г.), в которых содержались подробные указания по устранению недостатков в подготовке войск и их командиров, особенно младших офицеров.

Указ Президиума Верховного Совета СССР от 12 августа 1940 г., восстановивший унитарное командование в вооруженных силах. В результате этой реформы политический комиссар был низведен со статуса, равного военному командиру, до замполита (заместителя командующего по политическим вопросам). Так как даже чисто военные приказы ранее требовали подтверждения комиссаров, такая перемена была необходима для того, чтобы полевые командиры могли проявлять большую инициативу в бою.

Пересмотр Устава полевой службы – задача, возложенная на специальную комиссию в августе 1940 года и переданная 31 октября в Главную комиссию по служебным инструкциям и руководствам. К моменту нападения нацистов в 1941 году этот проект еще не был завершен^26.

В результате этих и прочих реформ (восстановление званий генералов и маршалов в мае 1940 года и введение нового строгого Дисциплинарного кодекса в октябре) в пятнадцатимесячный промежуток между Зимней войной и Великой Отечественной войной организация Красной армии стала более рациональной, а военная подготовка – более реалистичной. Даже если, как позже писал маршал Бирюзов, повышенное внимание уделялось тактике штурма таких оборонительных сооружений, как линия Маннергейма, в ущерб подготовке боевых действий в составе подвижных групп, русский пехотинец в 1941 году был более подготовленным, чем до войны с Финляндией. Красная армия также была гораздо лучше подготовлена к зимним боям в критический сезон 1941/42 года, чем ее германский противник. Генерал-лейтенант Курт Диттмар, официальный военный обозреватель германского Верховного командования, признал, что русское зимнее снаряжение было превосходным, а лыжные войска – хорошо организованными^27.

Финны также заметили перемены в советских частях, с которыми они столкнулись в 1941 году; их способность передвигаться и ориентироваться на местности «значительно улучшилась». Тимошенко, ставший Маршалом Советского Союза и сменивший Ворошилова на посту наркома обороны 7 мая 1940 года, обращаясь к финскому военному атташе в Москве, подвел такой итог: «Русские многому научились в этой тяжелой войне, в которой финны сражались с героизмом»28.

Помимо Тимошенко, Мерецкова, Шапошникова и Воронова, которые впоследствии стали маршалами, ряд менее известных офицеров получили ценный опыт в Зимней войне и впоследствии дослужились до высших чинов Красной армии. Среди них были:

Л. Говоров, начальник штаба артиллерии 7-й армии на Карельском перешейке, впоследствии дослужился до маршала артиллерии;

М.П. Кирпонос, в то время командир бригады 70-й дивизии, к моменту своего смертельного ранения осенью 1941 года стал генерал-полковником;

А.Ф. Хренов, полковник, дослужился до генерал-полковника инженерных войск;

Д.Д. Лелюшенко, полковник, командир танковой бригады, впоследствии генерал армии;

Д.Г. Павлов, командир резервной танковой группы, переправившейся через замерзший Финский залив, к моменту своего расстрела в июле 1941 года стал генералом армии;

И. Рослый, майор, командовавший полком (123-я стрелковая дивизия), прорвавшимся через ключевой сектор Ляхде. Вскоре был повышен в звании до полковника. Уже как генерал-лейтенант принял участие в Параде Победы в Москве 24 июня 1945 года^29.

Для Финляндии война имела еще большее значение. Людские потери страны определены довольно точно: 23 157 человек погибли в бою, 43 557 были ранены^30. С точки зрения боевой статистики избитая фраза о том, что «один финн стоит десяти русских», оказалась почти точной! Конечно, в пропорции к численности собственного населения финны понесли гораздо более трагические потери, чем их противник.

Для финнов окончательный смысл невероятно дорогостоящего конфликта заключался в том, что мирный договор был в итоге подписан не с марионеточным «правительством» Куусинена. Они сохранили то, чего так долго добивались, – свою свободу и независимость. Кроме того, вся нация испытала волнующее чувство единства, совершенно беспрецедентное за всю короткую историю Республики. Маршал Маннергейм кратко и красноречиво подытожил значение этих трудных месяцев:

«Пусть грядущие поколения не забывают столь дорого приобретенные уроки нашей оборонительной войны. Они могут с гордостью вспоминать Зимнюю войну и черпать мужество и уверенность в ее славной истории. То, что армия, столь уступающая в численности и оснащении, нанесла столь серьезные поражения превосходящему по силе противнику и, отступая, вновь и вновь отражала его атаки, – это то, чему трудно подобрать аналог в истории войн. Но не меньшее восхищение вызывает и то, что финский народ, оказавшись лицом к лицу с, казалось бы, безнадежным положением, сумел не пасть духом, а, напротив, окрепнуть в самоотверженности и величии. Такой народ заслужил право на жизнь»31.

Глава 9

Эпилог

Помнишь ты былое время,

Как мы оба вместе жили,

Как с тобою мы ходили

На поля больших сражений?

Руна XXX

Свобода и независимость Финляндии, которые страна с блеском отстояла в Зимней войне, были почти уничтожены в злополучном продолжении, которое финны так и называют – война-продолжение. С 25 июня 1941 года по 4 сентября 1944 года они снова воевали со своим могущественным восточным соседом. Примечательно, что как демократическая страна Финляндия выжила, но последствия второго поражения оказались таковы, что ее существование как независимого государства оставалось под вопросом…

Блестящий образ Финляндии времен Зимней войны был сильно подпорчен войной-продолжением, в которой она сражалась бок о бок с нацистской Германией против Советской России. Поэтому вполне естественно, что коммунистические авторы подробно останавливаются именно на последней войне, которая оказалась гораздо сложнее Зимней.

Существует множество споров, противоречивых и неубедительных свидетельств, касающихся того, как и когда именно финское правительство стало участником той войны, которая началась через три дня после вторжения Германии в Россию. Не пытаясь разобраться в этом бездонном «болоте», начнем с наихудшего из возможных предположений (ни в коем случае не доказанного), что с момента заключения сокрушительного мира в марте 1940 года и до возобновления военных действий примерно 15 месяцев спустя финские чиновники тайно замышляли войну, имевшую целью возместить потери своей страны. Даже если бы такое маловероятное предположение оказалось правдой, кто бы мог их обвинить?

С точки зрения финнов, решающим стал тот простой факт, что Советский Союз представлял собой явную, вполне осязаемую опасность для Финляндии, а Германия – нет. Главная «вина» Финляндии заключалась в том, что она выбрала проигравшую сторону – в той мере, в какой у нее был такой выбор.

В то время этот выбор представлялся вполне обоснованным. Большинство мировых политических и военных лидеров ожидали, что непобедимый германский вермахт разгромит Красную армию в течение нескольких недель. Например, военный министр США Стимсон, разделяя мнение начальника штаба американской армии генерала Маршалла, 23 июня 1941 года сообщил президенту Рузвельту, что для разгрома России Германии потребуется минимум один месяц и максимум – три. По оценкам британских военных, немцы займут Украину и Москву в течение 3–6 недель, хотя они подстраховывались, добавляя к этому сроку «или больше». Рузвельт настолько скептически относился к советской обороноспособности, что, прежде чем принять решение об оказании военной помощи СССР, он отправил для беседы со Сталиным своего личного представителя, Гарри Гопкинса^1.

Учитывая широко распространенное предположение о том, что многонациональное Советское государство вскоре рассыплется под ударами немецких захватчиков, почему бы финнам было не подхватить куски, которые исторически и этнически принадлежали им? Кто, кроме Гитлера, что-то здесь приобретет, если не они?

Однако для того, чтобы оценить положение Финляндии в 1940–1941 годах, не обязательно принимать приведенное выше крайне неправдоподобное предположение. Планировал ли Сталин аннексировать Финляндию после заключения мира в марте 1940 года – большой вопрос. Однако несомненно то, что он дал финнам достаточно оснований так полагать, и они отреагировали соответствующим образом. Как уже отмечалось, во время Зимней войны Германия холодно отказала Финляндии в любой форме помощи. Однако уже через несколько месяцев после этого советское давление на финнов привело их прямиком в объятия Германии.

20 марта, в день ратификации мирного договора, отношения изменились к худшему, когда советское правительство санкционировало заявление ТАСС, осуждающее предполагаемый оборонительный союз Норвегии, Швеции и Финляндии. Такая коалиция могла бы обеспечить безопасность Финляндии, не представляя ни малейшей угрозы для СССР, поскольку доминирующим партнером предполагалась нейтральная Швеция. В противодействии Советов финны заподозрили скрытые мотивы, что и погубило этот проект^2.

Подрывная радиопропаганда велась на Финляндию с мощной станции в Петрозаводске, столице Карело-Финской Советской Социалистической Республики. Республика, ставшая для Финляндии призраком «правительства Терийоки», была учреждена 31 марта, ее руководителем стал Отто Куусинен^3.

Международные события весны и лета 1940 года лишь усугубили опасения финнов. После захвата Германией Норвегии и Дании Финляндия оказалась в почти полной изоляции; единственный контакт с западными демократиями осуществлялся через район Петсамо, крайне уязвимый для нападения либо из Мурманска, либо из оккупированного немцами Киркенеса на севере Норвегии. После Дюнкерка и падения Франции в июне единственным противовесом Советскому Союзу на всем континенте стала нацистская Германия. Учитывая поведение Гитлера во время Зимней войны, финны считали, что фюрер, возможно, окончательно списал их со счетов.

Пока вермахт был занят «наведением порядка» во Франции, Сталин уничтожал основы независимости в крошечных Прибалтийских государствах. 14 июня Молотов вручил находившемуся в Москве министру иностранных дел Литвы 24-часовой ультиматум, в котором требовалось обеспечить свободный проход советских войск в «важнейшие центры» страны, немедленно сформировать правительство, дружественное Советскому Союзу, и предать суду двух видных литовских чиновников. Поскольку уже с октября 1939 года в стране размещались части Красной армии, у ее правительства не осталось другого выбора, кроме как подчиниться этим новым требованиям; на следующий день через границы страны потянулись советские танковые колонны. 16 июня аналогичные ультиматумы Молотов предъявил министрам Латвии и Эстонии, и эти беспомощные государства также подчинились неизбежному. Неделю спустя, 22 июня, по сообщениям московского радио, в трех Прибалтийских республиках было дислоцировано «от 18 до 20» дивизий Красной армии^4.

В те тревожные дни у финнов сразу же появился повод для беспокойства. 14 июня советские истребители сбили финский гражданский авиалайнер над Финским заливом. В тот же день коммунистическая организация СНС (Общество финско-советской дружбы) выпустила проспект, в котором восхваляла Прибалтийские страны за то, что они уступили советским требованиям о предоставлении баз до начала Зимней войны. 23 июня Молотов удивил министра Паасикиви, потребовав либо концессию на разработку никелевых месторождений в районе Петсамо, либо учреждение для этих целей совместной советско-финской компании. «Никелевый» вопрос, на который большие виды имели также Англия и Германия, оставался источником постоянных трений вплоть до начала войны в следующем году. Через четыре дня после этого демарша Молотов потребовал демилитаризации Аландских островов и создания там советского консульства для инспектирования работ; это новое требование финское правительство было вынуждено удовлетворить^5.

Еще более зловещая просьба была озвучена 8 июля, когда советское правительство потребовало предоставить ему право неограниченного железнодорожного транзита на арендованную СССР базу в Ханко и обратно; разрешение неограниченному количеству русских войск проезжать через жизненно важные коммуникационные центры, расположенные поблизости от финской столицы, очевидно, представляло бы как минимум огромную потенциальную угрозу. 6 сентября после сложных переговоров было подписано соглашение, в котором оговаривалось, что войска будут передвигаться без оружия, а их количество будет ограничено двумя эшелонами в день в каждом из направлений. Так совпало, что 8 июля – в день получения советского запроса в Хельсинки – шведское правительство предоставило право на транзит немецких войск в Северную Норвегию^6.

Политический горизонт, если смотреть из Финляндии, представлялся особенно мрачным в конце июля и начале августа. В середине июля советская власть укрепилась в Прибалтике, а 21-го числа все три страны стали Социалистическими Советскими Республиками. В Финляндии СНС горячо приветствовала эти действия, призывая финнов последовать примеру прибалтийского пролетариата. Официальное советское одобрение подрывной деятельности СНС выглядело как зловещее предзнаменование. 19 июня Иван Зотов, властный советский посланник в Хельсинки, демонстративно принял в своей резиденции весь исполнительный комитет СНС; 26 июля он начал объезд филиалов СНС в крупных городских центрах. 24 июля Молотов вызвал Паасикиви в Кремль, где раскритиковал финское правительство за действия, направленные против СНС. В своей публичной речи перед Верховным Советом 1 августа нарком иностранных дел вновь предостерег финнов от вмешательства в деятельность этой организации, хотя и не назвал ее. С 29 июля СНС, насчитывавший более 35 000 членов в более чем 100 местных подразделениях, провоцировал беспорядки в Хельсинки, Турку и других городах. Несмотря на протесты советской стороны, правительство подавило эти выступления. К середине августа на улицы столицы вернулся покой, но советские мотивы поощрения подобных беспорядков вызывали постоянную тревогу^7.

Во время беседы с Паасикиви 24 июля Молотов также предположил, что советско-финские отношения могут улучшиться, если Таннер (теперь министр экономики) уйдет из правительства. Одним из прегрешений Таннера в глазах Молотова была его открытая оппозиция обществу СНС. Это грубое вмешательство во внутренние дела Финляндии достигло поставленной цели: в середине августа Таннер ушел в отставку^8.

Вполне предсказуемо, что Литва, Латвия и Эстония были официально включены в состав СССР – соответственно 3, 5 и 6 августа. Сравнивая кампании в советской прессе, направленные против их бывших правительств, с пропагандой, направленной против финского правительства, поверенный в делах США в Москве считал перспективы Финляндии весьма «зловещими». В своей телеграмме от 8 августа он сообщил о передвижении советских войск к финской границе в течение последних нескольких дней. Немецкие разведчики также доверяли подобным сообщениям; фельдмаршал Кейтель 10 августа направил одного из офицеров в министерство иностранных дел Германии, чтобы сообщить об опасности нового советского нападения на Финляндию. Даже Паасикиви, склонный к оптимизму в отношениях с Кремлем, в августе 1940 года смотрел на будущее Финляндии весьма мрачно. Финны не знали: в Берлине уже были приняты решения, которые вскоре дадут им столь желанную опору в отношениях с Москвой^9.

Реакция финнов на советское давление была естественной и предсказуемой, учитывая их шаткое положение и ограниченный выбор. Маршалу Маннергейму, сохранившему полномочия главнокомандующего во время хрупкого мира, больше не нужно было спорить с придирчивым парламентом по поводу ассигнований на оборону – опасность была достаточно очевидна даже для политиков. В послевоенном кабинете министром обороны стал его верный друг Рудольф Вальден, и он пользовался неоспоримой властью во всех военных вопросах. Эффективно используя свои полномочия и имеющиеся средства, он руководил строительством новых пограничных оборонительных сооружений, реорганизацией и перевооружением армии, развитием оружейной промышленности, пересмотром мобилизационных планов, работал над увеличением армии мирного времени более чем вдвое по сравнению с довоенным периодом. Благодаря этим энергичным мерам вооруженные силы – несмотря на серьезные потери в Зимней войне и кабальный мирный договор – в 1941 году были значительно сильнее, чем в 1939 году. Вместо девяти плохо обеспеченных дивизий, с которыми Финляндия начала Зимнюю войну, к весне 1941 года она могла выставить 16 хорошо оснащенных дивизий^10.

Из-за географической изоляции Финляндии после падения Норвегии единственной страной, которая могла поставлять ей тяжелое вооружение в значительных количествах, была Германия. По воле судьбы этот источник неожиданно открылся в августе 1940 года, когда финны находились буквально на грани отчаяния. Несколькими неделями ранее Гитлер, окрыленный своими впечатляющими победами на Западе, но разочарованный срывом попыток быстро сломить Великобританию, впервые после заключения нацистско-советского пакта в августе 1939 года всерьез задумался о нападении на Россию. Это автоматически заставило его пересмотреть отношения с Финляндией.

В конце июля Гитлер доверил предварительный план вторжения в Советский Союз своим военным советникам. 21-го числа он попросил фельдмаршала фон Браухича, главнокомандующего сухопутными войсками, изучить проблемы, связанные с русской кампанией. На совещании в Берхтесгадене 31 июля он заявил, что проба сил на Востоке произойдет весной следующего года. Роль Финляндии в этой масштабной операции «еще предстояло выяснить»11. Три недели спустя (22 августа) генерал Гальдер, начальник Генерального штаба сухопутных войск, записал в своем военном дневнике:

«Перемена отношения фюрера к Финляндии. Помощь Финляндии вооружением и боеприпасами…»12

Первое свидетельство того, что финны узнали об этих серьезных изменениях в политике Германии, появилось 15 августа, когда торговец оружием Йозеф Вельтьенс посетил финского министра в Берлине Тойво Кивимяки,

чтобы попросить о рекомендательном письме к маршалу Маннергейму. Вельтьенс обсудил с Кивимяки детали своей миссии, подчеркнув необходимость соблюдения секретности. Через три дня этот отставной офицер ВВС, служивший личным эмиссаром рейхсмаршала Германа Геринга, тайно посетил дом маршала Маннергейма. Он передал предложение Геринга о продаже оружия в Финляндию, попросив взамен права на транзит немецких военнослужащих на базу в Киркенесе на севере Норвегии и обратно. Маршал Маннергейм сослался на отсутствие у него полномочий принимать столь важное решение, но согласился получить ответ для Геринга на следующий день. По словам маршала, он проконсультировался с премьер-министром Рюти, который исполнял обязанности президента во время болезни Каллио, прежде чем на следующее утро дать утвердительный ответ Вельтьенсу. По всей видимости, единственными, кто из финнов изначально был посвящен в этот секрет, стали министр иностранных дел Виттинг, министр обороны Вальден и два финских импортера оружия^13.

12 сентября представители финского Генерального штаба и немецких люфтваффе подписали простое техническое соглашение, регулирующее проход германских войск через финскую территорию. Чтобы противостоять ожидаемой советской реакции, за этим неподтвержденным военным соглашением 22 сентября последовал обмен нотами между министерствами иностранных дел Финляндии и Германии^14.

Поскольку Швеция уже предоставила Германии право на проход войск^15, а находившееся на рассмотрении советское требование о предоставлении железнодорожных привилегий вряд ли можно было отвергнуть сразу, финны едва ли смогли бы отказать Германии в этой просьбе, даже если бы захотели. Однако, опасаясь неизбежного нападения России, большинство финнов в тот момент встретили бы вермахт с распростертыми объятиями. Каждый немецкий солдат в Финляндии был ощутимой страховкой от очередного пожара, спровоцированного Кремлем.

Это безобидное на первый взгляд соглашение оказалось первым шагом на скользком пути, который менее чем через год привел к возобновлению военных действий с СССР. Первый эффект был обнадеживающим. Германия предоставила большое количество тяжелой артиллерии, которая до этого являлась критически слабым местом финской армии, а также современные истребители и другое вооружение. Гитлер даже дал понять советским лидерам, что оказывает помощь Финляндии (хотя все детали по вооружениям не были раскрыты), чтобы сдержать Сталина от дальнейших действий против финнов^16.

Все упомянутые события, возможно, предотвратили открытую агрессию, но не прекратили советского давления на Финляндию. В этот момент элементарное благоразумие должно было подсказать Кремлю, что лучше придерживаться политики примирения с Финляндией, призванной обеспечить ее нейтралитет в любом будущем конфликте. Но у Сталина не хватило проницательности отказаться от тактики запугивания до апреля 1941 года, когда было уже слишком поздно^17.

В августе некоторые влиятельные шведские деятели выступили с инициативой объединить Финляндию и Швецию в союз, который имел бы общую внешнюю политику и совместные вооруженные силы. Идея нашла поддержку в Финляндии, и в сентябре два парламентских лидера посетили Стокгольм для проведения предварительных переговоров. Несмотря на то что доминирование Швеции в таком союзе исключило бы реваншистскую войну Финляндии, Москва зарубила на корню это предложение так же, как и предыдущий план оборонительного союза Норвегии, Швеции и Финляндии. 27 и 30 сентября Молотов осудил этот проект как направленный против Советского Союза. Поскольку финско-шведские дискуссии продолжались, в ночь с 6 на 7 декабря советский нарком иностранных дел направил министру Паасикиви решительный протест. Ввиду такой позиции Советского Союза, а также из-за того, что Германия также выступала против союза, от идеи отказались, и Финляндия в своей изоляции впала в еще большую зависимость от поддержки Германии^18.

В тот декабрьский вечер, когда Молотов отчитывал Паасикиви, он озвучил и вторую ноту, которая стала еще одним грубым оскорблением финского суверенитета. Ссылаясь на предстоящие президентские выборы, он заявил, что если будут избраны Таннер, Кивимяки, Маннергейм или Свинхуфвуд, то советское правительство сделает вывод, что Финляндия не желает выполнять мирный договор с СССР. Насколько это повлияло на выборщиков, сказать трудно, но большинством голосов был выбран действующий президент Рюти^19.

В январе 1941 года Сталин продолжил войну нервов, внезапно отозвав советского посланника из Хельсинки и одновременно прекратив поставки муки и других товаров, приобретенных в рамках существующего торгового договора. В то время, когда финны испытывали острую нехватку продовольствия, это стало серьезным ударом. Его следствием стало укрепление экономических связей Финляндии с Германией, которая на тот момент была единственным альтернативным источником многих необходимых импортных товаров^20.

Тем временем 12 и 13 ноября 1940 года в Берлине произошло судьбоносное столкновение двух гигантов, определявших судьбу Финляндии. Понимая, что ее судьба может решиться именно там и именно тогда, финское правительство обратилось в германский МИД (еще до приезда Молотова) с просьбой укрепить позиции Финляндии по отношению к России. Финляндия, по сути, была главным предметом разногласий между Молотовым и Гитлером во время этих переговоров; ни один другой вопрос не занимал столько времени. Молотов поднимал его во время первых встреч с министром иностранных дел фон Риббентропом и Гитлером, а во время второй встречи Финляндия стала предметом продолжительного обмена мнениями между фюрером и наркомом. Именно тогда Молотов признался, что «представляет себе это [финское] поселение на том же уровне, что и Бессарабию» (то есть предполагает советскую аннексию). Гитлер изложил несколько надуманных доводов против новой войны на Балтике и заявил, что, когда текущий транзит войск будет завершен «в течение ближайших нескольких дней», никаких дополнительных германских войск в Финляндию отправлено не будет. На протяжении всех этих бесед фюрер в витиеватых и общих выражениях заявлял о ликвидации Британской империи и долгосрочном разделе мировых сфер влияния между Германией, Россией, Италией и Японией. А Молотов, отбросив дипломатический такт, упорно возвращал разговор к весьма прозаичным деталям по конкретным пунктам трений, особенно в отношении Финляндии^21.

В результате берлинских переговоров Сталин осознал, что больше не сможет применить открытую силу против финнов, не встретив противодействия Гитлера. Что еще более важно, его ответ 25 ноября на предложение Гитлера о заключении пакта четырех держав поставил будущие российско-германские отношения на путь конфронтации. Он принял бы германский проект договора только при выполнении многочисленных предварительных условий, первым из которых был «немедленный вывод германских войск из Финляндии, которая, согласно договору 1939 года, входит в сферу влияния Советского Союза»22.

Гитлер был настолько раздражен предложениями Сталина, что не стал даже отвечать; все разногласия он собирался уладить теперь на поле боя. 5 декабря маршал Браухич и генерал Гальдер представили Гитлеру свой предварительный план вторжения, который уже отрабатывался на учениях Генерального штаба. С одобрения фюрера на следующий день началась работа над директивой по операции «Барбаросса», которую он подписал 18 декабря^23.

Подполковник Велтьенс прилетел в Хельсинки 23 ноября, чтобы проинформировать финских военачальников о переговорах Молотова и Гитлера. Он был уполномочен развеять их опасения. По его словам, Гитлер сообщил Молотову, что не желает новых осложнений на севере. Его визит вызвал в Финляндии вздох облегчения^24.

Тем временем военные контакты развивались, и диапазон этих бесед становился все шире. В конце августа генерал Талвела посетил Берлин, чтобы проработать детали соглашения по транзиту войск. Вернувшись в Германию в декабре, он обсудил военно-политическую ситуацию в Финляндии с Герингом и Гальдером. В качестве личного посланника маршала Маннергейма он также совершил множество других поездок в Берлин^25.

В конце января 1941 года генерал Хейнрике, в то время начальник финского Генерального штаба, рассказывал о Зимней войне в немецком Генеральном штабе. Во время беседы с генералом Гальдером его немецкий коллега вскользь заметил, что когда-нибудь их армии могут, как в 1918 году, сражаться бок о бок против России, и в этом случае для финнов было бы естественным атаковать Ленинград. Хейнрике сообщил Гальдеру, что ни маршал Маннергейм, ни правительство не согласятся на такую операцию, которая оправдала бы советские заявления о том, что финны угрожают метрополии. Однако Хейнрике посвятил Гальдера в детали финских планов мобилизации, а дневниковые записи Гальдера свидетельствуют о том, что внезапное нападение Германии на Россию, по всей видимости, все-таки обсуждалось^26.

В середине февраля генерал-лейтенант Ганс фон Зайдель, генерал-квартирмейстер люфтваффе, посетил Рованиеми, чтобы проверить проблемы со снабжением в Северной Финляндии. Во время остановки в Хельсинки он был весьма радушно принят маршалом Маннергеймом, который наградил его Большим крестом ордена Белой розы^27.

Сразу после этого полковник Бушенхаген, начальник штаба германских войск в Норвегии, посетил с более длительным визитом финскую Лапландию, где изучил сеть коммуникаций. Он также провел переговоры с маршалом и другими ключевыми офицерами в Хельсинки. В своем письме в разведотдел Генерального штаба сухопутных войск (которое, вероятно, заслуживает доверия) немецкий военный атташе в Хельсинки сообщил, что Бушенхаген «в весьма осторожной манере» обсуждал детали гипотетического финско-германского военного сотрудничества против России^28.

Самыми значительными из этих контактов стали конференции, организованные между генералом Хейнрихсом (и четырьмя ключевыми офицерами финского штаба) и руководством вермахта в Зальцбурге 25 мая 1941 года, а также между финской делегацией и генералом Гальдером в Берлине на следующий день. Хотя эти встречи носили предварительный характер, они включали в себя очень подробное планирование совместных операций против Красной армии^29.

До начала военных действий проводились и другие совещания. В дневнике Гальдера имеется такая запись от 7 июня 1941 года:

«…Доклад о поездке Кинцеля [полковник немецкой разведки] в Финляндию. Совещания с Хейнриксом. Финское военное руководство приняло наши предложения и, видимо, полным ходом приступило к выполнению этой задачи»30.

Что доказали все эти военные совещания? Если верить большинству участников, обе стороны говорили лишь о гипотетических ситуациях, и всей правды никогда не узнать. Несомненно, Гитлер был осторожен и коварен в общении с финнами, поскольку не стал бы доверять иностранцам жизненно важный секрет – дату своего внезапного нападения на Россию. По всей видимости, финны попались на его удочку и поверили, что до последней минуты ведутся переговоры с Кремлем и что планы вторжения будут практически реализованы только в том случае, если он не сможет достичь нового соглашения со Сталиным. Но вполне вероятно и то, что финны проявили определенную сдержанность^31. Они были бы слишком наивны, если бы сожгли за собой все мосты, взяв на себя безоговорочные обязательства до того, как Гитлер раскроет свои планы.

Они правильно предполагали, что в 1939 году Гитлер, по сути, продал их, и история вполне может повториться. Тем не менее, если принять все это во внимание, можно предположить, что ни одна из сторон не была настолько нереалистичной, чтобы считать, что они обсуждают чисто теоретические операции. Многочисленные записи в дневниках Гальдера свидетельствуют о том, что он, по крайней мере, считал участие Финляндии в предстоящем вторжении само собой разумеющимся.

В июне события стремительно двигались к своей неизбежной кульминации. К 8 июня в Финляндию прибыли первые немецкие транспорты с войсками и оружием; на следующий день финские войска прикрытия были усилены за счет частичной мобилизации. Возможно, 14 июня маршал Маннергейм узнал, что война неизбежна, хотя точная дата все еще оставалась тщательно оберегаемым немецким секретом. 15-го числа началась мобилизация финского корпуса в районе Оулу, который, как и было решено ранее, был подчинен немецкому командующему в Рованиеми. Через два дня был отдан приказ о всеобщей мобилизации. Благодаря активным оборонительным мерам во время перерыва после Зимней войны Финляндия смогла к концу месяца поставить под ружье более 475 000 человек^32.

22 июня Гитлер, по сути, обрек себя на гибель, начав операцию «Барбаросса». Хотя он не консультировался с финским правительством, его громогласное объявление об этом историческом событии содержало следующее заявление:

«В союзе со своими финскими товарищами воины, одержавшие победу под Нарвиком, стоят на берегах Северного Ледовитого океана…»33

Финские цензоры заменили «в союзе» на «бок о бок»34. Несмотря на тесное сотрудничество между финским и германским военными командованиями, никакого союза между их правительствами не было.

Министерство иностранных дел Финляндии выступило с несколько двусмысленным заявлением о нейтралитете, предупредив при этом, что в случае нападения страна будет защищаться. 22 июня русские совершили спорадические воздушные налеты на финские объекты, а 25 июня – массированные налеты на десять городов; в последний день над Финляндией было сбито 26 советских самолетов. До этого времени ни финны, ни немецкие войска в Финляндии не нападали на Советский Союз; финская мобилизация еще не была завершена, а немцы еще не полностью развернули свое наступление^35. Поэтому финское правительство смогло представить свое объявление войны 25 июня как чисто оборонительный акт, спровоцированный советскими налетами. Как выразился премьер-министр Рангелл:

«Финляндия в среду утром [25 июня] подверглась нападению со стороны Советского Союза, который начал военные действия против Финляндии. На основании этого Финляндия начала защищаться всеми имеющимися в ее распоряжении военными средствами»36.

В действительности советские воздушные налеты стали для финнов удобным предлогом для начала войны, которая к тому времени стала неизбежной. Как им было хорошо известно, немецкие войска на севере Финляндии уже развертывались для наступления, которое должно было начаться 29 июня. Утром 25-го числа правительство готовило заявление, очевидно призванное подготовить парламент к вступлению в войну, но советские бомбардировки сделали это коварное заявление ненужным^37. Обвинить СССР в развязывании войны с Финляндией в 1941 году можно было только в чисто техническом смысле.

Однако, если рассматривать ситуацию в более широкой перспективе, советское правительство инициировало эту войну еще годом ранее. Открытое поощрение и защита Сталиным подрывной деятельности СНС в Финляндии – в то самое время, когда Прибалтийские страны были подчинены за счет аналогичной подрывной деятельности и грубой силы – в сочетании с другими многочисленными попытками запугать финнов предопределили их решение присоединиться к Германии в войне против России. Воздушные налеты 25 июня стали лишь последними в длинной череде просчетов советской политики в отношении Финляндии.

Помимо того, что у Финляндии не было политического союза с Германией, существовали и другие уникальные аспекты конфликта, который финны метко назвали войной-продолжением. Они пытались вести свои операции (и убедить в этом западные правительства) так, как будто они были отделены от столкновения великих держав. Как они сообщили британцам в конце июня 1941 года:

«Правительство Финляндии желает сохранить неизменными свои отношения с Великобританией. Финляндии воюет на стороне Германии исключительно против России»38.

Их военное сотрудничество с Германией также не было основано на каком-либо восхищении самим Гитлером или его идеологией. Во время визита полковника Кинцеля (в начале июня 1941 года) генерал Хейнрике – вероятно, по указанию маршала Маннергейма – честно предостерег от «любой попытки создать какое-либо квислинговское правительство, которое немедленно парализовало бы дальнейшее сотрудничество между Финляндией и Германией»39. Три года спустя, 22 июня 1944 года, министр иностранных дел фон Риббентроп поинтересовался у своего посланника в Хельсинки о возможности такого переворота. Блюхер сообщил своему шефу, что за авторитаризм выступают лишь 3 процента финнов, и среди этого меньшинства нет ни одного человека с выдающимися лидерскими способностями^40.

Попытка Финляндии пройти по качающемуся канату через пропасть и не рухнуть в мировой пожар увенчалась успехом лишь отчасти. Под давлением Советского Союза британское правительство 7 декабря 1941 года неохотно объявило Финляндии войну. Примечательно совпадение этой даты с днем атаки японцев на Пёрл-Харбор. Если бы британцы подождали еще несколько дней, то, возможно, не сочли бы нужным уступить настояниям Сталина, который в то время был их единственным важным партнером в борьбе с Германией. Вступление Соединенных Штатов в войну радикально изменило соотношение сил против держав оси. Британо-финская «война» и так была бескровной, если не считать одного налета британской авиации на Петсамо в июле 1941 года – за несколько месяцев до официального объявления войны^41.

Соединенные Штаты и Финляндия никогда не были официальными врагами, хотя отношения двух стран неуклонно ухудшались по мере того, как глобальный конфликт перерастал в марафонскую «тотальную войну». В 1942 году Соединенные Штаты распорядились закрыть финские консульства в Америке. В середине июня 1944 года из США были высланы посланник и еще три сотрудника миссии. В конце того же месяца Соединенные Штаты окончательно разорвали дипломатические отношения с Финляндией^42.

Финны сражались за свои собственные, ограниченные цели. Восстановление территорий, утраченных в 1940 году, пользовалось почти всеобщей популярностью. Даже государственный секретарь Соединенных Штатов поздравил финского посла с этим событием, но вместе с тем предостерег от дальнейшего продвижения вперед. Маршал Маннергейм неоднократно отклонял просьбы Германии принять участие в осаде Ленинграда; даже некоторые советские источники признают, что финское продвижение на Карельском перешейке остановилось на границе 1939 года. Незначительные корректировки этой границы маршал разрешил по чисто тактическим соображениям^43.

К сожалению, многие финны стремились продвинуться за пределы своей границы 1939 года к северу и востоку от Ладожского озера. Маршал Маннергейм, президент Рюти^44, и – если Блюхер мог правильно обо всем судить – «офицерский корпус, правые круги, за исключением финнов шведского происхождения, большая часть Аграрной партии и правые социалисты»45 хотели аннексировать Восточную Карелию вплоть до реки Свирь. Хотя временное продвижение в эту область могло быть оправдано чисто военными соображениями, ее аннексия представляла собой уже совсем иное.

Когда-то большая часть населения Восточной Карелии была финноязычной. Граница России с Великим княжеством Финляндским была искусственной и произвольной как в географическом, так и в этническом плане. Однако советская политика переселения значительно изменила этнический состав населения, которое к 1930-м годам стало преимущественно русским. Во время беседы с американским послом министр иностранных дел Виттинг признал изменившийся характер жителей района Репола (Реболы) и других районов в июле 1941 года. Во многих случаях финские солдаты воспринимались местными совсем не как желанные освободители, каковыми некоторые из них себя воображали^46.

Пожалуй, самое большее, что можно сказать об аннексии Финляндией Восточной Карелии (которая никогда официально не пропагандировалась), – это то, что она была бы не хуже, чем присоединение к Финляндии Восточной Карелии, которое подразумевалась договором, подписанным Молотовым и Куусиненом 2 декабря 1939 года. Тот договор якобы реализовал «вековые чаяния финского народа о воссоединении карельского народа с родственным ему финским народом в едином государстве Финляндия», передав «Финляндской Демократической Республике районы Советской Карелии с преобладающим карельским населением – общей площадью 70 000 квадратных километров»47. Территории, которые кремлевские лидеры готовы были передать марионеточному финскому режиму, по площади примерно равнялись тем, которые финская армия оккупировала с конца 1941 года до лета 1944 года; под Петрозаводском (Яянислинна) финны заняли большую территорию, чем призрачное правительство Куусинена, но в районе Ухты (Ухтуа) они оккупировали значительно меньше.

Подробное исследование войны-продолжения выходит за рамки данной книги. Тем не менее, учитывая ее значительные последствия, необходимо остановиться на основных моментах.

Хотя в Лапландии находилось некоторое количество финских войск, а в Центральной и Южной Финляндии вместе с финнами действовали и немецкие войска, в целом немцы и финны вели собственные кампании за свои национальные интересы, а их фронты разделялись (хотя и весьма приблизительно) Северным полярным кругом.

Сосредоточившись на севере Финляндии, немцы не достигли ни одной из своих целей – захвата порта Мурманск или разрушения Мурманской железной дороги. Интересно читать в немецких документах признания, что «в этой специфической обстановке раса хозяев» оказалась не столь эффективна, как финские войска. Например, генерал Гальдер 5 июля 1941 года отметил, что «бригада СС „Норд“, действующая в Салле, потерпела неудачу», а в сентябре он признал, что «именно финны в конечном итоге переломили ход событий [там] в нашу пользу». Гальдер также отметил наблюдение немецкого атташе о том, что уже 4 августа 1941 года финны не могли скрыть своего «разочарования действиями немецких войск как на северном фронте, так и при поддержке Карельской армии».

Карта 16. Территориальные обмены между СССР и Народным правительством Финляндии по договору от 2 декабря 1939 г.

С другой стороны, немецкий офицер, вернувшийся из Финляндии 14 августа, сообщил, что «успехи финской армии, как и всей страны, поистине замечательны»48. Генерал Эрфурт, офицер связи германского Верховного командования в финском Генштабе, описал реакцию немецких войск на финскую пустыню в выражениях, удивительно подходящих для тех же русских во время Зимней войны 1939–1940 годов. Начиная с «сезона» 1941–1942 годов финны проводили курсы Зимней войны для своих немецких братьев по оружию^49.

В отличие от них, финны в достижении своих военных целей к концу 1941 года добились почти полного успеха. Их первое наступление началось 10 июля к северу и северо-западу от Ладожского озера, где они за восемь дней достигли берега озера, тем самым разрезав силы противника на две части. Часть победителей преследовала противника в направлении Толваярви, а основные силы продвигались на юго-восток по дороге вдоль берега озера, где к 23 июля вышли на границу 1939 года. 31-го числа началось еще одно наступление западнее Ладожского озера, в результате которого в течение трех недель был освобожден Карельский перешеек севернее Вуокси. 29 августа финские войска вошли в Виипури, а к началу сентября вышли на прежние рубежи по всей ширине Карельского перешейка. Здесь фронт стабилизировался почти на три года^50.

В начале сентября финны начали новый поход в Ладожскую Карелию. 1 октября они захватили Петрозаводск, столицу Карело-Финской ССР, и достигли реки Свирь (Сювяри), которую использовали в качестве линии обороны между Ладожским и Онежским озерами (Янисъярви). Поскольку лучшая дорога на их фронте проходила южнее Свири, они продвинулись за реку, чтобы обеспечить безопасность этой важной линии коммуникации. Их передовые позиции простирались примерно на 12 миль к югу от реки на протяжении около 60 миль. Здесь фронт также оставался относительно стабильным до лета 1944 года, хотя во время неудачного советского контрнаступления в апреле 1942 года здесь шли тяжелые бои^51.

Последнее крупное наступление финнов, начатое сразу после взятия Петрозаводска, имело целью занять выгодные оборонительные позиции между озерами Онега и Сег (Сесъярви). Со взятием Медвежьегорска (Кархумидки) 5 декабря эта операция была успешно завершена, и финны перешли к обороне и на этом участке. Сильное русское контрнаступление потрясло этот сектор в январе 1942 года, но к середине февраля финские подкрепления смогли восстановить фронт, который оставался относительно спокойным до 1944 года^52.

Единственной значительной неудачей финских наступательных операций, в отличие от операций под руководством Германии, было продвижение из Суомуссалми в сторону Ухты. Этот дорожный стык так и не был взят^53.

К декабрю 1941 года финны достигли своих основных стратегических целей и приступили к строительству оборонительных сооружений на всех основных фронтах. Доказательством оборонительного характера их военных усилий с этого момента служит значительная демобилизация, проведенная к весне 1942 года. Поскольку 16 процентов населения страны служили в вооруженных силах, уже в ноябре 1941 года правительство намеревалось демобилизовать большое количество пожилых мужчин. Когда боевые действия приобрели более ожесточенный, чем ожидалось, характер, это стало возможным лишь позднее – и в меньших масштабах. Тем не менее к 1942 году около 180 000 человек были уволены в запас^54.

В течение длительного периода затишья, продолжавшегося – за небольшими локальными исключениями – с начала 1942 года по июнь 1944 года, было сделано несколько неудачных попыток заключить мир. Соединенные Штаты, Финляндия и Советский Союз предпринимали различные шаги, но все они оказались неудачными из-за выставляемых русскими условий и реакции Германии. Финны, быстро осознавшие, что Германия проигрывает войну, хотели заключить мир как можно скорее, не обрекая себя на национальную катастрофу ни в результате немецкой оккупации (как это случилось с Венгрией в марте 1944 года, когда она отказалась от поддержки военных усилий Германии), ни в результате безоговорочной капитуляции перед Красной армией. Серьезным препятствием для переговоров являлась почти полная зависимость Венгрии от Германии в плане продовольствия и военной помощи. Гитлер, узнав о некоторых предварительных предложениях мира, стал настаивать на создании политического союза, прервал поставки продовольствия и пригрозил более жесткими мерами^55.

Иллюстрацией финской дилеммы служат переговоры весной 1944 года. В середине февраля Паасикиви отправился в Стокгольм для переговоров с пожилой, но весьма деятельной госпожой Коллонтай, от которой он получил условия из Москвы. Они включали, в частности, восстановление границ 1940 года, весьма туманные репарации и интернирование [200 000] немецких войск на территории Финляндии. После долгих дебатов финское правительство в конце марта тайно направило в Москву Паасикиви и бывшего министра иностранных дел Энкеля, надеясь договориться об изменении условий мира. Единственные уступки, на которые пошел Молотов, заключались в отказе от аренды Ханко и предоставлении финнам возможности либо интернировать немцев, либо к концу апреля выдворить их из страны. Уточнение других условий развеяло все иллюзии об их «умеренности»: Кремль потребовал уступки всей провинции Петсамо и выплаты товарами на 600 миллионов американских долларов в течение пяти лет. Даже шведское правительство, призывавшее финнов к заключению мира, посчитало советские условия по поводу германских войск и репараций невыполнимыми, а потому не могло рекомендовать их приемлемость. Британское правительство предложило уменьшить размер репараций, поскольку они потребовали бы 75—100 процентов от общей стоимости финского экспорта в течение пяти лет (что помешало бы британской торговле). Понятно, что финны, все еще не побежденные на поле боя, сочли эти условия неприемлемыми^56.

Гитлер гневно отреагировал на эти советско-финские переговоры. По фактическому настоянию немцев генерал Хейнрике в конце апреля вылетел в Берхтесгаден на «конференцию» с фельдмаршалом Кейтелем. Кейтель грубо и публично отчитал своего гостя за то, что его правительство ведет переговоры с Москвой. В апреле Гитлер распорядился о прекращении поставок оружия в Финляндию, а в июне прекратил поставки зерна^57.

После двух с половиной лет относительного затишья в июне 1944 года на финском фронте внезапно разразились яростные бои. Хорошо оснащенные, получившие боевой опыт советские войска, воодушевленные решающими победами над германской армией, имели качественное преимущество над финнами, деморализованными годами изнурительного бездействия и ощущением неминуемого поражения. Красная армия обладала и численным, и техническим превосходством. Численность советской группировки, действующей против финнов, составляла 450 000 человек, в ее составе было 10 000 артиллерийских орудий и тяжелых минометов, около 800 танков и самоходных орудий, а также более 2000 самолетов. Согласно советским официальным данным, на момент начала этого мощного наступления противостоящие Красной армии финские войска насчитывали всего 268 000 человек, 1930 орудий и тяжелых минометов, ПО танков и 348 самолетов^58.

Когда русские бросили на Карельский перешеек более 15 пехотных дивизий и большое количество танков, на этом участке фронта действовали всего три финские дивизии и одна бригада, а также чуть более двух дивизий пехоты и одна бронетанковая дивизия находились в резерве. Наступление началось 9 июня, когда самая мощная артподготовка и самые тяжелые бомбардировки за весь период войны в Финляндии были сосредоточены на участке в 9 миль в западной части Карельского перешейка. В 5 часов утра на следующий день опустошительный обстрел возобновился с еще большей интенсивностью^59.

Маршал Маннергейм назвал 10 июня «черным днем» в военной истории Финляндии. 10-я дивизия, принявшая на себя основную тяжесть изнурительного обстрела и последовавшего за ним штурма, потеряла свою артиллерию, оставила позиции и была настолько сильно потрепана, что на следующий день ее пришлось вывести из боя. Во второй половине дня весь корпус правого крыла получил приказ отступить на укрепленные позиции примерно в 12 милях за фронтом, на так называемую линию VT (Ваммельсуу – Тайпале), а из Восточной Карелии были спешно вызваны подкрепления. К 12 июня финны были отброшены к линии VT на всем протяжении Карельского перешейка. Два дня спустя эта линия была прорвана в секторе Куутерселькя, где единственный финский батальон был разгромлен двумя усиленными советскими дивизиями. Ночью финская бронетанковая дивизия предприняла контратаку, но 15-го числа пришлось отдать приказ об общем отступлении на линию VKT (Виипури – Купарсаари – Тайпале). Эта линия, как и старая линия Маннергейма, использовала преимущества водных путей Вуокси– Суванто, но на открытой местности к северо-востоку от Виипури она представляла собой откровенно слабое препятствие. Темпы русского наступления были настолько высокими, что 20 июня пал Виипури, а линия Маннергейма вскоре снова была прорвана у Тали^60.

19 июня, в разгар этого грандиозного советского блицкрига, маршал Маннергейм обратился к Германии с просьбой о срочной помощи. Хотя немцы не смогли полностью выполнить его просьбу, они все же направили в Финляндию из Прибалтики 122-ю пехотную дивизию, перебросили с севера на юг Финляндии бригаду штурмовых орудий и прислали из Прибалтики группу пикирующих бомбардировщиков «Штука». Наиболее полезным, учитывая острую нехватку противотанковых орудий, способных уничтожать современные Т-34, стала быстрая доставка моторными торпедными катерами нескольких тысяч «панцерфаустов» 61. Вполне вероятно, что именно эта своевременная помощь сыграла решающую роль в предотвращении военной катастрофы.

Высокую цену своей «щедрости» Гитлер раскрыл, когда 22 июня фон Риббентроп без приглашения прибыл в Хельсинки. Двумя днями ранее генерал Мерецков начал советскую кампанию по захвату Восточной Карелии, бросив 32-ю армию против финской обороны между Онежским и Сегским озерами, а 21-го числа началось еще более мощное наступление 7-й армии на Свирском фронте. Поскольку маршал Маннергейм сократил численность своих войск в этих районах, чтобы укрепить пошатнувшуюся оборону на Карельском перешейке, части Красной армии продвигались вперед довольно быстро. Таким образом, обстановка для финнов сложилась отчаянная, и министр иностранных дел Германии в полной мере воспользовался их бедственным положением. От имени Гитлера он потребовал в качестве условия продолжения немецкой помощи письменного обещания, что Финляндия не станет заключать сепаратный мир^62.

Одновременно (22 июня) финны вновь запросили через Стокгольм условия мира у русских. Ответ, полученный на следующий день, сводился к требованию безоговорочной капитуляции. Страшная дилемма, в которой гибель Финляндии казалась несомненной независимо от того, какой курс она выберет в качестве меньшего зла, разрешилась 26 июня с помощью одного политического ухищрения. Президент Рюти нехотя подписал личное письмо Гитлеру, в котором пообещал не заключать мир без согласия Германии. Поскольку этот документ не был ратифицирован парламентом, он не имел юридической силы для финского правительства; при удобном случае любой преемник президента Рюти мог от него отказаться. Гитлера такое письмо удовлетворило^63, и тем самым финны обманули дьявола в его же собственной игре!

Одной из главных неприятностей для Финляндии стал разрыв дипломатических отношений, инициированный Соединенными Штатами. По настоянию Риббентропа 28 июня финское правительство выпустило коммюнике, в котором говорилось, что между германским и финским правительствами достигнута «общность позиций» по всем вопросам. В результате президент Рузвельт наконец согласился на разрыв отношений, о чем госсекретарь Халл говорил еще 28 апреля; официальное уведомление о разрыве отношений было представлено 30 июня^64.

Благодаря полученным из Германии боеприпасам, отзыву демобилизованных резервистов и отпускников, а также недостатку координации советских наступательных операций надвигающуюся военную катастрофу удалось предотвратить. К 1 июля ситуация на Карельском перешейке была взята под контроль, а еще через десять дней советское Верховное командование приостановило крупное наступление в Финляндии. 59-я армия потерпела неудачу в попытке повторить тактику марта 1940 года, форсировав через бухту Виипури, главным образом потому, что ее наступление началось только после того, как угроза в секторе Тали уже была ликвидирована^65.

В Ладожской Карелии финны организованно отступили более чем на 100 миль к линии U, которая проходила через Питкяранту на северо-восточном берегу Ладожского озера. К середине июля этот фронт также стабилизировался. К северу от этого сектора в начале августа финны одержали оборонительную победу, когда к востоку от Иломантси большие потери понесли две советские дивизии. К 10 августа этот сектор также был относительно стабилен, а в конце месяца советское Верховное командование приказало прекратить наступательные операции^66.

Самым удачным и решающим фактором во втором спасении Финляндии в течение примерно четырех лет стал тот факт, что летом 1944 года перед Красной армией стояли более важные цели, чем завоевание Финляндии. В то время как армии союзников находились в Нормандии и готовились к наступлению на Францию, Сталин, несомненно, стремился опередить американцев и британцев и первым дойти до Берлина. К середине июля советское командование начало отзывать лучшие дивизии и большую часть бронетехники с Карельского перешейка и Ладожской Карелии, чтобы задействовать их на Балтийском фронте. Это не отменяет того факта, что упорство финских войск – после преодоления первоначального шока – позволило удержать оборону до тех пор, пока Красная армия не прервала наступление. Независимость Финляндии в очередной раз была спасена благодаря храбрости ее солдат. Когда битва за Финляндию утихла, ее армия, максимальная численность которой составляла 530 000 человек, стояла решительно и непоколебимо к востоку от границы 1940 года на всех участках фронта^67. Когда в июне ситуация выглядела наиболее удручающей, Сталин требовал безоговорочной капитуляции; теперь же были основания надеяться на мир путем переговоров.

По мере того как летом 1944 года Красная армия все глубже продвигалась в Прибалтику, перспективы дальнейшей помощи со стороны Германии постепенно таяли, но вместе с тем уменьшались и возможности ответных действий Гитлера в ответ на финское предложение о мире. К концу июля немцы испытывали такой дефицит личного состава, что отозвали из Южной Финляндии 122-ю дивизию и артиллерийскую бригаду. Теперь наконец, когда и германские, и советские войска снимали свои части, появилась возможность вывести страну из войны, не навлекая катастрофы. Первыми предпосылками к миру стали выборы нового президента и нового кабинета министров. 28 июля президент Рюти посетил Миккели и заключил джентльменское соглашение, согласно которому он оставлял свой пост в пользу маршала Маннергейма. 1 августа Рюти подал в отставку, а через три дня парламент единогласно принял специальный законопроект о назначении маршала президентом. 8 августа был сформирован новый кабинет министров, в котором премьер-министром стал Антти Хакцелль, бывший министр иностранных дел и посланник в Москве. Карл Энкель принял министерство иностранных дел от доктора Рамсая. Таннер, ставший для Кремля персоной нон грата, был выведен из состава правительства. Неделю спустя (17 августа) в Миккели прилетел фельдмаршал Кейтель, якобы для того, чтобы передать поздравления Гитлера президенту Маннергейму, но на самом деле для того, чтобы отговорить его от попыток заключить мир. Новый президент, который также сохранил за собой пост главнокомандующего, заявил Кейтелю, что не считает себя связанным соглашением между Рюти и Гитлером^68.

25 августа финское правительство обратилось к СССР через Стокгольм с запросом о возобновлении перемирия и/или мирных переговоров. В ответ русские 29 августа выдвинули только два предварительных условия – немедленный и публичный разрыв отношений с Германией и изгнание или интернирование всех германских войск к 15 сентября. 2 сентября парламент принял эти советские условия 108 голосами за при 45 – против. Вечером того же дня министр иностранных дел Энкель вручил послу Блюхеру ноту, в которой в максимально вежливой форме объявлялось о разрыве дипломатических отношений и выдвигалось требование о том, чтобы все германские войска покинули территорию Финляндии в течение двух недель. Одновременно президент Маннергейм направил Гитлеру личное письмо, в котором дипломатично объяснил необходимость такой меры и выразил пожелание всех финнов, чтобы эти перемены не привели к вражде между недавними братьями по оружию^69.

Затем маршал предложил Сталину, опять же через Стокгольм, заключить перемирие в выбранный им день и час. Советский вождь назначил начало перемирия на 8 часов утра (7 часов утра по финскому времени) 4 сентября, и по финской армии был отдан приказ о прекращении огня. Однако Красная армия продолжала огонь еще целый день, до 8 часов утра 5 сентября. Не объясняя причин столь нерыцарского поведения, советское правительство официально подтвердило заключение перемирия в первой статье соответствующего соглашения^70.

Финская делегация прибыла в Москву 7 сентября, но советские чиновники приняли ее только 14-го. Переговоров в обычном смысле этого слова не было; Молотов просто зачитал свои условия, а вечером 18 сентября финнам дали на раздумья время до полудня следующего дня: они должны были принять их, либо их страна подлежала полной оккупации. Подавленные финские парламентарии единогласно приняли это вынужденное решение, и 19 сентября в Москве было подписано соглашение о перемирии, которое вступило в силу немедленно^71.

Условиями перемирия, которые сразу же вызвали наиболее серьезные проблемы, стали требования разоружить и передать советскому Верховному командованию все германские войска, остававшиеся в Финляндии (статья 2), и вернуть финскую армию на позиции мирного времени в течение двух с половиной месяцев (статья 4). На практике это потребовало массовой демобилизации с одновременным ведением новой войны против значительной части 200 000 немецких войск, все еще остававшихся в Северной Финляндии. Не пожелав разойтись миром, на что искренне надеялись финны, немцы уже 14 сентября начали боевые действия против своих недавних товарищей по оружию, совершив неудачную и бессмысленную атаку на остров Суурсаари. Еще более тяжелые бои разгорелись 28 сентября в Лапландии и продолжались до 27 апреля 1945 года, когда финны вытеснили последних немцев за северо-западную границу в Норвегию. Во время отступления немецкие войска под командованием генерала Лотара Рендулича опустошили обширные области Северной Финляндии, используя тактику выжженной земли. Более трети жилого фонда было разрушено, а город Рованиеми был разрушен до основания^72.

Части Красной армии могли бы оказать помощь финским войскам и, возможно, уменьшить количество разрушений, но в целом она не вмешивалась в конфликт. Сам генерал Мерецков признавал, что в секторе к западу от Кандалакши и Ухты политические соображения преобладали над военными возможностями. Лишь на крайнем Севере, в богатом полезными ископаемыми районе Петсамо, Красная армия предприняла серьезное наступление. Начавшееся 7 октября, оно оказалось настолько успешным, что Петсамо пал в течение недели, а преследование германских отрядов продолжилось и по ту сторону норвежской границы. 25 октября был взят Киркенес. К началу ноября, с фактическим наступлением зимы, наступление остановилось под Нейденом. В этой кампании 97 000 советским солдатам противостояли 53 000 немцев. Очевидно, что к моменту заключения перемирия финны должны были самостоятельно управиться с основной частью 200 000 немецких войск, находившихся в Финляндии^73.

Именно в связи с этими злополучными сражениями между недавними братьями по оружию, между немцами и финнами, которые во многих случаях жили, работали и воевали вместе более трех лет, маршал Маннергейм бесспорно оказался незаменимым лидером. Братские узы между профессиональным немецким офицерским корпусом и его финским коллегой, восходящие (в случае многих влиятельных ветеранов Егерского батальона) к Первой мировой войне, давали серьезный повод опасаться гражданской войны или, по крайней мере, мятежа, когда финнам приказали повернуть оружие против немцев по настоянию ненавистных русских. Такую тревогу разделяли осведомленные шведские, американские и финские чиновники. Вероятно, это объясняет, почему премьер-министр Хакцелль ссылался на престиж маршала в своем обращении к нации 2 сентября, в котором он объявил о возобновлении переговоров с советским правительством. Его заключительное заявление сводилось к тому, что маршал, «обладающий большим опытом и лучше других знающий сложившуюся обстановку, выбрал дорогу, по которой мы сейчас идем»74. Когда в марте 1946 года (в возрасте 78 лет) президент Маннергейм ушел с государственной службы, премьер-министр Паасикиви отметил, что он возглавил страну, когда та решила выйти из войны, добавив, что никто другой не смог бы выполнить эту задачу, поскольку никто другой не пользовался таким доверием подавляющего большинства народа, как он^75. Это, видимо, признавали даже советские лидеры, о чем свидетельствует их готовность вести переговоры с правительством, в котором президентом был Маннергейм. Более того, они не скрывали уважения к воину и государственному деятелю, которого сами же публично проклинали с 1918 года; на обеде в советской дипмиссии в Стокгольме 30 сентября 1944 года советский посланник, госпожа Коллонтай, предложила тост за маршала Финляндии^76. Нет нужды добавлять, что, когда маршал сказал свое слово, даже ярые германофилы в среде финских офицеров без колебаний подчинились его приказам.

В течение трех лет, с сентября 1944 года и до ратификации Советским Союзом окончательного мирного договора в сентябре 1947 года, финны жили в условиях так называемой «союзной» контрольной комиссии, что, по сути, означало советскую интерпретацию и надзор за выполнением их собственных двусмысленных условий перемирия. Андрей Жданов царствовал в Хельсинки как сталинский сатрап, а в нескольких милях от него находился сильный русский гарнизон в Порккале, на базе, которую Советский Союз получил в 50-летнюю аренду вместо Ханко. Другие важные условия перемирия, подтвержденные в мирном договоре, включали следующее:

признание границ 1940 года плюс уступка всей провинции Петсамо (см. карту 15).

выплата – в виде товаров, указанных советским правительством, – репараций на сумму 300 миллионов долларов США в течение шести лет – позднее срок был продлен до восьми лет (в ценах 1938 года, с наценкой 10–15 процентов; из-за инфляции и штрафов за просрочку поставок общая сумма выплат значительно превысила номинальный долг);

суд над лицами, обвиняемыми в военных преступлениях. В соответствии с этим положением финны были вынуждены принять специальный закон, чтобы преследовать некоторых своих выдающихся патриотов по положениям, имеющим обратную силу; их «преступления» заключались в том, что они способствовали вступлению Финляндии в войну в 1941 году и препятствовали заключению мира. В результате этого инсценированного судебного процесса, который финны проводили сами, экс-президент Рюти, бывшие министры Таннер, Рангелл, Линкомиес, Рамсай, Кукконен и Рейникка, а также бывший посол в Германии Кивимяки были приговорены к срокам от двух с половиной до десяти лет. После отбытия примерно половины срока все они были помилованы^77.

Более значимыми с точки зрения долгосрочных перспектив были три других положения договоров 1944 и 1947 годов; одно из них ограничивало численность финских вооруженных сил: в сухопутных войсках – не более 34 400 человек, на флоте – не более 4500 и в ВВС – 3000 (максимум 60 самолетов)78.

В соответствии с пунктом об упразднении и запрещении в будущем всех организаций «фашистского толка» и тех, которые «ведут враждебную Советскому Союзу пропаганду», Контрольная комиссия заставила распустить Гражданскую гвардию (шюцкор), организацию «Лотта Свярд» и Лигу ветеранов^79. Вместе с прочими ограничениями на военную подготовку и снаряжение, упразднение шюцкора означало, что Финляндия оказалась (и остается) практически беззащитной перед единственной державой, которая когда-либо ей угрожала. Если бы финны вновь подверглись нападению, единственной альтернативой для них стала бы покорная капитуляция или ведение партизанской войны в самом сердце своей страны…

Возможно, самыми коварными положениями договоров, в свете советской интерпретации, были те, которые требовали от финского правительства освободить всех лиц, заключенных в тюрьмы за их деятельность в пользу или симпатии к Объединенным Нациям (= СССР), и отменить все соответствующие законодательные и прочие ограничения. В сочетании с безобидно звучащей гарантией гражданских прав эти пункты очистили тюрьмы от предателей и диверсантов и легализовали коммунистическую партию^80.

Под прозрачной личиной демократической коалиционной партии, Финской народно-демократической лиги (СКДЛ), с момента первых послевоенных выборов в 1945 году до выборов 1970 года коммунисты контролировали от 36 до 50 из 200 мест в парламенте. С ноября 1944 года по июль 1948 года коммунисты входили во все кабинеты министров; в правительстве Пеккала у СКДЛ было 6 из 18 министерских портфелей^81. Учитывая все имеющиеся в их распоряжении рычаги (Контрольная комиссия, советские фонды, Красная армия), пожалуй, более примечательно не то, что они набрали почти четверть голосов, а то, что они не захватили правительство полностью.

Важно отметить, что на выборах 1948 года – первых после ухода Контрольной комиссии – число голосов, отданных за СКДЛ, уменьшилось на 20 процентов, а представительство в парламенте сократилось с 49 до 38 мест. С того года и до 1966 года в кабинете министров не было ни одного коммуниста. 1948 год был знаменателен еще в двух отношениях. Произошла предполагаемая попытка коммунистического переворота, точный характер и масштабы которой до сих пор оспариваются, и был подписан новый советско-финский договор (о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи)82.

Сталин начал переговоры о заключении договора в феврале 1948 года, опубликовав письмо президенту Паасикиви, в котором он зловеще упоминал о «подобных» договорах с сателлитными режимами Венгрии и Румынии. Этот пакт, который был подписан 6 апреля на десятилетний срок и впоследствии продлен до настоящего времени, выглядит на удивление безобидно. Предполагалось, что Сталин имел в виду другие условия, когда вызывал финнов в Москву, но смягчил их из-за резкой реакции Запада на коммунистический переворот в Чехословакии во время интервенции в эту страну (драматическая смерть Яна Масарика произошла в марте). В любом случае Финляндия одержала некоторую дипломатическую победу, добившись согласия СССР на заявление в преамбуле договора, признающее «стремление Финляндии не быть вовлеченной в столкновения интересов великих держав»83. Предполагаемая цель договора – взаимная оборона против «военной агрессии со стороны Германии или любой союзной с ней державы», к которой теперь относятся все страны НАТО. Если Финляндия или СССР станут объектом такой агрессии на финской территории, финны обязуются защищать свою территорию «при помощи, в случае необходимости, Советского Союза». В таких случаях СССР «окажет Финляндии всю необходимую помощь, которая будет предоставляться по взаимному согласию». Вторая статья гласит, что договаривающиеся стороны «будут проводить совместные консультации в случае обнаружения угрозы» такой агрессии^84. Двусмысленности здесь очевидны. Что является угрозой? Кто должен решать, когда угроза существует? И самое главное, должна ли советская «помощь» быть принята, если она нежелательна?

Осенью 1961 года советский премьер Хрущев публично потребовал военных переговоров с финнами, чтобы противостоять предполагаемой угрозе со стороны Западной Германии и ее союзников, после чего президент Кекконен прилетел домой из Гонолулу, а затем отправился в Новосибирск для встречи с советским лидером. От своего требования о военных переговорах Хрущев отказался, но он, вероятно, достиг своей цели – хоть и не очень тонко, но повлиял на президентские выборы 1962 года в Финляндии, в результате которых Кекконен с советского благословения сохранил свой пост^85.

Статья пакта 1948 года подтверждала обязательства Финляндии 1940 и 1947 годов «не вступать ни в какие союзы и не принимать участия ни в каких коалициях, направленных против другой… стороны». Согласно советской интерпретации этого запрета, Финляндии было отказано не только в праве даже рассматривать возможность вступления в НАТО (что, по крайней мере, понятно), но и в праве участвовать в политически безвредных и экономически выгодных союзах – Европейской программе восстановления (план Маршалла)86 и Европейском экономическом сообществе (Общий рынок).

Советское правительство постоянно стремилось расширить свое влияние в Финляндии, оказывая экономическое, политическое и дипломатическое давление. Немногочисленные примирительные жесты, такие как возвращение базы Порккала в Финляндию в начале 1956 года (о чем с большим воодушевлением было объявлено в 1955 году), были скрупулезно приурочены к достижению политических целей – в данном случае чтобы помочь Кекконену на президентских выборах 1956 года, которые тот выиграл, получив 151 голос за при 149 – против, причем его поддержали все 56 голосов от СКДЛ^87.

Самый вопиющий случай советского вмешательства во внутренние дела Финляндии произошел в 1958 году, когда агитаторы СКДЛ при поддержке советской прессы и радио вели ожесточенную кампанию по свержению правительства премьер-министра Фагерхольма. Был отозван на неопределенный срок советский посол, приостановлены переговоры о возобновлении торгового соглашения, отложена приемка Советским Союзом построенного в Финляндии судна. Инициатива имела успех: не пробыв у власти и пяти месяцев, кабинет Фагерхольма ушел в отставку. Из последующего заявления Хрущева следует, что столь активная советская кампания была вызвана не «какими-либо конкретными политическими мерами или заявлениями правительства Фагерхольма, а лишь тем, что его возглавляли социал-демократы»88.

Это только несколько примеров советского вмешательства в финскую политику.

Поскольку книга начиналась ссылкой на Калевалу, уместно завершить ее несколькими строками из этого национального эпоса (руна XXX), которые несут в себе вечное послание для тех, кто готов к нему прислушаться, будь то сами финны или свободные люди в любой другой стране:

Коль чаруют чародеи,

Колдуны коль здесь колдуют,

Пусть их чары обратятся

На жилища их родные;

Пусть колдуют друг на друга,

На детей наводят чары,

Род свой быстро умерщвляют

И родных уничтожают!

Никогда отец мой прежде,

Этот старец седовласый,

Колдунам не поклонялся

И не чтил сынов лапландских.

Так говаривал отец мой,

Так и я теперь промолвлю:

«Защити, могучий Укко,

Огради, о бог прекрасный,

Охрани рукою мощной

И твоей великой силой

От мужских коварных мыслей,

От коварства злобных женщин,

От злословья бородатых,

От злословья безбородых!

Будь мне вечною защитой,

Будь надежною охраной,

Чтоб дитя не заблудилось,

Чтоб сын матери не сбился

На пути благого Укко,

На дороге, богом данной!»

И тропиночка открылась

Для певцов, кто петь способен,

Тех, кто песнями богаче.

Комментарии

Введение. НЕОБЪЯВЛЕННАЯ ВОЙНА

1 Налеты на Хельсинки 30 ноября подробно описаны в донесениях Государственного департамента США от посланника в Финляндии г-на Шенфельда (U. S. State Dept, files 760 D.61/510 and 512). Также см.: U. S. State Dept. Bulletin, vol. I, No. 23, 2 December 1939, p. 610–611. Эти сведения подтверждаются финскими источниками, включая J.O. Hannula, р. 25–26. Первый самолет (с листовками) перед вылетом сбросил 5 бомб на близлежащий аэропорт Мальми. Через час 9 бомбардировщиков атаковали финские оборонительные сооружения в бухте Хельсинки. Первый налет на центр города был произведен около 15 часов дня, когда 15 самолетов нанесли удар по району, прилегающему к дипмиссии США, разрушив Технический университет и несколько других невоенных сооружений. Поскольку эти налеты оказались неожиданными, потери в Хельсинки оказались самыми высокими за всю войну – не менее 42 человек убитыми и еще больше – ранеными. Интересным комментарием по поводу точности советских бомбардировок является фотография советской дипломатической миссии с выбитыми окнами во время налета 30 ноября, сделанная Финским информационным центром. Копия находится в U.S. State Dept, file 760 D.61/1297. Время налета на Виипури отмечено в архиве Sotahistoriallinen Tutkimuslaitos (Военно-исторического института) в Хельсинки – здесь и далее цитируется как ST file 3948:5.

2 Mannerheim, р. 322.

3 Пример недостоверного сообщения ТАСС из Хельсинки можно найти в номере «Правды» от 18 ноября 1939 г., где утверждалось, что семьи мобилизованных резервистов настолько обнищали, что им не хватает одежды и обуви.

4 Интервью автора с полковником Паасоненом, 1 апреля 1967 г. В мае 1940 г. сотрудник МИД Латвии доверительно охарактеризовал Деревянского как «очень нервного и умелого создателя проблем» (U.S. State Dept, file 701.6160 P/22).

5 Tanner, passim. Замечание Молотова (сделанное 3 ноября), Ibid. р. 66–67. (Эта и последующие цитаты приводятся с разрешения издательства Стэнфордского университета, опубликовавшего книгу Вяйне Таннера «Зимняя война».) Другие источники о переговорах см. ниже, сноска 10.

6 Поспелов и др. Великая Отечественная война Советского Союза 1941–1945, с. 46–47. О том, что некоторые советские военачальники реалистично оценивали (или, по крайней мере, должны были оценивать) оборонительные возможности Финляндии, свидетельствуют некоторые довоенные публикации Наркомата обороны, например «Финляндия и ее армия» (1937). Автор этой 87-страничной брошюры знал, что все финские военные являются опытными лыжниками, подготовленными к зимней войне, и что их полевые учения подчеркивают многочисленные естественные защитные свойства Финляндии. Вызывает недоумение тот факт, что – если верить воспоминаниям маршала Мерецкова – в июле 1939 г. Сталин, очевидно, намеревался использовать все силы страны в случае «контрнаступления» против Финляндии (Мерецков, с. 178–179). Мерецков был командующим Ленинградским военным округом, а затем 7-й армией, которая вела основное наступление на Финляндию. Разделяя опасения Шапошникова, накануне боевых действий он писал в донесении, которое впоследствии перехватили финны, что «территория предстоящих операций изобилует озерами, реками и болотами и почти сплошь покрыта лесами… Правильное использование наших войск будет затруднено… Преступно полагать, что наша задача окажется легкой или только похожей на марш, как это мне говорили офицеры в связи с моей инспекцией» (Очерк о советской тактике…, с. 26). В некоторых отношениях советская военная разведка была весьма скрупулезной. В справочнике, выпущенном Красной армией с пометкой «для служебного пользования» (с. 92—107), содержались подробные данные о финских авиационных частях до 30 ноября 1939 г., включая даты назначения 37 офицеров на их последние должности.

7 Данные о советских потерях в Польше следует считать минимальными, поскольку они взяты из обращения Молотова к Верховному Совету 31 октября 1939 г. Однако, учитывая расчленение польских вооруженных сил под ударом нацистского блицкрига перед советским наступлением, а также то, что маршал Э. Рыдз-Смиглы приказал полякам не оказывать сопротивления Красной армии, невысокие цифры потерь заслуживают доверия. Генерал-лейтенант М. Куке ль, сотрудник Польского института и Музея Сикорского, считает, что «737 убитых… кажется, соответствует реалиям того заключительного периода» (письмо автору, 27 марта 1969 г.).

8 Неофициальные советские предложения к Финляндии, смутно предвещавшие претензии, выдвинутые после заключения пакта Молотова – Риббентропа, начали осторожно озвучиваться еще в апреле 1938 г. Эти предварительные переговоры закончились безрезультатно в марте 1939 г. (Tanner, р. 3—15). Некоторые недавние критики (например, в Oliver Warner, Marshal Mannerheim and the Fins, p. 136) утверждают, что все последующие трудности финнов были вызваны тем, что правительство Каяндера отвергло эти относительно мягкие предложения. Такое упрощение подразумевает весьма сомнительное предположение о том, что после заключения советско-германского пакта не последовали более радикальные советские претензии. Условия договоров от 23 августа и 28 сентября приведены в U.S. State Dept., Nazi-Soviet Relations 1939–1941, p. 78 и 107. Бессарабия также была отнесена к советской сфере, но к финской проблеме это не имеет отношения. В течение года СССР аннексировал все эти территории, кроме Финляндии, которая была единственным местом, где советская агрессия встретила решительное и эффективное сопротивление (Переводы советских договоров с Прибалтийскими странами в бюллетенях Государственного департамента США, 11 ноября 1939 г., с. 542–544 и 16 декабря 1939 г., с. 705–707).

9 Tanner, р. 28–30, 40–41.

10 Краткое изложение переговоров, предшествовавших военным действиям, можно найти во введении к «Финской голубой книге» (The Finnish Blue Book). Более подробное описание этих переговоров и последующей дипломатической деятельности см. Vaind Tanner. The Winter War, and Max Jakobson. The Diplomacy of the Winter War. Мудрость позиции их правительства до сих пор обсуждается в определенных финских кругах, но есть мало оснований полагать, что за уступкой Финляндии по этим жизненно важным вопросам не последовало бы ее полное порабощение, как это произошло с тремя Прибалтийскими государствами, которые были «добровольно» включены в состав СССР в августе

1940 г. Среди доказательств, подтверждающих такой вывод, – меморандум от 15 ноября 1940 г., подписанный переводчиком Гитлера Шмидтом, в котором рассказывается о беседе Гитлера с Молотовым, состоявшейся двумя днями ранее. По его словам, советский нарком заявил, что «он представляет себе [Финляндию] в таком же положении, как и Бессарабию» (Бессарабия была аннексирована СССР за несколько месяцев до этого разговора), а также что «Гитлер и Молотов не могут быть в курсе того, что будет происходить в Бессарабии». 2 июля 1940 г. Молотов был столь же откровенен с заместителем премьер-министра Литвы Винесом Креве-Мичевичусом, заметив, что «ваша Литва вместе с другими Прибалтийскими странами, включая Финляндию, должна будет войти в славную семью Советского Союза» (House Report No, 2684…, part 13, p. 12). Высказывания Молотова показывают, что даже после аннексии всего Карельского перешейка, которая намного превосходила все его цели, озвученные в 1939 г., Сталин все еще не был доволен. Это не означает, что некоторые дальнейшие незначительные уступки со стороны финнов не были бы разумными – но только те, которые не поставили бы под угрозу «основные линии финской обороны, как в лоб, так и с тыла». Даже «маршал Маннергейм, хотя и являвшийся для советского правительства заклятым врагом, выступал за определенные территориальные уступки Советскому Союзу (Mannerheim, р. 300, 314–315). Это было подтверждено в более категоричной форме в послевоенной беседе маршала с генералом Эриком Хейнриксом (Heinrichs, р. 187). Конечно, даже если бы удалось доказать, что советские требования осенью 1939 г. отражали их максимальные цели, это не оправдывало бы применение неприкрытой агрессии для достижения этих целей. Финляндия, как суверенное государство, имела право отказаться от уступки какой-либо своей территории.

11 Tanner, р. 85–88.

12 Mannerheim, р. 321.

13 Данные о численности населения СССР иллюстрируют сложность и достоверность советской статистики. По данным переписи 17 января 1939 г., численность населения составляла 170,6 млн человек. В «Известиях» за 16 декабря 1939 г. (это цитируется и подтверждается в 1960-х гг. Г. Дебориным, «Вторая мировая война», с. 68) приводится цифра в 183 млн, что соответствует добавлению 13 млн из Восточной Польши. Однако в «СССР в цифрах в 1967 году», с. 7, население на 1 января 1940 г. оценивается в 194,1 млн человек. (В предыдущем месяце не было никаких территориальных изменений, которые позволяли бы обосновать эту разницу в 11 млн.) Интересно также, что в различных советских источниках (например, «СССР в цифрах в 1959 году», с. 35; The Soviet Union – Facts and Figures, p. 8) приводятся две цифры за 1939 г. – одна до вторжения в Польшу 17 сентября, а вторая (190,7 млн) включает «западные области Украины и Белоруссии [т. е. восточную часть Польши], Молдавию [т. е. Бессарабию и прилегающие районы], Литву, Латвию и Эстонию». Это, по-видимому, молчаливое признание того, что Советы уже в 1939 г. считали страны Балтии частью СССР, хотя формально они были аннексированы только в августе 1940 г.

Глава 1. ДУРАКАМ ЗАКОН НЕ ПИСАН

1 Приведенные данные по составу и численности советских войск – это минимальные цифры, признанные в советских источниках и составленные майором Сеппалой и майором (тогда капитаном) Килкки из ST. Маннергейм оценивал первоначальную численность советских войск в 26–28 дивизий (с. 330), но он не сверял свои воспоминания с архивами, и они содержат статистические ошибки. Цифры по финским войскам верны в том виде, в котором они указаны; они взяты из статьи Сеппалы и Килкки и подтверждаются во всех других надежных источниках, например K.J. Mikola, р. 267. Упомянутые отдельные батальоны прикрытия в сумме составляли примерно численность одной дополнительной дивизии. Подтвержденная численность финских пехотных дивизий составляла примерно 14 200 человек, но эта цифра лишь номинальная – большинство частей в Зимней войне были недоукомплектованы. Оценка численности советских дивизий варьируется от 15 000 до 18 000 человек, но их состав также различался, и более низкая цифра, вероятно, является при этом более типичной. Советские пехотные дивизии обычно имели в своем составе около 50 танков, а финские дивизии – ни одного. В статье Виктора Суомалайнена приводится подробный анализ противоборствующих дивизий, причем советские имеют более высокую численность личного состава (Сеппала и Килкки дают более низкую цифру для «средней» советской дивизии). Виктор Суомалайнен – псевдоним полковника армии США (в отставке) Альпо К. Марттинена, который в то время был капитаном финской армии и занимал должность начальника штаба 9-й дивизии в Суомуссалми. Маннергейм прочитал и высоко оценил статью Суомалайнена (интервью автора с полковником Марттиненом, 11 июня 1968 г.). Подразделения прикрытия представляли собой самостоятельные (или «отдельные» – фин. eril-linen) батальоны, состоявшие из шюцкоровцев, пополнявшиеся во время боевых действий пограничниками и местными добровольцами (информация о финских дивизиях и войсках прикрытия предоставлена майором Килкки и другими сотрудниками ST). Данные о Мурманской железной дороге (советское обозначение – Кировская железная дорога) взяты из книги Военной академии США «Советско-финская война» 1939–1940 гг. (далее – USMA), с. 2. Недооценка финских войск раскрыта в Mannerheim, р. 330. Эта и последующие цитаты взяты из книги Mannerheim. The Memoires of Marshal Manerheim.

2 Маннергейм (Mannerheim, p. 329) признавал «парализующий эффект» танков; полковник Ярвинен (Mannerheim, р. 215) говорил о «танковом терроре», который в некоторых местах приводил к «паническому» отступлению. Общее воздействие на моральный дух гражданского населения раскрывается в Hannula, р. 21. Подробности о налетах 30 ноября, слухах об ультиматуме и испуганном бегстве – в частной переписке компетентного очевидца, полковника (затем майора) Фрэнка Б. Хейне, военного атташе США в Хельсинки (письма от 28 декабря 1939 г. и 1 апреля 1940 г.). Число бомбардировщиков – из U. S. State Dept. Bulletin, 2 December 1939, p. 610.

3 О самоочевидности советской стратегии вторжения см.: Peitsara, р. 46–47, и USMA, р. 4.

4 Финская точка зрения о значимости различных фронтов – см.: Peitsara, р. 49. Советское согласие очевидно из последующего развертывания их подкреплений. Финская сила (или, скорее, слабость) в районе Петсамо также отмечена в Peitsara, р. 53–54. Обозначение подразделения – Mikola et al., р. 267. Маршал Мерецков (с. 181) утверждал, что 14-я армия (а также 8-я и 9-я армии) с началом боевых действий обозначалась как просто группа. Даже если это правда, она не изменит представленных здесь и далее данных о наименованиях и численностях дивизий, участвовавших в первых атаках.

5 Советская информация о боевом порядке (далее – БП), Сеппяля и Килкки.

6 Улучшение дороги к границе отмечено на карте военного министерства США в коллекции Библиотеки Конгресса США, помещенной в разделе «Finland, Boundaries – Finnish-Russian Line». Finnish OB, Mikola et al., p. 267. Советский БП, Кузьмин, с. 261. Дата взятия Саллы из советского коммюнике (Ленинградский военный округ), 10 декабря 1939 г.; подтверждена в другой форме финским коммюнике, 11 декабря. Финская озабоченность по поводу этой операции, Hannula, р. 44. NB: Названия населенных пунктов в этом районе несколько сбивают с толку. Деревня, о которой идет речь, до 1937 г. называлась Куолаярви, после чего была переименована в Салла. Советские источники продолжали называть ее Куолаярви как во время войны, так и после, когда она была аннексирована. Финны, эвакуировавшиеся с уступленной территории, перебрались в Мяркяярви, примерно в 16 милях к юго-западу, который они переименовали в Салла. На картах и отчетах, касающихся Саллы, необходимо указывать дату их выпуска.

7 Удивление по поводу дороги отмечал и Маннергейм (Mannerheim, р. 337). NB: Лишь самые важные дороги к северу от Ладожского озера имели хотя бы гравийное покрытие; большинство же, как, например, дорога Юнтусранта – Суомуссалми, были просто грунтовыми дорогами. Соответственно, вид дорожной сети на прилагаемой карте (и на других картах северных районов) вводит в заблуждение. Многие из изображенных «дорог» слишком плохи, чтобы появиться на картах гораздо большего масштаба. Они приведены для иллюстрации маршрутов, использовавшихся противоборствующими сторонами. В книге, написанной финским командующим в Суомуссалми генералом Х.Я. Сииласвуо (Suom. Т., р. 17), речь идет об отряде в 50 человек. Тот же источник (с. 15 и далее) подтверждает финскую внезапность, БП и советские успехи. Советский БП и дислокация войск от Суомалайнена. Зеленцов идентифицирован американским атташе Хельсинки, 2 апреля 1940 г. (из доклада финского Генштаба), в U. S. Archives, records RG 165, file 9657-D-1054-25.

8 В Peitsara, p. 51 подтверждается общая тактика выжженной земли. Полковник Марттинен считал, что колонны беженцев укрепляли боевой дух, так как солдаты получали наглядное подтверждение того, за что сражаются (интервью от 11 июня 1968 г.); капитан И. Миеттинен, на момент сражения под Суомуссалми сержант, назвал своим самым запоминающимся во время войны «первое впечатление… оно стало весьма удручающим, когда войска проходили мимо длинных верениц беженцев и когда видели убитых животных, которых приходилось оставлять на обочине» (анкета, июль 1967 г.).

9 USMA, р. 9; Кузьмин, с. 261; Mikola. The Finnish Wars, p. 244; и Mikola et al., p. 267.

10 В отношении финского стратегического планирования обороны Ладожской Карелии возникли некоторые разногласия. Heinrichs, р. 126–127, согласился со шведским критиком в том, что перед войной данный регион был несколько обойден вниманием финских военных руководителей (за исключением Маннергейма). Однако, как отметил Маннергейм (Mannerheim, р. 333), там часто проводились маневры и разрабатывались конкретные планы контратак. Для нейтральной стороны это выглядит как мелкий спор о том, чему стоит, а чему не стоит уделять внимание. Вопрос, которым задаются многие финны, прост: какое право имеют шведы на критику? Финский БП, Mikola et al., р. 267 и Mannerheim, р. 325. (В этом районе действовали 12-я и 13-я дивизии и 8-й, 9-й и 10-й батальоны войск прикрытия.) Советский БП в Seppala and Kilkki и подтвержденный Кузьминым (с. 256), за исключением бронетанковой бригады, которую он эвфемистически описал как «небольшое количество танков» (на самом деле 190 танков). Финские просчеты и последующую внезапность отмечают как Хейнрике (с. 127–128), так и Маннергейм (с. 330–331). Железнодорожная ветка от Петрозаводска в сторону Суоярви показана на карте этой войны в «Истории Великой Отечественной войны Советского Союза» (см.: Поспелов. ИОВСС, 1960, т. 1, карта № 13, между с. 264–265), но не показана на соответствующей карте в Большой советской энциклопедии (далее – БСЭ), 2-е изд., т. 39, между с. 510–511, опубликованной в 1956 г.

11 Сражение при Суоярви, Heinrichs, р. 128. Потери за 30 ноября из файла ST 3687. Советский БП и диспозиции – см.: Seppala and Kilkki. Мнение Маннергейма в его «Мемуарах», с. 333–334. Пейтсара (с. 54) считает, что наступление на Вяртсиля было наиболее опасным.

12 Оперативная группа R первоначально состояла из отдельного батальона № 10, 9-й батареи полка № 13 (полевая артиллерия) и 8-й роты полка JR-37, усиленной отдельным батальоном № 112 и велосипедным батальоном № 7. Состав оперативной группы R, Tuompo, Kunnia-Isanmaa (далее – К-1, Талвела), с. 215; дополнительная информация предоставлена майором Килкки из ST. Примерная общая численность, Aarnio, с. 179. В том же источнике, с. 181, упоминается, что Рясянен находился далеко в тылу; Heinrichs, р. 130, подтверждает это, не называя фамилию командира. Перемещение штаба зафиксировано в ST file 3687. Бои в Айттойоки, Tuompo. К-1, р. 215.

13 Потери 2 декабря и «яростная» реакция Маннергейма (Хейнрике использовал выражение «бешеная», о чем сообщается в Heinrichs, р. 128–129). Замена генерала Юхо Хейсканена (не путать с тогда полковником, позже главнокомандующим, генералом Каарло Хейсканеном) подтверждается записями ST и письмом Миколы автору 11 апреля 1969 г. Действия отряда R 3 и 4 декабря – в ST file 3687.

14 Jarvinen, р. 214–215; Mannerheim, р. 334; и Tuompo. K-I, р. 166.

15 Стрельба по своим отмечена в ST file 3687, 5 декабря 22.12 (виной тому отсутствие белых халатов у солдат некоторых групп). Поражение в Ягляярви, Tuompo. К-1, р. 215. Опасения по поводу ночных атак упоминает полковник Паяри, ST file 929:5 (ежедневный отчет о действиях оперативной группы Р, 6—23 декабря). Heinrichs, р. 129–130, подтверждает общую картину морального состояния солдат; о страхе перед танками отмечено выше.

16 И полковник Нихтиля, и генерал Грёнвалль упоминали о наличии шпионов и диверсантов. Первый имел в виду народность инкери, второй – телохранителей. Немногие финны даже сегодня признают страх перед изменой но он подразумевается в некоторых материалах, например, в работах полковника Паяри, таких как Hamalainen Sotilaana (A Man of Нате as a Soldier) ST file 929:5 и другая статья там же. Автору известен один случай предполагаемой измены на поле боя, но его трудно подтвердить документально.

17 Heinrichs, р. 129.

18 Seppala and Kilkki, р. 6.

19 О неоднозначной истории Виипури можно прочитать в любой добротной истории Финляндии, например в Jutikkala. History…, passim.

20 Термин «линия Маннергейма», придуманный иностранными журналистами, финны тогда не использовали. Я использовал его для удобства. Финский БП, Mikoola et al., р. 267. Четыре группы прикрытия (U, М, L и R) были названы в честь городов, расположенных в их секторах, с запада на северо-восток соответственно. Данные о линии и пограничной зоне, Peitsara, р. 52 и Ohquist. Vinterkriget, р. 47. О численности войск – Kilkki. Talvisodan S…, p. 143. Что касается сопротивления, оказанного этими силами, уместно отметить, что общее число погибших составило всего около 400 человек, ibid, р. 128. О мощи советских танков см.: Mannerheim, р. 328. Seppala and Kilkki дают еще более высокую оценку использованных здесь танков. Мнение Маннергейма в его «Мемуарах», с. 326–327; также интервью с полковником Нихтиля.

21 Кузьмин (с. 236) показал, что в начале войны 7-я армия имела в среднем 11 орудий на милю фронта, что примерно соответствует цифре 600. Seppala and Kilkki оценили общее количество «орудий и минометов» в 900 единиц, что также соответствует артиллерийской численности около 600 единиц. В многочисленных советских отчетах упоминается о получасовом заградительном огне (например, Матросов. Бои в Финляндии), в различных местах. Внезапность и пленение пограничников – из интервью Ман-нинена. Отступление в Териоки 30 ноября, ST file 3948;5. Другие подробности: Матросов. Бои…, т. 1, с. 73–76; т. II, с. 305.

22 ST file 3948:5.

23 Heinrichs, р. 120.

24 Матросов. Бои…, т. I, с. 35–38.

25 Использование тяжелых танков, отчет финского Генерального штаба, 2 декабря, см.: U. S. State Dept, file 760 D.61/582. Другие подробности – Матросов, Бои…, т. I, с. 100.

26 Heinrichs, р. 120 и Mannerheim, р. 327–328.

27 Перемещение 3 декабря, подтвержденное майором Килкки из ST, из военного дневника Генштаба.

28 Визит в штаб – из интервью автора с полковником Нихтиля, 20 июня 1967 г., и Osterman, р. 207–209; Mannerheim, р. 326–327, объясняет его взгляды. Учитывая горькие воспоминания Эстермана, кажется удивительным, что финская армия не распалась на самом верху. Как минимум в одном случае (в октябре 1939 г.) он предлагал подать в отставку из-за разногласий с маршалом (Osterman, р. 181–182). По его собственному признанию, Эстерман (а также Эхквист), сомневаясь в суждениях главнокомандующего, намеренно проигнорировал его телефонный приказ 2 декабря усилить группу U полком из главной позиции (ibid, р. 206–207). Последующие отчеты – ST file 3948:5 (указанные подразделения получили инструкции непосредственно от II армейского корпуса, но рука Маннергейма здесь чувствуется).

29 Предвоенные разногласия, реорганизация и трения – см.: Heinrichs, р. 103–111, и Osterman, р. 173–194, 265. В Mannerheim, р. 326–327, см. о взглядах маршала на роль войск прикрытия.

30 Упорное сопротивление, Mannerheim, р. 328. Бой в Коукунниеми, Матросов. Бои…, т. 1, с. 104–106. Финны не считали эти низины особенно ценными; их основная линия в этом секторе проходила в обратном направлении от реки и вверх по склону (интервью автора с генералом Г. Эрнрутом, 17 июля 1967 г.).

31 Советские претензии на Вуокси в коммюнике Ленинградского военного округа за 6 декабря процитированы в «Правде» (и других газетах) 7 декабря. Прорыв под Суммой, ST file 3948:5, также упоминается о панике во время отступления. Предвидение Маннергеймом такой возможности – из интервью автора с Нихтиля, 29 июня 1967 г. В целом пауза перед боями закончилась в восточной части Карельского перешейка к 6 декабря, а в западном секторе (где основные оборонительные сооружения находились дальше от границы) – к 10 декабря (Kilkki. Talvisodan S…, р. 127).

32 Данные о противотанковых орудиях и их эффективности, Mannerheim, р. 327–328. Наиболее распространенным советским танком, использовавшимся во время войны, был легкий Т-26, копия танков «Виккерс», закупленных в Великобритании в начале 1930-х гг. (Ogorkiewicz, р. 224–225, и Ohquist, Comments…).

33 Роль офицеров запаса – деликатная тема для тех, кто в этом участвовал. В крошечной армии мирного времени было слишком мало регулярных офицеров, чтобы руководить всеми войсками, мобилизованными во время войны, а немногочисленные профессиональные офицеры в основном были заняты в различных штабах, где их специальные знания были крайне необходимы. В результате менее опытные офицеры запаса приняли на себя основную тяжесть боевых действий, понеся пропорционально самые высокие потери среди всех групп, как офицеров, так и рядовых. Эта досадная необходимость привела к некоторому ожесточению среди резервистов, с одной стороны, и критике их лидерских качеств со стороны регулярных войск – с другой. Маннергейм особо выделил офицеров запаса в своем последнем приказе 14 марта 1940 г. В Heinrichs, р. 183 и 190, этот вопрос обсуждается. Один из примеров критики регулярных войск содержится в ST file 3948:5, запись от 25 декабря, в которой офицер 5-й дивизии заявляет, что «командиры батальонов подчиненного подразделения» не могут выполнить свою трудную задачу, потому что они руководят основными подразделениями, которыми командуют офицеры запаса». Вопрос об отношении к резервистам был поднят в интервью с капитаном (резервистом) Ойва М., который отметил, что им также платят меньше, чем обычным офицерам.

34 U. S. State Dept, file 760 D.61/681.

35 Воронов, c. 136.

36 Heinrichs, p. 182.

37 Радио Москвы – см. U. S. State Dept, files 760 D.61/551 and 561. Министр иностранных дел Финляндии, социал-демократ Вяйнё Таннер, назвал Куусинена и Розенберга (которых знал лично) «фанатиками с горящими глазами» (U. S. State Dept, file 760 D.61/583). Полный состав правительства Куусинена, «Правда», 2 декабря 1939 г. Условия «договора» в «Политическом словаре» Александрова (с. 604–606), редакционная работа над которым была завершена 2 декабря (Мазур, с. 238–240).

38 Описание боевых действий 1918 г. до сих пор вызывает споры в Финляндии. Для коммунистов это была «Гражданская война». Для многих других это была «Освободительная война» (Маннергейм) или «Война за независимость». В состав красных войск входили как десятки тысяч местных левых, так и около 40 000 русских солдат из гарнизонов, размещенных в Финляндии во время Первой мировой войны. Изначально советские товары – и особенно боеприпасы – были важным источником поддержки финских красных. Я использовал термин «гражданская война», потому что основными силами с обеих сторон были финны, и именно этот аспект классовой войны привел к пагубным последствиям, которые еще долго сохранялись в финском обществе. (См. также Hodgson, гл. 3.)

39 Среди англоязычных работ по современной Финляндии авторы двух лучших – Мазур и Вуоринен (A History of Finland); цифры по голоду взяты из последней. Данные о казнях являются результатом детального исследования д-ра Яакко Пааволайнена. Процент коммунистов в финском электорате – на основе статистики голосования до 1930 и после 1944 г. Конечно, скрытым «джокером» в колоде, который Сталин не разглядел в 1939 г., стало то, что весьма немногие из тех, кто голосовал за коммунистов, были готовы предать свою родину в интересах СССР. Интересное обсуждение правого и левого экстремизма можно найти в книге Rintala, Three Generations; этот автор отмечает, насколько оторванным от финских реалий стал Куусинен после 1918 г.

40 Нехватка обмундирования и т. д., Поспелов. ИВОВСС, т. 1, с. 276. В том же источнике упоминаются войска из «южных районов», которые были «не подготовлены к действиям в зимних условиях». Это наиболее близкое к советским источникам подтверждение замерзания до смерти десятков неславянских солдат из советской Средней Азии. Корреспондентский отчет, Соловьев, с. 171–174. Одно из обоснованных мнений о советских войсках содержится в Ohquist. Comments…, р. 6. Советские признания об использовании плохо обученных резервистов см. в Kogan, р. 320 и 337.

41 Орешин, с. 126–128. Советскому пропагандистскому аппарату удалось спровоцировать определенные антифинские настроения среди населения; примеры частной переписки, иллюстрирующие данный факт, – см. Зензинов, с. 41, 56 и 138.

42 Существует множество свидетельств современных корреспондентов о группах, играющих Интернационал и т. д. (например, Сох, р. 38; Kerr, р. 155). Конкретное свидетельство серенады из громкоговорителя, включая Марсельезу, ST file 3948:5, 8 декабря, запись 21:45.

43 Интервью автора с генералом Ваалой, 16 июня 1967 г., и полковником Экхольмом, 20 июня 1967 г.; Jarvinen, р. 208.

44 Снабжение боеприпасами, Mannerheim, р. 324. Полковник Нихтиля также обратил внимание автора на нормирование снарядов. Подтверждение советской стороны о наличии финских орудий образца 1887 г. на Карельском перешейке – Матросов. Бои…, т. 1, с. 313.

45 По поводу отказа от «Суоми» – см. Воронов, с. 136–137. Появление в феврале в «Очерке о советской тактике», с. 14.

46 О финских танках см. письмо полковника Микола и майора Килкки от 11 апреля 1969 г., в котором отмечалось, что «Рено» использовались только для буксировки и в качестве стационарных наблюдательных и огневых точек. Шесть «Виккерсов» были потеряны в боях на Карельском перешейке. То, что все танки использовались на Карельском перешейке, подтверждается в Study of Soviet Tactics, p. 63. Финская авиация, Mikola. The Finnish Wars, p. 243; «открытые кабины» – это самолеты Blackburn Ripon II F (Luukkanen, p. 64–65). Советская авиация (800 самолетов), Mannerheim, p. 330.

47 О допросе Таннера – см. Attlee, р. 77. По-видимому, незамеченное (или, по крайней мере, недооцененное) в Москве, постепенное улучшение классовых отношений началось в ближайшие предвоенные годы. В феврале 1937 г. лидеры социал-демократов и буржуазных аграриев объединились в коалиционный кабинет, что стало первым подобным сотрудничеством с 1917 г. (Rintala. Three Generations, р. 241–242). Маннергейм воспользовался 20-й годовщиной окончания гражданской войны, 16 мая 1938 г., чтобы признать этот дух примирения, ссылаясь на единство всех политических элементов. В ответ на это в публичной речи 17 июля Таннер заявил, что «ожесточение против победителя в войне, белого генерала Маннергейма, исчезло из сознания рабочего класса» (U. S. State Dept, file 760 D.61/1046). Суть этого единства красноречиво выражена в простых словах сержанта, сражавшегося под Толваярви. В ответ на просьбу рассказать о том, что ему запомнилось больше всего, написал: «Хотя я сам был активным бойцом Гражданской гвардии и известен как крайне правый, а взвод, который я возглавлял, был сформирован из левых, между нами возник дух полного доверия. Это была часть того братства по оружию, которое родилось в момент общей опасности, когда мы чувствовали себя просто финнами, имеющими право жить в независимом, свободном отечестве. Это было такое братство по оружию, которое я не забуду» (Асунта – анкета).

4813 ноября, в тот же день, когда последняя финская делегация покинула Москву, Туоминену был предложен пост, который впоследствии занял Куусинен (Wuorinen. Finland and World War II, p. 66). Сам Туоминен упоминает об удивлении Сталина, когда «десятки тысяч финских коммунистов… стекались под [финские] знамена» (Tuominen, р. 220). Heinrichs, р. 111–112, отмечает, что бывшие красногвардейцы уходили добровольцами даже в предвоенный период мобилизации. Инцидент с портным Эхквиста взят из интервью автора.

49 Письмо Миколы автору, 2 октября 1967 г., со ссылкой на годовой отчет Центрального статистического управления.

50 Jutikkala. History…, р. 273–276, подчеркивает антирусские настроения и их истоки. Выдержки из «Приказа…» в Hannula, р. 18. Настроения Маннергейма в его «Мемуарах», с. 124–127. Боевой порядок из ST file 3743.

51 Heinrichs, р. 107; Mikola. The Finnish Wars, p. 243; Peitsara, p. 50; Маннергейм цитируется по его воспоминаниям – Memoires, р. 323.

52 U. S. State Dept, file 760 D.61/244 and The New York Times, 8—17 October 1939. Многие школы возобновили работу к концу октября, а биржа возобновила работу 22 ноября (The New York Times, 28 октября и 21 ноября). В этот тяжелый час правительство все еще настолько скупилось на ассигнования на оборону, что Маннергейм подал заявление об отставке с поста председателя Совета обороны (Mannerheim, р. 319).

53 Епсу. Fennica, part 8; U. S. State Dept, file 760 D.61/476 and ST.

54 Luukkonen and Viherjuuri, p. 9—10, и Yrttimaa, passim.

55 Mannerheim, p. 368, является одним из многих источников, отмечающих советский страх перед «белой смертью».

56 Орешин, с. 127.

57 Матросов. Разгром…, с. 46. Младший финский офицер отмечал как одно из самых сильных воспоминаний о войне тот факт, что «русские солдаты были совершенно беспомощны в лесах; они даже боялись туда заходить» (анкета Кууселы).

58 Mannerheim, р. 329.

59 U. S. Army C&GS lesson plan, р. 155. Журналисты и историки иногда преувеличивают низкие температуры той суровой зимы; тем не менее официальные метеорологические записи показывают, что 17 января 1940 г. в Вихти и Хювинкяя (примерно в 25 милях к северо-западу и северу от Хельсинки, соответственно) было зафиксировано минус 43,1 градуса! (Ilmatieteelliset Havainnot Suomessa (далее цитируется как IHS), Vuonna 1940, Helsinki, 1955, р. 52 и 54).

60 Mannerheim, р. 332, называет дислокацию резервов «одним из самых весомых и важных решений Зимней войны». Резервные дивизии отмечены там же и у Heinrichs, р. 127. О батальонах снабжения – из интервью автора с полковником Экхольмом, 20 июня 1967 года.

61 Mannerheim, р. 332; Heinrichs, р. 137–138; и интервью автора с полковником Марттиненом, 11 июня 1968 г.

62 Mannerheim, р. 332–333, и Mikola et al., р. 267.

63 Стратегия Маннергейма обсуждается в Hannula, р. 45, и Peitsara, р. 54.

Глава 2. КОНЕЦ ТУРИСТИЧЕСКОГО СЕЗОНА

Большая часть этой главы была составлена на основе военных дневников и других официальных документов подразделений и личного состава, участвовавших в боевых действиях группы «Талвела». Под обозначением ST значатся архивные документы Института военной истории в Хельсинки (см. библиографию).

1 Tuompo. K-J (глава, написанная Талвелой), р. 212; интервью автора с генералом Талвелой, 8 июня 1967 г.; интервью Талвелы с Т. Кюльмяля в Suomen Kuvalehti, No.7, 18 февраля 1967 г. и Mannerheim, р. 334.

2 ST file 3687; Tuompo. K-Z, p. 215, 217, 226.

3 Mannerheim, p. 334; Heinrichs, p. 130.

4 Mannerheim, p. 333–334; о том, что предполагалось отвоевать Суоярви, – Taivela, р. 214.

5 Mannerheim, р. 334; интервью автора с генералом Талвелой, 8 июня 1967 г.

6 Talvela в Suomen Kuvalehti.

7 Ibid.

8 ST file 929:5 (ежедневный отчет о действиях оперативной группы Р, 6—23 декабря); Tuompo. К-1, р. 215.

9 ST file 929:5 (ежедневный доклад о действиях оперативной группы Р, 6—23 декабря).

10 ST file 3687; Talvela, р. 215–216; Heinrichs, р. 131, отмечает отступление РРР-7.

11 ST files 3687, 929:5 (рапорт… командира 4-й роты); 929:7; Pajari file No. 22, Situation Map No. 6; Tuompo. K-I, p. 218, 219, 228; Heinrichs, p. 130, 132.

12 Tuompo. K-I, p. 218, 220, 221; Mannerheim, p. 335; интервью автора с Сиукосаари и др. (Автор благодарен майору Сиукосаари и следующим ветеранам второго батальона JR-16, которые встретились с ним в Тампере 10 июля 1967 г. для обсуждения операций под Толваярви: Пааво Корппоо, Лаури Марттала, Эйно Нааралайнен, Вяйнё Раухалахти, Лаури Росси, Арво Саксала, Нестори Уитти и Ойва Вуоринен.)

13 Тиотро. К-1, р. 221–222; ST file 929:5 (статьи Паяри «А Man of Наше as a Soldier» и «Some Words on Our Qualifications When Leaving for the Winter War»). Эти статьи свидетельствуют о глубокой озабоченности Паяри надежностью третьего батальона и его акценте на инциденте 25 мая 1933 г. Автору показалось невероятным, чтобы полковник Паяри так беспокоился об инциденте с флагом, если, как следует из интервью с одним из участников, никакого насилия не было. Однако сверка с современными отчетами о том эпизоде в социал-демократической газете Тампере, которая, конечно же, не симпатизировала Гражданской гвардии, подтвердила мирный характер события, вызвавшего у него такую томительную тревогу. Его опасения оказались беспочвенными. Этот батальон сражался так же хорошо, как и прочие подразделения.

14 Тиотро, К-1, с. 222.

15 ST files 3687, Т 1117–1122 и 929:5 (рапорт… командира 4-й роты); Heinrichs, р. 132, 134.

16 ST file 3687; Heinrichs, р. 134.

17 STI files 3687, T 1117–1122, 929:5 (рапорт… командира 4-й роты); Heinrichs, р. 132–134; Тиотро. К-1, р. 224.

18 ST file 929:5 (отчет… командира 4-й роты); Тиотро. К-1, р. 224.

19 Тиотро. К-1, р. 225; Mannerheim, р. 335.

20 Тиотро, р. 217, 218, 226, 232.

21 Ibid., р. 218, 225.

22 Интервью автора с полковником Экхольмом, 20 июня 1967 г.

23 Там же; Тиотро. К-1, р. 219, 229, 232.

24 Тиотро. К-1, р. 225, 227; Mannerheim, р. 335. Полковник Экхольм рассказал автору о сапогах, а причину нехватки ему объяснили в беседе с полковником Нихтиля 29 июня 1967 г. Бережливый парламент в первую очередь обеспечивал небольшую полевую армию мирного времени; резервисты должны были иметь свое собственное обмундирование. У финнов, живущих в сельской местности, имелись теплые вещи, но в батальонах пополнения у Экхольма служили горожане, которые не были хорошо подготовлены к суровой погоде.

25 Тиотро. К-1, р. 228.

26 Mannerheim, р. 335; Тиотро. К-1, р 229; ST files 1717а и 929:7 (действия… сержанта Рейникки).

27 ST files 929:7 (действия… сержанта Рейникки) и 1085, р. 63 ff.

28 Mannerheim, p. 335; Tuompo. K-I, p. 229; ST files 1717a, 929:7 (действия… сержанта Рейникки) и 1085, р. 63 и далее: Ylinen.

29 ST file 929:5 (рапорт… командира 4-й роты).

30 ST file 999:7 (действия… капитана Кивеля).

31 Tuompo. К-1, р. 230–231; ST files 1717а и 1085, р. 70–71, 32; Tuompo. К-1, р. 231.

33 Ibid., р. 231–232; ST file 1717а.

34 Tuompo. K-I, р. 230; ST file 1717a; Mannerheim, p. 328; фотография, на которой изображены оба импровизированных противотанковых орудия, – см. Korhonen, р. 111.

35 Tuompo. K-I, р. 228, 232.

36 ST file 3732; Taivela, p. 231–234; Mannerheim, p. 335–336; Jarvinen, p. 219–290.

37 ST file 3732; интервью с Сиукосаари и др.; ST Pajari file 22, Situation Map 6.

38 ST file 3732; Mannerheim, p. 336; Kukkonen, Map p. 84; ST Pajari file 22, Situation Maps 6 и 7.

39 ST file 4646 и 3732; ST file Pajari 22, Situation Maps 6 и 7.

40 ST file 3732; ST Pajari file 22, Situation Map 7.

41 Tuompo. K-I, p. 236; ST Pajari file 22, Situation Map 6; ST files 3743 и 929:7 (Activities of… Captain Kivela).

42 Интервью с Сиукосаари и др.; ST file 929:5 (доклады командиров 4-й, 5-й и 6-й рот, JR-16).

43 Там же многие финские офицеры упоминали о неточности многочисленной советской артиллерии на раннем этапе войны, например генерал Эхквист во время интервью с автором, 15 июня 1967 г.

44 ST file 929:5 (доклады командиров 4-й и 5-й рот и 2-й пулеметной роты).

45 ST file 3737:2; интервью с Сиукосаари и др.

46 ST file 3737:2, ST file 929:5 (доклады командиров 5-й и 6-й рот).

47 Tuompo. K-I, р. 234; ST file 929:5 (доклад командира 5-й роты).

48 Tuompo. K-I, р. 234–235; ST Pajari file 22, Situation Map 7; ST file 929:5 (доклад командира 5-й роты).

49 Интервью с Сиукосаари и др.; ST files 3737:2 и 929:5 (доклад командира 5-й роты).

50 То же, что и в предыдущем пункте, а также ST Pajari file, Situation Map 7.

51 ST Pajari file 22, Situation Map 7; ST files 929:7 (действия… капитана Кивеля) и 3743. 5.

52 Командир 139-й дивизии был идентифицирован в U. S. Military Attache Teport, Helsinki, 2 April 1940, U. S. Archives, records RG 165, file 2657‘D-1054-25. Morale effect, ST file 1085. Press release, The New York Times, 13 декабря 1939, p. 1. Полковник Нихтиля (интервью 20 июня 1967 г.) сказал автору, что сообщения о Толваярви, распространяемые среди войск, были даже преувеличены в целях морального духа. Тем не менее полковник Паяри (ST file 1085) считает, что победа заслуживала большей огласки, чем получила на самом деле.

53 ST files 3737:2 и 929:5 (доклад… командира 6-й роты); Siu-kosaari et al. interview. Перестрелка у входа описана именно так, как ее рассказал автору майор (тогда лейтенант) Сиукосаари; по его словам, огонь был такой интенсивный, что невозможно точно сказать, кто убил командира полка.

54 Tuompo. K-I, р. 236, 238; ST file 3687 (запись за 7 декабря); ST file 929:5 (доклады командиров 4-й и 6-й рот); ST Pajari file 22, Situation Map 7. Теперь уже невозможно определить, почему Паяри не продолжил преследование с двумя ротами, которые оставались в резерве, 8/JR-37 и З/ЕгР-112. Можно предположить, что неожиданные масштабы этой победы привели к некоторому замешательству.

55 Tuompo, K-I, р. 238.

56 ST file 1717а.

57 Интервью Экхольма, 20 июня 1967 г.; температура от IHS – за 1939 г., с. 78–79 и за 1940 г., с. 60–61 (показания метеостанции Йоэнсуу, примерно в 40 милях к западу от Иломантси). Высота снежного покрова по данным Sade ja L… с. 54. Эти официальные данные о погоде более надежны, чем воспоминания участников, многие из которых говорят о толщине снега более метра. Холода в ту зиму были исключительно суровыми, при этом снег не был слишком глубоким.

58 Интервью автора с полковником Экхольмом, 20 июня 1967 г.; Tuompo. K-I, р. 226 и 242.

59 ST file 1717а.

60 Ibid. Tuompo. K-I, p. 240; интервью Сиукосаари и др. о Паяри; Маннергейм (р. 368) – один из многих, кто высоко оценил способность русских окапываться.

61 Tuompo. K-I, р. 241–243; ST file 1717а; Кузьмин, с. 256, упоминает только 75-ю дивизию в качестве резерва 8-й армии в начале операций.

62 ST files 1717а и 929:7 (действия… капитана Кивелы и капрала Мутки).

63 ST files 3687 (запись от 15 декабря 1500 часов) и 1717а; интервью Сиукосаари и др. о состоянии пополнений.

64 ST file 3687; интервью с Сиукосаари и др.

65 ST files 1717а и 3687; ST files Pajari 22, Situation Map 17; Kukkonen, Map appendix.

66 ST file 3687.

67 Ibid; ST file 1717a; Aarnio, p. 187–188; Jarvinen, p. 223–224.

68 Tuompo. K-I, p. 231; Mannerheim, p. 336–337; ST files 1717a и 1085.

69 ST files 1717a и 929:7 (действия капрала Мутки).

70 Туомпо, К-1, р. 244–245; Талвела – интервью автору; ST Pajari file 22, Situation Map 17.

71 ST file 1717a.

72 ST files 929:5 (доклад о сражении при Ягляярви), 4646 и 3737: 2; ST file Pajari 22, Situation Map 17; интервью с Сиукосаари и др.

73 Файлы ST 929:5 (доклад о битве при Ягляярви) и 3737:2; интервью Сиукосаари и др. о поведении командира батальона. Подчиненные считали его слишком старым для командования пехотным батальоном в полевых условиях. По всей видимости, увольнение капитана было временным, поскольку в последующих записях он фигурирует в звании майора. 29 декабря 1939 г. он был переведен в другое подразделение (ST file 3732:2, запись 28 декабря).

74 ST files 929:5 (доклад о битве при Ягляярви) и 3737:2; ST file Pajari 22, Situation Map 17.

75 ST files 3687, 929:5 (доклад о битве при Ягляярви), 3737:2, 4646 и 720:5.

76 ST files 3687, 1717а и 720:5.

77 Mannerheim, р. 337, и Киккопеп, р. 128, о финских потерях: Тиотро. К-1, р. 243; интервью автора с Талвелой; интервью с Талвелой в Suomen Kuvailahti, 18 февраля 1967 г.

78 Mannerheim, р. 336; ST file 1085.

79 ST file 3687; более широкие аспекты, касающиеся военнопленных, психологической войны и пропаганды, рассматриваются в следующей главе.

80 ST file 1085; цитата из Heinrichs, р. 135.

Глава 3. БЕЛОЕ РОЖДЕСТВО

1 Мерецков, с. 184; Kilkki. Talvisodan S…, р. 127; ST file 3948:5.

2 Ohquist. Vinterkriget, p. 46–47; Horne, p. 27–28. Советские попытки как-то обосновать медленное продвижение Красной армии к линии Маннергейма путем сравнения ее с обороной Рейнской области начали предприниматься еще в декабре 1939 г. Примером может служить сводка о первых трех неделях боев, опубликованная в «Правде», «Известиях» и «Красной звезде» 23 декабря. Такая официальная линия не изменилась и по сей день. Другой прием, позволяющий сохранить лицо, – перечисление всех бункеров на Карельском перешейке (включая те, что находились на двух линиях «за линией Маннергейма») при обсуждении «запоздалого прорыва» Красной армии. Так, авторы книги «Бои в Финляндии» (1941) утверждали, что было преодолено 356 железобетонных огневых точек (ДОТов) и 2495 дерево-земляных огневых точек (ДЗОТов). Почти такие же цифры (250 ДОТов и 2400 ДЗОТов) приводил в своих воспоминаниях, опубликованных в 1968 г., маршал Мерецков (с. 190). Даже если учесть около 70 устаревших пулеметных точек, от которых финны отказались как от бесполезных, невозможно достичь цифры в 350 ДОТов для всего Карельского перешейка (статья Kilkki. Mannerheim-Linjaa… в ответ на книгу Мерецкова). Несмотря на эти пропагандистские заявления, Красная армия обладала достаточно точной информацией о линии Маннергейма. На советской карте боевых действий (масштаб 1:20 000, составленной полковником инженерной службы Хреновым с грифом «Секретно») подробно изображен сектор Муолааньярви по состоянию на 23 декабря 1939 г. На нем хорошо видно, что в этом районе действительно преобладали земляные и деревянные полевые укрепления (Библиотека Конгресса США, Отдел географии и карт, подшивка «Финляндия, война, Выборг, 1940 г., Военно-топографическая служба СССР, – Ленинградский фронт»).

3 Ohquist. Vinterkriget, р. 47 и Maps 5–7; Osterman, р. 158–159.

4 Соловьев, с. 164–165.

5 U. S. Archives, records RG 165, file No. 2037-2100-31.

6 Osterman, p. 221; Mannerheim, p. 342. Тремя наступающими дивизиями были 49-я, 90-я и 142-я (Seppala and Kilkki, р. 6).

7 Hannula, р. 62; Osterman, р. 217–218, 222; ST files 3948:5, T9386 и P506:l.

8 Osterman, p. 222–223, 226–227; ST file 3948:5.

9 Osterman, p. 222–223; ST file 3948:5.

10 Ohquist. Vixterkriget, p. Ill; Osterman, p. 223; ST file 3948:5.

11 Osterman, p. 223; ST file 3948:5.

12 ST file 3948:5.

13 Цитируется в Fischer, Louis (ed), Thirteen Who Fled, p. 216.

14 Osterman, p. 223–225; Heinrichs, p. 121; Кузьмин, c. 237; Mannerheim, p. 343; ST file 3948:5.

15 Osterman, p. 225; Heinrichs, p. 123; ST file 3948:5.

16 Heinrichs, p. 123; ST file 3948:5.

17 Mannerheim, p. 343; Osterman, p. 225. К 28 декабря 5-я дивизия, принявшая на себя основную тяжесть атак на западном перешейке, уничтожила в общей сложности 102 танка (ST file 3948:5).

18 Osterman, р. 229–232; интервью автора с полковником Нихтиля, 29 июня 1967 г. Эхквист (Vinterkrige, р. 122) также считал, что отмена плана 22 декабря с психологической точки зрения имела бы плачевные последствия. Как обычно, никто не стремится взять на себя основную ответственность за план, который провалился. Отстраненного наблюдателя поражает тот факт, что генерал Эстерман счел нужным направить предложение в штаб, несмотря на признание (с. 229), что он «лично не верил в способность [финских] войск вести крупномасштабные наступательные бои», и заявление (с. 232) о том, что ему придется прекратить операцию в случае ее провала, «чего следовало опасаться». (Эти и последующие цитаты из его книги Neljannesvuosisata Е1а-mastani приведены с любезного разрешения генерала Хуго Эстермана.)

19 Osterman, р. 231, 235; Jarvinen, р. 112; Mannerheim, р. 344. 6-я дивизия была переведена из резерва главнокомандующего в Карельскую армию 20 декабря (Osterman, р. 231).

20 Osterman, р. 232–234; Jarvinen, р. 116; Heinrichs, р. 124; Mannerheim, р. 345; ST file 3948:5.

21 Osterman, р. 232–233; Ohquist. Vinterkriget, p. 124; Palmunen, p. 40–41. Неспособность предвидеть многие из проблем, связанных со сроками и материально-техническим обеспечением столь крупной операции, вполне объяснима, поскольку никто из финских офицеров не имел опыта управления подобными силами. В самых крупных маневрах мирного времени участвовало всего около 20 000 военнослужащих. Генерал Эстерман (с. 234) среди недостатков, выявленных 23 декабря, называет «неопытность командиров и их помощников в ведении подвижной войны».

22 Palmunen, р. 42–45 (основано на военном дневнике III /2-й бригады/1-й дивизии и подтверждено автору офицером, который вел дневник этого «батальона», полковником (тогда 1-м лейтенантом А. Ааккулой).

23 Ohquist. Vinterkriget, р. 125. Рассказ о 6-й дивизии в этом и последующих параграфах в основном заимствован из Jarvinen, р. 112–115, который, в свою очередь, основан на боевых донесениях полковых командиров этой дивизии. Ниже приводятся только дополнительные источники.

24 Небольшое изменение хвостовой части минометных снарядов было «сделано на складе; очевидно, никто даже не подумал провести испытания» (Jarvinen, р. 113).

25 4-я дивизия также жаловалась, что ее продвижение нарушается медленным продвижением 6-й дивизии (ST file 3948:5).

26 Heinrichs, р. 123; ST file 3948:5.

27 Osterman, p. 232–234; Palmunen, p. 46; Mannerheim, p. 345; ST file 3948:5; интервью автора с полковником Нихтиля, 29 июня 1967 г.

28 Osterman, р. 234; Ohquist. Vinterkriget, р. 126, 134. Даже погода была против финнов: вместо предсказанного снежного покрова и теплой температуры день выдался ясным, ветреным и холодным. Столбик термометра опустился с минус 7 градусов утром до минус 18 градусов днем, а вечером стало еще холоднее (Ohquist, р. 122–123). Обморожение было вызвано тем, что с момента выхода из места расположения и до возвращения некоторые бойцы находились на морозе около 24 часов (Palmunen, р. 46–47).

29 Твардовский, с. 143–145; Матросов. Бои…, т. II, с. 201–202.

30 Mannerheim, р. 345.

31 Osterman, р. 221, 236; ST file 86; Mannerheim, р. 345.

32 Ehrnrooth, р. 58.

33 Osterman, р. 221.

34 ST file 3948:5; Матросов. Бои…, т. 1, с. 241.

35 Кузьмин, с. 238. 28 декабря советское Верховное командование издало директиву Военному совету фронта, содержащую указания по улучшению тактики, подготовке к наступательным операциям и т. д. (там же, с. 238–239).

36 Твардовский, с. 121, 130–132. Позже либеральный редактор советского литературного журнала «Новый мир», Твардовский в то время был корреспондентом военной газеты «На страже Родины». В номере «Нового мира» от 2 февраля 1969 г., с. 116–160, он опубликовал сохранившуюся у него личную записную книжку времен войны. Это, пожалуй, самый достоверный рассказ о событиях Зимней войны, который можно найти в советских источниках. (В 1970 г. Твардовский был снят с должности редактора.)

37 USMA, р. 8–9; Mannerheim, р. 341; Тиотро. К-1, р. 262–263.

38 Тиотро. К-1, р. 260–262, 284–288. Это также источник для следующих двух параграфов.

39 Григорий Угрюмов в Fischer, р. 216–219.

40 Mannerheim, р. 332–333, 341; Peitsara, р. 58.

41 Тиотро. К-1, р. 259, 266–267, 275. Советское признание того, что 1 января отряд из 50 финнов проник на их границу, содержится в Зырянов, с. 128. Пограничный отряд Reboly за время войны провел в общей сложности девять рейдов по ту сторону советско-финской границы (там же, с. 179).

42 Фактическое соединение произошло на дорожном стыке Койринойя, примерно в 5 милях к югу от Кителя (Тиотро. К-1, р. 168).

43 Тиотро. К-1 (глава Хэгглунда), р. 172; Peitsara, р. 56; Mannerheim, р. 341–342, 347.

44 Тиотро. К-1, р. 172; Mannerheim, р. 334, 341, 347; U. S. Archives, records RG 165, file 2037–2100—27, 3 марта 1940.

45 Орешин, с. 129–130, 134–135.

46 Mannerheim, р. 341–342; Seppala and Kilkki, p. 6, 8. В дополнение к 5 советским дивизиям, первоначально задействованным в этом регионе, в декабре были направлены 75-я и 164-я дивизии.

47 The New York Times, 16 января 1940 г.

48 Eade, vol. I, p. 137.

49 Примеры см. в Le Temps, 11 января 1940 г.; Jean-Louis Perret, La Finlande en Guerre, p. 202.

50 «Правда», «Известия» и «Красная звезда», 23 декабря 1939 г.

51 Мерецков, с. 185.

52 Хотя осуждение СССР со стороны Ассамблеи Лиги и резолюция Совета о высылке было формально «единогласным», но среди семи воздержавшихся государств в Ассамблее оказались Швеция, Норвегия и Дания (Citrine, р. 11); из 14 членов Совета только французский и британский делегаты высказались за исключение. Из остальных трое «отсутствовали», четверо явно воздержались, а пятеро не дали никаких комментариев. Официальное голосование не проводилось; председатель лишь объявил, что «если нет других замечаний… резолюция принята» (Официальный журнал Лиги Наций, 20-й год, № 11–12, ч. II, с. 501–508).

53 Tanner, р. 164; Gripenberg, р. 92; Jakobson, р. 191–192.

54 Schwartz, р. 16; Mannerheim, р. 358, 376–377; Tanner, р. 133; Gripenberg, р. 95; The New York Times, 8 декабря 1939 г. Несмотря на «профинские и антисоветские настроения в США, Закон о нейтралитете и изоляционистская психология значительно ограничивали объем военной помощи». Даже два кредита, предоставленные через Экспортно-импортный банк (на общую сумму всего 30 000 000 долларов), были ограничены покупкой невоенных товаров (Schwartz, р. 19–25).

55 «Красная звезда», 23 декабря 1939 г.

56 Поспелов. ВОВСС-КИ, с. 47; Аллилуева. Двадцать писем к другу, с. 27.

57 Кузьмин, с. 238. Возможно, советские руководители слишком доверяли шведским полководцам 1808 г. Финны отступили потому, что генерал Клингспор принял решение об отступлении, вопреки негласному желанию своих подчиненных. Последующие (и скоротечные) победы финнов были обусловлены инициативой войск и подчиненных офицеров, а не дальновидной стратегией (Ютиккала. История, с. 179–181).

58 Поспелов. ИВОВСС, т. I, с. 266–267; Мерецков, с. 181; Кузьмин, с. 238; Ротмистров, с. 500.

59 Мерецков (с. 177) утверждает, что контора Куусинена на самом деле находилась в Петрозаводске, а не в Терийоки.

60 Karhunen, р. 180. 1-й батальон Финского национального армейского корпуса был в Кивиярви (к востоку от Васоваары в районе Раате) в феврале 1940 г. Источник в финской разведке сообщил, что эти люди были из Ингерманландии и Восточной Карелии (там же).

61 Интервью автора с Манниненом, 5 июля 1967 г.

62 Доклад разведывательного отдела штаба финской армии, июль 1940 г. (цитируется по письму Миколы автору, 2 октября 1967 г.).

63 Jakobson, р. 169; интервью автора с генералами К. Валлой (16 июня 1967 г.) и Г. Эрнрутом (17 июля 1967 г.); анкета Sysikumpu.

64 Интервью автора с генералом Г. Эрнрутом, 17 июля 1967 г.

65 Орешин, с. 136.

66 Документы Финского военного музея № 329.653; интервью автора с полковником Нихтиля, 29 июня 1967 г.

67 Документы Финского военного музея № 329.653.

68 Интервью автора с генералом Г. Эрнрутом, 17 июля 1967 г.

69 Документы Финского военного музея № 329.661; Соловьев, с. 184–189.

70 Heinrichs, р. 150. Финскоязычное издание книги Хейнрикса отличается от шведского по этому (и другим) пунктам.

71 Интервью автора с финским офицером, который предпочел остаться неизвестным.

72 Heinrichs, р. 147–150.

73 Уже 3 декабря советский офицер (убит в Суомуссалми 18 декабря) сделал циничную запись в своем дневнике об «освободительной» миссии (Зензинов, с. 164).

74 «Красная звезда», 14 декабря 1939 г.

75 Боевая роль политрука также была сложной. Часто его призывали к руководству боем, когда выбывал из строя командир подразделения, а политрук редко был готов к выполнению такой задачи. Признание того, что в таких обстоятельствах политруки часто теряли голову, подменяя самоубийственной личной храбростью разумные командные решения, см. Зырянов, с. 175.

76 Heinrichs, р. 150; Hannula, р. 143; Ehrnrooth, р. 72–73; ST file 3743; интервью автора с Сиукосаари и др.

77 ST file 3737:2; Fighting Finns Write Home, passim; интервью автора с Ойвой М. (29 декабря 1967 г.) и генералом Ваалой (16 июня 1967 г.).

78 ST file 3743; интервью автора с полковником Экхольмом, 20 июня 1967 г.

79 U. S. State Dept, files 760 D.61/1347 и /851; Luukkanen. Fighter Over Finland, p. 34–35. Автор в значительной степени опирался на эту превосходную книгу третьего финского аса, содержащую подробные сведения о воздушной войне. Выражаем благодарность издателю за разрешение использовать данные в приложениях, достоверность которых была подтверждена сотрудниками ST.

80 ST file 1717а; Hannula, р. 42.

81 Интервью автора с генералом Грёнваллем, 12 июля 1967 г.

82 Приведенные выше десять параграфов основаны главным образом на интервью автора с двумя офицерами, которые были тесно связаны с маршалом в Миккели, – генералом (тогда майором) Рагнаром Грёнваллем и полковником Вало Нихтиля. Некоторые мелкие детали взяты из воспоминаний, опубликованных в 1967 г., в день столетия со дня рождения Маннергейма, в еженедельном журнале Suomen Kuvalehti (№ 21, 27 мая 1967 г.). Соответствующие статьи были написаны полковником К. Лехмусом и госпожой Тару Стенвалл, официанткой в гостинице Seurahuone.

83 Два тома «Через Азию с Запада на Восток в 1906–1908 гг.» (Across Asia from West to East in 1906–1908) были опубликованы Финно-угорским обществом 31 год спустя, во время Зимней войны. Маннергейм каким-то образом нашел время, чтобы написать двухстраничное предисловие в феврале 1940 г.

84 Приведенные выше 11 параграфов взяты главным образом из «Мемуаров» Маннергейма, его книги «Через Азию…» и книги Уорнера «Маршал Маннергейм и финны».

85 Hodgson, р. 31, 51.

86 Mannerheim, р. 109 и 131; Borenius, р. 132–137; беседа автора с полковником П.О. Экхольмом, одним из егерей, присутствовавших на встрече с Маннергеймом в 1918 г.

87 Smith, р. 49.

88 Яркое свидетельство двойственного положения Маннергейма в Финляндии было представлено в день столетия со дня его рождения, 4 июня 1967 г. Консервативные газеты (например, Uusi Suomi) восхваляли его, в то время как крайне левые безжалостно его поносили. Kansan Uutiset поместила на своей первой полосе стихотворение Ханну Саламы под изображением знаменитой статуи маршала на коне, которая возвышается над улицей возле главного почтамта Хельсинки. Вызвав в памяти старую классовую ненависть, стихотворение с издевкой упоминает статую, ставшую излюбленной темой, – со свисающим под животом признаком «мерина». На самом деле статуя изображает маршальскую кобылу Кейт – лошадь замечательную, но не настолько же! (вот пример «коммунистической правды»: непристойный «шланг» существует только в воображении автора). Можно предположить, что мнение Саламы о Маннергейме разделяла та часть его соотечественников, которая голосовала за кандидатов от СКДЛ (коммунистического фронта).

89 Mannerheim, р. 134–135, 182–183. Другой возможной причиной его отставки было несогласие правительства с его планом продолжения войны в России, чтобы помочь свергнуть советский режим (Rintala, Politics…, р. 76).

80 Mannerheim, р. 187–199.

91 Mannerheim, р. 206–209, 220–221, 294. Hodgson, р. 152; Rintala, Politics…, р. 77; Jutikkala. Two Essays, p. 22: Borenius, p. 229–230. Маннергейм был сторонником Великой Финляндии, по крайней мере, в той мере, в какой он хотел обеспечить более надежные границы (Hodgson, р. 152; Jutikkala. Two Essays, р. 22). Уже в марте 1918 г. он санкционировал нападения в районе Ухты (Ухтуа) в Восточной Карелии (Hodgson, р. 159; Borenius, р. 184). Финские добровольцы (хотя их правительство от них открещивалось) продолжали совершать вылазки в Восточную Карелию даже после Тартуского мира – вплоть до зимы 1921/22 года (Rintala. Three Generations… р. 102).

92 Mannerheim, р. 222–295; Rintala. Politics…, p. 81.

93 Mannerheim, p. 222.

94 Ibid., p. 299–935.

95 Ibid., p. 243–244; Rintala. Three Generations…, p. 179.

96 Mannerheim, p. 246–250.

97 Ibid., p. 236.

98 Ibid., p. 149 и 507; Талвела в Suomen Kuvalehti, 18 февраля 1967 г.; Матти Куриенсаари в Suomen Kuvalehti, 27 января 1968 г.

99 Mannerheim, р. 252–261.

100 Tuominen, р. 220; Mannerheim, р. 269–319, passim.

101 Родзянко, с. 178–179; Борениус, с. 248. Маннергейм получил второй маршальский жезл по случаю своего 75-летия, когда ему было присвоено беспрецедентное звание маршал Финляндии (Mannerheim, р. 450).

102 Приведенные выше пять абзацев взяты из Mannerheim, р. 280–319.

Это краткое описание карьеры Маннергейма не охватывает всей сложности и многогранности его личности. Однако он занимает настолько важное место в истории независимой Финляндии, что его предварительная оценка неизбежна при обсуждении любых политических, военных или дипломатических дел Финляндии в период 1918–1946 гг.

Наверное, самым убийственным объективным комментарием его политических пристрастий является тот факт, что после службы при дворе совершенно некомпетентного царя Николая II на протяжении всего катастрофического правления этого монарха Маннергейм по-прежнему называл себя «принципиальным монархистом» (Memoirs, р. 222).

Его высокомерие было просто невероятным; среди лидеров демократических государств XX в. ровней ему в этом отношении был, пожалуй, только Шарль де Голль. Даже его поклонники отмечают крайнюю «отстраненность» Маннергейма; его адъютант, генерал-майор Р. Грёнвалль, выразил это следующим образом: «Он всегда держал что-то при себе, даже в кругу своей семьи» (личное интервью, 12 июля 1967 г.). Даже будучи гостем в его доме, финский дипломат Г.А. Грипенберг нашел своего хозяина «замкнутым и необщительным» (Gripenberg, р. 238). Во время Зимней войны один американский корреспондент получил от своей газеты задание взять у маршала интервью для написания материалов, представляющих интерес для публики. В ответ он написал: «С Маннергеймом – невозможно. Может, мне лучше попробовать с Иисусом Христом?» (Langdon-Davies, р. 84). Даже если эта история кажется недостоверной, она передает широко распространенное впечатление; генерал Эстерман подметил, что Маннергейм «всеми силами стремится сохранить свое превосходство» (слово, которое он использовал, arvovalta, можно также перевести как «престиж»). Хотя многое из апологии Эстермана можно не учитывать, этот пункт его критики представляется обоснованным; как отметил генерал, подобное отношение маршала затрудняло его общение с подчиненными (Osterman, р. 263–264). Один из секретов эффективного руководства – избегать «фамильярности, которая порождает презрение», но при этом оставаться доступным для идей, которые высказывают подчиненные. Первым Маннергейм владел в совершенстве, но, возможно, иногда это происходило за счет второго.

На то, что он мог осознавать эту проблему своей личности, указывает его манера проведения важных совещаний, таких как заседания Совета обороны: он запрашивал мнения подчиненных, прежде чем высказать свое собственное (Osterman, р. 241–242). Интересно, что Сталин, очевидно, действовал таким же образом (Bialer, р. 36), что является единственным разумным способом добиться открытой дискуссии, когда престиж одной из сторон «настолько велик, что все остальные не решаются ему противоречить». Однако в обоих случаях эти лидеры очень жестко контролировали подчиненных командиров, делегируя им минимум полномочий (см. Bialer, р. 36 и Osterman, р. 173, 236, 239).

Являясь перфекционистом, маршал Маннергейм был весьма требователен к старшим офицерам. Как уже отмечалось, генералу Эстерману было трудно с ним работать, а генерал Эхквист признает наличие трений в отношениях с главнокомандующим (Ohquist. Vinterkriget, р. 225). Даже генерал Оэш, очевидно, приветствовал возможность перевестись из штаба на фронт, поскольку чувствовал, что не сможет угодить маршалу (Ohquist. Vinterkriget, р. 292). Маннергейм также вел себя довольно высокомерно и в отношениях с министром обороны Ниукканеном (Heinrichs, р. 151–152).

Однако офицер запаса, которому довелось наблюдать маршала Маннергейма со стороны, отметил, как он вежлив и внимателен с нижними чинами (интервью капитана Ойвы М…). Возможно, в этом был оттенок noblesse oblige, как и в таких благотворительных проектах, как Ассоциация защиты детей.

В высшей степени вежливый и обходительный, он мог беззаботно беседовать с королями или официантками. Хотя для общения с финскими солдатами в 1918 г. ему потребовался переводчик (Rintala. The Politics of G. Mannerheim, p. 70), к пятидесяти годам он уже в достаточной степени овладел этим трудным языком. Большинство его близких соратников в Финляндии, а также прислуга, говорили на его родном шведском языке. Сам он свободно владел русским и французским языками, причем последний был предпочтительным языком царской аристократии.

Один из подчиненных, помогавший составлять некоторые из его ежедневных распоряжений, заметил, что независимо от того, какой язык он использовал, его стиль оставался французским (Kurjensaari в Suomen Kuvalehti, 27 января 1968 г.). Он также говорил на английском, немецком и польском.

Личная библиотека барона отражает как его лингвистические способности (здесь есть книги на всех семи языках, но особенно мало на финском), так и его интересы. В основном это были военные и исторические книги, но есть и большое количество книг о путешествиях, особенно о Востоке. Среди немногих художественных произведений – Золя, Дюма и Мопассан. Возможно, показательна книга Ландтмана «Происхождение неравенства социальных классов» (посещение автором музея Маннергейма, 1967 г.).

Будучи заядлым шоуменом, Маннергейм рассказывал, что, преподнося подарки Воплощенному Будде, «дабы усилить эффект», он снял кольцо с собственного пальца (Memoirs, р. 62). Всю свою жизнь он остро осознавал свой публичный «имидж», но при этом не был простым позером. По утонченности и изысканности он превосходил своих финских современников. Большинство из них он также превосходил по уму и таланту.

По стандартам современных демократических и эгалитарных обществ его личность не была привлекательной. В нем было слишком мало природного обаяния Дуайта Эйзенхауэра и слишком много снобизма Шарля де Голля. Однако вряд ли справедливо судить его по таким вещам; он принадлежал к старшему сословию аристократии XIX в. (а может быть, и на столетие-два раньше). По меткому выражению одного обозревателя, он был и дворянином, и благородным человеком. Его прямота и принципиальность не ставятся под сомнение даже его врагами.

Самое главное, что маршал Маннергейм дважды оказывался так близок к тому, чтобы стать «незаменимым», что случается крайне редко. Бесспорный случай произошел в 1944 г., о чем будет сказано позже. Другой раз – в те первые страшные дни Зимней войны, когда и общественность, и армия были на грани паники перед лицом столь ошеломляющей угрозы. При малейшем признаке нерешительности или шаткости рулевого государственный корабль наверняка был бы потоплен Красной армией и «правительством» Терийоки. Когда в игре за выживание все шло наперекосяк, расчет и твердость маршала внушали такую уверенность, к какой не мог приблизиться ни один другой государственный деятель. Независимо от того, восхищались им или нет, финны всех классов и сословий уважали его и сплотились вокруг его решительного руководства. То, что Финляндия остается свободной страной, во многом объясняется именно этим феноменом, и в этом кроется величие Карла Густава Маннергейма.

Глава 4. БЕЛАЯ СМЕРТЬ

1 О намерениях русских можно судить из приказов 163-й дивизии от 6 декабря 08:00 и 9 декабря 10:00, перехваченных у 662-го полка оперативной группой «Суситайвала». Финские переводы этих приказов прилагаются к штабному докладу полковника Суситайвала, ST file 207–208/S.N. Автор имел доступ к этим приказам в частной коллекции. Сокращенный вариант приказа от 9 декабря приводится в Aarnio, р. 128.

2 Tuompo. Sotilaan Т., р. 184; Aarnio, р. 111–112, 118–121.

3 Tuompo. Sotilaan Т., р. 184; Aarnio, р. 120; Tuompo. K-I, р. 270.

4 ST file 207–208/S.N. (прилагаются переводы донесений 662-го полка, написанных 5 декабря, и сообщений 11 декабря в 10.00 и 13 декабря в 18.00).

5 Там же, оперативные сводки 662-го полка № 1 (8 декабря), 9 (15 декабря), 15 (17 декабря) и боевое донесение, 12 декабря 11 ч. 15 мин.

6 Heinrichs, р. 137–138; Mannerheim, р. 338; интервью автора с полковником Марттиненом, 11 июня 1968 г. Войска Сииласвуо были так плохо оснащены потому, что, будучи частью резерва главнокомандующего, он передал много оружия и провианта частям, ушедшим на Карельский перешеек в период YH. Считалось, что у резерва будет достаточно времени для переоснащения, но неожиданно мощные советские наступления в северных районах нарушили эти расчеты (интервью автора с полковником Лассилой, 29 сентября 1968 г.).

7 Siilasvuo. Suom. Т., р. 39, 54; IHS, 1939, р. 47; Mannerheim, р. 338; Hannula, р. 58; Heinrichs, р. 138; Suomalainen, р. 55; интервью автора с полковником Лассилой, 29 сентября 1968 г.

8 Интервью автора с полковником Марттиненом, 11 июня 1968 г.

9 Suomalainen, р. 55–57.

10 Ibid., р. 57–58; Heinrichs, р. 138.

11 Suomalainen, р. 58; Mannerheim, р. 338; Tuompo. K-I, р. 268.

12 Siilasvuo. Suom. Т., р. 73, 86, 101, 114; Suomalainen, р. 55; Mannerheim, р. 339; Heinrichs, р. 139.

13 Tuompo. K-I, р. 270; Tuompo. Sotilaan T., p. 184; Siilasvuo. Suom. T., p. 72, 93; Aarnio, c. 132.

14 Siilasvuo. Suom. T., p. 72; Aarnio, p. 130–133; Tuompo. K-I, p. 270; ST file 207–208/S.N (сводка операций 662-го полка № 25, 22 декабря).

15 Tuompo. Sotilaan Т., р. 196; Tuompo. K-I, р. 270; Aarnio, р. 137.

16 Tuompo. Sotilaan T., p. 197.

17 Siilasvuo. Suom. T., p. 67, 81, 84; Mannerheim, p. 339; интервью автора с полковником Марттиненом, 11 июня 1968 г. и

31 марта 1970 г. Детали финского криптоанализа и анализа радиотрафика до сих пор не обсуждаются финскими официальными лицами, но многие в частном порядке признают важность этого источника разведданных, которым руководил полковник Халламаа. Подвижные отряды непосредственно поддерживали полевых командиров (Study of Soviet Tactics…, с. 83). Капитан Марттинен обычно имел на своем столе расшифрованные и переведенные копии вражеских сообщений в течение 4–5 часов после их передачи (интервью с автором 11 июня 1968 г.). В ряде случаев такие донесения читались в течение 2 часов (интервью автора с генералом Эхквистом 15 июня 1967 г.).

18 Suomalainen, р. 58.

19 Siilasvuo. Suom. Т., р. 81, 84, 101; Jarvinen, р. 229; Военный дневник 1/JR-27 (в частной коллекции); интервью автора с полковником Лассилой, 27 февраля 1969 г.

20 Siilasvuo. Suom. Т., р. 84; Suomalainen, р. 58; интервью автора с полковником Марттиненом, 11 июня 1968 г.

21 Jarvinen, р. 228, 234.

22 Siilasvuo. Suom. Т., р. 87.

23 Ibid., р. 88, 94.

24 Ibid., р. 92–95; Mannerheim, р. 339.

25 Siilasvuo. Suom. Т., р. 93–96.

26 Ibid., р. 93–95; Tuompo. K-I, Map, р. 303.

27 Siilasvuo. Suom. T., p. 99.

28 Вышеприведенные 5 абзацев из Siilasvuo. Suom. Т., р. 96– 107.

29 Ibid., р. 103–105; интервью автора с полковником Марттиненом, 11 июня 1968 г. и 31 марта 1970 г. Полковник Марттинен считал, что его командир педантично относится к использованию своих резервов.

30 Siilasvuo. Suom. Т., р. 106–109.

31 Ibid., р. ПО.

32 Ibid., р. 110–111; интервью автора с полковником Лассилой, 23 апреля 1970 г.

33 Siilasvuo. Suom. Т., р. 112.

34 Ibid., р. 112–113.

35 Ibid., р. 113; Tuompo. K-I, р. 271; интервью автора с полковником Марттиненом 11 июня 1968 г.; Luukkanen, р. 193 ff.

36 ST file Т1835 а-с.

37 Mannerheim, р. 339; интервью автора с полковником Марттиненом, 11 июня 1968 г.

38 Heinrichs, р. 143.

39 Siilasvuo. Suom. Т., р. 88; Suomalainen, р. 59–60; интервью автора с полковником Марттиненом, 11 июня 1968 г.

40 Suomalainen, р. 55; Study of Soviet Tactics…, p. 27. 44-я дивизия, соединение регулярной армии, приписанная к Московскому военному округу (Heinrichs, р. 140), изначально дислоцировалась в Киевском военном округе. Согласно записям ST, два ее полка были сформированы в Житомире, а третий – в Бердичеве. Большинство солдат составляли украинцы, незнакомые с северными лесами. Во время кампании Суомуссалми – Раате в распоряжении полковника Сииласвуо был только один устаревший самолет, но (хотя его можно было использовать только на рассвете или в сумерках) он эффективно применялся для разведки, поскольку русских было хорошо видно на дорогах (интервью автора с полковником Марттиненом, 11 июня 1968 г.).

41 Jarvinen, р. 229–230; интервью автора с полковником Лассилой, 18 мая 1970 г.

42 Siilasvuo. Suom. Т., р. 100, 126.

43 Ibid., р. 138; Jarvinen, р. 231.

44 Приведенные выше шесть абзацев основаны на обширных «интервью» автора с офицером, возглавлявшим это нападение, полковником (затем капитаном) Эйно Лассила в 1968–1971 гг.

45 Siilasvuo. Suom. Т., р. 129.

46 Ibid., р. 126, 130–131.

47 Ibid., р. 130–131, 144–145; Jarvinen, р. 231, 233.

48 Ibid., р. 140–141; Jarvinen, р. 231.

49 Ibid., р. 138–139; Jarvinen, р. 232.

50 Siilasvuo. Suom. Т., р. 138–139.

51 Ibid., р. 138–140.

52 Ibid., р. 150–151.

53 Ibid., р. 152.

54 Ibid., р. 151–152; интервью автора с полковником Лассилой, 25 сентября 1970 г.

55 Ibid., р. 151–152, интервью автора с полковником Лассилой, 25 сентября 1970 г.

56 Вышеприведенные пять абзацев из Siilasvuo. Suom. Т.,

р. 140–148.

57 Ibid., р. 142–143, 155; Зырянов, с. 133. 3-й полк НКВД (пограничный), вероятно, был сформирован приблизительно в начале года, тогда же, когда был организован 1-й полк. В январе против финнов было задействовано восемь полков НКВД. Их основной задачей было обеспечение безопасности коммуникаций в тылу полевых армий, но иногда они сражались бок о бок с частями Красной армии, как, например, под Раате. По меньшей мере два батальона сражались в районе между Коккоярви и границей (и в стычках к востоку от границы) в период со 2 по 7 января. Разделив судьбу 44-й дивизии, 3-й полк НКВД понес большие потери, погиб и его командир, майор Львов (см. Зырянов, с. 132 и далее).

58 Siilasvuo. Suom. Т., р. 143–144.

59 Ibid., p. 153–154. В книге генерала Сииласвуо (в основном написанной полковником, а затем капитаном Марттиненом) указано, что 5 января капитан Флинк возглавлял только одну усиленную роту; однако боевые донесения III/JR-65, 8/JR-65 и 3. ККК JR-65 (ST files 1677, 1649–1650 и 1654–1660, соответственно) показывают, что он возглавлял 7-ю и 8-ю роты, а также 3-ю пулеметную роту.

60 Siilasvuo. Suom. Т., р. 154–155.

61 Ibid., р. 155; 3-й полк НКВД – см. Зырянов.

62 8 абзацев выше – из Siilasvuo. Suom. Т., р. 156–168.

63 Ibid., р. 159; интервью автора с полковником Лассилой. Согласно рассказам военнопленных, опубликованным в «Таймс» (Лондон, 5 февраля 1940 г., с. 5), приказ Виноградова об отступлении был отдан в 21:30 6 января.

64 Siilasvuo. Suom. Т., р. 169–171.

65 Ibid., р. 171; Зырянов, с. 136.

66 Siilasvuo. Suom. Т., р. 171–172.

67 Ibid., р. 172–175.

68 Ibid., р. 174.

69 Ibid., р. 173; Mannerheim, р. 340; Jarvinen, р. 232; The New York Times, 9 января 1940 г.

70 Mannerheim, р. 340.

71 The New York Times, 12 января 1940 г., p. 2.

72 Интервью автора с полковником Марттиненом, 11 июня 1968 г. Советский источник утверждает, что Л.З. Мехлис, направленный Сталиным в 9-ю армию для расследования фиаско в Суомуссалми – Раате, потребовал расстрела Виноградова (Штеменко, с. 22). Однако генерал Штеменко добавил, что «до расстрела дело не дошло». Это подтверждает арест Виноградова, но оставляет открытым вопрос о том, кто говорил правду о его расстреле.

73 Списки потерь – ST; русские потери оценены в исследовании майора Усвы.

74 Siilasvuo. Kukmo Т., р. 71. Высвобождение полка JR-27 (и других частей) для задействования в других местах оправдало надежды маршала, когда он отправил это подразделение из своих скромных резервов в Суомуссалми. Однако, судя по всему, переброска JR-27 (и большей части других войск Сииласвуо) в Кухмо не была его идеей. По словам полковника Нихтиля (интервью автора, 29 июня 1967 г.), маршал Маннергейм хотел вернуть эти войска в свой резерв для возможного использования на Карельском перешейке, но генерал Туомпо перебросил их для наступления под Кухмо, прежде чем узнал об этом. В результате финская 9-я дивизия оказалась «привязанной» к Кухмо на весь период войны.

75 The New York Times, 1, 9, 11, 12 января, 5 февраля 1940 г.; The Times, январь 1940 г. – 5 февраля 1940 г.

76 «Красная звезда», «Правда», «Известия», 28 декабря 1939 г. – 14 января 1940 г.

77 Tanner, р. 119, 209.

78 Heinrichs, р. 143.

79 Ibid., р. 144. Одним из побочных результатов этой победы, по словам генерала Хейнрикса (с. 142), был общий вздох облегчения в Швеции. Если бы 163-я дивизия добилась успеха, Швеция заполучила бы Красную армию непосредственно у своей границы.

Глава 5. ЗАТИШЬЕ ПЕРЕД БУРЕЙ

1 Luukkanen, р. 52–53; интервью автора с генералом Грёнваллем, 12 июля 1967 г.; Тару Стенвалл в Suomen Kuvalehti, No. 21, 27 мая 1967 г. Миккели был наиболее сильно разрушенным городом за пределами районов боевых действий; на его территорию попало 2885 бомб (настенная карта Финского музея войны).

2 U. S. State Dept, file 760 D.61/1347; U. S. Archives records RG 165, files 2682-32-1 (20 марта 1940) и 2682-33-3 (21 мая 1940).

3 The New York Times, 2 января 1940 г.

4 U. S. Archives records RG 165, file 2682-33-3 (21 May 1940); Hannula, p. 100; U. S. State Dept, file 760 D.61/1347; Finnish War Museum wall map.

5 Mannerheim, p. 369; U. S. Archives records RG 165, file 2682– 33-3 (27 мая 1940).

6 Hannula, p. 40, 104; Luukkanen, p. 40; Tuompo. K-I, p. 342; ST file 3948:5.

7 Luukkanen, p. 206–208, 221–223, 245–247; Hannula, p. 104; Ротмистров, c. 503.

8 Luukkanen, p. 215–216 и passim; Mannerheim, p. 377. Тридцать самолетов Gloster Gladiator II прибыли из Англии в январе и феврале, но эти устаревшие и крайне уязвимые истребители оказались дорогостоящей обузой. После того как 13 из них были потеряны в течение нескольких дней, оставшиеся Gloster Gladiator были переведены из истребительных в разведывательные подразделения (Luukkanen, р. 211–212).

9 Luukkanen, р. 212.

10 U. S. Archives records RG 165, file 2682—32—1, 20 марта 1940.

11 Ibid. Luukkanen, p. 46, 53, 55, 61, 62, 65, 66, 74.

12 Tuompo. K-I, p. 324; Ротмистров, c. 503; U. S. Archives records RG 165, file 2682-33-2 (2 мая 1940).

13 Tuompo. K-I, p. 332, 335; Luukkanen, p. 194–196.

14 Tuompo. K-I (коммодор P. Хакела), p. 313.

15 Peitsara, p. 50–51; Mannerheim, p. 346.

16 Tuompo. K-I, p. 315–317.

17 Ibid., p. 318; Mannerheim, p. 361; Игнаткович, c. 200 и далее; ST records of the Supply Dept., GHQ (о ледовой дороге).

18 Тиотро. K-I (глава подполковника В. Валтанена), р. 129–132.

19 Ibid., р. 138–140.

20 Ibid., р. 133–135.

21 Ibid., р. 140–141; Luukkanen, р. 35–37, XIV; Hannula, р. 65.

22 Тиотро. К-1, р. 140–142.

23 Ibid., р. 142–143.

24 IHS за 1939 и 1940 гг.

25 Sade-Ja L…..р. 51 ff; Тиотро. К-1, р. 291.

26 Тиотро. К-1, р. 290–291.

27 Ibid., р. 288–290.

28 Ibid., р. 266.

29 Ibid., р. 274–276.

30 Ibid., р. 276; Севастьянов, с. 5–6, 16.

31 Luukkanen, р. 43–60 passim.

32 Интервью автора с полковником Экхольмом, 20 июня 1967 г.

33 Интервью с Сиукосаари и др.

34 The New York Times, 10 декабря 1939 г. и 12 февраля 1940 г.; The Times (London), 6 февраля 1940; анкета Асунты; письмо автору, 5 октября 1968 г., от г-на Пааво Флеминга, ветерана Финско-американского легиона. Группа капитана Пенттилы, которая, по данным корреспондента «Нью-Йорк тайме», имела в своем составе 50—300 человек, первоначально состояла из двух отрядов (около 18 человек). К 8 февраля на родину отплыли в общей сложности 330 финнов, проживавших в Америке. Серьезным ограничением для числа добровольцев было то, что граждане США не могли получить паспорта (The New York Times, 10 декабря 1939 г. и 8 февраля 1940 г.).

35 Тиотро. К-1 (глава генерала Талвелы), р. 948; Jarvinen,

р. 244–251.

36 Jarvinen, р. 250. Это предположение о советских приоритетах подтверждалось тем, что Красная армия позже перебросила на фронт Коллаа шесть полков из района Айттойоки.

37 Тиотро. К-1 (глава генерала Хэгглунда), р. 168–169, 172.

38 Интервью автора с полковником Нихтиля, 20 июня 1967 г.

39 Тиотро. К-1, р. 173–177, Map III; Зырянов, с. 154.

40 Mannerheim, р. 348; Hannula, р. 90; Тиотро. K-I, Map I.

41 Mannerheim, р. 348; Тиотро. К-1, р. 173–175, Hannula, р. 89–93; Кузьмин, с. 258–260.

42 Тиотро. К-1, р. 177–178, Map III; Зырянов, с. 106.

43 Тиотро. К-1, р. 174, 176, 180, Map III; Seppala and Kilkki,

р. 8–9: интервью автора с полковником Нихтиля, 20 июня 1967 г.

44 Mannerheim, р. 347–348, 356; Osterman, р. 237; Ohquist. Vinterkriget, р. 203.

45 Osterman, p. 239, 243; Peitsara, p. 53; интервью автора с генералом К. Ваалой, 16 июня 1967 г.; Кузьмин, с. 239; Поспелов. ИВОВСС, т. 1, с. 267.

46 Mannerheim, р. 351–352; ST file 3948:5.

47 Mannerheim, р. 351; Osterman, р. 237; Ohquist. Vinterkriget,

р. 161; Mikoka et al., p. 267.

48 Мерецков, c. 186–187; Bialer, biographical index, passim.

49 Мерецков, c. 187; Кузьмин, c. 238, 240.

50 Кузьмин, c. 238–239.

51 «Красная звезда» 12 февраля 1941 г.; Матросов. Бои…, т. 1,

с. 383. Мерецков (с. 186) заявил, что его армия каким-то образом раздобыла карты и планы линии Маннергейма. Другой советский источник (Матросов. Бои…, т. 1, с. 5–6) утверждал, что пленный финский сержант раскрыл систему обороны двух сильнейших укреплений. Советским агентам, видимо, было бы легко получить такую информацию, поскольку в мирное время линия Маннергейма была доступна для публики (Ohquist. Vinterkriget, р. 50).

52 Mannerheim, р. 350–351; ST file 3948:5, запись от 27 декабря 20:25.

53 Матросов. Бои…, т. 1, с. 8; Кузьмин, с. 246.

54 Матросов. Бои…, т. 1, с. 315 и т. II, с. 6; Мерецков, с. 186.

55 Поспелов. ИВОВСС, т. 1, р. 267; Ohquist. Vinterkriget, р. 184; Seppaia and Kilkki, p. 9 (в котором советские силы на Карельском перешейке в феврале оцениваются в 600 000 человек).

56 Seppaia and Kilkki, р. 9. Эта финская оценка примерно соответствует данным по советской артиллерии, представленным в книге Кузьмина, таблица, с. 241. Однако там завышена численность финской армии.

57 Ohquist. Vinterkriget, р. 164; Peitsara, р. 58; Mannerheim, р. 351, 368.

58 Поспелов. ИВОВСС, т. 1, с. 267; Кузьмин, с. 242–244; Матросов. Бои…, т. 1, с. 386 и др.; Твардовский, с. 117.

60 Соловьев, с. 193–196.

61 Кузьмин, с. 246; советская пресса, 16 января – 22 мая 1940 г.

62 Поспелов. ИВОВСС, т. 1, с. 268; Мерецков, с. 187–188; Кузьмин, с. 250; Ротмистров, с. 500; Ohquist. Vinterkriget, р. 173–174; Ogorkiewicz, р. 229.

Глава 6. БУРЯ

1 Поспелов. ИВОВСС, т. 1, с. 267; Hannula, р. 78.

2 Матросов. Бои…, т. 2, с. 133.

3 Osterman, р. 245; Jarvinen, р. 168.

4 Ohquist. Vinterkriget, p. 163, 172; Mannerheim, p. 353.

5 Osterman, p. 244; Ohquist. Vinterkriget, p. 171–172; Jarvinen,

р. 165, 168, 170; Hannula, p. 78–80; ST file 3948:5.

6 Ohquist. Vinterkriget, p. 185, Map 6; Mannerheim, p. 354; Tuompo. K-I (раздел генерала К. Хейсканена), р. ПО.

7 Ohquist. Vinterkriget, р. 163; ST file 3948:5. Лыжные щиты описаны в Матросов. Бои…, т. 2, с. 15.

8 Osterman, р. 244; Jarvinen, р. 168.

9 Ohquist. Vinterkriget, р. 164–165, 173, 175; Osterman, р. 244; Jarvinen, р. 171.

10 Ohquist. Vizterkriget, р. 162–169, 183; Ehrnrooth, р. 84, 88.

11 Ohquist. Vineerkriget, p. 166, 183–185; Osterman, p. 246; Матросов. Бои…, т. 1, с. 288–291. В советских источниках обычно «Поппиус» – это ДОТ 006 или «ДОТ на высоте 65,5», а «Миллион» – это ДОТ 45, ДОТ ООП или «ДОТ на высоте Язык». Эти термины можно уравнять, сравнив географические описания в Поспелов. ИВОВСС, т. 1, с. 268 и Матросов. Бои…, т. 1, с. 64, 273, 385 и т. 2, с. 20 с географическими описаниями – Ohquist. Vinterkriget, р. 184, Мар 6.

12 Ohquist. Vinterkriget, р. 172.

13 Ibid., р. 166–175; Hannula, р. 80.

14 Ohquist. Vinterkriget, р. 165–167, 172, 176; Tanner, р. 151–153.

15 БСЭ, 2-е изд., т. 39, карта между с. 510–511; Поспелов. ИВОВСС, т. 1, с. 267–268.

16 Матросов. Бои…, т. I, с. 385 и т. II, с. 9, 134; Поспелов. ИВОВСС, т. I, с. 268.

17 Ohquist. Vinterkriget, р. 177; Поспелов. ИВОВСС, т. 1, р. 268; Твардовский, с. 148, 150; Кузьмин, с. 249–250; Матросов. Бои…,

т. 2, с. 8—10, 51, 135, 257. Воронов (с. 140) утверждает, что решение о выдаче водки фронтовикам в связи с холодами было принято в конце декабря.

18 Ohquist. Vinterkriget, р. 183–186, Мар 6.

19 Ohquist. Vinterkriget, р. 185; Поспелов. ИВОВСС, т. 1, с. 267–268; Матросов. Бои…, т. 1, с. 385 и т. 2, с. 7, 50–52; Кузьмин,

с. 250; Твардовский, с. 152.

20 Твардовский, с. 151. Те несчастные «сукины дети», которые пережили артподготовку, были слишком заняты, чтобы вести записи о событиях этого дня; большинство доступных подробностей содержится в военных дневниках высших эшелонов, которые неизбежно отстают от хода событий. Поэтому невозможно восстановить точную, поминутную хронологию боя 11 февраля. Роль авиации в прорыве также неясна. Согласно сценарию, сотни бомбардировщиков должны были нанести удар по линии Маннергейма прямо перед наступающими танками и пехотой, но в то утро погода была плохой, а советские источники противоречат друг другу. В официальной советской истории (Поспелов. ИВОВСС, т. 1, с. 268) говорится, что в тот день авиация не участвовала в штурме, но полковник Кузьмин (с. 249) утверждает, что пехота двинулась вперед после того, как свое дело сделали бомбардировщики. Твардовский (с. 152–153) отмечает их появление на участке 123-й дивизии после первой атаки – предположительно после 19:30. Финские источники (например, ST file 3948:5) подтверждают активность авиации во второй половине дня.

21 Твардовский, с. 152–154; Матросов. Бои…, т. 2, с. 20, 53; Ohquist. Vinterkriget, р. 183, 186.

22 Ohquist. Vinterkriget, р. 186–188; Матросов. Бои…, т. 1,

р. 363. Из-за обильного снежного покрова, образовавшегося после снегопадов в начале зимы, болото Мунасуо промерзло не настолько, чтобы лед выдерживал танки. Поэтому 11 февраля советская пехота атаковала этот участок без танковой поддержки (Ohquist. Vinterkriget, р. 184 и Матросов. Бои…, т. 1, с. 363).

23 Ohquist. Vinterkriget, р. 187; Твардовский, с. 153; Кузьмин,

с. 250–251; Матросов. Бои…, т. 2, с. 12 и приложение.

24 Твардовский, с. 154.

25 ST file 3948:5; Тиотро. K-I (раздел генерала К. Хейсканена),

р. 107–108; Ohquist. Vinterkriget, р. 181–182; Jarvinen, р. 168.

26 Ohquist. Vinterkriget, р. 177–179.

27 Ibid., р. 178–180; Тиотро. K-I, с. 145; Поспелов. ИВОВСС, т. 1, карта 14.

28 Ohquist. Vinterkriget, р. 179–182; ST file 3948:5.

29 Ohquist. Vinterkriget, p. 179–182; Osterman, p. 245.

30 Ohquist. Vinterkriget, p. 180; Hannula, p. 81–82.

31 Ohquist. Vinterkriget, p. 179, 185, 189, 191; Osterman, p. 247–248; Mannerheim, p. 354; ST file 3948:5.

32 Ohquist. Vinterkriget, p. 186–187; Матросов. Бои…, т. 2, с. 69–72.

33 Osterman, р. 248; ST file 3948:5.

34 Тиотро. K-I, p. 108–110.

35 Ohquist. Vinterkriget, p. 190–191.

36 Ibid., p. 190.

37 Ibid., p. 189–192.

38 Ibid., p. 190; Ehrnrooth, p. 88, 92.

39 Ohquist. Vinterkriget, p. 193.

40 Osterman, p. 248; Ohquist. Vinterkriget, p. 248–249.

41 Ohquist. Vinterkriget, p. 192–197; ST file 3948:5.

42 Osterman, p. 249; Ohquist. Vinterkriget, p. 192–196.

43 Ohquist. Vinterkriget, p. 192–198; Osterman, p. 249; Mannerheim, p. 355; ST files 3948:5 и 3948:7 (Summa-Lahde Battle Report, 11–17 февраля 1940); интервью автора с генералом Ваалой, 16 июня 1967 г.

44 Ohquist. Vinterkriget, p. 196.

45 Ibid., p. 184, 192, 202; Osterman, p. 249–250.

46 Ohquist. Vinterkriget, p. 200; Osterman, p. 250.

47 Матросов. Бои…, т. 2, с. 59; Поспелов. ИВОВСС, т. 1, с. 269.

48 Мерецков, с. 186.

49 Ohquist. Vinterkriget, р. 192–197; Tuompo. K-I (глава подполковника Валтанена), р. 145.

50 Ehrnrooth, р. 88.

51 Ohquist. Vinterkriget, р. 193–196; ST file 3948:5.

52 Ohquist. Vinterkriget, p. 193–197.

53 Ibid., p. 193–194, 196–197.

54 Ibid., p. 195.

55 Ibid., p. 196–200; ST file 3948:5.

56 Ohquist. Vinterkriget, p. 198.

57 Ibid., p. 199–201; Osterman, p. 251; Mannerheim, p. 355–356. Были разумные аргументы в пользу как линии Т, так и линии V. Эстерман (с. 220, 251), Эхквист (с. 201), Хейнрике (с. 145) и другие авторы обсуждают противоположные мнения. В свете последующих событий выбор маршала представляется удачным, учитывая, что главной целью было выиграть время. Излишне осторожное руководство Северо-Западного фронта выдержало целую неделю паузы перед штурмом промежуточного рубежа (Поспелов. ИВОВСС, т. 1, с. 269).

58 Osterman, р. 262.

59 Ibid., р. 252; Ohquist. Vinterkriget, р. 199–208; Mannerheim,

р. 355–356.

60 Osterman, р. 252; Ohquist. Vinterkriget, р. 200–203.

61 Tuompo. K-I, p. 145–146; Ohquist. Vinterkriget, p. 202–203.

62 Ehrnrooth, p. 92; Ohquist. Vinterkriget, p. 202–203. Советские войска, атаковавшие Меркки, вероятно, были частями 90-й дивизии (см. Поспелов. ИВОВСС, т. 1, с. 268).

63 Mannerheim, р. 355–356; Tuompo. K-I (раздел полковника И. Карху), р. Ill; ST file 3948:5. 5-я дивизия (полки JR-13, 14 и 15) официально заменила 3-ю дивизию 14 февраля, но постепенная передача позиций на фронте началась еще 12 февраля (Ohquist. Vinterkriget, р. 193 и ST file 3948:5). Уставшие бойцы 3-й дивизии вскоре были переведены в район Виипури – Тали для обороны линии Т (Tuompo. K-I, р. 73).

64 Mannerheim, р. 356; ST file 3948:7.

65 Ohquist. Vinterkriget, p. 47; Tuompo. K-I, p. 113; Воронов,

с. 152.

66 Воронов, c. 152–153.

67 Там же; Поспелов. ИВОВСС, т. 1, с. 268; «Литературная газета», 25 февраля 1964 г. Тимошенко, вероятно, посетил одну из этих дивизий в 2 часа ночи 15 февраля. Его сопровождали Meрецков, Воронов и Вашугин (Матросов. Бои…, т. 1, с. 265). Дата посещения сектора «Хотинен» не указана (на советских картах Хотинен находится южнее Суммы – см., например, там же, с. 4–5), но Поспелов (ИВОВСС, т. 1, с. 268) отмечает, что «самый мощный центр сопротивления» был уничтожен 15 февраля двумя дивизиями 19-го корпуса. Этим деталям, судя по всему, соответствует только падение Суммы.

68 Ohquist. Vinterkriget, р. 205–207; Osterman, р. 255; Поспелов. ИВОВСС, т. 1, с. 269.

69 Ohquist. Vinterkriget, р. 206; Osterman, р. 254–256.

70 Ohquist. Vinterkriget, р. 206–207; Osterman, р. 252, 256; Mannerheim, р. 356.

71 Ohquist. Vinterkriget, p. 206.

72 Ibid., p. 206–207; Osterman, p. 220, 256–257; Heinrichs, p. 145; Palmunen, p. 80–81, 91.

73 Osterman, p. 220.

74 Ibid., p. 256; Mannerheim, p. 356–357; Tuompo. K-I, p. 146, 149; Матросов. Бои…, т. 2, с. 308–309.

75 Osterman, р. 256; Матросов. Бои…, т. 2, с. 10, 61–62; Поспелов. ИВОВСС, т. 1, с. 269; ST file 3948:5.

76 Osterman, р. 256–257; Mannerheim, р. 357; Поспелов. ИВОВСС, т. 1, с. 269–270. (Потери 5-й дивизии по данным ST, ежедневные доклады.) Советское утверждение о том, что наступление было намеренно остановлено с 21 по 28 февраля (Поспелов. ИОВСС, т. I, с. 269–270), трудно согласуется с другими советскими отчетами о наступательных операциях с участием 123-й дивизии и танков Баранова в этот период (Твардовский, с. 137; Матросов. Бои…, т. 2, с. 405–410). Первое утверждение, возможно, призвано оправдать ограниченный успех атак.

77 Ehrnrooth, р. 92; интервью автора с генералом Г. Эрнроотом, 17 июля 1967 г. Любая критика обороны Тайпале должна учитывать, что с точки зрения постоянного напряжения и ужаса это был, вероятно, худший из всех фронтов. 7-я (10-я) дивизия потеряла более 3500 человек до начала основного наступления 11 февраля и еще 2000 – к концу февраля (Ehrnrooth, р. 84, 109).

78 Heinrichs, р. 146.

79 Перевод передан от министра США в Финляндии (U.S. State Dept, file 760 D.61/1349).

80 Интервью автора с полковником Нихтиля, 20 июня 1967 г.; Osterman, р. 262–263.

81 Osterman, р. 262; Mannerheim, р. 358; ST file 3948:5; интервью автора с генералом Эхквистом, 15 июня 1967 г.

82 Osterman, р. 266; Mannerheim, р. 358.

83 Osterman, р. 252; Tuompo. K-I (глава генерала Таполы), р. 75; Mannerheim, р. 358.

84 Hannula, p. 10; Тиотро. K-I, p. 75.

85 Heinrichs, p. 168; Тиотро. K-I, p. 292–294; Mannerheim, p. 360; Hannula, p. 99; U. S. State Dept, file 760 D.61/1429. Шведский добровольческий корпус был, безусловно, самым крупным иностранным контингентом в Финляндии. Поскольку они действовали совсем недолго, их потери были незначительными – 26 убитых, 39 раненых, 10 пропавших без вести и 139 обмороженных. Среди погибших был подполковник Дирссен (Тиотро. К-1, р. 294).

86 Туомпо. К-1, с. 75.

87 Ibid., р. 74–75; Матросов. Бои…, т. 2, с. 406–410; Твардовский, с. 138; письмо полковника Миколы автору, 11 апреля 1969 г. (подтверждение потери 5 танков).

88 Поспелов. ИВОВСС, т. 1, с. 269–270; Кузьмин, с. 253; Маннергейм, р. 360–361; Тиотро. К-1, р. 76.

89 Поспелов. ИВОВСС, т. 1, с. 270.

90 Mannerheim, р. 361.

91 Ibid., р. 348; Кузьмин, с. 235, 260.

92 Тиотро. К-1 (глава генерала Хэгглунда), р. 176.

93 Ibid., р. 179.

94 Ibid., р. 179, 185–186; Hannula, с. 93–94; Зензинов, с. 34–35, 40, 168–170.

95 Тиотро. К-1, р. 180, 186–187, 190, Map III р. 57.

96 Тиотро. К-1, р. 178–179; Mannerheim, р. 348; Peitsara, р. 57.

97 Sepala and Kilkki, р. 8–9; Peitsara, р. 57. В Питкяранту прибывали четыре дивизии: 25-я моторизованная кавалерийская, 11-я, 72-я и 37-я пехотные.

98 Тиотро. К-1, р. 177, 187–189, Map III.

99 Воронов, с. 155.

100 Тиотро. К-1, р. 180, 188–190; Кузьмин, с. 260; Jarvinen, р. 246–250.

101 Mannerheim, р. 349; Севастьянов, с. 16; Тиотро. К-1, р. 279–280; ST file Т255—256; интервью автора с полковником Лассилой, 23 апреля 1970 г.

102 Тиотро. К-1, р. 283.

103 Study of Soviet Tactics… p. 86; ST file T255—256; интервью автора с полковником Марттиненом, 11 июня 1968 г.

104 Study of Soviet Tactics…, p. 74; Siilasvuo. Kuhmo T., p. 132–157, passim, Map 5; ST file T255—256; Тиотро. K-I, p. 280.

105 Study of Soviet Tactics…, Map 4; Siilasvuo. Kuhmo T., p. 137, Map 5; Тиотро. K-I, p. 280; ST file T255-256.

106 Тиотро. K-I, p. 280–282; Siilasvuo. Kuhmo T., p. 206, Map 6; Study af Soviet Tactics…, Map 4; интервью автора с полковником Лассилой, 18 января 1971 г.

107 Тиотро. К-1, р. 282; интервью автора с полковником Лассилой, 28 сентября 1970 г.

108 Karhunen, p. 195 (где приводится информация о 2009 погибших для группы «Северная Финляндия». Из них 596 пали в Суомуссалми-Раате, а остальные – в Кухмо). Интервью автора с полковником Лассилой, 18 января 1971 г.

109 Hannula, р. 98; Tuompo. K-I, р. 290; Кузьмин, с. 262.

Глава 7. ОДИННАДЦАТЫЙ ЧАС

1 Интервью автора с полковником Нихтиля, 20 июня 1967 г. Советское представление о наследии царской России до немецкого вторжения иллюстрирует отчет о Зимней войне, опубликованный в Москве в начале 1941 г.; в нем упоминается и подвиг 1710 г., и переход по льду для захвата Аландских островов в 1809 г. (Матросов. Бои…, т. 2, с. 304).

2 Heinrichs, р. 172, 175; Кузьмин, с. 253; Мерецков, с. 189; Воронов, с. 146; Поспелов. ИВОВСС, т. 1, карта 14; Mannerheim, р. 361. Резервная группа комкора Павлова (упомянутая в Поспелов, ИВОВСС, т. I, с. 266), вероятно, была тем самым подразделением, которое Кузьмин (с. 253) определил как 28-й корпус. Войска Павлова состояли из трех пехотных дивизий, танковой бригады, кавалерийского корпуса и подкреплений. Воронов (с. 145) отметил, что группа Павлова сосредоточивалась в Кингисеппе (восточнее Нарвы) для переправы через Финский залив, но очевидно, что это происходило на этапе подготовки перед атакой.

3 Tuompo. K-I (глава генерала Таполы), р. 76; Mannerheim, р. 361–362, Ohquist. Vinterkriget, р. 269, 281–283.

4 U. S. Archives, Records of OKL, frame 19.

5 Ohquist. Vinterkriget, p. 292; Mannerheim, p. 361; Tuompo. K-I, p. 78; Heinrichs, p. 168.

6 Mannerheim, p. 360–361; интервью автора с полковником Нихтиля, 29 июня 1967 г.

7 Tuompo. K-I, р. 79, 83; интервью автора с генералом Эхквистом, июнь 1967 г.

8 Tuompo. K-I, р. 79, 83; Кузьмин, с. 253–254; Поспелов. ИВОВСС, т. 1, карта 14.

9 Luukkanen, р. 69–73.

10 Mannerheim, р. 362–363.

11 Ibid., р. 362; Tuompo. K-I, р. 80.

12 Heinrichs, р. 171.

13 Tuompo. K-I, р. 80; Mannerheim, р. 362; Tanner, р. 220; интервью автора с генералом Эхквистом, 15 июня 1967 г.

14 Tuompo. K-I, р. 80–83; Ohquist. Vinterkriget, Map 14; Поспелов. ИВОВСС, т. 1, карта 14; Mannerheim, р. 364.

15 Tuompo. K-I, р. 77–78; Поспелов. ИВОВСС, т. 1, с. 269–270. Грендалю повезло больше, чем многим другим сталинским командирам (о судьбе Виноградова уже говорилось, Д.Г. Павлов также был расстрелян в июле 1941 г. (Bialer, р. 635). В июне 1940 г. Грендалю было присвоено звание генерал-лейтенанта («Красная звезда», 5 июня 1940 г.), а когда он умер в ноябре 1940 г. в возрасте 57 лет, в некрологе было отмечено, что за «самоотверженные действия» во время Зимней войны он награжден орденом Ленина («Правда», 17 ноября 1940 г.).

16 Tuompo. K-I, р. 82–84; БСЭ, т. 39, карта между с. 510–511.

17 Tuompo. K-I, р. 77–78; интервью автора с генералом Г. Эрнроотом, 7 июля 1967 г.

18 Tuompo. K-I, р. 80–83; Hannula, р. 106–107; Ehrnrooth,

р. 161.

19 Mannerheim, р. 363; Поспелов. ИВОВСС, т. 1, с. 270; Твардовский, с. 139; Матросов. Бои…, т. 2, с. 501–510; Tuompo. K-I,

р. 81–82; интервью автора с генералом Эхквистом, 15 июня 1967 г.

20 Mannerheim, р. 361; Воронов, с. 146; Ohquist. Vinterkriget, р. 178; Tuompo. K-I, р. 80–84; Кузьмин, с. 255; БСЭ, т. 39, с. 512; Матросов. Бои…, т. 2, с. 497.

21 Мерецков, с. 189; Mannerheim, р. 363; БСЭ, т. 39, с. 512. Утверждение о том, что Виипури был взят, – один многих вымыслов об этой войне, до сих пор повторяемых советскими авторами (например, в воспоминаниях Мерецкова, с. 189, опубликованных в 1968 г.).

22 Интервью автора с полковником Нихтиля, 20 и 29 июня 1967 г., и генералом Грёнваллем, 12 июля 1967 г.

23 Mikola et al., р. 269; Seppala and Kilkki, p. 9; Hannula, p. 99; Tuompo. K-I, p. 84.

24 Peitsara, p. 61; U. S. State Dept, file 760 D.61/1207; Tanner,

р. 227; Heinrichs, p. 175–176.

25 Heinrichs, p. 468.

26 Ohquist, Comments…; The Times, 23 февраля 1940 г.

27 Tanner, p. 190.

28 Clark, p. 127–128; Mannerheim, p. 364–377; Tanner, p. 115; Schwartz, p. 25; Luukkanen, p. 77, 192; U. 8. State Dept, file 760 D.61/1433. Цитата из интервью автора с генералом Грёнваллем, 12 июля 1967 г.

29 Mannerheim, р. 358–359; письмо г-на Пааво Флеминга автору, 5 октября 1968 г. В другом случае, когда советские историки задним числом сделали сегодняшних злодеев «вчерашними», их официальная история войны (опубликованная в 1960 г.) утверждает, что «около 1000 американских летчиков были посланы в Хельсинки» – абсолютная неправда! (Поспелов. ИВОВСС, т. 1,

с. 264).

30 Mannerheim, р. 359; Hannula, р. 16; Clark, р. 131, 208; The Times, 4 марта 1940 г.

31 Внешнюю политику фактически монополизировали премьер-министр Рюти, министр иностранных дел Таннер, министр Паасикиви и, в конечном счете, президент Каллио (Jakobson, р. 222).

32 Woodward, р. 19.

33 Ibid., р. 16.

34 Butler, р. 100, 107, 109–110. Относительно вероятности германского вторжения в Швецию, если союзные войска пересекут ее границу, Черчилль писал (16 декабря), что от этого события Англия больше выиграет, чем потеряет (Churchill, vol. 1, р. 546).

35 Tanner, р. 149, 153.

36 Ibid., р. 171, 176–177, 187, 194, 205, 208, 219, 387; Mannerheim, р. 385–386. По данным Таннера – 57 000, но Маннергейм, вероятно, считает правильной цифру 57 500.

37 Tanner, р. 177, 223 и passim.

38 Ibid., р. 144, 152 ff; Mannerheim, р. 382.

39 Foreign Relations of the United States (hereinafter cited as FRUS), 1939, vol. I, p. 1008–1010, 1021; Tanner, p. 106–107, 114–115.

40 Jakobson, p. 180–183.

41 Documents on German Foreign Policy (hereinafter cited as DGFP), ser. D, vol. 8, p. 597.

42 Ibid., p. 511–512, 521; Tanner, p. 118, 121; Тиотро. K-I, p. 316; Jakobson, p. 184.

43 DGFP, ser. D, vol. 8, p. 479–480, 501, 914–915.

44 Ibid., p. 631.

45 Tanner, p. 125–128; Jakobson, p. 222. Финский ученый-дипломат Макс Якобсон подверг критике произвольный захват власти триумвиратом в составе Рюти, Таннера и Паасикиви. Таннер впоследствии признался, что не сообщил другим членам кабинета министров о мирных инициативах, поскольку знал, что большинство из них выступили бы против его курса. Он даже не сразу посвятил в свою тайну президента Каллио и Маннергейма (Jakobson, р. 221–223; Tanner, р. 151; Mannerheim, р. 379).

46 Jakobson, р. 208–211; Tanner, р. 123–131; Советская историческая энциклопедия (далее – СИЭ), т. 7, с. 502.

47 Tanner, р. 124–151 passim; Jakobson, р. 210.

48 Jakobson, р. 161, 230–231; Tanner, р. 131, 142–145, 150; Mannerheim, р. 376.

49 Tanner, р. 128–130, 142–148.

50 Ibid., р. 150, 157; Mannerheim, р. 381.

51 DGFP, ser. D, vol. 8, p. 293–297, 863; Tanner, p. 157–160.

52 Tanner, p. 160–163; Jakobson, p. 231–233.

53 Tanner, p. 170; Mannerheim, p. 382.

54 Tanner, p. 172, 179–182; Mannerheim, p. 382.

55 Tanner, p. 180–182.

56 Ibid., p. 181–184.

57 Ibid., p. 185.

58 Ibid., p. 188–190; Mannerheim, p. 383–384.

59 Tanner, p. 191–195; Jakobson, p. 238–239.

60 Tanner, p. 192, 195–196.

61 Ibid., p. 197.

62 Ibid., p. 196–200; Woodward, p. 26–27; Churchill, vol. I, p. 573.

63 Tanner, p. 201–202; Jakobson, p. 246; Woodward, p. 27. 8 июля 1940 г., примерно через четыре месяца после категорического отказа союзникам, Швеция предоставила право транзита нацистским войскам, направлявшимся в оккупированную Норвегию (DGFP, ser. D, vol. 8, р. 158). Однажды автор обсуждал политику Швеции во Второй мировой войне с одним шведским полковником. На вопрос о возможной судьбе нейтральной Швеции в случае победы Гитлера в войне в Европе полковник поразительно откровенно ответил, что шведы не сильно пострадали бы, поскольку Гитлер относился к нордической расе весьма благосклонно!

64 Tanner, р. 197–204, 207; Jakobson, р. 242.

65 Приведенные выше 5 параграфов основаны на Tanner, р. 904–223.

66 FRUS, 1940, vol. I, р. 301, 305. Впоследствии финский премьер-министр заявил, что «этот демарш США был единственным, что помогло смягчить условия русских» (Ibid., р. 306, note 89). Поскольку в этих условиях было мало «умеренности», такое замечание, вероятно, было лишь жестом доброй воли со стороны Рюти. На самом деле в Финляндии многие выказывали недовольство американской политикой, обусловленной законами о нейтралитете, которые запрещали продажу оружия воюющим сторонам (Jakobson, р. 195). Выражалось много сочувствия, но самой военной техники поставлено было крайне мало. Бывший министр иностранных дел Антти Хакцелль одному из соотруд-ников американской дипмиссии заявил, что больше, чем позиция США в Зимней войне, финский народ разочаровала разве что позиция Германии (FRUS, 1940, vol. 1, р. 290).

67 Tanner, р. 221–225.

68 FRUS, 1940, vol. I, р. 307; Tanner, р. 198, 228, 234; Jakobson, р. 251.

69 Tanner, р. 226–230; Mannerheim, р. 387; Finland, Wuorinen and World War II, p. 78.

70 Tanner, p. 226, 240; Mannerheim, p. 365.

71 Tanner, p. 210, 231–249 passim; Heinrichs, p. 180; интервью автора с генералом Тайвелой, 8 июня 1967 г.

72 Tanner, р. 234, 237.

73 Ibid., p. 235–238. После войны два журналиста были приговорены к тюремному заключению за эту «сенсацию», которая случилась, когда один из них подслушал, как два члена Комитета обсуждали решение в кафе (Heinrichs, р. 179 и Tanner, р. 238). Маршал Маннергейм пришел в ярость, узнав об утечке информации; она подтвердила его убеждение, что ни парламенту, ни его Комитету по международным отношениям важные государственные секреты доверять нельзя (Heinrichs, р. 179).

74 Tanner, р. 237; Pakaslahti in Suomen Kuvalehti, 30 октября 1970, p. 33.

75 Tanner, p. 241.

76 Clark, p. 183; Tanner, p. 239–244; Wuorinen, Finland and World War I, p. 79; Butler, p. 113; Мазур, c. 126; Каллио цитируется в Tanner, p. 244.

77 Tanner, p. 245, 248. Информация, опубликованная впоследствии Швецией и Германией, указывает на то, что норвежцы предполагали лишь формальное сопротивление, если союзники попытаются силой проложить проход через Норвегию. Вероятная реакция Швеции более проблематична (Jakobson, р. 244).

78 Tanner, р. 250, 265.

Глава 8. АНТРАКТ

1 Heinrichs, р. 181.

2 Hannula, р. 116.

3 ST file Т255—256 и интервью автора с полковником Лассилой, 25 сентября 1970 г.

4 Севастьянов, с. 58–59.

5 ST files 1204, 3737:2 и 3732.

6 Интервью автора с генералом Грёнваллем, 12 июля 1967 г.

7 Tanner, р. 250, цитата из The Times (London), 14 марта 1940 г.

8 Jakobson, р. 253; Tanner, р. 172, 244, 251; Hannula, р. 142; Мазур, с. 120; ST file 1204; International Boundary Study No. 74, p. 5, 8.

9 Mikola. The Finish Wars, p. 245; Jakobson, p. 254; Hannula, p. 142; Tanner, p. 251; Мазур, c. 130–131.

10 Tanner, p. 266; Heinrichs, p. 182.

11 Tanner, p. 255–260, 265.

12 Heinrichs, p. 182; интервью автора с господином Вилхо Ман-ниненом (бывшим военнопленным), 5 июля 1967 г.; U. S. Archives, Records of OKW, frames 5847901—02.

13 Точное количество русских военнопленных, согласно официальному заявлению в финской прессе, составляло 5468 человек (U. S. State Dept, file 760 D.61/1455). Соловьев, с. 199; Аллилуева.

Только один год, с. 370, 375; письмо профессора Артемьева автору 18 июля 1967 г. (Г-н Артемьев – профессор военной науки в Институте передовых российских и восточноевропейских исследований Армии США.)

14 «Правда», 30 марта 1940 г.

15 СИЭ, т. 7, с. 30–37 и т. 8, с. 339. Карельский перешеек, включая Виипури, был присоединен к РСФСР.

16 Поспелов. ИВОВСС, т. 1, с. 266.

17 Майский, с. 48–49; Поспелов. ИВОВСС, т. 1, с. 272; Мерецков, с. 189. Таннер, с. 191, вероятно, ошибся, назвав 26 февраля датой, когда Майский попросил англичан передать условия мира Финляндии. Таннер отметил, что это были те же условия, которые позже были представлены Швеции, и сказал (с. 172), что они были переданы через Стокгольм 23 февраля. Советские источники неизменно называют 24 февраля датой отказа британцев от посредничества.

18 «Правда», 30 марта 1940 г.; письмо полковника Миколы автору, 15 июня 1959 г.; Поспелов. ИВОВСС, т. 1, с. 277.

19 The Fighting Forces, vol. 16, No. 6, p. 493 и vol. 17, No. 1,

р. 42–53.

20 Halder, vol. 5, p. 85.

21 DGFP, Ser. D, vol. 8, p. 877.

22 Mannerheim, p. 392.

23 Ibid., p. 430; Поспелов. ВОВСС-КИ, c 602. Советский адмирал И.С. Исаков признал, что к моменту нападения немцев Ханко не был «достаточно приспособлен к обороне» и не было организовано артиллерийское взаимодействие с южного берега (Исаков, с. 21).

24 «Правда», 23 февраля 1941 г.; Поспелов. ИВОВСС, т. 1,

с. 276–277.

25 Кузьмин, с. 273.

26 Там же, с. 268–271.

27 Там же, с. 271–272; Bialer, р. 137 (цитируя маршала Бирюзова); Liddell Hart, р. 86, 462.

28 Study of soviet Tactics…, p. 48; Тимошенко цитируется в Mannerheim, p. 371.

29 Кузьмин, с. 263; Bialer, biographical index, passim; Burroughs, passim; Штеменко, c. 396; Воронов, c. 195; Матросов. Бои…, т. 2,

с. 23; Erickson, р. 859,

30 Данные предоставлены майором Килкки на основе записей ST. Небольшие расхождения в финских источниках объясняются различиями в критериях, например, погиб в бою ⁄ погиб в бою или позже умер от ран ⁄ выбыл из строя ⁄ ранен.

31 Mannerheim, р. 373. Маршал (с. 391) привел веские аргументы в пользу того, что Финляндия также спасла Швецию. Если бы Красная армия достигла своей цели и вышла к шведской границе вблизи жизненно важных месторождений железной руды, Швеция, вероятно, стала бы ареной боевых действий во время нацистско-советской войны.

Глава 9. ЭПИЛОГ

1 Sherwood, р. 303–304; FRUS, 1941, vol. 1, р. 788–789, 812, 814–815.

2 Degras, vol. Ill, p. 424; Upton. Finland in Crisis, p. 50–53.

3 Upton. Finland in Crisis, p 87.

4 Degras, t. Ill, p. 453–456; Nazi-soviet Relations, p. 156, 169–171; FRUS, 1940, т. I, c. 368.

5 Degras, t. Ill, c. 466; Upton. Finland in Crisis, p. 105–109, FRUS, 1940, t. I, c. 372; Mannerheim, p. 396–397. Подробное обсуждение сложных переговоров, связанных с никелевой концессией, см. в Н. Peter Krosby. Finland, Germany and the Soviet Union, 1940–1941, The Petsamo Dispute (University of Wisconsin Press, 1968).

6 Upton. Finland in Crisis, p. 113; DGFP, Ser. D, vol. X, p. 158 и vol. XI, p. 149.

7 Upton. Finland in Crisis, p. 100, 106, 115–116, 119–122; Degras, vol. Ill, p. 466; Krosby, p. 56; Nazi-Soviet Relations, p. 170; House Report. No. 2684, part 13, p. 12; Outline History of the U.S.S.R., p. 426.

8 Upton. Finland in Crisis, p. 118, 124; Wuorinen. Finland and World War II, p. 85. Особая ненависть русских к Таннеру, вероятно, была вызвана его успешным руководством социал-демократической партией, всегда являвшейся объектом глубочайшей неприязни Сталина. Коммунистическая антипатия к социал-демократии существует на двух уровнях – теоретическом и практическом. С марксистской точки зрения даже капиталисты предпочтительнее, поскольку они являются необходимым злом на определенном этапе истории, в то время как социал-демократы любого оттенка – никому не нужные извращения пролетариата. С прагматической точки зрения улучшение положения рабочих, достигнутое социал-демократией, уменьшает стимул к классовой революции (и откладывает ее). Если бы не было других причин, Сталин выступал бы против социал-демократических партий только потому, что они не находились под его контролем.

9 Upton. Finland in Crisis, p. 117, 124–125; Krosby, p. 56, 64; FRUS, 1940, vol. I, p. 338; DGFP, Ser. D, vol. X, p. 460.

10 Mannerheim, p. 398; Upton. Finland in Crisis, p. 78–85.

11 U. S. Army, The German Campaign in Russia…, p. 1–6.

12 DGFP, Ser. D, vol. X, p. 512.

13 Upton. Finland in Crisis, p. 134–138; Krosby, p. 65–66; Mannerheim, p. 399–400. Рюти отрицал, что Маннергейм советовался с ним вечером 18 августа, но версия маршала заслуживает большего доверия (см. Upton, р. 137).

14 Upton. Finland in Crisis, p. 140, 145–146; Mannerheim, p. 400; DGFP, Ser. D, vol. XI, p. 148–149.

15 Впоследствии, 25 июня 1941 г., Швеция – в отличие от своей политики в отношении союзников во время Зимней войны – разрешила немецкой дивизии в полном составе пересечь ее территорию по пути в Финляндию. Немецким самолетам было разрешено пролетать над Швецией, в то время как русские самолеты должны были встретить сопротивление (запись в дневнике Гальдера за 24 июня 1941 г., в DGFP, Ser. D, vol. XIII, р. 21).

16 Upton. Finland in Crisis, p. 85, 139; DGFP, Ser. D, vol. X, p. 512.

17 Upton. Finland in Crisis, p. 235.

18 Ibid., p. 150–189 passim, 202; Mannerheim, p. 403.

19 Upton. Finland in Crisis, p. 192–193; DGFP, Ser. D, vol. XI, p. 841.

20 Upton. Finland in Crisis, p. 205–206; DGFP, Ser. D, vol. XI, p. 1139; Mannerheim, p. 404.

21 Upton. Finland in Crisis, p. 173; Nazi-Soviet Relations, p. 217–234, passim.

22 Nazi-Soviet Relations, p. 258.

23 U. S. Army, The German Campaign in Russia…, p. 18–22.

24 DGFP, Ser. D, vol. XI, p. 722–723, 813.

25 Upton. Finland in Crisis, p. 139–140, 189, 207.

26 Ibid., p. 207–209; Mannerheim, p. 405; DGFP, Ser. D, vol. XI, p. 1231.

27 DGFP, Ser. D, vol. XH, p. 122–123. Mikola, The Finnish Wars, p. 250–252.

28 Ibid., p. 122–126; Upton. Finland in Crisis, p. 215 ff; Mannerheim, p. 405.

29 DGFP, Ser. D, vol. XII, p. 879–885; Mannerheim, p. 407–408; 720; Wuorinen. Finland and World War II, p. 127. Halder, vol. 6, p. 133.

30 Halder, vol. 6, p. 145. Подробности визита Кинцеля см. в Upton. Finland in Crisis, p. 262 ff, p. 145–154, 171, во время которого немцы добились определенного впечатления, что финны согласны участвовать в нападении на Советский Союз.

31 Upton. Finland in Crisis, p. 254–256, 260–264.

32 Halder, vol. 7, p. 399; Mikola, The Finnish Wars, p. 247–248; Mannerheim, p. 410–411; Upton. Finland in Crisis, p. 273–274; DGFP. Serv. D, vol. XII, p. 1038.

33 Mannerheim, p. 412; Beloff, vol. II, p. 384; DGFP, Serv. D, vol. XII, p. 1079, Upton. Finland in Crisis, p. 282.

34 Upton. Finland in Crisis, p. 282.

35 Ibid., p. 282–288; Mannerheim, p. 412–413; Mikola. The Finnish Wars, p. 247–248. Советский источник (Викторов и др., с. 19–20) подтверждает налеты на 19 финских аэродромов 25 июня, заявляя о нанесенных тяжелых повреждениях.

36 DGFP, Ser. D, vol. XIII, p. 20.

37 Upton. Finland in Crisis, p. 283, 289–290.

38 FRUS, 1941, vol. I, p. 44.

39 DGFP, Ser. D, vol. XII, p. 963.

40 Lundin, p. 212.

41 FRUS, 1941, vol. I, p. 54, 108, 114–115; Jutikkala. History, p. 282.

42 Wuorinen. Finland and World War II, p. 140, 172–175; FRUS, 84; Lundin, p. 217.

43 Mannerheim, p. 426–428: FRUS, 1941, vol. I, p. 61–64, 74–76; Mannerheim, p. 485, 489; Upton. End of the Arctic War, DGFP, Ser. D, vol. XIII, p. 399; Поспелов. ВОВСС-КИ, c. 83; Halder. vol. 230–231; Mikola. The Finnish Wars, p. 254;

44 Wuorinen. Finland and World War II, p. 123; Jutikkala. History, p. 282; Mannerheim, p. 486–487; Upton. End of the Arctic War,

р. 282; The New York Times, 15 июля 1942 г.; DGFP, Ser. D, vol. XIII, p. 477.

45 DGFP, Ser. D, vol. XIII, p. 418.

46 FRUS, 1941, t. I, p. 48–50; Lundin, p. 124–125, 130.

47 СССР и Финляндия, с. 61–62. Несколько иной перевод приводится у Degras, vol. I, р. 407–412.

48 Halder, vol. 6, p. 204 и vol. 7, p. 18, 42, 92.

49 U. S. Army, Warfare in the Far North, p. 2–3.

50 Mikola. The Finnish Wars, p. 249–250; Поспелов. ВОВСС-КИ,

с. 83.

51 Mikola. The Finnish Wars, p. 250–252; Mannerheim, p. 432; Поспелов. ВОВСС-КИ, с. 83.

52 Mikola. The Finnish Wars, p. 250–252.

53 Ibid., p. 251.

54 Mannerheim, p. 440–441; DGFP, Ser. D, vol. XIII, p. 396, 418, 720; Wuorinen. Finland and World War II, p. 127.

55 Mannerheim, p. 463–474; Wuorinen. Finland and World War II,

р. 145–154, 171.

56 Wuorinen. Finland and World War II, p. 163–169; FRUS, 1944, vol. HI, p. 588–589.

57 Mannerheim, p. 474–475; Lundin, p. 206–208; Wuorinen. Finland and World War II, p. 171.

58 Upton. End of the Arctic War, p. 226; Mannerheim, p. 489; Wuorinen. Finland and World War II, p. 171–172; Поспелов. ИВОВСС,

т. 4, с. 137–138.

59 Mikola. The Finnish Wars, c. 253; Поспелов. ИВОВСС, т. 4, с. 140; Mannerheim, р. 475–476.

60 Mannerheim, p. 475–477, 483–484; Mikola. The Finnish Wars, p. 254; Upton. End of the Arctic War, p. 2227–2230.

61 Wuorinen. Finland and World War II, p. 172; Поспелов. ИВОВСС, т. 4, с. 142; Mannerheim, р. 480; Upton. End of the Arctic War, p. 2227–2228; Lundin, p. 212.

62 Wuorinen. Finland and World War II, p. 173; FRUS, 1944, vol. Ill, p. 603; Mikola. The Finnish Wars, p. 254–255; Upton. End of the Arctic War, p. 2231–2232; Поспелов. ИВОВСС, т. 4, с. 145; Mannerheim, р. 181–182; Lundin, р. 213.

63 Wuorinen. Finland and World War II, p. 173–174; Lundin, р. 216; Mannerheim, p. 482–483.

64 Lundin, p. 217; Wuorinen. Finland and World War II, p. 174; FRUS, 1944. T. Ill, c. 596, 604–607.

65 Mannerheim, p. 485, 489; Upton. End of the Arctic War, p. 2230–2231; Mikola. The Finnish Wars, p. 254; Поспелов. ИВОВСС, т. 4, с. 143.

66 Mannerheim, р. 486–487; Upton. End of the Arctic War, p. 2232; Mikola. The Finnish Wars, p. 255; Поспелов. ИВОВСС, т. 4, с. 147.

67 Mannerheim, р. 485–487; Upton. End of the Arctic War, p. 2232; Mikola. The Finnish Wars, p. 255.

68 Mannerheim, p. 486, 491–492; Wuorinen. Finiand and World War II, p. 175–176; Lundin, p. 222; FRUS, 1944, vol. Ill, p. 611–612.

69 Wuorinen. Finland and World War H, p. 178; Mannerheim, p. 493–495; Lundin, p. 225–227.

70 Mannerheim, p. 497–498; Wuorinen. Fizland and World War II, p. 178, 189; Мазур, c. 249; FRUS, 1944, vol. Ill, p. 617.

71 Lundin, p. 228–230; Mannerheim, p. 501; Wuorinen. Finland and World War HI, p. 180.

72 Mannerheim, p. 499–500, 503–505; Wuorinen. Finland and World War H, p. 189–190; Lundin, p. 239–249; Mikola. The Finnish Wars, p. 256–257.

73 Mannerheim, p. 505; Мерецков, c. 392–393; Поспелов. ИВОВСС,

т. 4, с. 368–371; Upton. End of the Arctic War, p. 2232.

74 FRUS, 1944, vol. [1], p. 574, 579, 583, 614; Mannerheim, p. 502.

75 Mannerheim, p. 512.

76 Gripenberg, p. 366–367.

77 Wuorinen. History, p. 436–437, 452–453, и Finland and World War II, p. 202–207; Мазур, c. 171–173, 179–187; Mannerheim, p. 507–510.

78 Wuorinen. Finland and World War II, p. 205; Мазур, c. 263.

79 Wuorinen. Finland and World War II, p. 181, 193, 201.

80 Ibid., p. 193, 203.

81 Hodgson, p. 225; Schipflin, p. 317; Wuorinen. History, p. 430.

82 Hodgson, p. 205, 225; Wuorinen. History, p. 442.

Обсуждение дела о перевороте 1948 г. см. в Hans Peter Krosby. The Communist Power: Bid in Finland in 1948 // Political Science Quarterly, июнь 1960, p. 229–243 (vol. LXXVI, No. 2).

83 Current History, May 1948, p. 304, 305; Jackson, p. 511; Milestones of Soviet Foreign Policy, p. 122–123.

84 Milestones of Soviet Foreign Policy, p. 122–123.

85 Current History, p. 456–457; Forster, p. 349.

86 Milestones of Soviet Foreign Policy, p. 123; Wuorinen. History, p. 453.

87 Forster, p. 345.

88 Ibid., p. 346; Wuorinen. History, p. 431, 445–447; Finnish For-eig Dept. Publication No. 5436, Government Printing Office, 1954. Policy, p. 206–207.

Библиографический список источников

Aarnio Matti. A. Talvisodan Ihme [The Miracle of the Winter War], Jyväskylä. K. J. Gummerus, 1966.

Alliluyeva Svetlana. Twenty Letters to A Friend. N. Y.: Harper & Row, 1967.

Alliluyeva Svetlana. Only One Year. N. Y.: Harper & Row, 1969.

Attlee C. R. et al. Labour’s Aims in War and Peace. London, Lincolns-Prager, n.d.

Beloff Max. The Foreign Policy of Soviet Russia. Vol. II, 1936–1941. London: Oxford University Press, 1949.

Bialer Seweryn (ed.). Stalin and His Generals: Soviet Military Memoirs of World War II. N. Y.: Pegasus, 1969.

Borenius Tancred. Field-Marshal Mannerheim. London: Hutchinson, 1940.

Burrough E.G. Who’s Who in the Red Army // Watford: Farleigh Press, 1944.

Butler J.R.M. Grand Strategy. Vol. II, September 1939 – June 1941. London: HMSO, 1957.

Churchill Winston S. The Second World War. Vol. I. The Gathering Storm. Boston: Houghton Mifflin, 1948.

Citrine Sir Walter. My Finnish Diary. N. Y.: Penguin Books,

1940.

Clark Douglas. Three Days to Catastrophe. London: Hammond, 1966.

Cox Geoffrey. The Red Army Moves. London: Victor Gollancz,

1941.

Stalin’s Letter to Finnish President // Current History. May 1948. P. 304–305.

Degras Jane (ed.). Soviet Documents on Foreign Policy. Vol HI, 1933–1941. London: Oxford University Press, 1953.

Documents on German Foreign Policy 1918–1945. Series D (1937–1945):

Vol. VIII. The War Years, September 4, 1939 – March 18, 1940 (State Dept. Publication No. 5436. Government Printing Office, 1954).

Vol. X. The War Years, June 23 – August 31, 1940 (State Dept. Publication No. 6491. Government Printing Office, 1957).

Vol. XI. The War Years, September 1, 1940 – January 31, 1941 (State Dept. Publication No. 7083. Government Printing Office, 1960).

Vol. XII. The War Years, February 1 – June 22, 1941 (State Dept. Publication No. 7384. Government Printing Office, 1962).

Vol. XIII. The War Years, June 23 – December 11, 1941 (State Dept. Publication No. 7682. Government Printing Office, 1964).

Eade Charles (compiler). The War Speeches of the Rt Hon. Winston S. Churchill. Boston: Houghton Mifflin, 1953.

Ehrnrooth Gustaf. Talvisota: III AK: Taistelut [The Winter War: Battles of the HI Army Corps], Helsinki (unpublished staff study written for the ST).

Erickson John. The Soviet High Command: A Military-Political History, 1918–1941. London; St. Martin’s Press, 1962.

Fighting Finns Write Home. Helsinki: Finlandia News Service, 1940.

The Fighting Forces. February 1940. P. 492–500.

The Fighting Forces. February. April 1940. P. 42–53.

The Finnish Blue Book: The Development of Finnish-Soviet Relations During the Autumn of 1939, Including the Official Documents and the Peace Treaty of March 12, 1940. Philadelphia, 1940.

Finnish Foreign Policy: Studies in Foreign Politics. Helsinki, 1963.

Fischer Louis (ed). Thirteen Who Fled. N. Y.: Harper & Row, 1949.

Foreign Relations of the United States, 1939. Vol. I, General, Dept, of State Publication No. 6242. Government Printing Office, 1956.

Foreign Relations of the United States, 1940. Vol. I, General, Dept, of State Publication No. 6818, Government Printing Office, 1959.

Foreign Relations of the United States, 1941. Vol. I, General, Dept, of State Publication No. 6642. Government Printing Office, 1958.

Foreign Relations of the United States, 1944. Vol. Ill, The British Commonwealth and Europe, Dept, of State Publication No. 7889. Government Printing Office, 1965.

Forster Kent. The Silent Vote in Finnish Politics // International Journal. Summer 1963. P. 341–352.

Gripenberg G.A. Finland and the Great Powers: Memoirs of a Diplomat. Lincoln: University of Nebraska Press, 1965.

Halder Franz. The Halder Diaries // The Infantry Journal. Washington, 1950.

Hannula J.О. and Fagerström Briger. Finland Fights: for Home, Faith and Country, 1939–1940. Helsinki: Suomen Kirja [1940].

Heinrichs Erik. Mannerheimgestalten: 2. Marskalken av Finland Mannerheim’s Image. Vol. 2, Marshal of Finland. Helsinki: Holger Schildts, 1958.

Hodgson John H. Communism in Finland: A History and Interpretation. Princeton: Princeton University Press, 1967.

Horne Alistair. To Lose A Battle: France 1940. Boston: Little Brown, 1969.

House Report No. 2684. Part 13. 83rd Congress. 2nd Session. Union Calendar No. 929, «Communist Takeover and Occupation of Lithuania». 31 December 1954 (Government Printing Office, 1955).

Ilmatieteelliset Havainnot Suomessa [Meteorological Observations in Finland], Vuonna 1939 [in 1939]. Vol. 38. Part 1. Helsinki: Ilmatieteellinen Keskuslaitos, 1953.

Ilmatieteelliset Havainnot Suomessa [Meteorological Observations in Finland], Vuonna 1940 [in 1940]. Vol. 40. Part 1. Helsinki, I. K.,

1955.

International Boundary Study No. 74, Finland – USSR Boundary, issued by The Geographer, U. S. Dept, of State, 1 February 1967.

Isakov I.S. The Red Fleet in the Second World War. London, Hutchinson, 1947.

Jackson J. Hampden. Finland Since the Armistice // International Affairs. London, October 1948. P. 505–514.

Jakobson Max. The Diplomacy of the Winter War. Cambridge: Harvard University Press, 1961.

Järvinen Y.A. Suomalainen ja Venäläinen Taktiikka Talvisodassa. Helsinki: Werner Söderström, 1948.

Jutikkala Eino. A History of Finland. N. Y.: Frederick A. Praeger,

1962.

Jutikkala Eino. Two Essays on Finnish History. Helsinki: Werner Söderström, 1960.

Karhunen Veikko. Raatteen Tie. Helsinki: Werner Söderström, 1970.

Kerr Walter. The Russian Army – Its Men, Its Leaders and Its Battles. N. Y.: Alfred A. Knopf, 1944.

Khrushchev Nikita S. [?] Khrushchev Remembers. Boston: Little Brown, 1970.

Kilkki Pertti. Talvisodan Suojajoukkotaistelut Karjalan Kannaksella H Tiede ja Ase. 1969. No. 27. P. 100–157.

Kilkki Pertti. Mannerheim-Linjaa Lännestä ja Idästä // Uusi Suomi, 12 January 1969. P 3.

Korhonen Arvi. Viisi Sodan Vuotta. Porvoo: Werner Söderström,

1963.

Krosby Hans Peter. Finland, Germany and the Soviet Union, 1940–1941: the Petsamo Dispute. Madison: University of Wisconsin Press, 1968.

Krosby Hans Peter. The Communist Power Bid in Finland in 1948 I/ Political Science Quarterly. June 1960. P. 229–243.

Kukkonen E.W. Tolvajärven ja Ilomantsin Taistelut. 1939–1940. Helsinki, Otava, 1955.

Langdon-Davies John. Invasion in the Snow. Boston: Houghton Mifflin, 1941.

Liddell Hart B.H. (ed.) The Red Army. N. Y.: Harcourt, Brace,

1956.

Lundin C. Leonard. Finland in the Second World War. Bloomington; Indiana University Press, 1957.

Luukkanen Eino. Fighter Over Finland. London: Macdonald, 1963.

Luukkonen Fanni and Viherjuuri H.J. Lotta-Svärd. Helsinki: Otava, 1937.

Maisky Jvan. Memoirs of a Soviet Ambassador: the War 1939–1943. London: Hutchinson, 1967.

Mannerheim Carl G. The Memoirs of Marshal Mannerheim. N. Y.: E.P. Dutton, 1954.

Mannerheim Carl G. Across Asia from West to East in 1906–1908.

2 Vol. Helsinki: Suomalaisen Kirjallisuuden Seuran Kirjapaino, 1940.

Anatole G. Finland Between East and West. Princeton: Van Nostrand, 1956.

Мерецков KA. На службе народу. M.: Политическая литература, 1968.

Mikola Keijo J. et ai. (eds.) Suomen Puolustusvoimat Ennen ja Nyt Helsinki: Werner Söderström, 1959.

Mikola Keijo J. et ai. The Finnish Wars, 1939–1945 // La Revue Jnternationale d’Histoire Militaire. 1961. No. 23, P. 241–257.

Nazi-Soviet Relations 1939–1941; Documents from the Archives of the German Foreign Office, ed. by Raymond J. Sontag and James S.

Beddie. U. S. Dept, of State, Government Printing Office, 1948.

The New York Times, 1939 et seq.

Ogorkiewicz Richard M. Armour: A History of Mechanized Forces. London: Stevens & Sons, 1960.

Öhquist Harold. Vinterkriget 1939–1940: Ur Min Synvinkel. Stockholm: Fahlcrantz and Gumaelius, 1949.

Öhquist Harold. Comments on the War in Finland, 1939–1940 (unpublished translation from Militar-Wochenblatt, 4 April 1941, by Translation Section, Army War College, Washington, D. C.).

Oreshin. Politruk Oreshin Päiväkirja – The Diary of Politruk Oreshin, Helsinki, Tilgmannin Kirjapaino (частное издание в 152 экземплярах для лорда Карлоу), 1941.

Österman Hugo. Neljännesvuosisata Elämästäni. Helsinki: Werner Söderström, 1966.

Outline History of the USSR. Moscow, FLPH, 1960.

Paavolainen Jaakko. Poliittiset Väkivaltaisuudet Suomessa 1918. Vol. I. Helsinki: Tammi, 1967.

Palmunen Einar. Tampereen Rykmentin Suojapataljoona Talvisodassa. Hämeenlinna, Arvi A. Karisto, 1963.

Peitsara Major T. A Short General Survey of the War between Finland and Russia in the Winter of 1939–1940 // The Army Quarterly. London, October 1941.

Perret Jean-Louis. La Finlande en Guerre. Paris: Payot, 1940.

Rintala Marvin. Three Generations: The Extreme Right Wing in Finnish Politics. Bloomington: Indiana University Press, 1962.

Rintala Marvin. The Politics of Gustaf Mannerheim // Journal of Central European Affairs. April 1961. P. 67–83.

Rodzianko Paul. Mannerheim: An Intimate Picture of a Great Soldier and Statesman. London: Jarrolds, 1940.

Sade-ja Lumihavaintoja Suomesta Vuonna 1940. Vol. 40. Part 2. Helsinki: Ilmatieteellinen Keskuslaitos, 1951.

Schöpflin George The New Finnish Government // The World Today, August 1970. P. 317–321.

Schwartz Andrew J. America and The Russo-Finnish War. Washington: Public Affairs Press, 1960.

Seppälä H. and Kilkki, P. Neuvostoliiton Maavoimat Talvisodassa 1939–1940 // Sotilas Aikakaus Lehti. January 1967. P. 5—10.

Sherwood Robert E. Roosevelt and Hopkins: An Intimate History, rev. ed. N. Y.: Harper & Bros., 1950.

Siilasvuo H.J. Suomussalmen Taistelut. Helsinki. Otava, 1940.

Siilasvuo H.J. Kuhmo Talvisodassa. Helsinki, Otava, 1944.

Smith C. Jay. Finland and the Russian Revolution 1917–1922. Athens: University of Georgia Press, 1958.

Soloviev Mikhail. My Nine Lives in the Red Army. N. Y.: David McKay, 1955.

The Soviet Union – Facts and Figures 1960. London, 1960.

ST (Sotahistoriallinen Tutkimuslaitos), Helsinki, архивные документы:

86 War Diary of Third Army Corps, 21.12.39—8.1.40.

207—208/S.N. Staff Study of Task Force Susi’s Operations by Colonel Paavo Susitaival.

720:5 War Diary of Bicycle Battalion PPP 7, 18.10.39–24.4.40.

Colonel A.O. Pajari files:

929:5 (Pajari file No. 5) Battle Descriptions and Documents from the Front of Tolvajarvi

4/JR-16 Report of statement of commander of 4th Company, Reserve Captain U. Isotalo.

5/JR-16 Report of [5th] company commander, Reserve Captain A. Heinivaho. Addenda to above report by Reserve Lt. Pohjavirta of Second Machine Gun Company.

6/JR-16 Report of [6th] company commander, Reserve 2nd Lt. M. Siukosaari.

The action of the Third Battalion in the so-called Sausage Rebellion 10–11 December.

Daily report of action of Task Force P., 6—23 December.

Report of the battle of Ägläjärvi, 21–22.12.39.

A man of Häme as a soldier.

Some words on our [JR-16] qualifications when leaving for the Winter War.

929:7 Battle activities of those who distinguished themselves in the battles of Tolvajärvi-Aittojoki as described in the recommendations for decoration.

Description of activities of the commander of the 9th Company of JR 16, Reserve Captain Eero Kivelä.

Description of action of Sergeant 1st Class Vilho H. Reinikka.

Description of activities of Reserve Corporal Toimi S. Mutka.

1085 Survey of the most important battle phases of Task Force P. on the Tolvajärvi-Aittojoki Front in the war of 1939–1940. (Written in 1941 by Colonel A.O. Pajari.)

1204 War Diary of Task Force Pajari, 19.2—26.3.1940 (see also ST file 3687 below).

1649–1650 War Diary of 8th Company, JR-65.

1654–1660 War Diary of Third Machine Gun Company, JR-65.

1677 War Diary of Third Battalion, JR-65.

1717a War Diary of Detachment Hannell, 9.10.39—7.12.39 and Group Talvela, 8.12.39–13.3.40.

3687 War Diary of Task Force Pajari, 7.12.39–18.2.40 (see also ST file 1204 above).

3688 War Diary of Third Battalion, JR 16, 28.12.39–30.3.40 (see also ST file 3743 below).

3732 War Diary of First Battalion, JR-16, 29.10.39–30.3.40.

3737:2 War Diary of Second Battalion, JR-16, 13.10.39–30.3.40.

3743 War Diary of Third Battalion, JR-16, 5.12.39–27.12.39 (see also ST file 3688 above).

3948:5 War Diary of Fifth Division, 14.10.39–25.2.40.

3948:7 Battle Reports and Copies of War Diaries of JR-13, 11.2– 13.3.40.

4646 War Diary of Independent Battalion ErP-9, 7.10.39–24.1.40.

P 506:1 War Diary of First Division, 9.12.39—6.1.40.

Pajari File 22 (Battle maps of Tolvajarvi campaign).

T248—249 War Diary of Tenth Division, 25.11.39—7.4.40.

T255—256 War Diary of Ninth Division.

Til 17—1122 War Diary of 9th Company, JR-16.

T1835a-c General Tuompo’s operational order to 9th Division and Task Force Susi, 30 December 1939.

T9386 War Diary of First Brigade, 6.12.39–29.12.39.

Study of Soviet Tactics and Techniques [Staff study by Eino Lassila and Erkki Lahdenpera], The Infantry School, Fort Benning, Ga. 1949 [1950].

Suomalainen Victor. The Battle of Suomussalmi // Military Review, Fort Leavenworth, December 1949. P. 54–62.

Suomen Kuvalehti 18 February 1967, 27 May 1967, 27 January 1968, 30 October 1970.

Tanner Väinö. The Winter War: Finland Against Russia 1939–1940. Stanford, Standford University Press, 1957.

The Times. London, 1939 et seg.

Tuominen Arvo. The Northern Countries and Communism // The Norseman, July-August 1954. P. 217–229.

Tuompo W.E. and Karikoski V.A.M. (eds.) Kunnia-Isänmaa: Suomen ja Neuvostoliiton Sota 1939–1940. Helsinki: Kivi, 1942.

Tuompo W.E. Sotilaan Tilinpäätös. Helsinki: Werner Söderström, 1967.

Upton Anthony. Finland in Crisis 1940–1941: A study in smallpower politics. London: Faber & Faber, 1964.

Upton Anthony. End of the Arctic War, History of the Second World War (London, Purnell & Sons, in cooperation with the Imperial War Museum). Vol. 5. No. 16. P. 2225–2232.

United States [National] Archives:

OKL – Records of HOS, German Air Force High Command, Microfilm No. T-321, Roll 126, Document OKL 2614, Frame 19 [German intelligence report on General (Kurt) Martti Wallenius].

OKW – Records of HQS, German Armed Forces High Command, Microfilm No. T-77, Roll 896, Frames 5647901-02.

RG 165, War Dept. General Staff M.L.D.:

File No. 2037–2100—27, 3 March 1940. Military Attache Huth-steiner, Helsinki, to G2, relaying Finnish GHQ report on Soviet land forces as of 25 February 1940.

File No. 2037–2100—31, 9 May 1940. Military Attache, Helsinki, to G2, transmitting translation of orders issued by Soviet corps commander on 9 December 1939, etc.

File No. 2657-D-1054—25, 2 April 1940. Huthsteiner to G2, relaying Finnish General Staff report on Soviet land forces as of midFebruary 1940.

File No. 2682—32—1, 20 March 1940. Huthsteiner to G2, report on visit of Captain R.M. Losey to Finnish air units and discussions at same.

File No. 2682—33—2, 2 May 1940. Military Attache M. F. Scanlon, London, to G2, relaying data on Finnish aircraft losses obtained from Finnish Minister in London.

File No. 2682—33—3, 21 May 1940. Huthsteiner to G2, relaying data from Finnish General Staff on Soviet bombing raids, damages, casualties.

U. S. Army Command and General Staff School, Lesson Plan R6480/6, School Year 1965–1966, «Division Operations – Mountain and Northern Regions», Annex B, «Historical Example: The Battle of Suomussalmi-Kuhmo 1939—40».

U. S. Army. The German Campaign in Russia: Planning and Operations (1940–1942), Department of the Army Pamphlet No. 20– 261a, March 1955.

U. S. Army. Warfare in the Far North, Department of the Army Pamphlet No. 20—292, October 1951 (prepared by Dr. [General] Waldemar Erfurth).

U. S. Military Academy. The Soviet-Finnish War 1939–1940, West Point, 1943. (Because this pamphlet was classified when first published, its distribution was limited to appropriate U. S. Government offices.)

The USSR and Finland. N. Y.: Soviet Russia Today, 1939.

U. S. State Department, Bulletin. Vol. I, No. 20, 11 November 1939.

U. S. State Department, Bulletin. Vol. I, No. 23, 2 December 1939.

U. S. State Department, Bulletin. Vol. I, No. 25, 16 December 1939.

U. S. State Department files: 760 D.61.

244 Min. Schoenfeld (Helsinki) to State, 12 October 1939, reevacuation of cities, etc.

476 Schoenfeld to State, 24 November 1939, relaying Military Attache (Hayne) report on mobilization.

510 Schoenfeld to State, 30 November 1939, re Soviet air raids on Helsinki that date.

512 Attache Hayne to State, 30 November 1939, relaying Finnish Army reports of Soviet air, artillery, and patrol action.

551 Thurston (Moscow) to State, 1 December 1939, re Soviet radio announcement on outbreak of hostilities.

561 Ambassador Steinhardt (Moscow) to State, 1 December 1939, re Soviet radio statement on «People’s Government of Finland».

582 Schoenfeld to State, 3 December 1939, relaying Finnish General Staff reports on military operations as of 2 December 1500 hours.

583 Schoenfeld to State, 3 December 1939, re Tanner’s opinion of members of «Terrijoki Government».

681 Steinhardt to State, 8 December 1939, re Potemkin’s remark to member French Embassy on duration of war.

1046 Schoenfeld to State, 4 January 1940, relaying McClintock memo of 1 January on background of war.

1207 Min. Florence Harriman (Oslo) to State, 10 February 1940, re conversation with publisher William L. White on his visit to Finnish front.

1297 Higgs (Secretary of U. S. Legation in Finland) to State, 6 February 1940, transmitting Finnish Information Central pictures of air raid damage.

1347 McClintock to State, 29 February 1940, memo on war, 10 December 1939—1 Mar. [sic] 1940.

1349 Schoenfeld to State, 20 February 1940, transmitting translation of Mannerheim’s 17 February proclamation to troops and comments thereon.

1429 Attache (Helsinki) report, 9 April 1940, on Swedish volunteer corps.

1433 Schoenfeld to State, 26 April 1940, relaying McClintock memo, 25 April, on conclusion of war and boundary settlement complications.

1455 Schoenfeld to State, 28 May 1940, transmitting press report on completion of POW exchange, with numbers involved.

701.6160 P/22 Wiley (Riga) to State, 11 May 1940, re Derevyanski.

Uusi Suomi, 4 June 1967.

Usva К. Battles of the Winter War in Northern Finland (unpublished study financed by Suomen Sotatieteellinen Seura for the ST, 1971).

Warner Oliver. Marshal Mannerheim and the Finns. London: Weidenfeld & Nicolson, 1967.

Woodward Llewellyn. British Foreign Policy in the Second World War. London, 1962.

Wuorinen John H. A History of Finland. N. Y.: Columbia University Press, 1965.

Wuorinen John H. (ed.) Finland and World War II. N. Y.: The Roland Press, 1948.

Ylinen Pekka. Tolvajärven Taistelun Kokemuksia [Experiences of the Battle of Tolvajarvi] // Kansa Taisteli, 15 February 1969. P. 36–38.

Yrttimaa J. The Part Played by Women in the Present Struggle in Finland» (substance of a lecture given 28 January 1940, distributed by Rev. J. Yrttimaa, Montreal).

Александров Г. и др. (ред.) Политический словарь. М.: Госполитиздат, 1940.

Большая советская энциклопедия. 2-е изд. Т. 39. М.: Изд-во. БСЭ, 1956.

Викторов И.Г. и др. СССР в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. М.: Воениздат, 1970.

«Военная мысль», 1940 и далее.

Воронов Н.Н. На службе военной. М.: Воениздат, 1963.

Деборин Г. Вторая мировая война: военно-политический обзор. М.: Прогресс.

Зензиное В.М. Встреча с Россией: Как и чем живут в Советском Союзе. Письма в Красную армию. N. Y. (частное издание), 1945.

Зырянов П.И. и др. (ред.) Пограничные войска СССР 1939 – июнь 1941. М.: Наука, 1970.

Игнаткович Г.Р. (ред.) Флот в боях с белофиннами: 1939—

1940. М.: Военно-морское изд. НКВМФ СССР, 1942.

Коган Я. и Толчено в а Н. (ред.) Бои на Карельском перешейке. М.: Госполитиздат, 1941.

Комсомольская правда, 8 марта 1940 г.

Красная звезда, 1939 и далее.

Кузьмин Н.Ф. На страже мирного труда (1921–1940 гг.). М.: Воениздат, 1959.

Летопись советской внешней политики 1917–1967. М.: Политиздат, 1968.

Литературная газета, 25 февраля 1964 г.

Матросов Ф.Ф. (ред.) Бои в Финляндии. В 2 т. 2-е изд. М.: Воениздат, 1941.

Матросов Ф.Ф. (ред.) Разгром линии Маннергейма. 2-е изд. М.: Воениздат, 1941.

Поспелов П.Н. и др. (ред.) История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945. М.: Воениздат. Т. I. 1960 и Т. IV. 1962.

Поспелов П.Н. и др. (ред.) Великая Отечественная война Советского Союза 1941–1945: Краткая история. М.: Воениздат, 1965.

«Правда», 1939 и далее.

Романов П. Финляндия и ее армия. М.: Воениздат, 1937.

Ротмистров П.А. (ред.) История военного искусства. М.: Воениздат, 1963.

Севастьянов Г. (ред.) История 54-й стрелковой дивизии // На страже Родины. Л., 1941.

Штеменко С.М. Советский Генеральный штаб на войне. М.: Прогресс, 1970.

Советская историческая энциклопедия. Т. 7 и 8. М.: Советская энциклопедия, 1965.

Справочник по вооруженным силам Белой Финляндии [Москва], РККА (с пометкой «Для служебного пользования»), н.д. [1940].

СССР в цифрах в 1967 году. М.: Статистика, 1968.

Твардовский А. С Карельского перешейка. Из фронтовой тетради // Новый мир. 1969. №. 2. Р. 116–160.

СССР в цифрах за 1959 г. М., 1960.

Примечания

1

Здесь и далее перевод Л.П. Бельского.

2

Yleinen hatatila – чрезвычайное положение (фин.}.

Content

Аллен Фрэнк Чу
Эпопея советско-финской Зимней войны 1939–1940 годов. Сухопутные, воздушные и морские операции

Предисловие

Введение Необъявленная война

Глава 1 Дуракам закон не писан

Глава 2 Конец туристического сезона

Глава 3 Белое Рождество

Глава 4 «Белая смерть»

Глава 5 Затишье перед бурей

Глава 6 Буря

Глава 7 Одиннадцатый час

Глава 8 Антракт

Глава 9 Эпилог

Комментарии

Библиографический список источников

Примечания