Александрия Рихтер, Алиса Бодлер, Анна Сешт, Валерия Шаталова, Герман Рыльский, Дарья Урбанская, Екатерина Каретникова, Мария Дубинина, Олег Крамер, Светлана Васильевна Волкова, Сора Наумова, Тамара Рыльская, Хельга Воджик, Юлия Кот, Юлия Фим

Чудеса под снегом. Рассказы о любви и волшебстве в большом городе

© Бодлер А., текст, 2024, © Рихтер А., тест, 2024, © Кот Ю., текст, 2024

© Сешт А., текст, 2024, © Рыльский Г.В.; Рыльская Т.П., текст, 2024

© Шаталова В., текст, 2024, © Урбанская Д., текст, 2024

© Каретникова Е., текст, 2024, © Фим Ю., текст, 2024

© Волкова С., текст, 2024, © Дубинина М.А., текст, 2024

© Наумова С., текст, 2024, © Воджик Х., текст, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Самая холодная ночь за сто лет. А. Рихтер

1

Winter kommt! Winter kommt!

Flocken fallen nieder[1].

Самолет взлетел, и уши, как обычно, заложило. Анна смотрела в иллюминаштор: земля, нарезанная полосками, быстро исчезала за плотными облаками. Наконец-то она сможет вздохнуть спокойно. Ну, или почти. Почувствовать себя в безопасности у нее получится лишь тогда, когда ее ноги вновь коснутся земли. Самолет качнуло, и она вздрогнула. Неужели турбулентность?.. Уже?

В кресле рядом с ней сидел показавшийся ей немного странным мужчина в годах. На нем был твидовый костюм винного цвета и совсем не подходящий, даже несколько вульгарный галстук желтый, с мелкими коричневыми оленями. «Настоящее преступление перед модой», – подумала Анна. Впрочем, чужой стиль или его отсутствие не должны были ее волновать.

– Могу я предложить вам воды? Или, может быть, сока? – спросила стюардесса в черном строгом костюме с оранжевым платочком на шее.

С оранжевым?.. Разве они всегда были такого цвета? Или дело в том, что Анна давно не летала этой авиакомпанией?

– Прошу прощения… – снова обратилась к ней стюардесса.

Анна, будто очнувшись, пробормотала:

– Воду, пожалуйста. И как можно холоднее.

Стюардесса отошла, и мужчина, подмигнув, обратился к Анне с вопросом:

– Не боитесь замерзнуть? Говорят, новогодняя ночь в Бонне будет самой холодной за последние сто лет. Я бы не рискнул пить что-то ниже 45 градусов.

Если Анна что и ненавидела больше, чем летать на самолетах, так это внезапно заговаривавших с ней незнакомцев.

– Я рискну, – коротко ответила она, всем своим видом показывая, что не намерена продолжать разговор.

– Ого! Смотрю, вы настроены решительно, – заметил мужчина и, отстегнув ремень безопасности, повернулся к ней.

Анна подняла взгляд – широкое лицо незнакомца было в крупных морщинах, мелких пигментных пятнах и веснушках. Нос картошкой, а глаза… В глазах светилась доброта. Его улыбка была по-детски беззаботной. Анна почувствовала неловкость за свой резкий ответ.

– Вы в Бонн по работе? Или родных решили навестить? – продолжил сосед, явно настроившись поболтать.

И Анна тут же вновь рассердилась. «Вам-то что за дело», – хотела огрызнуться она, но сдержалась и лишь сухо сказала:

– У меня в Бонне дела.

Ну, теперь-то он уж должен понять, что светской беседы не выйдет. Однако добродушный господин намека не понял. Или сделал вид, что не понял.

– Канун Нового года – идеальное время для небольшого путешествия, не правда ли? Я вот не очень люблю покидать родной дом, но раз в году…

Его слова журчали бесконечным потоком. Время от времени слух Анны выхватывал из него отдельные слова: «снег», «елка», «игрушки»…

Самолет опять качнуло, и Анна вздрогнула.

– …столько счастья, столько улыбок! – продолжал мужчина, словно не замечая полного отсутствия реакции с ее стороны. – А как-то я отвлекся, и едва не перевернулся вместе со всеми подарками. Чуть все кости не переломал, представляете?

Анна зачем-то кивнула.

– Ну и ну. А вот я никогда ничего себе не ломала.

Хотя это было неправдой. Еще в школе, несколько раз, играя в волейбол и неудачно отбив мяч, она ломала пальцы рук. Но она надеялась, что надоедливый сосед хотя бы с третьего раза поймет, что у нее нет ни малейшего желания поддерживать беседу.

– Извините, – подняла Анна руку, увидев проходившую мимо стюардессу. – Я просила воды.

– Да-да, сейчас, – улыбнулась та и поправила платок на шее. – Может быть, хотите вегетарианский сэндвич с рукколой и солеными огурцами?

– Просто принесите воды.

Анна потерла переносицу. Сколько еще до конца полета? Пятнадцать минут? Полчаса?

– О, я ведь не представился! – Мужчина вдруг протянул ей руку. – Я Отто. Отто Майер.

– Очень приятно, герр Отто… – она слабо пожала его руку. – Меня зовут Анна.

– А я вас узнал! – весело заметил он. – Сначала думал, что обознался, но теперь пригляделся и понял – это же вы!

Оттянув галстук, будто тот начал его душить, он негромко пропел:

– «Вид твой распугал всех ко-о-оз, ах, проклятый варикоз… Покупай скорей наш гель – будет…»

– Да-да, – Анна сердито посмотрела на него, мечтая, чтобы он замолчал. – Это я. Девушка из рекламы геля от варикоза. Прошу вас, тише!

Отто поднял руки в примирительном жесте:

– Понимаю! Фанаты…

Анне стоило больших усилий не закатить глаза.

– Спасибо за понимание, – проговорила она.

Стюардесса наконец принесла воды, Анна сделала несколько больших глотков и отвернулась к иллюминатору. Лучше весь полет трястись от ужаса, чем слушать давно осточертевший ей рекламный джингл в исполнении соседа.

Средство против варикоза… Анна ненавидела его даже больше, чем перелеты и случайные разговоры.

Одно необдуманное решение, и вот уже все вокруг при виде тебя начинают напевать эти проклятые строчки. Она вздохнула. Ей было двадцать лет, и она мечтала работать на телевидении. Кто знал, что все так обернется? Ролик с ее участием вошел в топ-10 самых надоедливых реклам года по версии местной газеты, а в интернете можно найти больше ста пародий. Ее останавливали на улице, с ней фотографировались, даже фотожабы делали! Вот только никто не знал, насколько все это отравляло ее жизнь. Никто не знал, что ей приходилось выслушивать от телепродюсеров и кастинг-директоров… Никто не знал, что она чувствовала, когда вместо серьезной работы ей предлагали сниматься в рекламе сомнительных товаров или приглашали на третьеразрядное шоу талантов…

– Грязный пиар – тоже пиар, – сказал ей как-то Франц, друг детства.

Раньше они были неразлучны, но последние семь лет лишь изредка созванивались. – Они еще пожалеют, что не давали тебе нормальную работу. Но однажды ты станешь самой популярной ведущей Das Erste[2] и твой телефон будет разрываться от звонков!

Анна не спорила – он ведь так старался ее подбодрить. Но все понимали, что ее карьера безнадежно испорчена. Анна из кожи вон лезла, чтобы смыть с себя это пятно варикозного позора. Но ей уже двадцать семь, и последние пять лет она продает двери. Ах, простите, – не просто двери, а «двери высшего качества по приятным ценам». Дуб, орех, экзотические породы. Доставка, установка, гарантия.

– Боитесь летать? – голос Отто раздался над ее ухом, словно протрубили в горн.

– Что? Почему вы так решили?.. – рассеянно спросила Анна.

– Вы так стиснули этот бедный стаканчик… У вас что, с ним личные счеты?

Это была просто дурацкая болтовня. Но Анну она почему-то развеселила.

– Да. Он из пластика, а я этого не одобряю.

Отто посмотрел на нее так, что ей стало не по себе. Ей вдруг показалось, что она испортила ему настроение. А еще – что ему все о ней известно: о неудачах на работе; о помолвке, расторгнутой за две недели до свадьбы; даже о «сникерсе», который она надкусила в зале ожидания и бросила в сумку, и теперь подкладка вся в шоколаде и липкой карамели…

– Какие у вас планы на Новый Год? – спросил Отто с прежним добродушием, и наваждение рассеялось.

– Планы?.. – вздохнула Анна.

Не было у нее никаких планов. Только глупая идея, пробудившая ностальгию и заставившая отправиться в путь.

Когда она сказала маме, что хочет съездить в старый дом бабушки Милдред, та несколько минут молчала. Анна даже подумала, что их разъединили.

– Детка… – начала мама, – может лучше приедешь к нам? Я куплю в лавке у Ганса твои любимые берлинеры[3], посмотрим «Ужин на одного»[4]. Мы давно не собирались вместе.

– Нет, мам, не хочу, чтобы вы меняли планы из-за меня. Я же знаю, вы уже договорились встретиться с друзьями.

– Ну и что? На Рождество ты не смогла приехать из-за работы, так может, хоть на Новый год? Мы все отменим!

– Даже не думай! – строго проговорила Анна. – Я заеду в бабушкин дом, а потом сразу в отель. Встречу Новый год и полечу обратно.

– Ты уверена? – в мамином голосе еще звучали сомнения. – Точно не хочешь к нам? А что Маттэо об этом думает?

Анна ответила только на первый вопрос.

– Точно, мам.

– Давай я хоть Францу позвоню, думаю, он с радостью составит тебе компанию. Вы же так любили этот дом. Как вспомню…

– Ни в коем случае! – перебила ее Анна. – У него полно дел. В последний раз, когда мы с ним говорили, он жаловался, что даже позавтракать не всегда успевает, а ты хочешь, чтобы он тащился на другой конец страны!

– Берлин не так уж и далеко, – вздохнула мама. – Но как скажешь. Если вдруг передумаешь, напиши. Люблю тебя.

– И я тебя, – сказала Анна и убрала телефон в карман.

* * *

– Анна? – Отто вопросительно смотрел на нее. – Вам не хочется об этом говорить? Я лезу не в свое дело?

Она хотела ответить что-нибудь уклончивое, но слова застряли в горле. Отто вдруг потянулся к ней, накрыл большой горячей ладонью ее замерзшую руку и по-отечески улыбнулся. Все ее чувства вдруг обострились… Перед глазами возник камин с тлеющими в нем углями, она чувствовала запах еловых веток, ощущала на губах вкус лимонада, который им с Францем разрешали пить только по праздникам. Она удивленно уставилась на соседа и как только открыла рот, слова полились сами.

– Когда я была маленькой, мы часто встречали Новый Год у моей бабушки. Гостей было столько, что я даже сосчитать их не могла. Кажется, взрослые соревновались, сколько друзей поместится в доме. Это было самое лучшее время в моей жизни.

– Почему? – спросил Отто, не убирая руки.

– Мне никогда не бывало там скучно. Я играла или помогала дедушке Бернару готовить имбирное печенье. Мне так нравилось наряжать елку!.. И там… Понимаете, там я никогда не чувствовала себя одиноко, – улыбнулась она. – Мы веселились, гадали на расплавленном олове, а как-то Франц привез мне леденцы Berlingot, которые тетушка Уна купила для него в Париже. Мы поспорили, кто сгрызет больше конфет. У меня откололся кусочек переднего зуба, а Францу стало плохо, и теперь у него аллергия на сладкое…

– Вам, наверное, здóрово досталось… – заметил Отто.

– Нет, бабушка кого угодно могла успокоить, – Из ее глаз вдруг полились слезы, но она этого не заметила. – Даже мою маму, которая любую мелочь может раздуть до масштабов вселенской катастрофы.

Он замолчала, слова комом встали в горле.

– Ее больше нет, да? Вашей бабушки? Вы летите не к ней?

Анна закрыла глаза.

– Да, – с трудом проговорила она. – Бабушка умерла десять лет назад, когда мне только исполнилось семнадцать. Ее долгое время мучил кашель, но она все откладывала поход к врачу. А потом уже было слишком поздно…

Она прерывисто вздохнула.

– Дом так и не продали. У мамы хватило сил только на то, чтобы сложить вещи в коробки. Раз в год, конечно, папа заводит разговор о том, что земля стоит дорого, и мы могли бы неплохо заработать, если бы наконец разобрались с документами. Но мама не хочет продавать этот дом. Думаете, это глупо?

– Не возьмусь судить о поступках вашей матери, – сказал Отто, а затем добавил: – Но почему бы вам самой не поселиться в этом доме? Судя по всему, вы его любили.

Анна помрачнела и отстранилась. Странные ощущения покинули ее. Она похолодела: с чего это она вдруг так разболталась с незнакомцем?

– Я не могу, – ответила она и, коротко извинившись, отвернулась.

Остаток полета Анна ругала себя за излишнюю откровенность. «И кто только тянул тебя за язык? – упрекала она себя. – Еще рассказала бы, где документы лежат. А заодно и пин-код от банковской карты назвала».

Анна даже не заметила, как самолет приземлился. Все ее мысли вертелись вокруг предстоящей поездки по заснеженной дороге. Ей хотелось выйти одной из первых, поэтому она отстегнула ремень и протиснулась мимо Отто в проход, забитый людьми.

– Анна! – окликнул ее сосед.

Она оглянулась. Отто все еще сидел в кресле, будто вообще не собирался вставать.

– Вы все делаете правильно. Милдред будет счастлива, что вы наконец-то собрались ее навестить!

Глаза Анны широко распахнулись, она остановилась, но кто-то нетерпеливо подтолкнул ее к выходу.

«Я ведь не говорила, как зовут бабушку…» – пронеслось у нее в голове, но спешившие к выходу пассажиры увлекли ее за собой.

«Дождусь его у трапа, – подумала Анна. – Что за фокусы?!»

На улице было холодно. Анна спрятала нос в воротник пальто.

«А что, если это какой-нибудь престарелый фанат? И теперь будет преследовать меня? Что еще ему известно, кроме бабушкиного имени? Адрес родителей?.. Ой, мамочки!.. Тогда нужно бежать без оглядки, а не топтаться тут, поджидая его».

И она нырнула в автобус, который должен был отвезти ее в здание аэропорта.

2

Es ist kalt. Es ist kalt.

Weiss ist alles wieder[5].

Анна уже несколько минут сжимала в руке ключи, но все не решалась подойти к двери. Дом бабушки Милдред совсем не изменился с тех пор, как она была тут в последний раз. Все выглядело так же, как и девять лет назад.

Конечно, стоило приглядеться, – и можно было заметить признаки того, что дом долго простоял заброшенным. Об этом свидетельствовала и потускневшая, потрескавшаяся краска на зеленой входной двери; и окна, которые раньше с такой любовью украшали гирляндами. Теперь стекла помутнели, лестница, ведущая на крыльцо, покосилась и почти утонула в сугробах, с крыши свисала бахрома сосулек.

– Ну, здравствуй, пряничный домик, – прошептала Анна. Так она называла его в детстве. – Давно не виделись.

Внезапно налетел порыв ветра, она приняла это за добрый знак и шагнула вперед.

* * *

Внутри пахло сыростью и чем-то прокисшим. Анна щелкнула выключателем, но свет не зажегся. «Хорошо, что я приехала пораньше, – подумала она. – Через час тут совсем стемнеет».

В доме было прохладно, поэтому снимать пальто она не стала.

Полумрак добавлял всему загадочности, чехлы на мебели нагоняли тоску.

– Как же это все… – произнесла Анна и остановилась, подбирая слово. – Неправильно…

Где мигающие гирлянды? Где ель с большими стеклянными шарами и разноцветной мишурой? Она бы все на свете отдала, чтобы снова почувствовать запах дымящегося раклета[6], который дедушка готовил к их приезду.

Анна прикоснулась к темному чехлу, которым был накрыт диван. Ей вдруг захотелось узнать – выцвела ли ярко-оранжевая обивка или осталась прежней? Ухватившись за край чехла, она сдернула его на пол. В воздух поднялся столб пыли, а обивка… все же выцвела.

Усевшись на диван, Анна достала телефон, чтобы посмотреть, сколько времени. 16.01. «Может, все-таки позвонить Францу? Но зачем?.. Он наверняка готовится отмечать Новый Год с друзьями. Нет, ни к чему это», – решила она.

Перед ней громоздились картонные коробки. Некоторые были так набиты вещами, что, казалось, стоит до них дотронуться, как они лопнут. Анна подтащила одну поближе, открыла. Первым, что попалось ей на глаза, оказалась пожелтевшая от времени открытка с милой картинкой: двое ребятишек в зеленых курточках и смешных шапках с помпонами лепят огромного снеговика. Девочка старательно прилаживает вместо глаз черные пуговицы, мальчик протягивает ей морковку – сделай ему нос! Поверх смешных нарисованных рожиц неровно наклеены их с Францем лица. Анна вспомнила, как они вырезáли их из фотографии, которую стащили из семейного фотоальбома Франца. И выражение лица его мамы, когда она увидела, что общий снимок испорчен.

«Любимой Милдред – от Франца, будущего профессионального футболиста, и Анны, которая станет ведущей новостей!» – перевернув открытку, прочитала Анна.

На ее лице появилась глупая улыбка. Она вновь заглянула в коробку, представляя, что перед ней сундук с сокровищами. Чего там только не было! Даже фантики от ее любимых конфет, старые деревянные игрушки, тетради, письма, открытки. Много открыток… Анна осторожно и с любовью перебирала вещи. Вынула фотографию в рамке, стерла пыль со стекла. Фигура отца на переднем плане была размазана – установив на комод фотоаппарат с автоспуском, он метнулся обратно, чтобы успеть присоединиться к остальным, но не успел, и на фотографии вместо него появилось размытое пятно, над которым четко проступала корона. Мама, уже сообразившая, что ежегодный снимок для семейного альбома безнадежно испорчен, взмахнула руками. Оленьи рога на ее голове съехали на бок. Ее лучшая подруга – Лаура, мама Франца – державшая в руке красную свечу, смотрела в объектив и улыбалась так, будто снималась в рекламе зубной пасты. Ее муж Йохан хохотал, держась за живот. Анна стояла впереди и кривлялась, Франц у нее за спиной показывал рожки.

Снимок никому не понравился, а бабушка его сохранила и даже поместила в рамку.

Анна бросила фотографию обратно в коробку, хлопнула по дивану ладонью.

«Не стоило сюда приезжать, – подумала она. – Глупая, глупая! С чего я решила, что это какой-то знак? Кто вообще верит в знаки, когда тебе почти тридцать?»

Проверяя почту в свой последний день в мюнхенской квартире, она заметила ярко-синий буклет, на котором причудливыми буквами было написано: «Возвращайся туда, где тебе всегда хорошо». Анна так и не поняла, что это была за реклама, но слова засели в ее голове. И путешествие в Бонн показалось ей хорошей идеей. Что ей было терять? С работы, которой она посвятила несколько лет жизни, ее уволили, заменив кем-то молодым и квалифицированным. «Очень жаль, но у тебя самые низкие показатели продаж, – с поддельным сочувствием сказал директор их интернет-магазина. – Нам нужен тот, кто будет повышать наши доходы. И любить двери.»

«Пошел ты к черту!» – подумала Анна, но вслух сказала:

– Приятно было вместе работать…

А сразу после этого она узнала, что Маттэо, с которым они были вместе еще с университета и собирались вот-вот пожениться, изменяет ей.

В тот день она рано возвращалась домой. Мысли о работе не давали ей покоя, она несколько раз набирала номер Маттэо, но тот не отвечал. А подойдя к дому, Анна вдруг увидела его в обнимку с длинноногой брюнеткой. Сначала она решила, что ей показалось, но потом он повернулся, чтобы поцеловать незнакомку, и земля ушла у нее из-под ног. Она замерла, не зная, что делать дальше.

Уже был выбран день свадьбы – в январе, уже куплено платье… Она разорвала помолвку и, хотя Маттэо клялся ей в любви и умолял остаться, в тот же день ушла от него.

Забравшись с ногами на диван, Анна обхватила колени руками, уткнулась в них лицом. Ей не хватило ни сил, ни смелости рассказать обо всем маме и Францу. Зато хватило, чтобы отправиться в Бонн по велению какой-то бумажки.

«Перестань себя жалеть! – пронеслось у нее в голове. – От этого твои проблемы никуда не денутся».

Она вновь взглянула на коробку, потянулась за каким-то конвертом. Вытряхнула из него листок и узнала свой кривой детский почерк. Это было ее письмо Вайнахтсману, немецкому Санта-Клаусу. Бабушка Милли обещала отдать письмо ему в руки.

В письме Анна рассказывала, что целый год примерно вела себя и хорошо училась, поэтому кто, как не она, заслуживает получить огромный мешок конфет. И она больше не картавит, как доктор Херц и обещал в прошлом году. Так что теперь она сможет стать ведущей новостей или какого-нибудь развлекательного шоу. А еще она слишком коротко подстриглась, и теперь ее светлые волосы завиваются и она похожа на барашка, поэтому хорошо бы, чтобы они поскорее отрасли обратно. И, конечно же, просила таксу, хотя Франц назвал эту породу «коротколапым недоразумением».

Анна отложила письмо. Нет, все-таки не стоило сюда приезжать.

«Никакой это был не знак, – подумала она, вставая с дивана. – Я надеялась, что полегчает, когда окажусь в любимом месте, но стало только хуже».

Оглядев напоследок гостиную, она поняла, что больше никогда сюда не вернется. С этими мыслями Анна потянула ручку входной двери, но дверь не открылась. Она дернула посильнее, но дверь, кажется, заклинило. Она уперлась ногами в пол и потянула двумя руками, но и это не помогло.

Анна взяла телефон, и увидела, что связи нет. Она оказалась в ловушке.

3

Falle, falle, weisser Schnee, kalter Schnee, kalter Schnee![7]

Анна бросилась к окну в гостиной, но старые ручки заледенели, и, как она ни билась, повернуть их не смогла. Она снова, в десятый уже раз достала телефон, но связи все еще не было.

– Черт, черт! – выругалась она. – Да как так-то?

Вспомнив, что на кухне тоже есть окна, она быстрым шагом направилась туда. Но не успела толкнуть дверь, как услышала странные шаркающие звуки. Она подумала, что так, наверное, топали бы мыши, если бы носили крохотные ботиночки.

Глупости! Кто еще тут может быть, кроме нее? «Маньяк, скрывающийся от полиции», – услужливо подсказал внутренний голос. «Вор, наконец польстившийся на бабушкино столовое серебро. Или еще хуже – Отто, который проследил за ней от аэропорта и теперь… теперь…»

– Анна, милая, заходи! – раздался с кухни громкий голос. – Я же знаю, что ты здесь.

Она вздрогнула от неожиданности и вскрикнула. Дверь распахнулась, ее окутал аромат специй и лимона, в глаза ударил яркий свет.

– Что случилось, снежинка? – ласково спросил старик в черном фраке и белой накрахмаленной рубашке. – Тебя кто-то напугал? Заходи скорее, рыба почти готова.

Анна не поверила своим глазам. Ее первым желанием было броситься прочь, но она как зачарованная смотрела на старика.

– Дедушка Бернар?

Этого было не объяснить ни логикой, ни здравым смыслом. Перед ней стоял ее любимый дедушка Берни! Невысокий, с редкими седыми волосами, с лукавой улыбкой, по которой она так скучала, он ласково смотрел на нее. Подойдя к ней, он взял ее за руку и похлопал по ней, как делал всегда, когда она была в растерянности или чем-то расстроена.

– Замерзла, снежинка? Проходи же, пора пить твое любимое какао.

Анна осторожно вошла на кухню, которая выглядела такой, какой она ее помнила – переливающиеся гирлянды на окнах, под абажуром медленно кружит фигурка Вайнахтсмана, солонку и сахарницу держат маленькие гномы в зеленых шапочках, а стол застелен не будничной однотонной скатертью, а праздничной – красной, с золотыми цветами.

– Этого просто не может быть… – прошептала Анна и ущипнула себя за руку. – Это невозможно!

– Ты так считаешь? – встревожился дедушка. – Думаешь, Милли не понравится, если я покажусь ей в таком виде?

– Ты… – запнулась Анна. – Ты…

– Да, ты угадала! – хлопнул в ладоши дедушка. – Я нарядился дворецким Джеймсом из «Ужина на одного»! Здорово, правда?

Анна не знала, что сказать. А главное, не понимала, как дедушка, который умер за три года до бабули Милли, оказался на кухне в этом странном костюме и пританцовывал.

– Я, наверное, тоже умерла… – прошептала Анна. – Разбилась на том самолете…

– Что ты там бормочешь? – спросил дедушка, заглядывая в духовку, чтобы проверить, как там рыба. – Скоро все соберутся, а у меня и стол накрыт, представляешь? Ох, как же я соскучился по готовке!

Анна заставила себя улыбнуться и пробормотала:

– Дедушка, а ты… Как ты здесь оказался?

– Ну ты и смешная, снежинка! – Дедушка Бернард надел толстые стеганые варежки-прихватки, чтобы вытащить противень. – Почти готова, – удовлетворенно заметил он и продолжил: – Кто же еще приготовит праздничный ужин для любимой внучки? Ты же из самого Мюнхена сюда прилетела!..

Анна зажмурилась. «Это не может быть правдой, не может быть правдой», – думала она.

– Давай я налью тебе какао, – предложил дедушка. – Посидим, поболтаем, как раньше? Пока этот оболтус не приехал…

Анна не вполне поняла, что он имеет в виду, но ее мысли были заняты тем, что дедушка, кем бы он ни был – духом, полтергейстом или зомби, – знал, что она прилетела сюда на самолете.

Она открыла глаза.

Перед ней стояла кружка с горячим какао. Она обхватила ее двумя руками и, наслаждаясь теплом, не спешила сделать глоток.

Дедушка сел напротив нее, у него в кружке тоже что-то было, но точно не какао.

– Ну, рассказывай, – сказал он, отхлебнул свой загадочный напиток и поморщился. – Ух, я и забыл, каково это! – он передернул плечами. – Почему ты так долго не приезжала?

– Я… Я просто…

– Снежинка, – подбадривающе улыбнулся дедушка. – У меня не так много времени. Давай пропустим ту часть, где ты удивляешься, и перейдем к той, где ты пьешь какао и рассказываешь обо всем своему любимому дедушке.

Анна невольно рассмеялась. Это было так на него похоже!

– Я не могла сюда приезжать, – сказала она, помолчав. – Этот дом… подарил столько теплых воспоминаний, и когда бабушка… Когда бабушка Милли его покинула, тут стало очень пусто. Мне казалось, что детство закончилось. И я решила не приезжать. Потому что это было… очень больно, понимаешь?

– Дорогая… – Дедушка мягко смотрел на нее. – Помнишь, в детстве ты любила играть со мной и Коржиком в снежки?

– А что, Коржик тоже тут? – удивилась Анна и с надеждой заглянула под стол.

Коржик был любимым пуделем ее дедушки, и знал все команды на свете.

– Нет, – покачал головой дедушка. – Коржик теперь стал великолепным бульдогом. Пожалуйста, не отвлекайся. Так что я тебе говорил, когда ты начинала сдаваться?

– Чтобы я перестала хныкать и собрала волю в кулак, – ответила Анна.

– А еще?

– Чтобы спряталась в безопасном месте, где твои снежки до меня не долетят, и там составила план действий.

– Правильно, – улыбнулся дедушка и сделал глоток из своей кружки. – Помнишь, как ты в первый раз победила меня?

– Я построила снежную крепость… На это ушло много времени, но я спряталась туда и забросала тебя снежками из укрытия! – ответила Анна, и перед ее глазами пронеслись видения прошлого: ее покрасневшие от холода руки, высокие снежные башни и Коржик, который, радостно виляя хвостом, делал подкоп…

Дедушка выразительно посмотрел на нее.

– Я потеряла свою крепость? Ты это хочешь сказать? – спросила она.

Она сделала большой глоток какао, тепло разлилось по ее телу. Точь-в-точь такой же вкус, что и раньше.

– Это уж ты сама реши, – усмехнулся дедушка. – Но ты на правильном пути. Кстати, помнишь, о чем «Ужин на одного»?

– Конечно. Об одинокой чопорной старушке, которая отмечает свой девяностолетний юбилей. Все ее друзья умерли, и дворецкому приходится ей подыгрывать.

– Вот именно, – кивнул дедушка. – Он изображает каждого из ее умерших друзей, их голос, манеру держаться, тем самым создавая впечатление, что все осталось по-прежнему.

– И что это значит? – спросила Анна. – По-твоему, я должна приезжать сюда как ни в чем не бывало? Делать вид, что не помню шумных праздников, веселья, настоящей новогодней сказки? Просто жить своей обычной скучной жизнью? Нет, я не могу позволить себе испортить еще и это. Этот дом должен остаться в моей памяти таким же светлым, таким же ярким, как…

– Анна, – перебил ее дедушка, – этот дом становился таким, только потому что ты была здесь. И ты, и Франц, и ваши родители, и множество гостей, даже те, кого я не помню. Ты не можешь вернуть прошлое, снежинка. Но можешь изменить настоящее и дать волшебству немного места в своей жизни.

Анна опустила голову, с трудом удерживаясь от слез. Дедушка вновь взял ее за руку.

– У тебя уже есть крепость, в которой ты можешь укрыться и набраться сил, чтобы жить той жизнью, которой ты мечтала, – сказал он твердо. – Не забывай об этом. Ты проведешь здесь еще много счастливых дней и ночей. Кому, как не тебе, оживить этот дом? – он энергично взмахнул рукой.

– Спасибо тебе, – сказала она. – Я очень скучаю.

– Я тоже скучаю, снежинка, – улыбнулся дедушка, бросив взгляд на окно. – Поднимается метель, а значит, скоро он уже будет здесь. Ступай на чердак, там то, что ты ищешь.

Анна непонимающе нахмурилась.

– Ты же ищешь выход, – напомнил ей дедушка. – Здесь внизу окна уже успели обледенеть, тебе не выбраться. Наверху наверняка найдутся какие-нибудь инструменты.

– Дедушка, спасибо за помощь, – Анна поднялась из-за стола с мокрыми от слез глазами.

– Спасибо за ужин! – он тоже встал и раскрыл руки, чтобы обнять ее.

Анна прижалась к нему, положила голову ему на плечо.

– Я постараюсь построить свою крепость из воспоминаний, – прошептала она. – И устрою самый лучший Новый Год. Вы просто обзавидуетесь!..

– Не сомневаюсь, – похлопал ее по плечу дедушка Бернар. – А теперь иди. И поторопись, иначе замерзнешь.

Она направилась к двери и остановилась, чтобы в последний раз взглянуть на дедушку.

– Фрак тебе, кстати, очень идет! – сказала она.

Все вокруг начало тускнеть, превращаться в серебристую дымку…

– Пойду удивлю твою бабушку! – улыбнулся дедушка. – Такого она уж точно не ожидает.

С каждой секундой он становился все прозрачнее. Свет начал меркнуть, откуда не возьмись повалил снег, налетел ветер…

Анна выскочила за дверь и только тогда все прекратилось.

– Чердак… – задумчиво проговорила она и посмотрела на лестницу.

Словно в ответ на ее слова наверху раздался грохот и, кажется, вскрикнул ребенок.

* * *

Анна поднималась по лестнице, то и дело вздрагивая. Во-первых, она понятия не имела, кого там встретит, а во-вторых, ей было страшно.

– Ты еще кто такая?

На Анну смотрела маленькая светловолосая девочка в пышном ярко-розовом платье с огромным бантом на поясе, похожая на куклу или принцессу. У ее лакированных темно-фиолетовых туфелек лежали осколки вазы.

– Отвечай! – девочка топнула ножкой. – Не то я позову Франца, и он надерет тебе уши. А если он не сможет, то бабушка Милли уж точно справится!..

– Ты – Анна? – В этом капризном ребенке Анна узнала себя и ее брови поползли вверх от удивления.

Она вдруг вспомнила, как прятала в этой вазе любимые конфеты. Это был ее тайник.

– Откуда ты знаешь, как меня зовут? – спросила девочка. – Я тебя здесь раньше не видела.

– Я… – Взрослая Анна запнулась, не зная, как лучше ответить. – Я подруга твоей мамы, приехала пораньше. Она о тебе столько рассказывала! Я шла к себе в комнату и заблудилась.

– А-а-а, – протянула маленькая Анна, потеряв интерес к разговору. Она посмотрела на осколки вазы и вздохнула. – Никому не расскажешь, что это я ее разбила?

– Никому, – обещала Анна. – Но лучше бы тебе придумать тайник понадежнее.

– Откуда ты знаешь про тайник? – глаза девочки расширились, она пристально посмотрела на взрослую Анну.

– У меня в детстве был такой же, – нашлась та. – Я тоже прятала конфеты в вазе.

– Я там не только конфеты прячу, – сказала маленькая Анна. – Еще кукольные платья и юбки… Я сама их делаю.

– Сама?! – поразилась взрослая Анна.

Она никогда ничем таким не занималась! Или занималась? Не могла же она забыть?..

– Хочешь, покажу? – Не дожидаясь ответа, девочка побежала к огромному книжному шкафу, встала на цыпочки, пытаясь нашарить что-то на полке. – Вот, смотри.

Она держала в руках оранжевое платье в белый горошек и несколько криво сшитых, но симпатичных кукольных юбок.

– Эту я сделала из маминого старого платья, – сказала она. – Было сложно, но я смотрела уроки той милой женщины из телепередачи, и у меня получилось! Только мама не знает, что я брала ее иголки и нитки, а то бы она меня отругала.

Анна взяла в руки маленькое платьице и осторожно разгладила ткань. Как вышло, что она ничего не помнит об этом своем увлечении?

– Я думала, что с детства мечтала стать телеведущей… – пробормотала она.

– Вы ведущая? – маленькая Анна поняла ее по-своему. – А на каком канале?

Она вдруг покраснела и уставилась в пол.

– Франц мне часто рассказывает про телевидение. Мама его школьной подруги там работает. Она даже экскурсию им провела. Франц говорит, что это лучшее место в мире!

– Ну, это он поторопился с выводами, – усмехнулась взрослая Анна. – А что еще он говорит? – с любопытством спросила она, сунув руки в карманы пальто.

Вдруг стало очень холодно, и она пожалела, что у нее нет с собой перчаток.

– Что там работают самые умные и красивые девушки, – призналась маленькая Анна. – И когда он станет известным футболистом, то обязательно женится на ведущей. Как ты думаешь, я бы смогла стать ведущей?

– Только если однажды тебе не придет в голову сняться в идиотской рекламе. Если не сделаешь такой глупости, тогда, наверное, сможешь, – сказала взрослая Анна и тут ее взгляд упал на ящик с инструментами.

– У ведущих ведь много красивой одежды? – продолжила маленькая Анна, поглядывая на нее. – Если нет, я могла бы сшить им много ярких платьев, как для моих кукол.

Взрослая Анна вдруг замерла.

– Что ты сказала?

– Я могла бы сшить… – начала девочка, но вдруг замолчала. – Не буду я повторять. Ты меня никогда не слушаешь!

– Никогда тебя не слушаю, – медленно повторила Анна. – Скажи, правильно ли я поняла: ты решила стать ведущей, только потому что они нравятся Францу?

Девочка покраснела, как спелое яблоко, и отвела взгляд.

– Что за глупости!

– Не может быть… – Взрослая Анна в ужасе схватилась за голову. – Этого не может быть…

Налетел ледяной порыв ветра, забрался под пальто. Анна почувствовала, как холод пробирает ее до костей.

– Если ты нашла, что искала, советую тебе поторопиться. – Сказала маленькая Анна, выглядывая в окно. – Он может и опоздать, а тебе нужно согреться.

Взрослая Анна кивнула. Взяв из ящика молоток, чтобы разбить замок или стекло на кухне, она направилась к двери.

– Эй! – крикнула девочка ей вслед. – Будь осторожна! Там ступеньки обледенели!

* * *

Анна очень старалась, но ноги то и дело разъезжались – ступеньки действительно оказались покрыты толстой коркой льда. Она понятия не имела, как это получилось, но удивляться у нее уже не было сил. В очередной раз поскользнувшись, она выпустила из рук молоток и ухватилась за перила. Но и это не помогло, они тоже были скользкими, и она с грохотом полетела вниз.

Больно ударившись коленом об пол, она застонала. Нога была вывернута под странным углом, и, кажется, сломана.

– Ну, супер! – пробормотала Анна. – Я в холодном доме, набитом призраками, нога сломана, связи нет! Да что за день!..

– Канун Нового Года, если ты вдруг забыла, милая!

Этот голос Анна бы не спутала ни с каким другим. Бабушка Милдред появилась так же внезапно, как и дедушка Берни, и маленькая Анна, но взрослая Анна не чувствовала ни страха, ни удивления.

– Бабушка? – позвала она. – Бабушка, прости! Я все испортила!

Сняв широкий вязаный палантин, бабушка Милдред накинула его Анне на плечи и опустилась на пол рядом с ней.

– Не переживай, дорогая. Он скоро приедет, с тобой все будет хорошо, – сказала она невпопад. – Моя маленькая, дорогая девочка. – Она обняла ее, нежно поглаживая по спине. – Пока я с тобой, я не дам тебе замерзнуть.

Анна вздохнула и увидела, что изо рта у нее идет пар. Губы едва шевелились, говорить было трудно.

– Я все испортила!.. Все делала не так…

– Милая, – говорила бабушка. – Ты здесь, а значит, можешь все изменить. Нет таких вещей, которые были бы тебе не под силу!

На глаза Анны вновь навернулись слезы – от боли, от холода, от осознания, насколько жалкой она стала.

– Я забыла, как сильно любила это место, – всхлипнула она. – Как мне нравилось шить… Я все забыла!

– Иногда мы часто забываем о том, что по-настоящему любим, – улыбнулась бабушка, убирая волосы с ее заплаканного лица. – Мы заняты другими, как нам кажется, более важными делами, а то, что действительно важно, стирается из памяти.

Было нестерпимо холодно. Анне казалось, что она лежит не на полу в доме, а посреди заснеженного поля.

– Я забыла, что была влюблена во Франца, – сказала Анна. – Я так старалась его забыть, что поверила, будто он мне не интересен. Чуть не вышла замуж за другого, а он все время был рядом…

Окна в гостиной хрустнули, потрескались. Послышался звон стекла, безжалостный ветер ворвался в дом, заглушая ее слова.

– Я так и не сказала ему… – протянула она жалобно. – Так и не сказала…

– Держись, милая, – бабушка растирала руки Анны, щипала за щеки, не давая уплыть в сон. – Потерпи немного, только не засыпай…

– Я… я… – с трудом проговорила Анна.

Казалось, все предметы в доме сорвались со своих мест и закружились, посреди холла поднялась снежная буря, заметая все вокруг снегом. Глаза закрывались сами собой. Очень хотелось спать.

– Анна! – пыталась докричаться до нее бабушка. – Анна, уже близко!

– Я немного посплю… – пробормотала она, не чувствуя своего тела.

– Анна!..

Голос бабушки звучал как-то иначе – звонче, настойчивее.

– М-м… – Анна не могла заставить себя разлепить веки.

– Анна, очнись! Пожалуйста, пожалуйста, очнись! – Бабушка яростно трясла ее за плечи.

Анна поморщилась, шея затекла, все тело ужасно ломило.

– Глупая, зачем поехала сюда одна?

– Франц? – Она сразу узнала его голос, но не решалась поверить себе. – Ты тоже призрак?..

Он подхватил ее на руки.

– Не волнуйся. Теперь все будет хорошо.

Она хотела ему ответить, но потеряла сознание.

4

Eine Eisbahn wird der See,

Und wir freuen uns alle![8]

– Давай-ка проясним, – сказала Анна, разглаживая руками больничное одеяло. – Ты приехал в Бонн, только потому что мама рассказала тебе о моей спонтанной поездке?

– Не только, – усмехнулся Франц. – Короткий разговор с Маттэо убедил меня, что тебя нельзя сейчас оставлять одну. И как мы видим, я оказался прав, – он обвел руками больничную палату.

– Черт, – выругалась Анна. – Ты разговаривал с Маттэо? И что он тебе сказал?

– Достаточно, чтобы я до конца дней считал его полным идиотом, – твердо сказал Франц, проводя рукой по растрепанным черным кудрям. В его зеленых глазах промелькнула озорная искорка. – Не вздумай только сказать ему, что сбежала в бабушкин дом и чуть насмерть не замерзла из-за того, что он разбил тебе сердце.

Анна хотела бросить в него подушкой, но стоило ей напрячь мышцы, как все тело заболело.

– Не напрягайся, – Франц встревоженно привстал и начал поправлять одеяло. – Тебе нельзя. Ты слишком долго провела в холодном доме, и у тебя сломана нога!

– Спасибо, что нашел меня, – сказала она и покраснела от того, что он был так близко.

– Как вы себя чувствуете, фрау Миллер? – раздался энергичный голос.

В палату вошел доктор в белом халате, высокий, с пышными усами.

– Уже лучше, спасибо, – сказала она смущенно.

– Скажите, с ней все будет в порядке? – спросил Франц, стоя у ее кровати. – Никаких осложнений не предвидится?

– Никаких, – покачал головой врач. – Однако ей нужен отдых и минимум движений. – Он обернулся к Анне. – Вам очень повезло с молодым человеком! Вы могли бы замерзнуть насмерть в этом доме. Говорят, за последние сто лет…

– Это самая холодная ночь в Бонне, – подхватила Анна. – Я знаю. И я не нарочно.

Когда она пришла в себя, Франц рассказал ей, что, очевидно, она упала в холле, поскользнувшись, сломала ногу и сильно ударилась головой. Ему пришлось выбить окно на кухне, чтобы пробраться в запертый дом.

– Берегите себя, – сказал врач. – И с праздником.

Настенные часы показывали 00:01.

– Если ты так хотела встретить Новый Год вместе, придумала бы что-нибудь не такое опасное для жизни, – пошутил Франц.

– Ну, уж прости, – пожала она плечами. – Ничего другого просто в голову не пришло.

– Я рад, что с тобой ничего не случилось, – сказал Франц серьезно. – Когда я увидел тебя на полу, замерзшую, без сознания, у меня просто сердце оборвалось.

– Главное, что теперь все в порядке, – улыбнулась Анна.

– Что ты вообще делала в этом доме? – спросил Франц, нахмурившись.

– Мне нужен был совет от людей, которых я люблю, – сказала Анна.

И тут вдруг включился настенный телевизор, висевший напротив ее кровати.

– Как в прошлом году, мисс Софи? – спрашивал дворецкий английскую даму, сидевшую за столом. По экрану пошли помехи, но Анна успела услышать ответ:

– Как и каждый год, Джеймс.

Два года спустя

Имбирное печенье в виде танцующих человечков остыло. Вооружившись кондитерским мешком с глазурью, Анна принялась рисовать пуговички, глазки и рот.

Когда она почти закончила, кто-то подошел к ней сзади и обнял.

– Красиво получается, – сказал Франц и поцеловал ее за ухом. – Может, станешь кондитером?

– Тогда тебе придется пробовать все, что я буду готовить, пока учусь, – фыркнула Анна. – Подумай, ведь там может быть что-то страшное… Сюрстремминг, например.

– Да хоть бы и его! – Франц сложил руки на груди. – Пока ты разъезжаешь по всему миру на свои мастер-классы по шитью, приходится есть, что попало. Я уже на сюрстремминг согласен!

– Не ворчи, – сказала она. – Лучше бы делом занялся. Родители приедут меньше, чем через час, а у нас гостиная не украшена.

– Гирлянды я развесил, снежинки на окна налепил, фигурка Вайнахтсмана уже висит под люстрой. Все, как в нашем детстве, только еще лучше.

Анна благодарно улыбнулась ему. С тех пор как они с Францем поженились и переехали в старый дом бабушки Милдред, прошло не так много времени. Это был первый Новый Год, когда они сами принимали гостей, и они пригласили в Бонн родителей и всех друзей.

– Пойдем, хочу тебе кое-что показать. – Франц потянул ее за руку в гостиную. – Смотри только, чтобы Кексик елку не повалил…

Услышав свое имя, черная такса, бешено виляя хвостом, подбежала к Анне.

– Ну что ты, кроха? – Она подхватила собаку на руки и почесала за ухом. – Франц, мне вообще-то некогда. У меня индейка в духовке, а еще нужно собрать все для раклета…

Франц вынырнул из ящика с елочными игрушками.

– Смотри, – протянул он ей красный шар.

– И что? – удивилась Анна. – Мы таких две упаковки купили.

Франц усмехнулся и повернул шар. Перед глазами Анны появилась надпись: «Моим А. и Ф. Будьте счастливы и никогда не расставайтесь!»

– Это бабушкин почерк! – воскликнула она, опустила собаку на пол и взяла шар. – Но как… как она узнала про нас?

– Наверное, видела, как ты на меня смотришь, – поддразнил ее Франц.

– Или как ты на меня, – сказала Анна.

Он притянул ее к себе и впился в губы поцелуем.

Раздался звонок в дверь. Анна с сожалением отстранилась.

– Родители пришли…

– Я открою, – сказал Франц и еще раз быстро поцеловал ее.

* * *

Стрелки на часах показывали без четверти полночь. Проходя мимо полок, на которых с недавних пор красовались их с Францем свадебные фотографии, Анна остановилась и подумала, что хорошо бы сегодня тоже сделать снимок, а потом поставить рядом.

Звучала громкая музыка, гости пили шампанское и веселились от души.

– Анна, дорогая! – крикнула мама из холла. – Тут к тебе пришли…

«Курьер?» – удивилась Анна, увидев мужчину в синей форме.

Он протянул ей конверт и скрылся в темноте так быстро, что она даже не успела протянуть ему чаевые.

Анна открыла конверт. На обратной стороне лежавшей в нем поздравительной открытки было лишь одно предложение: «Возвращайся туда, где тебе всегда хорошо».

– Что?.. – растерянно проговорила она.

Ни имени отправителя, ни адреса… Вместо привычного Вайнахтсмана в красной шубе, на ней был изображен веселый мужчина в костюме винного цвета и в желтом галстуке с маленькими коричневыми оленями.

Анна широко открыла глаза и ахнула. Она могла поклясться, что это был тот самый Отто, которого она встретила в самолете. И он только что ей подмигнул.

Пара на праздники. Юлия Кот

23 декабря 2023

Алексис

Это Рождество должно было стать худшим в жизни Алексис. Начать хотя бы с того, что парень – теперь уже бывший – бросил ее 21 декабря, в их годовщину. Алексис и Дерек планировали потрясающий отпуск во Франции. Уже послезавтра, в рождественское утро, они должны были загрузить чемоданы в багажник такси, отправиться в аэропорт имени Даллеса и сесть на рейс «Вашингтон – Париж». Алексис планировала наконец-то познакомиться с родителями Дерека и получить на палец заветное кольцо с бриллиантом минимум в один карат. И что в итоге? Вечер 23 декабря, и ей бы готовиться к Рождеству, а она в кофейне на Пенсильвания-авеню, и сюда, конечно же, почти никто сегодня не заглядывает.

Большинство офисов уже закрылись, унылые припозднившиеся служащие спешили домой, в свои теплые квартиры, мимо «Тейсти Бейкери». В кофейне было пусто; тишину нарушал лишь негромкий голос Синатры из колонок. Пахло свежими круассанами, которые Алексис полчаса назад поставила в духовку. Она собиралась взять их домой, чтобы хоть как-то скрасить вечер. В программе предполагались рыдания, бутылка вина и просмотр «Дневников Бриджит Джонс». Алексис стояла у прилавка, подперев подбородок ладонью. В другой руке она держала смартфон, лениво листая ленту и разглядывая фотографии друзей. На экране выскочило сообщение: «Дерек Лой выложил новое фото». Едва удержавшись, чтобы не швырнуть телефон в корзину для мусора, Алексис закрыла приложение.

Планы Дерека, в отличии от планов Алексис, не изменились. Когда он заявил, что в Париж к родителям поедет один, и ему нужно серьезно подумать об их отношениях, а ей – о том, куда перевозить вещи из его квартиры, Алексис пришла в бешенство. Их роман казался ей идеальным. Она совершенно не ожидала получить на Рождество в качестве подарка расставание, перевязанное ленточкой «мы-просто-друг-другу-не-подходим».

Положив телефон на стойку, она повернулась к кофе-машине и пробормотала:

– Пошел к черту, гребаный…

За спиной у нее кто-то негромко кашлянул. Алексис обернулась и встретилась глазами с тем, кого про себя называла «мистер черный костюм». Он всегда заходил в «Тейсти Бейкери» рано утром, одним из первых, и вечером, перед самым закрытием, и заказывал одно и то же – эспрессо без сахара, иногда еще сэндвич с индейкой без соуса, с собой.

– Тяжелый день? – спросил он, и легкая улыбка тронула уголки его губ.

Ясно… Значит, слова Алексис он точно слышал. Натянуто улыбнувшись, она проговорила:

– Добрый вечер! Вам как обычно?

– Да, будьте добры. Эспрессо…

– …без сахара и сэндвич с индейкой без соуса. С собой, – скучающе подхватила Алексис, повернулась к кофе-машине и взяла картонный стаканчик.

Но «мистер черный костюм» внезапно сказал:

– Здесь. Сэндвич я съем здесь. Если, конечно, кофейня еще не закрывается.

Алексис удивилась, но виду не подала и бросила, не оборачиваясь.

– Как хотите.

Возвращаться в пустую квартиру, где нет Дерека, и собирать чемоданы – до сих пор непонятно, куда их везти, – особого желания не было, поэтому Алексис все еще торчала на работе и с легкостью согласилась побыть здесь еще немного.

Она отставила в сторону картонный стаканчик и взяла маленькую фарфоровую чашку, и через несколько секунд, когда она наполнилась ароматным крепким кофе, поставила ее перед мужчиной.

– Сэндвич будет чуть позже. Я принесу его, мистер…

Только сейчас Алексис поняла, что не знает, как его зовут, хотя видела его почти в каждую свою смену. Единственными словами, которые она от него слышала, было приветствие и состав заказа.

– Мартин Ирвинг. – произнес он. Его имя показалось ей смутно знакомым. – А вы?..

– Алексис, – ответила она. – Садитесь, где хотите. Вся кофейня в вашем распоряжении.

Мартин молча кивнул и, взяв длинными, как у пианиста, пальцами чашку, направился к столу у окна. Его черные, как вороново крыло, блестящие длинные волосы были стянуты в тугой хвост, слегка покачивавшийся, когда он шел. Выглядел он строго – всегда идеально белая рубашка, чёрный костюм, блестящие лакированные ботинки и большой кожаный портфель, – однако волосы у него были длинные. Алексис хмыкнула.

Собирая в полиэтиленовых шелестящих перчатках сэндвич, она искоса поглядывала на единственного посетителя кофейни. Тот вынул из портфеля серебристый тонкий ноутбук, сделал глоток кофе и начал быстро печатать. Его брови сошлись на переносице…

Алексис одернула себя, заметив, что слишком долго рассматривает Мартина.

Часы показывали девять вечера, и Алексис казалось, что они с «мистером черным костюмом» были единственными, кто еще оставался на Пенсильвания-авеню. Огни в окнах офисного здания напротив кофейни давно погасли.

Она достала тарелку из посудомойки, положила на нее сэндвич и направилась к гостю. Слова сами слетели с ее губ:

– Что-то вы засиделись. Наверняка вас уже ждут дома… Завтра ведь Рождество!

– Я вам мешаю?

Мартин поднял глаза от экрана. Алексис смутилась, поймав пронзительный взгляд его карих глаз, и пробормотала:

– Черт, простите… Нет, конечно, не мешаете, я просто…

– Я хотел бы еще немного поработать, – сухо заметил Мартин.

– О, ладно, тогда я…

Алексис неопределенно взмахнула рукой и, резко развернувшись, едва не налетела на соседний стол. Сердясь на себя за неловкость, она поспешила обратно к стойке. Ей казалось, что она буквально чувствует взгляд Мартина спиной, но, обернувшись, она увидела, что он вновь уткнулся в ноутбук. Сэндвич так и лежал нетронутым.

Усевшись на барный стул, Алексис открыла на телефоне файл в заметках, куда записывала мысли для будущей книги. Она давно мечтала увидеть свой роман напечатанным, пока ничего не получалось. Первую рукопись она разослала в шесть издательств, не меньше, но ответили ей только из одного, и то несколько месяцев спустя. Из «Скуэр Пресс» пришло короткое письмо, в котором ей сообщали, что рукопись издательству не подошла.

Чтобы не листать ленту, с болезненным любопытством следя за Дереком, и не прислушиваться к тому, как Мартин стучит по клавишам, Алексис решила написать какую-нибудь короткую историю. Она фыркнула, когда поняла, что собирается рассказать о парочке, которая вместе встречает Рождество. Дерек упорно не хотел покидать ее мысли…

Алексис сосредоточилась, обдумывая текст. На экране смартфона начали появляться слова – сначала медленно, потом все быстрее. Способность с головой погрузиться в вымышленный мир и сочинять истории где и когда угодно она считала своей настоящей суперсилой. Время летело незаметно. Но вот по радио сообщили, что в Вашингтоне уже одиннадцать часов вечера, и Алексис вновь услышала негромкое покашливание.

– Давно стоите? – выпалила она, увидев Мартина у стойки, и тут же снова мысленно прокляла себя за глупый вопрос. – То есть, я хотела сказать…

– Оплата картой, – сказал он и потянулся кредиткой к терминалу.

Алексис пробила чек. Мартин молча кивнул, достал черный кожаный бумажник, вынул из него пятьдесят баксов и сунул их в банку для чаевых.

У самой двери он остановился, сказал:

– Доброй ночи. Счастливого Рождества, – и, не дожидаясь ответа, шагнул в темноту.

– И тебе, – буркнула Алексис, снимая фартук.

Желания наводить в кофейне порядок не было никакого, но… уборка – или сбор чемоданов. Вспомнив об этом, она вздохнула и отправилась за ведром и шваброй. Полы в «Тейсти Бейкери» сегодня будут блестеть.

Алексис подпевала Селин Дион, чей голос доносился из колонок. Настроение было хуже некуда. Выводя на кафеле узоры влажной тряпкой, она вдруг увидела, что под столом, за которым сидел «мистер черный костюм», что-то блеснуло. Нагнувшись, она подняла с пола флешку. Ее металлический корпус оказался неожиданно холодным.

– И где мне тебя теперь искать? Да еще и в Рождество? – вздохнула она.

Мартин

Водитель такси предупредил, что работает по двойному тарифу. Мартин кивнул, уселся на заднее сиденье и коротко сказал:

– В Джорджтаун.

– Ого! Живете в районе для богачей? – попытался завести разговор водитель, но Мартин молча уставился в окно.

Такое отвратительное Рождество было у него только раз. Два года назад он встречал его в полном одиночестве, среди пустых бутылок из-под виски. Тогда он пытался забыть Лиз, ушедшую от него к… Подумать только, к его кузену!

Мартин задумчиво потер лоб рукой. Сразу после Рождества нужно сдать важный отчет, над которым он работал всю последнюю неделю. В издательском бизнесе не бывает выходных. А затем Мартина ожидало еще одно испытание.

Зазвонил мобильник.

– Марти, дорогой, уже пакуешь чемоданы? – послышался в трубке высокий голос матери.

– Вылет только 28 декабря. Времени еще полно, – ответил Мартин, борясь с желанием сбросить вызов.

– Опять работаешь?

Мартин промолчал. В трубке звучали веселые голоса, среди которых он узнал бас Роба. Что может быть хуже, чем встречать новый год с родственниками, в том числе с двоюродным братом и своей бывшей?

– А твоя девушка уже собралась? Мы так рады, что сможем наконец с ней познакомиться! – Мама не оставляла надежды разговорить Мартина.

– Да, она тоже сгорает от нетерпения, – процедил он. – Ладно, у меня дела. Позвоню перед вылетом.

Закончив разговор, Мартин откинулся на сиденье, прикрыл глаза. Какого черта он соврал семье, что приедет с девушкой? Он ведь сто раз мог признаться, что прилетит один. А все из-за Роба и Лиз. Когда Мартин узнал, что они тоже приедут на зимние праздники, то понял, что просто не выдержит сочувствующих взглядов…

За окном мелькали старинные особняки Джорджтауна. Лучше всего сейчас будет сосредоточиться на работе. Как только отчет будет сдан, он подумает о том, что ему делать с этой проблемой.

Алексис

– Итак, главное мы выяснили. Дерек – идиот, каких еще поискать, – говорил Шон, пытаясь запихать еще одни джинсы Алексис в чемодан.

Он налил себе еще вина, сделал глоток. Алексис, высморкавшись, бросила бумажную салфетку в корзину, промахнулась и всхлипнула. В квартире, где все напоминало о том, как они с Дереком были счастливы (пока не выяснилось, что лишь в ее фантазиях), Алексис снова расклеилась. Шон, ее лучший друг, демонстрируя поразительную изобретательность, уже три часа обзывал Дерека всякими ужасными словами, но она все еще чувствовала себя совершенно несчастной.

О том, чтобы поехать на праздники к маме, и речи быть не могло. Мама Алексис обожала Дерека и все праздники напропалую пилила бы дочь, уверенная в том, что в расставании виновата именно она. В семье Алексис всегда была гадким утенком. Сестры давно вышли замуж и чуть не на каждые выходные привозили своих детей к родителям. Алексис же приходилось выслушивать постоянные упреки и намеки на то, что в двадцать семь лет пора бы уже обзавестись своей семьей. Едва ее мама познакомилась с Дереком, как он тут же получил статус «любимого сыночка». В этом году она вообще забыла про день рождения Алексис, зато позвонила в семь утра, чтобы поздравить Дерека с именинами.

Шон собирался со своей девушкой на Гавайи и предложил Алексис пожить у него, пока сам он будет встречать новый год под палящим солнцем. Праздничная программа Алексис становилась более определенной: посещение всех баров в районе Айви-Сити, где находилась квартира Шона.

– Так, прекращаем водопад из слез! – Шон допил вино и метнул последнюю кофточку в чемодан. – У меня все. Теперь можно переключиться на поиски твоего загадочного Мартина Ирвинга.

– Спасибо, – всхлипнула Алексис, делая глоток вина. – Шон, что бы я без тебя делала!

– Рыдала бы до утра посреди кучи шмоток. Давай сюда ноутбук.

Алексис повиновалась.

– Мар-тин Ир-винг, – проговорил Шон. – Посмотрим, есть ли ты в соцсетях.

Он набрал в поисковике имя, и спустя несколько секунд его глаза расширились от удивления. Взъерошив рыжие волосы, Шон придвинул ноутбук к Алексис со словами:

– Ты лучше сядь.

– Давай уже… – Алексис повернула экран к себе и воскликнула: – Ничего себе! Так вот почему мне его имя показалось знакомым. Он же главный редактор «Скуэр Пресс»! Я видела его контакты на сайте издательства.

24 декабря 2023

Мартин

Опять уснул за столом, разбирая кипу бумаг…

Открытый чемодан с одиноко лежащими в нем кедами «Голден гус» и парой профессиональных ракеток «Уинстон», казалось, смотрел на него с упреком. Мартин глянул на часы. Девять вечера, празднование Рождества уже началось.

Он повертел головой, разминая затекшую шею. Откинув волосы назад, он стянул их в хвост. Телефон зазвонил, но Мартин тут же сбросил звонок. Не сегодня. На экране всплыло уведомление: «Непрочитанные сообщения: 63. Пропущенные вызовы: 34».

Мартин босиком спустился на первый этаж фамильного особняка Ирвингов. Ничто здесь не напоминало о том, что сейчас Рождество.

Оказавшись на кухне, он заглянул в холодильник (ничего, кроме полусгнившего лимона) и, поморщившись, захлопнул его. Закатал рукава рубашки, налил из фильтра стакан воды и полностью осушил его. Телефон, оставшийся на втором этаже, снова зазвонил, но все, чего Мартину сейчас хотелось – это принять контрастный душ. Так что тому, кто сгорал от желания услышать его голос, придется потерпеть.

Из душа Мартин вышел в одних пижамных штанах, черных в белую клетку. Влажные волосы рассыпались по плечам, охлаждая кожу. Впервые за полгода он чувствовал себя… относительно живым. Скривившись, Мартин посмотрел на сумку с ноутбуком, перевел взгляд на шкаф. Пора было собираться в поездку. Он всегда все делал заранее.

Родители Мартина жили в Бока-Ратон, курортном городке на юго-восточном побережье Флориды. Население: семьдесят тысяч человек плюс толпа туристов. Мартин его ненавидел.

Во-первых, он ненавидел жару. Во-вторых, больше, чем жару, он ненавидел сборища родственников, съезжавшихся на Рождество и Новый год. Всем хотелось поплавать в бассейне, насладиться великолепными блюдами, которые готовил их шеф-повар, и прокатиться на одном из «Феррари» или «Ламборгини», от которых ломился отцовский автопарк. Парад лицемерия, вот как Мартин называл эти праздники. Единственное, что его утешало – наличие теннисного корта, на котором он и планировал провести все выходные.

В этом году от посещения Бока-Ратон отвертеться не вышло. Мартин уже два года не приезжал к родителям. К тому же, они жаждали познакомиться с его девушкой. С девушкой, которой на самом деле не существовало. При мысли об этом Мартин вновь схватился за переносицу.

Перед его глазами почему-то возник образ кареглазой девушки из кофейни. Алексис… Теперь он знал, как ее зовут, хотя ему казалось, что он уже давно с ней знаком. Мартин всегда радовался, если за прилавком «Тейсти Бейкери» стояла она, а не ее угрюмая коллега.

Не прошло и получаса, как вещи были собраны: к кедам и ракеткам присоединились две футболки «Карл Лагерфельд» и две пары брюк, черные и бежевые. Черный костюм от «Тома Форда». Несколько белых рубашек.

Расстегнув кожаный портфель, чтобы убрать туда папку с договорами, которые нужно было просмотреть за выходные, Мартин вдруг обнаружил, что потерял флешку с отчетом. Сердце забилось чаще, когда он не увидел ее на дне портфеля, где она обычно лежала. Он проверил оба боковых кармана – пусто. Запустил руку в волосы, растерянно огляделся по сторонам. Отчет, который завтра должен получить руководитель холдинга, бесследно исчез.

Через полчаса надежда найти флешку окончательно угасла. В доме Мартина всегда царил идеальный порядок, так что потерял он ее явно не здесь. Взяв со стола телефон и морально готовясь к предстоящему тяжелому разговору, он без сил рухнул в кожаное кресло. Таким был рождественский вечер Мартина Ирвинга.

Алексис

– Точно не хочешь выпить? – Молли пыталась перекричать музыку.

Алексис покачала головой. Молли пожала плечами и мгновенно осушила обе рюмки текилы. Парень, сидевший рядом за стойкой бара, подмигнул ей и, взяв за руку, повел танцевать. Алексис показала подруге большой палец вверх и повернулась к хмурому бармену. У него, кажется, тоже не было праздничного настроения.

На Рождество в баре «Джимми Валентайн», казалось, собрался весь Вашингтон. Как минимум, весь район Айви-Сити. Было шумно и тесно. Алексис потягивала лимонад, изнывая от желания поехать к Шону домой и распластаться в позе звезды на большой двуспальной кровати. Она до сих пор недоумевала, почему здесь так людно, ведь Рождество – семейный праздник, полагается сидеть с родными за большим столом, есть жареную индейку и слушать «Let it snow», а не прыгать в баре под Бейонсе.

К Алексис подошел молодой человек, едва державшийся на ногах.

– Мадам… мисс… ой, дамочка! Не хотите ли потанцевать? – спросил он заплетающимся языком.

– Хочу, чтобы ты отвалил, – бросила Алексис, не оборачиваясь.

– Э, ты что себе позволяешь, курица! – возмутился он.

Алексис развернулась на стуле, готовясь дать отпор нахалу, но тут в кармане завибрировал телефон. Оттолкнув парня, выкрикивавшего ей в след какие-то ругательства, она начала пробираться к выходу, нажимая на кнопку «Ответить». Звонок поступил с незнакомого номера.

– Алло! – крикнула она в трубку.

– Алексис? – послышался низкий, бархатный голос. – Вас плохо слышно.

– Да-да, это я, секунду, – ответила она, отпихивая плечом стоявшую на пути парочку.

Вырвавшись из бара, она полной грудью вдохнула свежий воздух.

– Алексис, вы здесь? – снова спросил мужчина.

– Да, слушаю, – ответила она.

– Алексис, это Мартин Ирвинг. Вы написали мне, что флешка у вас, и оставили этот номер телефона.

– О, Ма-а-артин! – протянула Алексис, представляя лицо Шона, когда тот узнает, что «мистер черный костюм» все-таки ей позвонил. – Я и правда написала вам тысячу сообщений!

– Простите, не мог ответить, – спокойно произнес Мартин, – и благодарю вас за то, что подобрали флешку. Могу ли я сейчас подъехать за ней?

– Сейчас? Черт… Простите, сейчас никак, я в баре… Вроде как праздную Рождество. А флешка у меня… то есть у друга дома. Может быть, завтра?

– Дело в том, что флешка нужна мне сегодня. Поможете?

– Ладно, – При мысли о том, чтобы вернуться в бар, Алексис затошнило. – Приезжайте на 17-ю Нортист, дом пятьдесят восемь.

– Буду через полчаса. – ответил Мартин.

Не попрощавшись с Молли (позже она отправит ей смс), Алексис надела шлем и перекинула ногу через седло своего «Кавасаки Ниндзя». В этом году под Рождество Вашингтон радовал сорока градусами по Фаренгейту[9]. Многие мотоциклисты считали, что уже слишком холодно, и закрывали сезон, но Алексис лишь надевала куртку потеплее.

Мартин

Мартин стоял у пятьдесят восьмого дома по 17-й Нортист и поглядывал на часы – он приехал на пять минут раньше назначенного времени. Услышав рев мотоцикла, он обернулся. Зеленый «кавасаки» остановился рядом с ним. На нем сидела девушка в синих джинсах и дутой серебристой куртке. Она заглушила мотор и, спрыгнув на землю, поставила байк на подножку.

– Мартин? – спросила она, не снимая шлем.

– Алексис? – спросил он, не скрывая удивления. – Вы за рулем в Рождественскую ночь? Прямо из бара?

– Вечеринка не удалась, и лимонад оказался невкусным, – ответила она. – Подниметесь вместе со мной? Флешка в одном из моих чемоданов, не помню, в каком.

Алексис открыла замок и, придержав дверь, дождалась Мартина.

– Это я должен придерживать дверь перед девушкой, – заметил он.

– Да бросьте, – отмахнулась Алексис. – Нам на третий.

В квартире было уютно. Шагнув через порог, Мартин увидел небольшую гостиную, совмещенную с кухней. Соседняя дверь, видимо, вела в спальню. Алексис наконец сняла шлем. Ее темные кудрявые волосы рассыпались по плечам, она заправила непослушные пряди за ухо.

Опустившись на колени, она принялась по очереди открывать чемоданы, стоявшие в прихожей. Мартин неловко засунул руки в карманы пальто.

– Переезжаете? – спросил он.

– Уже переехала. – Алексис сопела, обшаривая передний карман темно-фиолетового чемодана. – Поживу пока у друга, потом начну искать новую квартиру. Так бывает, когда перед самым Рождеством тебя бросает мужчина, две недели назад клявшийся в любви.

Не ожидавший такой откровенности Мартин молчал. Алексис замерла, потом обернулась, и он увидел, как покраснели ее щеки.

– Вот, держите. – Поднявшись на ноги, она протягивая ему флешку.

Их пальцы соприкоснулись.

Алексис с независимым видом тут же сунула руки в задние карманы джинсов и теперь покачивалась на пятках, в упор глядя на Мартина.

– Кхм… Благодарю. – Он кивнул и повернулся к двери.

– А как вы будете добираться домой? – спросила Алексис, прежде чем он успел взяться за ручку двери.

– Вызову такси.

– В Рождество сюда никто не поедет. Будете до утра ждать, – заметила девушка и вдруг предложила: – Хотите, я вас отвезу?

Мартин обеими руками обхватил Алексис за талию. Мощный мотор ревел, а он все не мог найти ответ на вопрос: как вышло, что он согласился сесть на мотоцикл, да еще в этом глупом пастельно-розовом шлеме. Алексис старательно прятала улыбку, когда он его надевал. И вот теперь по ночным вашингтонским улицам мчал зеленый байк, которым управляла хрупкая Алексис, девушка в черном шлеме и серебристой куртке, а за ней сидел мужчина, весь в черном. И в розовом шлеме. Мартину казалось, что редкие прохожие оборачиваются, провожая их взглядом.

Волосы развевались у него за спиной, холодный ветер обдувал лицо. Когда Алексис затормозила на светофоре, голова Мартина качнулась вперед, и он стукнулся о ее шлем своим.

– Простите, – пробормотал он.

– Ничего! Так со всеми бывает, кто первый раз едет в качестве пассажира.

– Нам налево, – указал Мартин рукой.

Алексис отпустила тормоз, крутанула ручку газа и резко переключилась на вторую передачу. Мартин, едва не упав с мотоцикла, вновь намертво вцепился в Алексис.

Как только они остановились у его дома, он, не чуя под собой ног, спрыгнул с мотоцикла и сорвал с головы шлем. Алексис хихикнула и положила свой шлем на топливный бак.

– Вам идет, – сказала она.

– Да уж… – пробормотал Мартин, проверяя, не выпала ли флешка из кармана.

Алексис почему-то не торопилась уезжать.

– Классный дом, – кивнула она на особняк.

– Благодарю. Фамильный дом Ирвингов.

– Ну… я поеду… – сказала Алексис и перекинула темные локоны за спину.

– Еще раз спасибо за флешку, – проговорил Мартин. – И за поездку тоже.

– Пустяки.

– Вернетесь в бар? – поинтересовался он.

– Нет. Уверена, что в холодильнике у Шона есть мороженое. Так что до утра буду смотреть «Твин Пикс». Надеюсь, что смогу проспать все выходные. А у вас какие планы? Работа и еще раз работа?

– Приблизительно так, – он улыбнулся одними уголками губ. – Благодаря вам утром я сдам отчет… А потом начнутся выходные.

Мартин вновь вспомнил о том, что двадцать восьмого декабря в пять часов вечера его ожидает рейс «Вашингтон – Палм-Бич» и почувствовал глухое раздражение где-то в области солнечного сплетения. От мысли о том, что Новый год он будет встречать под сочувствующими взглядами родственников, во рту появился привкус желчи.

Молчание затянулось. Алексис неловко забрала из рук Мартина розовый шлем, положила на заднее сиденье и закрепила, натянув поверх сетку. Перекинула ногу через седло. Надела свой шлем, застегнула его. Повернула ключ зажигания, нажала красную кнопку на руле. Мотор зарычал.

– Ну, пока! – сказала она громко, привлекая внимание Мартина.

Зажала рычаг сцепления и клацнула левой ногой по лапке переключения передач. Потянулась к ручке газа…

И тут Мартин неожиданно для себя выпалил:

– Алексис, не хотите провести эти праздники со мной?

28 декабря 2023

Алексис

– Думаешь, это хорошая идея? – неуверенно спросила она.

Плечом Алексис прижимала смартфон к уху, а в руках вертела черный купальник, все еще сомневаясь, стоит ли собирать чемодан. Черт дернул ее принять приглашение Мартина. Успокаивало лишь то, что у нее был план отступления, который она придумала за эти три дня. Очень простой план – просто не явиться в аэропорт. Утром Мартин прислал сообщение: «Если вы не приедете, я пойму.». Без смайликов и с точкой в конце. Кто вообще так пишет?

– Алекс, идея просто отличная! – послышался в динамике голос Шона. – Отдохнешь, поваляешься пару дней у бассейна… Ничего страшного с тобой не случится. Он обещал прочитать твой роман?

– Да…

– Но ты не сказала ему, что отправляла его когда-то в «Скуэр Пресс»?

– Конечно, не сказала! Шон, это было бы слишком глупо: «Я согласна с вами поехать, если прочтете мой роман. Кстати, из издательства, в котором вы работаете, пришел ответ, что рукопись полный отстой. До встречи в аэропорту, пока!». Мне вообще эта затея кажется странной. Зачем только я согласилась?.. Отключу телефон до завтра и спрячусь в ванной, – начала причитать Алексис.

Она плюхнулась на кровать и уставилась в потолок.

– Странно будет, если ты пролежишь все праздники на диване, обжираясь сырными начос, а мне потом придется заказывать химчистку, чтобы избавиться от крошек, – заявил Шон. – А поехать во Флориду и разгрузить голову, отвлечься наконец от страданий по Дереку – совсем не странно. К тому же, ты вроде сказала, что он симпатичный, этот твой Мартин Ирвинг? Может, еще и роман твой издаст… Пока я вижу только плюсы!

– Заткнись, Шон! Я слышу этот твой тон!

Шон захохотал. Алексис представила себе его веснушчатое лицо и тоже улыбнулась.

– Обещай, что будешь следить за мной по джи-пи-эс! – потребовала она.

– Обещаю, дорогая!

– Пока, Шон.

– Пока, Алексис! Позвони, как долетишь!

Закончив разговор, Алексис застонала и закрыла лицо руками. Она была во Флориде только один раз, пять лет назад, когда они с мамой ездили в маленький курортный городок Панама-Бич. Из развлечений там была лишь вода в океане. Они жили в дешевом отеле, и ей не нужно было ломать голову, подбирая гардероб. Сейчас ее спасало только то, что она купила пару новых костюмов и платьев для поездки, которую они планировали с Дереком. Вот эти обновки Алексис и положила в чемодан. Время за сборами пролетело незаметно, на часах уже было три часа дня, и Алексис почувствовала, как от волнения внутренности скрутило в тугой узел.

Дрожащими пальцами она набрала сообщение Мартину: «Выезжаю в аэропорт» и вызвала такси.

Мартин

Он до сих пор не мог поверить, что Алексис согласилась. Когда он получил сообщение о том, что она выезжает в аэропорт, его сердце забилось чуть быстрее, но он все еще не был уверен, что она выполнит обещание. Сам бы он, конечно, никогда на такую авантюру не согласился.

Выйдя из такси у национального аэропорта имени Рональда Рейгана, Мартин сразу увидел Алексис. Она оглядывалась по сторонам, теребя шнурок темно-синего худи. Увидев его, неловко помахала рукой, словно все еще сомневалась в том, что делает.

К стойке регистрации они подошли молча. Алексис протянула паспорт и назвала свою фамилию.

– Алексис Ривер, – произнесла сотрудница авиакомпании, сверяясь с фотографиями в паспортах – а вы Мартин Ирвинг.

Мартин и Алексис утвердительно кивнули. Сотрудница с дежурной улыбкой вернула им документы.

– Добро пожаловать на рейс «Американ Айрлайнс»! Прошу пройти на посадку.

Конечно же, Мартин взял билеты в первый класс. Разложив сиденье с помощью кнопки, он вытянул длинные ноги. Алексис, сидя на соседнем месте, нажимала кнопку на пульте, то поднимая, то опуская перегородку между ними.

– Надеюсь, ужин принесут скоро, – пробормотала она, окончательно опустив ее. – Вы сказали, прилетим через два часа?

Они поднялись в воздух минут тридцать назад. Планируя это путешествие, Мартин все оставшееся время собирался проспать. Однако за короткое время, проведенное с Алексис, он уже понял: это ему вряд ли удастся. Он с сожалением положил большие серебристые наушники на стол.

– Наверное, нужно составить список? Несколько списков? Мы ведь должны хоть что-то узнать друг о друге? Чтобы родственники ничего не заподозрили? – сыпала вопросами Алексис.

– Даже не знаю, с чего начать… – Мартин устало потер подбородок.

– Например, твой любимый фильм?

– «Эта замечательная жизнь».

– Старье, понятно. А из современного?

– «Форрест Гамп».

– Я сказала – из современного. Тебе же не пятьдесят!

– Когда вышел «Форрест», мне было шесть, а не шестнадцать.

– Я вот обожаю «Мстителей» и «Человека-паука».

Алексис порылась в сумке, которую взяла с собой в салон, и показала Мартину свой ноутбук – сплошь заклеенный стикерами, большинство из которых были с изображениями супергероев.

Он бросил взгляд на идеально чистую серебристую крышку своего ноутбука и сказал:

– Я видел первые две части «Человека-Паука».

– И как тебе?

– Фильм с Эндрю Гарфилдом мне понравился больше.

– Ну вот, не все потеряно. – усмехнулась Алексис.

За следующие полтора часа Мартин успел рассказать Алексис, что любит теннис и ненавидит футбол; что побывал во Франции, Италии, Испании и Южной Америке, но больше всего любит родной Вашингтон; что его детская мечта стать пианистом так и не осуществилась. Над историей о том, как в 21 год Мартин впервые напился и разбил отцовский «Астон Мартин», не успев даже выехать из гаража, Алексис хохотала до слез.

За это же время Мартин узнал, что Алексис любит желтые с красным розы – этот факт почему-то особенно врезался ему в память; что несколько раз она падала с мотоцикла, но всегда удачно; что она обожает острую еду, особенно суп «Том Ям», а еще газированную холодную воду; и что у нее аллергия на перец халапеньо.

– А чем ты увлекаешься кроме сочинения книг? – спросил Мартин, когда по громкой связи сообщили, что через пятнадцать минут они приземлятся в аэропорту Палм-Бич.

– Не думаю, что это просто увлечение, – серьезно ответила Алексис, несколько минут назад еще хохотавшая до слез. – Это моя жизнь. Люблю рассказывать истории. Всегда мечтала стать писателем, как ты – пианистом. А почему ты стал работать в издательстве?

На лице Мартина промелькнула тень улыбки:

– Ты любишь рассказывать истории, а я – читать.

Для того, чтобы стать его «девушкой» на ближайшие три дня, Алексис совершенно необязательно было знать, что в издательство он пошел наперекор отцу. И начал с должности стажера, лишь чтобы доказать, что он и сам чего-то стоит.

Снижаясь, самолет несколько раз дернулся. Алексис испуганно посмотрела на Мартина и прикусила губу.

– Все в порядке, – сказал он, чтобы успокоить ее. – Боишься летать?

– Боюсь воздушных ям.

Помедлив, Мартин протянул ей руку. Алексис с благодарностью вцепилась в нее, и он легонько сжал ее пальцы.

Алексис

Окруженный пальмами большой белый особняк Ирвингов находился в южной части города. Когда Алексис и Мартин приехали, вся семья собралась у бассейна на заднем дворе, и ей удалось незаметно проскользнуть в их комнату. В их общую с Мартином комнату. Выбора не было – если бы они попросили поселить их отдельно, все бы точно догадались, что они не пара.

Спальня по размеру не уступала квартире Шона. У стены стояла кровать, на которой уместилось бы минимум четыре человека, в изножье кровати стоял диван, на котором Мартин обещал спать в ближайшие три дня. К спальне примыкали ванная с мраморным полом и гардеробная.

Мартин предупредил Алексис, что в девять часов вечера начнется праздничный ужин в честь его приезда, и одеться придется соответствующе.

В столовой собралось одиннадцать человек: родители Мартина – мистер и миссис Ирвинг, его бабушка, кузен Роб со своей девушкой Лиз, его родители – мистер и миссис Дэвидсон, а также Алиша, близкая подруга матери Мартина, с мужем.

Алексис ковыряла вилкой пирожное, чувствуя, как ее ноги сдавливают новые розовые туфли «Маноло Бланик» (хоть что-то хорошее осталось от Дерека), а саму ее сверлят пытливые взгляды. Время от времени она бросала взгляд в окно, за которым сверкала семифутовая наряженная ель, обсыпанная искусственным снегом. Что может быть глупее, когда даже вечером температура снаружи не опускалась ниже семидесяти градусов по Фаренгейту[10]? Тем не менее, ель мигала разноцветными огнями, а мать Мартина не сводила глаз с Алексис.

– Ну и как же вы с Марти познакомились? – наконец спросила она, сделав глоток просекко.

Ужин подходил к концу, гости были увлечены десертом и кофе.

– Да, нам всем очень интересно, – подхватил кузен Роб.

Алексис заметила, с какой неприязнью посмотрел на него Мартин. Она прикусила щеку изнутри. Историю знакомства они с Мартином не обсуждали, а его родители-снобы вряд ли обрадуются, узнав, что она бариста в кофейне на Пенсильвания-авеню.

– Я устроилась работать к Мартину в издательство…

– Младшим редактором, – уточнил он и слегка обнял ее.

Алексис вздрогнула от прикосновения, но тут же велела себе успокоиться. Они же «встречаются», так что реагировать подобным образом она точно не должна. Мартин, почувствовав ее мимолетное замешательство, положил руку на стол перед собой. Алексис, ослепительно улыбнувшись его матери, уверенно переплела их пальцы. Теперь вздрогнул Мартин.

– Да, Мартин взял меня на работу младшим редактором, – повторила Алексис, – а через несколько месяцев понял, что я хороша не только в редактуре…

Лиз противно хихикнула, и Алексис мысленно прокляла себя. Но Мартин тут же поспешил ей на выручку.

– Да, Алексис еще очень хороша… в написании текстов, – спокойно сказал он, пристально глядя на свою мать. – Думаю, ее ждет большое будущее как писателя.

Алексис опешила. Неужели он видел ее рукопись? Не может быть…

– А чем вы еще занимаетесь, милая? – продолжала допрос миссис Ирвинг. – Вы ведь знаете, Марти – очень разносторонний мальчик, ему нужна такая же интересная спутница.

– Я катаюсь на мо… – начала было Алексис.

– Алексис катается на лошади. Она с детства занимается конным спортом, – перебил ее Мартин.

– Ага, на железной лошади, – пробормотала Алексис так тихо, что услышал ее только Мартин.

Он подмигнул ей.

– Конный спорт – благородное занятие, – кивнула миссис Ирвинг, поправляя жемчуг на шее. – А музыка? Вы любите музыку?

– Да, я часто слушаю Баха и Вивальди, – серьезно ответила Алексис.

«А еще Эминема и Леди Гагу», – добавила она про себя, но матери Мартина сообщать об этом незачем.

– Похвально, – удовлетворенно кивнула миссис Ирвинг; ее глаза блестели.

Пожалуй, на сегодня ей стоило завязать с просекко.

– Непохвально только то, что наш сын забывает о семье, занимаясь бесполезной работой в издательстве и водит в дом кого попало, – проворчал отец Мартина.

– Опять ты за свое, Ник…

– Не сейчас, милый! Он ведь только приехал – бабушка Мартина тронула мистера Ирвинга за рукав.

Тот отбросил вилку и нож, вытер губы салфеткой. За столом наступило молчание. Мистер и миссис Дэвидсон дружно жевали чизкейк, Алиша подливала мужу кофе.

Роб решил нарушить тишину.

– Мы с Лиз приглашаем всех пройти в гостиную. У нас есть важная новость.

Алексис почувствовала, как напряглась рука Мартина, которую она все еще держала в своей.

Мартин

Мартин не мог поверить, что происходящее в гостиной – реальность, а не сон. Роб только что объявил об их с Лиз помолвке. Сидящая рядом Алексис беспокойно поглядывала на него.

Все радовались предстоящей свадьбе, будто позабыв о том, что когда-то и Мартин объявлял в этой самой гостиной о том, что они с Лиз собираются пожениться. Бывшая избегала его взглядов. Улыбка Лиз сияла во все тридцать два зуба, когда Роб надел ей на палец кольцо с огромным бриллиантом. Мартину казалось, что у него сейчас голова лопнет от напряжения.

Алексис шепнула ему на ухо:

– Выйдем?

Мартин молча кивнул и встал. Алексис подхватила его под руку, и не успел он и рта раскрыть, как она произнесла:

– Прощу прощения, нам с Мартином нужно отлучиться на пару минут. Поздравляем!

Она потянула его к выходу.

Выйдя из дома, Мартин на мгновение закрыл глаза. Страшно хотелось что-нибудь сломать или напиться, но он спокойно подошел к бассейну и сел в шезлонг. Алексис села рядом.

– Можешь ничего не говорить, я не собираюсь лезть тебе в душу. Все и так ясно, – произнесла она, сбрасывая туфли.

Она забралась в шезлонг с ногами и принялась растирать ступни. Ее черное шелковое платье поднялось чуть выше колен.

Мартин потер глаза.

– Так заметно? – спросил он.

– Да. Особенно человеку, который только что сам пережил расставание.

Мартин откинулся назад.

– Ты хорошо держалась. – негромко сказал он и неожиданно добавил: – Спасибо, что увела меня оттуда. Я бы, наверное, сам не смог уйти.

– Обращайся, – усмехнулась Алексис.

Они молча сидели у воды, наблюдая за тем, как холодный белый свет в бассейне сменяется синим, снова и снова.

– Не знаю, как ты, а я хочу поплавать, – внезапно сказала Алексис.

– Тогда придется переодеться, – устало заметил Мартин.

Треск цикад убаюкивал его, и он уже подумывал о том, чтобы остаться ночевать у бассейна.

– Не-а, – ответила Алексис, – лень подниматься на второй этаж. Ваши владения настолько огромны, что я состарюсь, пока доковыляю до нашей комнаты. Тем более, что я натерла ноги ужасными туфлями.

Она вскочила и, разбежавшись, прямо в платье бомбочкой прыгнула в бассейн. Брызги разлетелись в стороны, окатили Мартина. Он с удовольствием подставил лицо влажным каплям.

29 декабря 2023

Алексис

Она накрыла голову подушкой, прячась от солнца, пробирающегося сквозь шторы. Маску для сна Алексис забыла дома (она всегда что-нибудь забывала) и теперь страдала от того, что не сможет проваляться в постели до полудня.

Разлепив веки, она резко села в кровати, вспомнив о том, что сегодня она ночевала в одной комнате с почти незнакомым мужчиной. Мартина на диване не оказалось, только идеально сложенное постельное белье и плед свидетельствовали о том, что ночью здесь кто-то спал. Алексис посмотрела на часы. Они показывали девять утра. Куда мог подеваться Мартин в такую рань?

За дверью, ведущей в ванную, послышался плеск воды.

– О нет! Нет-нет-нет, – застонала она, вновь падая на подушки. – Только не эта сцена, когда он выходит из душа, как в ромкомах…

В тот же момент дверь отворилась, и Мартин вышел из ванной с повязанным вокруг бедер полотенцем. Алексис хотела бы сказать, что пыталась отвернуться, но это было бы ложью. Она целых пять секунд рассматривала его торс, по которому еще стекали капли воды, и влажные волосы, рассыпавшиеся по плечам, и лишь потом зажмурилась.

– Я ничего не видела, – прокричала она, выставляя руку вперед.

– Да-да, – хмыкнул Мартин. – Я думал, ты еще спишь.

Алексис спряталась под одеяло, завернувшись в него, как в кокон. Она услышала, как открывается и закрывается дверь гардеробной, а затем – скрип дивана.

– Можешь вылезать, – сказал Мартин.

В белом поло и светлых шортах он сидел на диване, завязывая шнурки на кроссовках. Его волосы вновь были стянуты в тугой хвост.

– Я иду на корт. Если хочешь, присоединяйся после завтрака. – сказал он.

Потом надел бейсболку, подхватил две ракетки, лежавшие на тумбочке, и вышел из комнаты.

Завтракала Алексис в одиночестве. Видимо, в доме Ирвингов было не принято подниматься раньше одиннадцати утра. Съев сырники и выпив стакан апельсинового сока, она направилась к корту.

Флоридское солнце нещадно палило, и Алексис пожалела о том, что не взяла с собой солнцезащитный крем. Завтра и руки, и плечи покраснеют.

Найти корт было нетрудно – он тоже находился за особняком; дорожка от бассейна вела прямо к нему. На бордовом резиновом покрытии, расчерченном белыми полосами, Мартин лупил ракеткой по мячу. Он мастерски отбивал, не давая себе ни секунды передышки. Хвост черных волос метался из стороны в сторону, бицепсы напрягались, и Алексис не могла не заметить, какие у Мартина жилистые и длинные ноги.

Он остановился, чтобы попить воды, и, заметив Алексис, махнул ей ракеткой:

– Присоединяйся!

Алексис отчаянно замотала головой. Она никогда не играла в теннис зимой. Она вообще никогда в него не играла.

– Не умеешь? – спросил Мартин, подходя ближе, и остановился, пропустив пальцы сквозь сетку, окружавшую корт.

– Ну… не то, чтобы совсем не умею, – промямлила Алексис. – Я просто хотела посмотреть…

– Понятно, – сказал Мартин. – Заходи. На мотоцикле гоняешь, а мячиком в лоб получить боишься?

– Звучит как вызов, – фыркнула Алексис и вошла на корт.

Она не умела даже правильно держать ракетку, поэтому Мартин начал с того, что показал ей правильную стойку.

– Повернись ко мне спиной, – скомандовал он.

Алексис, смутившись, повернулась. Она держала в руках ракетку с гасителем. Мартин объяснил ей, что эту резиновую штуку надевают на рукоять, чтобы снизить вибрацию струн во время удара.

– При приеме мяча ноги должны стоять на ширине плеч, согнутые в коленях, – объяснял Мартин.

Он положил свои руки поверх рук Алексис, державших ракетку, прижался грудью к ее спине. Она почувствовала его каменные мышцы. На первый взгляд Мартин казался худощавым, но был достаточно сильным. Он направил их руки вперед, помогая Алексис занять правильное положение.

– Ракетка всегда должна находиться по центру на вытянутых руках, чтобы при необходимости ты могла быстро сместить их вправо или влево для приема мяча, – говорил он.

Алексис не могла сосредоточиться, чувствуя спиной вибрации его низкого голоса. Она выдохнула, когда Мартин отстранился.

– Все поняла? – спросил он.

– Да, – сглотнула она.

– Хорошо, тогда сейчас я покажу, как подавать, и перейдем к игре.

Он отошел на противоположную от Алексис сторону и заговорил громче.

– Сначала нужно подбросить мяч, дождаться, когда он окажется в высшей точке, а затем с мощным взмахом послать его по диагонали на ту половину корта, где находится соперник.

И Мартин перешел к демонстрации того, что только что объяснил. Когда его ракетка коснулась мяча, тот тут же отлетел в сторону Алексис. Закрыв голову руками, она едва успела увернуться.

– Мяч нужно отбивать, а не убегать от него, Алексис, – рассмеялся Мартин.

Алексис не могла поверить: это и правда был смех, а не едва заметная улыбка или намек на нее.

Несколько часов спустя, когда Алексис совершенно выбилась из сил, у нее уже получались довольно сносные подачи. С приемом мяча пока наблюдались проблемы, но Мартин обещал в ближайшие два дня исправить положение.

Теннис действительно его увлекал. Было видно, что это занятие дарит ему настоящую радость.

Мартин

После обеда их с Алексис ожидала скучнейшая поездка на яхте в компании почти всех Ирвингов. Отец отказался участвовать, сославшись на то, что у него много работы.

Яхтой управляли родители Роба. Мать Мартина сидела в компании подруги Алиши и просекко. В последнее время она слишком к нему пристрастилась, но, если Мартин пытался заговорить с ней об этом, тут же выходила из себя.

Роб и Лиз демонстративно целовались на носу яхты. Мартин старался избегать этого зрелища, опасаясь, что его стошнит.

Кого по-настоящему тошнило, так это Алексис. Мартин даже не подозревал, что ее может так укачивать на волнах.

– Дорогой, кажется, Алексис нехорошо! – заметила мать, полулежа на кушетке. – она вся позеленела. Ты что, не знал, что у нее морская болезнь?

– Я и сама не знала, миссис Ирвинг, – пробормотала позеленевшая Алексис.

– Даже не представляю, чем тебе помочь, – нахмурился Мартин, придерживая Алексис, перегнувшуюся через борт.

– Подержи мои волосы…

Мартин едва успел подхватить ее темные кудри, как устрицы и салат, которые Алексис съела на обед, отправились к рыбам.

Мартин вышел из спальни, только когда Алексис забылась беспокойным сном. Он заботливо накрыл ее одеялом и потрогал лоб, чтобы удостовериться: жара у нее нет. Мартин убеждал себя, что беспокоится о ней лишь потому, что она оказалась здесь по его просьбе.

Осторожно затворив дверь, он направился в гостиную… и обнаружил там отца. Тот сидел, закинув ногу на ногу, и курил сигару. Казалось, он только и ждал появления Мартина.

– Мне кажется, или вы с ней не пара? – спросил он, выпуская клубы дыма.

– Мне кажется, это не твое дело, – заявил Мартин, усаживаясь в кресло напротив.

– Мартин, мы же не слепые. Мать наблюдала за вами целый день, ты даже прикоснуться к ней боишься. Кого ты пытаешься обмануть?

– Мы пара, – твердо сказал Мартин.

– Ты всегда был упрямым, – проворчал отец. – Послушай, верни ее туда, откуда взял. Она совершенно тебе не подходит, даже слепой заметит, насколько вы разные.

– Я не нуждаюсь в твоих советах и замечаниях.

– Ты никогда в них не нуждался, и что теперь? Притащил домой какую-то сомнительную девицу. Тебе уже тридцать пять, пора взяться за ум!

– Довольно! – резко осадил его Мартин. – Мне действительно тридцать пять, и я сам решу, что мне делать со своей жизнью. Я не приму советов от человека, который принимает в своем доме того, кто увел девушку у его собственного сына.

30 декабря 2023

Алексис

Проснувшись, она услышала стук клавиш и сосредоточенное сопение. Мартин сидел на диване и что-то быстро печатал на своем ноутбуке. Алексис пошевелилась. Услышав шорох шёлковых простыней, Мартин поднял голову.

– Доброе утро, – улыбнулся он. – Как ты себя чувствуешь?

– Нормально. – Алексис поднесла ладонь ко рту, выдохнула и поморщилась. – А когда почищу зубы, буду вообще в полном порядке.

Она хотела выскользнуть из-под одеяла, как в дверь постучали.

– Тук-тук! Заботливая мамочка принесла вам завтрак, – пропела миссис Ирвинг за дверью.

– Черт! – прошипела Алексис, округлив глаза. – Мартин, давай сюда! Скорее!

– Сюда – это куда? – непонимающе произнес он.

– В постель, конечно! Мы же пара…

– Я вхожу-у-у… – завывала миссис Ирвинг.

– Ну же! – Алексис похлопала по кровати рядом с собой.

Мартин, ошалело глядя на нее, захлопнул ноутбук и нырнул под одеяло. Алексис закинула на него ногу и обвила его шею рукой.

– Замри! – шепнула она, стянула резинку с его длинных волос, с удивлением отметив, какие они мягкие, и разметала их по подушке так, словно он только что проснулся.

Дверь распахнулась, и миссис Ирвинг, не дожидаясь разрешения, вошла в комнату. В руках она держала поднос. То, что она увидела, ее явно расстроило. Очевидно, она ожидала застать их спящими раздельно – это Алексис поняла по разочарованию в ее глазах.

– Доброе утро! – елейным голосом произнесла она. – Так приятно, когда будущая свекровь приносит завтрак в постель!

– Будущая кто?.. – поперхнулась от неожиданности миссис Ирвинг.

Мартин едва сдерживал улыбку. Освободившись из объятий Алексис, он поднялся и забрал у матери поднос.

– Благодарю, – сказал он.

– Не присоединитесь? – спросила Алексис, откусив большой кусок круассана.

– Нет-нет, – замотала головой миссис Ирвинг. – Я… вы… Мы собираемся в город по магазинам. Не хотите составить нам компанию?

– Алексис не любит шоппинг, – заявил Мартин. – Мы останемся дома.

Алексис удивилась. Шоппинг она любила и, возможно, с удовольствием посетила бы парочку магазинов, но что-то в тоне Мартина подсказывало, что нужно ему подыграть.

– Да, нам хочется побыть наедине. Сами понимаете… – И она подмигнула миссис Ирвинг.

Та захлопала глазами с густо накрашенными ресницами и пробормотала:

– Да, конечно, понимаю… Хорошо вам провести время.

Она выскочила за дверь, и Алексис тут же пожалела о своей выходке.

– Мартин, слушай, извини… – заговорила она. – Я не хотела так ее смущать. Просто их отношение к тебе…

– Все в порядке, – сказал Мартин. – Ты все сделала правильно.

– Серьезно? – нахмурилась Алексис.

– Вчера они нам не поверили. Мать наблюдала за нами, – пояснил Мартин. – Так что ты все сделала правильно. К тому же у меня есть на тебя планы.

– Ого! – Алексис отхлебнула кофе. – Опять придется наряжаться? Я не выдержу еще одного дня в этих адских туфлях…

– Одеться нужно для поездки на байке, – улыбнулся Мартин. – Хочешь прокатиться на «Дукати Диавель»?

Мартин

Он снова держался за талию Алексис, уверенно рулившую мощным байком. Когда среди отцовской коллекции машин она увидела этого красного «зверя», ее глаза вспыхнули от восторга. Сердце Мартина предательски затрепетало в груди.

Он не планировал показывать ей мотоцикл, и уж точно не планировал вновь оказаться пассажиром. Но в эти выходные все пошло не по плану…

Алексис выкрутила ручку газа, и Мартину пришлось сильнее прижаться к ее спине. Алексис вошла в крутой поворот. Он был готов поклясться, что услышал ее восторженный возглас.

Мартин махнул рукой, призывая Алексис продолжать движение прямо, и некоторое время спустя они оказались на пустынном пляже. Это место Мартин приметил еще в прошлое посещение Бока-Ратон, когда искал, где скрыться от надоедливых родственников. На машине подъехать сюда было трудно, немалую часть пути пришлось бы пройти пешком, но на мотоцикле они подъехали почти к кромке воды.

Алексис поставила байк на подножку, сняла шлем и взъерошила непослушные кудри.

– Вау! Просто вау! – выдохнула она.

– Нравится? – спросил Мартин и окинул взглядом синюю гладь океана.

– Спрашиваешь! Я в восторге! А тебе понравилось кататься не в розовом шлеме? – подколола его Алексис.

Мартин неопределенно хмыкнул. Он достал из рюкзака плед и расстелил на песке. Алексис тут же уселась, подтянув ноги к груди и обхватив их руками. Океан отражался в ее карих глазах, и Мартин невольно залюбовался. Он сел рядом, и Алексис смутилась, заметив его пристальный взгляд.

– Мы приехали на пикник? – спросила она.

– Нет, мы будем работать.

– Работать? Как скучно… – застонала Алексис.

– Ты приехала во Флориду со мной – выполнила свою часть уговора. Теперь я должен выполнить свою. Я прочитал твою книгу и сделал некоторые пометки, на которые стоит обратить внимание, – произнес Мартин, борясь с желанием коснуться лица Алексис, поправить непослушную прядь ее волос.

Вместо этого он достал из рюкзака серебристый ноутбук и протянул его Алексис. Она замотала головой, отодвигая его руку.

– Но я же еще не отправляла тебе рукопись. Значит…

– Ради интереса я решил проверить, не присылала ли ты рукопись в наше издательство. Оказалось, что присылала, но кто-то уже направил тебе отказ. После праздников я выясню, кто отклонил такую отличную рукопись… И, видимо, нужно что-то поменять в издательстве. Кто знает, сколько талантливых авторов мы упустили…

– Отличную рукопись?..

– Да. Хороший слог. Интересный, неизбитый сюжет, но знаешь… Чувствуется подражание Донне Тартт. Сразу понятно, кто твой любимый автор. И какой ее роман – твой любимый.

– И какой же? – разозлилась Алексис.

– «Щегол». Угадал?

– Да. – буркнула она.

– Исправь то, о чем я написал в заметках, и получится прекрасная книга, – спокойно сказал Мартин. – Главное – найди свой неповторимый стиль, а не подражай кому-то. Я уважаю творчество Донны Тартт, но ты – не она. Ты – Алексис Ривер.

– Ладно, давай сюда свой ноут.

До вечера они просидели на пляже, обсуждая роман Алексис. Они спорили и смеялись, ругались и дурачились, и не заметили, как солнце начало клониться к закату. Настала пора возвращаться. Работа была еще не закончена, но Алексис не переставала благодарить Мартина. Казалось, у нее открылось второе дыхание. Мартин впервые видел ее такой счастливой.

Алексис

Мартин уже битый час ворочался на скрипучем диване, не давая Алексис заснуть – а ведь она мечтала об этом с того самого момента, как они вернулись с пляжа. Работа над книгой и долгая поездка на мотоцикле утомили ее ум и тело, но усталость была приятной.

– Мартин! – прошептала она, снова услышав скрип дивана, и села. – У тебя там все в порядке?

– Спина болит, – ворчливо отозвался он. – Этот диван меня доконает. И на мотоцикле сидеть было неудобно.

– Ты ведь сам предложил на нем поехать!

– То есть, я же и виноват? – ядовито спросил Мартин.

Алексис откинулась на подушки и вздохнула. Диван снова жалобно скрипнул. Послышалось недовольное сопение. Она прикусила губу, споря с самой собой.

«Но это только потому, что он мешает мне спать!» – в конце концов твердо заявила она себе. Ничего страшного не случится, если они заснут в одной постели. Завтра новогодняя вечеринка, а 1 января дневным рейсом из аэропорта «Палм Бич» они вернутся в Вашингтон.

– Мартин! – снова прошептала Алексис.

– Что? – не сразу отозвался он.

– Залезай в кровать.

Он закашлялся. Пружины заскрипели еще сильнее. Из-за спинки дивана показалась лохматая голова Мартина.

– Долго смотреть будешь? – Алексис сама не могла поверить, что это сказала.

– Ты уверена? – спросил он внезапно охрипшим голосом.

– Я же просто поспать предлагаю, а не то, о чем ты, возможно, подумал! – возмутилась Алексис. – Тут места на четверых хватит.

Мартин медленно поднялся. На нем были пижамные брюки в черно-белую клетку и черная футболка. В глазах отражался свет луны, пробивающийся сквозь неплотно закрытые шторы. Кожа его казалась такой белой, а волосы были такими длинными, что он казался каким-то мифическим существом, а не обычным мужчиной из плоти и крови.

– Предложение ограничено по времени, – сказала Алексис. – Еще десять секунд, и останешься на диване.

Он молча подошел к кровати, сел. Закинул сначала одну ногу, потом вторую – будто давая Алексис время передумать, но та уже натянула одеяло до подбородка. Мартин лег рядом, вытянув руки по швам, как солдат в казарме, и уставился в потолок. Затем повернул голову к Алексис.

– Спокойной ночи… Мартин, – прошептала она.

– Спокойной ночи, Алексис.

Она закрыла глаза и отвернулась. И через минуту заснула, слушая ровное, успокаивающее дыхание Мартина. В эту ночь, впервые с того злополучного дня, ей не приснился Дерек.

31 декабря 2023

Мартин

На пальмах вокруг бассейна сияла мишура и разноцветные фонари, праздник должен был состояться у воды. Утро Алексис провела, редактируя свою книгу на его ноутбуке, а после обеда они вдвоем помогали готовиться к вечеринке. Удивительно, но даже родители Мартина сегодня удерживались от едких замечаний.

Оказалось, что Алексис, как и Мартин, совершенно не понимает, как можно праздновать новый год и Рождество там, где настоящей зимы не бывает, и оба скучают по Вашингтону. Весь день они провели вместе, без умолку болтая – говорили обо всем, от политики до современного искусства.

Прекрасный день не смогли испортить ни Роб и Лиз, ни толпа соседей, которых Мартин терпеть не мог. Отметив свое приподнятое настроение, он подумал, что, возможно, вечером даже потанцует.

Празднование Нового 2024 года в особняке Ирвингов должно было вот-вот начаться. Мать Мартина, Алиша и родители Дерека свою вечеринку у бара начали уже в восемь часов вечера. К десяти собрались остальные гости, и приглашенные бариста не успевали справляться с заказами, сооружая все более немыслимые коктейли. Официанты разносили закуски и напитки, диджей включал легкую музыку, люди, рассевшись вокруг бассейна на шезлонгах и стульях, вели светские беседы. Совсем скоро вечеринка перестанет быть томной, но этого момента Мартин дожидаться не хотел.

Кто-то положил ему руку на плечо.

– Не можешь найти свою девушку? – спросил отец, выпуская дым ему в лицо.

Мартин дернул плечом, сбросив его руку.

– Кажется, ты говорил, что мы не пара, и я вас обманываю?

– Все ошибаются, и я тоже. Видел сегодня, как ты на нее смотришь. Такой взгляд подделать трудно.

Мартин зажмурился. Как это вышло – даже отец заметил, что он неравнодушен к Алексис, а сам он не мог себе в этом признаться?

– И прости за Роба, – помолчав, произнес отец. – Это последний праздник, который он проводит в этом доме.

Не дожидаясь ответа, – в этом они с Мартином были похожи, – отец похлопал его по спине и растворился среди гостей.

Мартин огляделся по сторонам – Алексис нигде не было видно. Он поднялся в их комнату, но ее не было и там.

– Черт, – послышалось из гардеробной.

– Алексис?

– Мартин, я тут. Пытаюсь застегнуть это дурацкое платье.

Что-то с грохотом упало и покатилось по полу. Из гардеробной донеслось несколько ругательств. Алексис не стеснялась в выражениях…

– Мартин, не мог бы ты мне помочь! – жалобно позвала она.

Мартин нервно сглотнул, одернул рукава пиджака. Затем осторожно толкнул дверь и вошел в большую и светлую гардеробную. Алексис стояла посередине и пыталась застегнуть на спине молнию платья-футляра винного цвета. Выглядела она в нем просто великолепно.

Мартин застыл, не в силах оторвать взгляд от ее обнаженной спины.

– Ты чего там застрял? – проворчала Алексис и обернулась.

Их глаза встретились, и Мартин понял, что… влюбился. Хоть и пытался убедить себя, что это не так. Ее длинные ресницы, карие глаза, темные волосы, заколотые золотым гребнем, красная помада на губах, все это заставляло его сердце трепетать. Он кашлянул и, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно, сказал:

– Поворачивайся, я застегну.

Алексис, коротко вздохнув, кивнула. Подойдя к ней, он свел вместе края платья, молния с коротким «вжух» взлетела наверх. Замерев на секунду, Мартин нерешительно положил руки на плечи Алексис, готовый тут же убрать их. Она, не оборачиваясь, накрыла их своими ладонями.

А потом повернулась. Она смотрела на Мартина снизу вверх. Ее дыхание сбилось, губы приоткрылись, и если бы он сейчас ее не поцеловал, то потом никогда бы себя не простил. Поэтому Мартин наклонился и накрыл ее губы своими. Его рука опустилась на талию Алексис, он привлек ее к себе, она подалась вперед, запустила пальцы в его распущенные волосы… Поцелуй длился всего несколько секунд, Алексис отстранилась первой. Смущенно отступила и спросила:

– Теперь пойдем к остальным?..

31 декабря 2023

Алексис

До полуночи оставалось всего десять минут. Как только они с Мартином спустились вниз, Алексис тут же бросилась к бару, сказав, что очень хочется пить… И до сих пор не вернулась к бассейну.

Она не знала, что теперь делать. Этот поцелуй заставил ее почувствовать что-то… новое. Губы все еще горели, и она, сама не сознавая, что делает, коснулась их пальцами. Алексис до сих пор ощущала запах его духов. Что это было? Сандал? «Не ври хотя бы себе, ты хотела остаться в гардеробной и целоваться с ним до рассвета», – подумала она.

В панике она настрочила десять сообщений Шону с жалобным: «Я поцеловалась с Мартином, помоги!», но на Гавайях уже было почти шесть утра, и Шон на сообщения не отвечал.

Гости уже начали собираться у елки и зажигать бенгальские огни. Диджей включил трансляцию с Таймс-сквер; вот-вот должен был начаться обратный отсчет и наступить новый год.

Алексис почувствовала чье-то едва заметное прикосновение.

– Я напугал тебя? – печально спросил Мартин.

– Нет, нет! Что ты…

– Ты избегаешь меня весь вечер, – заметил он. – Если хочешь, можем не вспоминать об этом… недоразумении.

– Мартин, я…

– Ничего не говори, – покачал головой он. – Пойдем встретим 2024-й год.

Они молча направились к гостям. Алексис пыталась улыбаться, но получалось плохо. Поздравления, сыпавшиеся отовсюду, сводили с ума. Единственное, что она видела сейчас – сосредоточенное лицо Мартина, который смотрел под ноги так внимательно, будто на плитке было написано длинное уравнение, и он был занят его решением.

Кто-то сунул ей в руку зажженный бенгальский огонь. В другую – бокал, стали наливать шампанское, облили ей и пальцы, и туфли. Искры шипели, разлетаясь во все стороны. Из колонок звучал захлебывающийся голос ведущего, «ABBA» запела свою легендарную «Happy New Year».

Гремела музыка, звенели бокалы, незнакомые люди трясли и обнимали Алексис, поздравляя с Новым Годом. Потеряв Мартина из виду, она запаниковала. Внезапно чья-то сильная рука вырвала ее из цепкой хватки чрезмерно веселой миссис Ирвинг.

– Сейчас начнется фейерверк, – сказал Мартин и тут же выпустил руку Алекс, словно боялся причинить ей боль.

Разноцветные всполохи озарили небо. С грохотом взрывались и разлетались на тысячи осколков синие, фиолетовые и розовые звезды. Алексис обожала фейерверки. Она, как завороженная, смотрела на яркие огни, не в силах отвести взгляд. Гости аплодировали, и она тоже захлопала.

– Мартин, – она вдруг повернулась к нему и выпалила: – Я не считаю наш поцелуй недоразумением.

Она обвила его шею руками и впилась в губы.

Январь 2024

Мартин

2-го января ему пришлось на целых две недели улететь в Нью-Йорк в командировку. Он предложил Алексис поехать вместе с ним, но она отказалась. Нужно было как можно быстрее найти новую квартиру: она не хотела обременять Шона своим присутствием. Им с его девушкой и так было тесновато в квартирке на окраине Айви-Сити. Поэтому Алексис осталась в Вашингтоне.

Они с Мартином переписывались каждый день. Не то чтобы он был любителем онлайн-общения, но с Алексис по-другому не выходило. Она круглосуточно присылала сообщения со смайликами и гифками, и Мартин нехотя тоже начал отправлять сердечки в ответ.

В первую неделю они каждый вечер созванивались и часами обсуждали все на свете. Алексис даже показала ему по видеосвязи квартиру, которую собиралась снять. Хозяйка разрешила перевезти туда вещи, хотя Алексис еще не внесла полную сумму.

Но в последнюю неделю Алексис стала писать все реже, а за два дня до возвращения Мартина и вовсе пропала. Он надеялся, что это как-то связано с переездом – возможно, у нее просто нет времени, но сидя в самолете, который вот-вот должен был приземлиться в Вашингтоне, Мартин чувствовал волнение.

Приехав домой, он еще раз позвонил Алексис. Но никто ему не ответил. «Наверняка потеряла телефон», – успокаивал он себя. За две недели Мартин узнал, что Алексис – одна из самых рассеянных девушек на свете, поэтому велика была вероятность, что она, например, разбила свой мобильник.

Мартин хорошо помнил, где находился дом друга Алексис. Когда он, держа в руке огромный букет из сотни красно-желтых роз, позвонил в квартиру Шона, его уже терзали подозрения, но он гнал их прочь.

Открыли ему не сразу. Послышалось звяканье цепочки, щелканье замка, и наконец в дверном проеме появился рыжий и веснушчатый парнишка в кислотно-зеленой футболке, на голову ниже Мартина. Он хотел тут же захлопнуть дверь, но Мартин успел сунуть ногу в щель.

– Вы – Шон? – уточнил он.

– Ага, – тот поскреб подбородок. – А вы – Мартин…

– Верно. Никак не могу дозвониться Алексис. Вы случайно не знаете, где она?

– Ну, тут такое дело… – замялся парень. – Она вроде как вернулась к Дереку и просила не искать ее. Сказала передать вам, если придете.

Мартину показалась, что в груди у него растекается расплавленное железо. Дышать стало трудно. Уперевшись ладонью в стену, Мартин пытался собраться с мыслями. В ушах стоял звон.

Дверь открылась чуть шире. На Мартина уставилась высокая худощавая блондинка с вытянутым лицом.

– Эт чо, тот самый? – ахнула она. – Вот это букетище…

– Лола! – одернул ее Шон.

– А чо, я просто сказала, – закатила глаза девушка. – Еще и на Нео из «Матрицы» похож… Не знаю, зачем она к этому придурку вернулась, если бы мой бывший сломал ногу, я бы и не подумала его жалеть…

Нелепая болтовня блондинки привела Мартина в чувство. Он выпрямился и расправил плечи, перебив ее.

– Нравится букет? – спросил Мартин.

– Ага! – кивнула она, – Клевый!

– Тогда это вам.

Он всучил цветы ошарашенной девушке и стремительно сбежал вниз по лестнице.

Февраль 2024

Алексис

Сразу после Нового Года позвонил Дерек. Он вернулся с горнолыжного курорта с ногой, сломанной в нескольких местах, новая пассия его бросила, и он лежал дома один, беспомощный и мрачный. Алексис тут же помчалась на помощь. Она налаживала его быт – Дереку предстояло несколько месяцев оставаться в гипсе, – подбадривала его, уверяя, что все не так плохо, и он справится… А потом Дерек вдруг снова признался ей в любви, умолял вернуться к нему, клялся, что осознал, какую чудовищную ошибку он совершил… Теперь-то он понял, как ему дорога Алексис. Как важна она для него.

Алексис засомневалась. На одной чаше весов оказались новые, яркие чувства, которые она разделила с Мартином, в то же время – и неизвестность. На другой – Дерек, который, как ей казалось, отчаянно нуждался в ее помощи, и привычные отношения, которые, наверное, можно было восстановить.

Лишь спустя два месяца Алексис призналась себе, что в тот момент, когда она приняла решение вернуться к Дереку и заблокировала номер Мартина, она просто испугалась. Испугалась себя, своих чувств, будущего, которое предстояло строить собственными руками. Она вернулась к привычному образу жизни – кофейня-Дерек-дом, – но быстро поняла, что больше так не сможет.

Роман с Дереком себя исчерпал. Он пытался пробудить в ней жалость, но добился противоположного эффекта. Вскоре Алексис почувствовала к нему отвращение. Нет, отношения с Дереком – это не для нее. Когда она сообщила ему, что их история подошла к концу, Дерек взбесился и наговорил ей гадостей. Алексис внимательно слушала его, пока он не выдохся. А потом навсегда ушла из его жизни.

В кофейню возвращаться не хотелось. В январе ей удалось скопить немного денег, а еще ее неожиданно поддержала мать – в том числе и финансово. К удивлению Алексис, в истории с Дереком она приняла ее сторону.

Алексис уволилась из кофейни, сняла ту самую квартиру, которую нашла, вернувшись из Флориды, и начала жизнь с чистого листа. Одна.

Она с головой ушла в свои тексты. Весь последний месяц она писала новую историю. В октябре она собиралась поступить в Университет Вашингтона, один из самых старых и крупных университетов на западном побережье, и теперь усиленно готовилась к экзаменам.

За эти два месяца не проходило и дня, чтобы она не вспоминала о нем. Он не только готов был помочь ей с книгой, он дал ей больше. Гораздо больше…

Сколько раз Алексис брала телефон, чтобы позвонить, и снова откладывала. Она была уверена, что Мартин ее не поймет и не простит. Она бы не простила.

Тот текст, что она переписывала и редактировала на ноутбуке Мартина, так у него и остался. Она не стала возвращаться – ни к Мартину, ни к своей первой книге.

4 марта 2024

Алексис

Утром на телефоне Алексис всплыло уведомление о том, что в почте появилось новое письмо, но она не обратила на него внимания. Весь день она была в разъездах – устроилась в службу доставки, чтобы оплачивать занятия с преподавателем словесности. Ей нравилось целый день кататься по городу на мотоцикле, это здорово помогало проветрить голову.

Вечером, вернувшись в свою квартирку в районе Адамс Морган, Алексис бросила кожаную куртку на пол и прошла на кухню. За день накопилось много сообщений, и теперь она собиралась прочитать их все. Усевшись на стул и подогнув под себя ногу, она впилась зубами в яблоко, открыла ноутбук и залезла в почту.

В глаза ей сразу бросилось письмо от «Скуэр Пресс». Сердце забилось так, что, казалось, еще чуть-чуть – и оно выпрыгнет из груди. Алексис приложила руку к губам, пытаясь успокоиться. Она открыла письмо и прочитала:

«Уважаемая Алексис Ривер!

Мы рассмотрели ваш роман «Туманный Хилл-стоун» и готовы заключить с вами контракт. Предварительный вариант договора – во вложении к этому письму. Просим ознакомиться с ним. Любые вопросы, комментарии и уточнения мы готовы обсудить в переписке. Подписанный договор отправьте на адрес издательства.»

Далее следовал адрес офиса «Скуэр Пресс» и подпись:

«С наилучшими пожеланиями, главный редактор “Скуэр Пресс” Мартин Ирвинг»

5 марта 2024

Мартин

– Мартин, тут к вам какая-то девушка с самого утра пытается прорваться. Пропустить? – спросила Рене, секретарша Мартина.

– Я не принимаю посетителей, – ответил Мартин.

– Она говорит, что это очень важно. Я уже сообщила ей, что без предварительной записи попасть к главному редактору невозможно, но она не хочет уходить!

– Все вопросы в письменном виде, – холодно проговорил Мартин.

– Просит сказать, что ее зовут Алексис Ривер.

Сердце Мартина дрогнуло. Он потер переносицу и положил трубку.

– Мартин? Мартин, вы здесь? – надрывалась Рене. – Она говорит, что если я ее не пущу, будет сидеть здесь, пока вы не выйдете. Эй! Эй, вы куда?!. Стойте!..

Дверь распахнулась, и в кабинет влетела Алексис. В одной руке она держала шлем, на другой повисла Рене со сбившейся прической.

– Вам же сказали: я не принимаю посетителей, – произнес Мартин, глядя Алексис в глаза.

– Даже авторов издательства? Я приехала подписать договор и обсудить условия, – Алексис вырвалась из хватки Рене.

– Все вопросы мы обсуждаем только в переписке. Пишите на адрес, указанный в письме, которое вы получили.

– А я хочу подписать все в офисе.

Алексис прошла к креслу рядом со столом Мартина, уселась и положила бумаги на стол. Закусив губу, она смотрела на него так, словно вот-вот заплачет.

Он мог выгнать ее. Но не стал.

– Рене, выйдите, пожалуйста, – обратился Мартин к секретарше.

Та кивнула, бесшумно покинула кабинет и осторожно закрыла за собой дверь.

Мартин посмотрел на Алексис:

– Зачем ты пришла? Книга будет издана – все, как ты хотела. Я сделал даже больше того, о чем мы договаривались. Все честно. Необязательно было являться в издательство… с такими спецэффектами.

– Мне нужно было увидеть… тебя, – прошептала Алексис.

– Только сейчас? А раньше не нужно было? – невесело усмехнулся Мартин. – Уходи, Алексис.

– Нет, – покачала головой она и смахнула слезу, катившуюся по щеке. – Не хочу уходить. Я сделала глупость, потому что боялась. Но больше не боюсь. То решение было одним из худших в моей жизни. Мартин, прошу тебя…

– Пожалуйста, уходи, – повторил он, чувствуя, что его голос вот-вот дрогнет.

– Прости меня… Я такая дура! Я все исправлю, обещаю, только дай мне еще один шанс. Не было и дня, чтобы я не думала о тебе!

Она хотела коснуться его, но Мартин медленно убрал руку со стола.

– Я тоже думал о тебе, Алексис, но я… не могу, – вздохнул он. – Мне жаль.

Алексис вытерла мокрые щеки рукой и встала. Взяла со стола пакет с документами, сунула во внутренний карман куртки и направилась к двери. Остановилась, словно хотела сказать что-то еще, но передумала. Схватила шлем, который бросила у двери, и выбежала из кабинета.

Мартин потер лицо рукой. Несколько раз стукнул себя кулаком по лбу.

– Идиот, идиот… Ты же мечтал, чтобы она пришла, – бормотал он.

Одним движением он сбросил на пол все со стола. На грохот прибежала Рене. Окинув взглядом разгром, царящий в кабинете, она помолчала, а потом неожиданно спросила:

– И что, вы вот так и позволите ей уйти?

Алексис

Слезы все не останавливались. Люди, спешившие в скучные офисы, оглядывались, но Алексис было все равно. Резким движением она надела шлем. «На что ты вообще рассчитывала? Ты сама ушла от него! Теперь страдай, глупая, глупая Алексис!» – повторяла она про себя.

Она перекинула ногу через седло мотоцикла. Сейчас ей хотелось одного – выехать на трассу и полететь с такой скоростью, чтобы не думать о Мартине. Не думать вообще ни о чем. Она несколько раз прокрутила ручку газа, мотор зарычал. Алексис всхлипнула, чувствуя, как намокает подкладка шлема. Ехать в таком состоянии было просто опасно. Она ударила рукой по баку, вымещая на нем всю свою боль.

– Дура-дура-дура… – заревела она.

– Я бы не стал избивать несчастный мотоцикл, нам ведь на нем еще ездить, – услышала она знакомый низкий голос за спиной.

Позади, в лучах весеннего солнца, сунув руки в карманы идеальных черных брюк со стрелками, стоял Мартин.

Он подошел к ней почти вплотную. Неуверенно, словно спрашивая разрешения, обвил талию рукой.

– Мартин… – прошептала Алексис голосом, охрипшим от рыданий. – Прости… я…

Она вцепилась в его пиджак так, будто он был призраком и в любой момент мог исчезнуть.

– Тише, – остановил ее Мартин. – Нужно снять шлем, ведь в нем я не смогу тебя поцеловать.

Капля древнего волшебства. Анна Сешт, Олег Крамер

And I have been your constant guide,

From your caves on the mountainside,

We have walked hand in hand…[11]

– Фу, Пончик! Отойди от него. Фу!

Брезгливо морщась, средних лет дама оттаскивала кругленького мопса в синем комбинезоне от примостившегося на углу магазина мужчины, кутающегося в ворох грязного тряпья.

Мужчина усмехнулся. Этот пёс уже на много поколений отошёл от своих древних предков, а всё-таки чуял его. Тянулся к нему так же, как не менее древние предки этой женщины тянулись к теплу огня.

Он выдохнул, и дыхание белым облаком коснулось плоской мордочки пса. Пончик навострил уши, блаженно прищурился, чихнул… и тут же оказался на руках у хозяйки. Причитая что-то про инфекции, приближающийся Новый Год и дармовые напитки, которыми явно злоупотребляли подозрительные граждане вроде этого, женщина понесла своего пёсика подальше от бездомного бродяги. Мопс, как будто извиняясь, смотрел поверх её плеча, явно понимая чуть больше.

Все собаки города чуяли его так же остро, безошибочно.

Потому что он и был их Городом, а на гербе с полузабытым смыслом был изображён он сам. Чёрный косматый Пёс, похожий на волка.

Пёс был очень стар. Люди почти забыли его. А вот он помнил, как принял эту форму, как вышел к их кострам и пещерам впервые, разбиваясь на целую стаю воплощений. Тогда ещё люди не дали ему имени, потому что только учились давать имена друг другу и всему, что их окружало. Учились приручать пламя и приручать зверя, здесь и в других уголках света. Тогда-то и был заключён Договор, о котором теперь, конечно, они тоже едва ли помнили.

Теперь они стали совсем другими – не охотились больше по окрестным лесам, не договаривались с духами. Очерчивали границы и селились в них, добывая себе пищу иначе. Инстинктивно жались к его, Пса, сердцу, успев позабыть, почему же так повелось и почему здесь было так безопасно. От древних пещер к первым стойбищам. От стойбищ – к поселениям. От поселений – к нему нынешнему, к Городу, выросшему на Месте Силы.

Пёс чуть улыбнулся, вздохнул, наблюдая, как снуют люди, входя в магазин и выбегая из него, гружённые праздничной снедью. Близилось время особого волшебства, когда его улицы украшались ожерельями огней, а за стеклом вырастали нарядные деревья – ритуал, смысл которого большинство жителей тоже уже подзабыли, окружив новыми традициями.

Повалил снег, укрывая его колдовской пеленой. Он хотел уже было подняться, встряхнуться, разбиться призрачной стаей да поразмять затёкшие лапы.

Кто-то поставил перед ним целый пакет угощений – чуть в сторонке, опасливо. Ага, не всё подзабыли. Немного доброты – для собак, для детей, для бездомных, чей облик был одним из его излюбленных. Улыбка Пса стала шире, и он подвинул к себе пакет, сунул туда нос, принюхался.

Тихий скрип снега под чужими лёгкими шагами…

Он навострил уши, но не поднял голову, уже зная, кто идёт. Глянул коротко исподлобья на изящные сапожки, остановившиеся напротив, на немыслимые модные шпильки. Их обладательница словно не страшилась гололёда под обманчивым покрывалом снега. Края ассиметричной шерстяной юбки внахлёст колыхнулись, когда она сделала шаг ближе. Мелодично звякнули браслеты, когда к нему потянулась изящная смуглая рука.

– Ну что же ты сидишь? – мурлыкнула она. – Пойдём, прогуляешься со мной. Угостишь.

– Ишь какая, – Пёс хитро прищурился, глядя на неё. – Это мои подношения.

– Тем слаще, если их разделить, – улыбнулась Кошка.

Зелёные глаза блеснули под прядями длинной чёрной чёлки, припорошенной снегом. Плотный палантин едва защищал её.

Кошка нетерпеливо притопнула ножкой.

– Пойдём-пойдём!

– В Парк Жертвоприношений?

– В Парк, – довольно подтвердила она и поморщила носик. – Только облик смени, чтобы мне под стать. Тот, что я люблю.

Усмехнувшись, он исполнил её каприз. Город вообще любил необычных гостей, и эту – особенно, так почему бы не потакать самую малость их прихотям? Тем более что это было ему совсем несложно.

И когда хозяйка Пончика вернулась в магазин, чтобы докупить забытую банку зелёного горошка, она уже не увидела так испугавшего её бездомного. По заснеженной аллее удалялась парочка – экзотически одетая в стиле бохо молодая женщина, державшая под локоть элегантного господина в тёмном драповом пальто. В свободной руке он нёс кажущийся таким неуместным пакет с характерным логотипом.

Пёс махнул рукой, и снег закружился, взлетая со скамейки искрящимся смерчем. Кошка улыбнулась, присела, приглаживая длинную юбку, и закинула ногу на ногу. Фонарный свет проливался колдовским золотом сквозь тёмные припорошенные ветви. Загадочные синеватые тени протягивались по аллеям, с любопытством принюхивались, но не решались приблизиться к хозяину и его гостье.

Город чуть улыбался, прислушиваясь к разговорам случайных прохожих, к музыке с катка вдалеке, на площади, где его люди уже успели нарядить Древо. Пусть они плохо помнили, зачем, а всё ж по-прежнему наряжали, повязывали ленточки и загадывали желания. Некоторые он даже исполнял – почему нет? А некоторые исполнял даже не он…

Парк этот жители звали просто Парк, вот так, с заглавной буквы, потому что место здесь было особое. И только некоторые старики или, наоборот, увлекающаяся прошлым молодёжь добавляли, как он сам: «жертвоприношений». Когда-то здесь располагалось его, Пса, капище, на которое пытались посягать и другие.

Уж сам-то Пёс хорошо помнил, как всё здесь было прежде устроено, до того, как он стал Городом. Да и жертвы тогда приносили другие – не лакомствами и не ленточками расплачивались, ведь не со всеми сущностями можно было договориться так же легко, как с ним, с защитником. Он тоже был когда-то диким и пугающим, но ему полюбились эти любопытные немного несуразные создания, которых обожали его дети. И Пёс отгонял Тех, кто приходит из тьмы, от крохотных перед ликом древнего леса мерцающих костров. Путал следы, уводя хищников, усмиряя воющие ледяные ветра и смертоносные вьюжные стаи. Договаривался с Древними, которые и вовсе не слишком любили принимать понятный людям облик, но которых люди тоже чтили и боялись.

Теперь остались лишь отголоски традиций.

– Что, и дев прекрасных больше не приводят к твоим камням? – усмехнувшись, спросила Кошка, порылась в пакете и достала ароматный хлеб, уже успевший остыть.

– Да где уж те камни, – беззлобно отмахнулся Пёс, вскинул голову, глядя на переплетение ветвей аллеи.

– Ух ты, конфетки, мррр… так, а это… фу, ну кто такое пьёт! А нет, это вроде неплохое… О! – она достала со дна несколько мандаринов и покатала между ладонями золотые шарики.

– Ага, – усмехнулся Пёс. – С некоторых пор у них без этого не обходится ни один праздник.

– Хотя, казалось бы, совсееем не из наших с тобой краёв, – хмыкнула Кошка, отложила мандарины и надкусила хлеб. – Мои люди когда-то пекли больше ста видов хлебов, – протянула она, мечтательно жмурясь. – Для празднеств и погребений, к столу или на торг, самых разных форм и размеров. Ах, какие они устраивали праздники! Что за веселье – звон музыки над водой, весёлые песни… ну вот почти как эти, – она кивнула в сторону площади и надкусила ещё.

Кошка когда-то тоже была Городом – из тех древних, исчезнувших. Росла, раскинувшись по обоим берегам Великой Реки. Ей поклонялись, её чтили, но всё это, наверное, было так же давно, как и костры у пещер в его окрестностях. Гостя́ у него, Кошка приносила с собой лёгкий речной ветер и изысканные полузабытые ароматы, которых не было на его улицах, и перезвон музыкальных инструментов, которых он никогда не слышал. А ещё – множество историй, собранных ею когда-то или придуманных прямо по пути.

– Обмельчали теперь люди, обмельчали… Разве чета они моим жрецам или этим твоим, как их…

– Да не так уж они и плохи.

– Снова поспорим? – усмехнулась Кошка. – Покажешь мне кого-нибудь достойного, и я останусь с тобой на все праздники. А может быть, даже чуть дольше. Идёт? – она протянула руку, в другой всё ещё удерживая хлеб. Мандарины поблёскивали круглыми золотистыми боками рядом, олицетворяя собой предвкушение праздника.

Пёс не слишком верил её словам – она же была Кошка. Кто на свете вообще верит кошкам? Но ему и правда нравилось, когда эта Кошка гостила у него, а впереди их ждал канун Дней Силы, особого времени. Его времени.

– Идёт, – хмыкнул он и легонько сжал её изящные пальцы в затянутой в перчатку широкой ладони.

* * *

«Слава всем богам, эта бесконечная смена закончилась», – счастливо подумала Катя, останавливаясь у подъезда.

Снежинки, вторя музыке ветра, кружились, спускались на улицы города, отражая искусственный свет всех оттенков, какие только можно себе представить. Солнце только скрылось за домами, и пелена сумрака попыталась вернуть себе былое величие. Именно в такие пограничные моменты, да ещё, пожалуй, ночью Город приобретал поистине мистический облик. Если верить местным сказкам – то свой истинный облик.

Однако холодные неоновые огни вывесок и теплый свет витрин и кафешек встали на защиту, возвращая заснеженные улицы во власть света. Отовсюду звучала новогодняя музыка и смех. Люди спешили по своим делам, и толпа была похожа на бурную реку. И хотя все приготовления вроде бы уже завершились, многие ещё хотели успеть закончить то, что не успели за весь год до этого. В воздухе пахло хвоей, имбирными сладостями и мандаринами, в общем – самым настоящим праздником.

Девушка отряхнула своё любимое алое пальто от снега и, наконец, зашла в подъезд. Придерживая одной рукой праздничный пакет из местного супермаркета, она проскользнула в открывающиеся двери лифта. Нажала нужный этаж, достала ключи.

Смешной брелок с котенком в новогодней шапке словно подмигнул ей, пытаясь развеять лёгкую грусть в эти праздничные дни. Родители укатили в Тай, и они с сестрой остались одни на все праздники. В общем-то, не так уж плохо – Катя вообще любила тишину и домашний уют. До Нового Года она взяла несколько дополнительных смен, чтоб подзаработать, но сегодня клиника «Сириус» закрыла свои двери для четвероногих пациентов и их хозяев на несколько дней. Всем нужно было отдыхать.

На нужном этаже лифт остановился, и девушка прошла к квартире. Но встретила её не тишина – из-за двери грохотала музыка и звенел смех. Вроде бы гостей они не ждали, разве что Виталик, парень Вики, мог зайти. Ох, как же не хотелось сейчас ни с кем общаться – выдохнуть, принять горячую ванну, дорезать салаты и тихо отметить… Только сейчас, на пороге дома, на неё вдруг рухнул весь груз усталости и нескольких ночей «производственного недосыпа». А ведь ещё к последним экзаменам готовиться.

Постояв с минуту в нерешительности, Катя сделала глубокий вдох и вставила ключ в замочную скважину. Потом, подумав, всё же решила никого не смущать и позвонила в дверь.

С мечтами о долгожданном отдыхе пришлось расстаться, потому что как только дверь открылась, девушку чуть не смыло волной царившего в квартире веселья и запахов праздничной еды. Вика застыла на пороге с кружкой какого-то горячего пряного напитка – явно не чая – и с искренним изумлением уставилась на сестру.

– Ой, Катюх, а ты разве не на смене?

– Так ведь новогодняя ночь скоро, – Катя чуть изогнула бровь, заглядывая через плечо Вики. Судя по всему, собрались все даже не сегодня, а минимум со вчера.

– Ну да, – спохватилась Вика. – А ты вроде потом сразу к парню своему собиралась? Или вы поссорились? Ну так ты это… только мы ж тут…

Катя закатила глаза. Вика подалась вперёд, зашептала:

– Ну мне очень надо. Виталик только сегодня приехал, понимаешь… я думала, мы как всех разгоним, ну… Катюш, ну пойми… – она сделала глаза кота из «Шрека». – Женская солидарность. Сестринская даже.

Кате очень хотелось сказать: «Я ведь тоже здесь живу», но она редко когда могла противостоять напору младшей сестры, особенно когда та просила. А с этим Виталиком у них всё вроде складывалось, как надо – может пусть хоть у них будет нормальный праздник, когда всё сбывается?

– Ладно, дай я хоть душ по-быстрому приму, – проворчала она, проходя и скидывая сапоги без каблука, на удобной платформе. – И смотри, чтоб соседи потом предкам не настучали на это ваше веселье. А то вернутся раньше, огребём обе.

Вика просияла и крепко обняла её, едва не расплескав напиток.

– Спасибо, Катюш. Ты лучшая сестра на свете!

Катя кисло улыбнулась и прошмыгнула в свою комнату. Здесь, к её неудовольствию, тоже уже кто-то успел переночевать, но хотя бы вещи не трогали. Собравшись и закинув в рюкзак не глядя какую-то книгу из стопки «почитать потом», она ушла в ванную. Засиживаться за столом с гостями Вики совсем не хотелось, хотя сестра предлагала. Ну так, ненавязчиво предлагала. Да и «легенда» Катина была в том, что у неё, конечно же, тоже уже давно был свой парень. Слишком уж часто сестрёнка лезла с вопросами, будто с ней, Катей, что-то не так, и неужели, мол, на всём ветеринарном факультете или на работе не нашлось никого нормального.

«Может, Кристине позвонить?» Эту мысль Катя быстро отбросила. Лучшая подруга как раз собиралась праздновать со своим женихом – Николай недавно сделал предложение, и они хотели отметить событие с её родителями. Пусть родители к Кате относились отлично, но всё-таки ей было очень неловко мешать.

У неё вообще в последнее время складывалось ощущение, что она всем только мешает. Да взять хоть этот Новый Год – Вика с трудом скрывала, как будет рада, когда сестра, наконец-то, куда-нибудь свалит и оставит квартиру в её распоряжении. Может даже, на все праздники, если повезёт.

Катя чуть не расплакалась – наверное, всё-таки от усталости. Подумала о том, что вот бы в Городе нашёлся хоть один человек, кто был бы ей по-настоящему рад. Тот самый, её. Чтоб с ним ей было хорошо и спокойно, а ему – с ней. Пусть бы он тоже ценил простое тепло и не любил лишнего шума.

Переодевшись, Катя провела ладонью по нескольким ярким ленточкам, привязанным к рюкзаку. Она купила их на днях и твёрдо решила повязать на ветки Царь-Ёлки. В последний раз она загадывала желание давно, ещё в детстве, но теперь вот, похоже, пора. И может, даже сбудется. Ведь случаются же в жизни чудеса, и если не в такой праздник, то когда вообще?!

Катя хотела уйти незамеченной, но Вика перехватила её у двери и выдала небольшой пакет.

– Вот держи, тут немного еды, я со стола собрала. Как говорится, от нашего стола к вашему, – сестра улыбнулась немного виновато, потом хитро подмигнула. – Покушаете с парнем. А может, и не только покушаете.

Девушки обменялись поздравлениями с наступающим и разошлись.

* * *

Ярослав в который уже раз протёр запотевающие очки, смахнув с них снег, и сосредоточенно уставился на карту в смартфоне. Геолокация тут работала плохо, но избавиться от столичных привычек ему было тяжеловато. С ориентированием на местности у него и так-то дела обстояли неважно, так ещё и Город… всё как дед рассказывал – постоянно менялся. Вроде смотришь на улочку – знакомая, а чуть голову повернёшь – и как будто в новом месте оказываешься. Здешние жители-то как-то приспособились и, наверное, даже внимания не обращали, но Ярослав был приезжим и только на днях заселился в старую дедову квартиру.

Родители, конечно, были против, но парня тянуло сюда как магнитом. Когда-то давно здоровье деда ещё позволяло, и он забирал Ярика на каникулы. Показывал ему и Парк с лабиринтами аллей, и остатки старого капища за главной площадью, и лес – тот самый, с пещерами, где вроде как нашли древние собачьи кости рядом с человечьими. Говорил, что там, мол, пещера Гойет[12] – вот где место первого Договора-то. Ярослав-то теперь и сам мог много о таком рассказать – недаром учился на «каменщика»[13]. Мечтал всё, что вот доучится и приедет к деду сюда, на практику, в пещеры эти. Но дед, к сожалению, не дожил.

А Ярик всё равно приехал. Дед говорил: «Очень важно, чтоб Город тебя принял, но ты ему вроде понравился». Ярослав надеялся, что и сейчас это не изменилось, хотя с возрастом веры в чудеса у него поубавилось.

Сдавшись, парень убрал смартфон во внутренний карман куртки. Смешно, неделю тут уже, а до сих пор с трудом может найти дорогу домой. Ну или, может, Город играл с ним. Ярик хмыкнул, украдкой погрозил улице пальцем и потёр старый дедов брелок с ключами. Такие тут по всем сувенирным лавкам продавались – герб с чёрным косматым псом и названием на щите. Но этот был особенный. Почти семейный амулет. Дед говорил, если потереть и попросить – Город отзовётся. Ну почти как с домовым разговаривать, когда что-то потерял и ленточку повязываешь на ножку стола.

В детстве, по дедовым рассказам, Ярик и правда верил, что Город может принимать облик человека или такого вот пса. Глупости, конечно, но в Места Силы он верил до сих пор, а этот город был построен в очень необычном месте. Да и для археолога раздолье, если интересуешься истоками человеческой цивилизации. Совсем древними истоками – не Египет даже какой-нибудь, а «тру хардкор», первые стоянки и поселения.

Проходя мимо витрины антикварной лавки, Ярослав не удержался, остановился посмотреть. Флайер обещал выставку древностей, даже что-то египетское. Надо будет заглянуть на праздниках, когда всё снова заработает. А пока Город готовился к Новому Году, который тут праздновали с размахом, но несколько необычно, с данью старым традициям. Жаль только, что этот Новый Год уже без деда… Ярик вздохнул, сжав в кулаке брелок с ключами. Совсем чуть-чуть не дождался, а Ярославу ведь даже с практикой повезло!

Подумав, парень развернулся и поменял направление. Почему-то расхотелось возвращаться в опустевшую квартиру, в которой теперь обитали только воспоминания да ещё, может, домовой, отзывавшийся на ленточку на ножке стола. «Надо будет кого-нибудь завести, что ли, – подумал Ярик. – Собачку там или кошака. Но вот как тогда потом с экспедициями быть?»

Эти мысли он отложил на потом, а пока просто хотелось к людям, хоть немного словить праздничного настроения. Он даже ёлку с антресоли не достал, не протёр пыль с игрушек – рука не поднималась без деда наряжать.

На площади и в самом деле было людно. Традиционно залили каток, и гремела музыка. На ярмарке продавали всё, от горячих пряных напитков до всяких занятных вещиц – сувениров и даже оберегов. Пара лавок традиционно торговала ленточками, которые тут принято было повязывать на «Царь-Ёлку» и загадывать желание. Люди всему давали забавные названия – ведь есть же в Москве Царь-Пушка, так почему бы в Городе не быть Царь-Ёлке? Ну или Царице.

Огромное дерево возвышалось посреди площади, сколько Ярослав себя помнил – да что там, сколько дед себя помнил. Кого ни спроси – всегда тут росла. Эдакая местная достопримечательность, на праздники облачавшаяся силами администрации в ожерелья из огней, бусы из гирлянд и драгоценности разноцветных шариков.

С дедом они сюда ходили часто, на площадь перед Парком, в котором таились останки старого капища. Дед покупал Ярику имбирный пряник неправильной, как горный валун, формы, горячий сбитень и ленточку. Традиция. Став подростком, Ярослав отказывался от таких «детских» подарков, да и ленточки давно не повязывал. А вот дед всегда что-то загадывал – ну и, конечно, не рассказывал, что, а то ведь не сбудется. Один раз только обмолвился, незадолго до смерти, что очень уж хотел, чтоб с ним тут кто-нибудь из семьи жил. Чтоб не одному помирать. А в Москву уезжать наотрез отказывался, хотя мама не раз зазывала. «Корнями я тут прирос, доча, как наша Царь-Ёлка. Не оторвёшь. Меня ж тут каждая собака знает, а там у вас всё как-то чудно́, совсем не то». Ярослав пообещал деду, что переедет, как закончит учёбу и московскую практику в музее.

Исполнил.

И сегодня впервые за годы купил себе имбирный пряник в форме горного валуна, и пряный сбитень, и даже ленточку. Вот только не знал, что загадать – деда ведь уже не вернёшь… Попивая сбитень из пластикового стаканчика, он смотрел на кружащихся на катке людей. На собак, которых традиционно подкармливали у дальних ларьков. На детей, облепивших огромную «паутинку» и украшенные огоньками экспозиции со сказочными персонажами. На Царь-Ёлку, нижние ветви которой были украшены десятками цветных ленточек. Потом посмотрел на пряник. Теперь-то он разбирался в камнях и давно уже сопоставил, что по форме это был не просто валун, а один из тех, ритуальных. И Парк дед не просто так называл иногда «Парком жертвоприношений», но редко когда рассказывал, от чего оберегал жителей города чёрный пёс на гербе. А когда рассказывал, это были самые страшные из его сказок.

Что же, что же загадать такое… Да и что он вообще загадывал раньше? Сбывалось ли?

Да, наверное, вот так будет правильно. Подумав, Ярик подошёл к дереву, чтобы повязать ленту. Свободного места почти не осталось, и он чуть раздвинул колючие ветви, сосредоточенно завязывая ленточку замёрзшими пальцами. Получалось неловко, да ещё пластиковый стаканчик с недопитым сбитнем в зубах и пряник подмышкой. Но, наконец, узел был повязан, только парень отпустил ветку слишком рано – хорошо хоть не в глаза иголками, спасли очки. Только оправой по переносице получил больно, ну и стакан со сбитнем выронил.

Из носа закапало – несколько крупных алых бусин окрасили снег под пушистыми ветвями. Ярик шмыгнул, взял снег горстью и приложил к носу, даже не успев подумать – взяла верх детская привычка. «Не заладилось у меня как-то с желанием», – с грустью подумал он, подобрал стакан – не мусорить же в таком месте – и пошёл купить себе ещё сбитня. Народ на площади тем временем собирался у сцены, где готовилось фаер-шоу. Протиснуться поближе шансов уже не было.

* * *

Катя снова брела по Городу, теперь в сторону Парка. Уже успело стемнеть, и улицы переливались яркими огнями. От усталости сознание немного расслаивалось, и казалось, что вокруг целый лабиринт, полный даже не людьми и вездесущими собаками, а какими-то фантасмагорическими существами. Девушка бы даже с радостью заблудилась в этом лабиринте в новогоднюю ночь, но слишком хорошо знала Город.

Царь-Ёлку было видно издали. Каждый год администрация украшала большое дерево в парке – гирлянды и шарики всех цветов и форм, множество огней и сверкающей мишуры. И каждый год люди по традиции добавляли свои украшения – приносили и укрепляли на ветвях. Даже в краеведческом музее уже достоверно никто не помнил, откуда это пошло, что нужно загадать желание и повесить какое-нибудь украшение именно на это дерево. И тогда непременно сбудется. А может, началось всё с заманухи для туристов, сметающих ленточки с прилавков? Но насколько Катя знала, и сами жители эту традицию соблюдали очень давно.

В этом году на центральных аллеях было особенно людно. Играла музыка, за ёлкой поставили сцену, где кто-то выступал, и среди танцевальных номеров было даже фаер-шоу, самое настоящее, с пламенем. Катя радовалась, что такие мероприятия в Городе не запретили из-за техники безопасности. Было в них что-то дикое, первобытное, почти колдовское.

Вокруг Ёлки толпились люди, некоторые даже водили хороводы. Аккуратно протолкавшись к самому дереву, стараясь никого не задеть рюкзаком, девушка достала из кармана пальто несколько лент. Закрыв глаза и сжав их в руках, она тихо нашептала желание – так, чтоб никто не услышал, ведь иначе не сбудется. Потом сделала глубокий вдох и стала повязывать ленточки на ближайшую ветку, стараясь не исколоть руки.

В тот момент с ветки чуть выше сорвался небольшой потёртый зелёный шарик, чьё-то желание. А вдруг не сбудется, если разобьётся? А вдруг такое же важное, как её? Катя вскинула руку, попыталась схватить шарик и не дать ему упасть.

Но едва коснувшись её ладони, шарик треснул и раскололся прямо в её пальцах. Острые серебряные блёстки посыпались на землю.

– Ну как же так, – расстроено выдохнула она. – Почему ж сегодня всё так… не как надо…

По ладони из свежего пореза сочилась кровь. Несколько капель упало в снег.

– Отличное начало. Ну просто отличное, – буркнула она.

Порыв ветра выхватил из её пальцев последнюю ленту и, играя, унёс куда-то ввысь.

Девушка достала из рюкзака спиртовую салфетку и протёрла ладонь. Потом подняла глаза к дереву и тихо спросила:

– Это ответ, да? Всё получится, но не так легко? Или вообще не получится?

За спиной на сцене один из фаерщиков выпустил струю пламени в вечернее небо.

* * *

Возвращался домой он уже сильно затемно, успев прихватить по дороге мандарины и пару банок консервированного горошка для оливье. С полок традиционно смели́ уже почти всё, но, к счастью, кое-что уцелело для таких вот «припозднившихся». Дома дожидались сваренные овощи и одинокий батон варёной колбасы. Как раз ещё успеет салат нарезать и, может, даже вернётся праздновать в Парк, чтоб не сидеть с этим самым салатом одному. В основном местные справляли праздники дома, в кругу семьи – это всё-таки не Москва, неспящая сутками. С уличными тусовками тут было не густо. Но не мог же Ярослав быть один на весь Город, кому праздновать просто не с кем?

Навигатор в смартфоне всё так же сбоил – не иначе взял отгул на все праздники. Пару раз парень даже подумал, что надо забить на салат и вернуться на площадь, но свернул не туда и никак не мог выйти, куда надо.

Его внимание привлекли ругань и ещё какой-то странный звук – тихий хриплый плач, не совсем человеческий. Запоздало Ярик понял, что где-то выл пёс. Странно, с чего бы ему выть? Ведь собакам тут всегда жилось хорошо.

Когда он читал где-то «ноги сами понесли его…», то закатывал глаза над таким клише, но вот сейчас именно так и случилось. Парень сам не понял, как вдруг оказался в одном из тихих внутренних дворов. В окнах теплился золотистый свет, в каждом – свой маленький мир собирающихся за праздничным столом семей. Впереди – заснеженный скверик и опустевшая детская площадка.

В подворотне трое уже начавших отмечать заранее граждан пинали тёмный ком какого-то тряпья.

Нет… Ярослав похолодел. Собака. Может, уже померла – сжалась вся, ни звука больше не издавала, пока эти нелюди веселились.

Но ведь в этом городе никогда не обижали собак… Это Ярик твёрдо помнил, усвоил от деда. Бездомных псов тут было немного, но их никто не трогал, а они не трогали людей.

Все эти мысли пронеслись в голове быстрее залпа фаерщика. Холод внутри сменился злостью. Не успев даже как следует всё обдумать, парень уже зашагал к подворотне, крикнул:

– Эй, а ну хватит! Полицию сейчас вызову!

Кто-то глухо нетрезво рассмеялся.

– К кому вызовешь? К псине?

Голос прозвучал надтреснуто, как-то неестественно, словно заезженная старая запись. Все трое отвлеклись от своей игры, и теперь сосредоточили внимание на незваном госте. Под их взглядами становилось не по себе, а лица он никак не мог разглядеть. На миг показалось, будто и нет у них лиц, только гладкие маски, как у манекенов.

– Да к тебе и вызову, урод, – отозвался Ярослав и потянулся за телефоном.

На что он рассчитывал, он и сам не знал – наверное, хотел спугнуть, ведь ясно же, от троих не отобьётся. И даже крики никто не услышит – все кругом празднуют, веселятся.

Исход был вполне ожидаем – удар почти оглушил его. Парень рухнул в снег, хватая ртом воздух. Очки отлетели. Он едва успел сгруппироваться, сжаться в клубок, когда кто-то пнул его под рёбра, как того пса. Перед глазами плыло, и он всё силился дотянуться до телефона, а заодно и разглядеть нападавших. Но они были похожи на смутные чёрные тени; их движения казались смазанными, голоса – далёкими, как радио на сбивающейся частоте. И эти гладкие мёртвые маски…

Посыпались ещё удары.

– Будешь ещё героя из себя строить? – услышал он. – Бродяг всяких защищать…

Ярослав зажмурился, одной рукой прикрывая голову, другой рукой дёрнул пакет и наугад размахнулся.

– Буду!

Лязгнули друг о друга банки с горошком, кто-то выругался.

И в следующий миг всё исчезло. Недоверчиво парень открыл сначала один глаз, потом другой. Никаких теней, никого вообще. Решили не связываться, не портить себе праздник отсидкой в «обезьяннике»? Но куда же они так быстро успели ретироваться?

Рациональных объяснений у Ярика не нашлось. Он медленно сел, потирая ноющий бок и пытаясь понять, не сломал ли чего. Нашёл очки – треснувшие – и водрузил себе на переносицу. Двор и скверик стали не в пример отчётливее, и вокруг в самом деле не было ни души. Только пёс сипло скулил в подворотне чуть слышно. Ну хоть скулил!

Воодушевлённый тем, что зверюга всё-таки выжила, Ярослав быстро поднялся и подошёл осмотреть его. Пёс жался к стене и приглушённо рычал, но не грозно, а как-то устало. У Ярика никогда не было собаки – родители не заводили – но он помнил всех собак, с которыми знакомил его дед. Присев на корточки, парень заговорил что-то ласково, бессмысленно, как дед тогда. Пожалел, что колбаса осталась дома, а на мандарины пёс вряд ли позарится. Сколько они так просидели – Ярослав не знал, но пёс всё-таки поднялся, нерешительно подошёл к нему, ткнувшись в протянутую открытую ладонь сухим носом.

– В ветеринарку б тебя надо, проверить, – вздохнул парень, погладив жёсткую косматую шерсть. – Да тут вообще бывают круглосуточные? Не, в новогоднюю ночь без шансов.

Ярику б и самому сейчас не помешал какой-нибудь «Айболит», на всякий случай, но сперва надо было разобраться с собакой.

Пёс смотрел на него внимательными глазами-пуговицами. Беспородный, чёрный, с бородкой почти как у ризеншнауцера. На лапах он стоял нетвёрдо – явно досталось. И чем он только не угодил этим уродам?

– Ладно, пойдём отсюда. Подумаю по пути… Или тебе придётся скоротать праздники со мной. Это же не так плохо, да? У меня и колбаса есть.

Снег заскрипел под ногами. Пёс, прихрамывая, шёл рядом.

* * *

Кате подумалось, что пора позаботиться о том, где же провести эту ночь. Гулять до рассвета она вряд ли сможет – ноги и так подкашивались. Немногочисленные друзья, кроме Кристины, уже отмечают, да она и сама отклонила приглашения – знала, что будет никакая с последней смены. Да и больше, чем тусить в компании, ей хотелось куда-нибудь спрятаться и отдохнуть. Чтоб не было этого гнетущего чувства, будто она всем мешает.

Решение пришло само собой. Она переночует на диванчике в подсобке «Сириуса». Врубит телек, уснёт под какую-нибудь праздничную передачу, как следует отдохнёт. И там её никто не будет трогать – про неё даже не вспомнят. Долгожданная тишина. Уже завтра, на свежую голову, можно и подумать, что делать дальше.

Кивнув своим мыслям, Катя снова протиснулась через толпу и направилась прочь из Парка, чуть не забыв там же на площади Викин пакет с едой.

Снег усилился, и стало немного прохладнее. Очень хотелось спать, до клиники было неблизко, а автобуса ещё попробуй дождись в предпраздничные часы да в такой снег.

Катя свернула на какую-то менее людную улицу. Тени брызнули в сторону, словно заслышав её шаги. Снег повалил сильнее.

Из подворотни послышалось жалобное мяуканье, еле слышное.

«Да не, глючит – переработала». Девушка тряхнула головой, сбрасывая сонное оцепенение.

Мяуканье повторилось. Так ещё и чувство такое возникло неуютное, словно за ней кто-то следил. «Что я делаю, куда иду? – устало думала она. – Только б не напороться ни на кого…»

Говоря себе всё это, она всё-таки шла вперёд и даже ускорила шаг. Как-то жалко стало это создание, не нашедшее тепла в такую ночь.

В углу между домами у мусорки на снегу лежала кошка, худая и сильно потрёпанная. Свалявшаяся шерсть была такой грязной, что не представлялось возможным даже понять, какого она изначально цвета.

Кошка не шевелилась, тяжело дышала, открыв пасть, только изредка издавала жалобный звук. На снегу расплывалось тёмно-алое пятно, яркое, как Катино пальто.

«Своих, что ли, проблем не хватает? – устало подумала девушка. – Кошка ещё какая-то… да не обязана я работать в новогоднюю ночь! Она же даже ничья… и всё равно уже умирает…»

В голове закрутились все возможные варианты болезней. А Катя была не волонтёр, а пока недоучившийся ветеринар, и не обязана была подбирать умирающих зверюг. Да и куда девать эту кошку-то? Начальник, Павел Иванович, по головке не погладит, если она принесёт в клинику лишнюю инфекцию, да ещё и неопознанную.

Со вздохом девушка присела на корточки, протянула руку. Кошка подняла на неё взгляд и, оскалившись, зашипела. Вышло тихо и неубедительно. Тогда животное попыталось отползти и вжалось в снег, не сводя с Кати взгляд. Зашипела сильнее. Снежинки ложились на расцарапанную морду. Кошка дрожала всем телом, то ли от холода, то ли ещё от чего.

Поставив пакет на землю, Катя достала кусок колбасы и попробовала приманить животное. Кошка опасливо потянулась навстречу. Носик затрепетал. С усилием приподнявшись на тонких лапах, она подошла к девушке, коротко зашипела, но всё-таки легла рядом.

– Бедная, откуда ж ты такая взялась? И кто тебя так покоцал? – тихо, ласково заговорила девушка. – Кушай, не спеши. Хорошая.

Откуда-то она была уверена, что это именно девочка.

Кошка даже не ела – первый признак, что совсем дело плохо. Мерзкий голос в голове нашёптывал, что лучше б её тут и оставить спокойно помирать. Но Катя всё больше укреплялась в мысли, что хотя своих проблем у неё, безусловно, хватало, бросить тут эту зверюгу она просто не могла. Говорили, что обижать собак этого Города – плохая примета, но кошек же тоже жалко. Тоже ж ведь живые. Хотя сколько их таких, дворовых, влипших в неприятности… а у неё пальто новое, только-только купила, подарок себе решила сделать. Смешно такое думать, но вдруг не отстирается?

Кошка встряхнулась и зашипела громче. А вдруг вцепится? Но выглядела она такой слабенькой и несчастной, что Катя не выдержала.

– Ладно, горюшко, пойдём лечиться, – вздохнула девушка. – Попрактикуюсь на тебе.

Расстегнув пальто, она аккуратно подхватила шипящий грязный меховой комок и прижала к груди, прикрывая. На удивление, кошка перестала шипеть и дёргаться и тихонько затарахтела, пригревшись.

Неловко подхватив пакет с едой, Катя продолжала путь к «Сириусу».

* * *

Выйдя из лабиринта одинаковых тёмных дворов, Ярик, наконец, оказался на улице и сверился с навигатором – к сожалению, снова тщетно. Тот по-прежнему отказывался работать.

Пёс устало сел рядом, привалился к ноге парня, тяжело дыша. Бедняга и так-то еле шёл, и Ярослав подумал, что у него наверняка что-то сломано. Да и его собственные рёбра ныли от ударов, но ему досталось явно меньше, чем этому косматому «Тузику».

Время близилось к полуночи. Вдалеке уже кто-то взрывал петарды и фейерверки, провожая Старый Год.

– Слушай, а пойдём домой ко мне, правда, а? Пёс её знает, где у вас тут ветклиника, да ещё и работающая, – Ярик хмыкнул. – Или ты знаешь? Вот я – точно нет.

Пёс смотрел преданно и почти улыбался во всю пасть, но сообщить что-либо полезное не мог. Прищурившись, парень окинул взглядом утопающую в золотом фонарном свете улицу. Очки и так-то потели, а теперь ещё и треснули, и видно было не очень. Но ему показалось, что по той стороне кто-то шёл. Женская фигурка с рюкзаком.

– Девушка! – окликнул он, поспешив вперёд. – Простите, девушка!

Он остановился в паре шагов. Девушка тоже остановилась, хмуро обернулась, чуть ссутулившись. Симпатичная, но заминке явно не обрадовалась и теперь пристально смотрела на Ярослава.

– Ну, чего вам? – неприветливо спросила она. – Я спешу.

– Я… мне бы… а вы знаете, – Ярослав откашлялся, беря себя в руки, и поправил очки. – А где тут ветклиника? Чтоб работала.

Девушка кисло улыбнулась.

– Ну вы же в календарь смотрели. Никто не работает. Зачем вам? Раньше надо было лечить.

– Тут… я тут пса нашёл… – Ярослав попытался рассказать о произошедшем, и взгляд девушки тут же изменился. Она участливо слушала, кивая, и только сейчас парень заметил, что за пазухой у неё прячется кошка, да и пакет ей держать совсем неудобно. – Ой, давайте я у вас это возьму. А вы мне расскажете, как пройти, можно?

– Можно, – вздохнула девушка, передавая ему пакет. Улыбка – настоящая, не кривая – ей очень шла. – Клиника не работает. Но, к счастью, там работаю я. Только вы же понимаете, Новый Год мы с вами пропустим…

– Ну, зато хоть кому-то поможем, да, Тузик? – Ярик с облегчением улыбнулся и осторожно потрепал пса за ушами свободной рукой. – Надо тебя как-то посерьёзнее назвать будет.

– Сириус, – подала голос девушка, уходя дальше по улице. – Это так наша клиника называется.

– Собачья Звезда? – Ярослав тихо рассмеялся. – Хорошее дело.

– Ну да. А вы что, историк?

– Ага. Только не по античке, а по совсем глубоким древностям…

Как-то незаметно для себя они разговорились. Ярик старался идти не слишком быстро, то и дело оглядываясь на еле ковыляющего пса. Не будь зверюга таким крупным, понёс бы на руках, но такого не унесёшь, пожалуй.

Девушка, представившаяся Екатериной, уже не так спешила, поравнялась с ними, понимая проблему, только крепче прижимала к себе свою кошку.

Когда впереди уже показались тёмные окна клиники, загрохотали салюты, и небо над домами окрасилось ярким заревом. Они растерянно остановились – больше на заснеженной улице не было ни души. Ярослав опомнился первым.

– Ну вот и с Новым Годом, – усмехнулся он. – Самый мой необычный Новый Год, реально.

– Ой… – вдруг выдохнула Екатерина. – А где же…

Полы её алого пальто разошлись. Никакой кошки не было в помине, и даже следов шерсти на ткани не осталось. Девушка смотрела на Ярослава так, словно это он что-то сделал со зверюгой.

Парень на всякий случай оглянулся и тоже чуть не сел в снег. Пёс куда-то исчез, хотя только что стоял рядом.

– А мой где…

Они переглянулись. Екатерина нервно рассмеялась, глядя, как Ярослав суетится, зовя пса. Но если пёс мог куда-то уйти, то куда делась кошка прямо из объятий девушки?

– Немного новогоднего волшебства? – хмыкнула она. – Тут у нас вообще всякое случается, как говорят. Но вот такие глюки я ловлю впервые. Вы же тоже видели мою кошку?

– Ага. А вы – моего пса?

– Ну да. Как там было в старом мультике, помните? «Это только гриппом все вместе болеют, а с ума сходят по одиночке».

Ярослав тихо рассмеялся и приподнял пакеты.

– А вы, значит, опоздали на праздник, да? Но может, я вас хотя бы провожу?

– Не надо. Я тут останусь.

– В смысле… вас никто не ждёт?

Екатерина покачала головой, с наигранной беспечностью пожав плечами.

– Вот так получилось. Отмечаю сама по себе, как та кошка.

– А если я вам составлю компанию, вы не будете против? Потому что меня сегодня тоже нигде не ждут, – Ярослав улыбнулся и тут же смутился. – Но… может, хотя бы не в ветклинике? Только у меня ёлка не наряжена. И салат не нарезан, – поспешно добавил он и смутился ещё больше.

Ну точно откажется. Подумает ещё, вдруг он маньяк какой, нарочно на улице пристал, подобрав какую-то собаку, которая теперь ещё и как сквозь землю провалилась…

– Что-нибудь придумаем, – усмехнулась девушка. – И может, уже на «ты»?..

* * *

Пёс торжествующе улыбнулся, наблюдая за парой, бредущей сквозь снег по уютной праздничной улочке. На этой самой улочке раньше жил один очень хороший человек, помнивший традиции. Жаль только, век людей был недолог.

– Ну, что скажешь?

– Ладно, ты победил. Неплохо поиграли, – согласилась Кошка и ткнула изящным пальчиком. – Смотри, как они сейчас ещё больше удивятся…

Девушка впереди взвизгнула, но не от страха, а от радости, обнаружив у подъезда коробку с котёнком и щенком. Парень со смехом что-то ей говорил. Город улыбался – ему нравилось делать подарки.

– Ну что, ещё кому-нибудь поможем? Знаешь, сколько тут было загадано желаний?

– Ну не-ет, это не моя работа, – возразила Кошка. – И вообще, мне уже пора – у тебя тут становится слишком холодно!

– Эй, а как же наш уговор? – рассмеялся Пёс и привлёк её к себе, повёл в танце в вихре кружащегося снега по улицам, искрящимся разноцветными огнями.

Кошка прильнула к нему, игриво щёлкнула по носу:

– Но доброй волшебницей я к тебе не нанималась.

– Нет. Пока ещё нет.

– А эти двое хоть знают, что загадали одно и то же желание?

– Когда-нибудь непременно узнают.

Лишняя магия. Герман и Тамара Рыльские

– Что, елка? Живая? И думать забудь, – сказала бабушка. – Потом иголки по всему дому, а я не потерплю иголок в своих коврах.

– Можно хотя бы одну ветку? – крикнула Лиля. Бабушка была глухая, поэтому приходилось кричать.

– Что?

Лиля поморщилась. Она давно заметила, что бабушкина глухота имела избирательный характер.

– У нас есть искусственная елка хотя бы?

– Посмотри в чулане, на шкафу.

Лиля, сердитая и раздраженная, вышла из гостиной.

Бабушке Елизавете было уже девяносто два года. Но тринадцатилетней Лиле казалось, что бабушка никогда не менялась. Не менялось и ее жилище. Если время – это река, то здесь она разделялась на два потока и благополучно обтекала квартиру возле канала Грибоедова, как песчаную отмель. Фарфоровые статуэтки балерин и пастушек стояли там же, где и десять лет назад; антикварная мебель, массивная и угловатая, вероятно, пустила корни в дубовый паркет. Только сгоревший телевизор «Рубин» сменился на плоский «Samsung», но все так же, закутавшись в серую шаль, у телевизора дремала бабушка. Лиле она казалась древним насекомым, застывшим в куске янтаря и по-своему бессмертным. Думать так было нехорошо, но девочка не могла выкинуть из головы это сравнение.

Лиля миновала сумрачный коридор и приоткрыла дверь чулана. Внутри пахло сухой пылью и слежавшейся бумагой. Щелчок выключателя, и под потолком вспыхнула тусклая желтая лампочка. Бо́льшую часть чулана – квадратной комнаты без окон – занимало трюмо с помутневшим зеркалом и тяжелый шкаф. Протиснувшись внутрь, Лиля отыскала в углу рядом со швабрами сложенную лесенку.

Девочка кое-как установила стремянку и поднялась наверх, стараясь не зацепить головой лампочку. На шкафу обнаружился патефон, подшивка журнала «Крестьянка» за 1970–1975 года и плоская картонная коробка. Приподняв пыльную, покоробившуюся от времени крышку, девочка увидела нечто, похожее на коллекцию старых ершиков для мытья бутылок.

– Ни фига се… – пробормотала Лиля. Впрочем, это была елка, пусть и в стиле «винтаж». Еще в коробке лежали выцветшие гирлянды и облупившиеся шарики.

Собрать и нарядить елку – это занятие должно радовать, погружать в атмосферу волшебства и праздника. А Лиля чувствовала горечь и давящее одиночество. Она притащила коробку на кухню, туда, где должно было пахнуть мандаринами, а пахло старостью, ржавчиной и хозяйственным мылом. Выложив на стол детали елки, девочка принялась за работу. Крестовина, ось, проволочные ветви… все части оказались на месте. Лиля закончила сборку и отошла на пару шагов, чтобы оценить результат.

Елочка выглядела совсем не празднично. Как дряхлый, измученный и совсем не смешной клоун. Лиле вдруг стало нестерпимо жалко эту несчастную старую елку. А еще жальче девочке стало саму себя.

Лиля привыкла чувствовать себя лишней. Ее мама была, что называется, со странностями. Бабушка, в своей безапелляционной манере, говорила – чокнутая. Когда Лиля еще ходила в первый класс, ее «чокнутая» мама стала посещать религиозные собрания. Дом превратился в склад листовок и брошюр, повествующих о конце света и пришествии Спасителя; по субботам на их кухне незнакомые тетки пили чай и разучивали религиозные гимны. Потом мама продала квартиру и пожертвовала деньги Церкви. В этот момент, откуда ни возьмись, появился Алексей Гончаров, Лилин папа. До этого момента девочка видела его лишь на фотографиях. Был суд, и юную Лилию Гончарову передали отцу. Он не был женат, и фраза «эта тетя поживет у нас» стала привычной. Тети менялись часто, так что Лиля путалась в именах. Но объединяло их одно – каждая новая папина подруга, как и предыдущая, не терпела, когда Лиля крутилась у нее под ногами.

Алексей Гончаров был весьма обеспеченным человеком, он не жалел денег на репетиторов и отдал дочь в престижную школу. Все могло бы сложиться неплохо, но в школе быстро стала известна печальная история Лили. Одноклассники начали называть новенькую не иначе, как сектанткой. Однажды в ее сумку для смеха подбросили религиозную газетку, которую она вытащила прямо на уроке физики вместо тетради. Не слишком общительная и молчаливая, Лиля была не в состоянии дать отпор жестоким подросткам. В итоге, о том, чтобы завести в школе друзей и подруг, не могло быть и речи. Лиле отводилась роль изгоя.

И вот – тридцать первое декабря. Отец улетел в Таиланд, а Лилю сплавил бабушке. Так происходило почти каждый год. Очередные зимние каникулы Лиле предстояло провести в одиночестве, слоняясь среди ненавистного антиквариата. Ей, в общем-то, не возбранялось выходить из квартиры, гулять по Невскому, но куда она пойдет одна, что будет делать? Лиля отдала бы что угодно за один только шанс обзавестись подружкой. Пусть совсем глупой или скучной – не важно. Лиле нужно было совсем немного – человек, с которым можно поговорить, обсудить какой-нибудь дурацкий фильм или погоду за окном. Или просто помолчать, но вдвоем.

Бабушка поужинала в семь вечера, не торопясь съела бублик, размачивая его в некрепком чае, и ушла спать. Лиля не понимала, как так можно. Когда тебе девяносто два, каждый Новый Год может стать последним, вообще-то.

На улице хлопали петарды. Злясь на бабушку, на отца и на весь белый свет, Лиля включила телевизор и рухнула в продавленное бабушкино кресло. Показывали старую советскую комедию, потом начался голубой огонек. Лиля без особой радости наблюдала за артистами, а комические сценки вызывали лишь новые приступы раздражения. Окончательно потеряв надежду поднять себе настроение, девочка встала и отправилась на кухню, рассчитывая отыскать что-нибудь вкусное.

Ничего вкуснее питьевого йогурта бабушка не держала – убедившись в этом, Лиля так хлопнула дверцей холодильника, что внутри зазвенела посуда. Чудесный праздник, будь он неладен!

Искусственная елка стояла там же, где и раньше – на кухонном столе. Проволочные ветки печально поникли. Лиля села за стол и уронила голову на сложенные руки. Ей все надоело, злость сменилась усталостью и опустошением. В памяти проносились обрывки воспоминаний, обидных и горьких. Постепенно воспоминания стали бессвязными, смазались.

Из гостиной донесся бой старинных часов. Лиля вздрогнула и открыла глаза. Кажется, она задремала… и едва не проспала Новый Год.

«Надо загадать желание, пока часы бьют», сонно подумала Лиля. Она не планировала заранее, что будет загадывать под бой курантов, но желание родилось само, из глубины души. «Пусть у меня появится подруга, которая никогда меня не бросит… только бы не одной…»

Лиля закрыла глаза, и ей приснилась огромная елка посреди заснеженного леса. В лесу обитали звери – медведи, волки, лисы – которые ходили на задних лапах. Они танцевали и водили вокруг елки хоровод. Во сне у Лили случилось одно из тех озарений, которые на утро кажутся нелепостью и абсурдом. Лиля поняла, для чего нужны новогодние елки. Это антенны, которые передают в космос загаданные желания…

* * *

Что-то загрохотало, а может, взорвалось. Лиля так и подскочила, не понимая, где она и что происходит. Кухня… стол, а на столе игрушечная елка. Разбудивший Лилю звук был внезапным и оглушительным, но теперь все стихло. За окном виднелось серое небо и укрытые снегом крыши на другой стороне улицы. Новогодняя ночь миновала, наступало пасмурное утро первого января.

Потягиваясь и зевая, Лиля обошла квартиру. Она решила, что где-то сорвалась полка или картина, однако вещи были на своих местах. Бабушка спокойно храпела, укрывшись стеганым одеялом (впрочем, она-то могла и не услышать грохот).

Петарда, вдруг поняла Лиля. Какой-то идиот взорвал под дверью петарду, только и всего.

Лиля подошла к двери и выглянула в глазок. На лестничной клетке пусто. Если здесь и были хулиганы, то они убежали. Поддавшись необъяснимому порыву, Лиля открыла дверь и вышла на площадку. В подъезде пахло сыростью, влажным бетоном и кошками, но девочка не почувствовала запаха сгоревшего пороха. Она пожала плечами и уже хотела вернуться в квартиру, как вдруг остановилась, точно вкопанная.

Лиля точно знала, что на их лестничной клетке находятся три квартиры. Откуда тогда здесь четвертая дверь?!

Между квартирой номер 22, где жил профессор каких-то там наук с женой, и квартирой 23, которую снимали студенты, появилась дверь. Самая обычная, деревянная. И номера на ней не было.

Лиля, испытывая одновременно растерянность и любопытство, подошла к двери. Створка оказалась приоткрыта. Вертикальная черная щель между дощатым полотном и дверным косяком пугала и в то же время притягивала. Лиля взялась за медную ручку и потянула на себя – петли повернулись легко и бесшумно.

Длинный сумрачный коридор напоминал кладовую театра, которой на скорую руку попытались придать вид жилого помещения. Обыденные вещи соседствовали с предметами, которых не увидишь в рядовой квартире. Здесь находился массивный бронзовый подсвечник в потеках воска, африканские маски, старинная швейная машинка и арфа с порванными струнами. Чуть дальше стояла гипсовая статуя Аполлона и экзотическая подставка для зонтов, сделанная из ноги слона. Причем на голову Аполлона нахлобучили судейский парик с буклями и широкополую шляпу, а из подставки вместо зонтиков торчали рукояти шпаг и рапир. Лиля, робея, переступила порог. У входа стояла вешалка; среди плащей и курток висела пыльная угловатая марионетка – арлекин с белым лицом и хищной, кроваво-красной улыбкой.

– Здравствуйте! Есть тут кто-нибудь? – осторожно позвала Лиля.

Прошла минута, другая. Лиле было не по себе; возможно, так чувствовали себя Гензель и Гретель, обнаружившие в лесу Пряничный домик. Однако любопытство взяло верх над страхом. Девочка прошла мимо Аполлона в парике, помятых рыцарских доспехов, большого глобуса, пустой банки с этикеткой «Апельсиновое варенье» и очутилась в просторном зале.

После коридора, забитого экзотическим хламом, убранство зала удивило Лилю. Здесь вообще не оказалось ни вещей, ни мебели, зато у дальней стены расположился огромный камин. Огонь в нем не горел, но внутренние стенки были в копоти, а на решетке лежала неубранная зола. Каминную полку украшала маленькая игрушечная елочка и стеклянный шарик; в шарике крутилась метель, как будто его только что встряхнули. Заинтригованная, Лиля подошла ближе. Пенопластовый снег осел, и девочка разглядела фигурку внутри шара – одетого в красную шубу Деда Мороза.

Наверху что-то загремело. Звук шел из камина; какой-то предмет падал по дымоходу, стукаясь о стены. Грохот стремительно приближался, и Лиля испуганно попятилась. И тут, в облаке черной пыли, из камина вывалилось… что-то. Лиля закричала и отпрыгнула в сторону.

Когда черные клубы сажи рассеялись, оказалось, что на полу сидит незнакомая девочка. Ее одежду, лицо и волосы покрывала копоть.

– Ты… ты в порядке? – спросила Лиля, когда сумела совладать с голосом.

– Я? – уточнила девочка, растерянно моргая.

– Ты!

– Не знаю. Наверно.

– Что случилось? Как ты вообще оказалась в камине?

– Я… я не знаю.

Лиля подошла ближе и протянула руку.

– Вставай.

Девочка поднялась на ноги. Кажется, она была ровесницей Лили; светлые (если не брать в расчет копоть и сажу) волосы оказались коротко подстрижены.

– Тебя как зовут? – спросила Лиля.

– Не знаю.

– Как это – не знаешь?

Девочка лишь неуверенно пожала плечами.

– Ты здесь живешь? – продолжила допытываться Лиля.

– Ну… наверно.

– Что значит – наверно? Это твоя квартира?

В ответ – лишь непонимающий взгляд.

Она стукнулась головой, когда падала! – поняла Лиля. – Даже имя свое не помнит…

Лишиться воспоминаний – это, наверно, страшно. Лиля понимала, что не может просто так повернуться и уйти, оставив потерявшего память человека посреди жутковатой квартиры.

– Ты хорошо себя чувствуешь? Голова не болит?

– Все хорошо, спасибо!

– Ладно… – Лиля не знала, с чего начать. – Тебе… умыться надо, ага? Где ванная? А, ну да… ты же не знаешь. Так, давай поищем вместе!

В коридоре имелось несколько дверей, но все они были заперты или забаррикадированы мебелью. Впрочем, одна дверь все-таки оказалась открытой, и за ней Лилю ждал очередной сюрприз. Это была ванная комната, но сама ванна почему-то использовалась для хранения елочных украшений. Тут лежали стеклянные шары, игрушки, спутанные гирлянды – Лиля смотрела и не верила своим глазам.

– Бред какой-то… – пробормотала она. Тяжелая, чугунная ванна чем-то напоминала пиратский сундук, полный сокровищ.

– Я буду мыться здесь? – спросила девочка, выглядывая из-за Лилиного плеча.

– Нет, конечно… мы замучаемся это вытаскивать! Да и воды, наверное, нет…

Желая убедиться в этом, Лиля повернула ржавый вентиль, и в этот момент старые трубы затряслись, словно в лихорадке. Послышался протяжный стонущий звук, и девочка испуганно отдернула руку. По идее, сейчас в заполненную игрушками ванну должна была хлынуть вода, застоявшаяся и пахнущая ржавчиной. Но вместо мутной струи кран исторг пучок блестящей мишуры. Трубы перестали трястись. Несколько секунд Лиля смотрела на дождик, свисающий с крана, словно куцая борода, а потом произнесла:

– Пойдем ко мне, что ли…

Обычно бабушка просыпалась не раньше девяти. Лиля прикинула, что в ее распоряжении есть как минимум три часа. Если девочка-из-камина – их соседка, возможно, бабушка ее знает. Если нет – придется что-то придумывать. Рассказывать старшим, что произошло на самом деле, Лиля не собиралась. Все равно никто не поверит.

Пока незнакомая девочка мылась, Лиля подбирала для нее чистую одежду. Благо, они были одинакового роста и телосложения.

В квартире без номера произошло что-то странное и пугающее. Но, похоже, именно в такой встряске нуждалась Лиля. Вопреки всему, она чувствовала себя отлично, словно и не было испорченного праздника.

* * *

Вскоре Лиля убедилась, что ее новая знакомая вообще ничего не помнит. Однако ела она с аппетитом и, кажется, не слишком тревожилась о потерянных воспоминаниях.

– Хочешь, еще бутерброд сделаю?

– Ага, давай! – энергично кивнула девочка, вытирая с губ горчицу.

– Надо придумать тебе какое-нибудь имя… – сказала Лиля, намазывая хлеб майонезом. – На время, пока ты не вспомнишь, как тебя зовут.

– Пусть меня тоже зовут Лиля. Мне нравится.

– Нет уж, Лиля – это я! Давай подберем что-нибудь созвучное, если тебе так хочется… например, Оля.

– Пусть будет Оля, – легко согласилась девочка.

На пороге кухни возникла бабушка. Она подозрительно посмотрела на гостью и зачем-то три раза плюнула через левое плечо.

– И что тут происходит? Это кто?

Значит, бабушка Елизавета не знала девочку-из-камина. Версия, что утром первого января Лиля встретила соседку по лестничной клетке, отпадала.

– Бабушка, это Оля, моя одноклассница! – крикнула Лиля. – Ее мама улетела в командировку… э-э-э… во Францию. Она журналистка, понимаешь? А отец… он их бросил недавно! Можно Оля поживет у нас несколько дней?!

– Пусть поживет, – проворчала бабушка. – Только никакого беспорядка!

* * *

Оля осталась жить у Лили. Они делили одну комнату и все время проводили вместе. Каникулы пролетали незаметно – днем девочки гуляли по Питеру, заходили в магазины и обедали в кафе на Невском, а вечерами смотрели мультики или просто разговаривали, погасив свет. Оле было нечего рассказывать, но зато она умела отлично слушать.

Лиля выстроила целую теорию, объясняющую то, что случилось утром первого января. По ее мнению, Оля все-таки жила в квартире с камином, а не попала туда случайно. Очевидно, ее родители были коллекционерами или занимались антиквариатом. Новогодние каникулы они решили провести заграницей, а Олю бросили дома (эта часть особенно нравилась Лиле, так как была заимствована из ее собственной жизни). За каким чертом Оля полезла в камин и почему упала, Лиля затруднялась ответить. Согласно ее теории, теперь следовало ждать возвращения родителей-антикваров. Они найдут врачей, и те что-нибудь сделают с Олиной амнезией. А может, Оля сама все вспомнит, когда увидит родственников и услышит свое настоящее имя (в кино так случалось, по крайней мере).

Лиля излагала новой подруге свои соображения, та внимательно слушала и соглашалась. Но Лиле казалось, что Олю не особенно волнует, кем окажутся ее родители и приедут ли они вообще. Она не думала о прошлом, как будто появилась на свет подростком. И не тревожилась о будущем, как будто всю жизнь собиралась жить в комнате Лили, носить ее одежду и питаться тем, что найдется в холодильнике бабушки Елизаветы. Это немного тревожило Лилю. Амнезия амнезией, но в таком равнодушии было что-то ненормальное. Лиля всей душой полюбила Олю, пусть они и были знакомы всего неделю, и не хотела, чтобы однажды ее заперли в сумасшедшем доме.

* * *

Оля жила в квартире номер 21 уже больше недели, и это были первые новогодние каникулы, которые Лиля проводила с удовольствием. В прошлом году она чувствовала такую тоску и одиночество, что просто не знала, куда себя деть. Она помнила, как листала соцсети, разглядывая фотографии одноклассниц, которые демонстративно не звали ее на прогулки и вечеринки, и пыталась хоть как-то убить время. Сейчас все это казалось чем-то далеким и неважным. Лиля думать забыла об одноклассницах и немало удивилась, получив сообщение на телефон. Писала Марина. Староста и отличница, она умудрялась дружить практически с каждым в 7 «Б» и, по мнению Лили, была самой нормальной девчонкой в классе.

«Привет, Лиля. Как проводишь каникулы? Мы с Аней и Алисой хотим пойти в кино, хочешь присоединиться?»

Вот это сюрприз! Раньше о таком можно было только мечтать! Видимо, свалившись из камина прямиком в Лилину жизнь, Оля действительно приносила удачу.

– Что пишут? – поинтересовалась Оля, заметив, что ее подружка отвлеклась на телефон.

– Представляешь, одноклассницы зовут погулять! – радостно сообщила Лиля. – Что скажешь? Пойдем?

– Конечно. Я не против, – согласилась Оля.

Что Лиле нравилось в новой подружке, так это то, что она никогда ни на чем не настаивала и всегда с воодушевлением реагировала на любые предложения.

«Привет, Марина! С удовольствием присоединюсь. Только я буду с подружкой, ничего?»

«С подружкой?.. Ну круто, хорошо. Тогда встречаемся через час!»

Это удивленное «С подружкой?..» тянуло на маленькую победу. Прочитав ответ старосты, Лиля словно выросла на десять сантиметров. Наверно, Марина просто пожалела ее, позвав в кино. И, скорее всего, думала, что бедная брошенная Лиля сейчас тоскует в одиночестве. Но за эти каникулы многое изменилось. Конечно, одноклассницы не могли об этом знать, с точки зрения Алисы и Ани Лиля по-прежнему оставалась изгоем и мишенью для идиотских шуточек. Тем приятнее будет явиться в их компанию с подругой. Типа – вы меня зовете в кино?.. Что ж, мне, конечно, есть чем заняться, но, так и быть, мы придем.

– О чем задумалась? – спросила Оля.

Сообразив, что уже некоторое время сидит без движения, уставившись в экран смартфона, Лиля посмотрела на подругу.

– Да так… о нас. О том, как интересно все сложилось.

Оля кивнула, удовлетворенная этим общим ответом. Ощутив прилив благодарности к ней, Лиля обняла свою новую подругу:

– Спасибо, что ты у меня есть! Что ты со мной!

– Ну а с кем же мне еще быть?.. – удивилась Оля, отвечая на объятия.

Девочки быстро оделись, и через час уже подходили к зданию ТРЦ, где располагался кинотеатр. Погода испортилась, подул сильный ветер, и с неба начали срываться редкие снежинки. Лиля подняла воротник, поглубже натянула шапку и взяла Олю под руку – так становилось хоть немного, но теплее. В такую погоду Лиля предпочла бы остаться дома, но приглашение в кино перевешивало любые неудобства. Пусть бы с неба падали метеориты, сейчас все это было неважно. Лиля просто не могла отказать себе в удовольствии познакомить вредных одноклассниц со своей новой подружкой. Кто знает, может Аня и Алиса, а потом и остальные девочки из 7 «Б» наконец поймут, что Лиля не заслужила всех этих унижений. И наконец начнут относиться к ней по-человечески!

В ТРЦ было тепло и шумно, куда ни глянь – всюду новогодние украшения, сияющие елки, изображения Деда Мороза. Из невидимых динамиков доносилась рождественская музыка. Лиля, на ходу снимая шапку и расстегивая куртку, поспешила к эскалатору, который вел в холл кинотеатра. Оля следовала за ней след в след, как тень. Марина, Аня и Алиса уже стояли в очереди возле касс – заметив одноклассницу, староста помахала ей. Остальные девочки ограничились приветственным кивком.

В отличие от Марины, которая предпочитала вести себя просто, Аня и Алиса изображали принцесс. Насколько помнила Лиля, они редко удостаивали ее даже банальным «привет», но хотя бы не подсовывали в ее рюкзак религиозные брошюрки.

Лиля, слегка робея, подошла ближе.

– А Маринка говорила, что ты будешь не одна, – произнесла Аня, с небольшой ехидцей. – Что, твоя подруга передумала?

– Ой, простите, что сразу не представила, – спохватилась Лиля, выдвигая Олю вперед. – Это Оля, моя соседка и подруга.

– Че? – переспросила Аня, глядя сквозь Олю так, словно та была из стекла.

Другие девочки тоже не посчитали нужным поздороваться с Олей. Они смотрели на Лилю немного удивленно, словно ожидая каких-то объяснений.

– Я говорю. Это Оля, – терпеливо повторила Лиля, чувствуя неладное.

– Что ты несешь? – вступила в разговор Алиса. Она была на полголовы выше своих подруг, пользовалась косметикой, и выглядела так, словно училась не в седьмом, а в одиннадцатом классе. – Это какой-то прикол?

В поисках поддержки Лиля посмотрела на Марину. Но староста просто наблюдала за всем происходящим, не вмешиваясь и не произнося ни слова.

– Ты пытаешься познакомить нас со своим воображаемым другом? – Алиса вопросительно вскинула бровь. – Гончарова, все настолько печально?

– Вы чего?.. – спросила Лиля, надеясь, что девочки сейчас рассмеются, закончив свою дурацкую шутку. – Позвали меня, чтобы поиздеваться?.. Хотите опозорить меня перед Олей?..

– Да ты реально сумасшедшая, что ли? – Алиса округлила подведенные тушью глаза. – Какая Оля? Ты же одна тут стоишь!

– А я говорила, – произнесла Аня, обращаясь к Марине. – Не надо звать эту ненормальную! У нее мать сектантам квартиру отдала. Видимо, это семейное!

Слезы брызнули из глаз Лили раньше, чем она смогла с этим что-то поделать. Схватив обескураженную Олю за руку, Лиля потащила ее прочь.

Никто не побежал за ними следом, никто не крикнул, что все это розыгрыш. Только покинув ТРЦ и вдохнув морозный воздух, Лиля начала понемногу приходить в себя. Слезы все еще продолжали литься из глаз, но сейчас обиду понемногу вытесняла злость.

– Заразы! Какие же они заразы! – в гневе прокричала Лиля. Прохожие с любопытством смотрели на девочку, но не останавливались. – Они специально это подстроили!

– Не расстраивайся, – сказала Оля. – Они тебе не подруги. В отличие от меня. Пойдем лучше домой, посмотрим фильм и выпьем какао.

Лиля могла лишь мечтать о таком спокойствии, как у Оли. Судя по всему, жестокая выходка Лилиных одноклассниц нисколько не задела девочку-из-камина.

– Неужели тебе совсем не обидно?! – воскликнула Лиля. – Они выставили нас на посмешище! Показали, что мы для них – пустое место!

– Да мне они вообще безразличны, – Оля пожала плечами. – Но мне жаль, что ты расстроилась.

Лиля несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, пытаясь успокоиться. Конечно, Оля видела этих девочек впервые и смогла сразу же сделать вывод, что они из себя представляют. А вот Лиля чувствовала себя униженной – ведь как-никак это были ее одноклассницы. И сегодня попытка наладить с ними хоть какой-то контакт потерпела сокрушительный провал. Лиля одного не могла понять – зачем Марина так поступила?.. Всегда приветливая и позитивная, староста казалась нормальной девчонкой, не склонной к жестоким выходкам. И вдруг – такое!..

– Ладно, ты права, пойдем лучше домой, – сказала Лиля.

Всю дорогу она жаловалась Оле на своих одноклассниц, ругая их и припоминая старые обиды. К сожалению, вспомнить было что. Оля поддерживала подругу и советовала ей держаться от Марины и остальных подальше.

– Мы же есть друг у друга, – говорила Оля. – А больше нам никто не нужен.

Несмотря на слова поддержки, Лиле удалось более-менее успокоиться только ближе к вечеру. Каникулы вышли практически идеальными, однако безобразная сцена в кинотеатре все испортила. Но, в конце концов, чего еще Лиля могла ожидать от своих одноклассниц?..

Вечером девочки смотрели романтическую комедию, завернувшись в одеяла и уплетая домашнее печенье. В какой-то момент Лиля поймала себя на мысли, что почти перестала думать о сегодняшнем происшествии. Огорчало лишь одно – скоро начнутся занятия в школе. Ясно, как день, что Аня и Алиса, известнее сплетницы, раздуют эту историю до невероятных масштабов. Лиля не сомневалась, что об их розыгрыше знал уже весь класс.

* * *

Остаток новогодних каникул пролетел незаметно. Каждый день Лиля с грустью смотрела на календарь, понимая, что уже совсем скоро ей предстоит уехать от бабушки и вернуться в школу. Подруги все чаще обсуждали сложившуюся ситуацию, точнее говорила Лиля, а Оля кивала, время от времени вставляя лаконичные комментарии.

– Нам надо узнать, откуда ты и кто твои родители, – рассуждала Лиля, меряя комнату шагами. – Если вернуть тебя в семью, мы сможем общаться.

– Как скажешь, – привычно соглашалась Оля.

– Даже если тебя положат в больницу, я буду приходить каждый день. Честное слово! Мы не должны расставаться!

– Мы не должны расставаться, – эхом повторяла Оля, глядя на подругу бесхитростным взглядом.

Лиля могла сколько угодно твердить, что они с Олей вместе навсегда, и что никто не помешает их дружбе, но, к сожалению, это ничего не меняло. Каникулы заканчивались. Лиля знала, что скоро папа заберет ее домой. И она не представляла, как быть.

Бабушка Елизавета едва замечала Олю, словно та являла собой призрак. Порой смотрела сквозь нее, погруженная в свои мысли. Но отец – не бабушка. Он начнет задавать вопросы, и когда поймет, что его дочь притащила домой не одноклассницу, а девочку с амнезией, которую, можно сказать, нашла на улице, быстренько сдаст Олю в полицию. И если полицейские тоже не разберутся в этом странном деле, девочка-из-камина станет девочкой-из-детдома. Лиля боялась этого больше всего на свете.

На следующий день после Рождества отец позвонил Лиле и сообщил, что вернулся из Таиланда.

– Собирайся, через час заеду! – послышалось из динамика.

– Па… у меня сейчас подружка, можно я возьму ее с собой? Ты не против, если она поживет у нас пару дней?.. – на одном дыхании выпалила Лиля.

Это, само собой, был не выход. Лиля лишь оттягивала неизбежное, но все равно не могла заставить себя попрощаться с Олей. Да и куда ее денешь? Оставить в жутковатой, похожей на лавку старьевщика, квартире? Или просто выставить в парадную, как надоевшего котенка? Нет уж!

– Подружка?.. – удивился отец. – Где ты ее откопала?.. А впрочем, ладно, я не против.

Нажав сброс, Лиля обрадованно уставилась на Олю:

– Представляешь! Ты сможешь поехать к нам! Папа согласился!

– Здорово, я очень рада, – кивнула Оля.

Лиля пока не придумала, как сообщить отцу, что ее подруга страдает амнезией. Отец не захочет возиться с незнакомой девчонкой и просто передаст ее специальным службам. Еще и отчитает дочь, за то, что подбросила ему ненужных проблем. А ведь рано или поздно придется сказать отцу правду…

За время каникул в таинственной квартире так никто и не появился. Хуже того, в пабликах, посвященных поиску людей, не сообщалось о пропаже девочки-подростка, по описанию похожей на Олю. Лиля даже начала думать, что ее подруга сбежала из интерната, или даже от маньяка, который держал ее в плену. Кто знает, возможно, до падения из камина с ней произошло что-то ужасное, поэтому Оля и потеряла память. Лиля даже прочитала несколько статей о посттравматических расстройствах. Врачи утверждали, что человеческая психика могла целенаправленно вытеснить из памяти травмирующие события, заблокировать их.

Иногда Лиля чувствовала вину за то, что сразу не обратилась в полицию или в больницу, но, с другой стороны, Оля выглядела здоровой и уравновешенной. В другие дни Лиля начинала подозревать, что Оля действительно сбежала из дома и не хотела вспоминать свое прошлое. Эта версия нравилась Лиле меньше других. Ведь в этом случае выходило, что ее лучшая подруга – притворщица, которая уже несколько дней морочила ей голову.

«В конце концов, у Оли своя голова на плечах. Если она скажет, что хочет вернуться к своей семье, я ее удерживать не стану», успокаивала себя Лиля. Впрочем, непохоже, чтобы Оля порывалась уйти. Похоже, ее все устраивало.

Отец, как и обещал, приехал ровно через час. Скучающим взглядом окинув комнату, он поинтересовался:

– Так, а подруга твоя где? Ушла?

Лиля уставилась на отца, словно видела его впервые. Внутри у нее похолодело. Неужели она и впрямь сошла с ума от одиночества и все выдумала?.. Ведь Оля сидела на диване, прямо здесь! Ладно, когда таким же образом поступили ее вредные одноклассницы… Но родной отец!

– Пап, ты что?.. Вот же она, – Лиля указала рукой на диван. – Ее зовут Оля!

Отец уставился на диван, немного левее того места, где сидела девочка. И если бы Лиля своими собственными глазами не видела подругу, она бы даже поверила, что папа говорит серьезно.

– Ты что, о своей старой кукле?.. – рука отца пролетела в сантиметре от плеча Оли и схватила потертого резинового пупса. – Ну ты даешь!.. Совсем заскучала, сидя здесь с бабой Лизой, да? Ладно, если ты готова, пошли в машину!

– Я… я… Только зайду к бабушке на пару слов, хорошо?

– Не задерживайся. Жду тебя внизу.

Когда отец покинул комнату, Лиля вскочила на ноги и обратилась к Оле:

– Как все это понимать?! Почему все делают вид, что тебя не существует?!

– Не знаю, – Оля пожала плечами, в своей обычной манере. – Главное, что ты меня видишь. Остальное неважно.

Кажется, девочка-из-камина совсем не расстроилась, что все считали ее пустым местом. Но для Лили это имело значение! Не могла же она вот так, ни с того ни с сего, слететь с катушек и придумать себе подружку? Хотя, почему же ни с того ни с сего? Любой психолог сказал бы, что Лиля жила в постоянном стрессе. Ее мать ушла в секту. Отец интересовался делами и жизнью дочери не больше, чем фикусом в гостиной. Одноклассники же буквально вытирали о Лилю ноги, сделав ее изгоем. Более чем достаточно поводов потерять рассудок!

– Я сумасшедшая, да? – пробормотала Лиля. Впервые вид лучшей подруги вызывал у нее такие неприятные чувства – смесь ужаса и растерянности.

– Даже если ты сумасшедшая, мне это не важно, – произнесла Оля. – Мы все равно останемся лучшими подругами. Навсегда.

От этих слов по спине Лили пробежали мурашки. Оставалось одно – поговорить с бабушкой. Она-то Олю видела… вроде бы. А может, просто делала вид, подыгрывая внучке.

– Сиди здесь, – строго произнесла Лиля, точно зная, что, когда она выйдет из комнаты, Оля потащится за ней.

Недоверчиво оглядываясь на подругу (Оля осталась сидеть на диване, как ей и было велено), Лиля направилась в комнату бабушки.

Та сидела в своем кресле, телевизор был выключен.

– Ба, сейчас заходил отец и…

– И он сказал, что не видит твою Олю, – спокойным голосом закончила за девочку бабушка.

Лиля осеклась, растерянно глядя на бабушку.

– Ну а чего ты думала?.. – хрипло усмехнулась бабушка. – Я сразу поняла, кто такая эта Оля. Она – твое новогоднее желание! Что ты пожелала под бой курантов, ну?!

– Я пожелала найти подругу, – голос Лили сделался слабым и бесцветным.

Бабушка откинулась на спинку кресла, ее непривычно колючий взгляд смягчился. Она вздохнула, причмокнула губами и, наконец, произнесла:

– В новогоднюю ночь я почувствовала присутствие Деда Мороза. И когда увидела твою подружку, обо всем догадалась. Вот так, из ничего воплотить человека, пусть даже не совсем настоящего… – бабушка Елизавета покачала головой, – знаешь, это удивительное чудо. Боюсь, в этом году больше никто не дождался исполнения своих новогодних желаний. На сотворение твоей Оли должна была уйти вся Лишняя Магия.

– Лишняя Магия?.. Дед Мороз?.. – пролепетала Лиля. – О чем ты вообще говоришь?

Бабушка бросила задумчивый взгляд в окно, на падающий снег, и произнесла:

– Новогодняя ночь особенная, – сказала она. – В мир проникает Магия, и с ее излишком надо что-то делать. Иначе мир может расколоться, перегореть, как лампочка. Распределять излишек Магии – это одна из обязанностей Деда Мороза. Люди загадывают желания, и некоторые, самые заветные, исполняются. Дед Мороз делает это не по доброте душевной, а потому что так надо. Языческие боги поддерживают равновесие, следят, чтобы мир не рухнул во тьму.

– Но почему же ты видишь Олю, а папа нет? – Лиля смотрела на бабушку, и не знала, что думать. Ее знаменитая глухота куда-то исчезла, сейчас она совершенно не походила на девяностодвухлетнюю старуху, которой осталось полшага до деменции.

– Я много чего знаю и умею, уж поверь. Но и для меня она выглядит не совсем как человек. Скорее, как… схема человека. Или набросок.

То, что бабушка Елизавета, днями напролет пялившаяся в телек, умела видеть призраков, оказалось сюрпризом. Но куда сильнее пугал тот факт, что все новогодние каникулы Лиля провела бок о бок неизвестно с кем! Со схемой человека!

– Значит, обычные люди действительно ее не видят?.. – уточнила девочка, заранее зная ответ.

Внезапно Лиля вспомнила, как ее удивил вопрос официанта в кафе – будет ли она сидеть одна, или кто-то подойдет позже? А еще несколько раз она ловила удивленные взгляды прохожих, когда шла по улице, и о чем-то увлеченно рассказывала Оле.

Девчонки не собирались надо мной издеваться, – сообразила Лиля. – Они действительно сделали первый шаг, позвав меня в кино. Это я вела себя, как сумасшедшая!

Внутри у Лили похолодело.

– Значит, теперь рядом со мной всегда будет это… существо, – Лиля говорила медленно, пытаясь разобраться, как теперь изменится ее жизнь. – Я ведь сама загадала подругу, которая никогда меня не бросит!

Бабушка смотрела куда-то за спину Лиле. Девочка оглянулась и в дверях спальни увидела Олю. Похоже, ей наскучило сидеть на одном месте.

– Так значит, ты ненастоящая?!

– Конечно, настоящая, – Оля удивленно моргнула. – Я – твоя лучшая подруга и всегда ей останусь!

– В этом не сомневайся, – подтвердила бабушка. – Жить теперь тебе с этой Олей! Ведь, могу поспорить, ты пожелала, чтобы подруга всегда была рядом, до гробовой доски!

На такое Лиля, конечно, не рассчитывала. Мечтая о верной подруге, она не ожидала, что теперь за ней всю жизнь будет таскаться призрак, у которого нет никаких интересов, кроме как быть рядом. Лиля представила, как Оля ходит вместе с ней на первое свидание, как сидит рядом, когда Лиля впервые целуется, как не отходит ни на шаг в день ее свадьбы… А в первую брачную ночь она тоже будет сидеть на ее кровати? Кошмар какой-то!

– И что же мне теперь делать?.. – обреченно выдохнула Лиля.

– С этим ничего не поделаешь, – развела руками бабушка. – Новогодние желания – это самая сильная магия. И обнулить сделанное сможет только другое желание.

– То есть, выход есть? – в груди у Лили затеплилась искра надежды.

Бабушка Елизавета развела костлявыми руками.

– Раз мне однажды удалось загадать такое сильное желание, – произнесла Лиля, – То я могу и отменить его?..

– Не все так просто… Конечно, опытная ведьма может почувствовать присутствие Деда Мороза и вовремя загадать нужное желание. Но, боюсь, в первый раз тебе просто повезло. Повторить такой трюк будет непросто. Как два раза выиграть в лотерею миллион.

– Бабушка… – медленно проговорила девочка, – ты же научишь меня колдовству?.. Мне очень надо.

Многие годы спустя

Спицы мелькали в сморщенных руках Лили, позвякивая и поблескивая в свете ярких новогодних лампочек. До Нового года, конечно, не успеть, но пожилая женщина планировала подарить шарф внуку, по крайней мере, завтра. Закончив очередной ряд, Лиля отложила вязание и посмотрела в окно, возле которого стояло ее кресло-качалка. Снег так и не пошел. Последние дни лил дождь, а сегодня вода в лужах замерзла, и город превратился в огромный каток.

– Уже который Новый год без снега, – Оля встала с соседнего кресла и шаркающей походкой приблизилась к окну. За эти годы она состарилась, как и ее лучшая подруга. – А помнишь зиму, когда мы встретились и подружились? Какой тогда падал снег, красота!

Лиля медленно кивнула. Конечна же, она помнила. А если бы вдруг начала забывать, так Оля бы напомнила. Ведь она была рядом, как и всегда.

Внезапно дверь распахнулась, и в комнату заглянул черноволосый мальчик:

– Бабушка Лиля? Ты не спишь?

– Нет, дорогой, – не отрывая взгляда от окна, сказала Лиля. – Что ты хотел?

– Новый год через несколько минут! Мама и папа спрашивают, когда ты выйдешь к столу?

– Я знаю, что Новый год близко, – улыбнулась Лиля. – Я наконец-то почувствовала Деда Мороза… Он скоро придет…

В комнате на несколько секунд повисла тишина, а затем Лиля услышала звук закрывающейся двери – скорее всего, не получив конкретного ответа на свой вопрос, внук просто решил уйти. Оля, стоявшая рядом с Лилей, испуганно посмотрела на подругу:

– Ты ведь так со мной не поступишь? Мы же лучшие подруги, все эти годы я была рядом!

На улице стало темнее. Блестящую поверхность асфальта накрыла чья-то гигантская тень. Да… Это он!

Казалось, ветер несет по улице облако грязно-белого цвета. Смотреть на него в упор было почти невозможно – глаза начинали болеть и слезиться, виски будто стягивал стальной обруч. Разум не мог вместить то, что видели глаза: разглядеть и осознать истинный облик Деда Мороза было равносильно попытке зачерпнуть ладонями океан. Однако Лиля заставила себя посмотреть в упор на приближающееся марево. И тогда она увидела – по улице, мимо многоэтажек, шел великан. Он был одет в сверкающую, сотканную из ледяных нитей шубу и похожую на сугроб шапку. Косматая, молочно-белая борода путалась в электрических проводах. Глаза под густыми бровями полыхали багровым пламенем. В руке Дед Мороз сжимал ледяной посох размером с телеграфный столб. Это был древний языческий бог, грозный и могучий. Конечно, никто не мог его видеть, но Лиля видела. Что ж, она была опытной колдуньей.

– Ладно, загадывай свое желание, – вздохнула Оля.

– Пусть пойдет снег, – сказала Лиля, и в тот же миг на город начали падать первые снежинки.

Эмпанада для него. Валерия Шаталова

В шахтёрский городок в юго-западной провинции Эквадора[14], состоящий из небрежно жавшихся друг к другу двухэтажных построек, Карла Лионе прибыла под конец декабря. Как раз, чтобы немного освоиться, влиться в ритм непривычной для нее жизни.

– Начинать год новой работой – отличная примета, – сказала тогда ей кухарка Росарио Валка, которую все буднично называли старухой Росс. – Анархисты, коммунисты, восстания – вся эта суета больших городов к нам разве что в воскресных газетах доходит. У нас всё тихо, спокойно. Тебе здесь точно понравится!

С последним утверждением Карла не была согласна, да и оседать в этом забытом богом месте она не планировала. Душа рвалась дальше, за новые горизонты, за океаны. Туда, где зимой выпадает снег, а на праздник ставят нарядную, сверкающую огнями елку, а не чучело. Она покосилась на стоящего во дворе уродца, набитого опилками и записками о плохих происшествиях, и со вздохом подошла к Исабель. С этой неугомонной, веселой и весьма пышной девушкой Карла делила комнату на втором этаже покосившегося домишки.

– Написала?

– Да-да, – закивала Иса, выводя на клочке бумаги вереницу мелких строчек. А закончив, протянула Карле карандаш: – Держи! И пусть все гуано сгинет в пламени, да, подруга?

Карла кивнула, а про себя удивилась:

«Подруга? Нет уж».

За пару дней, что она прожила с Исабель в тесной комнатке, подругой соседку конечно же не считала. Да и в целом в людях Карла была глубоко разочарована. И в дурацкие ритуалы особо не верила. Но раз уж все пишут эти записки…

Она скривилась и нацарапала на клочке бумаги то ужасное, что до сих пор душило, мешая спать по ночам. В отличие от плотно заполненного строчками листочка Исы, у Карлы значились лишь четыре буквы, которые вместе складывались в такую черную ненависть, что темнело в глазах, а сердце сбивалось с ритма.

Иса первой подбежала к чучелу и сунула ему за ворот свою смятую бумажку.

– Ну все! Полдела сделано! – радостно сообщила она. – Давай скорее, Карла. Сейчас уже поджигать будут.

Пришлось тоже запихивать те ненавистные четыре буквы в чучело, от которого противно смердело прелым сеном и застарелым потом. Видимо рубашку для него взяли у кого-то из шахтеров.

Сосед с первого этажа, то ли Хосе, то ли Хуан – Карла еще не успела запомнить, поднес к чучелу факел. Пламя жадно облизало торчащую солому, взбираясь все выше и поглощая одну записку за другой.

– Да обратятся в пепел и плохие воспоминания! – воскликнул кто-то из соседей, окруживших чучело.

Из других дворов тоже слышались подобные выкрики, а темное небо озарялось отсветами костров.

– Чего встала? – пихнула ее локтем Иса. – Время пошло!

Множество голосов начали отсчет:

– Один, два…

На три Карла сорвалась с места. Подхватила свой чемодан и побежала вокруг дома. Первый поворот, второй.

«Я здесь не останусь».

– Семь…

Она обогнала пыхтящую Ису, путающуюся в собственной юбке.

– Девять…

Карла свернула за угол, поняла, что не успеет обогнуть клумбы с гибискусами.

«Я здесь точно не останусь!»

Она рванула напрямик, молясь, чтобы старуха Рос не увидела такого варварства. Та чинно сидела в кресле-качалке на крыльце дома, обмахиваясь бумажным веером, и громко считала вместе со всеми:

– Двенадцать! О, Карла!

– Молодец, успела, – свистнул ей Хосе.

– Да, слава всем святым, – кивнула она в ответ, стараясь, чтобы ее улыбка выглядела естественно. – Успела.

К крыльцу подошла Исабель. Чемодана в ее руках уже не было, а сама она дышала так громко и сипло, что, наверное, слышно было в соседнем дворе.

– Ох, не видать тебе путешествий, Иса, – смеясь, напророчила ей старуха Рос. – Так и будешь весь год внутри горы сидеть.

Исабель обиженно поджала губы и прошла в дом, громко хлопнув дверью.

Улочка гудела – начиналось праздничное шествие, жители стекались из дворов веселыми шумными потоками, а Карла незаметно прошмыгнула в дом и поднялась в комнату.

«От греха подальше».

– Ну почему все так? – всхлипнула Иса, уткнувшись в подушку.

Карла вздохнула и попыталась подбодрить соседку:

– Ой, да брось. Это всего лишь местное суеверие. Ты знала, что в других странах, например, пишут записки с добрыми пожеланиями и едят их, в то время как мы носимся с чемоданами. Представляешь?

– Так то – далеко. А у нас – традиция.

– Кто вообще во все это верит? – махнула рукой Карла.

– Да все! Ты ведь тоже бежала. И успела! – В голосе Исы послышалась завистливая обида. – А мне так и сидеть весь следующий год в этой богом забытой дыре.

Карла терпеть не могла нытье. К тому же считала, что если чего-то хочешь, то нужно идти и делать это, а не сидеть и ждать, отдав свою судьбу в призрачные лапы суеверий. Успокаивать Ису дальше она не стала, подхватила мыло и щётку и отправилась в душ, что располагался в другом конце коридора.

«Завтра начнётся новый день, новый год, новая работа. Уверена, у меня всё должно получиться».

* * *

Старая кабина со скрипом ползла вниз по шахте лифта. Натужно натягивались тросы, порой заставляя эту деревянную коробку замирать на опасной высоте. В такие моменты Карла сильнее стискивала пальцами ручку квадратной корзины, из которой тянулись ароматы эмпанад[15] с курицей и томатами.

Уже шесть дней к ряду она спускалась в лабиринты подземелья, туда, где стучали кирками и лопатами шахтёры. Но до сих пор не смогла привыкнуть к скрипу жуткого лифта.

– Ничего, ничего, – успокаивала она себя, бормоча вслух. – Я же едва не упала, сломав каблук вчера вечером. Если полагаться на болтовню старой Росс…

Местная кухарка была каньяри[16] и рьяно верила в магию растений и в то, что если чихнуть, то душа может вылететь, паук в доме – к благополучию, а уж сломать каблук!..

Карла широко улыбнулась, предвкушая встречу с мужчиной всей её жизни. Ради такого она бы и второй каблук не пожалела.

«Если б, конечно, эти суеверия работали как надо».

Кабина снова вздрогнула, зашаркала внешними углами по скалистым стенам и наконец замерла. Распахнув небрежно сколоченную решётку, Карла ступила в тускло освещённый коридор, где земляной потолок смешался со скальной породой и держался на деревянных подпорках и честном слове. Каждый раз казалось, будто здесь начинается другой мир, в котором все блёкло, мрачно и незримо давяще.

Зябко передёрнув плечами, Карла поспешила вперёд. За первым же поворотом налетела на щуплого и всегда лохматого Эктора, который ковырялся в одном из фонарей, гирляндой убегающих вглубь шахты.

– Ола, красотка! Приветствую в нашей скромной обители! – шутливо поздоровался он и протянул чумазую пятерню к корзине.

Отдав ему порцию, Карла двинулась дальше.

– Пирожки – что надо! – довольно крикнул ей в спину Эктор и едва слышно хмыкнул: – Но не такие аппетитные, как твои булочки, крошка.

Карла скривилась, но оборачиваться не стала – начался обычный рабочий день, полный скабрёзных шуточек, приглашений на ужин, а то и сразу в постель.

Она лишь молча качала головой, мило улыбалась и шла дальше. На развилке, прозванной осьминогом за восемь ответвлений, она свернула в седьмой по счету проход.

– Что ж, осталось ещё два. Значит, сегодня или завтра это свершится. Я найду его!

Она в очередной раз мысленно поблагодарила Исабель и Фернандо, за то, что те легко согласились ежедневно меняться территориями обслуживания. Исабель – за просто так, а вот Ферри…

Этот долговязый парень с вьющимися черными волосами выглядел довольно опрятно по сравнению с прочими. Да и шутки у него были не столь похабные, сколь веселые. Но Карла не за развлечениями сюда приехала. Хотя и не отказала себе в удовольствии отпраздновать Новый год.

По мере продвижения по шахте корзинка Карлы стремительно пустела, а недовольство, наоборот, росло:

«Ну где же ты?!»

Мужчина, распластавшийся на животе и наполовину втиснувшийся в нишу в стене, стал ответом на её немой вопрос. Он чем-то гремел и стучал в глубине скальной породы. Его рабочая куртка висела рядом на гвозде, вколоченном в деревянную опору. А простая, некогда светлая, рубаха то и дело натягивалась на широкой спине в такт движения мышц.

– Обед, – от волнения слова слетели с губ Карлы тихим шелестом, в то время как её взгляд блуждал по его упругой заднице и крепким бёдрам. Одна штанина сморщилась, открывая старый шрам на голени и отметая последние сомнения.

– Это ты.

И снова её никто не расслышал. Оглянувшись по сторонам, она поняла, что сломанный каблук принёс не только долгожданную встречу, но и потрясающую возможность. Трижды глубоко вздохнув, Карла выудила со дна корзины эмпанаду, завёрнутую в тонкий белый платок с вышитыми инициалами, опустилась на колени и протянула его в нишу.

– Обед! – каркнула она так хрипло, что не узнала саму себя.

От волнения желудок скрутился в тугой узел, перед глазами потемнело. А когда она почувствовала прикосновение его тёплых пальцев к своей руке, так и вовсе вздрогнула и покрылась мурашками.

– Хей, Ферри! – от звука его голоса закружилась голова, так что пришлось опереться ладонью на стену. – У тебя сегодня руки ледяные, как у моей бывшей!

Всё. Минутная слабость схлынула, оставляя лишь удушающую ярость, с которой Карла жила весь последний год. Она резко вскочила на ноги и отошла в сторону, куда едва попадали тусклые отблески фонарной лампы.

Мужчина выбрался из ниши, легко поднялся и со смаком откусил пирожок.

– А ты не Ферри, – пробубнил он с набитым ртом, скользя взглядом по её фигуре. – Новенькая, да? Наслышан, наслышан. Всё собирался заглянуть к тебе вечерком, познакомиться, так сказать.

Карла не ответила. Всё так и стояла в тени, вжавшись спиной в стену и охваченная буйством противоречивых эмоций. Они шквалистым ветром накрывали, сменяя одна другую.

– А ты не очень-то разговорчива. – Он приблизился и протянул ладонь для рукопожатия. – Луис.

Вот так просто он произнес эти четыре проклятые буквы. Карле стало невыносимо душно, а Луис сделал еще полшага к ней.

– Нет! – она дёрнулась в сторону, не желая быть загнанной в клетку из его рук, которые он наверняка бы упёр на стену с обеих сторон от неё.

Именно так бы он и сделал, она точно знала этот его приём, подкосивший не одну девушку до неё, её саму, и после…

– Эй, спокойнее, детка. Я не обижу.

«Лжец!»

– Не стоит меня бояться. – Он улыбнулся своей фирменной обезоруживающей улыбкой, на которую Карла когда-то купилась. – Я же просто ем эмпанаду. С чем, кстати? Не пойму, что за привкус.

– Это вкус измены, муж мой, – она наконец сделала шаг вперёд, выходя на свет. – У меня ещё и с предательством есть, хочешь?

– Карлитта? – улыбка сползла с его лица. – Как?.. Что ты здесь делаешь?

– В день, когда ты растоптал моё сердце, я пообещала, что найду тебя, из-под земли достану, чтобы посмотреть в твои бессовестные глаза. Даже не думала, как близка окажусь к истине, – она обвела рукой пространство.

– Ну, посмотрела. Довольна? – он снова откусил пирожок. Весь его вид так и кричал, насколько ему плевать на это.

– В день, когда у меня отобрали дом, фамильные драгоценности, картины отца… всё! За твои долги, муж мой. В тот день я пообещала, что убью тебя.

Луис издал смешок, едва не подавившись, а в следующую секунду отбросил остатки пирожка в сторону и резко шагнул вперёд, хватая Карлу за подбородок, грубо сжимая пальцами её щёки:

– Ну попробуй, любовь моя.

И столько яда сочилось в его последних словах! Но вряд ли больше, чем Карла положила в его эмпанаду.

Карачунова невеста. Дарья Урбанская

До деревни было ехать около получаса. За окном «Газели», на которой их вез Женин отец, сначала мелькали однотипные домишки Ко́ноши, потом потянулась трасса. Глядя на однообразный пейзаж, Света усмехнулась:

– Красиво тут у вас, Олег Евгенич.

– Ну а то! – Женин отец сарказма не уловил и довольно закивал. – А летом вообще благодать, все цветет. Приезжайте снова через полгода, коли не побоитесь!

Когда Женя предложил встретить Новый год у него дома, в небольшом городке в Архангельской области, а точнее в деревне неподалеку от него, идея была встречена «на ура». В результате сессию в этом семестре все приглашенные сдавали особенно усердно, старались не влететь на пересдачи. Их в деканате могли поставить, начиная с пятого января (ничего ведь святого у людей!), а с учетом запланированной поездки – никому не хотелось раньше времени прерывать зимние каникулы и возвращаться из деревенской сказки в Санкт-Петербург.

– А чего бояться-то? – уточнила Надя, переплетая свою темно-русую косу.

Женин отец хохотнул и бросил на нее многозначительный взгляд через зеркало заднего вида.

– А ты чего ж, Жека, не рассказал друзьям ничего?

– О чем? – Эля и Эдик, до этого самозабвенно целующиеся на задних сиденьях, даже отвлеклись друг от друга и с любопытством уставились на Женю.

– Бать, ну ладно тебе, – скривился Женя. – Не начинай!

– О, тут какая-то тайна! – Дэн потер руки и нетерпеливо встряхнул своими светлыми кудряшками.

– Да нет никакой тайны… – начал Женя, но отец его перебил.

– Еще как есть, дай ребятам рассказать! Места у нас дикие, можно даже сказать гиблые. Ко́ноша – вроде как райцентр, а вокруг дереве́нек натыкано, что поганок на гнилом пне.

– Очень вы это образно сейчас описа́ли, Олег Евгенич, – вставил Эдик, – но как-то совсем не патриотично.

– А это я не образно, а по существу, считай. Тут же болота вокруг. Люди пропадают часто. Вот в позатом году слесарь с фабрики, где я тружусь, в Темную поехал. Это деревня такая, Темная, у него там родня была. Да так и сгинул по дороге.

– Без вести пропал? – уточнила Эля. – А поиски велись?

Женя снова поморщился.

– Бать, ну про Матвеича всем известно было, что он за воротник закладывает. Наверняка и к родне он не на трезвую голову поехал.

Отец проигнорировал его замечания, внимательно глядя перед собой, на дорогу. А Надя подозрительно поинтересовалась:

– Это та самая Темная, куда мы сейчас едем? Где ваш дом находится?

– Не наш – а тещи покойной. И он в Ту́ндрихе, это по соседству с Темной.

– Ну и названия, одно другого… м-м-м… колоритней! – передернула плечами Света.

– Это точно, людская фантазия, она такая. Безудержная! А чуть дальше за Тундрихой есть еще одно лихое место – бывшее Карачу́ново…

Женин отец многозначительно замолчал, словно актер на сцене. И несмотря на то, что Женя подавал отчаянные сигналы не развивать тему, Эля все же не удержалась от вопроса:

– Почему бывшее?

– А потому, что погорело оно полвека назад. Громкое дело было, мне еще отец рассказывал. И с тех пор бросили то поселение, никто там больше не селится.

– Из-за пожара?

– И из-за него тоже. Но там и прежде плохо было – деревню ж построили на древнем капище. Карачу́ну там прежде поклонялись.

– А Карачун это кто?

– Древний бог такой, славянский еще, шибко злой. Раньше ему в жертву юных дев приносили – невестами Карачу́на объявляли да сталкивали в болото…

В салоне автомобиля повисла тишина. Девчонки неуверенно переглядывались, не зная, как реагировать на рассказ.

Женя, пользуясь случаем, приобнял Надю за плечи. Та в ответ демонстративно строго посмотрела на Женину руку на своем плече, затем на него самого, но отстраняться не стала.

– Бу! – внезапно выдал Женин отец, разрушая неловкость, и все с облегчением засмеялись. Только Света поджала губы, не поддержав всеобщего веселья.

– Не грусти, Свет, – Надя качнулась вперед, высвобождаясь из Жениных объятий, и пересела поближе к подруге. Погладила ее по колену, ласково заправила за ухо выбившуюся белокурую прядь и негромко добавила: – Козел он, конечно. Кто так вообще поступает? Но уж лучше ты сейчас это выяснила, чем через год…

Третьекурсник Марк, парень Светы, должен был ехать с ними. Даже билеты купил. Но в последний учебный день отозвал ее между парами и классической скороговоркой оттарабанил, что «дело не в тебе, но нам надо расстаться».

– Простите, ребят, только настроение всем порчу, – пробормотала Света и уткнулась в телефон. – Надо было мне все-таки в общаге остаться.

– Ага, и рыдала бы в обнимку с подушкой вместо праздника, – возразила Надя. – Нет уж.

Когда свернули с трассы в лес, Женя предупредил:

– Помните, я говорил, что в деревне сеть не ловит? Вот сейчас последняя возможность что-то написать или позвонить кому.

– Да, – подтвердила Света. – У меня одна антенна осталась, и интернет пропал.

– Это называется цифровой детокс, – с умным видом покивала Надя. – Нам всем стоит отдохнуть от соцсетей.

– Но с новым годом-то мы сможем кого-нибудь поздравить? – Эдик удивленно вскинул брови. – Мне родителям надо будет позвонить. Совсем никак?

– Эх ты, дитя цивилизации! – любовно пихнула его в бок Эля.

А Дэн откровенно заржал:

– На елку полезешь в полночь, будешь нашей звездочкой!

– Не, ну родителям – это святое! – согласился Женя. – Ладно уж, свожу тебя в точку Джи. Там пригорок небольшой, и иногда сеть можно поймать.

– Почему «точка Джи»? – уточнила Света.

– Ну мы так ее называем. – И Женя понизил голос, чтобы отец за рулем не услышал: – Расшифровывается как «деревенский жопный интернет». Д-ж-и.

Девчонки прыснули, а Дэн захрюкал и вовсе свалился в проход между креслами «Газели».

* * *

Деревня Тундриха вытянулась вдоль реки. Домов было немало, но большинство явно пустовали. Дым вился лишь над тремя трубами.

– А Афанасьевы тут? Не знаешь, бать? – спросил Женя.

– Только если сам дед Константин. Молодежь-то его не приехала вроде.

– Эх, жалко, ну ладно, – кивнул Женя и пояснил друзьям: – Это соседи наши, Афанасьевы. Я иногда общаюсь с ними, точнее, с их внуками. Прикольные ребята. А вот дед Константин у них того…

И он покрутил пальцем у виска. Олег Евгеньевич вряд ли увидел жест, но суть уловил и одернул сына:

– Не болтал бы ты, Жека. Не ровен час услышит… Он дедок хоть и странный, но все ж человек хороший, сколько раз выручал нас. Не надо обижать старика.

– Бать, он не просто странный! Он реально кукухой двинутый – упрямо возразил Женя и добавил, разворачивая к друзьям: – Считает себя ведуном или типа того, с деревьями разговаривает, обряды у него всякие. Однажды я видел, как он…

– Евгений! Как баба сплетничаешь.

Резкий оклик отца заставил Женю замолчать.

– Ну и ладно, – буркнул он, отворачиваясь к окну.

Наконец машина остановилась у деревянного забора, и Олег Евгеньевич заглушил мотор. Дом оказался немаленьким: в один этаж, но широким, с пристройкой. Из-за угла выглядывали баня и сарай, обшитые вагонкой. А вот сама изба щеголяла срубом из бревен и резными ставнями, которые сейчас, впрочем, были закрыты.

Внутри оказалось жутко холодно. Пока парни носили сумки из машины, Олег Евгеньевич первым делом затопил большую беленую печь, а затем достал из чулана высокие валенки – три пары хозяйских и одни гостевые.

– Дому прогреться надо, это надолго. Ходите пока одетые, прям в куртках своих. И вот переобуйтесь, а то ноги отморозите.

Эля и Надя, охая, тут же вцепились в единственную более-менее женскую пару, размера примерно сорокового, которая принадлежала Жениной маме. Чуть не рассорились, но потом договорились носить по очереди и убежали на крыльцо фотографироваться. В последний момент Надя заглянула в приоткрытую дверь:

– Свет, хочешь с нами?

– Нет, вещи пока разберу.

Она отвернулась, делая вид, что копается в одном из пакетов с продуктами, выставленном на длинный стол, и Надя не стала настаивать. Тем временем парни тоже все переобулись, а Олег Евгеньевич засобирался домой.

– Так, ну вроде все. С остальным и сами разберетесь. От холода не околеете, от голода не помрете, а уж от жажды тем более. – Он многозначительно покосился на пакет с алкоголем. – Мы с матерью приедем третьего января, во второй половине. Было б здорово в баньке погреться, а потом уж и домой.

– Намек понял, бать, – ухмыльнулся Женя.

– Так уж и намек – прямым текстом говорю. Ну бывайте, молодежь, ведите себя прилично, но отдохните как следует!

Олег Евгеньевич подмигнул Свете и вышел, обдав ее, начавшую немного согреваться, морозным воздухом с улицы.

Спустя полчаса все наконец собрались в доме, успев и по округе прогуляться, и в холодную пока баню нос сунуть, и в снежки поиграть. Печка гудела, распространяя вокруг себя волны тепла, но снимать куртки внутри еще было некомфортно, хоть с морозом на улице и не сравнить. Надя вызвалась хозяйничать: отыскала нужную посуду и поставила на печку вариться все, что нужно было подготовить для праздничного ужина. Женя увел парней на речку за водой.

– А как они воду достанут-то? – удивилась Эля, вынимая из буфета миски, разделочные доски и прочую утварь.

– Женя сказал, что там проруби есть, – ответила Света. – Деревенские каждый день черпают оттуда, так что отверстие не замерзает.

– Странно. Не заметила никаких прорубей на реке, когда подъезжали…

– Странно, Эль, как ты вообще успела рассмотреть реку, учитывая, что в это время у тебя во рту был язык Эдика, – усмехнулась Надя.

– Завидуешь? – ничуть не смутилась Эля.

Надя фыркнула.

– Делать мне больше нечего? Свет, посмотри, там яйца не остыли?

Света передала ей кастрюльку и, проигнорировав пассаж про язык Эдика, как ни в чем не бывало добавила:

– А они проруби накрывают чем-то вроде крышек. Наверное, на них снега насыпало, вот со стороны и казалось, что лед на реке нетронут.

– М-м-м, понятно, – протянула Эля, но было очевидно, что обсуждать парней ей интереснее, чем какие-то крышки на прорубях. – Надя, а что у вас с Женей-то?

– Ничего у нас нет.

– Уверена, что он так же считает? Обнимает вон тебя все время.

– Холодно, – Надя пожала плечами. – Мерзнет, наверное.

– Ну да, конечно. А…

– Я же сказала, у нас ничего нет. Мы просто друзья. Мне вообще… – Она кинула виноватый вид на Свету. – Давай сменим тему.

Менять ничего не пришлось – как раз в этот момент вернулись с водой парни. Раскрасневшиеся, веселые, они принесли с собой морозный воздух и хорошее настроение, разрушили повисшую в комнате неловкость. Точнее, с водой был один Дэн, он поставил полное ведро на лавку к печи, а остальные сгрузили в угол свои пустые.

– А где?.. – начала было Света, но Женя махнул рукой в сторону улицы:

– Бочку в бане наполнили, должно теперь на всех воды хватить.

– А у вас тут как дела? Ух, жарища! – Дэн скинул пуховик и, не разуваясь, лишь отряхнув снег с валенок, зашагал к столу. Протянул руку и стащил из миски соленый огурчик. – М-м-м, кайф!

– Эй, нечего таскать, это для оливье!

– Да ладно, всего один, оливье меня простит! – довольно прохрустел Дэн. – Мы вам тут нужны?

– Конечно, вы нам всегда нужны, – коварно улыбнулась Эля, отодвигая от себя разделочную доску.

– Не-не, – Эдик поднял руки перед собой. – Салатик стругать не буду, зай, это бабское дело!

– Ах ты… – Эля схватила полотенце и огрела шутника.

– Ну серьезно, девчонки, давайте обсудим планы. – Дэн плюхнулся на лавку у стола, плотоядно посматривая на другие ингредиенты будущего новогоднего ужина. – С нас мясо замариновать, что еще?

– Еще баню растопить, чтобы погреться перед новым годом, – вставил Женя. – Это небыстро.

– А елку мы будем украшать? – вдруг спросила Надя, и все переглянулись.

– Было бы круто, но об этом надо было в Коноше еще подумать. Я видел на площади елочный базар…

– Жень, не тупи. Мы ж в деревне! Вокруг нас лес вообще-то! – хохотнул Дэн. – Пойдем да срубим елку, в чем проблема? Тут же есть топор в доме или пила?

– Топор-то есть, но здесь в основном лиственные леса, – задумался Женя. – Не соображу сходу, где ельник поискать.

– Ну окей, допустим, прита́щите вы пушистую красавицу, – подала голос Эля – А украшать чем?

– Мы конфеты взяли к чаю, можно ими.

Внезапно подала голос молчаливая Света, не принимающая участия в общем веселье:

– Потрохами надо.

– Что?

– Ну потрохами. Внутренностями животных. Кишки там, печень, почки…

– Фу, гадость какая, – скривилась Надя. – Свет, ты чего? Совсем ку-ку?

– А что, в самый раз для Нового года в Карачуново! Я тут погуглила по дороге, ну пока еще интернет ловился, что Женин отец рассказывал… – Она виновато пожала плечами. – Просто интересно стало. Так вот Карачун этот – ну чисто славянский Крампус. Злой Дед Мороз из киношек. Вот, слушайте!

Она вытерла руки, выудила из заднего кармана телефон и начала читать нараспев:

– То не ветер гудит – Карачун завывает. Не деревья трещат от мороза – то Карачун стучит по ним своим посохом. Бродит он по зимнему лесу с верной свитой: птицами-вьюжницами, волками-буранами, медведями-шатунами да душами людей, замерзших насмерть. На того, кто живет по Кривде и его разгневает, насылает он корчи и судороги, да морозит заживо…

Она замолчала и обвела горящим взглядом друзей. Девушки явно не испытывали особого энтузиазма от деревенского фольклора, Надя и вовсе полезла за чем-то в холодильник. А вот парни выглядели заинтригованно.

– Ну и вот, в общем, чтоб задобрить эту хтонь, надо елку украсить внутренними органами, – быстро закончила Света, смутившись. – В идеале человеческими, конечно, но и куриные потроха подойдут. Как-то так.

– Вау! Крипота какая! – Эдик переглянулся с Дэном. – Карачун с ней, с этой елкой! Давайте лучше туда сходим, а, Жень? В эту заброшенную деревню.

– Сходите-ка лучше за елкой все-таки, – вставила Надя. – И желательно прямо сейчас. Скоро уже темнеть начнет, а у нас конь не валялся в смысле подготовки к Новому году.

– Точно, – поддержала ее Эля. – А на языческое капище лучше завтра все вместе сходим посмотреть. – Она захихикала. – Опохмелившись.

На том и порешили. Женя нашел в чулане топор, прихватил моток веревки. Через десять минут десант за елкой уже был готов к отправке, когда Света внезапно заявила:

– Девчат, не обидитесь, если я тоже с ними прогуляюсь? Хочется ноги размять.

– Конечно, Светик, без проблем, – закивала Эля. – Мы вдвоем управимся, да, Надь? А ты валенки надень и за героями нашими присмотри. А то Дэн вон бутылку коньяка с собой захватил. В лес. Чтоб елка лучше искалась, походу.

– Эй, я все слышу! И это, между прочим, средство для отпугивания диких животных! – возмутился из сеней Дэн. – Вот нападут на нас волки, а топор только у Женька. И что делать?

– Что? – насмешливо поинтересовалась Эля. – Предлагать им выпить на брудершафт?

– Ну уж нет, переводить ценную жидкость на каких-то там местных волчар?!

Под общий смех парни и Света вывалились на крыльцо, но она почти сразу же вернулась и крикнула из сеней:

– Блин, варежки теплые в рюкзаке оставила. Девчат, можно возьму ваше что-нибудь? Так лень идти и искать.

– Возьми мои, без проблем! – отозвалась из комнаты Надя. – Они из кармана пуховика торчат. Белые такие, пушистые.

– Ага, вижу. Спасибо!

* * *

Поход за елкой превратился в настоящую катастрофу. Женя оказался прав – в ближайших лесах не было ельника. Зато снега насыпало прилично, и, если бы не валенки – пришлось бы совсем плохо. Они бродили вокруг Тундрихи кругами, увеличивая радиус, в надежде на чудо, пока не замерзли и не устали месить нехоженый снег. Когда поднялись на очередной пригорок, Женя объявил:

– А здесь находится та самая точка «джи». Так что, Эдик, самое время ловить сеть и звонить родителям, как ты хотел.

– Издеваешься, что ли? – возмутился Эдик. – Я не буду даже пытаться руку из кармана вытаскивать.

– Ага, – грустно согласился Дэн. – И коньяк уже не греет. Валим домой, нахрен нам эта елка сдалась, а?

– А вон там что? – Света указала рукой, надеясь, что угадала с направлением. – Зеленеет как будто.

– В той стороне деревня брошенная. Ну та, помните? Карачуново, – ответил Женя.

– Как такое забудешь, – усмехнулся Эдик и произнес нараспев: – То не ветер гудит – Карачун завывает… Идем, глянем?

– Только по-быстрому, туда и обратно! – Дэну уже, похоже, было не до шуток. Его светлые кудряшки, торчащие из-под шапки и капюшона, покрылись инеем и уныло обвисли. – А то еще немного, и я сам сначала позеленею, а потом посинею.

До Карачунова оказалось рукой подать. Да только Эдика ждало разочарование – если от деревни и остались хоть какие-то остовы старых изб, то сейчас их не было видно под слоем снега. То там, то здесь возвышались непонятные бугры, словно копны сена, но что это – оставалось загадкой.

Зато в Карачуново были ели. Вот нигде в округе не росли, а тут выстроились рядами, стройные, пушистые, как невесты на смотринах. Не теряя времени даром, Женя выбрал крайнее деревце, молодое и невысокое, и кинул веревку друзьям, попросив обвязать нижние ветви по кругу, прижимая к стволу, приподнимая. Иначе до ствола было не дотянуться. А сам приноровился и стал рубить.

Пока парни наконец занялись тем, ради чего забрались в лес, Света немного прошлась вперед, углубляясь в еловую рощицу. Пахло хвоей и морозом, и улыбка сама собой появилась на ее лице.

Пришло время и ей осуществить то, что было задумано. С одной стороны ради смеха, а с другой – чем черт не шутит – может и отомстить получилось бы. Ну или хотя бы настроение испортить. Света не была суеверной, но сама обстановка располагала. Канун новогодней ночи, заброшенная деревенька в глухих архангельских лесах, где по преданию раньше поклонялись древнему славянскому божеству…

Убедившись, что никто не смотрит в ее сторону, она стащила с правой руки варежку и украдкой повесила ее на еловую лапу. Потревоженный снег посыпался вниз, а ветка качнулась и, освободившись от тяжести, выпрямилась, подлетела вверх, забирая с собой и варежку.

Света ухмыльнулась.

– Вот тебе, дед Карачун, подношение. Не гневись, что елку в твоей роще срубили. Взамен возьми рукавицу твоей новой невесты!

Затем она достала из кармана телефон и тихо протараторила, глядя в экран:

Седой Вещун,

Старо́й Карачун,

Во года нощи

Водящий кощье,

Правду вершащий,

Маре велящий,

Разящий много

Своей острогой,

Во снежной буре

В велесовой шкуре,

Яви корочено,

Что напророчено;

Напасти унесть прочь

В злу морозну ночь.

Лжецов окоротить,

Врагов рассудить

Чтобы старое сбыти,

А новое жити!

– Свет, мы все, можем идти. Ты чего там застряла? – окликнул ее Женя.

– Хорош уже с елкой обниматься, а то у меня сейчас сучок отмерзнет, – выдал Дэн, пританцовывая на ходу.

– Иду, – крикнула она и бросилась догонять парней, шагая по следу на снегу от дерева, которое тащили волоком.

Когда они вышли из Карачуново, Света ощутило смутное беспокойство и обернулась. Еловая роща по-прежнему выделялась своей инородной зеленью. Снег так же блестел на солнце. Ничего не изменилось. Но странное зудящее ощущение, вроде чужого взгляда в спину, не проходило. Вдруг вдали тоскливо завыли волки, и Света, передернув плечами, подцепила Дэна под руку, чтобы избавиться от внезапной тревоги.

* * *

Вернувшись в деревню, Женя первым делом пошел растапливать баню. Эдик и Дэн стали стаскивать снег в центр двора, чтобы в получившийся сугроб вкопать срубленное дерево. А Света поспешила в дом, улыбаясь во весь рот.

– О-о-ох, как же я задубела! – Она скинула свою лыжную куртку и первым делом протянула руки к печи. – Ну что, как вам наша елка? Правда, красивая?

– Шикарная! – отозвалась Эля. – И шикарно, что у тебя настроение поднялось! А то смотреть больно, как ты грустишь из-за этого козла Марка.

– Эль, не надо, – шепнула Надя, поджав губы.

– Ну а что?! – Та и не думала щадить ничьи чувства, тем более что в ней уже плескался минимум литр пива, судя по количеству пустых баночек на столе. – Реально скотина ведь подлая. Кто так поступает?!

– Ну если чувства прошли, то что ж теперь? Лучше б он с нелюбимой маялся, отмечая праздники?

– Это называется по-ря-доч-ность! – Каждый слог Эля подкрепляла стуком кулака по столу, распаляясь еще больше. – И вообще, я не поняла, ты его оправдываешь, что ли?!

– Я просто пытаюсь с обеих сторон посмотреть на ситуацию.

– А нафига? Ты Светкина подруга или где?!

Та, кого они обсуждали, упорно игнорировала разгорающийся спор. Света растирала себе плечи и похлопывала по бедрам, чтобы быстрее согреться. Долгожданное тепло забиралось под одежду, а вот хорошее настроение, обретенное после учиненной в лесу шалости, медленно улетучивалось. Когда Эля и Надя, наконец, замолчали, сверля друг друга возмущенными взглядами, Света продолжила предыдущую тему, словно и не было ничего:

– Еле нашли, если честно! Уже хотели домой возвращаться, реально нет в округе ни елок, ни сосен, прикиньте? – Она натянуто улыбнулась. – И в итоге знаете, где срубили?

Света многозначительно посмотрела на подруг, выдерживая паузу.

– В том самом Карачуново!

– Ну вот, – Эля возмущенно всплеснула руками, чуть не разлив очередное пиво. – Мы же договаривались, что завтра все вместе сходим!

– Да можно уже и не ходить, зай, – отозвался от двери вошедший Эдик. – Там реально ничего интересного нет. Целых домов не осталось. Так, заваленные срубы, присыпанные снегом. Толком ничего и непонятно. Зато елки красивые там, прям целая рощица.

– Но никаких внутренностей на них нет, даже жалко! – подхватил Дэн, подмигивая Свете.

Женя затопил баню и наконец тоже зашел в дом, присоединившись к друзьям. После прогулки по лесу во всех проснулся зверский голод, и заготовленные на вечер бутерброды со шпротами молниеносно исчезли. Эля и Надя наигранно поворчали, но достали очередной батон и стали намазывать ломтики маслом. Под закуску отлично пошли и горячительные напитки – дамы налегали на коктейли, мешая апельсиновый сок с мартини, а джентльмены приканчивали ту самую бутыль коньяка, которая недавно гуляла вместе с ними по лесу. Света чувствовала, что понемногу расслабляется. Хмельной угар отвоевывал себе место в ее душе, замещая собой грусть и обиду, терзавшие все последние дни.

Примерно через час, вернувшись в очередной раз из бани, Женя объявил:

– Все, девчонки, можете идти париться! Пустим вас первыми.

Когда полотенца и банные принадлежности были собраны, Света бросила взгляд в окно и растерянно обернулась:

– Реб-бят, а что, с-снег разве шел?

У нее уже немного заплетался язык, и мысли путались.

– Нет, – отозвался Женя. – Небо чистое, ни облачка. Ночь морозная будет, наверное.

– Странно… а крышу сарая и забор замело, смотрите!

Эля тоже подошла к окну:

– О-о-о, Светке больше не наливать! – Она глупо хихикнула. – Это не снег, дорогая моя… Это птицы. Жень, у вас тут что, водятся полярные совы?

Все высыпали на крыльцо и в немом восхищении стали рассматривать двор. На крыше сарая, на заборе, на всех хозяйственных постройках плотными рядами сидели птицы. Крупные, размером с самоедскую лайку и такие же пушистые, они слетелись к дому, будто ждали чего-то.

– Реально на сов похожи. Только здоровые какие-то. Я думал, они меньше…

– Т-а-а-а-к, – протянул Дэн. – Чуваки, походу кому-то из нас с больши-и-им опозданием дошло письмо о зачислении в Хогвартс. Сейчас будет торжественное вручение!

Он заливисто захохотал, и несколько птиц, ухнув, взмыли с ближайшего отсека забора.

– Ну что, реально совы? – из двери последней выглянула Надя, держа в руках свой пакет для бани. – Ого! Красивые какие! Все замрите, я попробую их сфоткать!

Она вытащила телефон и стала аккуратно спускаться с крыльца. Но стоило ей сделать несколько шагов в сторону птиц, как все они разом, словно по команде, взмыли со своих мест…

– Ну вот, спугнули, – грустно произнесла Надя.

…и в едином порыве кинулись вниз, на Надю.

Все замерли, оторопело глядя, как белое пушистое облако накрывает девичью фигурку, облепляет со всех сторон. Словно сказочный домик в волшебном снежном шаре. В наступившей тишине было слышно, как бьют по воздуху крылья. А потом Надя завизжала, и замершее время помчалось вскачь. Парни кинулись вперед, крича, размахивая руками, отталкивая с пути свихнувшихся птиц.

– Что за хрень?! – Эля дернулась от страха и впечаталась спиной в дверь.

– Кыш!

– Проваливайте!

– Чертовы совы!

Птицы внезапно перестали нападать на Надю и взмыли в небо, так же молча, как и прилетели. Сделали круг над ближайшими домами и разлетелись кто куда, словно и не было их.

А Надя осталась стоять в середине дворе, сжавшись, подняв плечи, укрывая локтями лицо. Ее пуховик был вспорот птичьими когтями по всей длине, из-под разодранной, сбитой на бок шапки торчали всклокоченные темные волосы, а тыльные стороны ладоней были расцарапаны и кровоточили.

– Надь, ты как?

– Жива?

– Скажи что-нибудь.

Глядя, как Женя осматривает и ощупывает Надю, Света еле слышно произнесла:

– Бродит он по зимнему лесу с верной свитой: птицами-вьюжницами да волками-буранами…

– Чего? – рядом отмерла Эля.

– Да я так…

Эля не стала вникать. Наконец отлепилась от двери и тоже подбежала к подруге.

– Надюш, ты как? Я чуть не умерла от страха. – Она повернулась к Жене и набросилась на него с обвинениями: – Это что вообще сейчас было? Птичье бешенство? И часто тут у вас такое?

Женя только развел руками.

– Да я сам в шоке, Эль, никогда подобного не видел…

Наконец Надя отвела руки от лица и всхлипнула. На ее лице тоже наливались кровью царапины – на лбу и скулах, хоть и не такие глубокие, как на руках.

– Твою мать, и тут подрать успели. Вот тварюги чокнутые! Срочно в парилку пошли, надо промыть. – Эля приобняла Надю, все еще пребывающую в оцепенении, и повела в сторону бани. Затем обернулась и скомандовала Свете: – Захвати аптечку из дома. И выпить чего-нибудь. Покрепче.

* * *

Когда Света собрала все, что нужно, и прибежала в баню, девушки уже разделись и сидели в парилке, и Эля гладила по плечу всхлипывающую Надю.

– Вот аптечка! – протянула им Света в щелку двери и стала тоже стягивать штаны от лыжного костюма.

– Из антисептиков только перекись, – недовольно проворчала Эля, вытаскивая и вертя в руках белую бутылочку. – Где тут у нее срок годности обычно пишут?

– Перекись, значит, перекись, – нервно отозвалась Надя и, забрав пузырек, щедро ливанула себе на руку. Жидкость зашипела и запузырилась, покрывая царапины белой пеной. – Смотрите, работает еще, срок годности не истек.

– Та-а-ак, понятно. Свет, выпить принесла? Наливай, Наде надо снять стресс. Да и нам не помешает…

Спустя несколько рюмок, Надя перестала всхлипывать и дала обработать все царапины на руках и лице.

– Мы как будто в гребаном триллере Хичкока оказались, – пьяно хихикнула Эля.

– Я вообще ничего понять не успела, – пробормотала Надя. – Только телефон достала, камеру включила, и все – сплошные перья, крылья, когти…

– А клювы-то у них какие огромные, – подхватила Эля. – Жуть и антисанитария!

– Но меня птицы не клевали, – задумчиво протянула Надя. – Когтями цеплялись, да. Но не драли, а как будто пытались подцепить. Словно хотели меня подхватить и унести с собой…

Она замолчала, заметив, как скептически Эля смотрит.

– Да, я понимаю, как это звучит. Но они и правда как будто старались не причинить мне вред, а… – Она замялась. – Ладно, проехали.

Света не принимала активного участия в утешении пострадавшей. Смотрела через плечо Эли в низкое мутное окошко, за которым окончательно стемнело. Она думала, что адреналин произошедшего победил алкоголь в ее крови. Но теперь, во влажном тепле парилки, тело постепенно расслаблялось, на душе снова стало гадко, а мысли начали путаться, возвращаясь к той невозможной догадке, что осенила ее на крыльце. Птицы-вьюжницы… Заговор на Карачуна… Надина варежка…

– Свет, а ты что думаешь? – вырвал ее из размышлений голос Эли.

– Про что?

– Ну про всю эту мутную муть с птицами.

– Думаю, что поделом ей, – ляпнула Света, не сдержавшись.

– Кому? Наде?! Свет, ты о чем вообще?

– О том самом. Она прекрасно знает, о чем, – многозначительно кивнула она на Надю. – И я знаю. Про нее и про Марка.

Глаза Эли расширились, и ее взгляд заметался между подругами, или уже правильнее сказать – между бывшими подругами.

Надина нижняя губа задрожала.

– Свет, я… – начала она, но ей не дали закончить.

– Вот только не надо из меня идиотку делать! – взорвалась Света. Слова, что она так долго сдерживала, полились из нее жгучим, ядовитым потоком. – Ладно, что он из-за тебя со мной расстался. Пусть. Но то, что вы планировали позже как будто случайно начать встречаться, чтоб я не догадалась, это мерзко!

– Да с чего ты взяла? – нелепо попыталась оправдаться Надя, но ее виноватое лицо говорило само за себя.

– С того. У стен есть уши, а в мире полно добрых людей.

В бане повисло тяжелое молчание. Казалось, пар давил, душил, не давал вдохнуть полной грудью.

Эля откашлялась и неестественно веселым тоном произнесла:

– Э-э-э… Ну что, пойдем?

– Куда?

– В снег прыгать после парилки. Это самый кайф!

– Ну если кайф…

Настроения развлекаться не было, но Света все же повязала на груди полотенце и вышла в предбанник.

– Холодно, – поежилась Надя. В парной они почему-то не замечали этого, но теперь было отчетливо слышно, как снаружи буйствовал, завывал ветер. Дверь периодически подрагивала под его штормовыми порывами. – Да там, кажется, настоящий буран.

– Ничего, сейчас согреешься! – Эля все еще пыталась хоть как-то спасти ситуацию. – От снега на распаренной коже такое отпадное ощущение, как будто жжет… Надо только не тормозить: сразу полотенце скидывайте и прям звездочкой плашмя в сугроб.

– Главное, чтоб нас не сдуло, – буркнула Света.

– Ну что, готовы? Раз, два, три!

Эля толкнула дверь и, взвизгнув, тут же шарахнулась назад. В дверном проеме кто-то стоял. Коренастая мужская фигура качнулась, заслоняя собой свет от фонаря во дворе, и шагнула вперед.

– Вы кто? С ума сошли сюда вламываться?!

Дверь захлопнулась, хотя до нее никто не дотрагивался.

«Снаружи еще кто-то есть?» – подумала Света и уставилась во все глаза на вошедшего.

Был он неестественно бледным, казалось, что даже немного отливал нездоровой синевой. Тусклая лампочка, что освещала предбанник, предательски замигала, словно в фильме ужасов, делая обстановку еще более тревожной.

– Я за невестой для хозяина пришел, – проскрипел незнакомец, с трудом ворочая языком.

– Пьяный, что ли? Уважаемый, идите проспитесь! Мы сейчас на помощь позовем! – голос Эли дрожал, но она храбрилась.

Правда, алкоголем от него не тянуло. Вместо этого вместе с пришедшим по предбаннику расползался затхлый запах застоявшейся воды и подгнивающей в ней прошлогодней листвы.

– Рад бы забыться вечным сном, девонька, да хозяин не дает. Пойдем, невеста, – и он неожиданно проворно схватил Надю за руку, потянул к выходу.

– Отпусти меня, никуда я не пойду с тобой! – заорала она в панике. – Какая я тебе невеста, псих ненормальный!

– Кого вьюжницы пометили, та и Карачунова невеста.

Надя забилась, пытаясь вырвать руку, а затем извернулась и, схватив с ближайшей лавки металлический ковш, огрела им незнакомца прямо по лицу. Раздался мерзкий хруст ломающейся кости.

– Кажется, ты ему нос сломала, – прошептала Света.

Незнакомец наконец отпустил Надю, и та отскочила в сторону, держа перед собой ковш. А он тем временем деловито ощупал лицо и, даже не дернувшись, вправил скошенный набок нос с характерным треском. Крови не было. Словно перед ними стояла восковая фигура, которая не чувствовала боли, но вдруг научилась двигаться и говорить.

– Зря ты так, девонька. Мне уж ничего не сделается, я ведь и так мертвый, – прохрипел он. – Околел в буране много лет назад, а теперь вот Карачуну прислуживаю.

– Божечки, да что же это… – прошептала Надя.

А Эля добавила:

– Меня сейчас стошнит.

Она кинулась к двери в парную и рванула ее на себя, но та не поддалась.

– Ну же, открывайся! Заело, что ли? – Эля дергала и дергала, пока не поняла, что это бесполезно, и прижалась к ней спиной. – Не подходи, нечисть, я буду кричать. Эдик! Эди-и-и-к! На помощь!

Все это было так нелепо, так не по-настоящему, что внезапно Свете стало смешно. Она хохотала и хохотала, и не могла остановить истерику, пока слезы не брызнули из глаз, а мышцы живота не свело.

– Свет? – Эля встревоженно позвала ее, но смотрела по-прежнему на незнакомца.

– Так ей и надо!

– Кому? Нечисти?

– Да нет же, невесте нашей! Поделом чужих парней уводить. Гадина ты, Надя. А еще подругой притворяешься!

Надя подавилась воздухом на вдохе.

– Я ж просто ради шутки заговор на Карачуна прочитала. – продолжила Света, истерически хихикая и вытирая выступившие слезы. – Хотела, чтоб отомстил он моим обидчикам, а в обмен – невесту новую предложила. Тебя.

В предбаннике повисло тяжелое молчание. Света после вырвавшегося признания-обвинения тяжело дышала, словно пробежала стометровку. Надя так и стояла, выставив перед собой ковш. Эля переводила взгляд с одной на другую.

– Послушайте, давайте все нормально обсудим. Дома. Не в полотенцах. – Ее голос истерически дрогнул. – И не в одном помещении с… э-э-э… тем, кто утверждает, что давно умер.

На улице взвыл ветер. Мертвец по-собачьи наклонил голову, будто прислушивался к метели снаружи.

– Звиняйте, девоньки, хорошо с вами, приятно у тепла живых сердец погреться, да пора нам. Чую, хозяин зовет. – И он вновь взглянул на Надю.

– Х-холодно там… – жалобно прошептала она. – Можно мне хотя бы одеться?

– Идем, голубушка, скоро холод тебе будет не помеха.

Мертвец неловко поднял руку и поманил Надю жесткой, несгибающейся ладонью.

Света почувствовала, как все внутри нее свело, оцепенело от его слов и жеста. Ноги чуть сами не зашагали вперед, у нее еле хватило сил остаться на месте, сопротивляться зову. А вот Надины глаза остекленели, и она, словно шарнирная кукла, приблизилась к мертвецу. Он кивнул напоследок Свете и вышел за дверь, а за ним и Надя – в одном полотенце, повязанном на груди.

* * *

Эля распахнула дверь в дом и втащила за собой на буксире вяло сопротивляющуюся Свету.

– О, девчонки вернулись! Наша очередь париться! – Эдик потер руки в предвкушении и лишь затем обратил внимание на состояние своей девушки. – Зай, ты чего?

– Ребят, там… там… – Голос Эли дрожал и срывался. – Она пошутила, а заговор сработал… А он мертвый. И говорит, что Надя невеста. И они ушли.

Женя вскочил из-за стола, чуть не опрокинув салатницу.

– Ничего не понял. Кто ушел? Куда? Где Надя?

– Ее мертвец увел, прям в пургу, – всхлипнула Эля и разрыдалась.

– По-моему, это она сейчас какую-то пургу несет, – тихо произнес Дэн. – Свет, что случилось? Хоть ты нормально объясни!

– Нормально вряд ли получится, – криво усмехнулась она. – Вы в мистику верите, ребят?

Парни переглянулись, а затем терпеливо выслушали краткий пересказ событий в версии Светы.

– Так, давайте еще раз, – наконец произнес Женя, когда она закончила. – Пока вы парились, к вам в баню вломился какой-то мужик и увел Надю, объявив ее невестой Карачуна? Все верно?

– Может, сектант какой? – нахмурился Дэн.

– Да нет же, он реально мертвый был, понимаете? – воскликнула Эля. – Ему Надя нос сломала, когда отбивалась. А он просто взял и его на место вправил. И даже в лице не переменился. И крови не было.

– И это признак мертвеца? – Эдик скептически изогнул бровь. – Зай, ты извини, но он скорее всего под наркотой какой-то был.

Эля перевела взгляд на Свету.

– Ну хоть ты им скажи тогда! Это ты ведь кашу заварила, ведьма чертова! Пошутила, да? Ты его вызвала своим заговором или чем там! Довольна теперь?

Парням явно было неловко.

– Ладно, только время теряем. Этот псих куда угодно может Надю утащить, пока болтаем тут. Одеваемся и идем. Свет, ты с нами, ладно? Опознать этого мужика надо кому-то, а Эля пусть лучше дома, а то и так перенервничала.

– Что?! Она Надю какой-то потусторонней твари отдала, а ты ее с собой брать собрался?! – взвизгнула Эля. – Да ее связать надо и запереть где-нибудь. И полицию вызвать!

– Эль, успокойся! – Женя выставил перед собой руки. – Ты же сама сказала, что Света просто пошутила, верно, Свет?

Но та лишь равнодушно пожала плечами и обняла себя, вглядываясь в темное окно.

Когда Эдик стал одеваться, Эля затряслась и вцепилась в его руку.

– Нет-нет-нет, – запричитала она. – Ты куда собрался?! Ты никуда не пойдешь! Не бросай меня здесь одну!

Эдик обнял ее и с извинением взглянул поверх ее головы на Женю.

– Может, мне лучше остаться? Как я ее брошу, а?

Женя коротко кивнул и вышел в сени обуваться. В дверях он бросил:

– Сначала давайте к соседу зайдем.

– Зачем?

– Хочу ружье у него попросить. Вдруг там реально уголовники какие-то?

Света и Дэн переглянулись, но возражать не стали.

Через несколько минут Женя колотил в дверь соседнего дома.

– Дед Константин, это Женя Смирнов, сосед ваш, сын Олега. Извините, что вламываюсь в праздник, но беда у нас! Помогите!

Дверь распахнулась не сразу, им пришлось ждать, слушая, как отпирают замок, отодвигают засовы. Наконец, в приоткрывшуюся щель высунулся старик в вязаной кофте на пуговицах.

– Жека, ты, что ли? Что случилось?

– Беда у нас, деда. Сектант какой-то утащил нашу подругу в лес.

– Что? Сектант? – фыркнул дед Константин. – Да откуда ж ему тут взяться?

– Я не знаю, но он заявил, что она невеста Карачуна, так что, вероятно, в сгоревшем Карачуново они обитают.

Старик нахмурил густые седые брови.

– Невеста, говоришь? Ну-ка зайдите внутрь. А теперь давай, Жека, с начала и по порядку. Вы в Карачуново ходили? Что делали там, охламоны этакие?

Выслушав про срубленную елку, дед Константин помрачнел еще сильнее.

– Не ружье тебе нужно, Жека, а лопата.

– Что вы такое говорите? – отшатнулся Женя. – Какая еще лопата?

– И не только она, сынок, не только. Но о прочем я сам позабочусь. Обожди немного, тулуп накину да с вами пойду. А пока сбегай домой, возьми лопату, как я говорю, фонари, если есть, да пару одеял потеплее.

До Карачуново добирались долго. Хоть и не наворачивали круги, как раньше, днем, шли напрямик, но по ночному лесу дорога в тысячу раз сложнее казалась. Ветер бешено налетал, вырывал из рук одеяла, и Света пожалела, что не додумалась их сложить в какой-то пакет или даже в рюкзак. Снег ночью не шел, но ледяные порывы сдували то, что лежало на земле, бросали смерзшееся крошево в лицо, больно хлестали по щекам. Луна светила ярко, так что…

Они увидели ее издалека. Надя стояла у кромки еловой рощицы, словно еще одно дерево, поспешно выросшее за ночь. Полотенца на ней уже не было, и бледное тело казалось безжизненной статуей, вырезанной из мрамора искусным скульптором. Ее ноги до середины бедер были вкопаны в сугроб, ровно как та елка у них во дворе. Вот только снег расходился книзу ровным конусом, и издалека казалось, что Надя стоит в нарядном белом платье в пол. А на ее темные волосы налипли снежинки, создавая иллюзию белой вуали.

«Словно настоящая невеста», – промелькнула мысль у Светы.

– О, господи! Вот же уроды больные! – прошептал Женя, а затем крикнул: – Дэн, скорее! Возьми мой телефон и беги на тот холм, где точка джи, помнишь? Звони моему отцу, скажи, пусть срочно едет за нами. Надю нужно в больницу!

Он отдал телефон, а сам кинулся к Наде, намереваясь выдернуть ее из сугроба, но был остановлен окриком:

– Не смей! Ты не сможешь ее вытащить, Жека, приморожены ноги у девицы вашей. Только навредишь. Погоди немного, обряд надо завершить.

– Давай, деда, давай, делай, что хочешь! Хоть волшебную палочку доставай, хоть заклинание читай. Только скорее давай, она еле дышит! – нетерпеливо отозвался Женя, а сам воткнул лопату в сугроб-юбку, стал торопливо откидывать, отгребать снег. А затем обернулся: – Светка, не стой столбом, набрось на нее одеяло пока.

Света оцепенело подошла к бывшей подруге и накинула ей на плечи одеяло, отряхнула снег с волос, а затем сняла с себя шапку и натянула Наде до самых ушей. Та даже не пошевелилась, не дрогнула, не вздохнула. Глаза ее были плотно сомкнуты, а на ресницах осел иней. Света положила ей на шею замерзшую руку и едва смогла различить, как под пальцами бьется пульс, обозначая, что Надя еще жива.

Светлые пряди Светы подхватил ледяной колючий ветер, взметнул вверх, завихрил, спутывая, забивая снег между локонами. Так же и мысли в голове путались, кружились. Как все это могло произойти? Да, Света мечтала отомстить, хотела сделать Наде больно, представляла, как выплюнет в лицо обвинения. Но смерти она Наде не желала.

Дед Константин тем временем подошел к неаккуратному пеньку, оставшемуся от срубленной несколько часов назад елочки, снял рукавицы и достал из заплечного мешка курицу. Она вяло заквохтала, словно придушенная, но вырываться не стала.

– Что вы собира… – начала было Света, но не закончила вопрос.

Дед Константин одним движением свернул курице голову, а затем достал из-за пазухи тулупа нож. Располосовав еще теплую тушку курицы, он стал лить кровь на пенек и снег вокруг, что-то бормоча себе под нос. И Свете на мгновение показалась, что она расслышала знакомое:

Седой Вещун,

Старо́й Карачун…

Затем дед Константин запустил руку внутрь мертвой курицы и вытянул внутренности. В свете луны они выглядели как толстые перламутровые нити, и узелки на них будто шевелились, свивались и развивались, словно могильные черви. Дед Константин широко размахнулся и с возгласом «Прими дары!» стал набрасывать куриные потроха на еловые лапы.

Свету затошнило. Фонарь в ее руках задрожал, выхватывая зловещие гроздья, кошмарными новогодними игрушками повисшие на ветках.

– Света, что с тобой? – позвал вдруг Женя. – Свет, тебе плохо? Потерпи еще немножко, сейчас домой уже пойдем.

Но она замерла от страха, не отвечая. Между елками к ним направлялся человек. Был он высок и статен. В свете луны морщины расчерчивали его лицо, но вся фигура дышала такой мощью, что было ясно: это не изможденный старик, а кто-то столь древний и могущественный, что все их обряды и заговоры ему на один зубок. Незнакомец опирался на посох, как какой-нибудь волхв из славянских былин, а из макушки его, Света глазам своим не поверила, ветвились раскидистые рога, словно у северного оленя из сказки «Снежная королева». По пятам за ним тенями стелились два огромных черных волка, сверкая серебристыми глазами.

Света растерянно оглянулась, но казалось, никто, кроме нее, не замечает впечатляющего появления жуткого незнакомца. Женя наконец выкопал Надю из сугроба и теперь уложил на снег, плотнее обматывал ее в одеяла, пытался растирать окоченевшее тело. Дед Константин стоял рядом, сгорбившись и тяжело опираясь на лопату, словно после тяжелого дня. Никто из них не смотрел в сторону ельника.

– Ну здравствуй, сваха, – пророкотал Карачун и усмехнулся в бороду. – Потолкуем?

* * *

– Вот здесь распишитесь! – Сотрудница МФЦ в белоснежной рубашке и зеленом галстуке указала нужную графу. После финальной сверки она наконец передала через окошко пластиковый конверт с документами: – Поздравляю, Снежана Александровна!

– Наконец-то, все официально, – проворчала Света, отходя от стойки, и еще раз проверила свой новый паспорт. С фото угрюмо смотрела блондинка, низкая челка почти закрывала светло-голубые глаза. Света вслух прочитала: – Морозова Снежана Александровна. Ну привет что ли, приятно познакомиться!

После экстремальной встречи нового года в Тундрихе, у родителей Жени, прошло несколько месяцев. Тогда в Коноше никто не стал вдаваться в детали того, что случилось. Ни про каких сектантов, поклоняющихся древнему Карачуну, в окрестных поселениях не слышали. Просто две подруги немного перебрали, отмечая праздник, и отправились гулять в заснеженный лес. Начался буран, дорогу замело, девушки потерялись и замерзли. Вот официальная версия событий, которую по совету отца Женя сообщил в больнице, куда привезли пришедшую в себя Надю с переохлаждением и Свету, неожиданно потерявшую сознание. Вопросов у врачей не возникло: кроме двух пострадавших девушек в отделении было немало таких – отметивших Новый Год чересчур активно и поплатившихся за это. В ту ночь метель разошлась не на шутку. В Ко́ноше потом долго вспоминали небывалой силы ледяной ветер, что стучал в окна, завывал между домами, засыпая все снегом.

Надя после прогулки в лесу получила воспаление легких, но в целом отделалась легким испугом. Она не помнила ничего из того, о чем, истерично рыдая, рассказывала парням Эля. Ни о странном иссиня-бледном незнакомце, за которым Надя, якобы, ушла в зимнюю метель, одетая в одно полотенце. Ни о том, что произошло после. Единственным ее неприятным напоминанием о новогодней ночи в Архангельской деревне стали отметины от когтей птиц – в две глубокие царапины на лице все же попала инфекция, и они долго заживали, оставив после себя тонкие, но вполне заметные шрамы.

Света стала сторониться прежних друзей после того, как вернулась в Санкт-Петербург, впрочем, и они не горели желанием общаться. С Марком она так и не сошлась вновь, да и других парней перестала замечать. Ударилась в учебу, удивив родителей заявлением сначала о том, что подала документы о переводе в Архангельский университет. А затем – желанием сменить имя.

Света, точнее, теперь – официально – Снежана вышла из МФЦ и огляделась. Апрель в Санкт-Петербурге был привычно холодным и мрачным, но с Невы уже тянуло свежим ветром, словно предвестником весны. Из-за тучи внезапно выглянуло солнце, мгновенно приукрасив унылый пейзаж. Снежана досадливо поморщилась и полезла в рюкзак за темными очками. После того происшествия в архангельских лесах ее глаза стали более чувствительными к яркому солнечному свету. Другой странностью, о которой она никому не рассказывала, стало то, что больше ей не приходилось подкрашивать отросшие корни. Ее родные, прежде темно-русые волосы внезапно поменяли цвет и стали отрастать светлыми. Впрочем, со стороны это было почти незаметно, ведь Света-Снежана и раньше красилась в блондинку.

В воздухе раздалось хлопанье крыльев, и на ближайшее дерево спланировала большая белая сова.

– Мама, мама, смотри, какая птичка! – воскликнула девочка в розовой куртке, с восторгом указывая вверх.

Ее мать неохотно подняла голову.

– Да это же полярная сова! Ничего себе, прямо в центре города! – Ее уставшее лицо озарила улыбка восторга, и она тут же достала из кармана телефон, пытаясь сфотографировать птицу. Но та недовольно заклекотала, снова захлопала крыльями, сорвалась с ветки и закружила над сквером. Спустя пару кругов она спланировала на плечо Снежане, вцепившись когтями в специальную кожаную нашивку на плече пуховика.

– Привет, Вью, заждалась? – Снежана подняла руку и привычно огладила перья на груди у птицы. – Ну, теперь все, как надо, можем отправляться.

* * *

Говорят, что одну из невест Карачун не стал губить, а забрал к себе в услужение. Той девице он память выморозил, волю льдом сковал, сердце остудил, волосы снегом выбелил. Научил, как прясть ледяную пряжу да короткими зимними днями набрасывать ее узорами на окна или окутывать смертельными сетями зазевавшегося путника. А в долгие зимние ночи дал ей власть бегать по дорогам и тропам в виде снежной лисицы и повелевать своими волкам-буранами да птицами-вьюжницами. Выучил всему, что знает, а затем отпустил восвояси, но с одним условием.

Раз в году, в Карачунову ночь, должна вернуться она к своему хозяину, да не одна.

С новой невестой.

Я еще напишу тебе. Екатерина Каретникова

1

Все когда-нибудь кончается. Печенье в металлической коробке со снежинками. Чай в чашке с нарисованной в три линии рыжей пушистой мордой. Серии из первых сезонов любимого сериала, специально подобранные для тебя лучшим человеком на земле. Любовь.

Печенье, чай и даже финал последней серии Рина еще пережила бы без слез. Но он уехал. Он уехал навсегда, за много-много километров, и теперь будет жить там, в своей, нет, Рина не скажет плохого слова про его город, нет. Просто в своей столице. Не северной, не культурной, не – сколько еще можно подобрать определений с частицей «не»? Ладно, какая теперь разница? Он уехал – вот это имело значение. А больше? Больше ничего.

Даже то, что Рина любила его всю сознательную жизнь. Она любила, а он не знал. Он думал, что они дружат. Просто дружат. Он приходит к ней поболтать по вечерам, она звонит ему, когда кому-то нужно рассказать, как устала за день. То есть, нет. Она сто лет ему не звонила. И он сто лет уже не приходил, не отодвигал табуретку, не наливал чай из старого серого чайника. Но так было, раньше и как будто всегда. И они оба знали об этом.

А потом он все-таки пришел и рассказал, что уезжает в эту свою… да, в эту свою столицу. Потому что там универ, работа, карьера. А здесь сырость, туманы, тучи, задевающие верхушки фонарей. И время ползет как фарш из ручной мясорубки, медленно и лениво. Нет, кому-то это подходит. Например, Рине. А у него – у него нет ни сил, ни терпения ждать-ждать-ждать каждого крохотного события. А может, он бы и ждал, но ему написали из того крутейшего ТЦ, в котором он подрабатывал удаленно последние полгода, и предложили – да, отказываться от такой работы было бы глупо и смешно. Единственный шанс, первый и последний.

Она стояла на перроне и смотрела, как узкомордый красно-серый поезд собирает в свое нутро тех, кто решился, кто не боится скорости или верит в счастливую звезду. Или просто ничего не оставляет здесь такого, о чем бы стоило жалеть. Рина не стала дожидаться отправления. Чмокнула его в холодную щеку, ткнулась носом выше, слабо удивилась, почему у виска кожа такая тонкая и горячая, дождалась, пока его руки ее отпустят, и пошла, не оглядываясь. Хотелось не плакать, хотелось выть. Рина вытолкнула из себя застывший льдистой пробкой воздух, потому что он не давал дышать. Выть не давал тоже. Пробка вылетела со стоном, напугав проходившего мимо мальчишку в сером пуховике.

Рина прибавила шаг и влетела в метро.

Ничего она не могла найти. Совсем ничего. Разгладила записку на коленке и еще раз перечитала по слогам. Ничего в ней не было особенного. Все просто и ясно. Рина снова осмотрела подоконник и выругалась сквозь зубы. Ну, конечно. Вот подоконник, вот его левый край (левый, а не правый!), а вот коробка, белая, в цвет рамы стеклопакета.

Рина открыла коробку, вытащила планшет, зарядник, осмотрела разъем. Это к Новому году такой, что ли, сделали? Елочка, а не разъем. Если провод потеряется, все – пиши пропало. Ладно, где ей его терять? Дома? Ну дома и найдется.

Планшет был заряжен и даже два приложения там уже были. Вернее, приложение и текстовый файл.

Рина решила начать с текста. Так понятнее.

«Привет.

Я подумал, что мы могли бы писать друг другу, раз ты не любишь звонить. Иногда. Я тебе новый мессенджер поставил и забил в контакты свой номер. Если ты не против, ответь. Если не хочешь, удали все и пользуйся как обычным планшетом. Он ведь и есть обычный. Ну почти. Я тебе ниже инструкцию к мессенджеру скопировал. Мало ли, заглючит? Переустановишь».

Рина дочитала и поняла, что если сейчас же не выпьет воды, то подавится слезами. Она вскочила с табуретки, планшет скользнул на пол с глухим стуком.

Рина сделала несколько глотков, а потом нагнулась за планшетом. Дыхание остановилось. Экран остался цел, мессенджер уютно мерцал зеленоватой лампочкой. Рина задумалась, потыкала пальцем в экран. Данил уехал, но оставил ей подарок. Правильно, он знал, что она боится звонить по телефону. Ей однажды позвонили и сказали, что умерла мама. Вот с тех пор и боится. Рина всхлипнула. А потом будто очнулась от сна. И поняла, что сидит и пытается удалить мессенджер. А текстовый файл уже удалила. Господи! С ума она сходит, что ли, от горя? Будет этот мессенджер работать без того файла? Или?

Чтобы не тянуть и не сомневаться, Рина открыла мессенджер и быстро набрала: «Я еще напишу тебе». А потом отправила единственному, забитому в список контактов адресату. Сообщение дошло. Около него мигнули две зеленые галочки.

И вот тогда заплакала всерьез. Молча, глотая слезы, но все равно, не отрываясь от аватарки в планшете. Его аватарки.

«Привет. Я рад, что ты написала».

Вот и все, что он прислал ей в ответ, а ждать пришлось полтора часа. За эти полтора часа Рина успела заварить чай, найти шоколадку и перестать плакать.

За окном падали хлопья снега, разлапистые и мокрые. Красный столбик подкрашенного спирта подползал на древнем градуснике к нулю, и Рина вдруг вспомнила, как они бродили однажды по такому же снегопаду. Вернее, просто шли куда-то, потому что центр города замер в девятибалльной пробке, а домой было нужно обоим. Они шли под старым Рининым зонтом и смеялись. С ним она почти всегда смеялась. Это теперь все плакала да плакала. Нужно исправляться, подумала она. Мир не налетел на земную ось. Столица не на краю света. И она, Рина, может быть, потом сумеет придумать, как ему сказать самое главное. То, о чем не сказала до сих пор.

2

Утром снег стал суше, хлопья мельче, а мороз приблизился к минус пяти. В институте Рина встряхнулась, как воробей, искупавшийся в пыли, и побежала на первую лекцию. Вот уж где все было привычно и тошно до оскомины. Ее место благополучно пустовало – никто не хотел за первую парту, а она, наоборот, не желала садиться рядом ни с кем из однокурсников. Зачем ей? Нюхать запах табака и дешевых лосьонов после бритья? Слушать сбивчивые рассказы о том, как вчера, кто и сколько всосал в баре, а потом с какими девчонками уехал на такси? Хорошо хоть, при Рине не делились впечатлениями о том, что было после поездки. Все-таки помнили, что она – девчонка. Нет, сначала-то не просто помнили, не давали прохода. Все красавцы удалые – один в прыщах, второй бритый на затылке в синеву, третий говорит так, что по телеку бы запикали – выбирай любого. Только зачем Рине был нужен любой? Любой из них? Если у нее был Данил? Сто лет был, и она не сомневалась, что еще сто лет будет. Она и однокурсников разогнала, а те что? Раз девчонка занята, зря время тратить не стали. Отвалились, как кожура от переспелого апельсина. А Данил взял и уехал в эту свою – ах, да, нельзя говорить ничего плохого про город, где теперь живет любимый человек – столицу. Уехал навсегда, а Рина осталась. В толпе однокурсников, в толчее метро, в неразберихе больших магазинов, но совершенно одна. Всегда одна.

После занятий она стояла на трамвайной остановке и проклинала снег, лабораторную, с которой не удалось уйти пораньше, и трамвайное расписание. Один ушел, теперь стой, жди, пока не потекут слезы, сопли и что там еще, от ветра и декабрьского сырого холода.

И все же трамвай появился, Рина доехала, забралась в ванну, полную горячей воды, и, наконец, согрелась. Она даже подумала, что можно было бы прямо из ванной написать Данилу. А что? Он же все равно ее там не увидит? Жаль, что не было с собой планшета и пришлось терять лишние полчаса на вытирание, одевание, чай и прочую ерунду.

Но планшет ждал и даже почти не разрядился.

Рина быстро набрала привычное: «Привет». А потом не совсем привычное: «Представляешь, я сегодня чуть два раза не умерла!» И это было правдой.

Она понимала, что сразу Данил не ответит. Что он – сидит с планшетом с утра до вечера и только и ждет, что ее писем? Это же не она уехала. Это он. Значит, ее место в его жизни, если и обозначено, то где-то в самом дальнем и крохотном углу.

Это было обидно до жути. Хотелось ругаться, кричать и бить кулаком в подушку. Но толку-то?

Поэтому Рина налила чая, положила на кусок белого хлеба пластину соленой форели и включила первую серию того самого сериала, который сперва Данил советовал ей посмотреть, а потом просто выписал на листке номера самых лучших серий. Рина решила, что ничего, теперь посмотрит и не самые лучшие. Такие пришли времена.

На экране промелькнула заставка, космическая музыка заставила почувствовать дрожь в руках. И вот уже перед Риной блестел и пенился северный океан, а главная героиня серии спешила по узкой дороге к горизонту и, кажется, могла не успеть.

Но не успела Рина. Досмотреть.

«Привет. Что случилось?»

Он ответил. Данил ответил на ее письмо. Интересно, он правда волновался из-за ее слов или просто вежливо сделал вид?

«Я чуть не умерла утром, когда проснулась и поняла, что не увижу тебя. Ни сегодня, ни завтра, ни, вообще, в ближайшие недели и месяцы. Не увижу и не услышу. Не прикоснусь к твоему плечу, как будто случайно. Не увижу, как у тебя к вечеру отрастает щетина, и подбородок и щеки становятся синеватыми и колючими. Кто-то когда-то говорил, что это смешно и некрасиво, а мне нравилось. Мне все у тебя нравилось. Щетина так щетина, стрижка три миллиметра длиной, так стрижка. Забыл сходить в парикмахерскую – раз, другой, десятый – и что? Как будто это что-то меняло. Как будто твои глаза смотрели иначе, или губы становились – ох, нет. Об этом – нет. Какое право я имею так говорить? Вернее, об этом говорить? Но все-таки однажды ты меня поцеловал. Ты и не помнишь, наверное. А я тогда всю ночь не могла уснуть и представляла, что все только начинается. Ничего не началось. Через неделю вдарил локдаун из-за той странной болезни, которая не давала дышать, потом у меня умерла мама, а потом – ох, сколько было всего потом. Но ты никогда больше не прикасался губами ни к моим губам, ни даже к щеке. Ты был, но тебя словно и не было. А теперь… Да нет, пусть ты есть хоть так. Даже если я не могу к тебе прикоснуться. И никогда не смогу.

А во второй раз я чуть не умерла, когда вернулась домой и увидела на мобильнике пропущенный вызов. А ты же знаешь: я этих звонков боюсь. Я понимала, что это не ты, но номер был городской, с префиксом этой твоей столицы, и я – глупость, конечно, полная, но на секунду подумала, что это звонишь ты. Забыл, что я боюсь звонков, и вот. С какого-нибудь городского телефона. Мало ли? Может, у тебя на работе есть свой отдельный городской телефон, и ты можешь с него мне звонить? Ты же говорил, что тебе предложили работу мечты. Впрочем, твои и мои мечты – они слишком разные. У тебя-то в них телефону точно не было места. И мне».

Рина перечитала текст, выделила весь, нажала делит и начала снова.

«Привет. Ничего страшного. Это я, как всегда, преувеличиваю опасности. Просто в трамвае на меня свалился поручень, а потом в метро защемило дверьми сумку. Я не хотела отпускать ручку, а двери не хотели возвращать остальное».

Она набирала слово за словом, ждала ответа, читала, перечитывала и опять набирала. Вечер перетек в ночь, за окном пылали белые фонари, и мороз, кажется, стал сильнее. Стал сильнее и выморозил пространство в синеву и стекло, как в старой компьютерной игре. Даже привычные уличные звуки заглохли, будто их проглотило зимнее небытие. Никто не стучал по стене у подъезда, никто не слушал музыку под окном и даже снег не скрипел ни под чьими шагами.

Но Рине было все равно. Она дождалась последнего сообщения, выключила планшет и отнесла его на кровать. Пусть лежит на соседней подушке. Так теплее. Как будто у нее кто-то есть.

Потом Рина еще подумала, что не нужно его выключать. Тогда можно смотреть на любимое лицо когда угодно. Просыпаться от кошмара, в котором опять заблудилась на грязном сыром вокзале без поездов – и смотреть не в темноту, не на стены, не на пробегающие за окном фары, а на него. На Данила. И главное, он об этом не узнает. Значит, не стыдно.

Это ей еще в детстве сказала бабушка, когда она позвала его гулять на площадку с большими круглыми качелями и сеткой-пауком.

– Не стыдно? – спросила бабушка. – Ты же – девочка. Ты должна ждать, когда тебя позовут, а не сама первая звать. На тебе же не женится никто. Тем более, что он…

Бабушка замолчала и сердито махнула рукой.

– Кто он? – спросил Рина.

Из всей этой тирады ее заинтересовала только недоговоренная фраза. Потому что она была про Данила. А все остальное – так, непонятно, про чью жизнь. Она всегда звала его первая. И он шел. Ну и что?

– Неважно, – поджала губы бабушка. – Если мать не сказала, и я не буду. Вырастешь – узнаешь. И кто он, и какая ему жена нужна.

– Да что ты заладила: жена, жена. Я, может, и не захочу за него замуж.

– А хоти – не хоти. Все одно – не возьмет.

– Это почему? – возмутилась Рина.

– А потому, – начала бабушка. – Целеустремленный очень.

Но тут пришла мама и бабушка замолчала. Она при маме, вообще, вела себя иначе, чем при Рине. Стеснялась, что ли?

3

Рина опять набирала текст. Планшет привычно чуть согревал пальцы и казался живым существом. Иногда Рине хотелось его погладить, но у нее были дела поважнее. Рассказать. Рассказать Данилу все, что случилось сегодня, и еще немножко о том, что может произойти завтра. Да не просто может, а наверняка произойдет, если она ничего не придумает. А она не сможет, потому что совершенно разучилась соображать, и мысли в голове давно превратились в какой-то липкий кисель. Все застревает, но ничего нового оттуда не дождешься.

«Я поняла, что люблю тебя совершенно ни с того ни с сего. Просто был праздник. Новый год, кажется. Обычный школьный Новый год. И мы все собрались за столиками. Тогда появилось это новое модное слово «фуршет», и в школе тоже решили устроить фуршет. Куски пирогов на подносах, зимний салат в стеклянных бокалах, коробки с виноградным соком и башни белых бумажных стаканчиков. Правда, совсем обойтись без столов не рискнули – добыли где-то несколько десятков высоких и круглых, за которыми невозможно было сидеть – только стоять. Кажется, их списали из соседнего кафе. Кафе хотело стать рестораном, ему были не нужны старые круглые столики, а школе вот пригодились».

Данил стоял за крайним столиком и наливал сок двум старшеклассницам. Наливал и, кажется, что-то им рассказывал, а они заливались хохотом, как будто ничего смешнее в жизни не слышали. Рину тогда поразило сразу с двух сторон. Во-первых, что взрослые девицы так смотрят на Данила. А во-вторых, что он так смотрит на них. «Они же страшные, – подумала Рина. – Страшные и злые». Она помнила историю, как эти девицы чуть не затравили их одноклассницу. Хорошо, что та ушла в другую школу. Впрочем, все те разборки обсуждались только среди девчонок и учительниц, а Данил наверняка ничего и знать не знал.

В общем, Рина увидела его, ставшего совсем чужим рядом с этими девицами, и ей вдруг стало страшно. А вдруг он так и останется с ними? Будет наливать им сок и рассказывать анекдоты, а они будут хохотать и никуда его не отпустят? По крайней мере, к Рине уж точно. И она будет совсем одна. Всегда. Ее будто обожгло этим подозрением, и захотелось подбежать, схватить его за руку и утащить из зала. И плевать, кто что скажет и что подумает. Только ведь он не даст себя утащить, вот в чем дело. Он останется на празднике ровно столько, сколько сочтет нужным, и ни секундой меньше. Он никогда никому ничего не позволял решать за себя. Даже в самом раннем детстве, хоть за это ему и доставалось. Но он терпел и все равно упрямо стоял на своем. И чаще всего добивался того, чего хотел.

Иногда ей было его ужасно жалко. Но Рина никогда бы ему в этом не призналась. Зачем ему была нужна ее жалость? Таким людям и сочувствие-то вряд ли нужно. Он справлялся сам. Он переживал сам. Он добивался сам. И сам выбирал свои цели.

А Рина просто его любила. Любила и надеялась, что как-нибудь жизнь сложится так, что ей удастся быть с ним рядом. Не сложилась.

Она отбросила мешавшую прядь волос и снова начала набирать текст: «А помнишь, я нашла тебя зимой, когда ты подрался с мальчишками из параллельного класса? Их было трое, а ты один. Сперва я зашла к тебе домой, а когда твоя мама сказала, что ты где-то шляешься, поняла, что дело плохо. Ты никогда не шлялся просто так по улицам. Особенно, по вечерам. Особенно, если знал, что я должна прийти».

Рина искала его долго. Во дворе совсем стемнело, и мороз обжигал руки через варежки. Она уже всерьез испугалась и даже тихонько поскуливала, заглядывая во все их потайные места, где он мог бы спрятаться. Рина, правда, не понимала, зачем можно прятаться в такой холод, но мало ли? Ничего больше она все равно придумать не могла – только искать его и не останавливаться. Ни на минуту, ни на секунду. Иначе в голове взорвался бы ужас, копившийся там по капле, и Рина бы поняла: все, бесполезно.

Она нашла его под лестницей в своем подъезде. И не нашла бы, если б не услышала тонкое мяуканье и не пошла на звук. Он лежал в разорванном сером пальто, без шапки и рукавиц. На щеке была кровь и на губах тоже. А рядом свернулся тощий рыжий кот. Они как будто ждали чего-то самого страшного, такие у них были лица. Но Рина пришла и спасла обоих. То есть, это Данил потом говорил ей, что спасла. Она-то понимала, что просто вовремя позвала на помощь. Ну и что им всем повезло, когда тощий рыжий кот замяукал в нужную минуту. Может, почувствовал, что Рина рядом?

Он полез на тех мальчишек с кулаками, потому что они хотели убить кота. Да, вот того самого – никчемного, бездомного, тощего рыжего кота. Им было интересно, сколько он продержится, пока они будут его убивать. Они и Данила позвали разделить эксперимент. А он… Он все испортил. То есть, он бы не справился с ними, если бы не бешенство, охватившее его, когда он узнал, зачем они собрались, и не увидел кота, закрытого в подобранной на помойке переноске. Он и так не справился, но разбил одному нос, а второму оторвал воротник, и им расхотелось развлекаться. Им захотелось отпинать его, чтоб скулил и просил прощения, а потом домой – лечить нос и чинить воротник. Он не скулил и прощения не просил. Поэтому пролежал в больнице три недели. Ребра срослись, воспаление легких прошло, ненависть к мучителям котов как была, так и осталась. Впрочем, они как-то быстро свалили из школы. Может, кот снился по ночам и орал тонким голосом? А может, побоялись огласки. Все-таки «живодер» – так себе репутация для будущей карьеры.

Рина приходила к нему в больницу каждый день. Однажды в палате никого не было. Один сосед выписался. Второй переехал в платную, с чайником и отдельной душевой кабиной. Рина и Данил сидели на его застеленной кровати и разговаривали обо всем на свете. Им впервые за много дней не нужно было стараться говорить тише и переживать, что кому-то мешают. И они говорили. Про тощего рыжего кота, который теперь жил у Рины и отзывался на кличку Мурзик. Простой кот – простая кличка. Или совсем не простая, это как посмотреть. Про то, что зима кончается и снег растаял за две ночи – вот чудеса, никогда так не было. Про контрольные, которые как озверели и идут одна за другой, а кое-кому везет, он в больнице отлеживается и ни на одну не попадет. На самом деле, Рина просто изо всех сил старалась делать вид, что все хорошо. У нее все внутри переворачивалось, когда она видела похудевшее, почти прозрачное лицо Данила. Да она бы в десять раз больше написала контрольных, только бы с ним ничего этого не случилось. Только бы он скорее поправился.

Они говорили и говорили, а потом в палате включился свет, и Рине пора было уходить. И ей ужасно хотелось поцеловать Данила в щеку, но она боялась. А он – он то ли тоже боялся, то ли ему было все равно, и ничего такого он не хотел.

А потом никто не понял, как, но они оказались так близко друг от друга, что она почувствовала, как бьется его сердце. И еще много чего почувствовала. Наверное, как никогда в жизни. И вечером Рина ехала домой и думала, что счастье – оно разное, такое тоже. Пусть и в больничной палате, а все равно.

Рина стерла все, что написала до этого.

«Привет! Сегодня я поняла, что скучаю по тебе. Сидела на паре по теормеху и скучала. Потом на лабораторной по вышке – и опять скучала. И даже во время большого перерыва, в пышечной. Ела пышку, обсыпалась сахарной пудрой и скучала. Даже сахар в чай забыла положить. Представляешь?

А потом вспомнила, как мы с тобой нашли Мурзика. Вернее, ты нашел. У меня никогда не будет такого кота. И, наверное, никакого не будет. Мурзик был самым умным и самым добрым. И всегда мурлыкал. Только перестал, когда заболел».

Она бы еще что-нибудь написала, но заплакала. Потому что думать про Мурзика и не плакать не получалось совершенно. Он умер зимой в декабре, когда дни стали совсем короткими, а солнце почти не вылезало из-за туч. Сперва он прятался под шкафом и мяукал, а потом, уже в клинике, молчал и только смотрел на нее все понимающими глазами. И под этим взглядом она даже боялась его погладить. Что толку гладить, если ничем не можешь помочь? Но она погладила, конечно. Как будто пообещала что-то важное. Пообещала и не выполнила.

4

– Поехали с нами!

Антон смотрел на нее ясными синими глазами и улыбался. Так улыбаются маленькие дети, у которых точно ничего плохого на уме не может быть. Они еще не знают, что на свете бывает плохое.

– Что я там буду делать? – покачала головой Рина.

Она стояла около их машины и думала, как бы побыстрее попрощаться и бежать к метро. Ей нужно домой, скорее. Данил вчера так и не написал. Нет, он поставил под ее письмом эмодзи. Но эмодзи – это же не слова. Это просто значок: видел, знаю. Но от него не становится ни теплее, ни радостнее. Даже от сердечка. Даже от поцелуя. Это же не настоящий поцелуй. Вот настоящий Рина променяла бы на тысячи слов. Только откуда ему взяться, настоящему? Поэтому ей остаются только слова. А иногда и их нет. Вот как вчера.

– Ты будешь пить коктейли и слушать музыку! – пообещал Антон и подмигнул.

При этом глаза у него перестали быть такими уж детскими и невинными, как пару минут назад. В них появилось что-то ледяное, тягучее и ленивое. Как будто он решил больше не притворяться, а показать себя в натуральном виде.

– Я не люблю коктейли, – призналась Рина. – А музыку слушаю дома. Я так привыкла.

– Ой, ну послушаешь с нами разок, – не унимался Антон. – Может, тоже привыкнешь?

– Не стоит, – ответила Рина.

Ей бы отойти хоть на пару шагов. Или вовсе не дожидаться конца разговора. Но она была вежливой девочкой. Разговор не прервала. Стояла рядом. Поэтому, когда друзья Антона ее схватили и начали запихивать в машину, она даже завизжать толком не успела. Все было быстро, грубо – сопротивляться бесполезно.

В машине ее никто не держал, даже помогли сесть нормально и пристегнуться. Но не могла же она вылезти на ходу?

– Не парься, – бросил Антон. – Ну посидим в баре, потом вызовем тебе такси. В чем проблема?

– В том, что вы меня повезли силой!

– В шутку! Понимаешь ты?

– Нет. Остановите машину!

– Да щаз!

Когда джип вырулил на кольцевую, Рина вытащила планшет. Быстро, аккуратно, включила и набрала несколько строк.

– Э, ты чо? – спросил Антон. – Гейм овер?

– Я скинула свои координаты мужу. И номер твоей машины.

Рина говорила тихо, голос дрожал, но все в машине слышали, конечно.

– Какому мужу?! У тебя нет мужа! – заржал Антон.

– Гражданскому. Ты-то откуда знаешь? Помнишь, за мной заезжал парень на серой «хонде»? Ну, вы еще все бегали смотреть на тюнинг? Вот. Это, по-твоему, кто был? Сосед по школьной парте, что ли?

– Б-лин! – выругался Антон. – Он же у тебя этот, как его?

– Этот, этот, – подтвердила Рина, сама еще не зная, что, но быстро придумала, – чемпион города по вольной борьбе.

И чуть не затряслась от истерического смеха, до того не походил невысокий изящный Данил на спортсмена-борца. Но кто его видел не за рулем? А за рулем – что там разглядишь?

– Так, свободна! – выпалил Антон и резко дал по тормозам.

Вода текла в ванную толстой струей. Вокруг струи собиралась пена. Прозрачные пузырьки, осенний запах перезревшей дыни и синеватые тени на дне. Рина всхлипывала, набирала полные горсти воды, выливала себе на лицо, шею и грудь. Вода казалась мягкой, успокаивала и не давала опять разреветься. Что-то Рина в последнее время слишком часто ревела. Раньше так не было. Раньше она чаще смеялась, даже если на душе скребли кошки. А теперь совсем разучилась держать себя в руках.

Планшет лежал на стеклянной полочке, высоко, рядом с зубной щеткой и пастой. Рине очень хотелось написать Данилу. Каждая минута паузы казалась бессовестно долгой, но она решила не рисковать. Планшет и вода – слишком опасно, если они рядом.

В комнате Рина устроилась на диване, сидеть за столом не было сил. Ну и ладно, все равно никто не увидит. На стуле рядом горой пестрели платья. Она собиралась сегодня сделать генеральную уборку в шкафу и не успела. А теперь не было ни желания, ни сил.

«Меня сегодня чуть не увезли пить коктейли, представляешь?» – написала она, от волнения забыв поздороваться. Написала и сразу отправила.

«Ты любишь коктейли?» – ответил Данил.

Рина привстала, удивленная. Никогда он не отвечал ей так быстро.

Колокольчик на верхней панели вдруг качнулся, и планшет разразился тонким дребезжащим звоном. Рина не сразу поняла, что это Данил звонит ей. Звонит по видеосвязи. Она даже забыла, что боится звонков. Сперва ей лихорадочно захотелось ответить сразу. Потом она вспомнила про горы платьев и белья, вынутые из шкафа и уже захотелось не отвечать ни за что, а для надежности сесть на планшет или хоть спрятать его под одеяло. Она и схватила его, чтобы спрятать, но палец соскользнул на кнопку ответить, и на экране возникло растерянное лицо Данила. На нем была черная куртка с капюшоном. Кажется, у него шел снег. Данил растерянно улыбнулся и встретился взглядом с Риной. Она посмотрела на него, ахнула и быстро обернулась. За спиной на алом шерстяном платье будто обнялись два новых кружевных бюстгальтера. Рина пискнула, замерла, но через секунду словно проснулась и начала жать на все кнопки подряд, чтобы прервать соединение. Кнопки не срабатывали. Ни отключающая связь, ни гасившая изображение. Даже звук Рина слышала – шумное дыхание и скрип снега от шагов. И все-таки у нее получилось. Экран погас, лицо Данила исчезло, и Рина смогла осторожно вздохнуть.

Ну почему так?! Она мечтала увидеть его. Она хотела услышать его голос. Она умирала от тоски по нему. Но стоило им увидеть друг друга, все получилось так неловко и нелепо. И когда теперь? Никогда?

«Что это было?» – спросила Рина скорее планшет, чем Данила.

«Я случайно нажал на кнопку видеовызова. Прости».

Ей захотелось ответить, что прощать не за что. Что пусть нажимает эту кнопку хоть каждый вечер, только предупреждает ее минут за двадцать. И тогда она будет счастлива. Да, именно счастлива отвечать на его звонки. И не будет их бояться ни капельки. Но ничего такого Рина не написала.

«Ерунда, бывает».

Вот и все, что она отправила в ответ.

5

– У тебя сошлось? – спросил Антон.

Если бы речь шла не о контрольной, Рина бы не ответила, но она привыкла, что на такие вопросы не отвечают только последние люди. Ей быть последней не хотелось. Впрочем, первой тоже. Никогда в жизни она не рвалась ни в лидеры, ни в шеренгу отстающих. Ей было легко и уютно в середине. Лучше, чтоб никто не обращал внимания. Вернее, чтоб обращал, но только Данил, а не остальные. Зачем ей остальные?

– Сошлось, – кивнула она. – Там же просто все. По теореме…

Антон не дал договорить, схватил ее за запястье и рванул на себя.

– Думала, самая умная? Думала, не проверим?

– Так зачем проверять, если сошлось? – пролепетала Рина.

Она уже поняла, что речь не о последней задаче и не о контрольной вообще. Но она цеплялась мыслями за спасительную бесполезную надежду, тлеющую крохотным и уже холодным огоньком. Вдруг все-таки о контрольной?

– Не сошлось! – прошипел Антон и потащил ее к лестнице. – Нет у тебя никакого мужа. И чемпиона города зовут знаешь, как?

Рина почувствовала, что сейчас потеряет сознание. От страха, от безнадежности, от боли в руке, в конце концов.

– Отпусти! – сказала она ледяным голосом. – Отпусти, мразь!

– Что ты сказала? – взвизгнул Антон и дернул ей руку так, что Рина согнулась пополам, а ладонь взлетела вверх, будто показывая, куда улетают освободившиеся души. Рина подумала, что ее душе до полета осталось, наверное, не так уж и много.

Пока он тащил ее по институту, Рина надеялась, что кто-нибудь обратит внимание и поможет вырваться. Но как назло, на пути никого не было. То ли последняя пара закончилась у них слишком поздно, то ли другие группы сбежали с контрольной. В принципе, могли.

Если бы у них работал гардероб, можно было бы попросить о помощи старушку-гардеробщицу, но тот не работал уже месяца два, а куртки студенты носили с собой. Или на себе, потому что топили в аудиториях еле-еле и руки мерзли даже в перчатках.

Антон вытолкнул Рину из дверей и потащил по ледяной дорожке к машине. Сегодня он был один, но она и с ним одним не могла справиться. Если бы хоть сумка была с твердым каркасом! Если бы хоть зонтик оказался в руках. Но кто носит зонт зимой? А вместо сумки у Рины был плотный пакет с конспектами и планшетом. «Планшет», – подумала она. Он же твердый. С металлической окантовкой. И с защитой экрана, в конце концов. Вот только, если разобьется, как она будет жить? Или у нее, вообще, не слишком много шансов жить? Куда Антон ее тащит? Зачем?

Он объяснил довольно скоро, когда двери института остались позади.

– На дачу поедем. Посидишь там в подвале. Кино со мной посмотришь. Будешь умницей, отпущу. А не будешь… Не будешь, придется платить за вчерашнее вранье. Ты не знала, что за обман не платят только очень послушные девочки? Ты, Рина, послушная? Нет?

От этих слов Рину чуть не вывернуло в снег. Но она собралась, проглотила вязкую слюну и сжала покрепче ручку пакета.

У самой машины, когда последние секунды полетели с немыслимой скоростью, Рина повернулась и изо всех сил взмахнула пакетом. Антон хотел увернуться, но не успел. Планшет, хоть и спрятанный в пакетное нутро, пришелся ему по виску. Антон взвизгнул от боли и разжал пальцы. Этого хватило. Рина рванулась изо всех сил и вылетела на проезжую часть. Заскрипели тормоза, кто-то яростно матерился, кто-то выскочил из машины и побежал на Рину.

– Сдурела? – заорал здоровенный мужик в серой куртке.

– Дяденька, – пролепетала Рина, – дяденька, помогите! Он – маньяк! Он меня в машину тащил!

Мужик оглянулся, посмотрел на еще ошалевшего от боли Антона и сразу поверил.

– Ах ты… – начал он, поворачиваясь к нему.

– Мужик, стой! – заверещал Антон тоненьким, каким-то не своим голосом. – Мужик, она врет! Она на меня сама набросилась! Она за мной бегает, а я не клюю, вот и взбесилась!

– Что-о? – взревел мужик. – То-то я смотрю, ты ей рукав оторвал. Отбивался, поди?

– Отби, – начал было Антон, но сообразил, что попался.

В маленькую дурацкую ловушку вот этого здоровенного мужика.

И еще сообразил, что шансов ни убежать, ни отбиться у него нет. Только смириться с неизбежным.

«Привет, – набирала Рина. – Сегодня мой однокурсник хотел меня убить. Он тащил меня в машину и говорил, что только очень послушные девочки не платят за ошибки. И за все остальное не платят тоже. Представляешь, чем бы я ему заплатила? Не деньгами же. Да и нет у меня их. И ничего нет. Правда, я думаю, после ему бы пришлось меня убить. Оставлять свидетелей – дело глупое. А он же не совсем дурак. Хоть, может, и совсем. Я так и не поняла. И совершенно не хочу понимать. Я ничего не хочу о нем понимать. Лучше бы его никогда не видеть и не слышать. В новостях часто пишут о пропавших людях. Особенно о девушках. Я подумала, что если бы мне не помогли люди с дороги, то могла бы точно так же исчезнуть. Сначала никто бы не заметил, что меня нет. В институте начинаются выходные, потом решили бы, что я заболела, потом, наверное, позвонили бы и услышали, что «абонент временно недоступен». Интересно, они бы стали что-то делать дальше? Или просто решили бы, что я – человек совершеннолетний, хочу – хожу на занятия, хочу – бросаю институт. Какое им дело? А ты бы подумал, что я не пишу, потому что некогда. Или потому что на что-то обиделась. Вот и все. Ты же никогда не выяснял, из-за чего я обижаюсь. И никогда не писал первым. И сейчас бы не написал, правда? Тем более, что мы живем в разных городах, у нас разная жизнь и близкие люди могут появиться новые и тоже абсолютно разные.

Я всегда шла мириться первой, даже если была уверена, что не виновата. Или что ты поступил со мной так себе. Наверное, многие на моем месте развернулись бы и ушли, потому что должна же быть у девушки гордость или как это называлось в прежние времена? Но мне было страшно тебя потерять. Мне казалось, что если ты исчезнешь из моей жизни, то я и жить-то не смогу. И что гордость – то ли есть на самом деле, то ли ее придумали те, кто не знают, что такое – любить по-настоящему. Если не любить, можно гордо отворачиваться и уходить. А если смысл жизни в одном человеке? Как от него уйти?

Нет, я все равно обижалась, конечно. Помнишь, как однажды я приехала на электричке в загородный филиал твоей фирмы? Ты обещал, что у тебя будет время до пяти вечера, и что мы сможем его провести вместе. А оказалось, что у тебя было всего полчаса, да и то ты привел с собой двух девиц, одна из которых меня ненавидела до неприличия, а второй было все равно. Думаешь, если бы я знала, что ты их приведешь, то поехала бы? Почему нельзя было предупредить? Но я ничего тебе не сказала. Провела с вами те несчастные полчаса и уехала на первой подходящей электричке. Или когда я ждала тебя, чтобы поговорить, а ты сказал, что к тебе пришли люди и, значит, мне пора. А ведь мы не виделись до этого довольно долго. И что значит: они – люди, а я кто? Но я опять ничего тебе не сказала.

Ладно. Не буду же я перечислять все свои обиды. Это меня прорвало после сегодняшнего случая. Прости. Если меня что-то не устраивало бы, я бы ушла. Ты же так рассуждал, верно? А раз я не уходила, значит, все было нормально. Только нормально не было. Просто я очень сильно любила тебя. Кстати, представляю, что бы наговорили мне в ответ на эти слова наши общие знакомые… Да и фиг с ними. Они этого не узнают. И ты тоже».

Рина поставила точку, перечитала написанное и осторожно, одним пальцем стерла текст.

«Привет! Я очень соскучилась по твоим письмам, хоть ты и пишешь мне каждый вечер. Нет-нет, это вовсе не значит, что нужно писать чаще. Чем чаще что-то делаешь, тем скорее оно надоедает. А зачем нам это? Сегодня я буду смотреть фильм. Какой-нибудь из тех, новогодних, которые ты мне советовал когда-то. Я ведь еще не все посмотрела. А некоторые можно смотреть по много раз. Они создают настроение. А у меня пока не очень новогоднее настроение. Наверное, надо купить елку и начать наряжать. Потихоньку. В день по игрушке. Как думаешь, это хорошая идея?»

Рина отправила сообщение и посмотрела на планшет внимательно. Не показалось. Ох, нет! На верху экрана темнела маленькая трещина. Она не мешала читать, но все равно как будто царапала что-то у Рины внутри. Трещина на экране. Трещина на отношениях мечты. Трещина на придуманной жизни.

Рина еще раз посмотрела на нее, провела по экрану пальцем и всхлипнула.

– Да что это я! – возмутилась сама своим поведением. – Вот пойду в мастерскую и поменяю экран.

Мастерская, где Рина покупала зарядные устройства для мобильников и пару раз меняла в них разъемы, находилась в доме через дорогу. Там работали симпатичные ребята. Рину они помнили, всегда были вежливыми и внимательными. И разъемы меняли так, что новые работали долго и надежно.

– Добрый день, – сказала Рина. – А вы можете поменять стекло в планшете?

– Добрый! – ответил парень за прилавком.

Сегодня там был шатен с короткой бородой и веселыми глазами.

– Показывайте, что за планшет, что за стекло. А то иногда дешевле купить новый.

– Мне нельзя новый! – испугалась Рина. – У меня там важная переписка.

Она осторожно вынула из коробки планшет и протянула парню в окошечко.

– А-а, – понимающе протянул он. – «Милли-мири»! Такой починим. Давно играете?

– Я не играю, – начала объяснять Рина. – Я там переписываюсь.

– Конечно-конечно, – кивнул парень. – В «Милли-мири» все переписываются. Это же такая игра.

– Почему игра? – возмутилась Рина. – Мы переписываемся на полном серьезе.

– На полном серьезе, да. Но это же такая игра. Вы пишете письма и отправляете их придуманному собеседнику, а он вам отвечает. Причем, чем больше общается с вами, тем интереснее становятся письма. Он же вас узнает больше и больше.

– Он – это кто? – леденеющим голосом спросила Рина.

– Ну кто? Как вы его назвали в переписке? По имени, наверное? Не будешь же писать: здравствуй дорогой ИИ, верно?

– Подождите, но при чем здесь ИИ?

– Как при чем? Я же говорю – это такая игра. Для одиноких девушек и парней, которые не хотят ни с кем знакомиться, а общаться хотят. Вот и общаются со своим персонально настроенным ИИ. Разве плохо? А вы не знали, что ли? Если давно переписываетесь? Вы думали, вам кто отвечает? Дед Мороз?

Парень смущенно хихикнул. Видимо, представил Деда Мороза, склонившегося над планшетом.

– Я… не знала ничего, – пролепетала Рина. – Переписывалась просто. Ну как с человеком.

– Так все переписываются как с человеком. «Милли-мири» такая игра. Честно говоря, не понимаю такого удовольствия, но многим нравится. По мне, лучше отвести девчонку в кафе или свозить в парк погулять. Настоящую. Красивую. Вот как вы.

– Спасибо за комплимент. Скажите, а где-то можно почитать подробности про эту игру?

– Конечно. У «Милли-мири» есть официальный сайт. Забиваете название в поисковик. Вот. Так. И…

– Спасибо, – кивнула Рина. – Я дома почитаю.

– Смена стекла будет стоить полторы тысячи, вместе с работой.

– Знаете, я пока передумала его менять. Трещина крохотная, читать не мешает.

– Да и правильно! Купите лучше защитный экран и пользуйтесь, пока не надоест. Ну сколько вы будете играть в одну игру-то? Ну месяц, ну два. А потом что-нибудь еще войдет в моду. Я слышал, скоро будет похожая, но с видео. Прикольно, правда?

6

Рине не хотелось вспоминать о том, что случилось вчера. Лучше бы этого дня вообще не было. Ни утренних занятий в институте. Ни безобразной истории с Антоном. Интересно, в понедельник он придет в институт и опять начнет ее затаскивать в машину? Нужно что-то придумать. Только, как назло, ничего не приходит в голову. Был бы у нее перцовый баллончик, что ли. Или друг, которому можно обо всем рассказать. Данил. Только теперь выходит, что он ее бросил по-настоящему. Это она думала, что пишет ему, а он пишет ей. Жизнь оказалась куда проще, обиднее и без всякой надежды.

Рина вчера примчалась домой из мастерской и сразу же открыла сайт «Милли-мири». Это действительно была игра, имитирующая переписку. Один игрок – человек. Второй – ИИ, подстраивающийся под партнера. Чем дальше, тем точнее знающий его болевые точки, его мечты, его манеру говорить и то, что ему нужно. Всегда.

То есть, второй вариант у «Милли-мири» тоже был. Ее можно было использовать и как обычный мессенджер. Но мессенджеров море, а игра именно такая одна. Кто этим пользовался для переписки? Да никто, наверное.

Рина подумала, что один шанс из десяти у нее, наверное, был. В смысле, что Данил подсунул ей не игру, а подарил планшет с новым мессенджером. И что он сам читал Ринины письма. И отвечал на них. Все сам, а не отвязался таким вот незатейливым образом от надоевшей подружки, передав свои функции ИИ. И вроде подарок подарил. И вроде оставил не в слезах. И вроде не нужно больше ничего делать. Расстались красиво. А главное, навсегда.

Покопавшись на сайте, Рина узнала, что установка мессенджера отличается от установки игры. Вот только узнать, что именно стоит на ее планшете, она смогла бы, прочитав оставленный Данилом текстовый файл. А файл у нее стерся в первый же день. Нет, если бы у нее был друг-хакер или даже не хакер, а просто геймер с опытом, то помог бы ей разобраться. Но у нее никого, кроме Данила, не было. А теперь получается, что и Данила не было тоже, причем давно.

Можно было бы сходить в мастерскую и попросить ребят разобраться, что там у нее в планшете. Но Рина, только подумав об этом, поняла, что скорее умрет от стыда, чем расскажет этим веселым мальчишкам о том, как ее кинули. И как легко она попалась.

Было больно даже думать о том, как Данилу пришла в голову такая мысль. Но ведь пришла… Мамочки мои, какой позор, какой ужас, какая тоска! А она-то верила, что ему хочется с ней хотя бы разговаривать. А ему хотелось одного – чтобы она отстала.

Или… Или это все бред? А в планшете никакая не игра «Милли-мири», а мессенджер с тем же названием? Ведь никогда в жизни Данил не обманывал ее. Ни разу! Неужели теперь решил обмануть? Раз и навсегда?

Стоп! Хватит. Должен быть способ это проверить.

В конце концов, эта его не культурная и не северная, а просто столица находится не на краю света. И туда можно взять билет. Дорого? Но туда ходят «Ласточки», это совсем не так уж и дорого. Правда, Рина не знала ни адреса Данила, ни телефона. Значит, оставалось одно: писать. Писать то ли ИИ в игрушке «Милли-мири», то ли любимому человеку в подаренный им оригинальный мессенджер. Взять билет на «Ласточку» до столицы и написать.

Билеты были, прямо на сайте, выбирай любой, оплачивай онлайн и езжай себе в ту самую столицу, хоть в Новый год, хоть раньше, хоть позже. Можешь – в три раза дороже в бизнес-классе, с сэндвичем и одноразовыми наушниками, чтобы смотреть кино на общих экранах, можешь – совсем дешево, без еды и общих фильмов. Рине не нужны были фильмы, и сэндвичи она не любила. Поэтому выбрала самый простой билет. Но у окна. Но по ходу движения. Оплатила, скачала, чтоб был теперь уже всегда с ней в телефоне, и перевела дыхание.

Осталось написать Данилу. Как все просто. Отправить ему сообщение, как отправляла уже тысячу раз. Или не ему, а ИИ в «Милли-мири». Вот и посмотрим. Вот и узнаем.

Рина на минутку прикрыла глаза. Что ж руки-то дрожат? И дышится трудно, словно воздух превратился в кисель? Да ни во что он не превратился! Это Рина превратилась в кисель! И мозги ее, и сила воли, и все остальное. Надо раз и навсегда все выяснить, а потом жить дальше. Как получится, так и жить. Может, с Данилом. Может, одной. Но хватит уже этих идиотских иллюзий. Она – взрослый человек. Ей жить в сказке поздновато.

Рина быстро набрала сообщение, написала число, время, номер вагона и отправила сразу, чтобы не передумать и не стереть. Она видела, что Данил в сети, около его аватарки горела зеленая точка. Она даже увидела, что он читает ее сообщение. Программа позволяла и это. Рина прикрыла глаза. Вот сейчас она их откроет и прочитает «Данил пишет ответ». Или даже обнаружит этот ответ в новых сообщениях. Нужно только немного подождать. Потерпеть. Пережить эту проклятую неизвестность. Рина сможет, она сильная. И ее любовь тоже сильная. А вместе они с чем только не справятся. С этими минутами ожидания уж точно!

Рина сосчитала до ста двадцати и открыла глаза.

Не было никакого нового письма.

И фразы «Данил пишет ответ» не было тоже.

Он ушел из сети.

Рина судорожно вздохнула и сжала кулаки. Ладно. Ладно! Может, он сейчас на своей работе мечты и его вызвал начальник? Не может же он сказать начальнику: подождите, я сперва отвечу любимой девушке, а потом пойду к вам? Или не любимой, а просто знакомой. Бывшей знакомой.

Над планшетом Рина просидела часа полтора, не меньше. Данил в сети так и не появился. И тогда она решила, что нужно чем-то заняться. Скоро Новый год. А на Новый год все покупают подарки. Рина всегда любила покупать подарки. Сперва с мамой, потом со школьной подружкой, потом, когда подруга внезапно в восемнадцать лет вышла замуж, одна. Рина подумала, что ей, в общем-то, некому покупать подарки. Но раз она едет в столицу, не культурную и не северную, наверное, можно купить подарок Данилу. Даже если это будет их последняя встреча, пусть что-то останется от нее на память. Или не останется. А просто она отдаст ему маленький приятный сюрприз, и все. Когда Рина была девочкой, все дарили друг другу подарки. Простые, недорогие, но такие приятные, что радость от них жила у Рины в сердце долго-долго. Вот и Рина купит подарок. Где? Да в ближайшем книжном. Там в последнее время стояли два стеллажа с вот такими милыми пустяками: блокнотами, магнитами, кружками, шоколадками и упаковками чая. И на каждом было что-нибудь о городе. О ринином, родном. Или о книжках – ведь это был книжный магазин.

Рина надела свитер и джинсы, влезла в ботинки, накинула пуховик. И представила, как будет бродить мимо стеллажей и собирать Данилу подарок. На душе стало тепло. Как будто не было никаких сомнений, что они скоро увидятся. И что он будет ей рад и ее подарку тоже.

Она вышла на улицу. Снег падал крупными хлопьями, холодными и смешными. Рина поглубже надвинула капюшон и пошла в книжный. Ботинки скользили по едва присыпанному снегом льду, но она привыкла. Можно идти медленно, чтоб не поскользнуться, а можно – быстро, чтобы не успеть упасть. Впрочем, не успеть ни у кого почти не получалось. Кроме Рины. Ее поддерживала надежда на завтрашнюю поездку и уверенность, что все будет хорошо.

Все-таки странная история – любовь. Еще вчера Рине грозило что-то непонятное и страшное, еще сегодня утром она дрожала от страха и непонимания, что же дальше, а сейчас идет по гололеду и улыбается.

– Зайка! – улыбнулся ей в ответ совершенно незнакомый парень в мохнатой шапке.

– Девушка, вы такая красивая! – бросил вслед мужчина средних лет, на минуту оторвавшийся от смартфона и встретившийся с ней взглядом.

Рина после его слов решила, что нужно спрятать улыбку. А то мало ли, кто ей встретится по дороге? Встретится и подумает, увидев ее, такую сияющую посреди снега, серых домов и мрачных лиц?

Улыбка не пряталась. От мысли о том, куда Рина собирается завтра, лицо само становилось счастливым.

В магазине к ней подошел продавец в красной рубашке. Они все были или в красных рубашках или в белых. Кажется, в белых – те, кто рангом повыше. А в красных – самые простые.

Парень слегка сутулился и близоруко щурил глаза. У него были растрепанные светлые волосы и нелепый бант под воротником. Наверное, украшение к Новому году.

– Здравствуйте! – улыбнулся он Рине. – Вы так давно к нам не заходили! Я уже решил, что переехали. Или разлюбили читать. Правда, так же не бывает? Согласны? Если человек любит книги, то это навсегда!

Рина кивнула и поздоровалась в ответ. Она подумала, что продавец обрадовался ей как старой знакомой. А ей сейчас так мало кто радуется! С тех пор, как не стало родителей, как умер Мурзик, подруга вышла замуж, а Данил уехал – пожалуй, что и никто. Не считать же радостью ржание однокурсников при встрече или сухие улыбки преподавателей, проводящих перекличку в начале пары?

Рина посмотрела на бейджик на груди у продавца. «Алексей, продавец-консультант» было написано крупными черными буквами на совершенно праздничном серебристом фоне.

– Чем я могу вам помочь? – спросил Алексей и улыбнулся совсем не дежурно, не по-магазинному. – Вы любили детективы Анны Гром! У нас появились два новых. Один поступил в продажу только вчера. Новогодний. Я уже прочитал. Это что-то невероятное!

– Чудесно! – кивнула Рина.

Она вдруг сообразила, что за последние месяцы напрочь забыла и про Анну Гром, и про ее детективы, и что ведь на самом деле любила их читать по выходным или в метро, по дороге в институт. Это были не совсем детективы. Нет, там, конечно, случались и ограбления, и убийства, но в первую очередь Анна Гром писала об обычной женской жизни. О том, как больно, если ты любишь, но тебя не любят в ответ. О том, как одиноко, если из жизни ушли родители или кто-то другой, самый близкий, а семьи нет и вряд ли будет. О том, как сложно быть спокойной и идти к своей цели, когда тебя предают, обворовывают, лгут про тебя любимому человеку, а он верит. Или когда он рассказывает тебе, что людям нужно сочувствовать, имея в виду никак не всех людей, а одну-единственную женщину, подставившую тебе столько подножек, что считать не хочется, но и видеть ее тоже. В общем, Анна Гром, по мнению Рины, знала про женскую душу все. И не просто знала, а умела рассказывать. И прочитав, что не одна она попадает в такие нелепые и печальные ситуации, Рине становилось чуть легче. Как она могла забыть про Анну Гром? Хорошо, что продавец-консультант Алексей напомнил.

– Покажите, пожалуйста, оба новых романа Гром, – попросила Рина.

Алексей, продавец-консультант, жестом фокусника вытащил из-за спины две яркие книжки. Словно все это время ждал Рину и держал их в руках, не выпуская.

– Беру! – кивнула Рина, прочитав аннотации.

– Разрешите проводить вас к кассе? – интимно понизив голос, предложил Алексей.

Будто не покупку пригласил оплатить, а в кафе или кино.

– Мне еще нужно выбрать несколько мелочей, в подарок, – вспомнила Рина.

Она ведь, в самом деле, почти забыла, зачем шла в магазин. За подарком! Данилу! В сердце тоскливо заныло. А может, зря она выбирает блокнот и шоколадку в подарок тому, кто давным-давно от нее уехал, и, может быть, даже и не помнит о ее существовании? Или помнит, но так, едва-едва. И это не мешает ему гулять со столичными девицами, проявлять к ним интерес и сочувствие. Ну и еще разное, что там проявляют мужчины?

А продавец-консультант Алексей – вот он, рядом. К нему не нужно покупать билет и ехать на электричке пять с лишним часов. Пусть она и скоростная, но пять часов на жестком сидении – такое себе удовольствие. И скажем честно, хотя бы себе, если бы Данил хотел с Риной встретиться, то он бы и приехал. На Рождественские каникулы, например. Они у всех бывают. Даже у тех, кто уехал в столицу, не культурную и не северную, на работу мечты.

Рина все-таки прогнала пораженческие мысли, выбрала шоппер с синим котом на фоне знаменитого пляжа, упаковку чая с чабрецом, горькую шоколадку со словариком местных слов и выражений и аккуратный новогодний блокнот. Вот и весь подарок.

Алексей проводил ее к кассе, она расплатилась. В какой-то момент Рине показалось, что он хочет что-то сказать на прощанье. Но, видимо, только показалось.

Метель усилилась. Хлопья стали плотными и били в лицо почти больно. Как снежные мячики в какой-то понятной одной зиме игре. И зима явно выигрывала у всех прохожих.

Почти у самого подъезда Рине наперерез рванулась темная фигура. Рина как раз откинула капюшон и фигуру заметила. Вот только никак не могла решить: доставать ключ и мчаться в квартиру или остаться на улице, где хоть люди ходят.

Пока Рина решала, фигура подошла к ней совсем близко, и Рина узнала своего однокурсника Пышкина, которого дразнили то Пушкиным, то Мышкиным. Ну не повезло парню с фамилией. Или, наоборот, повезло. Он был полным, курносым и почти всегда улыбался. И уж кого-кого, а его Рина не боялась ни капельки.

– Рин, слушай, – хрипло сказал Пышкин. – Антон на джипе разбился. Я с ним на заднем сидении ехал – ни царапины, а он в реанимации. Но ты не бойся, врач сказал, что выживет. Так он меня попросил.

– Господи, – пролепетала Рина, – о чем?

– Извиниться! – покраснел Пышкин. – Перед тобой извиниться просил. Нашло на него тогда что-то. Затмение, в общем. Или ретроградный Меркурий. Ты прости его, если сможешь. Он обещал больше к тебе близко не подходить!

– Спасибо, – кивнула Рина. – Передай ему, чтоб выздоравливал. А я подумаю.

– О чем? – растерялся Пышкин.

– О ретроградном Меркурии, конечно, – совершенно серьезно ответила Рина.

А потом они встретились взглядами с Пышкиным, и ей стало стыдно. За что она с ним-то так?

– Пойдем, Пышкин, чай пить! – позвала Рина.

– О! – кивнул он. – Я как знал. У меня тут это – к чаю, пышки. От нервов еда помогает. На углу в Пышечной взял. Были горячие.

7

Пышкин доел последний кусочек жареного теста, облизнул губы и допил чай.

– Спасибо, Рин! Я побегу. А то мне еще к Антону – объяснять, что ты подумаешь. А потом за елкой.

– Ты уже елку покупаешь? – удивилась Рина.

– А что? До Нового года осталось-то сколько? Неделя? – спросил Пышкин.

– До Нового года неделя, до Рождества две, – посчитала Рина.

– Пора, брат, пора! Я бы, может, и не покупал. Но у меня сестра мелкая. Ей нужно. Она даже в деда Мороза верит еще.

– Здорово! – улыбнулась Рина.

И подумала, что, если бы у нее был такой вот старший брат, она тоже верила бы в деда Мороза. Лет до двадцати как минимум.

– А я завтра еду в столицу, – вдруг сказала Рина.

– Молодец! – похвалил Пышкин. – У меня там старшая сестра живет. Я тебе телефончик скину. Передашь от меня привет, а если что, у нее и остановиться можно. Она нормальная.

Рина хотела отказаться, но не стала. Пусть будет телефончик сестры. И запасной вариант тоже.

Пышкин хлопнул на прощанье Рину по плечу, аккуратно обнял и умчался, топая по ступенькам как особая порода снегоходящих гиппопотамов.

А Рина вымыла чашки, вытерла стол и почувствовала противный холодок внутри. Тревога, уснувшая на время похода в магазин и разговоров с Пышкиным, проснулась и росла, как цветок под июльским солнцем.

Рина накапала валерианки, выпила, зажмурившись, и включила планшет.

Зря она волновалась. Зря ждала. И подарок, наверное, покупала зря. Ничего в планшете не изменилось. Ни новых сообщений, ни появления Данила в сети.

Он как будто забыл, что у него есть планшет и что он там переписывается с Риной. Может, и правда не переписывался. Может, на ее письма отвечал ИИ из «Милли-мири»?

Рина подумала, что зря она придумала эту поездку. Ехать нужно только к тому, кто тебя зовет. А остальные варианты – это глупо, нелепо и смешно.

Время тянулось, как давно потерявшая вкус жвачка, за окном стемнело, снег успокоился и больше не лупил в окно шариками, а скользил, оставляя на стекле элегантные снежинки. Рина вспомнила, как в детстве ловила их, открыв рот, и они таяли на языке, холодные, как мороженое. Жаль только, несладкое.

Рина вспомнила, что все-таки в жизни бывают телефоны. И что по телефону можно позвонить. И она позвонила Данилу. «Абонент недоступен», – равнодушно ответил робот.

А еще она зачем-то вспомнила, что у Данила зимой день рождения. А потом вспомнила, как однажды, когда им было лет по десять, он что-то натворил дома и ему, кажется, здорово попало. Он никогда о таком не рассказывал, но Рина по лицу видела, что ему больно даже лишний раз поворачиваться. Он предложил ей никуда не ходить: ни на горку, ни на каток, а остаться у нее и посмотреть какой-нибудь фильм. Она очень старалась, чтобы ему было полегче, и чтоб все скорее забылось и прошло, поэтому, конечно, согласилась. Нужны ей были эти каток и горка, если Данил туда не хотел! И они смотрели фильм про чудовище, захватившее Землю. Вернее, не просто Землю, а людей. Но не всех. И те, кого не захватили, могли спасти остальных. И спасли.

Вспоминать было вроде и приятно, но все равно больно.

Еще Рина вспомнила, как Данил поцеловал ее в щеку, и как потом она не спала всю ночь. Рина думала, что у них все еще впереди. Вот ей и все. Вот ей и впереди. Она всхлипнула и подумала, что если ехать, пора собирать вещи. Ну хотя бы подарок и зарядку от телефона. Рина еще раз глянула в планшет. Данил в сеть так и не вышел. «Я еще напишу тебе», – набрала Рина одним пальцем, и сама не поняла, отправила или нет.

8

Данил приехал на вокзал за полтора часа. Он знал, что это безобразно рано, но делать все равно оказалось нечего. С работы можно было отпроситься только после обеда, а заехать домой он не успевал.

Только с ним, конечно, могла случиться такая фигня, как случилась. Он писал каждый день своей девчонке, он нашел в сети особый мессенджер, который можно было поставить только на особый планшет. Он купил их и себе, и ей. Решил, что так будет хорошо. Вот ведь дурак! А потом, когда она испугалась, что никакой это не мессенджер, а игрушка с ИИ, и даже взяла билеты на поезд, чтобы приехать к нему и узнать. Все точно узнать… Он потерял от особого планшета особый зарядник. Где-то по дороге домой – то ли в метро, то ли в кафе, то ли неизвестно где. Он даже не успел ей ответить. Только прочитал, что она приедет – и все.

Данил весь вечер метался по мастерским и листал сайты интернет-магазинов. Зарядное устройство с разъемом елочка в лучшем случае обещали доставить через три дня. А ему-то нужно было сейчас!

Но никакого варианта «сейчас» не было. Ни за какие деньги.

Данил решил, что у него остается последний шанс – поехать к тому поезду (ну ладно, к той скоростной электричке), про которую она написала. Если только Рина не передумает ехать, потому что он не ответил. А кто не передумает? Ну же, скажи себе честно? Кто не передумает и продолжит переписываться с таким… человеком?

Он приехал на вокзал и побежал по киоскам и окрестным магазинам. Вокзал же. Мало ли, какие зарядные устройства тут могут быть? Были. Много. Но елочки ни одной. Продавщицы смотрели на него кто с сочувствием, кто как на дурачка, кто безразлично. Только одна сказала, когда он уже убегал:

– Если любит, приедет.

Он застыл на секунду. Откуда она могла знать, что сейчас происходит в его жизни? А потом подумал, что на вокзале у всех происходит примерно одно и то же. Кто-то приезжает, кто-то уезжает, кто-то провожает, кто-то ждет. По нему было видно, что он ждет. Чего уж там. А кого может ждать встрепанный парень его возраста? Вот именно!

– Спасибо! – зачем-то сказал он той продавщице и побежал в зал ожидания.

Он сам не понимал, зачем бегает. Времени, хоть и оставалось все меньше и меньше, еще хватило бы, чтоб пробежать сто раз вдоль вокзала и сто раз – поперек.

Данил вдруг подумал, что Рина никогда не была его девчонкой. И что у него были женщины, с которыми он – а, чего только не делал. И девушки были. Красивые и так себе, местные и приезжие, умные и глупые, разные. Но им всем от него было что-то нужно. Деньги каждый месяц, квартира, цветы через день или по выходным, устроить на ту самую работу мечты, познакомить с тем, кто может устроить на другую работу мечты. И так далее, и так далее. И только Рине ничего не было нужно. Вернее, было – его письма.

Его письма по вечерам. И все.

Он вдруг подумал, что если она сегодня не приедет, то он ее потерял. Это трудно было объяснять логически, да и не нужно, но или приедет- или потерял, других вариантов не было. Нет, если она останется дома, а он ей позвонит или напишет через три дня, заказав разъем-елочку, она, наверное, ответит. И даже скажет, что не обижается. Но он чувствовал, что простить-то она простит. Но и только.

Данил подумал, что зачем-то последние месяцы встречался с девицей, которая ему совсем не нравилась. Просто вроде нужно было с кем-то встречаться. А она к нему пришла первая. Может, она и стащила разъем елочка. Про нее говорили, что не чиста на руку. А он не верил, конечно.

Ну да. К нему все приходят первые. Или приезжают. А сам он тогда – что? Не может? Вечно второй? Блин… какой бред лезет в голову.

Он вспомнил, что нет. Не всегда он второй. Рину он поцеловал первый. Она сидела и смотрела на него снизу вверх, и деваться ей было некуда. А он подошел к ней близко-близко, наклонился и поцеловал. Вообще-то, он хотел в губы. Но не посмел почему-то, и поцелуй остался где-то внизу щеки. Она не отворачивалась. Она смотрела на него, а потом закрыла глаза. А он поцеловал и сбежал. И очень жалел потом об этом, но думал, что у них еще все впереди. Оно и было бы впереди, если бы ему не предложили работу мечты. И квартиру, и аванс. И он купил себе и Рине два особых планшета с особыми мессенджерами. Это показалось ему так круто. А вот и круто. Будет. Только ее любовь к нему исчезает прямо сейчас.

Он подумал, что всегда и за все приходится платить. Наверное, за работу мечты придется заплатить тоже. Сегодня. Да будь она…

Рядом процокали каблуки. Очень близко. И запах сладких духов заставил его перевести дыхание. Данил машинально поднял голову. Мимо шла женщина в кожаном пальто и голубой, какой-то совсем маскарадной шапке, чуть сползающей на глаза. В руках у нее был планшет. Тот самый, единственный планшет «Милли-мири», который Данил узнал бы среди любой горы планшетов. Планшет с особым мессенджером и игрушкой с ИИ в довесок.

– Девушка! – закричал Данил. – Девушка, подождите! Пожалуйста! У вас нет зарядки от этого планшета?

Женщина в пальто обернулась, на мгновение наморщила лоб, будто вспоминая, и кивнула.

– Есть.

Данил зарядил планшет до двадцати процентов и отдал зарядник хозяйке. Та улыбнулась понимающе и исчезла в толпе. Данил трясущимися пальцами нажал кнопку «пуск» и, когда экран засиял теплым яблочным цветом, увидел единственное сообщение: «Я еще напишу тебе».

Он рванулся к табло прибытия, увидел, что до ее электрички осталось пять минут, и помчался на перрон.

Остроносая красно-серая электричка с фонарем наверху мчалась к вокзалу. Планшет помигивал у Данила в руках. Сердце билось в горле, висках и везде одновременно. Кажется, нужно было выпить таблетку. Или просто выпить, хоть чего-нибудь. Электричка замедлила ход и начала мучительно подползать к нужной черте. Данил задохнулся, подумал, что вагон у Рины восьмой, и это значит – идти ему недалеко. Или не ходить, а стоять у накопителя? А то ведь пропустит, и что тогда?

И снова ему зачем-то вспомнилось, как однажды он позвал Рину за город, куда уехал в командировку от первой работы. Та работа была еще далека от мечты, но тоже ничего. И вот он уехал на неделю в командировку почти со всем отделом и позвал Рину в субботу. Он собирался ей показать миленький загородный парк и реку. И рассказать несколько историй, смешных и не очень. У них была традиция: рассказывать друг другу истории. Но когда Рина приехала, его словно по башке ударило. Он вышел к ней с двумя молодыми сотрудницами и важно сказал, что времени почти нет. Вот только пробежаться по набережной. Ему почему-то захотелось посмотреть, изменится у нее выражение лица или нет. Идиот. А ведь они могли провести вместе счастливый день. И счастливый вечер. И кто знает, как сложилось бы дальше? Ясно, что не так.

Электричка остановилась. Двери открылись. Сердце у Данила замерло в невесомости.

На стене вокзала с плаката улыбалась Снегурочка в голубой шапке, чуть наползающей на глаза.

«С Новым годом! С новым счастьем!»

Новогодний адвент-календарь по поиску любви. Фим Юлия

1

Любовь – величина непостоянная. Она может настигнуть, когда ее не ждешь, и может оказаться ближе, чем воображаешь. Ей не поставишь сроки (до 21 года я точно влюблюсь!), она не подчиняется планам. Настоящая любовь живет своей жизнью и приходит тогда, когда мы готовы ее принять.

Кира

Если не влюблюсь к Новому году, то подстригусь под ежик.

Так звучало мое поспешно данное обещание лучшему другу. Никто меня за язык не тянул, никто не подначивал, и поэтому, даже если теперь, седьмого декабря, мне хотелось найти виноватых, то список получился очень коротким и состоял всего из одного человека, непосредственно меня.

Антон, лучший друг и любитель спорить, поддержал меня и дал ответное обещание: если не найдет возлюбленную к Новому году, то выкрасит волосы в ярко-зеленый цвет. Для него это трагедия не меньше моей: он обладатель каштановых кудрявых волос, большое сокровище его внешности, чарующе действующее на окружающих.

И сейчас прямо на моих глазах он невозмутимо корпел над курсовой в университетской библиотеке, а кудряшка на лбу подпрыгивала каждый раз, когда он склонялся над учебником. У Антона была особенность, он всегда выглядел так, будто позировал для фотосессии. Даже сейчас я невольно залюбовалась им. Он застыл в задумчивости, приложив ручку ко рту, меж густых бровей собралась сосредоточенная морщинка, а морозный солнечный свет, пробивающийся через высокие окна библиотеки, окрасили правую часть его лица в теплые тона, отчего ресницы казались светлее и длиннее. Я легко могла представить, как в него влюбляется любая девушка. Да, честно говоря, представлять даже не надо было. Антон купался во внимании окружающих, даже преподавательницы относились к нему снисходительнее, стоило ему улыбнуться.

Даже хуже, я, знавшая его с пяти лет, и сама относилась к нему снисходительно, стоило ему улыбнуться. Но что это была за улыбка! Широкая, напоминающая рассветное солнце, она согревала и обнадеживала, в ней хотелось нежиться. Едва он улыбался, в его глазах загорались огоньки, притягивающие к себе, словно свет мотыльков. И, любуясь ею, я чувствовала, что нет ничего невозможного.

– О чем задумалась? – он коснулся ручкой кончика моего носа, и я раздраженно отмахнулась.

– Мы еще можем отменить спор, – заявила я.

Он удивленно поднял голову, не сразу переключаясь мыслями с курсовой.

– Ну уж нет, Кира, – он дразняще улыбнулся. – Заключили.

Что за довольная улыбка?

– Но ведь у тебя тоже никого нет? – я подозрительно посмотрела на него.

– Мне нравится Женя. И я собираюсь позвать ее на свидание.

– Женя? – возмутилась я.

– А что?

– Ничего, – вздохнула я.

Женя и правда была классная. Она была известна в нашей параллели за идеальные конспекты, дружелюбие и отличное чувства юмора, а еще от нее всегда потрясающе пахло. Но в этом и была основная проблема: классную девчонку найти было намного легче.

– Тебе совсем никто не нравится?

– Я в своей голове уже всех отвергла, кого знала, – пробормотала я. – И отменить этот процесс не могу.

– Тебе пойдет ежик, – ехидно ухмыльнулся он.

У меня была проблема, которая и привела к этому спору изначально: я признала, что слишком сильно оберегаю себя от боли. Как только мне кто-то нравился, я выискивала в этом человеке недостатки, а когда их находила, то сразу успокаивалась. Моесердце оставалось в безопасности. Поэтому так вышло, что я уже на первом курсе университета, а до сих пор ни с кем не встречалась. Нет, даже не так. Я на первом курсе университета, а я даже ни разу не влюблялась. Ни разу мое сердце не пускалось в пляс (или что там делает сердце, когда влюбляешься?) при одном взгляде на некоего единственного и неповторимого.

У Антона же такой проблемы не было. Во-первых, он высокий, стройный, зеленоглазый шатен с мягкими вьющимися волосами и с неотразимой улыбкой. Во-вторых, он легко заговаривал с незнакомцами и всегда слушал собеседников с одинаковым интересом. В отличие от меня, он не выдумывал характер, а узнавал человека постепенно.

С Антоном мы подружились благодаря нашим неугомонным мамам: они никогда не сидели на месте, постоянно выдумывали новые хобби и включали нас в свои активности. Так, например, я до сих пор помню первую встречу с Антоном в центре для серфинга. Пока мамы учились серфить, пятилетние мы плескались рядом в воде, и я просто ухахатывалась, когда Антон изображал из себя акулу, готовую съесть всех в бассейне. Совершенно верно, в этом не было вообще ничего смешного, но дети просто устроены иначе.

С тех пор мы виделись, как минимум, раз в неделю до старших классов и университета. Тогда мы стали встречаться действительно каждый день. За эти годы мы сыграли в миллион игр: строили форты в гостях друг у друга, охотились на жаб в лесу, пока у мам была грибно-клюквенная эра, играли, кто больше соберет муравьев (выиграла я, засунув руку в муравейник, о чем быстро пожалела). При этом мы перезанимались всевозможными видами спорта, начиная от настольного тенниса и заканчивая даже хоббихорсингом (самые неловкие несколько часов в моей жизни). К двадцати годам мы с Антоном перепробовали столько активностей, сколько у некоторых и за три жизни не скопится.

И могу с уверенностью сказать, что в моей жизни не было другого такого человека, с которым можно было бы разговаривать абсолютно на любые темы. И хотя Антон часто говорил, что я все усложняю, он никогда не называл мои размышления глупостями.

– Пора объявить бунт, – пробормотала я, когда наши телефоны одновременно пиликнули оповещениями.

Да, мы давно заметили такую особенность: мамы любили писать и звонить нам одновременно. В эпоху мессенджеров нам даже казалось, что они договаривались в одно время отправлять отложенные сообщения, иначе как им это удавалось?!

– О нет, – простонали мы одновременно.

Новое хобби на декабрь: создать себе новогоднее настроение. Нет, избежать этого никак нельзя!

И это буквально было частью сообщения.

«Мы составили с мамой Ариной новогодний адвент-календарь! Нет, избежать этого никак нельзя! Вечером после скалолазания идем пить горячий шоколад!!»

Мама Арина – это мама Антона. А мою он называл мамой Полиной. За долгие годы дружбы для нас это было абсолютно естественно, что у каждого из нас две мамы. К моей мы ходили, когда нам нужно было решить сложные вопросы, связанные, например, с документами, а к маме Арине, когда хотелось кому-то поныть без мгновенно предложенного плана, что делать дальше.

– По крайней мере начинаем с легкого, – хмыкнула я, однако уже видела, что Антон загорелся идеей.

Если хочешь, чтобы он что-то сделал, то просто добавь слово «челлендж» или скажи, что это соревнование. Антон был уже готов создать себе самое новогоднее настроение из всей нашей четверки. Я невольно засмеялась и ткнула его ручкой в плечо, он тут же в ответ ткнул меня, и следующие несколько минут мы потратили на сражение на ручках как на мечах, пока нас не остановило недовольное цоканье библиотекаря.

Возвращаясь мыслями к спору, то давая обещание влюбиться до Нового года, я думала, что одной просто решительности мне хватит, чтобы влюбиться. Что-то вроде: я проснусь завтра новым человеком. Мне и правда было тесно сейчас в своей шкуре и казалось, что влюбленность все может изменить. Но за три месяца спора я так и не стала новым человеком. Может, я и не выискивала теперь намеренно недостатки в окружающих, но все во мне сопротивлялось тому, чтобы довериться кому-то. Так что либо я была ужасной трусихой, либо верила в такую любовь, когда при мысли о любимом у тебя душа поет.

Антон

Из всех наших семейных хобби мне более всего по душе пришелся боулдеринг. И не мне одному, именно поэтому наша четверка уже несколько лет не бросала это увлечение. В этом виде скалолазания одинаковы важны сила, скорость и смекалка, поэтому оно просто не могло наскучить.

Сегодняшняя тренировка ничем не отличалась от других: мы выбрали скалолазный маршрут, по очереди пытаясь достигнуть в нем успеха. Кире удалось сделать это первой, что было совсем неудивительно: она всегда быстро ориентировалась в сложной ситуации. Я мог бы любоваться вечно, как она буквально взлетает вверх по склону, перепрыгивая с одного выступа на другой. Длинные волосы, сейчас собранные в хвост, метались из стороны в сторону, открывая и закрывая родинку на шее. Сколько себя помню, эта родинка завораживала меня и не давала покоя, неизменно притягивая мой взгляд. Когда Кира, наконец, спрыгнула и, приняв поздравления за успешное покорение маршрута семнадцать, устроилась рядом со мной, родинка окончательно скрылась за волосами, и я с некоторым разочарованием вздохнул.

– Воды, – попросила Кира, облокачиваясь на меня и вытирая пот со лба рукой.

Я послушно протянул бутылку.

Следующей маршрут проходила мама, поэтому я начал разминаться и готовиться, чтобы пойти после нее.

– Я нашла его, – Кира обернулась и склонилась к самому уху, щекоча горячим дыханием.

– Кого? – я завязывал разболтавшийся шнурок и попытался вспомнить, что она потеряла.

– ЕГО, – Кира намеренно выделила «его» с придыханием.

Я тут же поднял голову и проследил за ее взглядом.

– Денис из второй группы? – немного удивился я.

Этот «ОН» оказался Денисом из нашей параллели в университете, известный отличными оценками. И сейчас, скинув майку, Денис с легкостью поднялся по одному из самых сложных маршрутов. Достигнув вершины, он демонстративно подтянулся на одной руке, красуясь.

– Он учится с нами? – удивилась Кира, затем прищурились. – Точно! Тот парень с забавными презентациями! Не узнала его без одежды.

Я лишь фыркнул на это замечание, после чего оценивающе оглядел парня.

– Красив, силен, умен… Гм, должен быть какой-то недостаток.

– Ты теперь решил стать моим внутренним голосом? – недовольно хмыкнула Кира. – Нет. У этого не будет недостатков. У меня осталось примерно двадцать дней, чтобы влюбиться. И я намерена это сделать.

– Тебе не обязательно влюбляться в первого встречного, – возразил я, ощущая внезапный приступ раздражения.

Кира повернула ко мне голову и посмотрела на меня обиженно.

– Ты просто хочешь увидеть, как я проиграю. А я впервые к кому-то испытала интерес!

– Да нет, я… – я запнулся на мгновение, удивляясь, почему веду себя как придурок.

– Я хочу, чтобы ты была счастливее всех.

Я протянул руку и потрепал ее по волосам, улыбнувшись. Она тут же расплылась в ответной улыбке и опять отвернулась к Нему.

И этот Денис, словно еще не закончил показательные выступления, бросился гладить местного котенка Бориса. Кира тут же повернулась ко мне, приподнимая брови, как бы говоря «добрый». Я даже невольно закатил глаза: с каких пор погладить котенка – признак доброты? Так можно скоро опустить планку до «не пнул котенка – равно добрый».

А я вновь пожалел о заключенном споре. Во-первых, не слишком-то я торопился в кого-то влюбляться. У меня было достаточно разных отношений со средней школы, и любовь, настоящая, истинная, это совсем непросто. Наверное, дружба с Кирой задала мне слишком высокие стандарты. Моя возлюбленная должна была хорошо ладить с мамой, с готовностью отвлекаться на любые авантюры, рассуждать часами о человеческой натуре и быть при этом очень серьезной защитницей прав любых угнетенных. Когда Кира начинала возмущаться и вступаться за обиженных, ее глаза полыхали опасным огнем, заставляя любого дать заднюю.

А во-вторых, я боялся, что станет с нашей дружбой, когда мы влюбимся? Станет ли наша четверка шестеркой? Или мы просто распадемся на парочки, начнем жить некую взрослую жизнь?

И все же я согласился на него. До Нового года было еще далеко, а Кира выглядела такой счастливой в тот момент. Она явно загорелась идеей изменить свою жизнь, и я хотел ее поддержать. Кира и правда заслуживала самого лучшего человека в своей жизни. Просто это вряд ли был Денис.

Кира

– Горячий шоколад! – воскликнули наши мамы.

Кафе, которое они выбрали для первого задания адвента, не просто было пропитано новогодней атмосферой, оно кричало: «Новый год уже скоро! Когда-то в этом месяце!» Бесконечные елочные ветки, сверкающие украшения, фигурки дедов морозов… и даже горячий шоколад принесли в чашках со снеговиками на блюдечках, украшенных маршмэллоу как снегом.

– Готовьте телефоны, мы устроим соревнование на самые красивые фото! – воскликнула мама. – Кто победит, тот выбирает, что едим на ужин!

Я увидела, как глаза Антона загорелись, он повернулся ко мне:

– Приготовься есть холодец.

И под мой стон все достали телефоны и открыли камеры. Красивый парень мечты Денис к этому моменту абсолютно выветрился из моей головы.

– Хотите узнать наш план на декабрь? – мама абсолютно бессовестно начала доставать реквизит для фото из сумки. Мы было запротестовали против такого читерства, но нам быстро заткнули рты шуточным «кто не платит, тот не возмущается» (тогда мы начали возмущаться уже из-за этого заявления).

– Мама Полина, – заговорил Антон, – зная тебя, ты включила в список на декабрь весь возможный зимний спорт.

– Не весь, – возразила мама, – я оставила часть на январь и февраль.

Моя мама чаще всего выбирала спортивные хобби, а мама Арина выбирала объединяющие активности, в которых можно было просто пообщаться друг с другом. Например, горячий шоколад был явно ее идеей.

– У нас впереди украшения для елки, каток, лыжи, имбирный домик! – радостно объявила мама Арина.

Моя же мама заговорщицки посмотрела на нас:

– На каток пойдем 24 декабря! И мы придумали идею: каждый приведет с собой пару.

– Мам, – простонал мы одновременно с Антоном.

Сначала меня бросило в холодный пот при мысли, как я скольжу по катку, например, с Денисом, под хихиканье мамы, но затем внезапно подумала, что это хорошая мотивация все же решиться выйти из так называемой зоны комфорта, а заодно проверить любовь на прочность, ведь если Денис и правда окажется моей истинной любовью, то ему придется проводить немало времени с нашей четверкой.

– Окей, по рукам, – сказала я. – Антон, ты приглашаешь Женю, я приглашаю Дениса.

Он посмотрел на меня ошарашенно и, казалось, засомневался, а потом кивнул.

– Ладно!

Мамы сразу же заулюлюкали так, что мне захотелось сбежать.

– Женя? Денис? Мы чего-то не знаем?

– Но при одном условии, – сказал Антон, посмотрев мне в глаза, и я согласно кивнула.

– При каком же? – спросила мама Арина.

– Вы не заводите с нами никаких разговоров, не шутите про любовь в воздухе и не позорите нас никак иначе. Ведете себя так, будто с нами просто друзья.

Мы повернулись к мамам, те просто пожали плечами, изображая крайнюю степень равнодушия.

– Если я захочу посмотреть на любовь в воздухе, я просто посмотрю Бриджертонов, – фыркнула моя мама.

Мама Арина тут же подхватила.

– Да, в сериале хотя бы уважают родителей.

– У них нет выбора, – возразили мы одновременно с Антоном. – Другие времена, другие нравы.

У каждого из нас был свой любимый персонаж из сериала «Бриджертоны». У моей мамы леди Данбери, у мамы Арины Пенелопа, Антон метался между Энтони и Бенедиктом, а я свое сердечко отдала королеве Шарлотте.

Так мы начали обсуждать различные фильмы и сериалы, после чего моя мама победила в конкурсе фотографий горячего шоколада и заставила нас всех поздравлять ее, будто это не она смухлевала.

2

Иногда нам кажется, что любовь можно найти, назначив ей деловую встречу. Но в сердце каждого из нас есть своя мелодия, которая ждет того, кто сможет услышать ее и откликнуться. Искать любовь – не то же самое, что искать спутника для прогулки. Это поиск человека, который услышит твою мелодию.

Кира

На следующий день учеба начиналась со второй пары, которая была лекцией по философии, а значит, весь поток вместе. Едва зайдя в аудиторию, я заметила Антона, он уже смеялся над чем-то с Женей и выглядел расслабленным. Вот бы можно было заимствовать уверенность в себе. Мне ненадолго, хотя бы минут на пятнадцать! Но раз уж такое было невозможно, оставалось только вздохнуть, набраться смелости и подойти к Денису.

В другой ситуации я бы, безусловно, просто положилась на судьбу, и не потому что верила в то, что парни должны делать первый шаг, а просто потому что намного страшнее отказа была мысль, что Денис все-таки захочет пойти со мной на свидание. Это же придется тогда знакомиться, узнавать человека, строить отношения… Он уже не будет просто сильным красавчиком с отличными презентациями, он станет некой личностью со всеми плюсами и минусами… Но я уже дала обещание. Даже если я могла бы отказаться от спора и даже отказаться подстригать волосы, в первую очередь обещание я дала не Антону, а себе. Если я хотела изменить жизнь, надо было начать делать сегодня что-то совсем не как вчера.

На секунду я себе представила все самые нелепые ситуации, в которых могу сейчас оказаться. Например, подхожу к Денису, томно облокачиваюсь на парту, моя рука соскальзывает, и я прикладываюсь лбом об эту самую парту (но, по крайней мере, это произведет впечатление, разве нет?). Или, например, подойду к нему с фразой «Чо, как?», а потом попрощаюсь: «Ну бывай, братан».

Развеселив себя подобным образом, я все же дошла до парты, за которой устроился Денис, и невозмутимо села с ним рядом на свободное место. Игнорируя удивленный взгляд его друзей, я начала раскладывать вещи как ни в чем не бывало.

– Привет! Кира, да?

Я повернулась к нему, паникуя. В моем плане не было предусмотрено, что делать, если первым заговорит он. Однако я невольно отметила, что его синие глаза буквально-таки излучали дружелюбие.

– Да, – сухо ответила я. Надо было срочно придумать тему для разговора, тем более что я почувствовала на себе взгляд Антона, который, наверняка, едва сдерживал смех.

– Ты же вчера была на тренировке?

– Была, – ответила я. Честно говоря, теперь я не смогла бы осудить, если Антон смеялся сейчас.

О чем же заговорить?

И хотя Денис смотрел на меня с явным интересом, ведь он не пытался закончить разговор или отвернуться, наоборот, его взгляд скользил по моему лицу. Наверное, это и подстегнуло меня.

– Ты был потрясающ вчера, – искренне сказала я. – Двадцать первая секция очень сложная, но ты ни разу не ошибся. Давно занимаешься?

Тема боулдеринга мне была интересной, поэтому я вдруг перестала нервничать.

– Уже лет пять, наверное. А ты ходишь с мамой и парнем, да?

Он посмотрел поверх моей головы на Антона.

– О, нет, – рассмеялась я. – Мы друзья, практически родственники. Наши мама неразлучны, и мы с детства тоже. С момента, когда еще сидели на горшках.

Я замерла: насколько хорошо для первого же разговора говорить про туалет? Денис лишь рассмеялся.

– После такого уже остается только дружба, да?

Я кивнула, а сама думала, до чего у него замечательный смех. Мягкий и слегка хрипловатый. Сердце забилось быстрее, и меня это обрадовало: похоже, я и правда была способна на то, чтобы влюбиться. Я даже представила картинку, как на Новый год сижу в его объятиях в ресторане, который заказали мамы для празднования.

– Как тебя найти? – он протянул мне свой телефон с открытым мессенджером.

Я улыбнулась, и мы обменялись контактами. Может, не позвала на свидание, но это явно можно засчитать за успех.

Я обернулась на Антона, но тот уже был вовсю увлечен Женей.

3

Настоящая любовь произрастает из дружбы. Мы смеемся, грустим или просто молчим вместе, и тогда создаются невидимые нити, связывающие нас друг с другом. Понимание и поддержка – вот что питает любовь, и часто она зарождается там, где мы меньше всего ожидаем.

Кира

Если любовь – это когда ждешь каждой новой встречи с человеком, то, несомненно, эта зима принесла мне любовь. Рядом с Денисом я чувствовала себя такой легкой, такой счастливой. И хотя свободного времени за учебой, мамиными адвент-календарем и встречами с Денисом не оставалось, меня впервые в жизни не беспокоила такая загруженность.

– Ты опять испортил лист, – мама Полина недовольно покачала головой, посмотрев на работу Антона.

Сегодняшний адвент включал вырезание снежинок и других самодельных украшений. Тут мне оставалось лишь самодовольно ухмыляться: в вырезании снежинок Антон определенно был плох и проигрывал. Так же, как скоро проиграет и в их споре по поиску любви.

Демонстративно закончив вырезать снежинки по мотивам «Игры Престолов», я развернула их и принялась принимать похвалы своим талантам. Антон сначала притворно надулся, после чего присоединился к восхвалениям.

– Зима опять не придет в Петербург, смущенная твоими талантами! – пафосно произнес он, после чего все мы рассмеялись.

– Вырежи хотя бы елочки, – дала ему мама готовый трафарет.

– Да, мэм. Как скажете, мэм.

Он с готовностью схватился за ножницы, но вскоре его взгляд остекленел: рукоделие навевало на него тоску.

– Как продвигаются ваши дела с Денисом?

– Превосходно! Мы…

Вот опять! Я запнулась, не договорив. Обычно я бы сразу написала Антону: я впервые целовалась! Это было замечательно, но и немного непонятно. Глупо или нет, но я ожидала фейерверков, словно один поцелуй мог дать мне точный ответ, любовь это или нет. Но я не могла сказать, что мне не понравилось, целоваться определенно было приятно, и весь вечер после я не могла перестать счастливо улыбаться.

Антону же ничего не написала. Да и сейчас понимала, что не могу с ним поделиться. Я не знала точно, что меня останавливало, может, мне казалось, что это слишком личное? Да, мы лучшие друзья, но это не обязывает нас делиться абсолютно всем. А еще, возможно, у меня было ощущение, что Антон втайне не одобрял Дениса. Мне не хотелось, чтобы он спугнул мое зарождающееся чувство любви.

– Каждый день после пар мы идем в кофейню, делаем домашку вместе, – произнесла я.

Честно говоря, у Дениса была одна черта, которая меня если не раздражала, то царапала. Очень часто он заканчивал предложения вопросительным «да?», а еще я не могла отделаться от ощущения, что с Антоном было намного смешнее. Вот только почему я вообще начала их сравнивать? Это было некрасиво и неуважительно с моей стороны. Никто же не сравнивает лучшую подругу со своим парнем?

Я поймала широкую улыбку Антона, и настроение мгновенно улучшилось. Мне даже стало стыдно за свои мысли: Антон никогда не принижал моих интересов. Он был богом поддержки, говорил, что нужно пробовать новое, чтобы лучше узнать себя. Если же ему было что-то неинтересно, например, ходить со мной в магазины лего, он прямо говорил, что ему скучно. Взамен и мне не навязывал, если меня что-то утомляло. Даже сам спор по поиску любви поддержал не потому, что сам уж так мечтал влюбиться, а потому что знал, что мне нужна мотивация.

– Ты влюбилась? – он склонился ко мне, тихонько спрашивая, чтобы мамы не услышали.

Я резко подняла голову, и наши лица оказались в миллиметре друг от друга. Раньше бы я не обратила на это внимание, но, сейчас, поймав его серьезный взгляд, отчетливо ощутила его в своем личном пространстве. Отметила вдруг, что он выше меня почти на голову (давно он так вырос?), отметила широкие плечи и неизменно приятный аромат, который исходил от него. Даже немного закружилась голова от нашей близости. Мне нужно лишь привстать на цыпочки – и наши губы встретятся.

– Не знаю точно, – я резко опустила голову. – Никогда раньше не влюблялась. Но я определенно жду каждой встречи с ним.

А с кем я больше ждала встречи? С Денисом? Или на самом деле каждый раз после этих встреч я знала, что смогу, наконец, отдохнуть в компании Антона?

– Ты разберешься, – улыбнулся он лишь губами, и сразу же отошел от меня, завязав разговор с нашими мамами.

Антон

Снежок прилетел мне в лицо, и я картинно раскинул руки, падая в сугроб и притворяясь поверженным.

В кулаке я зажал ответный снаряд, собираясь одарить им Киру, но вместо ожидаемой встревоженности за мое здоровье, она просто вывалила охапку снега на меня. Такого я, конечно, стерпеть не смог, поднимаясь с ревом раненого медведя. Кира побежала от меня, но я уже схватил ее в объятия и повалил в снег.

Разумеется, все это было частью нашей новогодней миссии. Мы вчетвером выехали в Ленинградскую область на два дня на базу отдыха, чтобы проникнуться ощущением зимы после бесснежного и дождливого Питера. И должен заметить, идея была восхитительная!

– Нечестно! – недовольно воскликнула она.

– А что честно? – засмеялся я ей в лицо.

– Когда я побеждаю, конечно.

Мне опять прилетел влажный комок снега в лицо, и я отстранился, начав стирать его с лица. Следующая фраза Киры застала меня врасплох.

– Видела, вы вчера с Женей выложили совместную фотку в сториз! Выглядите очень мило и подходите друг другу!

– Спасибо, – ответил я, не поднимая взгляда.

Настроение внезапно испортилось. Мне не нравилась ее поддержка, не хотелось слушать, как я чудесно с кем-то смотрюсь. Тем более что, кажется, ни разу не слышал от нее подобного за все прошлые годы. Женя и правда была потрясающей девушкой: выразительные карие глаза, нежная улыбка… И она определенно была личностью: у нее было свое мнение на что угодно. Мне бы уже давно следовало предложить ей встречаться, позвать на настоящее свидание, но я ходил вокруг да около. Звал на кофе, погулять, сходить на новогоднюю ярмарку, но дальше флирта не заходил.

– Ты уже влюбился? – спросила Кира. Я увидел в ее взгляде легкую тревогу.

– Боишься проиграть? – хмыкнул я.

– Тебе зеленые волосы пойдут больше, чем мне отсутствие оных.

Я лишь загадочно улыбнулся.

– Женя классная, – ответил я, давая понять, что больше не хочу обсуждать эту тему.

– Твой имбирный домик, давай признаем, выглядит нелепо, – рассмеялся я, глядя на попытки Киры склеить чудовищно неровные коржи во что-то, хотя бы отдаленно напоминающее каркас дома.

– Кто бы говорил, – обиженно пробормотала Кира, покосившись на мой почти идеальный домик.

– Говорю это я, Антон, – ухмыльнулся я и захватил горсть разноцветных конфетти для украшения.

Рядом с Кирой я заметил еще и имбирные печенья, украшенные по-новогоднему. В них она вложила явно больше усилий, чем в наш адвент.

– Печеньки! – радостно потянулся я к ним, но Кира легонько хлопнула меня по руке.

– Эй, не трожь! Это для Дениса. Мы завтра идем в Летний сад. Возьмем кофе в термосах, печенье, и будем болтать.

На лице Киры появилось мечтательное выражение, и я невольно заулыбался. Я легко мог себе представить, как она садится на зеленую скамейку Летнего сада, говоря, что у нее устали ноги. Шапка у нее слегка нависла прямо на глаза, потому что до этого мы много смеялись. Я наливаю ей кофе из термоса, она достает украшенные печенья. Я убираю с ее щеки снежинку, которая особенно не вовремя упала, затем мы…

– Что? У меня что-то на лице? – Кира принялась вытирать губы, а я на секунду удивился, что мы вовсе не в Летнем, а все еще у меня дома делаем имбирные домики.

Картинка в голове была настолько реалистичной, что у меня учащенно забилось сердце.

– Ты уже все убрала, – голос мой прозвучал скрипуче.

Что-то во мне как будто треснуло. Откуда эти мысли? Почему я хотел оказаться на месте Дениса больше, чем услышать еще одно ласковое «Антон» от Жени?

Еще недавно я описал бы любовь, как страстную яркую вспышку, а сегодня вдруг подумал, что не хочу никаких вспышек, хочу греться о непотухаемый огонь, который разгорается подле Киры сильнее с каждым днем.

Нет, это какие-то сентиментальные глупости. Я не собирался терять дружбу с Кирой, поэтому намерен влюбиться в Женю. С сегодняшнего дня буду трудиться над этим еще усерднее.

4

Любовь невозможно обмануть. Если кто-то постоянно в твоих мыслях, возможно, это потому, что сердце уже сделало свой выбор. И этот выбор оказывается самым верным, хотя и неожиданным.

Кира

Двадцать четвертого декабря наступил День Икс, День Катка. Наступил намного быстрее, чем мне бы хотелось, напоминая, что до Нового года осталось всего ничего.

Вшестером мы собрались на Елагином острове, и наши мамы уже обменивались приветствиями с Женей и Денисом.

– Очень приятно с вами познакомиться, – улыбнулась мама.

– Ох, такой вечер! – произнесла мама Арина. – Кажется, что в воздухе разлилась…

Мы с Антоном агрессивно уставились на маму, и она рассмеялась, явно наслаждаясь возможностью нас поддразнить. Разве не для этого заводят детей, чтобы потом посмеиваться, намеренно ставя их в неловкое положение?

– Ладно, катайтесь! Мы скоро к вам присоединимся, – получив свою порцию веселья, мамы ретировались, чтобы дать нам личное пространство.

– Какой у тебя размер? – повернулся ко мне Денис, и на мой вопросительный взгляд продолжил. – Тебе нужны коньки?

– У меня свои, – ответила я, – Мама очень серьезно относится к спорту.

– Тогда пойду возьму себе, – улыбнулся он, наклоняясь ко мне и целуя мимолетно в губы. – Антон?

Тот кивнул, и, узнав размер Жени, последовал за Денисом к прокату.

Мы с Женей остались наедине, и я испытала некоторую неловкость. Я и раньше встречалась с девушками Антона, но внезапно поняла, что никогда не пыталась с ними сблизиться. Возможно, я подсознательно не ждала, что они задержатся в его жизни. Теперь же все было иначе, и я должна была постараться ради Антона.

– Как ты…

– Ты…

Мы с Женей заговорили одновременно, и тут же рассмеялись.

– Вы же давно дружите? – спросила Женя, и я кивнула.

– Лет пятнадцать.

– Расскажи какую-то интересную историю об Антоне? Что-нибудь, прямо характеризующее его?

– Ты по адресу, – усмехнулась я. – Я знаю миллион историй. Ммм, какую бы выбрать.

Я на мгновение задумалась.

– О, моя любимая! Однажды нас позвали участвовать в фестивале в проходке косплеев… Мы не отказались, потому что у нас правило: всегда пробовать новое…

Женя меня вдруг перебила.

– Нет, а что-нибудь из реальной жизни? Повседневной? Не из баловства?

Я впала в ступор. Баловства? Разве это не есть жизнь? А что тогда реальная жизнь? Я попыталась вспомнить какие-нибудь истории, которые можно считать реальной жизнью, и как назло, все, что шли в голову, были связаны с тем, как мы решили попробовать что-то новое…

– Антон очень внимательный, – наконец, с облегчением я выдохнула, придумав, что рассказать. – Он всегда дарит мне и мамам небольшие подарочки. Без привязки к празднику. Например, не так давно он поздравил меня с годовщиной, как перестала есть баклажан, – я невольно засмеялась. Год назад у нас случилось соревнование: приготовить и перепробовать все блюда из баклажана. Меня стошнило в конце, и я уже год не могла видеть этот овощ. Саму предысторию решила не рассказывать, не будучи уверенной, считается ли она серьезной. – Подарки могут быть небольшие: цветок, открытки, стикеры – что-то для поднятия настроения. Антон умеет создать хорошее настроение вокруг себя.

Женя кивнула и улыбнулась.

– Это я уже заметила. Он и правда очень мил.

Ура! Я прошла для Антона экзамен! Пусть не благодарит. Или вернее, наоборот, пусть благодарит.

Хотя, по правде говоря, я невольно задумалась, что если Антону придется заниматься только «реальной» жизнью, что бы это ни значило, то он, наверное, зачахнет. Наши мамы развили в нас любопытство к окружающему миру, стремление его познавать. Да, мы могли жаловаться и ныть, когда мамы в очередной раз выдумывали нечто эдакое, но правда была в том, что мы вообще-то отлично проводили время.

Антон

Я редко чувствовал себя неловко в компании малознакомых людей, но когда мы остались с Денисом наедине, то повисло тяжелое молчание. В другой ситуации я бы завязал разговор первым и попытался подружиться, но сейчас абсолютно не хотелось. Даже как будто наоборот, хотелось, чтобы Денис поскорее укатился из моей жизни. Но эти мысли я запирал на замок и прятал подальше в голове, ведь они не делали меня плохим лучшим другом.

Нет, я не ревновал, конечно, просто Денис мне не нравился. Он был невеселый, серьезный. Рядом со мной Кира постоянно смеялась, а рядом с ним все больше молчала и слушала его, влюбленно разглядывая. Что, кстати, было совсем не похоже на Киру. Надо мной она всегда подшучивала.

И, может, у меня просто хорошая интуиция, и Денис какой-то подозрительный? Я кинул быстрый взгляд на него, чтобы найти какие-то признаки того, что я прав. Признаки не находились.

Денис же явно не подозревал о моих душевных муках и излучал дружелюбие.

– Вы дружите с детства, да? – он непринужденно завязал разговор.

Я кивнул, надеясь, что этого будет достаточно в качестве ответа.

– Расскажи мне какую-нибудь смешную историю, да?

Не очень-то мне хотелось делиться с ним смешными историями, однако те вдруг сами стали всплывать в голове, напоминая памятные открытки, хранящиеся в самой важной шкатулке. Мои губы против воли расползлись в улыбке.

– Как-то мамы отправили нас за клюквой. Мы были мелкие, и нам выдали по небольшой корзинке, чтобы мы тоже собирали. В итоге Кира собрала лягушек и упрашивала взять их всех жить домой.

– Она любит животных?

– Кира любит животных и двухмерных персонажей. Чем более странных, тем лучше. Однажды в парке мы встретили Лунтика, и я до сих помню, как она и его пыталась утащить домой, ревя просто безудержно. Человек в костюме ужасно растерялся, и даже, кажется, был готов пойти с нами, лишь бы она успокоилась.

Денис с явным интересом кивнул, и меня это воодушевило.

– Когда нам было уже восемнадцать, мы отправились делать татуировки. Однако Киру хватило лишь на одну точку, что не мешает ей до сих пор бахвалиться ею.

Я невольно фыркнул.

– Когда нам было 11, мы хотели попасть на фильм 16+. Кира подошла к женщине и заставила ее притвориться нашим опекуном. Сначала та отказалась, но Кира начала ее шантажировать, заявив, что всем скажет, что она отобрала у нас Сникерс. Не думаю, что женщину напугала угроза, скорее она впечатлилась находчивостью. О, нет! Самое смешное! Обрати внимание, что Кира смеется беззвучно, она просто открывает рот, как рыба. Или начинает колотить по руке во время смеха. У меня синяк только и успевает…

Наткнувшись на взгляд Дениса, я вдруг понял, что увлекся.

– Прости. Мы просто столько лет знакомы, что сложно выбрать одну историю. Надеюсь, я тебя не отпугнул?

Хоть бы отпугнул. Покажи, что ты недостоин ее.

Денис покачал головой.

– Похоже, с ней весело.

– Ага, – кивнул я, и в сердце опять екнуло. Если Денису с Кирой будет весело, то где мое место в этой истории?

– Да, Кира самая классная, нет больше другой такой девушки.

И только поймав его взгляд, я вдруг понял, что ляпнул.

– Считай, что это разговор старшего брата с тобой. Не обижай ее, – я попытался неловко отшутиться.

Ха, пусть только попробует ее обидеть!

Денис уткнулся в телефон, а я вновь вернулся к своим мыслям.

Ведь я и правда это чувствую? Кира самая классная, такой больше нет. Я не врал, она была особенной. И особенной для меня.

Я кинул взгляд в сторону, где нас ждали девушки. Женя чему-то смеялась, и я почувствовал себя ужасно. Еще никогда я не был в таком смятении и еще никогда не чувствовал себя настолько несчастным.

Кира

Уже на катке выяснилось, что Женя и Денис не слишком хорошо держатся на коньках. И если Женя благополучно начала учиться у Антона, то я чувствовала себя не в своей тарелке рядом с Денисом. Его заметно смущало, что он хуже меня. Однако мне не хотелось притворяться, что не умею кататься на коньках, лишь бы он почувствовал себя лучше. Если он не сможет ценить мои сильные стороны, то в чем тогда суть отношений? В притворстве ради эго другого человека? Ну, нет. Я, может, никогда не влюблялась, но все равно знала, что это не любовь.

Следующий час или даже два мы едва навернули два круга. Денис зачем-то без конца рассказывал, как он хорош в боулдеринге, но я и сама это видела. А неумение кататься на коньках меня не беспокоило. Все же с чего-то начинали?

– Может быть, кружочек на скорость? – Антон с Женей появились рядом с нами.

От облегчения я едва не бросилась ему на шею. Однако он так счастливо улыбался, что я поняла, что они с Женей отлично проводили время.

Возможно, мне стоило отказаться из вежливости, но мне очень хотелось, наконец, покататься на коньках, а не просто походить.

Женя, заметив мой сомневающийся взгляд, тут же подбодрила.

– Поезжайте.

Я вопросительно посмотрела на Дениса.

– Может, просто покатаемся в свое удовольствие? Никуда не торопясь, да?

Я, почему-то ожидавшая, что он согласится, слегка смешалась.

– Да, конечно.

Но Женя отвлекла Дениса.

– Давай немного передохнем? Будем наслаждаться моментом. А ребята пусть прокатятся кружок-другой.

Мне показалось, или это была пассивная агрессия? Может, быстрый темп на катке – для нее недостаточно серьезно? Впрочем, наверное, я придираюсь.

Уже после одного круга с Антоном я выкинула из головы эти мысли и, наконец, начала получать удовольствие от этого вечера. Мы решили посоревноваться на время, кто больше успеет сделать кругов за десять минут. Антон ожидаемо загорелся идеей. Десятью минутами, впрочем, наше соревнование не ограничилось.

Уже дома я вдруг четко поняла, что время с Денисом тянулось. То, что мне показалось парой часов, на самом деле заняло всего сорок минут, а с Антоном час пронесся как десять минут.

Даже я понимала, что любовь вряд ли так работает.

5

Любовь не всегда проходит безболезненно. Бывают ссоры и разногласия, ведь мы разные люди. Однако, когда мы готовы вместе бороться за то, что у нас есть, когда мы бережны к чувствам другого даже в ссоре, это и есть любовь. И после конфликта она становится лишь сильнее.

Кира

Двадцать пятого декабря мы украшаем елку. Это традиция.

Небольшое изменение в этом году: ради соревновательного духа мы разбились на парочки. Мамы украшали елку в доме Антона, а мы – у нас. Конечно же, чтобы потом решить, чья елка получилась лучше.

– Тебе не кажется, что все эти соревнования уже начинают быть занудными? – задумчиво спросила я, разматывая гирлянду с фонариками.

На самом деле я радовалась, что у меня была уважительная причина не встречаться с Денисом.

Я уже начала сомневаться в том, что чувствую: влюбилась ли я в Дениса или просто хотела выиграть спор с Антоном? Да, я безусловно пылала какими-то чувствами к Денису. Мне нравились поцелуи, нравились его объятия, просто… была вещь, в которой я не хотела себе признаваться: встреч адвент-календаря я ждала больше.

А еще я не могла отделаться от ощущения, что улыбка Антона вызывала во мне больше чувств, чем поцелуи с Денисом. Она казалась мне одновременно всем: в ней были осень и зима, и весна, и лето – все сезоны, что мы встретили вместе. В ней были годы нашего смеха, в ней была моя уверенность в завтрашнем дне. Мимолетной улыбки мне хватало, чтобы почувствовать себя уютно где угодно, а полноценной, предназначенной мне, хватало, чтобы не искать больше ничьих улыбок.

И это было абсолютно душераздирающе. Что если я никогда не влюблялась, потому что уже была все это время влюблена в лучшего друга?

Я никогда еще не чувствовала себя бо́льшей лицемеркой.

И что еще хуже, у меня было чувство, что я одновременно теряю любовь и дружбу. Впервые я не обсуждала свои сомнения и переживания с Антоном. Да и как я это скажу: знаешь, возможно, Денис мне не подходит, потому что я люблю тебя.

Даже наоборот, я не могла остановиться, чтобы перестать рассказывать только хорошее о Денисе. Возможно, потому что у них с Женей все шло действительно хорошо, и мне от этого было больно? Ведь я сама предложила этот спор. И проиграла в нем нечто большее, чем волосы.

– Денис твой зануда тот еще, конечно, – вдруг сказал Антон, повесив игрушечный конек на елку.

Я подняла голову и пораженно уставилась на него.

– В смысле?

Мне послышалось? Еще никогда Антон так открыто не выражал недовольство моими знакомыми. Да, возможно, я сама сомневалась в Денисе, но это должно быть мое решение.

– Тебе так не показалось? – Антон словно бы удивился. – Все разговоры только о нем и его достижениях на тренировках. Да и еще не хотел давать тебе покататься на коньках. Если бы Женя не вступилась вчера…

Ах, вот как. Идеальная Женя, которая живет реальную жизнь, заступается за других девушек, а у меня Денис, который думает только о себе?

Хотелось бы думать, что Антон думает о споре, но нет, все было намного хуже. Он был уверен в своей правоте. Был уверен, что у него будет счастливый Новый год, в то время как я буду одна. Хуже, чем одна. Буду смотреть, как Антон с Женей обнимаются и находятся на седьмом небе от счастья.

– Не все могут стоять на коньках, – я резко оборвала его.

– Да я не об этом…

– И он хотел провести больше времени со мной, разве это странно или плохо? Я интересная, умная, привлекательная…

– Разумеется, это так, – Антон прекратил вешать игрушки и уставился на меня. – Я же об этом и говорю, ты слишком хороша для него.

– Говорит кто? Мудрейший Антон?

– Говорю я. Свое мнение.

Антон явно начал злиться. Ни разу он так раздраженно не смотрел на меня. Не считая, может, в детстве, когда сломались его роликовые коньки, а я дразнила, наматывая вокруг него круги на своих целеньких.

– Тогда у меня тоже есть мнение. Женя, знаешь ли, тоже…

Я запнулась, потому что принижать других девушек было не в моих правилах. То, что у Жени были другие интересы, не делало ее хуже. Но как она выдержит маму Арину, да и самого Антона? Если большая часть его жизни ей кажется баловством?

– Безупречная, – хмыкнул Антон, явно получая удовольствие от того, что мне не к чему придраться.

Я пожала плечами.

– Просто не в твоем вкусе.

– О, ты разбираешься в моем вкусе?

Елка не была даже украшена наполовину, и в этот момент показалась мне отражением нашей дружбы. Если мы ее сейчас не доукрасим, то между нами все кончено, и останутся только опадающие иголки. Я начала отчаянно наматывать гирлянду на елку.

– Я с тобой дружу всю свою сознательную жизнь, – возможно, мне стоило промолчать, но я не могла остановиться. – Уж конечно разбираюсь в твоих вкусах.

– Да, и в кого я был влюблен в 12 лет? – резко спросил он.

Я сосредоточилась, не желая проигрывать эту битву, а затем победно воскликнула.

– В Железного человека, – самодовольно сказала я. – Твой вечный идеал.

Антон не смотрел на меня, доставая очередную игрушку из коробки, однако вместо того, чтобы повесить ее, он положил ее обратно.

– В тебя. И знаешь что, мисс знаю-тебя-как-облупленного, ты не только этого не заметила, но еще и на мое признание в любви ответила, что тебя тошнит от клише про друзей, которые потом влюбляются. В настоящей дружбе, – тут он меня передразнил, и я невольно отшатнулась, – парень никогда не опустится до чувств к подруге.

Я вдруг вспомнила этот разговор. Да, Антон тогда и правда сказал, что я ему нравлюсь. Ни на секунду я тогда не подумала, что это настоящее признание. Ведь он лучший друг, все равно что брат.

– Ты… – я сосредоточилась не на признании, а на второй части. – Если хотел признаться, мог сделать это очевиднее. Еще обвини меня, что я тебя зафрэндзонила.

Наверное, это было жестоко, но почему-то мне хотелось защищаться.

Антон молчал.

– Зачем ты это говоришь мне сейчас? – спросила я, наконец пытаясь осознать, что он был в меня влюблен.

– Я не знаю, – Антон покачал головой. – Это в любом случае в прошлом.

Меня словно огрели мешком по голове. В прошлом.

Мы молча вернулись к украшению елки, и я чувствовала, как моя любимая часть новогоднего праздника становится худшим воспоминанием этого года. Хотелось плакать, хотелось, чтобы он ушел, хотелось, чтобы он меня обнял.

– Ты придешь с Денисом на Новый год?

Почему он это спросил? Антон не смотрел на меня.

– Да, – запальчиво сказала я, хотя совершенно точно не собиралась встречаться с Денисом.

– Только чтобы победить? – теперь вскинулся он. – Я не прав в остальном, может, но я не думаю, что ты в него влюблена…

– За кого ты меня держишь? – искренне возмутилась я. – За лицемерку?

– Я домой, – Антон внезапно вернул игрушки в коробку.

Он недолго постоял, после чего ушел. Елка выглядела осиротевшей.

Антон

Я чувствовал себя полным придурком. Так много всего наговорил, и все было абсолютно незаслуженно. Зачем я ей сказал о своей влюбленности? Чтобы что? Да, я и правда до 14 лет невероятно сох по Кире. Но ведь это была моя проблема? Зачем я все это вывалил на Киру?

Кира же… С чего начать? Она всегда была для меня чем-то большим, чем просто подруга. Даже когда мне удалось убедить себя, что это не так. Ее искренность, остроумие, ее удивительное умение видеть меня настоящего – все это делало ее особенной.

С Кирой я всегда мог быть просто собой. Она была со мной одинаково честной и в моменты триумфа, и в трудные периоды жизни. Она никогда не судила меня, и я отвечал ей тем же. Вместе нам удалось создать нечто большее, чем дружба. Может, даже нечто большее, чем любовь. Мы с Кирой смеялись, обсуждали будущее или просто молчали вместе, окружили друг друга теплом, принятием, пониманием, никто не мог прорваться в наш пузырь близости, никто не мог бы его понять. Мы приходили друг к другу, чтобы каждый день становился лучше.

Любовь к Кире росла одновременно со мной. Из глупой мальчишеской влюбленности она созрела в нечто более взрослое. Сейчас, шагая по все еще дождливому, даже 25 декабря, Петербургу, я как никогда сознавал, что именно Кира всегда была и будет тем человеком, с которым я хочу делить свои радости и горести, успехи и неудачи.

Я вдруг остановился.

Эти мысли придали мне решительности. Кира жила в моем сердце, душе и мыслях без арендной платы двадцать четыре на семь. И поэтому я не мог ее так просто потерять, да еще из-за глупой ревности.

Я сделаю ей самый лучший подарок на Новый год, и даже если она будет с Денисом… Я поддержу ее выбор.

С Женей не пришлось расставаться, потому что мы и не встречались, я лишь ей написал, что буду очень занят, и, кажется, она все поняла. Сам же я занялся лучшим подарком на свете: ненавистным мне рукоделием, а точнее, скрапбуком, где собирал все наши лучшие воспоминания. После такого она точно меня простит. О большем я решил не мечтать.

И не мечтал до 31 декабря, когда уже на пути к заказанному на Новый год ресторану мама не сообщила мне, что Кира решила остаться одна дома. Сердце у меня учащенно забилось.

Я точно знал, что надо делать.

6

Истинная любовь кроется в деталях. Какой она предпочитает чай, какой у нее любимый рингтон для будильника, как поднять ей настроение за пять минут. Если мы посмотрим на знакомого человека с нового ракурса, мы можем увидеть в нем то, что раньше было скрыто.

Кира

На Новый год у нас был забронирован столик в ресторане. Еще одна наша традиция, которую в этом году я собиралась пропустить. Вчера я еще сомневалась, но когда случайно увидела, что Женя выложила серию фото с подписью «мой декабрь» и там было фото с Антоном, то окончательно передумала.

С Денисом я рассталась (если можно считать, что мы встречались), а любоваться на счастливого Антона с Женей мне совершенно не хотелось. Осознание, что я люблю его, обрушилось на меня лавиной, ураганом. Я не знала, что делать с этой информацией, но понимала, что точно не могу поддержать его с Женей. Даже если он когда-то смог переступить через свои чувства ради нашей дружбы, то я точно не смогу. Теперь мне нужна была не половина Антона, а он целиком.

Может быть, спустя время, но не сейчас.

– Милая, я переживаю, что ты будешь грустить. Может, мне остаться? – в сотый раз спросила меня мама.

– Мааам, я правда в порядке. У меня куча еды и фильмов, мне буквально никто больше не нужен.

Мама тяжела вздохнула. Она, конечно, понимала, что это как-то связано с Антоном, но ей хватило такта не выспрашивать подробности.

Убедив маму еще раз, что все у меня замечательно, я закрыла за ней дверь, после чего взяла миску оливье, включила рождественский фильм и уселась на диван.

Не столько я смотрела новогодний фильм, который знала наизусть, сколько заливалась слезами и чувствовала себя одинокой. Мне казалось, что никогда-никогда я уже не найду свое счастье.

Жалость к себе прервал звонок в дверь. Мама все-таки вернулась?

Я с легким раздражением соскочила с дивана, мне и правда нужно было это время наедине с собой.

Отворив дверь, я едва не закрыла ее от неожиданности обратно.

Антон.

Он стоял передо мной в расстегнутой куртке, с красными от холода щеками и совершенно по-домашнему взъерошенными волосами.

Сделав шаг в квартиру, он распахнул руки для объятий, глядя на меня с таким горячим теплом и сожалением, что я тут же бросилась к нему в объятия, позорно заливаясь слезами еще больше.

Антон крепко прижал меня к себе.

– Я люблю тебя, Кира. Любил тебя всегда. Глупо с моей стороны было думать иначе. Наивно было даже предположить, что я смогу избавиться от тебя в своем сердце. Прости, что согласился на этот глупый спор, прости, что был таким придурком. Я ревновал, пытался быть выше этого и одновременно вел себя очень жалко. Я просто хочу быть с тобой. Каждый день с тобой, хочу, чтобы мы продолжали делать вместе имбирные домики, вырезать снежинки, соревноваться на коньках, не дожидаясь никого… Я хочу разделить с тобой все новое, что нас ждет, хочу вместе с тобой узнавать, кто я, и хочу меняться рядом с тобой.

Я подняла заплаканное лицо к нему, в его глазах было столько нежности.

Не правда ли, говорят, что иногда только потеряв что-то, осознаешь, как это ценно? За последнюю неделю без Антона я поняла, почему никогда не влюблялась и не мечтала о любви. Зачем? Ведь рядом со мной уже был тот, кого я любила всей душой.

– Я тоже очень хочу быть с тобой, – горячо ответила я. – Я люблю тебя.

И тогда подумала: Любовь – это про совместные планы и мечты, про новые начинания и взаимную поддержку. Новый год – символ нового начала, и этот Новый Год для меня стал лучшим началом: многолетняя дружба превратилась в любовь.

И я уже сейчас знала: все у нас будет в порядке, потому что музыка наших душ всегда играла в унисон.

И наш поцелуй показался мне ярче новогодних фейерверков.

Любви все чудища покорны. Сора Наумова, Мария Дубинина, Светлана Волкова,

– «Если и есть в этом темном и ужасном мире ангелы, то она – точно одна из них! Когда я смотрю на ее лицо, загадочную полуулыбку, моя душа наполняется спокойствием и умиротворением…»

Повисла долгая пауза, наполненная недоумением вперемешку с нарастающим весельем. Не моим, разумеется. У меня только что стало на один повод для грусти больше.

– Студент Хансен, это явно не эссе по подвидам мутации, – безжалостный мэтр Ллейшах ядовито ухмыльнулся и бросил листок мне в лицо, и тот медленно спланировал на не очень, скажем прямо, чистый пол. Сквозняк из окна подтолкнул его прочь от кафедры, где я покрывался холодной испариной от страха и стыда, несмотря на духоту в аудитории, переполненной самыми разнообразными монстрами… то есть студентами, конечно, я хотел сказать, студентами.

– Хансен, чудила, ты снова отжег! – хохотнул оборотень Сережа и высунулся в проход, чтобы подобрать свидетельство моей глупости.

– Не трожь! – Я рванулся вперед, но был остановлен хвостом мэтра. Он у него был всем на зависть, если, конечно, вы хоть раз мечтали переродиться в нага. Я лично – нет, потому что змей откровенно побаиваюсь, особенно когда они меня вот так вот держат за горло этим самым своим хвостом.

– У нас здесь не урок стихосложения, а практикум по мутагенам! – прошипел Ллейшах, высунув язык, с которого сочилась темная субстанция. Знать не хочу, что это и насколько ядовито. – Еще разговоры будут? Или приступим, наконец, к практике? Могу показать, что бывает с неосторожными идиотами на примере принудительной мутации.

Оборотень рыкнул, но сел на место, а я поспешно подхватил бумагу, скомкал и, едва выпутавшись из чужого хвоста, сунул в карман.

Вы спросите, как так вообще вышло, что мое любовное послание попало на стол к преподавателю? О, это еще не самая страшная напасть из тех, что приключаются со мной буквально по десять раз на дню. Дело в том, что я неудачник, и это не раса и не классификация существ. Это образ жизни. Вообще-то среди арахн, вампиров, банши и прочих жутких товарищей нашей Академии я был всего лишь скромным незаметным метаморфом. Все во мне было невзрачным, угловатым и некрасивым – и даже смерть этого не изменила, только разнообразила список и градус моих косяков. Вчера я так замотался на полигоне, что про дурацкое эссе вспомнил уже к вечеру, быстренько переписал основы из трактата и сгреб все это со стола, а утром сдал лаборанту, даже не проверив. Да, Отто Хансен, ты совершенно конченый случай…

Пока брел на свое место, по аудитории прошелся легкий шепоток, девушки обсуждали какую-то новую сплетню, а я боялся посмотреть в их сторону. Ведь среди них сидела и она, та, что вызывала во мне все эти яркие, но определенно безответные чувства. Ведь она… Она такая…

– Слышь, хлюпик, ты на кого пасть там раскрыл только что? – оборотень повернулся ко мне и угрожающе провел пальцем по шее. Я споткнулся и едва не приземлился мимо лавки.

– П…п… прости.

– Тебе конец, чудила. Я тебя на лоскутки…

– А вот и первый доброволец, – радостно перебил мэтр, кончиком хвоста поманив Сережу к кафедре. Тот мигом присмирел, послушно встал и поплелся к Ллейшаху, а я выдохнул с облегчением – на ближайшую пару дней спасен, а когда волк выйдет из лазарета, там и посмотрим. У нас все с первого курса знают, что после практикума Ллейшаха своими ногами уходят три процента учащихся.

– Студентка Сантус, формулу! – приказал преподаватель, оплетая хвостом яростно вырывающегося оборотня.

Вызванная к доске девушка быстро чертила символы куском мела, а я любовался ее идеальной линией плеч, движением изящной кисти, блеском длинных серебристо-зеленых волос…

Мирия Сантус. Самая красивая девушка в Академии Небытия – месте, где все мы, однажды почившие, получали шанс стать уже, наконец, кем-то достойным. Правда, на Темном факультете все достоинства надежно скрывались под экстравагантной и нередко неприглядной формой. Однако, в отличие от остальных представительниц прекрасного пола на нашем факультете, Мирии не досталось странных ушей, хвоста или лишней пары ног – она была сиреной и могла с помощью голоса повелевать чужим разумом. Восхитительно прекрасна и недоступна для такого, как я, средненького метаморфа, только и умеющего, как трансформировать свое тело, чтобы оставаться как можно более незаметным.

– Земля вызывает Отто Хансена! Вернись в реальность! – громким шепотом позвал меня сосед, и я, очнувшись, похолодел от пристального взгляда препода. Он молчал, но с него станется просто из вредности прилюдно объявить, кому я посвящал те строки. Кажется, мне хватило тупости неоднократно упомянуть ее имя в письме.

– Да, мэтр? – проблеял я, подозревая, что он чего-то еще от меня хочет.

– Преобразуй себе хвост и держи ему ноги, – велел Ллейшах. – Чем его кормят вообще? Удобрениями?

Сердце ухнуло вниз, запуталось в кишках и провалилось туда, где ему самое место, – в пятки. Все, даже лазарет меня не спасет! Если сейчас сдвинусь с места, мне крышка. Если не сдвинусь, судя по взгляду мэтра, тоже. Провожаемый злорадными смешками добрых сокурсников, я сделал так, как просил преподаватель. Трансформации давались уже достаточно легко, ноги превратились в змеиный хвост, и теперь Сережа напоминал сосиску в тесте, плавно закрученную зеленоватыми полосками змеиной плоти. От этого сравнения мне стало смешно, но ненадолго, потому что Сережа при виде моей улыбки задергался вдвое сильнее.

Вдруг Мирия наклонилась к оборотню, из-за завесы ее волос я не увидел, что она делала, но мохнатый расслабился, и держать стало гораздо проще.

– Молодец, девочка! Далеко пойдешшшь, – прошипел мэтр и смешал порошки на листе по формуле, пахнуло озоном, и сухие ингредиенты стали мерцающей ртутной лужицей.

– Ложечку за папу, ложечку за маму, ложечку за ректора, чтоб он подавился на обеде… – приговаривал Ллейшах, осторожно вливая зелье в оборотня. Сначала ничего не происходило, но не прошло и минуты, как оборотень рванулся из наших пут так, что меня отнесло в сторону и припечатало головой об кафедру.

Нагу повезло больше, его просто немного сдвинуло к окну.

– А теперь самое интересссссное, – прошипел он и отпустил волка на свободу. А это, на минуточку, уже не серенький волчок, а громадная зверюга со светящейся гривой и клыками с мой локоть. В аудитории разом стало слишком тесно.

– Урррою! – рыкнул Сережа и бросился на меня.

А что я? Мне еще рано опять умирать! Отрастив себе ноги как у кузнечика, я ласточкой перелетел через кафедру, бросившись к выходу из аудитории, напрочь забыв, что здесь я не один и у двери теперь целая толпа, стремящаяся покинуть опасное место.

Значит, остается запасной вариант.

– Простите, мэтр! – крикнул я.

Второй прыжок, а затем, как следует оттолкнувшись от спины Ллейшаха, я вылетаю в окно. Благо сегодня лекция на первом этаже, иначе никакой метаморфизм не спас бы меня от перелома конечностей. А если я не буду сейчас бежать изо всех сил, то и не спасет! Разъяренный волк, разодрав кафедру в щепки, кинулся за мной, по пути снеся преподавателя. Чертово зелье сделало из него идеальную машину для убийства, и прямо сейчас она собиралась отточить навыки на мне!

Вариантов для спасения оставалось немного: волк бегает как олимпиец, но, к счастью, вроде бы не умеет летать, так что либо ректорат, либо метеобашня. И, кажется, в ректорат я уже не успеваю.

– О, Серега, кажется, блоху ловит! – схохмил кто-то из первокурсников. Но мне было не до смеха, по сумасшедшей траектории я упрыгивал от верной смерти в когтях оборотня. Учебный корпус стремительно отдалялся, как и остальные постройки, а вот спасительная башня была совсем рядом… Но тут сила закончилась, и вместо того чтобы прыгнуть, я позорно споткнулся, по инерции проехался лицом по земле и впечатался затылком прямо в дверь метеобашни, распахнув ее в другую сторону.

Свет померк. Все-таки два столкновения с твердыми предметами за один день – это перебор. Оставалось надеяться, что Сережа не станет рвать меня на клочки, пока я буду валяться в отключке. На этой веселой мысли, следом за светом, погасло и сознание…

Реальность возвращалась урывками, а запах валерьянки был настолько едким, что я не выдержал и чихнул.

– Пришел в себя?

Я сморгнул выступившие слезы, и сидящая напротив медсестра Ирма равнодушно убрала вонючую вату от моего лица. Дышать стало значительно легче.

– Кажется, да, – простонал в ответ. В голове стучало до легкой тошноты, но раз она болит, значит, она все еще на плечах, и обозленный оборотень мне ее не оторвал.

– Тогда нечего бока отлеживать, собирай свои ложноножки и дуй в общежитие. Отгул на сегодня доктор Зусман тебе оформил.

– А Сережа? – робко заикнулся я.

– В изоляторе! Выводит эту вашу отраву естественным путем, – Ирма хохотнула, но тут же весьма зловеще хрустнула пальцами. – Когда-нибудь я этого террориста хвостоногого на сумочку пущу. Это кто ж смешивает зелья по формуле, воспроизведенной студентом? Да там N в двадцатой степени превышено было, а нам теперь неделю этого бешеного караулить, пока концентрация снизится. – Она перевела на меня взгляд и шикнула: – Иди давай отсюда, повелитель погоды!

Доводить наш скудный медперсонал не рекомендовалось, поэтому я с трудом встал, нашарил под кроватью какие-то тапки и бочком-бочком пополз в коридор. Та-а-ак, значит, минимум неделю Сережа не будет ко мне лезть. Это хорошо. Через неделю он выйдет и тогда мне станет плохо. Я припомнил, что Ирма еще говорила, и встал как вкопанный перед лестницей.

Повелитель погоды?!

Я же ничего опять не испортил?

И в тот же миг меня едва не сдуло – из распахнутого окна в конце коридора тянуло таким ледяным сквозняком, что тело тут же покрылось то ли мурашками, то ли сосульками.

Кое-как доковыляв до окна, я выглянул наружу. Все вокруг покрывал толстый слой снега: скамейки и кусты напоминали о себе лишь едва заметными кочками. Две ошалевшие от погодного катаклизма вороны примерзли к столбам, остальных видно не было, хотя обычно их тут в изобилии. Да и в целом в Академии Небытия погода всегда стояла примерно одинаковая, в меру теплая и сухая… А тут настоящая зима, совсем как у меня на родине. И пусть с прошлой жизнью меня связывала только пара сухих фактов о ней, но я не смог отказать себе в удовольствии и с наслаждением, можно сказать, ностальгией, втянул носом бодрящий морозный воздух. И чуть не подавился, вспомнив, как не так уж и давно весь факультет колбасило от мороза до жары, когда поломался контроль над метеобашней. Только не говорите мне, что я…

Ничего не подозревая о моих страданиях, на площади перед холлом студенты уже вовсю играли в снежки, особенно отличалась компания, которую в прошлый раз и наказали на нарушение погодного режима. Один, в щегольском голубом камзоле, щупальцами ловко сгребал снег и сворачивал идеально круглые снаряды. Его тощий товарищ в растянутом свитере скатывал огромный шар и периодически отбивался. Морис Фрей и Рэнди Салливан – вот бы и мне быть такими же классными, как они, и ничего не бояться.

– Студент Хансен, в ректорат! – Сзади незаметно подплыла тучка и чувствительно ужалила меня молнией пониже спины.

– Да что ж за день сегодня такой! – взвыл я и, понуро свесив голову, поплелся в ректорат… По пути попал под обстрел, собрал больничными тапками снега на целую бабу, замерз и даже немножечко посинел. В какой-то момент, повернув голову, чтобы уберечь глаза от чьего-то снежка, я увидел Мирию в компании подруг: она смеялась и что-то весело говорила им. Меня она, конечно, снова не заметила.

Ректорская башня сияла наледью, как хрустальная, и я вскоре понял, почему. Миллхаус злобно плюнул огнем в окно, лед растаял и снова схватился, еще прозрачнее и красивее предыдущего.

Секретарь главного выглядела не лучше меня – шерсть торчком, уши дрожат, на руках перчатки, и только наманикюренные коготки торчат наружу. Перед ней стояла огромная чашка малинового чая, исходящая паром и дивным ароматом ягод.

– Заходите, вас ждут, – сообщила Людочка и тоненько чихнула.

Я помялся на пороге, но перед смертью не надышишься, и, собрав остатки смелости в кулак, вошел внутрь.

Я же не забыл сказать, что ректор у нас – огнедышащий дракон?

Так вот, в этот снежный денек дракон был явно не в духе, из пасти то и дело вырывались огненные язычки, а вокруг было темно от дыма. Я испуганно попятился.

– Господин… Дрей?

– О, Отто! Скажи мне, пожалуйста, что бывает за порчу академического имущества в очень больших размерах? – прорычал огромный золотой ящер, но потом сжалился над трясущимся мной и, вернувшись в человеческий облик, продолжил: – А еще за нескольких травмированных в гололед студентов?

– Ничего хорошего?

Про пункт о порче имущества из Устава я кое-что помнил – частенько приходилось освежать в памяти, – а вот про травмы совсем ничего.

– Вот именно, мальчик мой! Ты уже не первый день учишься, хорошо себе представляешь масштабы.

– Трагедии? – робко уточнил я.

– Одиночной камеры!

Этого стоило ожидать. Уткнувшись взглядом в сырые тапочки на три размера больше необходимого, я все-таки спросил:

– Может, расскажете, что было после моего столкновения с метеобашней?

– Ну, ты героически прилег у ее основания, а у нашего юного оборотня, благодаря экспериментальной формуле Ллейшаховской отравы, тестостерон зашкалил, и он разгромил все, что попалось под руку. В том числе и многострадальный пульт управления. Теперь у нас незапланированная зима на месяц или больше, пока к нам не придут нужные запчасти. А зная этих китайцев, могут и совсем не прийти… – пробурчал Миллхаус и тряхнул длинной челкой. – А я хоть и по жизни хладнокровный, но больше предпочитаю приятное тепло вместо этой Антарктиды!

– Простите, если бы силы хватило, я бы смог добраться до ректората, – сконфуженно извинился, представив сумму, которую мне придется выплачивать высокому начальству. Похоже, придется еще лет двести отрабатывать ущерб.

Дракон вздрогнул, и я вместе с ним, сообразив, как мне повезло на самом деле, ведь разгромленный ректорат стоил куда больше. Может быть, он стоил даже жизни.

– Я больше так не буду, – пробормотала я, мечтая оказаться где-нибудь подальше отсюда, пусть даже и по колено в сугробе. Миллхаус только отмахнулся и взгромоздился задом на свой рабочий стол.

– Вообще-то это была весьма грубая подстава, я разочарован.

– Подстава? Лекции у мэтра Ллейшаха всегда были на грани членовредительства. Просто в этот раз мне не повезло…

– Кто составлял формулу?

Предчувствие чего-то страшного явственно поселилось у меня в животе. Мирия напутала? Невозможно! Половина курса живы только благодаря ее выкладкам.

– Я не запомнил, – солгал, не моргнув глазом.

– А может, ты просто не хочешь сдавать подружку? – вкрадчиво спросил ректор.

– Не смешите мои тапочки, – я невольно снова посмотрел на свои ноги. – Она и не знает о моем существовании. Реликтовая и обычный студент? Это даже на шутку не тянет.

Голос я не удержал, слова прозвучали с хорошей такой порцией грусти. Дракон насмешливо посмотрел на меня и понятливо хмыкнул.

– Наверное, мне надо будет возместить ущерб? Только не знаю, чем могу пригодиться Академии. Хотя у меня неплохо получается подметать или ухаживать за грядками.

– Глупо расходовать ваш талант на бытовые потребности, студент Хансен. А звал я вас, чтобы проверить докладные остальных. Причем никто не стал геройствовать и все сразу указали на студентку Сантус.

– Она тут ни при чем! Можете поверить, Мирия бы никогда не ошиблась в последовательности! Значит, наш достопочтимый мэтр Ллейшах, как обычно, что-то напортачил и перевесил на студентов свой косяк. Вот уж кого стоит допросить! – Я так возмутился, что не заметил, как наговорил лишнего. Все, теперь долг будут взимать с кучки пепла.

– Остынь немного, – Миллхаус дунул в меня дымом. – Я еще не совсем старый маразматик, чтобы не узнать почерк своего подчиненного. Но ты уверен, что ничем его не спровоцировал?

– Сдал вместе с эссе по мутагенам личную тетрадь, в которой было нечто, что не понравилось уважаемому преподавателю, – я решил не скрывать ничего. – А он зачитал некоторые строки оттуда вслух перед всеми.

Миллхаус вдруг выдохнул:

– Свободен!

– Даже без отработки?

– А что, хочешь пару нарядов на кухню?

Он еще не договорил, как я уже счастливо улепетывал, в буквальном смысле теряя казенные тапки. Башня сотряслась от драконьего хохота, но я уже скатился по винтовой лестнице и понесся в свою комнату.

В общежитии было закономерно холодно. Я сидел, закутанный в одеяло, и мелко дрожал. Очередь в душевые заканчивалась у входа, так что погреться смогут самые сильные или самые наглые. Сейчас дежурство на кухне казалось мне не наказанием, а благословением. Почему у меня такая бесполезная сила? Будь у меня драконья кровь или на худой конец толстая шерсть. Так-с, шерсть! Это идея! Пусть ненадолго, но я перестану стучать зубами и пугать соседа.

– Эй, хочешь горячего чайку? – спросил он как раз, когда я собрался приступить к задуманному. Мы с соседом не то чтобы дружили (со мной тут вообще никто не дружил), но чай пах малиной. Точь-в-точь как тот, что пила секретарша Людочка, и я с благодарностью принял кружку. Вблизи запах был уже не такой приятный, почему-то отдавал химией. И сосед как-то странно ухмылялся, пока я пил. И тут же что-то набил на браслете для связи.

Ну да это все ерунда, я просто слишком подозрительный.

Ах да! Шерсть…

Я сосредоточился и представил, как все тело покрывается густой, плотной шерстью, примерно, как у того же оборотня. Сила толчками выплескивалась, а потом полилась сплошным потоком. Шерсть появилась и росла, росла, росла! Я стал похож на черный шерстяной шар, который все время шевелился. Я так испугался, что начал звать соседа, но застал только его спину, бодро скрывшуюся за дверью. “Постой, спаси меня!” – хотел крикнуть ему я, но подавился волосами и закашлялся. А они все росли и росли! Остановить этот процесс не получилось и, сжимая зубы и надеясь на то, что меня не узнают, я бодро пошелестел к лазарету, убрать излишки.

– Хансен! – Зусман икнул, когда я вкатился в кабинет.

– Кажется, она меня душит! – Я еле смог откинуть копну волос, чтобы сказать это. Ирма выругалась и попыталась выстричь кусок маникюрными ножницами. Шерсть была против, и две половинки ножниц со звоном упали на пол.

– Ну, я хотела по-хорошему, – хищно улыбнулась Ирма и чем-то загремела. Стало еще страшнее, шерсть даже перестала меня душить, затаившись в ожидании.

В дверь деликатно постучали.

– Сантус! А тебе что потребовалось? – спросил Зусман у девушки за моей спиной.

Я замер и, кажется, перестал дышать.

– Успокоительного? Вторая полка справа, зеленая бутыль. Да не всю! Отлей в мензурку, – командовал доктор, а я был даже рад, что под всей этой копной меня не было видно. Что же случилось с Мирией? Неужели ректор ее все-таки вызвал на допрос?

– Приступим, – довольно пробормотала Ирма, включая мини-пилу. Взвизгнул мотор, и я резко обрел возможность видеть. Кусок отрезанной шерсти бодренько пополз к койке.

– Доктор!

– Поймал! – Зусман, вооруженный огромным пинцетом, подхватил очередную прядь и упаковал его в жестяную коробку. Было довольно неловко сидеть на табуретке и видеть, что тебя обстригают бензопилой и подравнивают ножницами по металлу.

– Зачем тебе вообще была нужна эта шерсть? – спросил доктор.

– Согреться, ну и чтобы густая была, лучше, чем у оборотня… – вздохнул я. – Доктор, а почему так получилось?

– Кто-то подлил тебе в еду или питье зелье для укрепления волосяного покрова в период линьки. На всех других существ оно действует как… как слабительное. Но тебе повезло, ты как раз отращивал шерсть.

– Повезло? – Я проследил за тем, как Ирма ловит новый комок живой волосни. – Не думаю.

– Ничего, мы ее изучим, – потер руки доктор Зусман, и его чертячий хвост возбужденно забил по полу. – Может, это научно-магическое открытие века!

– Я могу идти?

Моя шевелюра как раз приняла свой обычный серый цвет, а с рук и ног самоликвидировалась непонятным образом.

– Иди и постарайся сегодня больше ничего не отращивать, а лучше не пользуйся способностями, мало ли, застрянешь в переходной форме, – обрадовал меня доктор. – Два раза за день посетить медицинское крыло, это же надо постараться! Хотя…

Он смерил меня взглядом, в котором читалось то же, что я обычно видел у других: “Неудачник, что с него взять”. Скомкано попрощавшись, я покинул медкабинет, и надо же было такому случиться, что на первом этаже, почти у самого выхода из корпуса, столкнулся с Мирией. Она стояла у открытого окна и смотрела на падающие хлопья снега так, будто они были самым прекрасным на свете, что она видела. Так же, как я всегда смотрел на нее. Ветерок потревожил гладкие, как озерная вода, пряди, и Мирия убрала их за ухо – у меня кровь прилила к лицу, что никакой печки не надо. Вздохнула – и я чуть не подавился, глотнув воздуха, которым она дышала.

А потом Мирия повернулась, и ее вдохновенное лицо неуловимо изменилось. Только что она мягко, немного рассеянно улыбалась холодному дню, и вот уже уголки губ опустились, брови хмуро изогнулись, и она посмотрела на меня как на пустое место.

– Мирия, я… Я ничего не говорил Миллхаусу про тебя, – проблеял, как последний баран.

Она достала из кармана широкой короткой юбки блокнот на пружинах, перелистнула на чистую страницу и написала: “Плевать”. Она никогда не говорила со мной напрямую, я слышал ее чудесный голосок только тогда, когда она обращалась к кому-то другому. К своим подругам, поклонникам, к учителям. Но никогда – ко мне.

– Мирия, я правда не сказал, что это ты писала формулу! – Казалось важным именно сейчас оправдаться перед ней, пока она еще хотя бы смотрит в мою сторону.

Девушка откинула волосы назад, вздернула подбородок и быстро начеркала на новом листе: “И что?”

– Ну… Даже если это сделала ты, я тебя понимаю.

Бездонные глаза Мирии стали еще больше, она стиснула блокнот и пронеслась мимо меня на выход. Хлопнула дверью, оставив меня в одиночестве размышлять, чем я ее обидел.

На следующий день перед началом занятий я сонно побрел к местному магазинчику, к которому вела длинная пустынная дорога, окаймленная голыми деревьями – обычно устрашающими, а сейчас покрытыми белоснежными шапками. Но не успел даже покинуть двор между корпусами, как услышал тихое всхлипывание.

Остановился, прислушался и медленно стал пробираться сквозь заросли на звук.

– И как ты все исправлять собираешься?

Высокий женский голос был однозначно знаком, а когда заросли чуть расступились, осыпав меня белым крошевом, я увидел его обладательницу – Алину. Она была одного поля ягода с оборотнем Сережей, везде за ним таскалась, поэтому я старался избегать с ней встреч, но сейчас рядом с Алиной стояла заплаканная Мирия, и вид ее хрустальных слез наполнил мое сердце невиданной доселе яростью!

– Это мой парень! Понимаешь, мой! – визжала эта Алина.

Мирия что-то написала в блокноте и показала собеседнице.

– Да ты что? Могла бы и сама ему сказать, чтобы он отстал!

Мирия резко встала, отшвырнула блокнот и пошла прочь.

– Мы еще не закончили! – разъярилась Алина и дернулась вслед, но вдруг застыла, медленно развернулась, как зачарованная, и пошла в другом направлении. Вся сцена заняла считанные минуты, но для меня растянулась на часы. Как же паршиво я себя чувствовал, желая защитить дорогую Мирию, но в итоге просто постоял в кустах, не решившись влезть в скандал. Все, как всегда. Ты трус и не достоин такой девушки, как Мирия, Отто Хансен, пора с этим уже смириться. Но я не мог! Ведь получается, Сережа вконец обнаглел и потянул лапы к моему ангелу. Ну ничего, пусть он меня даже растерзает, но я его после лазарета еще разок туда отправлю. Надо только придумать, как.

Возможно, это мой последний шанс обратить на себя ее внимание.

Уходя, я подобрал блокнот, чтобы через кого-то вернуть владелице, и понесся в общежитие. Скрепленные пружиной листы буквально жгли мне руки, и я долго сомневался, имею ли право заглянуть внутрь. Сначала положил его в ящик, но посреди ночи, убедившись, что сосед-предатель спит, не утерпел и достал. На первых страницах мало что значащие обрывки фраз, кусочки конспектов, а вот на последних… Фасоны бальных платьев, зарисовки людей и предметов, и самое главное – стихи. Внутри Мирия была такой же прекрасной и одухотворенной, как и снаружи. Она рисовала, мечтала, сочиняла. Она и правда чистое совершенство!

Я зачитался так, что не заметил, как заснул под утро. В душе все пело, Мирия была очень ранимой и тонко чувствующей девушкой, которая обожает романтику. Может быть, у меня появился тот самый заветный шанс заслужить ее взгляд? Но для начала надо устранить оборотня!

Перед глазами уже рисовалась картина, как я, закованный в броню и держащий копье, на коне, правда, почему-то подозрительно похожем на Алину, мчусь навстречу Сереже, еще секунда – и я вышибу его из седла! Удар – и я просыпаюсь на полу, обхватив подушку, а под ухом надрывается браслет с будильником. В состоянии зомби добрался до лекционной, проигнорировав даже столовую и душ. Тем более горячая вода закончилась еще вчера, а плескаться в ледяной такое себе удовольствие.

– Итак, сегодня у нас практическое занятие в библиотеке, – возвестил преподаватель демонического слова профессор Фхтагнъ, складывая на груди вторую пару рук. – Большая просьба не шуметь и не портить ценные экземпляры. Иначе вас ждет наказание!

Я зевнул. Вообще-то в библиотеку Темного факультета не ходили даже отъявленные зубрилы и ботаны – боялись. Говорят, туда каждый год засылали новичков, чтобы проверить их моральный дух. И иногда они оттуда возвращались…

Потом взгляд зацепился за гладкую волну серебристо-зеленых волос в толпе студентов, и я готов был ради них в этой жуткой библиотеке не только практикум провести, но и жить остаться. Вот только реальность оказалась не столь вдохновенной – студенты разбрелись по сумрачному залу с сотнями стеллажей, образующими лабиринт, в котором разберется не каждый бывалый минотавр. Мне, как самому бестолковому, вручили метелочку для пыли и большой рулон малярного скотча, склеивать и ремонтировать совсем рассыпавшиеся тома.

– Хансен, тебе поручаю совсем древние, – профессор Фхтагнъ хорошо ко мне относился, а я старался его не подводить.

Я направился в самую дальнюю часть библиотеки, к старым полкам, и принялся за работу. Откровенно порванных книг было мало, а вот пыли завались. Я старательно махал метелкой, пока вся пыль с полок не поднялась в воздух. Кто-то рядом чихнул, и я на автомате пожелал здоровья.

– Спасибо, – нечеловеческим голосом ответили мне, и метелка выпала из рук. За полкой сидело нечто неопределенной формы, черное и покрытое множеством красных слезящихся глаз. Существо моргнуло примерно половиной из них и второй раз оглушительно чихнуло.

– Будьте еще здоровее, – проблеял я, пятясь назад, разглядев в обилии красных точек внушительную зубастую пасть.

– Аллергия, – пожаловалось чудище.

– Понимаю, – кивнул, мысленно прикидывая, как аккуратно закончить разговор и ретироваться подальше.

– Совсем не понимаете, – чудовище шмыгнуло носом и достало из недр своей темноты большой клетчатый платок. Я деликатно отвернулся, пока оно сморкалось, а тут как раз и повод сбежать подвернулся.

– Может, я сгоняю в медпункт? Спрошу что-нибудь для вас, ну… от аллергии.

– А вы сможете? – существо уставилось на меня сразу всем глазокомплектом.

– Я быстро! – и рысью метнулся прочь. Кажется, мне не повезло столкнуться с тем самым кровожадным хранителем библиотеки, и если не задобрю его, то пополню списки пропавших без вести библиоманов.

Несся так, будто мне пятки кусали. Ирма только крякнула при виде моей потной физиономии, но без лишних вопросов выдала микстуру от аллергии, самую большую бутыль. Обратно я уже не так спешил, в надежде, что существо уйдет, не дождавшись, но оно сидело там же.

– В…в… вот, – протянул я бутылочку, и ее содержимое в два монструозных глотка исчезло где-то в недрах клубящейся тьмы. Тьма блаженно выдохнула.

– Полегчало? – рискнул я уточнить. – Простите, я тут пыль развел…

Несколько пар ближайших ко мне глаз хитро сощурились. Мне даже показалось, что их взгляд проник в голову и основательно там потоптался.

– Значит, хочешь победить соперника?

– Откуда вы знаете?! – Я снова начал пятиться.

– Работа такая, – утробно хохотнуло существо и вдруг жестом фокусника извлекло из себя сложенный пополам древний на вид листок, желтый, шуршащий, чуть обгоревший по краям. – Держи, юноша. Здесь содержится мощнейшее заклинание, тебе оно пригодится…

И, едва договорив, растворился клубами быстро тающего дыма.

Я определенно рискую совершить нечто запретное, но желание защитить Мирию победило. Я бережно сунул листок за пазуху, чувствуя себя неловко и одновременно возбужденно.

– Спасибо!

Никто мне, разумеется, не ответил, однако я был уверен, что жуткий хранитель библиотеки все еще где-то тут и слышит меня.

Оставалось только дождаться возвращения оборотня из госпиталя. Ну и набраться храбрости, конечно.

Уже на выходе браслет пиликнул сообщением от ректората: «Уважаемые студенты, в связи с неожиданным наступлением зимы, через три дня будет проведен Зимний бал. Ждем добровольцев в ректорате для распределения обязанностей!»

Я так и замер, подняв одну ногу. Неужели я не ослышался? Бал – это же ведь когда кавалер приглашает даму на… на… на танец! Вот он, мой шанс! Я чуть в пляс не пустился, но сзади напирали мои “добрые” сокурсники, так что пришлось ссутулиться и поскорее перебирать несуразно тонкими длинными ногами, азартно обдумывая, как подойти к Мирии и пригласить ее на бал. А вдруг она откажет? Причем при всех? Может, постараться подкараулить ее у общежития? Или лучше у столовой?

Решив переждать время до отбоя на подоконнике под лестницей общаги, я додумался до того, что можно передать Мирии бумажное письмо с приглашением. Весь последующий час я потратил на составление примерного текста, застопорился на второй фразе. Пол вокруг меня покрылся смятыми бумажками.

– Дорогая Мирия! Ты об этом не знаешь, но я давно наблюдаю за тобой… – розовое щупальце ухватило отброшенный листочек, а его хозяин прочел содержимое вслух. – Парень, ты что, сталкер?

– Кто? – не понял я, растерявшись от неожиданности. Потом опомнился: – Отдай!

Кракен Морис Фрей, изящно откинув полы камзола, уселся рядом на край подоконника и закинул ногу на ногу. Это было дурным знаком – меньше чем за полгода компания из горгоны, кракена и гуля поставила на уши весь Темный факультет, а может, уже и до Светлого слухи донеслись. Связываться с Морисом было опасно, а не связываться – поздно.

– Ты как будто не в любви признаешься, а докладную пишешь. С девушками надо говорить возвышенно и отвлеченно. Например: «услада моих глаз», “госпожа моего сердца” и тому подобное.

Я кивнул и на всякий случай записал.

– И дальше по тексту, мое сердце трепещет, когда твой мимолетный взгляд пронзает меня насквозь. Все частички моей души тянутся к тебе, посему нижайше прошу почтить меня своим вниманием на Зимнем балу. Я буду ждать тебя ровно в полночь у третьей скамейки слева в аллее у мужского общежития. Всегда твой мистер Х”.

– Но я не Х, а О, – поправил я, перечитывая написанное.

– Не в О дело, дурашка, – усмехнулся Морис.

– А как же она тогда узнает, кто ее будет ждать?

– В этом и самый смак, девушки любят романтику. А что может быть романтичней таинственного поклонника? Поверь моему опыту, даже самая строгая дама не устоит перед любопытством. – Морис довольно фыркнул и спрыгнул с подоконника. – Потом расскажешь, как все прошло!

Я машинально кивнул и запечатал письмо. Договориться с уборщиком стоило недорого, и конверт отправится в женское общежитие вместе с утренней почтой.

Неужели я правда это сделал?!

* * *

В морозном воздухе витало ощущение праздника, дорожки почистили от снега, развесили фонарики и гирлянды, и казалось, вот-вот начнется сказка. Но, видимо, не для меня, потому что Сережа не стал отлеживаться в лазарете и уже на второй день появился на занятиях.

– Сережа! – радостно взвизгнула Алина и расцеловала мохнатого. Стайка ее подпевал окружили их, а я сидел на первой парте, как на иголках. Сейчас этот дуболом вспомнит, кто виноват в его приключениях, и меня порвут на тысячу мелких метаморфов. К моему удивлению, волк занялся девчонками и до конца лекций вел себя прилично, почти не косясь на меня.

А вот к ужину мое везение закончилось. Около столовой меня ждали.

– Привет, хлюпик! – прорычал Сережа.

– Привет. – Я огляделся по сторонам, но на помощь рассчитывать не приходилось, почти все уже были внутри, а кто нет, тем на меня было плевать. Придется обходиться своими силами. Листок, что я на всякий случай носил с собой, будто бы пошевелился во внутреннем кармане куртки.

– Жду через час за магазином, – ухмыльнулась эта собака. – Пожалуешься преподам, будет еще больнее.

– Зачем ждать? Пошли прямо сейчас, – ляпнул я и, развернувшись, поспешил прочь. Ноги несли меня неожиданно твердо, хотя уже на полпути я осознал, какую яму себе выкопал. Ровнехонько на два метра вглубь.

Зачем вообще было тащиться так далеко ради банальной драки? Моя храбрость начала таять, оставляя после себя холодный пот. Компания сзади не отставала, я чувствовал их жажду крови и чуть не решился сбежать отработанным способом, но вот показался китайский магазинчик с изогнутой крышей и красными фонариками, подвешенными к карнизу. Ну же, Отто, соберись! Ты защищаешь честь дамы и свое право на любовь!

– Давай по-честному, – начал я, когда мы пришли в укромный уголок за магазином, скрытый запорошенными кустами жасмина.

– Это как? – Сережа почесал голову.

– Ты и я, один на один.

– Думаешь, я настолько слабый, что толпой тебя месить пришел? Да я тебя одним хвостом в бараний рог согну!

Он махнул рукой, и друзья отошли подальше, делая вид, что они просто прогуливаются, видимо, их позвали постоять на шухере.

– Вот и проверим, – буркнул я.

– Нечего тут проверять, – рыкнул Сережа и бросился на меня.

А я в этот момент хотел, чтобы мой кулак превратился в каменную болванку. Трансформация прошла успешно, но первый удар я, конечно, пропустил. Ребра противно хрустнули, а вот потом я со всей душой впечатал затвердевший кулак в морду этому недоумку.

– Это тебе приветик от Алины, – оскалился я. – Думал, она не узнает, что ты за ее спиной к другим девчонкам подкатываешь?

– Ах ты, мелкий хмырь! Я тебя размажу-у-у-у! – сорвался он на вой.

Хоть рука у меня теперь и болела, но разбитый нос соперника успешно компенсировал боль. Впрочем, это было единственным, что мне удалось, дальше я пытался уворачиваться от его ударов, но с каждым промахом оборотень зверел еще больше. В тот момент, когда у него прорезались когти, я понял: одними кулаками тут не поможешь.

Сунул руку в карман и вытащил подаренный библиотекарем листок. От адреналина перед глазами все прыгало и расплывалось, я ничегошеньки не понимал в выцветших завитках, что уж говорить о том, чтобы их прочитать!

– Доигрался, чудила? – Сережа угрожающе медленно приближался ко мне. – Дерешься, как баба!

Он замахнулся, мелькнули перед глазами острые когти, и в тот момент, когда Сережа был полностью открыт и еще не успел закрыть рот после очередного оскорбления, я смял листок, метнулся к нему и сунул комок прямо меж зубов. Сережа глупо застыл, фыркнул, потянулся вынуть бумажную бомбочку изо рта, но она вдруг вспыхнула синим пламенем и мгновенно сгорела!

Ошалели от этого все – и сам Сережа, и я, и даже его отирающиеся неподалеку дружки.

– Ты чего сделал? – подозрительно тонко спросил Сережа. Я пожал плечами. Если б я сам знал? Никогда раньше не съедал древние заклинания.

Прошло несколько секунд тишины, а потом Сережа выгнулся, взвыл и, частично перекинувшись, раскинул руки, превратившиеся в мощные звериные лапы. Тело вытянулось, грудь раздалась вширь, серый хвост бешено забил по ногам с лопнувшими пополам штанами. И вот передо мной стоял получеловек, полузверь в самой своей страшной форме. Я что, только придал ему сил?!

– Ур-р-рою, – пообещал Сережа и сделал шаг.

Но остановился и почесал пупок. Я молнией метнулся мимо него, взбежал по ступенькам и ворвался в магазин.

– Кого там принесло? – хозяин, китайский вампир Ли Вэй, похожий на нарядно разодетую фарфоровую куклу с приклеенным на лицо талисманом, сидел на полу, рядом на портативной плитке закипал маленький чайничек.

Я не успел даже пикнуть, как следом ввалился Сережа и первым делом пнул чайник в сторону. Китаец тут же вооружился длинной палкой и ткнул оборотня под колено, тот свалился и, продолжая чесаться, крушил все вокруг себя.

– Дракон вас раздери! Только не этот заказ! – взвыл Ли Вэй, и следом за этим раздался хруст и звон. Коробки, сложенные аккуратной стеной, разлетелись под лапами взбесившегося оборотня.

На секунду передо мной мелькнул уборщик Сорамару с неестественно большим сачком. Одно движение – и мохнатый попался. Второе – и его выкинули наружу в сугроб. Я предусмотрительно выпрыгнул сам.

Сережа вскочил, собрался порвать обидчиков на лоскуты, но тут мы все одновременно заметили, что оборотень-то лысый!

Первым хихикнул уборщик, за ним продавец. Сережа покраснел и стыдливо прикрылся ладошками. Куцый хвост беспокойно стегал снег, уши прижались в голове – тут уж и я не удержался от нервного смешка.

– Так-так! – ректор всегда появлялся очень не вовремя, накрыв нас своей огромной тенью. – Что я вижу? Опять вы?

– Ректор! Он ваш заказ… – наябедничал Ли Вэй.

Драконий взгляд потемнел, ощутимо запахло серой, и Миллхаус выдал такой залп огня, что снег растаял на километр вокруг.

– В КАРЦЕР! НА МЕСЯЦ! ОБОИХ!

Я счел за лучшее покориться, пока меня под шумок не сожрали без разбирательств. Вот и защитил честь дамы. Молодец… Теперь сидеть за чужие проступки.

И только оказавшись в одиночной камере, я понял, что натворил. Бал уже на следующую ночь, а я теперь месяц отсюда не выберусь. И Мирия, если даже и придет, не дождется своего таинственного поклонника.

Я сам едва не завыл от отчаянья не хуже Сережи. Хотел как лучше, получилось в стиле Отто Хансена – только народ повеселил. Если бы можно было отмотать назад, я бы ни за что не взял ту бумажку, не полез бы драться, не отправил Мирии письмо… В этом месте безутешных терзаний я запнулся и с удивлением понял, что нет – ничего бы я не изменил, потому что это был первый раз, когда нашел в себе смелость. Значит, она во мне все-таки была!

– Эй, как тебя там, Хансен! – послышался шепот со стороны окошка. – Да подойди ты, стоять неудобно!

Я подошел к решетке и едва не заорал от ужаса: на стене, окружающей тюрьму, висел осьминог. Хотя, о чем это я? Не осьминог, а редкий реликтовый студент, кракен Морис, как всегда, при полном параде.

– Ты извини, – без тени раскаяния произнес он, – никто ж не знал, что этот обломщик шерстяной заказ ректора поломает. А там были запчасти для пульта метеобашни. Короче, неудобненько получилось.

– Это ты ректора позвал? – я сложил два и два.

– А кто? Больно странной вы компанией казались, когда из столовой уходили. Вот и осторожно намекнул Людочке, что за магазинчиком скоро свершится нечто кровавое и непотребное.

– Все напрасно! – Я сполз по стене вниз и присел у окна. – Бал завтра! А я тут! А она там!

– Ну, я как бы косвенно виноват, поэтому помогу, – ухмыльнулся Морис.

– И как ты поможешь? У тебя есть ключи от карцера?

– Нет, но я могу передать прекрасной даме весточку от несправедливо заключенного узника. Так даже еще романтичней, ты воевал за ее честь, принял на себя тяготы наказания, а она под покровом ночи спешит в твою келью…

Мне неожиданно стало смешно, и я фыркнул в кулак.

– Стараешься для них, стараешься, а мои усилия не ценят, – обиделся Морис, но ненадолго. – Ладно, я пойду, пока присоски окончательно не оторвались. Не скучай!

Он ловко принялся взбираться по стене, помогая себе в особо трудных местах щупальцами, а мне больше ничего не оставалось, как сесть на койку и ждать.

Утром уборщик, а по совместительству еще и тюремщик, принес еду и перевел меня в более просторную камеру, но что самое главное, она располагалась на втором этаже и краешком упиралась в стену. Окно было расположено выше, и сама стена была для него своеобразным подоконником. При желании можно было сломать решетку и, спустившись на стену, добраться до выхода.

Желание у меня было, только возможностей не было. Если только не превратить руку в нечто наподобие напильника…

К вечеру я натер кровавые мозоли, но смог перепилить два прутика от решетки. Осталось уменьшиться, а потом просто выскользнуть. План был неплох, но капризная удача и раньше меня недолюбливала, а тут и вовсе окончательно повернулась ко мне задом, потому что в момент моего превращения в камеру зашел уборщик.

– Студент Хансен!

А я вместо того чтобы прошмыгнуть наружу, остановился и теперь щеголял красивым ошейником-блокиратором и неделей дополнительного отдыха в этих местах. Ночь наступила быстро, я слышал, как вдалеке играет музыка, все остальные сокурсники теперь наслаждаются горячим пуншем и имбирными пряниками. И Мирия, если пришла, то стоит в одиночестве у этой несчастной третьей лавки справа. Или слева, какая теперь разница.

Стало очень грустно.

Шорох за окном привлек внимание, а потом в меня швырнули скомканной бумагой. Я развернул послание и прочитал: «Сижу за решеткой, в темнице сырой…», а следом в меня полетел ботинок, попав мне ровненько в лоб. Я поднял глаза и оторопел – на фоне ночного неба за решеткой стояла она, Мирия Сантус собственной персоной, очень и очень злая и со вторым ботинком в руках.

– Мирия!

Швырьк – и вторая ботиночная граната достигла цели.

– За что?! – я потер лоб.

Девушка выдохнула и стала что-то быстро писать в новеньком блокноте, развернула этот листок передо мной. Я прищурил один глаз, потом второй и вынужденно признался:

– Я немного близорук, прости, пожалуйста.

– Дурак! – вдруг воскликнула Мирия своим нежным, певучим голоском. – Трижды дурак! Я такое платье приготовила, а ты в карцер загремел! Ну кто ты после этого? Недоумок!

Она продолжала осыпать меня ругательствами, а я млел от звучания ее голоса, от звонких ноток ярости в нем, ведь она была направлена на меня! Не на кого-то, а на меня!

– Так ты пришла? И знала, что это я тебя пригласил?

Мирия замолчала и снова принялась строчить в блокноте, на этот раз такими крупными буквами, что их было видно, наверное, даже в ректорской башне.

Новый листочек развернулся ко мне.

“Ты мне с первого курса нравишься! Зачем к Сереже полез? Я его и сама в бараний рог свернуть могу! Ждала, когда ты смелости наберешься, а ты дури набрался!”

– Но ведь ты плакала, – я окончательно перестал что-либо понимать.

“Девичьи разборки!”.

– А формулу мутагена ты специально испортила, чтобы Сережу наказать?

“Ничего я не портила, это все мэтр”, – твердо вывела Мирия и, пошатав подпиленные прутья, полезла внутрь. Я подхватил ее сначала неуверенно, а потом прижал к себе покрепче и понял, что она не сопротивляется, и на ее лице не брезгливость, а смущенная улыбка.

За окном медленно опускался снег, сбившийся в крупные легкие хлопья. Я поставил девушку на пол и робко заглянул в глаза.

– Мирия, а чьи ботинки ты в меня швыряла?

Девушка пожала плечами, мол, не знаю, стояли там просто. Тусклый свет из окошка падал на ее гладкую светлую кожу, и когда она открыла рот, чтобы что-то произнести, я с восторгом разглядел, какие мелкие и острые у нее зубки. Совсем как у очаровательной акулы.

– Я… – она замолчала и прикусила губу. А я так хотел снова услышать ее голос. Но Мирия потянулась за блокнотом, и я, шалея от своей дерзости, отобрал его и бросил в угол.

– Не надо писать. Поговори… Поговори со мной, хорошо? Ты никогда не обращалась ко мне напрямую, это так меня огорчало, ты не представляешь.

Мирия поманила меня в сторону койки, села и взяла меня за руку.

– Я, – она сглотнула и все же продолжила: – не хотела случайно очаровать тебя, ведь я же сирена. Хотела, чтобы ты разглядел меня такой, какая я есть. Без моего голоса.

И в тот миг, как она это сказала, у меня весь мир перевернулся. Затих вдалеке приглушенный шум чужого веселья, перестали шуршать крысы в стенах, даже шорох падающих снежинок исчез в грохоте моего сердцебиения. Мирия хотела, чтобы я ее заметил!

– Я давно тебя разглядел, – я сжал ее пальчики.

– Так ты же близорукий, – хихикнула она.

– Тогда позволь взглянуть поближе, – прошептал я и наклонился к ее губам.

* * *

– И смотри, как хорошо все разрешилосссссь? – Ллейшах сидел в ректорском кабинете, свернув хвост вокруг гостевого кресла и попивая популярный в последние дни горячий чай с малиной. – Социализация налицо, внутренние конфликты курса погашены, все счастливы и довольны.

– Не все, – возразил Миллхаус, обреченно заказывая второй пульт управления на казенные деньги. От холода он с трудом удерживал себя от спячки и был как никогда далек от чужой личной жизни. – Ты действовал грубо, совсем на тебя не похоже.

Ллейшах пожал плечами и пригубил из кружки.

– Но в целом получилось интересно, – признал Миллхаус и отвернулся к окну.

В парке возле ректорской башни кто-то запустил фейерверк, объявили танцы, и только в одиночной камере злобно подвывал оборотень Сережа.

А в камере на двоих целовались двое влюбленных, у которых наступил свой собственный долгожданный праздник.

Однажды перед Рождеством. Хельга Воджик

Давным-давно сказки обретали форму. Это теперь люди стали столь тщеславны и горды, что приписали себе все истории, упорядочили, разложили по полочкам, прибрали и заперли на ключ. Все потому, что это означает контроль, а контроль у многих тождественен силе. Но истинная сила всегда в том, чтобы дать свободу, отпустить и созерцать целые миры, порожденные небылью.

Бесконечное множество существ обитает за гранью нормального, а потому нет ничего удивительного, что некоторые сказки осели там, где свили гнезда самые темные и мрачные птицы. Истории цеплялись за их крылья и пересекали океаны, опадали перьями на птичьем городище и после прорастали самым небывалым и чудесным образом. Из сотен гнезд поднялся город, в котором на разных языках, но понимали друг друга. Волшебство там встречалось на каждом шагу, но жители не утратили способность удивляться. Улицы в том городе текли, как реки, и, как реки, иногда скрывали темный омут, оказавшись в котором, можно было вынырнуть совершенно в иной реальности.

Когда-то давно сказки жались так тесно, что люди ходили меж миров, как мы сейчас по рядам диковинных магазинчиков. Но, как и везде, не все сказки были добры, а некоторые откровенно и вовсе негостеприимны. Тогда люди стали помечать их, как в неких временах и странах дегтем двери, но только двери те были синие как азур, а ключи от них сияли ярче драгоценных металлов. Когда дом на замке, уже не так много смельчаков заглянуть, оттого и людей, запросто бродящих меж миров, становилось все меньше.

Сказки продолжали жить, переплетаясь и растворяясь друг в друге. Изначальное гнездо, из которого проклюнулся город, распалось на ветви и прутики, похожие на вены, незримо пронизывающие здания, парки, дороги, улочки, и лишь золотой пояс реки Янтарной не позволял им зайти дальше. Да и то говорят, некоторые лихие истории прыгали прямо в реку и позволяли ей нести себя вниз по течению, а затем оседали в местах, где о живых сказках слыхом не слыхивали. Иногда они приживались и пускали корни, иногда увядали и, свернувшись в клубок, погружались в глубокий сон безвременья.

Межмировое гнездо продолжало жить, привлекая тех, кто глубоко внутри носил ключ от дверей к запертым историям и тех, кто, не имея такого, жаждал обрести его.

Город тот назывался Корвинград в честь черных птиц, что однажды привлекли перелетные сказки, были их первыми слушателями и рассказчиками. Они дали перья, чтобы записать эти истории, голос, чтобы прославить, и долголетие, чтобы сохранить. Это были во всех отношениях мудрые создания. Намного мудрее, чем большинство из нас. А потому, если к тебе однажды прилетит черный ворон с синими, как сапфиры, глазами, знай, он готов вплести твою историю в летопись Корвинграда. И может быть, именно ты окажешься тем, кто получит ключ от синей двери.

Эта же история о детях, которые даже не подозревали, что однажды станут неотъемлемой частью Вороньего городка. О девочке Астре, которая через много зим под новым именем Лили обретет силу ходить меж мирами и проводить на ту сторону самых любопытных из воронят. Эта история о смелом названном брате Астры – Южике, о котором через не меньшее число лет почти не останется никакой памяти, разве что только в памяти самых старых воронов Корвинграда. И это история о чуде, которое непременно случится, если за него бороться.

* * *

В ту зиму мело нещадно, особенно перед Рождеством.

Снега было так много, что даже черные птицы побелели, чего с ним не случалось с самого момента основания города. Дворники давно отчаялись очистить дорожки, детвора переиграла во все возможные игры и утомилась, а мэр отказался покинуть свой кабинет, пока снегопад не закончится. И это был не вызов природе и даже не упрямство, а невозможность – никто не мог открыть ни одну из семи дверей ратуши. Так что мэр делал то, что умел лучше всего, когда в Корвинграде возникали проблемы: сохранял отличную маску при паршивой игре и подсчитывал выгоду.

Жильцы многоквартирных домов ходили в гости друг к другу, занимая сахар, соль и уксус, попутно знакомясь с людьми, с которыми жили стена в стену столько лет, и узнавая, что они в целом отличные ребята, просто с некоторыми особенностями – будь то тяга к тромбону или неискоренимая любовь к коротконогим вислоухим кошкам исключительно рыжего окраса.

Все ждали наступления зимних праздников, которые, согласно давней традиции Корвинграда, начинались в самую долгую ночь, захватывали Рождество и заканчивались с первым днем нового календарного года. И раз каждая порядочная хозяйка еще за три недели до этого приготовила непорядочное число праздничных пряников и специальный ромовый кекс, никто не боялся умереть с голоду, даже если снежные демоны решат лютовать до первой капели.

А вот воспитанники приюта «Роза и терн» уныло посматривали в окна, обреченные на отсутствие всяческих чудес: в такие дни никто из внешнего мира не решался приехать за сироткой, привезти подарки или же оставить те самые кексы и пряники. Девочки кололи пальцы иглами, расшивая праздничные золотые украшения, а мальчики до одури выпиливали птичек и звезды, которые надлежало продать на благотворительном сезонном балу. Каждый был занят нелюбимой работой, отчего дни были еще дольше и безрадостнее.

Бледный унылый день сменился непроглядной воющей ночью. Астра сидела на подоконнике и ждала, когда появится хоть одна звезда. А еще лучше, когда Пырей, ее названный братишка, тайком проберется по карнизам, чтобы рассказать ей очередную историю. Это он дал ей имя Астра, сказав, что приютское Чертополох совсем ей не подходит. В «Розе и терн» всех звали «ботанически выверенно», но если в чертополохе плясали черти, то в астре светилась звезда. У Пырея тоже было второе имя – Южик, он получил его от Старой Ветлы, сухонькой пожилой женщины, присматривающей за аптекарским огородом. Мальчику очень нравилось это имя, ведь, по словам Ветлы, оно значило «родной», а потому Астра звала его так же, ведь никого роднее у нее не было в целом мире.

Этой ночью Южик тихонько стукнул в окно, разбудив задремавшую девочку.

– Привет, сестренка! – радостно шепнул мальчик, стряхивая снег и обнимая Астру. – Я совсем на чуток, но завтра на утреннюю прогулку оденься как можно теплее, я приготовил тебе сюрприз.

Астра от восторга зажала рот руками, ее изумрудные глаза вспыхнули, и она закивала. Южик улыбнулся и шмыгнул обратно. Как раз вовремя, чтобы избежать цепкого взгляда ночной смотрительницы. Астра же широко зевнула и попросила водички. Ей было всего шесть, и она могла позволить себе роскошь иногда притворяться ребенком.

Наутро метель утихла, и весь приют высыпал на уборку снега. Когда все разбрелись по своим участкам, мели, кидали и топтали снег, Южик подкараулил Астру у особо внушительного сугроба и потянул за рукав. Они юркнули в аптекарский огород, чуть не налетели на Старую Ветлу, которая лишь покачала головой, но продолжила улыбаться (в отличие от многих взрослых, старушка считала, что дети должны время от времени шалить и радоваться жизни). Южик приподнял доску, прикрывающую дыру в ограде, и в одно мгновение они оказались по ту сторону приюта.

Астра рассмеялась от восторга. Она еще ни разу не выбиралась вовне. Туда, где, по словам мисс Наперстянки, творится сплошной разврат, а по мнению госпожи Люцерны, приличных девочек ждет лишь самое худшее, если они не обретут стержень в «Розе и терне». Астра сотни раз ощупывала себя, надеясь понять, появился этот стержень у нее или нет. Поэтому сейчас девочке было одновременно страшно и любопытно. Она хотела увидеть этот странный и зловещий мир за стеной, но боялась, что отсутствие стержня убьет ее, как несчастных греховцев, коих было с избытком в рассказах наставниц (а еще богатое разнообразие посмертных кар, им уготовленных).

Астра сделала шаг, еще, но ничего не произошло. Ее не поразил огненный столб, на нее не накинулась стая птиц, дабы выклевать глаза, и даже земля не разверзлась под ее маленькими ножками. Девочка робко посмотрела на братика, с Южиком тоже был полный порядок, он улыбался, и его щеки сияли румянцем.

– Пошли, Астра! – Южик потянул ее прочь от приюта.

Шагал он бодро и уверенно, отчего Астра заподозрила, что это не первая его вылазка. Они петляли по улочкам, смеялись и кидали друг в друга снежки. Небо прояснилось, и город начал оживать. Люди открывали лавки, поднимали ставни витрин, из пекарен вырывались пленительные запахи, и даже дворники вывалили толпой, чтобы очистить Корвинград от снега.

Астра замерла. Площадь, о которой так много она слышала, сияла, как в сказке. По центру стояла огромная ель, украшенная игрушками и гирляндами. Серебро снега искрилось в лучах робкого солнца, а многочисленные торговые лавки, походившие на большие птичьи домики, оживали прямо на глазах.

– Это ярмарка, – пояснил Южик. – У нас будет настоящий праздник, пошли!

Они подошли к палатке, где статный мужчина продавал кренделя. Астра хихикнула, потому что черные усы пекаря были словно подгорелая витая булка, прилипшая под носом. Южик запустил руку в карман, выудил монетку и гордо протянул мужчине. Мальчик купил огромный, пахучий, посыпанный сладкой пудрой и обжигающе горячий крендель и протянул Астре.

– Держи!

Астра кивнула, еле сдерживая слюни. Но нахмурилась:

– А тебе?

Южик смущенно улыбнулся:

– А я не голоден.

Но Астра поняла, что монетка была всего лишь одна. Она разломила крендель и протянула половинку брату:

– А для меня он слишком велик.

Они бродили среди рядов, рассматривая диковинные угощения, вдыхая ароматы и рассказывая друг другу, какой, по их мнению, тот или иной вкус у всей этой красоты-вкусноты.

– Эта клюквенная ватрушка вкусом, как летнее закатное небо сразу после дождя, – сказал Южик.

– А этот пряник с глазурью, как сладкий сон, – отозвалась Астра.

– Вот тот прозрачный леденец, как бег босиком по летним лужам!

– А тот воздушный торт, как мечта, которая вот-вот исполнится…

Так продолжалось, пока они не вышли к аттракционам.

– Что это? – Астра вытаращила глаза и подошла к белому пони, понуро свесившему голову. – Лошадка такая печальная. И почему она привязана к палке?

Пони ткнулся мордой в руку Астры, и она отдала ему остаток кренделя.

– А ну пошли прочь, отребья! – рявкнул косматый гигант в красном сюртуке и замахнулся на детей плеткой.

Южик загородил собой Астру, и вместе они нырнули за круглую колонну, сплошь оклеенную афишами.

Пони грустно посмотрел на детей, чуть вздрогнул, когда рядом свистнул хлыст. Мгновением позже на его спину уселся толстый румяный карапуз, который, радостно крича, вцепился в гриву и принялся остервенело лупить несчастное животное пятками в бока. Заиграла скрипучая музыка и лошадка сделала шаг. За ней шел еще один понурый пони, и еще. Музыка была пронзительно веселой, толпа вокруг ликовала, холеные дети радостно визжали, сидя на спинах изнуренных лошадок. Животные шли по кругу, и в их глазах была печаль, которая захлестнула Астру. Девочка заплакала.

– Это карусель, – тихо сказал Южик, – забава для богатых.

– Я очень рада, – всхлипнула Астра. – Что мы с тобой бедны. Я бы не выдержала радоваться, сидя на спине этой печальной лошадки.

– Пойдем, – Южик потянул девочку. – Мы ничем им не сможем помочь.

– Никогда? – с надеждой спросила Астра. – Они будут всегда ходить по кругу, грязные и несчастные?

– Однажды они станут свободны, – с грустью сказал Южик. – Как и каждый из нас.

Теперь гулять вдоль шумных рядов было не так уж и весело. Хотя запахи продолжали щекотать нос и дразнить пузатых лягушек, но в памяти то и дело всплывали глаза несчастных лошадок.

Когда дети остановились перед витриной пирожных, краше которых Астра никогда не видела в жизни, Южик лишь вздохнул:

– Скоро я пойду в работный дом и тогда буду зарабатывать настоящие деньги. И смогу купить тебе все сладости мира!

Астра обняла брата и ответила:

– Мне не нужны все сладости мира, я просто хочу, чтобы мы всегда были вместе.

– Ха! – рассмеялся кто-то совсем рядом. – Слышал, Боров, этого щурка?

– Да, Туф, – прошепелявил огромный тюфяк, с глуповатым лицом, но большими кулаками.

Щеголеватый парень, явно вожак, выступил вперед и заправил большие пальцы за лацканы новенького пальто.

– В работном доме ты себе и на деревянный тулуп не заработаешь! – он смерил Южика взглядом. – Хочешь реальные гроши, пошли с нами, щурок. Меня зовут Туз, и крысам всегда нужны ловкие щурята. Какие твои таланты?

Южик инстинктивно загородил собой Астру и нахмурился, недоверчиво глядя в глаза парня. Тот был старше его на несколько лет, но держался так уверенно, словно заправлял этой площадью, а может, и всем городом. Кроме верзилы Борова, с ним были еще двое. Темные как сажа, в черных одеждах и похожие друг на друга как отражения в зеркале. То и дело они ужами вливались в толпу, втискивались меж прохожих состоятельного вида и возвращались к Тузу, что-то отдавая ему и вновь исчезая.

– Посмотри, щурок-то на нас волком глядит! – рассмеялся парень, достав из кармана золоченую карту. – Так в чем твой талант?

Южик молчал, все так же хмурясь. Астре стало не по себе. Отчего бы не сказать этим мальчишкам, что ее братик самый лучший!

– Мой братец отлично лазает по крышам, – с гордостью пискнула Астра прежде, чем Южик ее одернул.

– По крышам? – наигранно удивился Туз и обратился к тюфяку-великану. – Слышь, Боров, а щурок-то ловкий!

– И по карнизам ходит, что твой кот! – распираемая гордостью, сообщила Астра.

– Прекрати, – зашипел на сестру Южик, отчего та, обидевшись, попыталась выдернуть руку, но мальчик держал крепко. – Пошли, нам пора возвращаться.

Южик развернулся и пошел прочь, таща за собой упирающуюся Астру.

– Эй, щурок, – окрикнул его Туз, и Южик оглянулся. – Захочешь вырваться из клетки, обрести свободу, найти семью и заработать на сладости сестренке, приходи к нам. Крысы держат слово!

Южик втянул голову в плечи и поплелся прочь.

– Что это за мальчики? – спросила Астра. – На них такая новая и красивая одежда. О какой семье они говорят? Давай пойдем с ними?

– Замолчи, глупая, – рыкнул Южик, и не заметил, как Астра надулась пуще прежнего.

Южик крутил головой, выискивая взглядом крыс – об этой банде он уже слышал. Самая большая и проворная в Корвинграде, в нее сбегали из приютов и работных домов, но из нее же часто попадали на виселицу и в долговую яму, а то и вовсе исчезали бесследно. Его друг Вэлли часто рассказывал о них, мечтал присоединиться. Но Вэлли унес хлад в прошлую луну.

Южик так увлекся своими мыслями, что не заметил, как ручка Астры выскользнула из его пальцев, а когда спохватился, то девочки рядом уже не было. Он окликнул сестру, вытянул шею и увидел, как мелькнуло ее пальтишко, скрываясь в арке у часовой башни. Южик протиснулся через толпу, побежал, чуть было не упал на повороте и ввалился в небольшой дворик, где была всего одна лавка, но зато какая! Сияя золотом среди каменных стен, выделялась сказочная витрина, а посредине распахнутая дверь, перед которой и стояла девочка.

– Астра! – окрикнул Южик.

– Братик! – повернулась девочка и сделала шаг назад. Глаза ее сияли, щеки румянились, она улыбалась и, кажется, позабыла всякую обиду. – Ты только посмотри!

Астра сделала еще один шаг, и Южик увидел сначала черного зверька, похожего на крупную белку, а после низкорослого мужчину, разряженного в золотую и черную парчу. В руке незнакомец держал трость со сверкающей оскаленной головой безглазого монстра. И хотя сам мужчина был ненамного выше Южика, вид производил солидный и почтенный.

– Я потерял тебя, Астра, – недовольно буркнул Южик и встал рядом, разглядывая блестящие пуговицы на сюртуке незнакомца. Золотые, каждая со своим узором.

– Ох, братик, я и не заметила, как очутилась здесь, – засмеялась девочка, играя со зверьком. – Увидела эту прехорошенькую белочку, хотела погладить – и вот уже тут. Господин предлагал мне зайти внутрь… Только глянь, у белочки золотой ошейник, словно у господской собачки.

– Ох, какая прехорошенькая девочка, – отозвался мужчина, очарованно глядя на Астру и стягивая с руки перчатку. – И какие прекрасные у тебя волосы!

Мужчина нагнулся, подцепил один из золотых локонов Астры и, перехватив злобный взгляд Южика, расплылся в улыбке.

– Я мистер Волос. Парикмахер королей и большой ценитель прекрасного! А твоя сестренка настоящая сияющая звезда, спустившаяся в этот город ворон.

Астра замерла, глядя на длинные позолоченные ногти мужчины, на блеск огромных перстней на его пальцах, перебирающих ее волосы.

– Я бы мог сотворить с этим настоящее чудо! – проворковал парикмахер, и в его второй руке сверкнули золотые миниатюрные ножнички, похожие на птичий клюв. – Пройдемте в мою мастерскую…

– Нет! – Южик дернул Астру так, что девочка взвизгнула: несколько волосков остались в пальцах незнакомца.

Мальчик спрятал сестру у себя за спиной и сжал кулаки. Белка отпрыгнула, зашипела и юркнула в темноту мастерской.

– У твоей сестренки такие прелестные волосы, что вы могли бы выручить за них целый золотой! – мужчина сунул руку в карман, после словно опомнился, натянул перчатку и всплеснул руками. – Обменять золото на золото!

Между пальцев Волоса сверкнула монета.

– Целый золотой, – выдохнула Астра. – Мы могли бы купить того несчастного пони…

– О, милая звездочка, – обратился Волос к девочке, – Я бы отдал душу за такие прекрасные локоны, будь она у меня.

Мужчина расхохотался, жестом фокусника извлек из кармана карточку и вручил Южику. На карточке были нарисованы золотые ножницы и красивым почерков выведена лишь одна строчка. Южик не умел читать, но понял, что это адрес, так как увидел цифры 18–61, такие же, как на домах по бокам от мастерской.

– Благодарю, не надо, – нахмурился Южик, не прикасаясь к карточке, и потянул за собой девочку. – Нам пора!

– Братик! – уперлась Астра. – Золотой! Это ведь целое состояние! А волосы отрастут вновь!

– Какая мудрая девочка, – сладко пропел парикмахер. – Если передумаете, моя мастерская тут до конца долгой ночи.

– Не передумаем! – Южик был непреклонен и повернулся к Астре. – Мы и так уже опаздываем! Хочешь, чтобы Наперстянка заставила тебя мыть горшки?

Он волочил Астру прочь с площади, сжимая руку девочки так, что та, не выдержав боли и обиды, разрыдалась.

– Да что на тебя нашло? – остановился Южик и встряхнул Астру.

– Это что на тебя нашло?! – вытирая слезы, выкрикнула Астра. – Все вокруг предлагали нам деньги и помощь, а ты, как неблагодарный чурбан, отказывался!

– О да! – фыркнул Южик. – Уж прости, что я такой неблагодарный чурбан!

– Не прощу! – Астра топнула ногой, но Южик не обратил на это никакого внимания, лишь крепче ухватил ее за руку и потащил к приюту. Тогда в сердцах девочка вскрикнула: – Пусть тебя Крампус съест!

– Все лучше, чем возиться с малявкой! – огрызнулся Южик.

Он не хотел говорить о том, что в Корвинграде постоянно пропадают дети, что мир за оградой не похож на сказку, что для большинства жизнь это карусель, в которой они лошади, обреченные вечно ходить по кругу и терпеть, пока не упадут замертво. Что для таких, как они, нет иного пути.

Больше они не разговаривали. Вернулись так же. Лишь у самого лаза Астра вскрикнула и ухватилась за ногу. Юджик разозлился, решив, что это ее очередной каприз или уловка. Он был слишком рассержен, чтобы слушать нытье девочки и верить в ее хромоту. Они как раз успели влиться в толпу и под доносившиеся удары часов на ратуше забежать в комнаты перед обедом.

Жидкая капустная похлебка и черствый хлеб были еще горче. Южик не видел Астру весь день, не застал на подоконнике, пробравшись по карнизу ночью, и на следующее утро на уборке снега ее тоже не было. К обеду он забеспокоился и, проскользнув в маленькую кухоньку, полную трав и порошков, поделился тревогами со Старой Ветлой.

– Много хворых, – покачала головой женщина. – Прям хладное проклятие! Всю ночь варила отвары, да еще пришлось печь сласти за слегшую со стылью Рогожу.

Она вытерла руки о тряпицу и кивнула на стул. Южик уселся за стол, забившись в уголок.

– Пока я справлюсь, вот, – добрая женщина подтолкнула к нему кусок хлеба и кастрюлю с остатками шоколадного крема. – Очисть мою подружку от остатков волшебного бревна[17].

Когда Ветла вернулась, то рассказала, что Астру с сильным жаром перевели в хворое крыло. Уступив просьбам мальчишки, Ветла проводила его к койке, строго велев замотать рот и нос тряпкой, пропитанной травами.

Астра была бледной, почти прозрачной. Золотые локоны, рассыпанные по подушке, потускнели, глаза запали, а щеки горели нездоровым румянцем.

– Мои микстуры тут не помогут, – покачала головой старушка, ощупав лоб девочки и послушав ее дыхание. – Ей нужно настоящее лекарство. Но его нет. Да еще этот снег.

И правда, за окном вновь падал снег. Да такой крупный и частый.

– Одна забота у небесного воинства, – покачала головой Ветла. – Взбивать свои пуховые перины, да менять залежалое перо на новое.

Южик обвел комнату взглядом. Три десятка детей, и всех поразила хладная горячка. Мальчик сел у кровати сестренки, взял ее холодную руку в свою и прошептал:

– Прости меня, Астра, я не хотел тебя обидеть.

Девочка приоткрыла глаза, попыталась улыбнуться.

– Ты не виноват, – прошептала она. – Изморозец… Он шел за нами… Вцепился в мою ногу у стены. Его клыки…

– Это зимняя хворь, – попытался успокоить девочку Южик. – Ты скоро поправишься!

– Мне так холодно, братик, – голос Астры был еле слышен, а веки почти сомкнулись. – Изморозец забрал Вэлли… Я его слышу… Он зовет меня…

– Изморозцы – выдумка! – выдавил смешок Южик. – Ты еще скажи, что под мостом живет черный тролль, а во́роны основали город.

– Но это правда, – пробормотала Астра. – Они настоящие.

– Поспи, – судорожно сглотнул Южик, вспоминая друга и ощущая холод, разливающийся по животу и поднимающийся вверх по хребту. – Утром, вот увидишь, тебе станет лучше!

Ветла еле вытолкала Южика, боясь, как бы мальчик сам не заразился. Южик бродил по коридорам приюта, стараясь не попадаться на глаза смотрительницам. Он думал о словах Астры.

Изморозцы были приютскими страшилками. Демоны зимы, что подстерегали детей по ту сторону ограды. При укусе ледяные зубы чудовища обламывались, оставаясь в теле жертвы, и как только достигали сердца – лед сковывал плоть, демон получал душу ребенка, а сам несчастный становился призраком.

Зимой многие покидали «Розу и терн», дожидаясь предания земле в каменном хладном мавзолее, и от этого баек о призраках становилось еще больше.

Когда выла метель, дети сбивались в кучки, сворачивались в кроватках, натягивая простыни до затылков, и не смотрели в окно, ведь в такие ночи там лютовали изморозцы, одевавшиеся в души ушедших в иной мир друзей. Призраки звали живых, просясь впустить их внутрь. И стоило кому-то поддаться на уговор…

Было лишь одно лекарство от укуса морозного демона – весеннее солнце. Средство, доступное всякому, вот только оно шло в паре с другим – временем, которого у Астры не было.

Южик зло смахнул незваную слезинку. Он сжал кулаки и четко решил, что не позволит болезни забрать у него и Астру. Лекарство стоило денег, и он знал лишь один способ раздобыть их быстро. Как только стемнело, мальчик выскользнул за ограду приюта и побежал к площади.

* * *

Снегопад скрыл Южика, но и он же чуть не погубил! Мальчик едва успел выскользнуть из комнаты на карниз, оттуда на балкон, а затем по лестнице на крышу и (слава богам!) в незапертое оконце на чердак, где и укрылся среди пыльного хлама. Угораздило же чету Адлер вернуться домой! Южик только добрался до спальни, выдвинул ящик с дюжиной золотых карманных хронометров, от блеска которых дух захватывало, и услышал, как хлопнула дверь этажом ниже! Он так испугался, что только и успел схватить небрежно брошенные на подоконнике часы, не такие блестящие, как прочие, но… Выбора не было!

Сам виноват! Южик корил себя: вместо работы шмыгнул на кухню и… Живот свело от голода и вида блюда с фигурными пряниками. Их аромату невозможно было противиться! Южик потянулся к карману, один он припрятал для Астры. Пузатые часы и пряник – вот и весь улов.

Мальчик достал карманные свечи и запалил одну. Крохотный огонек придал сил и смелости.

Ветер выл так, что кости стыли от страха. Метель заперла его на этом чердаке, и одна надежда, что Адлерам не понадобится что-то из этого хлама. Южик оглянулся, поежился. Все вокруг казалось зловещим: недобрые ухмылки провисших веревок, пыльные брошенные вещи и коробки, темные углы, кишащие паутиной и неизвестностью. Южик, если и боялся теней, то виду не подавал. Ему было почти одиннадцать. Почти взрослый, а взрослые не боятся сказок.

Это лишь девчонки вечно шепчутся о всяком, пугаются каждого шороха. Астра постоянно пересказывала детские страшилки, верила во всякую чушь от троллей-под-мостом до изморозцев. Но Южик знал, что бояться стоит живых, а болезни берутся вовсе не от демонов вьюги, а от дурного питания, дырявой одежды и стылых комнат, где им приходится ночевать. Это не тени напускают хвори, а бедность. И единственный оберег от нее – это звонкая монета.

У Адлеров денег и богатств было столько, что одной или двух золотых штуковин, пропади они, хозяева и не заметят. Жаль только, Южик так испугался, что не успел прибрать в карман ничего, кроме вот этого. Он достал из кармана (другого, не из того, где лежал пряник для Астры) цепочку, следом выскользнул круглый пузатый медальон. Южик уставился на добычу, в тусклом свете крохотной свечи драгоценность казалась старой и не такой уж и блестящей. Будет обидно, если и вовсе не из золота.

Он покрутил вещицу. Медальон был увесистый, похожий на карманные часы, вот только никак не открывался. И хотя по ободку шли похожие на металлические кнопки выступы, а корпус покрывал затейливый узор, но, сколько Южик не нажимал, ничего не происходило. Посреди лицевой части был камень, тусклый, гладкий, похожий на застывшую каплю меда из лавки сладостей или же на леденец оттуда же. Южик слышал, что блестящие, играющие на свету камни из украшений богатеев стоят целое состояние, но этот не был похож на них.

Мальчик вздохнул, украдкой выглянул в окно, мир утонул в белых хлопьях. Как там сестренка? Приглядит ли за ней Старая Ветла? Ему пришлось вступить в шайку крыс, чтобы достать деньги на лекарство. Лишь одно испытание, одно ограбление, и он, получив свою долю, уйдет. Астра и не узнает. Она ведь и не думала, что он и до этого влезал в чужие дома. Но лишь заброшенные и пустые. Вместе с Вэлли. Ночи напролет они карабкались по карнизам и крышам. А припозднившиеся гуляки внизу никогда не поднимали голов, всегда смотрели себе под ноги: в камень, лужи, стоптанный снег.

Южик вздохнул. Вдвоем было проще. А потом Вэлли упал, когда Южик спустился к нему, его застывшие глаза вобрали осеннее небо, все разом без остатка. Пошел дождь, Южик не помнил, плакал ли, но лицо его было мокрым. Лицо Вэлли тоже. Он точно не хотел умирать. Дождь все лил, злобный, холодный, жалящий иглами льда. С тех пор становилось только хуже. Вместе с Вэлли они избегали шайку Стальной Жерди, не попадались на глаза Крысам, уходили от цепких когтей и вороньего зелья и мечтали однажды убраться из этого города. На юг, может даже туда, где снега вовсе нет, а на деревьях растут сладкие сочные фрукты. Ведь были же где-то такие места?

На чердаке нашлось старое одеяло, укутавшись в него, Южик забрался на запертый облезлый сундук и попытался уснуть. Карманные свечи закончились. Вдали, на ратуше, часы пробили восемь.

Его разбудил стук. Три размеренных удара в стекло. Южик вздрогнул, не открывая глаз, вцепился в край одеяла. Удары повторились. Кто-то был с той стороны, кто-то хотел войти. Страх пополз от худых башмаков до затылка. В памяти всплыли слова, от которых кровь застыла в жилах, как вода в ноябрьских лужах.

Я его слышу… Он зовет меня…

Южик разозлился на себя. На свой страх. Сжал зубы, распахнул глаза и с вызовом глянул в окно. Рама сияла, словно по ту сторону стоял ясный день, а не наполненная метелью ночь. Волшебное, но холодное свечение выплескивалось на стены узорами изморози. Мальчик от удивления охнул и его дыхание вырвалось облачком пара.

Стук повторился. И легкая тень с той стороны, будто и впрямь чьи-то пальцы касаются застывшего стекла.

Южик встал и сделал несколько шагов, по ту сторону изморози темнел силуэт. Южик дохнул на стекло, приложил ладонь и потер. Тепло растопило лед. Маленькая проталина среди застывшей озерной глади. Мальчик посмотрел в нее, вглядываясь в ночь, и ночь ответила тем же.

Южик отшатнулся, споткнулся и упал, засеменил ногами и руками, отползая вглубь чердака.

По ту сторону окна на него смотрел Вэлли! Обескровленное лицо, посиневшие губы, ледяные глаза…

– Пусти меня, друг, – слова обожгли холодом. – Я замерз…

Южик хотел было зажмуриться, но тело больше не слушалось. Не моргая, смотрел, как увеличивается полынья на окне, как через нее проступает образ. Черные пальцы скребли по стеклу, и оно дрожало, готовое вот-вот лопнуть.

– Ты не войдешь, если я не позову дважды, – заикаясь, прошептал Южик. – Я не открою тебе!

– Пусти, пусти, пусти, – выл Вэлли.

– Ты умер, – роняя слезу, сказал Южик и повторил громче: – Мне очень жаль! Но ты мертв!

Вэлли замер, словно удивился услышанному, а потом его лицо натянулось и стало рваться кривой ухмылкой. Кожа разлетелась лоскутами, обнажив серую безглазую голову изморозца. Призрак оскалился острыми иглами зубов, и Южик заметил, что нескольких из них не хватает.

– Такая маленькая, такая сладенькая, – пропел монстр. – До рассвета она станет моей!

– Ты не получишь Астру! – выкрикнул Южик, сжал в кулаке первое попавшееся и бросил в морду изморозца.

Это оказался медальон Адлеров, что-то щелкнуло внутри, корпус распался на кольца, образовавшие сферу. Но прежде, чем окно разлетелось на вихрь сверкающих осколков, до того, как снежный демон ворвался на чердак, медальон застыл в воздухе и камень засиял, слепя Южика. Время замерло, увязло в густом янтарном свете. Исчезли чувства и мысли. Это могло длиться вечность или мгновение, как сон растягивает свой сказ, умещая целую жизнь в краткие объятия Морфея. Было тепло и уютно, страх исчез, тревоги улеглись.

Когда чердак вновь вынырнул из пустоты, эта же прореха безвременья вернула Южику его тело и сознание. Мальчик увидел, что старые доски серебрит иней, а разбитое окно вовсе и не окно теперь, а дверь в синей сияющей оправе, и за ней, словно оброненный шелковый шарф, струится гладкая, полупрозрачная льдисто-холодная дорожка. Изморозец исчез, а медальон Адлеров теперь пульсировал чуть заметным золотым светом. Южик робко потянулся к янтарной сфере, осторожно прикоснулся сначала кончиками пальцев, а когда ничего, кроме приятного тепла не почувствовал, то крепко схватил амулет. Что-то щелкнуло, и кольца сложились, сияние померкло, а камень вновь стал тусклым и невзрачным.

Однако металл все еще хранил тепло, а память Южика – удивительное действо, одолевшее изморозца. Мальчик глянул в окно. Снег валил крупными хлопьями, и, хотя мир все так же был спрятан за белой завесой и накрыт беззвездной ночью, демон исчез. Стих и ветер. Южик проверил карманы. Лишь пряник. Не о таком улове мечтали Крысы. Но, может, хватит и цепочки от амулета, чтобы обменять лекарство у аптекаря? Но сначала ему нужно проверить Астру и убедиться, что демон не добрался до нее!

* * *

Часы на Башне Ворона пробили десять. Южик бежал со всех ног, утопая в снегу, запинаясь и падая. Два раза он сбился с пути, перепутал улицу, потерял драгоценное время. И когда вывалился в окно приюта, добежал до коек с больными, смалодушничал, замер, впустил постыдную мысль, что не успел.

– Как она? – голос подвел, дрогнул, и мальчик кашлянул, надеясь прикрыть страх и стыд.

– Она с нами, – Старая Ветла поманила его. – Она сильная девочка, но даже сильным нужна помощь. Поговори с ней.

Рядом горела свеча, еще одна стояла на окне. Они пахли травами и воском.

– Мои силы уже не те, чтобы противостоять хладным демонам, – покачала головой старушка.

– Как это возможно? – Южик оторопел, вглядываясь в черты сестренки. – Как возможно, что они вообще существуют?

– В долгую ночь стены межмирья тонки, вот всякая нечисть и лезет, – Ветла протянула Южику кружку с горячим отваром. – Выпей, чтобы до тебя не добрались.

Южик зажал в руках кружку, делая маленькие глотки и не сводя взгляда с сестры. Астра походила на ледяную статую. Сказки вдруг обрели форму. По ее коже струились сети холода. Проклятие изморозца, последствие его укуса. Острые льдинки клыков монстра прокладывали путь к сердцу девочки, и лишь чудо могло остановить это. Чудо или лекарство.

Южик поставил кружку на столик, достал из кармана пряник и спрятал под подушку девочки.

– Вот, как проснешься – съешь. Потерпи, я обязательно вернусь и все исправлю, – Южик попытался согреть ледяные пальцы девочки в своих руках.

Мальчик глянул, не следит ли за ним кто. Нет. Даже Старая Ветла хлопотала над другими больными.

– Он волшебный, – зашептал мальчик, достал медальон Адлеров, отстегнул от него цепочку, привязал шнурок к пузатому талисману и надел на шею Астры, пряча под старенькое платье. – В нем свет и тепло. Он не подпустит изморозца к твоему сердцу.

Южику даже показалось что щеки Астры стали чуть менее бледными.

– Опасное время, – старушка вернулась, поправила одеяло Астры и подоткнула под него крохотную куколку, сплетенную из веточек и сушенной травы. – Долгая ночь открывает врата. Будь осторожен, маленький Южик.

Южик вздрогнул, замер, но Старая Ветла ласково погладила его по спине, и от ее рук шло не меньше тепла, чем из волшебного медальона Адлеров.

– Опасное время, – повторила она. – Особенно для юных душ. Долгая ночь. Свет отступает. Тьма поедает свет. Рыщет, ищет. А как найдет – не отпустит.

Ветла протянула еще одну куколку Южику:

– Возьми. Она на время обманет демона. Демоны слепы, я сдержу их травами и куклами, сколько сумею. Но нужно настоящее лекарство.

Южик вжал голову в плечи. Запустил руки в карман и нащупал цепочку.

– Я добуду лекарство, бабушка! – сорвался с места мальчик. – Позаботьтесь об Астре!

Мальчик бежал, думая лишь о том, что в нескольких кварталах от приюта живет аптекарь, у которого можно обменять золотую цепь на лекарство.

* * *

Корвинград спал под толстым одеялом зимы. Южик тонул в снегу и отчаянии. Город стал вязким и холодным, улицы удлинились, ноги же, наоборот стали короткие и непослушные.

Вот нужная дверь и недовольное сонное лицо аптекаря, его ворчание, взгляд на цепь, причмокивание. Отказ. Мольбы.

– Я бы должен сдать тебя, мелкий воришка, – аптекарь сжимал цепь в руке, большим пальцем поглаживая звенья. – Но скоро Рождество…

Аптекарь закрыл дверь, оставив Южика одного на крыльце. Снова полетели хлопья снега. Было ужасно холодно. А ждать еще невыносимее. Мужчина вернулся, протянул пузырек, покачал головой, снова напомнив, что делает это лишь ради праздника, а цепь непременно вернет хозяину. Южик не верил, но торопливо поблагодарил и, не дослушав лекцию о благих делах, рванул обратно к Астре.

Бежал со всех ног, так, что жарко стало. Тепло от бега, от радости – вот оно лекарство, оно поможет, они вместе встретят Рождество, как раньше. Слепят снеговика, раздобудут пряники. Он будет чистить ботинки перед главным магазином и заработает кучу денег. А потом они вместе пойдут на каток.

Мечты Южика оборвались внезапным ударом. Из груди вышибло дух, мир перевернулся, и вот он уже лежит на снегу, и ребра ноют нещадно.

– Кто это такой шустрый? – раздался голос, и Южик вздрогнул. – А, Боров? Узнаешь?

Он узнал говорящего. Главарь Крыс – Туз. Южик зажмурился, притворился бесчувственным в надежде, что его оставят в покое.

– Какаяф-то крыфа, – отозвался шепелявый голос.

– О нет, Боров, этот щурок нам не крыса! Ну-ка, подними его.

Юджик взлетел в воздух, его ноги заболтались. Он ойкнул и открыл глаза. Боров, воняющий кислой капустой, держал его за шкирку, как котенка, а впереди стоял Туз, пожевывая спичку и играя золотой картой.

– И где же твой улов, щурок? – процедил Туз. Хотя он и улыбался, но улыбка была подобна оскалу бешеного пса. – У нас ведь был уговор.

Карта плясала меж пальцев, то прячась в рукаве, то вновь появляясь.

Южик густо покраснел, так что почувствовал жар на ушах.

– Ничего не вышло, – пролепетал он. – Они вернулись слишком рано.

– Так уж и ничего? – улыбка растеклась, обнажила клыки Туза, сделала похожим на зверя. – Уголь и Сажа, обыщите его!

Из тени проулка отделились смуглые, почти черные силуэты, гибкие и текучие. Те двое, что на площади обчищали карманы прохожих. Две пары рук заскользили по брыкающемуся Южику, он не чувствовал ни единого касания, лишь видел, как в пальцах крыс возникали предметы.

– Не тронь! – взвился Южик, когда пузырек с лекарством оказался в руке Туза.

– Что тут у нас, щурок? – Туз глянул на этикетку, перевел взгляд на брыкающегося Южика и недобро прищурился. – У тебя что-то болит, мелкий предатель?

Но не успел Южик ответить, как Туз с размаху грохнул пузырек о каменную стену. Стекло хлопнуло, разлетелось с печальным звоном, и вместе с ним разбились в дребезги надежды.

Боров по команде хозяина разжал пальцы, и Южик безвольно упал в снег. Мальчик пытался нашарить осколки, отказываясь верить в произошедшее, и лишь когда стекло врезалось в замерзшие пальцы, и капля крови набухла алым карбункулом, тогда отчаянье сменилось яростью.

– Я убью тебя – прошипел он и бросился с кулаками на Туза, крича. – Убью!

Туз лишь рассмеялся, отбросив мальчика, как мелкую шавку. Но тот поднялся, утер нос и ринулся опять в атаку.

Когда и в третий раз Южик, горя ненавистью, встал на ноги, Туз вздохнул, ему наскучила забава. Так что в этот раз он ударил по-настоящему, а когда Южик упал, то добавил пару пинков. Убедившись, что теперь-то у мальчика отбито всякое желание вставать, надменно произнес:

– Я знаю, где искать тебя и твою сестру. Если ты не вернешь свой долг, то поверь, – Туз переломил куколку из травы и веток и бросил на стонущего Южика. – Ей никакое лекарство не поможет. Как и тебе.

* * *

Часы на ратуше пробили полночь. Снег вновь повалил. Он укрыл осколки пузырька и сломанную куколку, застывшие слезы обиды и капли крови, черные проплешины мостовой и ветхую одежду мальчика.

Южик свернулся в подворотне, погрузился в полузабытье и тихонько скулил. Все тело болело. Холодный снег плавился под щекой, принося хоть малое облегчение. Но чем толще становилось одеяло зимы, тем дальше отступала боль. Ему стало тепло и уютно, а после в белом безмолвии он услышал нежную песню. Где-то далеко горела звезда, и он пошел на свет, зная, что там его ждут.

Но вдруг белая пелена затрещала, боль хлынула потоком, а яркая звезда превратилась в чадящее пламя. А вой метели сменился шумом воды.

– Она сильная, – пробасил хриплый голос пасшего огонь. – Твоя звезда, но даже ей нужна помощь.

Южик поморщился, заморгал, втянул затхлый запах сырости и старой одежды и увидел рогатую тень. Бледное пламя трепетало в металлической бочке кипучим колдовским варевом. Временами свет набухал и лопался, выхватывая у сумрака куски черного лица старика, клочки его нечесаной бороды и лоскуты обносков. Еще один жуткий монстр, живущий в тени Корвинграда. Эта нора – его логово. Шум – течение реки над ними. Мокрые камни – старые тоннели. Если уж изморозцы реальны, то и тролль под мостом… или Крампус!

– Не все грачи улетают на юг, – старик говорил сам с собой. – Кто-то должен присматривать за сном Янтарной. Иначе снег не растает.

Южика объял ужас. Слишком много чудовищ за один день! Он приподнялся, застонал, монстр оглянулся. Сверкнул белками глаз. Чудовище подошло, шумно втянуло запах.

– Очнулся, – прохрипел монстр и всунул в руки мальчика кружку. – Пей!

– Ты Крампус? – выдохнул мальчик, разом припомнив все старые страшные сказки о злом духе рождества, что утаскивает детей в свое логово и пожирает. – Людоед! Тролль из-под моста!

Из складок и слоев тряпья показалась черная лапища, сжимающая сломанную куколку Старой Ветлы. Монстр бережно положил ее возле Южика. Куколка была перевязана ленточками.

– Пей, – повторил монстр, тыча пальцем на кружку.

Южик пригубил странное, резко пахнущее варево, от которого слезы наворачивались на глаза. Сморщился, но проглотил. Глоток за глотком тепло разливалось по телу, и боль утихала.

Крампус уже не выглядел как монстр, скорее, как огромный, с медведя, бездомный старик. И рогов у него не было.

– Я предпочитаю Джек, – незнакомец будто прочел его мысли и протянул к мальчику лапищу в перчатке без пальцев. – А тебя как звать?

– Южик, – мальчик робко пожал руку монстра.

– Я видел твою звезду, – глаза Джека блеснули. – Ее свет тускнеет. Если ты не поможешь ей, она погаснет с рассветом.

– Но как?

– Янтарная показала, – Джек поднял лицо к своду тоннеля, вслушался в шум и вновь посмотрел на мальчика. – Но только ты сможешь ее спасти.

– Я пытался, но… – Южик вздохнул, его плечи опустились, а на глаза навернулись слезы. – Я ни на что не гожусь.

– На что-то определенно годишься, – хмыкнул Джек. – Но, не попробовав, не узнаешь.

– Я не знаю, что мне делать. Мне нужны деньги на лекарство!

– Ты не там ищешь, – покачал головой Джек и посмотрел в пламя. – Ее сила висит на волоске. Верни его.

– Вернуть? – переспросил мальчик.

– Ты должен вернуть то, что взято обманом, – старик бросил что-то в огонь, от чего пламя взметнулось.

Южику стало стыдно.

– Медальон Адлеров? Но он защищает Астру, а цепочку… я продал за лекарство, которое… Я не могу отнять у Астры волшебный огонь…

Джек мотнул головой, прищурился и уставился на мальчика.

– Волшебный огонь? Расскажи.

Южик вздохнул и слова хлынули вперемешку со слезами. О воровстве, чердаке, изморозце, ярком свете…

– Частица ее сердца, – кивнул Джек, вновь глядя вверх.

Тогда и Южик поднял голову, посмотрел на старые темные камни, и в тишине услышал шепот реки.

– Янтарная бережет твою сестру. Она всегда разгоняла тьму. А теперь. Расскажи про плута, – потребовал Джек. – С самого начала.

Южик подумал, что плут – это он сам. Старик изъяснялся слишком непонятно. Потому мальчик принялся рассказывать все подряд, как они сбежали из приюта, как гуляли по площади, о встрече с крысами и странным парикмахером…

– Господин Волос, – повторил Южик. – Ему понравились волосы Астры. Он предложил за них золотой.

– Он их касался? – взревел старик, так что эхо прокатилось по тоннелю и убежало во тьму. – Он касался волос девочки?

Юджик кивнул.

– Лишь на миг. Но я не позволил ей остричь волосы. Даже за золотой.

– Гнусный карлик! – Джек рванул с места и принялся мерить шагами берлогу. – У него ее волос! Он пьет ее силу!

Все внутри Южика похолодело. Он вспомнил, как быстро Волос сунул руку в карман, а после надел перчатку. Как мерзкая улыбка расползлась по его лицу.

– Только бы знать, где скрывается мерзавец!

– Я знаю, где, – прошептал Южик, вспоминая карточку с золотыми ножницами, цифрами 18–61 и золотые витрины мастерской.

Мальчик сорвался, кипя яростью и решительностью, и не успел Джек его остановить, побежал по тоннелю.

Южик выбежал у набережной, покрутил головой, всматриваясь в изгиб спящей реки. Над головой каркнул ворон. Мальчик обернулся и увидел Башню Ворона, часы на ней сияли, как маяк, а стрелки застыли между полуночью и часом.

Праздничные гуляния стихли, площадь обезлюдела, и все, что днем казалось ярким и веселым, теперь приобрело таинственный ореол мрачности. Как истории о городах-призраках, чьи жители исчезли в одночасье или превратились в статуи.

Южик осмотрел вывески запертых лавок, нырнул в арку. Он вглядывался в дома, пока не нашел на одном цифру 18, а рядом 61. Но между ними ничего.

Три шага пустоты. Тонкий проулок. Будто кто-то просто вынул нужный дом, как книгу из стопки или кирпич из кладки. Никакой парикмахерской господина Волоса, ничего. Южик покрутился, ощупал глухие стены, пробежал в проулок, уткнулся в тупик, вернулся. И вновь уставился в пустоту, пытаясь понять, что делать дальше.

Тут на снегу появились крошечные следы, и еще! Целая цепочка следов маленьких лапок невидимого зверька! Они вели от пустоты между домами 18–61, да так быстро, что мальчику пришлось перейти на бег! На ходу Южик стянул с себя пальто, кинул на землю, туда, где должен был быть невидимка, и прыгнул сверху. Под тканью кто-то отчаянно заметался, запищал, и мальчик был готов поклясться, что различает слова.

* * *

Дрожа, Южик ввалился в тоннель Крампуса, волоча сверток, из которого доносился писк.

– Я не знаю, что там, – стуча зубами от холода, сказал мальчик. – Но оно невидимое.

– Ты нашел выход и вход, – удивился старик.

– Я ничего не нашел, – огрызнулся Южик.

Джек подтолкнул мальчика к огню и забрал ношу. Недолго думая, старик сунул сверток в одну из пустых бочек, встряхнул. Что-то гулко ударилось о дно и злобно запищало. Джек закрыл крышку, придавил камнем. Пальто он встряхнул и повесил сушиться.

Южик трясся от холода, волнения, страха о том, что там в бочке. Джек накинул на него выцветшее одеяло, вложил в руки кружку с горячим взваром и повторил:

– Ты нашел выход и вход, – и кивнул на каменный коридор, убегающий во мрак.

Южик лишь пожал плечами. Тоннель был прямой, только дурак бы не нашел выхода и входа. Мальчик сделал маленький глоток, помня неприятный вкус, но на удивление в этот раз взвар был весьма сносный. Или он начал привыкать к тролльской еде? Даже если там были сушеные хвосты мышей, сейчас Южика это волновало меньше всего. Ему нужна была помощь. Ночь таяла слишком быстро, как и шансы Астры на спасение.

Как только зубы перестали стучать, Южик рассказал о тщетных попытках найти Волоса, о следах невидимки и исчезнувшем доме. Старик слушал внимательно, иногда подергивая косматую черную бороду, а когда слова Южика иссякли, ответил:

– Он на Изнанке.

Южик спросить не успел, что это, как Джек притянул бочку, открыл крышку и сунул руку. Раздался писк, скрежет. Старик вынул руку, его пальцы сжимали воздух так, будто он держал за шею невидимую кошку. Слышались хрипы.

– Проявись, пока я не свернул тебе шею.

Воздух замерцал и обернулся тельцем крупной белки, черной, как уголь, с золотыми ворсинками по спине. Вот только лапки белки были миниатюрными копиями ступней и кистей человека, а когда Южик взглянул в мордочку зверька, то отшатнулся – на него смотрело крошечное кукольное личико.

– Вывер! – сплюнул Джек. – Мелкий прислужник карлика!

Старик достал из кармана веревку, ловко связал существо и опустил на пол.

– Как ты сбежал от своего господина? – спросил Джек.

– Я прошу уважения, – тоненько пискнул вывер, – и прошу прекратить называть меня прислужником!

– Ну а кто ты? Сколько ваших сманили детей?

– Мы сами были этими детьми! – выпалило существо, но тут же успокоилось и добавило: – Просто не все это помнят.

– Ключ! – спросил Джек, явно не собираясь слушать печальные истории вывера. – Давай его сюда!

Существо пыталось юлить, но старик был тверд и решителен. В итоге вывер вновь оказался в бочке, а на ладони Южика лежал маленький синий ключик с тонкой золотой полоской.

– Ключ от Изнанки откроет дверь в логово карлика, – зашептал Джек, сжимая ладонь мальчика в кулак. – Я не смогу пойти с тобой. Найди локон сестры и возвращайся. До исхода ночи. Иначе дверь исчезнет, и ты застрянешь на той стороне на целый оборот, а может, и больше.

– Я могу помочь! – донеслось из бочки.

Южик посмотрел на Джека.

– Я б не стал доверять этой крысе, – покачал головой старик.

– Я все слышу, и это крайне невежливо, – пискнул вывер.

– Если готов, то пошли, – поднялся старик, обращаясь к Южику.

– Я знаю, где он хранит волос той славной девочки, – не унимался вывер. – Без меня ты будешь искать его вечно!

– А вдруг он прав? – неуверенно спросил Южик Джека.

– Конечно, я прав! – пискнул вывер.

– Ты брехливый грызун на службе карлика, – сплюнул на пол старик. – Пошли. Он специально тянет время.

Но Южик стоял на месте, глядя на бочку.

– Я хочу тебе верить, – сказал мальчик, обращаясь к узнику. – Но где зарок, что ты сдержишь слово?

– Хочешь, руки пожмем? – протрещал вывер.

– Как тебя зовут? – спросил Южик. – Какое твое настоящее имя?

Бочка затихла. Во всем тоннеле стало так тихо, что даже огонь костра замер.

– Тори, – отозвался вывер. – Тори с Пыльной улицы.

Старик подался вперед.

– А как звали твоего отца?

– Улав, – чуть слышно сказал вывер.

– Сын Улава пропал под Рождество почти полвека назад. Мы думали, он провалился под лед Янтарной. Улав совсем лишился разума и каждую зиму в сочельник клялся, что за ним следит черная белка с лицом его сына. Так это был ты?

– Я скучал, – донеслось из бочки. – И боялся его забыть. И себя…

– Ты шел навестить отца? – догадался Южик.

– Это единственная ночь, когда Волос занят своей паутиной и не следит за нашими клетками, – вздохнул Тори. – Мне придется теперь ждать целый год.

– Не придется, – нахмурился Южик. – Я освобожу Астру и тебя!

Мальчик откинул крышку бочки и протянул выверу руку. Тори ухватился своей крошечной лапкой и взобрался на плечо Южика.

Джек ничего не сказал. Повел Южика вдоль каменной стены тоннеля, и мальчик лишь удивлялся, как не замечал до этого многочисленные ответвления. Они сворачивали, шли, вновь сворачивали. Шум реки становился все тише и тише.

Старик остановился. Южик переступил с ноги на ногу, не понимая, что такого Джек заметил в каменной кладке. Но старик не двигался с места, лишь всматривался в стену.

– Эта дверь выведет тебя к изнанке у ярмарочной площади, – наконец заговорил он. – Оттуда совсем недалеко до Башни Ворона и логова карлика. Но будь осторожен!

– Тут нет никакой двери! – воскликнул мальчик, злясь, что старик решил над ним подшутить или хуже того, помешать спасти сестру.

– Двери есть везде, даже если ты их не видишь. Дай-ка мне ключ.

Южик протянул ключик, совсем крохотный в огромной лапище старика. Джек поднес ключик к стене, и тот вошел в камень так, словно там была замочная скважина. Во все стороны потекли тонкие нити синего света. С первым поворотом ключа их стало больше, а на второй – так много, что они образовали сияющую дверь.

Южик разинул от удивления рот и позабыл все слова. Это было настоящее чудо!

Джек потянул за светящуюся ручку, и мальчик увидел в открытый проем город, все такой же, но словно подернутый синим туманом. С той стороны донесся глухой бой часов: пробила полночь.

– Но ведь полночь минула, когда я искал мастерскую Волоса? – Южик глянул на часы, а после на старика.

– Время как Река. Янтарная вырвала у вечности еще немного для тебя. – улыбнулся Джек. – Но будь осторожен. Не дай карлику воплотить твои страхи. И вернись до рассвета. Два поворота по току времени, – старик вынул ключ и вложил в руку мальчика. – А теперь иди.

Синяя дверь начала бледнеть, Южик сжал в кулаке ключ, набрал полную грудь воздуха и переступил порог.

* * *

В воздухе парили ярко-синие светлячки, иногда они оседали на предметы, облепляли их как рой пчел, а иногда, подобно каплям дождя на окне, стекались в ломаные линии и бежали прочь.

– Что это? – спросил Южик, подставляя ладонь огоньку, но тот каждый раз уклонялся.

– Азур, нити межмирья, – шепнул Тори. – Коридор, соединяющий миры. Ты вошел в синюю дверь и выйдешь с другой стороны.

– В логово Волоса?

Тори кивнул.

– Я знаю этого пони, – радостно воскликнул Южик, указывая на лошадку в карусели, но тут же нахмурился. – Но что она ночью делает одна на площади? На морозе…

Тори ничего не сказал. Не требовалось. Южик уже сам заметил, что пони не был привязан, и он был призрачно прозрачен. Вот лошадка повела ушами, всхрапнула и рассыпалась на синие мотыльки искр.

Южик посмотрел на часовую башню, стрелки остановились, а со шпиля за ним наблюдал черный крупный ворон, от взгляда синих сверкающих глаз стало не по себе, и мальчик прибавил шагу. Нырнул в арку и увидел очертания мастерской. Темные панели и непроницаемые стекла витрин, выцветшая вывеска, облупившаяся краска… и только прямоугольник двери светился синим цветом.

– Пришли, – выдохнул Южик, берясь за ручку.

– Пришли, – пискнул Тори.

* * *

Южику показалось, что он очутился в ящике. Темно до слепоты, пахнет сыростью, смолой и чем-то приторно-сладким, тревожным до тошноты.

Вниз уходила темная пропасть, бортики спиралью вились, пока не растворялись во мраке, и вдоль них сотни золотых клеток, в каждом вывер, крутящий колесо. И все они как единый механизм, вращающий веретено в центре над пропастью. Сотни нитей наматывались и сияли золотом. А над ними нависало существо. Похожее на краба или паука, сгорбленное, с лишенной носа и губ личиной. Клешни сверкали золотом и выглядели как ножницы, большие и поменьше, но одинаково изогнутые в виде птицы с длинным острым клювом.

Монстр то и дело отделял из потока ту или иную нить, ловко вырезал кусок, отправлял в рот, а концы связывал.

– Что он делает? – Южик узнал в чудовище карлика, почувствовал, как страх добрался до самой макушки и поднял волосы.

– Продлевает свою жизнь, – трясся от страха Тори. – Над Бездной он всесилен и бессмертен. Не шуми.

– А где локон Астры? – спросил Южик, пытаясь осознать увиденное и услышанное.

– Там, в мастерской, – Тори спрыгнул на пол и побежал прочь от гнезда Волоса к небольшой двери. – За мной!

Южик с трудом заставил себя повернуться спиной к чудовищу. Но он вспомнил Астру, ее хрупкое тельце в оковах хлада, слабую улыбку, и свет этого воспоминания придал сил.

– Я спасу тебя, – сжал кулаки Южик и влетел в приоткрытую дверь, вслед за Тори.

Золотой свет лишил зрения, а когда оно вернулось, мальчик завертел головой, разглядывая доверху заполненную комнату. Зеркала, стеллажи, манекены. Бессчетное множество золотых ножниц разного размера, но одинаково похожих на птиц. Миниатюрные копии клешней карлика, развешанные по стенам и оставленные на столиках. Парики с причудливыми прическами и просто локоны. Одни на безлицых куклах, другие на вешалках, а какие-то будто подстреленные зверьки раскинулись на столах среди нитей и игл.

Южик приблизился к одной из банок, доверху набитой тонкими прозрачными иглами. Они были как острые льдинки, но не таяли.

– Что это?

– Морозные иглы, леденящие душу и тело зубы изморозцев, – зашипел Тори, и шерсть на его загривке встала дыбом. – Так он метит нас. Чтобы не потерять, пока не закончит свой ритуал.

– Карлик умеет повелевать демонами зимы? – Южик не желал впускать в свой мир еще больше зловещих сказок.

– За тысячи лет он многому научился, – Тори прыгал с полки на полку в поисках чего-то.

– Астра тоже станет, как ты? Вывером? – Южик сглотнул.

– Нет, для этого она должна была переступить порог мастерской по своей воле. А так он просто выпьет ее жизнь к рассвету. Иглы изморозца растают, коснувшись ее сердца, и выйдут невесомым холодным облачком вместе с ее последним выдохом.

Тори продолжал рыться, пока не достал маленькую баночку с этикеткой на крышке «18-XXII–XII–LXX-61». Стекло переливалось еле заметными перламутровыми всполохами. Внутри было пусто.

– Мы опоздали! – выдохнул вывер. – Он начал вплетать ее в свою нить!

Южику потребовалось несколько бесконечных мгновений, чтобы смысл слов Тори дошел до его разума. А когда все тело охватил ледяной ужас, ноги сами отступили на шаг, начали подламываться, в ушах отчаянно забилась кровь, заглушая все прочие звуки. Он проиграл. Подвел. Он не достоин сестры, семьи. Он ни на что не годится.

На что-то определенно годишься. Но, не попробовав, не узнаешь.

Слова старика лечили. Он видел черное лицо Крампуса, но оно больше не пугало. Видел улыбку Астры и добрые глаза Старой Ветлы. Всех их окутывал мягкий медовый свет. Из этого света вышла женщина. Красивая и молодая, с глазами цвета янтаря. Она прикоснулась к голове Южика, и холод отступил, грохот сменился тихим шумом реки, а тело вновь обрело контроль.

– Янтарная? – прошептал Южик и глаза защипало. – Спаси ее. Я один не справлюсь.

– Конечно, справишься, – ласково ответила женщина, стирая со щеки Южика слезу. – И ты не один. Я с тобой и они.

Она кивнула, и в памяти вспыхнули ряды клеток, уходящих в пропасть. Одни выверы с ужасом в глазах крутили колесо, другие жались в углу, скованные страхом и болью. Многие были неотличимы от обычных белок, другие, как Тори, носили маски человеческих лиц, а кто-то и вовсе только начал преображаться.

Южик открыл глаза от того, что кто-то крепко цапнул его за плечо.

– Дрыхнуть после будешь, – отплевываясь, зло прошипел Тори. – Открой клетки, ослабь его нить. Вон ключи.

Тори потянул Южика и указал на крючок на стене, где рядом с сюртуками и шляпами, черными, золотыми, зелеными, висело кольцо с ключами.

– Карлик заколдовал нас, – пояснил Тори. – Ни один вывер не может взять ключи.

Мальчик схватил связку, огляделся, сунул банку с морозными иглами в карман и прихватил со стола острую шпильку, похожую на тонкий кинжал.

* * *

Чудовище в центре было поглощено работой, двумя парами рук, сортировало и перебирало нити, клешнями-ножницами обрезало и отправляло в пасть. Южик увидел, как с очередным движением ножниц одна из клеток дрогнула, вспыхнула и опустела. Мальчик судорожно сглотнул. Тори тянул вниз, и, не давая себе времени на страх, Южик побежал за вывером.

– Один ключ, – наставлял на ходу Тори. – С тремя зубчиками – для двери яруса, второй – с двумя – для клетки с пряхами, круглый для «катушек», с одним зубцом для…

– Давай ты просто у каждого замка будешь говорить, какой, – отчаявшись запомнить, предложил Южик.

– Главное! Не тронь нить! Иначе Волос тебя почует!

Южик кивнул и поднял кольцо у первой решетки. Три зубца. Цепь со звоном упала, и Южик зажмурился, боясь, что чудовище набросится на него.

– Не бойся, – Тори дотронулся лапкой до руки мальчика. – В этом облике он занят лишь нитями. Чем больше сплетет, тем дольше проживет.

Южик открывал клетку за клеткой, снимая оковы с лапок. Тори подбадривал друзей, помогая им выйти, а затем они уже помогали другим. Когда Южик был уже так близко к бездне, что тьма заливала его башмаки, а стены пропасти рядами уходили вверх, он вставил ключ в решетку, но Тори остановил его.

– Тех, кто ниже, уже не спасти. Они стали демонами.

– Демонами? – нахмурился Южик.

– Изморозцы не самые худшие из них.

– Но его паутина еще сильна.

– Она слабее, чем прежде. Все, что осталось – испитое, старое, бледное. – Тори заглянул в лицо мальчика. – Нам надо выбираться, пока Волос не очнулся.

Пока Южик стоял в нерешительности, а Тори пытался убедить мальчика вернуться, над их головами раздался рев:

– Мои нити! – взревело чудовище, увидев, как поток золотых нитей с верхних ярусов иссяк.

Камень задрожал, мелкая крошка посыпалась из-под ног, Южик пошатнулся, ухватился за прутья ближайшей клетки рукой, почувствовал укус холода, вскрикнул и отыскал взглядом вывера. Тори широко раскрытыми глазами смотрел за него. Мальчик ощутил затылком хлад, медленно повернулся. По ту сторону решетки застыла безглазая морда в зубастом оскале.

– Проклятье! – выкрикнул Южик, отрывая пристывшую руку и оставляя на металле кусочки кожи.

В спину Южика несся морозный ветер, под ногами камень покрывался изморозью, чудовище наверху бесновалось. Южик потерял опору и полетел кубарем, чудом остановившись на самом краю у обрыва, мальчик увидел золотую нить, за которую запнулся.

– Кто посмел?! – завопил в гневе Волос, приближаясь к краю.

– О нет, – запричитал Тори, пытаясь поднять Южика, но тот отмахнулся.

В клетке, откуда тянулась нить, сидел совсем крохотный вывер и, закрыв ручками лицо, рыдал.

– Мы его пропустили! – Южик посмотрел на решетку, за которой бились изморозцы, и в замке которой осталась связка ключей.

Мальчик подобрался, пригнулся и кинулся обратно.

Он видел, как холодное дыхание демонов заставляет ключ повернуться. Замок щелкнул, и решетка медленно поползла в сторону. Южик изловчился, прыгнул, схватил ключи и дернул. Его пальцы посинели, застыли, холод полз по руке, но, стиснув зубы, мальчик бежал обратно. На ходу он достал куколку Старой Ветлы, и, размахнувшись бросил в пропасть. Изморозцы метнулись следом за обманкой, дав мальчику время. Упав на колени, он освободил маленького вывера. Тори подхватил малыша на руки.

– Беги к остальным, – крикнул Южик. – Я за тобой!

Тори кивнул и скрылся. Южик бежал следом, пока не выбрался из ямы, но и чудовище было уже здесь. Оно коснулось камня и приняло облик карлика, только руки у него все так же заканчивались огромными клешнями-ножницами. Морозные демоны вернулись и окружили мальчика.

Ты не один.

Тепло окутало Южика, щитом защищая от хлада демонов, и те попятились, зашипели.

Рот Волоса изогнулся в усмешке, крохотные глазки сверлили противника.

– Ты всегда лезешь не в свое дело, Амбер, – заскрежетал зубами карлик. – Но это моя земля и мое время!

Южик собрал всю силу, запер свой страх так глубоко, что забыл о нем. Он стоял перед монстром, в самом сердце вихря изморозцев, и у него был лишь один путь спасти Астру – победить!

– Ты пришел за этим? – Из кармана Волоса выплыл золотой локон и повис в воздухе. – Я приберег его на сладкое!

Не успел Южик протянуть руку, как из груди карлика вырвался поток нитей. Они врезались в локон, перемешались и свились в тугой канат.

– Она моя! – рассмеялся Волос.

– Нет! – выкрикнул мальчик и, нащупав в кармане острую шпильку, зажал в руке и кинулся на врага.

Тот ловко отскочил, и золотой канат обвился вокруг его тулова.

– Перережешь его, – злорадно смеялся карлик. – И лишишь всех их жизни!

Золотой канат вился змеей, меняя положение, так что Южик не успевал прицелиться. Зато Волос не терял времени, раз за разом нанося удары клешнями. Острые лезвия выбивали искры из камня. Южик с трудом успевал уворачиваться. Теплое сияние Янтарной не давало изморозцам напасть на него, но оно бы не спасло от ножниц Волоса.

Следующий удар пробил Южику ногу, мальчик вскрикнул, выронил шпильку и упал на камень. Алая лужа становилась все больше, в глазах заплясали белые мушки.

– Ну, вот и все, – облизнулся карлик. – Жаль растрачивать столь ценный ресурс, но иногда приходится идти на жертвы.

Волос занес над Южиком лезвие ножниц, но дрогнул. Небольшой камушек попал прямо в лоб карлика. Волос зашипел и оглянулся. Еще один камень, покрупнее, ударил в спину. А после на него обрушился целый град. Орехи, камушки, пузырьки, все шло в дело – выверы вернулись, обступили кольцом, забрались друг на друга и атаковали со всех сторон.

– Мелкие твари! – взревел Волос, отмахиваясь от ударов, как от стаи комаров.

Клешни стали уменьшаться, и вот они превратились в обычные руки. Правая сжимала золотые ножницы, чьи копии были по всей мастерской.

«В них его сила и слабость», – шепнула Янтарная. – «Ножницы, что режут нити жизни».

Южик дотянулся до шпильки, и, когда обезумевший от гнева карлик оказался совсем рядом, мальчик воткнул свое оружие в кисть, сжимавшую ножницы. Волос взревел, его руки разжались, а золотые ножницы со звоном упали на камень. Мгновения было достаточно, чтобы Южик схватил их, впервые увидев ужас в глазах чудовища.

Выхватив банку с зубами изморозцев, мальчик сорвал крышку и вытряхнул морозные иглы прямо в лицо карлика. Волос взревел, прикрываясь, но было слишком поздно. Иглы впились, а за ними и морозные демоны набросились на своего хозяина. Они рвали его кожу, обгладывали плоть, вгрызались в глаза…

Южик же вонзил половинку ножниц в трещину в полу, навалился всем весом, и услышал, как лезвие со звоном сломалось. Золотой канат на теле карлика потускнел и рассыпался на пряди, осев на камень. Сам же Волос с жуткой кровавой маской вместо лица в последний раз издал дикий вопль и, покачнувшись, рухнул с края во тьму пропасти. Изморозцы скользнули следом, завывая и уносясь в бездну.

Мальчик устало опустился на камень. Подобрал сломанные ножницы и сунул в карман: он выбросит их в Янтарную, когда придет весна. Река навеки спрячет их, и не беда, что один осколок так и остался в трещине пола.

Два поворота синего ключа, и дверь в его мир распахнулась. Часы на Башне Ворона пробили восемь.

Когда первые лучи нового солнца коснулись крыш Корвинграда, Южик крепко спал у кровати Астры, держа сестренку за руку. Во сне он видел медовое сияние и теплую улыбку Янтарной, Старую Ветлу, Джека и Астру. На ладони девочки таяли острые льдинки хлада. Южик знал, что теперь все будет хорошо.

* * *

Площадь искрилась от снега и полнилась радостными голосами. И хотя утро после самой долгой ночи выдалось на редкость тихим, к обеду город ожил и принялся с тройным рвением отмечать победу света над тьмой, грядущие Рождество и Новый год. Мэр издал запрет на карусели с живыми лошадками, а тех, что были, выкупил для специального зоосада, где дети могли кормить их морковью и яблоками, а если и кататься, то лишь если сама лошадка того желала.

Южик поправил сбившуюся шапку. Он, Астра и Тори сидели на скамейке у катка, болтая в воздухе ногами. Поверх их башмаков были приделаны настоящие металлические коньки, то и дело вспыхивающие серебром в лучах робкого солнца. Лица детей раскраснелись от катания, аппетит разыгрался, и они были рады, когда Тори вынул из пакета и раздал свежие булочки.

– О! Улитки Улова, – воскликнула счастливая Астра, втягивая аромат корицы и ванили. – Настоящий запах Рождества!

– И вкус тоже, – улыбнулся Тори, подмигнув Южику.

Вывер теперь выглядел как обычный мальчик, и его приняли в помощники старому Улаву, который совершенно ослеп, но все еще отлично замешивал тесто.

– Астра, мне нужно кое-что сделать, – Южик заглянул в лицо девочки. – Обещай, что никуда не денешься и не сбежишь от Тори.

Астра кивнула. Ей было пока непривычно, что у братика появился новый друг. Он вроде и выглядит ровесником Южика, но иногда говорил, как взрослый, и глаза у него тоже были слишком взрослые. Но зато он каждый раз приносил ей булочки!

* * *

Южик скользнул в переулок, когда дорогу ему преградил Туз и Боров.

– Что в кармане у щурка? – с деланным весельем спросил Туз. – Не подарки ли крысам к Рождеству?

– Я люблю подафки, – хрюкнул Боров, хрустя костяшками пальцев.

Южик подобрался, сдвинул брови и сжал кулаки, выставив их вперед. Если уж он победил Волоса, то и этих двоих одолеет!

Лица крыс вытянулись и побледнели.

– Бездна с тобой, – прошипел Туз и, развернувшись, дал деру вместе с Боровом.

– И не возвращайтесь, если шкура дорога! – крикнул им вдогонку Южик, улыбаясь.

Он совершенно не заметил, как за его спиной скрылся силуэт черного рогатого великана и исчезла синяя дверь.

* * *

Вот он и на месте. Пока не пропала решимость, Южик дернул дверной звонок. Он бесконечно долго ждал, переступая с ноги на ногу. Дверь открыл статный мужчина с цепочкой от часов в кармане и пронзительно синими глазами. За его спиной мелькнула удивленная красивая женщина в богатой одежде. Она улыбнулась и сунула Южику пряник. Теперь муж и жена ждали, когда он исполнит одну из рождественских песенок. Но мальчик молчал.

– Похоже, дорогая, ты рано вручила угощение этому юноше, – добродушно рассмеялся мужчина.

– Милый, не бывает рано для сладостей, – подмигнула женщина, протягивая мальчику еще один.

Но Южик не взял, лишь качнул головой.

– Простите, мистер и миссис Адлер, – запинаясь, произнес он и протянул сверток, вместе с пряником. – Тут не все, но я обязательно все верну. Простите!

И Южик побежал прочь. Он боялся, что мистер Адлер крикнет констебля и тогда уж точно его кинут на самое дно самой глубокой ямы. Но Адлеры и не думали звать полицию, они с любопытством развернули сверток.

– Что это? – удивленно спросила миссис Адлер.

– Понятия не имею, дорогая, – мистер Адлер покрутил в руках медальон с витиеватым узором и гладким янтарем. – Никогда прежде его не видел.

Он поднял вещицу повыше, стараясь поймать в камне луч ленивого зимнего солнца. Но тут черная тень спикировала вниз, блеснули синие искры глаз, и крупный, черный как смоль ворон схватил медальон, оцарапав пальцы Адлера и перепугав его жену. Птица каркнула и, поднявшись вверх, скрылась за крышами.

– Он все равно не был наш, – пожал плечами мистер Адлер и приобнял супругу, увлекая в дом.

– Тогда и жалеть не стоит, – улыбнулась миссис Адлер. – Но давай поторопимся, все только и говорят о нашествии черных белок в Сад Гербария! Я страстно хочу их увидеть!

* * *

Наступал Новый год, полный новых чудес и историй. Но прежде солнце погасло чуть более чем на две минуты[18], этого хватило, чтобы переполошить жителей Корвинграда и напомнить, что любой конец – это только начало, а свет и тьма всегда будут вести борьбу, пока существует этот мир. Любой из миров, по ту и эту сторону синих дверей.

Их стало четверо. Алиса Бодлер

#OST: Matt Berry – Gather Up

Стояла непривычно теплая зима тысяча девятьсот девяносто первого года. Сочельник радовал погодой: пушистые снежные мушки все спускались и спускались с неба вниз, застилая своим танцем все существующие в мире стекла. Белой пеленой были укутаны окна, очки потерянного полицейского-новичка со смешной фамилией Скрич[19] и лобовое стекло красного «доджа»[20], к которому он теперь неохотно приближался. Никто не вызывал патруль: казалось, что двадцать четвертого декабря, в последние предпраздничные часы, происшествия вообще не имели никакого значения, и Скрича поставили дежурить в это время ради смеха. Он заметил «додж» в кювете случайно, по пути к ближайшей заправке, где намеревался подкрепиться хот-догом и немного помечтать об упущенном празднике.

Теперь горячей булочке с сосиской оставалось лишь присоединиться к списку желаний «на потом».

Находился ли кто-то внутри автомобиля – в такой темноте было совершенно не разобрать. Скричу следовало вызвать эвакуатор сразу, однако что-то неясное, нераспознаваемое не давало ему действовать по протоколу. Возможно, досада от того, что сегодня все шло не по плану, будила в нем доселе неизведанный дух авантюризма. За темными стеклами могло скрываться все, что угодно, и этот факт будоражил воображение молодого полицейского куда больше положенного.

Он подошел к автомобилю и постучал в водительское окно.

– Полиция. Есть кто-нибудь внутри? Отзовитесь!

Стекло медленно опустилось. Наверняка водитель был пьян или пребывал в состоянии абсолютной неадекватности. Почему он не покинул салон после происшествия? Почему не вызвал эвакуатор сам?

– Отзовитесь… сэр.

За рулем сидел бледный молодой человек не старше самого Скрича. По его высокому лбу от самой линии роста волос текли две тоненькие струйки крови. Нос был заклеен какой-то повязкой, от явно старой, уже заживающей травмы.

Полицейский спешно вытащил из-за пояса фонарик и осветил им салон. Внутри сидел только водитель. Положение было не таким уж плачевным, но все еще очень странным.

– Сэр, вы можете покинуть машину? Есть ли у вас повреждения? Я вызову скорую и эвакуатор.

– Я в порядке, – ответил молодой человек каким-то замогильным голосом. – Все в порядке, уходите.

– Нет, сэр, вы должны покинуть машину и показать мне ваши документы.

Уже приготовившись к служебной обороне, Скрич насупился, профессионально выкатил грудь вперед и заменил фонарик на рацию. Он демонстративно вызывал экстренную службу и скорую, пытаясь показать непутевому водителю важность своего положения, но тому, казалось, не было никакого дела до происходящего. Более не собираясь сопротивляться, незнакомец медленно открыл дверь и с трудом выбрался из «доджа». Дорогая кожаная куртка, новенькие джинсы на низкой посадке, сияющие белизной кроссовки…Ухоженный вид молодого человека был под стать машине. Он не был пьян или обкурен, но глаза его – мутные и уставшие – больше подошли бы старику.

– Они уже едут! – гордо заявил Скрич, радуясь явлению водителя в полный рост как поимке злостного преступника. – Все едут.

– Сигарета у вас есть?

– Что?

– Вы курите?

Опешив от неуместного вопроса, полицейский пошарил по карманам. В заднем оказалась еще не вскрытая пачка красного Pall Mall.

– Только это. Но, вы-то, наверное, курите что-то вроде Dunhill[21].

Незнакомец усмехнулся.

– С чего вы это взяли?

– Американская машина. И ваш вид.

– А. На вашем посту, стало быть, платят скудно?

Скрич внутренне запнулся о колкое замечание, но не подал виду. Прежде, чем полицейский успел запросить документы повторно, где-то вдалеке заиграла рождественская музыка.

– Что с вами произошло, сэр? – Скрич откашлялся. – Почему вы не дома? Не с семьей?

– А вы?

– Я в патруле, сэр. Это моя работа.

– У меня тоже была кое-какая работа, – водитель «доджа» пожал плечами, прикуривая сигарету. – Но рассказывать не стану, офицер. Вы все равно мне не поверите.

Рация в руках полицейского зашипела. Скрич принял вызов: скорая и эвакуатор должны были оказаться на месте только минут через сорок, не раньше. Еще бы! В преддверии праздника никто шевелиться не собирался.

– У нас много свободного времени, сэр, – изрядно расстроенный такой задержкой, Скрич покачал головой. – Встречать полночь будем вместе. Так что рассказать вам придется.

– Эта история мало подходит Рождеству. Если бы Диккенс и писал настолько бездарно, то приурочил бы это к Хэллоуину.

– Я готов послушать, сэр, – полицейский спрятал рацию за пояс и протянул свою руку к незнакомцу. – И заодно проверить ваши документы и сам автомобиль.

Таким в ту рождественскую ночь и был его рассказ.

Я покинул психиатрическую клинику Святого Иоанна почти двадцать дней назад, и с тех пор не был уверен в том, что является реальностью, а что – чистым вымыслом моего, теперь уже точно, больного сознания. Еще в сентябре, едва оказавшись под присмотром мозгоправов разного порядка, я верил в то, что чужие, инородные воспоминания терзали мою голову не случайно. Я следовал им, как истине в самой последней инстанции, я надеялся на то, что могу быть связан с расплывчатыми образами, что в них и скрывается мое действительное нутро.

Но, узнав всю правду в процессе лечения, я больше не хотел думать, будто имею отношение к ужасу прошлого. И не понимал, почему злодейка судьба выбрала в качестве кармической жертвы именно меня.

Не успев вернуться домой, я принялся беспробудно пить, хотя до этого не имел никакой привычки злоупотреблять спиртным. Моя комната в родительском доме, все больше и больше, с каждой минутой, становилась похожа на свалку пустых бутылок и окурков.

Семья стала мне чужой. Отец и мать, всегда сопереживавшие мне до госпитализации, теперь предпочитали делать вид, что я не пропадал в белых коридорах целых полгода. Им, типичным представителям высшего класса, нужен был тот сын, которого они знали: коммуникабельный, громкий и праздный юный черт, вечно бегущий к установленным целям. Они не понимали и не принимали блеклого призрака, что пришел ему на смену.

Тот, кем я был теперь, – человек, о жизни которого я вспомнил, – имел имя, но, что было более важным, – имел судьбу, отнюдь не вызывающую зависть. Он жил два столетия назад и был вынужденным убийцей, чистильщиком, в худшей из существующих вариаций. По указке отца этот человек устранял нерадивых конкурентов и делал это абсолютно безжалостно, так, словно к такой деятельности был расположен. Я не стал им на самом деле, не превратился в него, я лишь родился с ушедшим духом внутри. И, оказавшись в руках мучителей в белых халатах, лишь ярче осознал ту миссию, что была мне передана сквозь долгие-долгие годы.

У того человека была одна лишь отдушина – ребенок. Сын его брата, в целом, обычный для своих лет мальчишка, чье рождение, тем не менее, смогло окрасить жизнь монстра в альтернативный цвет. Но, как это обычно и бывает, чудовищная суть извратила и это явление: мальчик не просуществовал под опекой того человека слишком долго. По правде говоря, из-за него он вообще перестал существовать.

Сначала дядя лишил племянника родителей – не по своей воле, – а затем сделал все для того, чтобы ребенок бесследно исчез. И никогда более в той жизни найден не был.

Я не знал всех деталей, но чувствовал вину и понимал, что теперь она принадлежит мне всецело. И страдал так, словно крови на моих руках было ничуть не меньше. Словно я на самом деле мог что-то изменить.

Все это можно было трактовать как помешательство, безумие или одержимость.

Врачи именно так и трактовали.

А я чувствовал происходящее как перерождение. Реинкарнацию, если угодно. И оказавшись снаружи, усиленно думал о том, как могу от нее избавиться.

Жить с этим было невыносимо.

И вот в очередной раз утром, страдая от похмелья, я достиг пика своего погружения в чужой кошмар. Я услышал детский голос, который звал меня откуда-то издалека, и просто не мог не отозваться.

Еще до госпитализации я уже пробовал найти дом, где жили мальчик и его дядя, но лишь зря потратил время. Искать приходилось размытый образ из головы, а мое воображение не было надежным помощником. Небольшой викторианский особняк «на одного», стоящий где-то на отшибе. Просторное крыльцо, изогнутая крыша да кусты ракитника вокруг, заполонившие территорию, как назойливые сорняки. Это все, что я видел, и такое описание не помогало в поисках совершенно.

Да и стал бы призрак ребенка, заморенного своим родственником, возвращаться в его обитель? Едва ли. Я принялся бродить по городу, надеясь, что где-то, сколь глупо это ни звучало бы, голос станет громче. Так и произошло.

Маленький силуэт мелькал промеж улиц, прятался за витринами магазинов и бегал от меня по лестницам вверх и вниз. Почти бесплотный, не по сезону легко и старомодно одетый, кудрявый пацан. Я несся за ним без цели, преследовал, не зная, что буду делать, если в конце концов догоню. Но останавливаться у меня не было ни возможности, ни права.

И тем не менее игра в догонялки с призраком утомляла. Он был быстрее, умнее, ловчее – не мудрено. Мое тело, еще не отошедшее от действия проклятых инъекций, было не в состоянии преследовать того, кто ждал нашей встречи так долго, совершенно не взрослея.

Я останавливался, чтобы отдышаться или извиниться перед очередным случайно задетым прохожим, и думал. Чего мог хотеть мертвый ребенок? Расплаты и мести, так мне тогда казалось. Мальчик желал, чтобы я на себе испытал все то, что выпало на его нелегкую детскую долю.

Мы бегали по городу два дня, прежде, чем я достиг сути.

Проезжая на своей машине мимо очередной игровой площадки, я увидел его среди других детей. На этот раз он сидел на месте почти спокойно, словно позволяя мне его рассмотреть. Но стоило мне выскочить из машины и подойти ближе, пацан, как и всегда, пустился наутек, прямиком через редкую поросль, что окружала выделенную под семейный досуг полянку.

К общему удивлению весело воркующих мамочек, я полез за силуэтом через сухие кусты и деревья, обламывая голые ветки. Они смотрели на меня осуждающе. И не зря: мои усилия были тщетны. За пучком голой растительности мальчишки уже не оказалось. Зато там лежало тело. Мужское, грязное и задыхающееся. Парень, явно чуть моложе меня, вчерашний старшеклассник, захлебывался собственной рвотой, лежа лицом вниз.

В тот момент я догадался перевернуть его набок, размотать шарф и расстегнуть теплую куртку, впуская к телу холодный воздух. Здесь пригодилась помощь одной из женщин на площадке: я не успел открыть рот, а она уже бежала к телефону-автомату. Пока мы ждали скорую, я вернулся к «доджу» и принес бедняге бутылку воды. Еще минут через десять он смог говорить. Парня звали Шон. Казалось, ему было стыдно за то, что я нашел его, а потому он без умолку оправдывался: «Это все Дэйзи. Все из-за Дэйзи».

Я не знал, кто такая Дэйзи, но теперь хорошо понимал, что одно лишь событие способно поделить жизнь на «до и после». Не говоря уже о человеке.

Когда Шона укладывали на носилки, я узнал, что ему некому позвонить. Родителей, как он шептал мне из последних сил, в городе не было. Друзей он не упоминал. Я поехал вместе с ним в больницу, совершенно позабыв о чертенке, который привел меня на помощь к этому парню.

Я стал посещать Шона каждый день, в течение недели – ровно столько ему требовалось на восстановление, по словам врачей. Затем его должны были отпустить.

– Это ненадолго, – сказала мне миссис Пат, немолодая медсестра с острым длинным носом. – Уже пятый раз за полгода нажирается этой дряни. Отменили принудительную госпитализацию и вот, пожалуйста! Тошнотики кругом.

– Какие еще тошнотики? – спросил я.

– Обжираются таблеток и надеются уйти к праотцам, – без обиняков ответила миссис Пат, брезгливо снимая опустевший пакет с физраствором с капельницы. – Ему, видимо, повезло с таким другом, как вы. А то в этот раз почти получилось.

Так я узнал, что Шон пытался покончить с собой. Из-за Дэйзи, которая сделала все то же самое, что и он, но успешно и с первого раза. Дэйзи была первой школьной любовью, которую он не мог отпустить.

Роль случайного спасателя ложилась на меня очень плохо. Одно я знал точно, этот парень был моим зеркалом. Абсолютным отражением того, что я творил с самим собой, но в высшей степени проявления. Мы оба бегали за тем, что уже давно принадлежало к незримому для нас миру и наказывали себя за невозможность его достичь. Но я был способен помочь Шону. А значит, мог помочь и себе?

С тех пор к бутылке я больше не прикладывался. Я довез Шона домой, в общежитие при колледже, сразу после выписки. Мы обменялись номерами телефонов и по вечерам созванивались для того, чтобы обсудить день. Тем самым, как мне казалось, я брал за него некую ответственность, а он – за меня. Я рассказывал ему все как есть, как на духу, и Шон слушал и соглашался.

Около недели назад мы с моим новым другом встретились возле его учебного заведения. Тогда он впервые вернулся к занятиям после инцидента. Я боялся, что, попав в прежнюю обстановку, Шон вновь начнет мучать себя мыслями о Дэйзи, но первым, что он сказал мне, было:

– Я никогда не думал, что кто-то способен мне поверить.

– О чем ты? – удивился я. – Ничего мистического в твоей истории нет.

– Зато есть в твоей, – пожал плечами он. – Ты видишь побольше, чем я. А потому то, что происходит со мной, кажется тебе естественным. Остальные думают, что я так привлекаю к себе внимание. Никто не верит в призраков и в то, что они могут приходить к нам. Поэтому у меня не было здесь друзей.

Так Шон стал моим первым «соучастником», как я в шутку его называл. История о мертвом мальчике заинтересовала его и даже слегка отодвинула на задний план страдания по ушедшей возлюбленной.

– Я должен признать, что уже не смогу помочь ей, – говорил мне он во время одной из наших обеденных прогулок. – Она просто появляется и пугает меня этим, но ничего не делает. Так бывает со многими, хоть все и молчат. У тебя особенный случай, что-то из «старого мира», когда чувства были сильнее и делали историю практически бессмертной. Надо быть внимательными с этим мальчиком нам обоим. Не зря же он нас свел.

В тот момент я осознал, что Шон прав. Мой маленький мертвый «племянник» подобрал для меня идеального товарища по несчастью. Но зачем? Этого я пока не понимал.

Продолжая внимательно следить за восстановлением своего нового друга, я охотно позвал его в кафе на выходных. Мы собирались нарисовать план действий, записать все, что я знаю, сопоставить факты. Я не слишком сильно верил в успех этой задумки, но игра в детективов превращала Шона в веселого парня. Мне хотелось, чтобы он поскорее отдалился от критической точки и был в безопасности наедине с собой.

Под звуки рождественской музыки, что разливалась приторно-надоедливой волной отовсюду, мы шли по людной улице, разглядывая уже вовсю украшенные витрины и выбирая подходящее тихое место для нашей беседы. Как вдруг я вновь увидел силуэт, не тревоживший мое сознание с тех пор, как я нашел Шона.

– Вот он! – остановил я друга за плечо. – Ты видишь его?!

– Нет! – испуганно отозвался он. – Но куда он идет? Давай за ним!

Мы ускорили шаг, поспешив за мальчишкой, который сначала вприпрыжку двигался вперед по тротуару, а затем исчез в дверях какой-то кофейни и растворился среди фигур выходящих оттуда людей. Их было довольно много: толпа, торопясь покинуть помещение, негодовала.

– Возмутительно!

– Как можно?! Сейчас же праздник!

– Постыдились бы!

Когда мы, наконец, смогли войти в заведение, нашим глазам открылась неприятная картина. Исполинских размеров мужчина планомерно громил кофейню, переворачивая мебель и сбрасывая на пол посуду. Он был мертвецки пьян и истошно орал:

– Лола, паршивая ты шлюха! Где мои деньги?!

– Я не брала твоих денег, Макс! Не брала, я клянусь!

– Ты врешь, потому что у тебя грязный рот! И не только!

За обломками мебели, которая делала кофейню довольно уютной, пряталась рыжая девушка в форме официантки. Она не была миниатюрной, но нависшая угроза превращала ее в ничтожно крохотное, беззащитное существо. В голову Лолы летели кружки, тарелки, новогодний декор…

Шон сжал свои ладони в кулаки. Мы переглянулись.

– Где, мать твою, моя выручка?! – продолжал реветь Макс.

– Эй! – мой друг не выдержал и крикнул ему. – Отстань от девушки! Мы сейчас вызовем полицию.

– Что-о-о-о?! Это моя кофейня, ублюдок! Частная собственность! Пошли отсюда – ты и твой хахаль!

Я схватил друга за плечо и успел шепнуть ему:

– Вызови полицию и постарайся вывести девушку. Остальное я сам.

Дождавшись кивка Шона, я бросился в драку. Моя юность прорывалась сквозь вынужденно приобретенный опыт, горячила кровь и заставляла совершать необдуманные поступки. Я не должен был набрасываться на здоровенного Макса до приезда служащих, но сделал это. Для того, чтобы защитить девушку, и потому, что мальчишка привел нас сюда и очевидно хотел, чтобы мы вмешались.

Я не успел получить серьезных увечий, потому как в середине декабря улицы патрулировались тщательно. Пару раз ушиб голову да свернул и без того уже сломанный нос. Я запускал во владельца кофейни пустой стакан с барной стойки, когда Шон вместе с полицейским ворвались внутрь.

– Я найду вас, малолетние твари! – орал Макс, когда его скручивали.

Словно мы с другом в действительности могли испугаться перспективы преследования кем-то из мира живых.

– Ну вы и устроили, котики, – излишне бодро резюмировала официантка, когда все ушли. – Спасибо, конечно.

– Ты в порядке? – спросил у нее сердобольный Шон.

Было ясно, что Лола больше изображала беспомощность, чем на самом деле ее испытывала. Она была одета вызывающе, под стать современной моде. Начесанные рыжие кудри, яркий макияж, огромные серьги… Мне показалось, что я увидел край знакомой оранжевой бумажки в ее чрезмерно открытом декольте.

– Деньги, все же, взяла ты, – без лишних преамбул, заявил я.

– А то, – подмигнула мне Лола. – Смышленый. Уже жалеешь о том, что тебе сломали нос?

– Нисколько. Он похож на настоящего урода.

– Урод и есть.

Не испытывая никакого желания вновь встречаться с людьми в белых халатах так скоро, я попросил у Лолы немного льда из местного холодильника и приложил к носу. Физическая боль почти не беспокоила меня. Ее я мог пережить.

Потеряв былой интерес к обсуждению призраков прошлого этим вечером, мы с Шоном помогли Лоле все прибрать в зале. Она охотно болтала о своей тяжкой судьбе. С неестественно широкой улыбкой девушка рассказала нам о том, что Макс-исполин неоднократно домогался ее и вообще был большим любителем нарушения деловой этики. Наигранно веселое настроение противоречило ужасным словам, не оставляя никаких сомнений в том, что официантка была глубоко травмирована происходящим. На сей раз я был уверен, что Лола говорит правду.

– Тебе нельзя здесь работать! – с ужасом говорил ей мой друг, очевидно, не догадываясь об уровне финансовых проблем, которые испытывала Лола. – Почему ты просто не уволишься?

– Смешно, – с улыбкой отвечала она. – Кому я нужна? Образование я получить не смогла, а деньги нужны, причем срочно, я не на шмотки их трачу. Пойду продавать что-то кроме кофе – все повторится.

– Так нельзя думать, – продолжал возмущаться Шон. – Это необоснованный пессимизм!

– Это жизнь, – тихо добавил я. – Но смирение и воровство и вправду твоих проблем не решат.

– А что решит? Вы что, можете одолжить мне?

Не распыляясь на лишние слова, я вытащил из своей кожаной куртки бумажник и отсчитал пять купюр. Не надеясь больше никогда их увидеть, я протянул деньги Лоле.

Мне было не жалко потерять и больше. Почти большую часть средств в последнюю неделю я тратил на сигареты и алкоголь.

– Возьми. А выручку верни в кассу.

– Это… – опешила официантка.

– Возьми, – настаивал я. – Это тоже не мои, а отцовские. Но он дает мне их добровольно.

Фальшивая улыбка девушки, наконец, растворилась. Дрожащими руками она взяла у меня деньги и сквозь подступающие слезы прошептала:

– Я обязательно верну.

– Не надо.

– Тогда чем я могу отплатить?

Я пожал плечами.

– Увольняйся. Ищи любое место, кроме этого. А если повторится, как ты и сказала, ищи снова. Не надо мириться с обстоятельствами, не надо привыкать. Привыкнуть к плохому проще всего, но не стоит этого делать.

– Я… – Лола закрыла рот рукой, пытаясь сдержать чуждые ей эмоции. – Я точно ничего не могу сделать в ответ?..

– Потом открою свое место и придешь ко мне работать, – поспешил пошутить я, чтобы сменить тему.

– Сейчас у него тоже работа есть, но за нее не платят, – подхватил Шон, явно довольный тем, что ситуация развернулась именно так. – Если тебе нечего делать по вечерам, присоединяйся!

– Что от меня нужно? – со странной готовностью отозвалась официантка.

В тот вечер мы проводили Лолу до дома и рассказали ей все по пути. К моему удивлению, она поверила каждому слову и ни на секунду не усомнилась в реальности происходящего. Моя история была сумасшедшей, больной и оторванной от здравого смысла. Но малознакомые люди верили мне уже второй раз подряд – и я почти готов был окрестить все это рождественским чудом.

– Мой отец страдает от аневризмы, – уже стоя у порога призналась Лола. – Поэтому я хочу верить в то, что вы говорите. Не могу себе представить, что пройдет какое-то время, и мы с ним больше не встретимся никогда.

Следующим вечером мы вновь пришли в ту кофейню для того, чтобы узнать, уволилась ли Лола. Но нас встретила закрытая дверь.

Знакомая фигура махала нам из сквера, что располагался прямо напротив.

– Макса арестовали, – весело пропела девушка, когда мы приблизились к ней. Сегодня она была накрашена еще ярче прежнего. – И я уволила себя сама. Работать больше некому. Вот такие дела, котики.

С тех пор нас стало трое.

Мы были непонятыми детьми-переростками, блуждающими в кромешной тьме. Шон старался посещать свои занятия в колледже, но пропускал их все чаще, Лола искала работу, но не слишком активно, а я не собирался и думать о том, чтобы выйти из академического отпуска, который выбила моя мать у декана. Наша маленькая компания была слишком занята обсуждением истории мертвого мальчика и его не менее мертвого дяди и не собиралась выныривать в реальный мир.

Мы выслеживали маленький призрак в знакомых, хорошо изученных локациях, но он больше не появлялся. Рылись в моих семейных альбомах и документах, пытаясь подтвердить уже ранее предполагаемое мной кровное родство с персонажами этой жуткой старинной байки. Посещали библиотеки и даже городской архив. Я не мог до конца быть уверенным, почему Шон и Лола так яро пытались помочь мне разобраться с тем, что больше напоминало навязчивую идею. Я не знал, верили ли они мне на самом деле. Но мы продолжали искать, думать и говорить об этом.

Наличие компании стирало мое безумие, уводило его на задний план. Чем больше мы говорили об этой истории, тем реальней она становилась.

Я больше не видел мальчика, но чувствовал его присутствие. Поглядывая на своих весело болтающих новых друзей, я задумывался, не этого ли он добивался? Могло ли случиться так, что цель маленького призрака всегда была в том и только лишь в том, чтобы возродить историю и сохранить память, а не наказать меня за то, чего я не совершал?

И, кроме того, если я вернулся в этот мир спустя столько лет, то, возможно, и он, этот самый ребенок, теперь имеющий совершенно другие лицо и имя, бродит где-то рядом со мной?

Что, если реальной целью, которая была передана мне сквозь столетия, была задача найти этого мальчика? Искупить свою вину? И дать ему лучшую жизнь?

Сегодня утром Лола позвонила мне на домашний телефон и попросила о встрече. Мы с Шоном приехали в торговый центр, который она назвала: на время праздников она подрабатывала там рождественским эльфом.

– Мне кажется, я нашла район, где может находиться этот дом, – сказала нам Лола, весело позвякивая обилием колокольчиков на полосатой шапке. – Я поспрашивала отца. В последние пару дней он был разговорчив. Нам надо съездить туда и посмотреть самим.

– Ты уверена, что нам это нужно? – скептически уточнил я. – Мальчик бегает по городу. Держу пари, этого места он боится.

– Мы пока что ищем не мальчика, а правду. Мальчик к тебе и так приходит. Вся проблема в том, что у нас есть только какой-то кусок истории, а не вся летопись его жизни. Если мы хотим разобраться во всем от и до, надо начинать с начала. С дома.

– Вообще-то она права. И к тому же это не так уж и далеко… – почесал в затылке Шон. – Но сегодня сочельник. Я уеду к родителям. Давайте чуть попозже?

– Конечно, не сегодня, – девушка пожала плечами и посмотрела на меня. – Прости, я работаю. В ночь Рождества тройная ставка. А потом скорее к отцу.

– Без проблем, – смело соврал я и пожал плечами. – Кому это вообще нужно в праздники.

Я собирался поехать на поиски дома в одиночестве.

Несмотря на готовность друзей всегда сопровождать меня в нелегкой миссии, я чувствовал, что не хочу вмешиваться в их семейные традиции.

Мои же родители явно не рассчитывали на то, что я присоединюсь к застолью в рождественскую ночь.

Единственным родственником, которого я мог встретить в этот зимний праздник, был ребенок, которого я пока не знал.

Но он знал меня. Ждал, искал, чего-то хотел. Этого было достаточно.

Дождавшись, пока рассосутся пробки на дорогах, и все те, кто решил купить подарки в последний момент, окажутся дома, я завел «додж» и выехал на трассу. Тот район, что назвала Лола, находился примерно в тридцати минутах езды от города и состоял из частных построек разной степени роскоши. На улице было темно, а вечерняя трасса пустовала.

Но когда я достиг леса, перед машиной выскочил хорошо знакомый мне детский силуэт.

Бесплотный мальчишка стоял всего в нескольких метрах от моей машины, почти на обочине, расставив руки в стороны.

Это значило только одно – я ехал в правильном направлении, Лола не подвела. Но почему-то призрак не хотел, чтобы я искал этот дом прямо сейчас. Он не реагировал на гудок и смотрел на меня испуганно.

Не в силах проехать сквозь белесую дымку, я резко вывернул руль и угодил в кювет.

Закончив свой рассказ, водитель «доджа» глянул на остолбеневшего Скрича и вдруг открыл дверь со стороны заднего сидения. Молодой человек исчез в салоне всего на секунду, а затем появился перед полицейским с термосом и контейнером в руках.

Так, словно последние полчаса он говорил о бытовых хлопотах, а не о преследующем его кошмаре.

– Кофе и бутерброды, офицер, – безэмоционально сказал незнакомец. – Вы выглядите голодным.

– Спа…сибо. – только и смог выдавить Скрич.

Пока полицейский жевал свой поздний ужин, водитель выкурил еще пару сигарет из заметно пустеющей пачки Pall Mall.

– Это мама мне вручила, – также без особого интереса добавил он. – Она со мной не разговаривает. Но, наверное, все же боится, что где-нибудь случайно помру.

– Вкусно.

– Да?

– Да, правда.

Проглотив последний кусок добротного сэндвича, Скрич положил контейнер на капот и налил себе кофе из термоса. Он разглядывал свои ботинки еще мгновение, а затем проговорил:

– Знаете, я на должности – всего полгода. И все, что не хотят делать другие, делаю я. Я не жалуюсь, но сегодня больше всего я боялся встретить Рождество в одиночестве. Я так не привык.

Незнакомец пожал плечами.

– Вроде бы полночь уже наступила.

– Да, – полицейский кивнул и повторил. – Да.

– С Рождеством.

Снег, облепивший не только автомобиль, но и верхнюю одежду случайных собеседников, переливался в лучах лунного света. Полицейский и водитель стояли рядом в полной тишине какое-то время, но их покой был недолгим. Совсем скоро послышался шум чужих ленивых моторов, замигал яркий свет.

К месту происшествия приближались скорая и эвакуатор.

– Насчет того дома, – быстро откашлялся Скрич, явно пытаясь высказаться до того, как рядом окажутся другие люди. – Ваше описание… Вы не совсем правы, оно довольно понятное. Это МерМер.

– Что? – наконец проявив участие, отозвался водитель «доджа».

– МерМер. Дом Германа Бодрийяра. Моя бабка жила поблизости, рассказывала мне эту байку. Я могу рассказать вам все, что знаю! И про мальчика тоже. Кажется, его звали…

– Реймонд.

– Реймонд, да, – полицейский виновато кивнул. – И, если вам было важно услышать это, я тоже верю вам. У меня нет на то особых причин, и я не знаком со смертью так, как вы и ваши друзья. Но я все равно верю.

Незнакомец улыбнулся.

Врачи выскочили из желтой скорой и окружили пострадавшего.

– Джереми. Меня зовут Джереми, – назвал он свое имя.

Наблюдая за тем, как врачи уводят его к своему реанимобилю для осмотра, полицейский крикнул:

– Меня зовут Гордон Скрич! Мой домашний номер есть в общем справочнике. Позвоните мне завтра!

Джереми оглянулся на Гордона и подмигнул ему.

В декабре тысяча девятьсот девяносто первого их стало четверо.

Сноски

1

Зима пришла! Зима пришла! / Кружатся снежинки. Здесь и далее перевод с немецкого И. Офицеровой.

2

Das Erste – немецкий телеканал.

3

Берлинер – обжаренный в масле пончик из сладкого дрожжевого теста с начинкой из клубничного, сливового конфитюра или крема. Популярный десерт в Германии, особенно на Новый год.

4

«Ужин на одного» (Der 90. Geburtstag oder Dinner for One) – короткометражная комедия, которую в Германии показывают в канун Нового года.

5

Опять морозная пора / и белые тропинки.

6

Раклет – швейцарское национальное блюдо. Как и фондю, готовится из расплавленного жирного сыра.

7

Падай, падай, снег-снежок / Белый и холодный!

8

Преврати наш пруд в каток, / Весельем день наполни!

9

40° по шкале Фаренгейта – примерно 5° по шкале Цельсия.

10

70° по шкале Фаренгейта – примерно 21° по шкале Цельсия.

11

Из песни “Antlered Crown” авторства Damh the Bard. «И я был вашим неизменным проводником, ещё со времени ваших пещер на горных склонах. Мы шли рука об руку…»

12

Пещера Гойет – пещера в Бельгии, где нашли останки самых древних псовых (около 36 тыс. лет до н. э.), считающиеся свидетельством самого первого одомашнивания человеком собаки.

13

Археолог-«каменщик» – специалист по эпохе каменного века.

14

Респу́блика Эквадо́р (исп. República del Ecuador), – унитарное государство на северо-западе Южной Америки. На западе Эквадор омывается Тихим океаном, на севере граничит с Колумбией, на востоке и юге – с Перу. В состав Эквадора входят острова Галапагос.

15

Эмпана́да (исп. empanada – «пирожок с начинкой») – блюдо, популярное на Пиренейском полуострове и в Латинской Америке. В сущности, любые жареные пирожки в испаноязычных странах.

16

Каньяри (исп. Cañari) – южноамериканское индейское племя в южно-центральной части Эквадора.

17

Волшебное бревно, йольское бревно, рождественское полено – шоколадный торт-рулет, один из символов встречи Рождества, дошедший из традиции разжигать очаг в Йоль с помощью специально освященного бревна. Согласно поверию, зола и щепки, остававшиеся от сжигания такого полена, хранили дом от молний и проделок дьявола весь следующий год.

18

Солнечное затмение 22 декабря 1870 года.

19

Screech в переводе с англ. – визг, скрип (здесь и далее примечания автора).

20

Модель автомобиля, сыскавшая популярность в девяностые.

21

Премиальная марка сигарет.

Content

Александрия Рихтер, Алиса Бодлер, Анна Сешт, Валерия Шаталова, Герман Рыльский, Дарья Урбанская, Екатерина Каретникова, Мария Дубинина, Олег Крамер, Светлана Васильевна Волкова, Сора Наумова, Тамара Рыльская, Хельга Воджик, Юлия Кот, Юлия Фим
Чудеса под снегом. Рассказы о любви и волшебстве в большом городе

Самая холодная ночь за сто лет. А. Рихтер

1

2

3

4

Пара на праздники. Юлия Кот

Капля древнего волшебства. Анна Сешт, Олег Крамер

Лишняя магия. Герман и Тамара Рыльские

Эмпанада для него. Валерия Шаталова

Карачунова невеста. Дарья Урбанская

Я еще напишу тебе. Екатерина Каретникова

1

2

3

4

5

6

7

8

Новогодний адвент-календарь по поиску любви. Фим Юлия

1

2

3

4

5

6

Любви все чудища покорны. Сора Наумова, Мария Дубинина, Светлана Волкова,

Однажды перед Рождеством. Хельга Воджик

Их стало четверо. Алиса Бодлер

Сноски