Ульяна Черкасова

Золотые земли. Вампирский роман Клары Остерман

© Черкасова У., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Caper the caper, sing me the song.

Death will come soon to hush us along.

Sweeter than honey and bitter as gall,

love is the pastime, it never will pall.

«What Is a Youth». Eugene Walter

Смейся, забава, и песню мне пой.

Смерть разлучит очень скоро с тобой.

Слаще, чем мёд, и горше полыни,

Игры в любовь никогда не остынут [1].

«Что юность» Юджин Волтер

ДЕЛО № ХХХ

ДЕСЯТОЕ ОТДЕЛЕНИЕ

Делопроизводство № 3

О преступлении против Ратиславской империи

Начато 21 лютня 1227 г.

Закончено …

РАПОРТ

Арсению Антоновичу Кошко,

Начальнику Десятого сыскного отделения Ратиславской империи

От Дмитрия Фёдоровича Волкова,

Начальника Первого сыскного отдела г. Новый Белград

Я, Д. Ф. Волков, являясь коллегой уже бывшего сыскаря второго ранга Первого отделения Демида Ивановича Давыдова, считаю его опаснейшим преступником и предателем Отечества.

Занимаясь расследованием преступлений графа Александра Ферзена и доктора Густава Остермана, Демид Давыдов вступил в сговор с подозреваемой Кларой Остерман и воспользовался служебным положением для получения взятки от лойтурской разведки. Он подозревается также в краже государственного имущества, покрытии преступлений и организации побега Клары Остерман и бомбёжке Нового Белграда.

В настоящее время все дела, касающиеся К. Остерман, Д. И. Давыдова и В. Н. Кельха, переданы в Десятое отделение.

К папке прилагается дневник Клары Остерман вместе с записями Демида Давыдова.

Для удобства и упрощения понимания ситуации документы и дневниковые записи расположены в хронологическом порядке.

Клара Остерман, Демид Давыдов и В. Н. Кельх по-прежнему находятся в розыске.

Их местоположение уточняется.

Д. Ф. Волков.

29 лютня 1227 г.

Примечание: в связи с неразборчивым почерком Д. Давыдова некоторые детали остаются неясными. Возможно, это шифр.

ИЗ ДНЕВНИКА КЛАРЫ ОСТЕРМАН

25 трескуна

Всё, что я пыталась отрицать, всё, во что отказывалась верить, оказалось правдой.

Папа сделал меня чудовищем.

Мой родной отец…

Он что-то сотворил со мной. Сегодня ночью. Я плохо помню. Был лес. Меня снова нашли у домовины. Ещё не начало светать, падал снег, я слышала, как он хрустел под ногами. И волки. Выли волки. До сих пор в ушах стоит гул то ли от ветра, то ли от их пронзительного плача.

Меня тащили на руках. Кто – не помню. У него глаза горели золотым и алым. Дыхание тяжёлое, громкое. Он рычал. Или это тоже волки? Вой, рык… но были ли там волки на самом деле? Хоть что-нибудь из того, что мне запомнилось, случилось на самом деле или только привиделось в кошмаре?

А после… приснился мой самый страшный сон. Наша горничная Нюрочка и её муж Гриша оказались передо мной на коленях. Они плакали, даже Гриша, хотя он всегда сдержанный, а во сне рыдал, как ребёнок, очень просил отпустить Нюрочку. И я тоже просила, тоже плакала. Когда проснулась, у меня вся подушка оказалась мокрой от слёз.

Во сне, как это часто бывает, я оказалась совсем без сил, даже пошевелиться не могла. Только сидела и наблюдала. И Тень вышла из-за моей спины. Да-да, именно так: Тень с заглавной буквы. Сначала она перерезала горло Грише. Он, огромный мужик, всегда казавшийся немного жутким, прежде, чем умереть, вдруг оробел, поднял на Тень глаза и задрожал всем телом, запричитал слова из «Святая Лаодика, прости грешных нас, развей ты ночи тьму». А потом упал, и по полу разлилась лужа… в темноте было плохо видно, но даже во сне я зажмурилась и завизжала, чтобы не видеть этого всего…

Меня вырвало. Кровью…

Неужели чахотка? Я прорыдала всю ночь, папенька успокоил, что так случается от отравления, но сколько ни перебираю в памяти, такого симптома вспомнить не могу. Впрочем, у чахотки тоже, но что иначе это может быть? Папа просто успокаивает меня, да?

И этот сон, ужасный сон.

Так и не смогла дописать. Мне стало настолько плохо, что я упала на кровать и заснула. Заходил папенька. Он заметил раскрытый дневник, но со всей свойственной ему деликатностью, кажется, всё же не стал читать. Вместо этого он присел у изголовья постели и долго держал меня за руку, просил не переживать и не забивать голову всякими глупостями и дурными мыслями. Он сказал, скоро мы уедем из Курганово. Но как я могу уехать, если до сих пор не нашла Мишеля?

Профессор Афанасьев обещал отыскать его, а на деле быстро сдался, уехал, только след его и простыл. Я никому не могу доверять. У меня никого, никого нет, кроме папы. Но насколько он со мной честен? Словами не передать, какой потерянной и запутанной я себя ощущаю.

БЕЛГРАДСКАЯ ПРАВДА

20 трескуна 1227 № 24

ГРАФ ФЕРЗЕН ПРОВОДИЛ ОПЫТЫ НАД ЛЮДЬМИ

Чудовищные вести приходят из Великолесья.

В Первое отделение г. Нового Белграда поступило заявление на бывшего министра государственных имуществ графа Александра Ферзена. Его обвиняют в проведении научных опытов над своими крепостными, жестоком обращении с людьми и убийствах.

Как всё началось?

Студент-фольклорист Императорского университета, потомок знатного рдзенского рода Михаил Белорецкий этой осенью уехал на фольклорную практику в Великолесье и остановился в усадьбе Курганово графа Ферзена, о чём неоднократно писал своим друзьям.

Всё шло хорошо, и студент, как ему и полагалось, собирал былички и сказки, пока неожиданно не сообщил своим друзьям о жутких таинственных делах, что творит на своей земле граф Ферзен.

Оказывается, в принадлежащих ему деревнях уже несколько лет массово страдают полоумием люди. Граф забирает больных якобы к себе на лечение. Для этого в его владениях оборудована специальная подземная лечебница. Но никто из якобы пациентов графа, а точнее его подчинённого доктора Густава Остермана, никогда не выходил из лечебницы живым. Лишь несколько пациентов (или, скорее, пленников) сбегали из подземной лаборатории, но, если верить свидетельствам очевидцев, менялись до неузнаваемости и теряли все человеческие черты.

Михаил Белорецкий рискнул своей жизнью, чтобы выяснить правду и спасти несчастных. В сообщении, которое он успел отправить друзьям в столицу, он рассказал о чудовищных условиях и нечеловеческих опытах, которые проводит над крепостными доктор Остерман.

Кто такой доктор Остерман?

Ещё двадцать лет молодой доктор Густав Остерман был восходящей звездой лойтурского научного сообщества. О его прогрессивном взгляде на медицину писали многие газеты того времени не только в Лойтурском королевстве, но даже у нас в Ратиславской Империи. Ожидалось, что Остерман произведёт невероятный скачок в изучении человеческих возможностей.

В 1204 году Густава Остермана неожиданно обвинили в попытке создать мутанта – человека, чьи возможности усилены искусственным способом. Точно не известно, чем именно занимался доктор, но его лишили всех должностей, наград и имущества и объявили в розыск в Лойтурском королевстве.

О дальнейшей судьбе доктора ничего не было известно, пока неожиданно спустя двадцать с лишним лет о нём не сообщает молодой студент Михаил Белорецкий.

Итак, Густав Остерман оказался в Курганово, владениях графа Ферзена и, судя по всему, продолжает свои исследования и опыты над людьми.

Где Михаил Белорецкий?

После последнего письма, полученного в конце прошлого года, друзья больше ничего не знают о студенте Михаиле Белорецком. Как и многие несчастные, что оказались во владениях графа Ферзена, он просто пропал без вести. В Первое отделение г. Нового Белграда поступило уже несколько заявлений с просьбой начать его поиски, но они до сих пор остались без ответа.

Что происходит в Курганово?

За последний месяц в усадьбе графа Ферзена произошёл целый ряд печальных событий: нанятые им для повала леса лесорубы оказались жестоко растерзаны волками, в усадьбе произошёл пожар, уничтоживший большую оранжерею, под которой, если верить письмам Белорецкого, и находилась лаборатория доктора Остермана, а сам граф потерял зрение при невыясненных обстоятельствах.

Всё это выглядит как череда совпадений. Или же графу Ферзену действительно есть что скрывать?

ИЗ ДНЕВНИКА КЛАРЫ ОСТЕРМАН

Снова заснула прямо за письменным столом. Даже перо в руках тяжело держать.

Соня принесла горячий сладкий чай. Она очень понурая, говорит, в усадьбе все встревожены и расстроены. Впрочем, я тоже. Ничего удивительного, учитывая недавние события.

Она тайком передала мне свежую газету. Поверить не могу, что о нас написали в «Белградской правде»! Но, может, хотя бы это заставит сыскарей наконец-то заняться поисками Мишеля. Кажется, что до него никому нет дела.

С одной стороны, статья очень меня воодушевила, ведь я уже потеряла надежду. Отец запрещает даже говорить о том, что случилось в оранжерее. Все упорно делают вид, будто ничего не произошло, и от этого кажется, что я схожу с ума. Будто я действительно всё придумала.

С другой стороны, мне стало ещё беспокойнее, чем прежде. Что, если папу арестуют? Если сыскари докажут его вину, то отправят на каторгу или вовсе казнят. Не могу даже в самом страшно сне представить это. Нет, не хочу, отказываюсь думать об этом.

От волнения разболелась голова.

Спросила Соню, не нашли ли Мишеля. Не знаю, зачем я об этом постоянно спрашиваю. Его никто, кроме меня, больше и не ищет. Осталась надежда только на Первое отделение. Даже если бы чудо случилось, думаю, весть о его возвращении мигом облетела бы Курганово. Но пока тишина. А зима всё суровее, морозы крепчают, и солнца не видно уже почти седмицу. Теперь, когда я оказалась пленницей в собственной спальне, то день и вовсе кажется всего мгновением, что вспыхивает за окном и тут же гаснет в зимнем сумраке.

Напилась чаю, стало чуть получше. Хочу расписать весь свой кошмарный сон, чтобы он, наконец, перестал меня мучить.

Знобит. Уже стемнело. Сижу на подоконнике, хотя от окна дует, но холод держит меня на краю сознания, не позволяет окончательно потерять связь с настоящим и погрузиться в ужасные видения. Спальня кажется ненастоящей, свитой из лоскутов шёпота и мрака. За границей портьеры, за пределами огонька свечи́, которая горит рядом на подоконнике, мир создан из теней, а тени те живые, густые. Мир этот точно вырвался из кошмаров. Он полон тихих голосов и шорохов… ох, неужели я и правда схожу с ума??

Нужно сосредоточиться. Страшный сон. Может, если расписать его во всех подробностях на бумаге, он перестанет преследовать меня наяву.

Всё происходило в пустой незнакомой избе. Было темно, только керосиновая лампа горела за моей спиной. Я сидела в кресле. В углу – сейчас, когда начала писать, вдруг вспомнила это – стоял длинный стол, на каком обычно делает операции отец. Наверное, поэтому мне кажется, что он был где-то рядом в том сне, хотя это не так.

В избе находились я, Нюрочка и Гриша.

Там, во сне, Гриша лежал на полу и истекал кровью. Нюрочка рвалась к нему, пыталась доползти, но руки у неё оказались связаны за спиной. А я вовсе не могла пошевелиться, плакала беззвучно, тело оцепенело. А за моей спиной стояла Тень. У неё не было плоти, лица, даже голос звучал так, точно не принадлежал ни мужчине, ни женщине, а неведомой чёрной сущности. Тень силком подтащила меня к Грише, посадила на пол рядом с ним.

– Пей, – велела Тень.

Во сне я стала совсем безвольной, тело меня не слушалось, поэтому не противилась, но и не подчинялась приказу. И тогда Тень схватила меня за шею, ткнула прямо к горлу Гриши, и губ коснулась кровь.

До сих пор точно ощущаю горячую кровь на своих губах. Я зарыдала. А после, когда капли попали на язык, ощутила такую дурноту, что меня вырвало.

Но Тень это не остановило. Она заставила пить дальше. И там, во сне, полном жутких неясных образов, кровь обратилась в золото. Оно ощущалось слаще всего на свете, точно я пила уже не кровь, а золото, чистое золото, и какое это было наслаждение.

Грешно и грязно даже писать об этом.

Что-то скрежещет за стеной, прямо у изголовья моей постели. Мыши, наверное, опять завелись. Попросила переставить кровать, но на новом месте опять слышу скрежет. Не могу заснуть.

27 трескуна. Наверное. Забыла спросить Соню, какое сегодня число.

Всю ночь снова держалась горячка. Голова раскалывается. Мне показалось, я видела Марусю, хотя знаю, что она мертва. Все мертвы. Всё Курганово мертво. Эта усадьба – могила, и меня закопают в ней живой. Я умру совсем молодой. Нет, не так. Я давно мертва. Ещё с рождения. Собственный отец сделал меня чудовищем. Родной отец превратил меня в существо настолько мерзкое, противоестественное, уродливое, что от одной мысли о моей истинной сути мне становится отвратительно собственное тело.

Почему я это написала? Будто и почерк вовсе не мой. Клянусь, совершенно не помню, чтобы писала это, ведь я только недавно проснулась. Приходила Сонечка, принесла обед. Я поела, а после взялась за дневник, открыла его и увидела эти ужасные слова. Кто и зачем так зло подшутил надо мной?

Попробовала выйти из спальни. В доме совсем тихо и безлюдно. В гостиной Сонечка снимала игрушки с ёлки. Граф сидел в кресле. Он повернулся, заслышав шаги. Теперь, когда он ослеп, у него на глазах всегда чёрная повязка. А нрав, кажется, сделался ещё дурнее. К счастью, граф или посчитал, что ослышался, или предпочёл сделать вид, что не услышал моего приближения.

Я приложила палец к губам, когда Соня меня заметила.

Ещё немного постояла, полюбовалась издалека остатками роскошеств на ёлке и поспешила вернуться к себе.

После Долгой ночи усадьба точно погрузилась в летаргический сон. Ничего не меняется. Тянутся серые хмурые будни, все как один похожие друг на друга.

Святые дни, обычно полные сытой зимней лености, наступили, но на этот раз оказались лишены воодушевлённой радости. Всё стало походить на унылый затянувший сон. Целый месяц безуспешных поисков. Неудивительно, что я заболела. Отчаяние выматывает и опустошает.

Вот Сонечка уже снимает игрушки с ёлки, а я так и не ощутила атмосферу праздника. Даже подарки, оставленные отцом, не распаковала. На Святые дни принято наряжать дома огоньками, молиться, ходить на пышные службы, дарить подарки, петь песни и читать сказки, но, надо признать, графу всё это никогда не нравилось. Он разрешал Настасье Васильевне и мне ставить ёлку, чтобы создать праздничное настроение, и даже порой ездил в храм, как мне кажется, лишь потому, что так положено, а не потому, что он действительно верит в Создателя. Думаю, граф не верит ни в кого, кроме себя.

Теперь, когда Мишель пропал, Настасья Васильевна погибла, а граф стал калекой, о традициях сразу же все забыли. Меня охватывает тоска. Зима наполнилась тревогой, стало невыносимо тяжело переживать это в одиночестве. Взяла томик детских лойтурских сказок, начала читать, но оказалась слишком слаба и не смогла продвинуться дальше второго абзаца.

Так я и закрыла книгу – в библиотеке графа хранится чудеснейшее богатое издание с волшебными картинками настолько красочными, что даже я, выросшая вдали от больших городов и никогда не выезжавшая дальше Орехово, могу представить себе украшенный к Святым дням Уршпрунг со всеми его кирпичными, точно пряничными, домиками, черепичными крышами и печными трубами, из которых тянется дымок и запахи праздничного ужина. Представляю заснеженные дороги и весёлых горожан, нарядившихся в свои лучшие одежды ради Святой службы.

И свечи, да-да, там Долгую ночь, которая предшествует Святым дням, празднуют, пронося по городу свечи и воспевая Создателя, Константина-каменолома и Святую Лаодику. Книга так и начинается с картинки, на которой горят десятки свечей. Как жаль, что художник не передал, как это должно быть по-настоящему: сотни, тысячи свечей, наводнивших прекрасный древний Уршпрунг. Сколько папенька ни рассказывал мне о своём родном городе, мне всегда мало. Как же я мечтаю хоть раз, хоть одним глазком увидеть город наших предков. Однажды, когда я была совсем малюткой, нам пришла открытка от моей тёти Клары, в честь которой я и названа. Открытка эта всё время висела у меня над постелью. Вложу её в дневник, раз навсегда покидаю Курганово. Её оставить никак не могу.

Ниже приведён перевод с лойтурского:

Кому: Густав Остерман

Куда: Ратиславская империя, Златоборская губерния, поместье Курганово

От кого: Клара Штальбаум

Откуда: Лойтурия, г. Уршпрунг

Мои дорогие Густав и Клара!

Пишу в первую седмицу зимы в надежде, что мои поздравления успеют найти вас до наступления Святых дней. Купила эту открытку в прошлом году, как раз чтобы отправить вам в подарок. На ней изображена зимняя ярмарка в самом центре нашего прекрасного нарядного Уршпрунга. Надо признать, я не очень люблю это время: в городе становится слишком людно и шумно, а уж сколько трат приходится сделать на подарки, но, с другой стороны, мы преступно редко собираемся всей семьёй, а в праздники проводим несколько дней вместе, наслаждаясь компанией друг друга.

И потому особенно печально понимать, что ты, дорогой брат, и ты, моя любимая, ни разу не виденная племянница, так далеко от дома. Мы все очень скучаем по вам и передаём привет. Только что заходила матушка, увидела, как я пишу это письмо, и попросила передать привет и горячие поцелуи.

Густав, будь осторожен и не забывай носить шарф, ты так легко простужаешься.

Клара, моя маленькая мышка, надеюсь, однажды ты собственными глазами увидишь, как прекрасен зимний Уршпрунг, твоя далёкая родина, а пока пусть у тебя будет эта открытка. Не забывай о доме, где тебя всегда ждут.

С любовью и тысячью поцелуев,

Твоя сестра, Густав,

и твоя любящая тётя, Клара,

Штальбаум Клара.

Открытка эта пришла ещё лет десять назад, я тогда была совсем малышкой. Она выцвела и потрепалась по краям – так часто я её рассматривала. Забавно, но она настолько долго провисела над кроватью, что теперь будет напоминать не только о ни разу не виденной родине, но и о ставшем мне родным Курганово. Всю свою жизнь я провела здесь, в Великолесье, и остальной мир знаком мне только по книгам, картинам и рассказам других. Не передать словами, насколько смешанные чувства мной овладели. С одной стороны, так волнительно побывать в новых местах, а с другой – страшно. Несмотря ни на что, я буду скучать по дому, ведь другого у меня никогда не было.

Папа не сказал, надолго ли мы уедем, но предупредил, чтобы я не собирала много вещей.

Боюсь, это был не сон. Нюрочки не видно какой день.

Я должна что-то сделать, пока окончательно не потеряла разум.

Приходила Соня, принесла бульон. Я боялась задать этот вопрос, но всё же спросила, почему приходит всегда одна Соня и где, например, Нюрочка. После гибели Маруси домашними делами в основном занималась она. Соня пыталась уйти от ответа, начала нести какую-то чепуху про метель, заметённую дорогу, про то, что дров некому нанести, и скоро будет нечем топить печи, и даже воды уже нельзя вскипятить. Это только сильнее меня смутило. Я уже дня три, если не больше, не выхожу из спальни и вижу только папеньку и Соню. Но у графа же столько крепостных. Куда они могли все подеваться?

Видения из моего кошмарного сна теперь кажутся пугающе настоящими. Но это же не могло случиться на самом деле?

Пишу, а пальцы едва держат перо. Папа просил не вставать, но я просто устала лежать целыми днями в постели и перебирать одно и то же в мыслях, а поделиться ни с кем не могу.

Усадьба выглядит обезлюдевшей, совсем пустой, безжизненной. Она и вправду теперь отражает своё жуткое роковое название «Курганово». Это могила, могила всем моим мечтам, надеждам, чаяниям, всем светлым наивным убеждениям.

Крепостные куда-то пропали.

Приезжал Николя. Я слышала его голос на лестнице и видела лошадь у крыльца, но папенька не пустил его ко мне. Я пыталась кричать, чтобы он разрешил Николя зайти. Так радостно было бы теперь увидеть друга. Но, верно, папенька считает, лишние волнения сделают мне только хуже.

Помахала Николя из окна. Он долго стоял во дворе, мы смотрели друг на друга. Надеюсь, скоро болезнь отступит, и я смогу обнять его. Мой дорогой друг всегда знает, как утешить и развеять волнения. Как было бы здорово поговорить теперь с ним, поделиться своими переживаниями за Мишеля, тревогой из-за кошмарного сна.

Но даже ему я не смогла бы рассказать свою постыдную тайну.

И то, о чём писал Мишель в своём дневнике, – тоже.

Он считал, отец сделал меня вештицей, то есть злой тёмной ведьмой, которая заключила сделку с нечистой силой. Никогда не замечала за собой ничего ведьмовского. Я это всего лишь я.

Долго стояла перед зеркалом, разглядывала себя, но не нашла признаков того, о чём писал Мишель. Может, он и вправду бредил после всего случившегося? Как мог он посчитать меня чудовищем? Как мог он подумать, что родной отец поставит на мне какой-то ужасный эксперимент? Это, безусловно, полная чепуха, не стоит забивать подобными мыслями голову. Настасья Васильевна всегда называла меня излишне впечатлительной. Стараюсь больше читать, чтобы не думать ни о болезни, ни о вештицах, ни о Мишеле.

Если бы я могла, сделала бы всё, чтобы он вернулся. Просто видеть его – уже такая радость.

Какая же я дурочка. Маленькая глупая дурочка. Настасья Васильевна правильно так меня называла. Она во всём оказалась права. Я глупая, наивная, мечтательная и слишком впечатлительная. Так мне и надо.

А вот если – что куда более вероятно, потому что рационально, – у меня и вправду чахотка, то стоит держаться подальше от Николя ради его же блага. Как-то раз видела статью в научном журнале о том, что болезнь передаётся при общении с лицами из маргинальных слоёв населения. Но разве я общалась с такими людьми? Если только лесорубы, которые приезжали недавно в Курганово, могли оказаться больны, но так я и не разговаривала с ними совсем. Впрочем, они могли заразить кого-нибудь другого, и болезнь распространилась. Создатель! Но в таком случае эпидемия грозит всей усадьбе, а то и всей губернии! Сколько времени ей понадобится, чтобы уничтожить всех?

Или же я заразилась, когда полезла в домовину в лесу? Неизвестно, кто или что там пряталось перед этим… там было столько крови…

От одной мысли про кровь становится…

Невольно в голову лезут воспоминания о том романе про вампиров. Там нечистая сила умело притворялась людьми, а на деле пила человеческую кровь. Эти дурные сны никак не оставят меня.

Кто-то приехал. Неужели профессор Афанасьев вернулся? Он так и не нашёл Мишеля, хотя обещал, что не оставит его…

Из окна видела, как папенька вышел на крыльцо и разговаривал с мужчиной в чёрном. Идёт сильный снег, я ничего толком не разглядела. После того как папенька вернулся домой, мужчина некоторое время стоял на крыльце, заглядывая в окна. Меня он тоже заметил, долго смотрел пристально, но лицо его не получилось различить издалека. Он только что уехал. Снег усиливается.

Темнеет. Приходил папенька.

Что-то случилось, но он отказывается объяснить, в чём дело, только сказал собирать вещи. Мы уезжаем из Курганово прямо сейчас, посреди ночи. В конюшне горят огни. Папенька разрешил взять с собой лишь небольшой саквояж. Я положила несколько книг, запасное платье, а сама оделась в шерстяное, которое мне подарили на прошлые Святые дни. Сони не докричаться. Пришлось собираться самой.

Сижу, жду папеньку. И куда мы поедем в такую погоду?

Граф ругается. Они с папенькой громко спорят. Никогда не слышала, чтобы отец поднимал голос на графа. Сижу, трясусь, боюсь даже выглянуть из спальни. Пусть граф слеп, но нрав его столь жесток.

Как они кричат!

Клара, милая, надеюсь, ты в порядке?

Я пытался навестить тебя, но доктор Остерман не пустил, сказал, ты очень дурно себя чувствуешь. Пришли хоть маленькую весточку.

Анна Николаевна и Арина Терентьевна тоже беспокоятся за тебя. Завтра обещали напечь пирожков, чтобы ты хорошо кушала и скорее поправлялась.

P. S. Не могу не пожурить тебя за неосмотрительность. А я просил не бегать по зимнему лесу. Ужасно злорадствую. Не послушала меня, вот и расплачиваешься.

P. S. Выздоравливай скорее, милая Клара. Обнимаю.

Твой Николя.

Кажется, скандалы не перестают сотрясать наш некогда мирный край.

Стоило утихнуть пожарам и смертям в усадьбе Курганово графа Ферзена, как таинственные исчезновения начались в соседних деревнях.

Жители Стрельцово и Дубравки жалуются на пропажу людей. Уже трое взрослых, среди которых двое мужчин, ушли из дома и не вернулись. Тела их не найдены, а единственная женщина, Аглая Кузнецова из Дубравки, чьё тело обнаружили совершенно обескровленным, в ночь после своих похорон вернулась домой!

По крайней мере, так заявляет её муж, который лично заколол свою мёртвую благоверную, лишив её жизни во второй раз.

Сотрудники ореховского сыска отказывают мужу погибшей кмету Ивану Кузнецову в возбуждении дела о воскрешении и занимаются только расследованием непосредственно её убийства. На мои вопросы они заявили, что воскрешением мёртвых сыск не занимается.

Итак, что же произошло в Дубравке?

Две седмицы назад, если верить И. Кузнецову, его жена Аглая ушла за водой и не вернулась. Только, что удивительно, Кузнецов даже не может назвать точную дату пропажи своей жены. Её поисками он вовсе не занимался и находился, если верить соседям, в продолжительном запое. И лишь мать несчастной, тёща Кузнецова, зайдя в гости к дочери, обнаружила её исчезновение.

Аглаю Кузнецову искали всей Дубравкой, но следов женщины не нашли. Новые вести о ней пришли… из соседней деревни Стрельцово, где несчастная лежала убиенной в коровнике. Женщина умерла за несколько дней до своего обнаружения, тело её оказалось совершенно обескровлено, а на шее остались следы укусов.

Помимо Аглаи Кузнецовой из Стрельцово пропало ещё несколько человек, но их ни живыми ни мёртвыми так и не нашли.

А дальше всё самое интересное и страшное только начинается!

Тело Аглаи вернули в Дубравку, отпели и похоронили согласно порядку. И уже ночью погибшая вернулась домой на своих двоих. Напившийся то ли от горя, то ли по привычке Кузнецов мгновенно протрезвел, как он утверждает, и заколол супругу то ли кочергой, то ли ножом, повторно лишив жизни, а после для уверенности отрубил голову топором.

Аглая Кузнецова была с почестями похоронена всей деревней во второй раз. Если верить слухам – голову её закопали отдельно в другом месте, а жители Дубравки и Стрельцово уже бьют тревогу и предупреждают об упырях или, как принято их теперь называть в модной современной литературе, вампирах!

Кузнецову пришлось печальнее, и несчастного забрали в лечебницу. Впрочем, это может оказаться для него лучшей участью, ведь изначально охотника на вампиров собирались арестовать за осквернение могил, хулиганство и богохульство.

Я посетил Кузнецова в Златоборской лечебнице душевнобольных Святой Лаодики и добился с ним встречи. Кузнецов и вправду выглядит как человек, который давно и часто прикладывается к бутылке, но в нашу встречу оказался трезв, хотя выглядел вялым и апатичным. Лечащие врачи объяснили это сильными успокоительными. Я получил комментарий от психиатра Ильи Совушкина.

И.С.: Кузнецов – обычный пьяница и гуляка, что не редкость в нищих деревнях. Многие кметы уходят зимой на заработок в города, Кузнецов же является калекой, плохо ходит, поэтому остаётся дома. Нет ничего удивительного, что он ушёл в такой сильный запой и начал страдать галлюцинациями.

«Ореховские вести»: Как считаете, мог ли Кузнецов в пьяном угаре убить жену, а после, протрезвев, попытаться спрятать тело?

И.С.: Звучит очень правдоподобно. К сожалению, статистика показывает высокую смертность среди женщин именно от рук мужей-алкоголиков. У нас проходят лечение от кликушества пять пациенток, все пострадали от жестоких мужей. Пусть они потеряли здравый разум, но сохранили жизнь. Супруге Кузнецова повезло меньше. Это, конечно, всего лишь мои предположения, доказательств у нас нет.

ОВ: Но почему Кузнецов оттащил тело жены в соседнюю деревню и каким образом мог лишить крови?

И.С.: Думаю, не стоит искать этому рациональное объяснение. Алкоголики стремительно деградируют, а такие необразованные люди, как Кузнецов, вовсе дичают. Нормальному здоровому человеку тяжело понять ход его мыслей.

ОВ: В таком случае, если Кузнецов убил жену, то зачем после выкопал?

И.С.: Алкоголизм на разных его стадиях порой отличается эмоциональными срывами, больные в том числе испытывают неожиданные уколы совести. Очень может быть, что в какой-то момент Кузнецов раскаялся. А дальше его воспалённый, затуманенный алкогольными парами разум мог заставить его выкопать жену из могилы и принести домой. Приступ раскаяния быстро сменился страхом и ужасом перед расплатой, и далее уже разыгралась сцена с «убийством воскресшей жены».

ОВ: Какой ужас. Как часто подобное случается с людьми, страдающими алкоголизмом?

И.С.: Это еще не самое страшное, что случается с ними, к сожалению.

После разговора с психиатром я, конечно же, попросил о встрече с самим Кузнецовым, но он не отличался болтливостью, такое сильное действие оказывают на него успокоительные. Вот, что мне удалось у него узнать:

ОВ: Когда вы видели свою жену в последний раз?

Иван Кузнецов: После похорон.

ОВ: А когда вы видели свою жену в последний раз живой?

И.К.: Не помню.

ОВ: Не помните, когда видели собственную жену?

И.К.: Живой её не помню. Я пил.

ОВ: А она с вами не пила?

И.К.: Нет, она горилку не любила. Ей сладкое нравилось.

ОВ: А вы пили горькую?

И.К.: Да.

ОВ: Долго?

И.К: Долго.

ОВ: Сколько?

И.К: Долго.

ОВ: Ладно, а когда она пропала, вы не заметили, что вашей жены нет рядом?

И.К.: Нет.

ОВ: Вы ссорились с ней в последнее время?

И.К.: Да.

ОВ: Почему?

И.К.: Ей не нравилось, что я пил.

ОВ: Зачем вы её убили?

На это, надо сказать, Кузнецов возмутился, моя провокация не сработала. Он начал кричать, хватать себя за шею, и пациента пришлось усмирять санитарам, а меня попросили покинуть палату. Но прежде чем меня выдворили из лечебницы, я успел задать один вопрос:

ОВ: Почему вы решили, что ваша жена – вампир?

И.К.: Она выпила кровь нашей Нютки. Моей дочки. До самой последней капельки.

Надо сказать, в Ореховском сыске об этих подробностях умалчивают, но это объясняет, почему алкоголика и убийцу, каких в деревнях много, не обвинили остальные жители Дубровки, а устроили охоту на вампиров.

Что же это? Всеобщее помешательство или серия убийств?

Стоит отметить, что Дубравка, как и Стрельцово, прежде были во владении рода Стрельцовых, которые уже находились под подозрением за массовое убийство с оккультными элементами. Что, если в Великолесье существует языческий культ, который убивает людей особо изощрёнными способами?

И не стоит забывать, что прошлогодние убийства в Курганово так и остались нераскрытыми, и граф Ферзен до сих пор не ответил перед следствием.

Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.

С. Кислый

ИЗ ДНЕВНИКА КЛАРЫ ОСТЕРМАН

Не знаю какой сегодня день. Наверное, наступил месяц лютый.

Очнулась в своей постели. Сейчас уже светло, но, когда я открыла глаза, ещё стояла глубокая ночь. Моя дверь распахнулась…

Нет-нет, я неправильно рассказываю. Возможно, только этот дневник и сообщит правду о том, что со мной случилось, если они…

Послышалось, что они входят в мою спальню.

Нужно записать всё по-порядку, но свет уже совсем тусклый. Боюсь зажигать свечи. Пусть они решат, что я сплю. Неизвестно, что они сделают, если узнают, что я пришла в себя. Слышно тяжёлые шаги за дверью. У них такие рычащие голоса. Слов почти не разобрать. Они и не говорят почти. Только гр-р-р…

И скрежет за стенами. И шорохи. Чем темнее, тем громче слышно, как что-то шевелится прямо за стеной… или в стене? И десятки тонких голосов пищат. Пару лет назад в усадьбе завелись мыши, но папа их всех потравил, и с тех пор ни одной не замечали. Но даже тогда скрежет раздавался только из одного угла, а сейчас разом отовсюду.

Тороплюсь дописать, сидя на подоконнике, пока ещё есть свет, хотя очень дует, а зимой день слишком короткий.

Усадьба кажется совсем обезлюдевшей. Боюсь, я осталась совсем одна, наедине с ними.

Всё случилось… когда? Не помню уже, всё так смешалось и запуталось. Даже не знаю, какой сегодня точно день.

Была поздняя ночь, и на улице разыгралась снежная буря. Меня знобило, я лихорадочно металась по спальне, кидала вещи в саквояж и вынимала их обратно. Мне так хотелось забрать с собой всё, каждое свидетельство своей счастливой беззаботной жизни в Курганово. Папенька выразился предельно ясно: мы уезжаем навсегда, обратно не вернёмся или вернёмся очень не скоро. Нужно спешить.

Помню, что ужасно распереживалась из-за Мишеля, даже разрыдалась, не желая оставлять его одного. Кто ещё поможет ему, если все остальные покинули? Профессор Афанасьев приезжал, но в итоге быстро сдался и вернулся в столицу. У него осталась только я.

Но нужна ли я ему?

Помню, злилась на Соню. Было поздно, она уже отправилась в постель, но я никак не могла застегнуть все пуговицы на своём дорожном платье, воротник то и дело расстёгивался. И куда-то подевалась моя муфточка, не могу же я отправиться в дорогу зимой без муфточки.

А ещё саквояж. Мне казалось, я живу очень скромно, довольствуюсь малым. Все книги в основном брала из библиотеки графа, своих редко покупала. Украшений у меня почти нет, разве что унаследованные от матушки, и милая брошка, полученная в подарок на прошлые именины от Николя и его бабушки. Но тут, когда пришлось собираться в дорогу и уезжать надолго, а то и вовсе навсегда, выяснилось, что вещей у меня, наоборот, слишком много, и их никак нельзя унести в одном-единственном саквояже.

Внизу ругались. Я почти не видела графа с тех пор, как заболела. Он ослеп, и, как рассказала Соня, целыми днями сидел в библиотеке и ни с кем не хотел разговаривать.

Они с отцом ругались. Никогда прежде не слышала, чтобы они хотя бы просто спорили. Графу никто не смеет перечить, и мой осторожный деликатный отец тем более. Но тут они начали кричать друг на друга так яростно, что я оторопела, заперлась в своей спальне и даже не посмела выйти.

А потом раздался выстрел.

С криком я выбежала на лестницу. Но от болезни тело моё совсем ослабло. Ноги подкосились, и я упала, прокатилась по ступеням.

Помню только голоса отца и Сони. И кровь на своих губах. Это чахотка! Теперь я знаю наверняка, потому что зашлась страшным кашлем и никак не могла остановиться. Кровь, кашель, а в глазах черным-черно.

А потом я резко пришла в себя уже в постели. Дверь с грохотом распахнулась, на пороге возник мужчина с револьвером. Было очень темно, только из коридора лился слабый свет.

Незнакомец подскочил ко мне, я завизжала. Плохо помню, что произошло. Мне ужасно стыдно за своё поведение, но никак не получалось перестать кричать, и я визжала, как визжат маленькие избалованные дети, лупила руками, кажется, даже кусалась, пока меня не схватили и буквально пригвоздили к матрасу.

– Где доктор Остерман?! – гаркнул незнакомец.

От него повеяло морозом. И я обмерла, уставившись во все глаза, не в силах ничего сказать.

– Где доктор?! – повторил он.

– Внизу, с графом, – только и смогла пролепетать я и вдруг вспомнила про выстрел, про кровь.

– Где граф и доктор?!

– Я не знаю!

– Имя!

– Что? – пискнула я, едва не теряя сознание от страха.

– Как звать?!

– К-к-клара… Клара Остерман, – голос мой настолько ослаб, что я не уверена, можно ли было вообще расслышать ответ.

Но незнакомец так же резко отпустил меня, почти бросил на кровать, и я тут же вскочила с постели, совсем будто перестав бояться незнакомца с револьвером, отшатнулась от него, по стенке подбежала к двери и кинулась обратно к лестнице.

– Куда?! Стоять!

Он кричал что-то ещё, может, даже угрожал, но в голове моей творилась такая кутерьма, и разум полностью поглотили чувства. И все мысли, все переживания были только об отце, и больше ни о чём.

А там, на первом этаже у самых дверей в усадьбу стояло человек десять – все вооружённые мужчины в шинелях. Я плохо разбираюсь в военной форме и всяком таком, но сразу поняла, что это сыскари.

Громко топая сапогами – ох, эти тяжёлые шаги заставили меня вздрагивать от каждого звука, – незнакомец из моей спальни подбежал со спины, схватил за локоть, останавливая на самом краю верхней ступени.

– Не стрелять! – велел он остальным. – Это дочь доктора.

Мужчины внизу взирали на меня недоверчиво, с любопытством. А я, растерянно переводя взгляд с одного на другого, никак не могла понять, что случилось.

И тогда я перевела взгляд на того, кто удерживал меня. Он такой колючий, с тёмными злыми глазами, с коротким ёжиком волос, квадратным каким-то очень уродливым подбородком, который обычно рисуют великим полководцам, и крысиным носом, впился в меня взглядом.

А я точно девица из любовного романа настолько переволновалась (думаю, виной всему в первую очередь моя таинственная болезнь), что вдруг лишилась чувств.

Со мной что-то происходит.

Мне снова стало плохо и стошнило кровью прямо на дневник. Я потеряла сознание за письменным столом, где и сидела, а очнулась уже в постели. Не стала вырывать эту ужасную страницу. Пусть, пусть она сохранится как свидетельство последних дней моей жизни.

Кажется, я умираю.

Во сне мы танцевали. Вальсировали так легко, словно снежинки. Никогда не танцевала на балу. Но мой принц… он столь прекрасен, галантен и изящен. С ним я совсем не боялась оступиться или сделать неверное па – так ловко он вёл в танце.

Пели звёзды, и снег переливался бриллиантовой россыпью, пели хрустальные люстры на ветру, а мы кружили, кружили в танце.

И во сне почему-то была Соня. Она подпевала нам, хлопала, радуясь нашему танцу, а потом вдруг начала плакать. Это ужасно меня разозлило. Всё было так прекрасно, и вдруг её непонятные слёзы. Принц запретил ей плакать и расстраивать меня.

Как же хорошо. Никогда в жизни не ощущала себя настолько хорошо.

Не знаю, какой сегодня день.

Нужно собраться. Чтобы поддерживать разум ясным, продолжу вести дневник.

С момента моих обмороков (и первого, и второго) прошло уже много времени. Несколько раз заходил этот колючий солдафон. Он очень неприятный, что по манере общения, что внешне. Волосы короткие, точно у преступника, глаза такие же колючие, злые, тёмные. У Мишеля тоже глаза карие, но тёплые, как солнечный осенний день, а у этого почти чёрные, злые, очень противные. Брови вечно сведены на переносице, челюсть квадратная, огромная, как у простолюдина. Впрочем, может, в сыскари набирают уже из кметов. Чтобы были злее и не жалели благородных господ.

Он несколько раз пытался заговорить со мной, расспрашивал про отца и графа, но я или притворялась спящей, или так тихо и невнятно лепетала, стараясь казаться совсем слабой, что после нескольких попыток он оставил меня в покое.

Но сыскари никуда не делись, по-прежнему ходят по усадьбе, переворачивают вещи, передвигают мебель, всё делают очень шумно. Крепостных не слышно. Кажется, они все разбежались, даже Соня.

Поесть мне приносит этот с челюстью.

Клара, милая, что происходит?

Несколько дней пытаюсь попасть к тебе, но в усадьбе теперь одни сыскари, к тебе не пускают. Надеюсь, хоть эту записку получится передать через Соню.

Как с тобой обходятся? Я написал голове Орехово с требованием немедленно освободить тебя.

Анна Николаевна настаивает, чтобы ты остановилась у нас.

Ужасно, что доктор Остерман и граф Ферзен пропали, но, учитывая всё ими содеянное, может, это даже к лучшему?

Ни о чём не тревожься. Ты не одна. Мы всегда поддержим и поможем. Я помогу. Я твой самый верный друг, Клара, и во всём и всегда ты можешь на меня положиться.

Прошу, попробуй дать мне сигнал. Зажги свечу на подоконнике сегодня вечером в двенадцать, если ты в порядке. Сыскари должны будут спать к этому времени, и я проберусь поближе к дому.

Твой Николя.

ИЗ ДНЕВНИКА КЛАРЫ ОСТЕРМАН

Днём я подкралась к окну и наблюдала, как несколько сыскарей ходили к сожжённой оранжерее, долго не возвращались. Если они и надеются что-то там найти, то зря. Пожар всё уничтожил – это точно. Я же пыталась сама пробраться внутрь, хотела найти что-нибудь, что поможет Фёдору Николаевичу доказать вину графа…

Получается, сыскари ради этого и заявились. Я добилась того, чего так страстно желала, но, если отец и граф сбежали, а я осталась здесь совсем одна и оказалась пленницей и одновременно… подозреваемой? Свидетельницей?

И предательницей собственного отца.

Папа бросил меня, спасаясь от правосудия. И я даже не знаю, что мне чувствовать и думать. И совершенно не представляю, что делать.

С одной стороны, граф чудовище, преступник. Он заслужил справедливое наказание, но почему тогда я чувствую себя предательницей и в то же время преданной? Почему отец и граф оставили меня?

Очевидно, они бежали, как только узнали про сыскарей. Долгое время я не придавала этому значения, а потом вдруг осознала, что граф теперь – калека. Он ослеп и не способен передвигаться самостоятельно. Получается, без помощи моего отца он не смог бы покинуть Курганово. Неужели папа предпочёл графа – мне, собственной дочери?

С другой стороны… у меня нет и никогда не было никого, кроме папеньки и графа. Но они оба бросили меня в Курганово. Или я заслужила это? Как и все предатели, я поплатилась за свою низость. Ведь это именно я отправила дневник Мишеля Афанасьеву. Это я умоляла его прислать сыскарей.

Вот, пожалуйста, Клара, получи то, что желала. Чем ты теперь недовольна?

Надо признать, просто набраться смелости и признать: это всё моя вина. Целиком и полностью.

Нет… Я запуталась. Я ничего, ничего не понимаю и не знаю, только мечтаю, чтобы хоть кто-нибудь объяснил, что происходит.

Снова пищит и скребётся. Ужасно боюсь мышей. Где-то читала, они могут перегрызть спящему сонную артерию. Не уверена, что это правда, но теперь не могу перестать об этом думать. И заснуть тоже не могу, хотя глаза слипаются.

Не знаю, какой сегодня день.

Ночь выдалась бессонной.

Я засиделась с книгой у окна, читала про волков. Я теперь всё-всё читаю про волков. Если Мишель и вправду обратился зверем, если это возможно, стоит узнать, как спасти его и снова сделать человеком.

Стало очень темно, я задремала и проснулась от того, что выглянула луна, и свет упал прямо на лицо.

Я собиралась сразу пойти в постель, как вдруг заметила людей во дворе, прямо у крыльца. Их было трое. В длинных плащах и капюшонах. Они просто стояли и смотрели, но не приближались к крыльцу. Чёрные неподвижные тени. Даже не представляю, как долго они там находились, но это точно не сыскари, те одеваются совсем иначе.

Ещё не зная, кто это, я ощутила исходившую от незнакомцев опасность, хотела встать и зажечь лампу, может, позвать сыскарей, когда заметила мельтешащие тени на полу как раз у комода, и одну большую, размером с кресло, у двери. Она сидела в углу, слегка покачивалась, смотрела на меня горящими алыми глазами, а я осталась на подоконнике, прижав к груди книгу. От ужаса не смогла даже закричать. И это длилось, тянулось неведомо сколько времени.

Скрежет… скрежет…

То ли заснула, то ли провалилась в беспамятство, снова очнулась многим позже, в кромешной тьме. На ощупь, сдерживая рвущийся из груди крик, спотыкаясь, рванула к столу, нащупала лампу, и в спальне наконец-то загорелся свет.

Никого нет. Никого и быть не может. Нельзя не заметить, как кто-то огромный входит в спальню. Ладно мыши, но человек? Нет-нет, это просто бред. Болезнь моя прогрессирует и становится всё серьёзнее, да к тому же влияет на душевное состояние.

Это непохоже на чахотку, но, честное слово, на ум не приходит ничего больше. Нужно заглянуть в медицинский справочник.

Этот – с челюстью и колючим взглядом – зашёл очень поздно, когда я готовилась ко сну и уже переоделась в белую ночную рубашку. К счастью, очень плотную и закрытую, что не отменяет того факта, что показываться в подобном виде мужчине недопустимо, постыдно и скандально. Я до ужаса перепугалась, нырнула под одеяло. Но страх и стыд неожиданно пробудили во мне гнев и поразительную безрассудную смелость.

– Как вы смеете?! – воскликнула я, натягивая одеяло к самому к носу. – Врываться без стука в спальню к девице? В такой час?!

Он замешкался на пороге, так и остался у открытой двери.

– Вы… – а я всё не могла остановить своё возмущение. – Вы… да как вам не стыдно? Вы, господин…

– Господица Клара…

И в этот момент, когда он на удивление робко назвал меня по имени, я поняла, что мало того, что он вёл себя беспардонно, как настоящий разбойник, ворвавшийся в чужой дом, так ещё и до сих пор не назвал своего имени. И это при том, что не раз и не два имел наглость заявиться в мою спальню без приглашения.

– Вы, господин! – Я вытащила руку из-под одеяла, желая указать на него властно, с укором, так, чтобы устыдился, но рука моя позорно задрожала. – Вы даже не представились!

И пусть голос мой пищал, как у мышки, а голая рука казалась настолько тоненькой и слабой, что он смог бы за раз перекусить её своими челюстями, мои слова неожиданно возымели удивительнейший эффект. Он вдруг выпрямился, точно по стойке «смирно», одёрнул полы сюртука.

– Демид Иванович Давыдов, – неожиданно отрапортовал он, точно стоял перед начальством. – Сыскарь Первого отделения Нового Белграда.

– Нового Белграда, – повторила я, оторопев и тут же позабыв его имя. В первый раз, ошарашенная, я даже не расслышала его.

Нет, с самого начала было ясно, что это сыскари, которые разыскивают папу и графа из-за исчезновения Мишеля, но чтобы они прибыли из столицы…

Я мало понимаю в официальных вещах и всём таком прочем, касающемся закона, но всё же знаю, что центральные отделы названы по провинциям Империи. И Первое отделение – это центральное по всей Белградской губернии. Раз прислали людей из столицы, значит, делом заинтересовались на самых высоких уровнях. Слава Создателю, хотя бы не Десятое.

Об этом же писали в газете. Значит, профессор Афанасьев всё же добился возбуждения уголовного дела…

Ох, папа, во что ты нас втянул?! Нет, нельзя так рассуждать. Я переживаю за себя, хотя мне ничего не угрожает. Я в тепле, сыта, никто не выгоняет меня из Курганово, в то время как папа находится в бегах и скрывается от преследования. А ведь он уже немолод, здоровье его в последние годы ослабло. Стоит подуть ветру, и он тут же подхватывает простуду. Взял ли он с собой шарф и тёплые носки? Стоило бы проверить его вещи, чтобы не переживать. Если, конечно, эти люди из Первого отделения подпустят меня к вещам папы. Я слышала, как они рылись в его комнате, а после видела, что из комода перевернули все ящики, даже с нижним бельём! Немыслимо, возмутительно и постыдно. Не думали же они, что мой папа – уважаемый учёный, образованный человек с блестящими манерами – будет прятать секретные научные записи рядом с собственным исподним?

Или они надеялись найти в ящике Мишеля? Ну не по частям же его туда… Ох, ужасные вещи я пишу. Шутки пытаюсь шутить. Это всё от переживаний. Ведь папа и вправду… нет, не хочу об этом сейчас.

Стоило услышать про Первое отделение, как в голове всё смешалось. Я долго сидела с настолько потерянным видом, что Давыдов кашлянул, привлекая моё внимание:

– Кхм… господица Клара?

– А?!

– Раз уж мы теперь знакомы, позвольте задать несколько вопросов.

Он решительно, очень громко, точно нарочно топая каблуками своих сапог, прошёл к пуфику у туалетного столика, оглянулся на меня и с издевательским поклоном спросил:

– Разрешите?

Мне ничего не оставалось как принять участие в этом спектакле, приосаниться (и это по-прежнему прикрываясь одеялом) и произнести с достоинством и подражающей его тону издёвкой:

– Прошу. Будьте моим гостем, господин…

– Давыдов, – повторил он, стрельнув в меня тёмными, очень некрасивыми, какими-то бобриными глазами.

На самом деле, никогда не смотрела в глаза бобрам, вообще видела их только издалека на берегу Звени, но судя по тому, какие это шкодливые звери, способные перегородить всю реку, отчего пруд у Стрельцовых зарос илом и тиной и совсем зачах, у таких дурных вредителей точно должны быть похожие глаза: колючие, тёмные и какие-то в кучку.

Ух, Нюрочка, конечно, учила меня не говорить плохо о других, да и Пресветлые Братья часто рассуждают о том, как важно сохранять доброжелательное ко всем отношение, но этот человек… ох, нет, он не заслуживает ни одного хорошего слова. И сейчас я приведу доказательство, что это и вправду так.

– Давыдов Демид Иванович, – повторил этот пренеприятнейший тип с такой же пренеприятнейшей интонацией. – Клара Густавовна…

Очень не люблю, когда моё имя произносят на ратиславский манер с отчеством. Увы и ах, но моё изящное лойтурское имя не предназначено для того, чтобы так его перекладывать и уродовать.

– Клары достаточно, – поправила я и добавила не без ехидства: – Демид Иванович, будьте добры, зовите меня просто Клара. Господица Клара.

– Но вы же не господица…

От возмущения я задохнулась и только открыла рот (за что меня бы не преминул отругать папа, если бы увидел). А ведь он звал меня господицей ровно до этого момента, но нет же, нашёл момент ткнуть носом в моё неблагородное происхождение.

– Я…

– Вы не дворянка, – сказал он с каменным лицом (но клянусь, бобриные глаза сверкали язвительностью и надменностью).

– Это так, – кивнула я сдержанно и расправила шире плечи, пусть и стыдно было предстать перед мужчиной в одной ночной рубашке. – Но я воспитана как господица, и все в доме графа всегда обращались ко мне «господица».

– Это граф так велел?

– Нет. Графу на самом деле никогда не было до меня дела. Так повелось.

– Что ж…

Усмешка у него ещё более мерзкая и неприятная, чем глаза. Ух, как бы хотелось съездить по этой усмешке кочергой!

Ох! От злости так вдавила пером в бумагу, что проколола страницу и оставила большую кляксу. До чего же мерзкий, отвратительный человек этот Давыдов. Вроде бы и рядом уже не сидит, а всё равно из-за него испортила собственный дневник. Зла на него не хватает.

Но вернусь к повествованию.

– Господица Клара, – произнёс этот Давыдов премерзким, как и его взгляд, и улыбка, и вся его суть, голосом, – куда отправился ваш отец?

– Не знаю.

До этого у меня получалось избегать допросов. Я то сказывалась больной, то притворялась спящей. Но на этот раз Давыдов застал меня врасплох, и выбора не осталось.

На самом деле, когда я только написала профессору Афанасьеву с просьбой помочь Мишелю, то ощущала себя преисполненной гражданского долга посодействовать следствию наказать виновных, а виновными я считала своего отца и графа.

И вот, когда сыскари наконец-то явились на поиски преступников, я вдруг ощутила себя столь… растерянной? Беспомощной? Напуганной? Не знаю. Но осознаю, что это малодушно с моей стороны.

Как ни посмотри, а поступаю я низко. Если буду свидетельствовать против отца и помогать сыскарям его найти, то предам единственного родителя, воспитавшего меня. А если промолчу, стану выгораживать папу, то предам Мишеля, который столько настрадался из-за него. Я предам всех несчастных и погибших, которых замучили граф и отец.

Создатель, как правильно будет поступить?

Запутавшись, разрываемая изнутри противоречием, я долго молчала, и Давыдов не выдержал:

– Господица Клара, – кажется, он повторил это уже назло, – вы должны помочь своему отцу.

– Что?

– Чем быстрее его найдут, тем раньше спасут.

– От чего?

– От беззакония.

– Я вас не понимаю…

– Господица Клара…

Ох, он точно делал это назло мне и никак иначе! Подлый, злобный, бессовестный… у меня слов не хватит, чтобы описать всю его гнилую сущность, всю мелочную злобную душонку.

– Господица Клара, – повторил Давыдов, сидя на пуфике слишком хрупком и маленьком для этого здорового солдафона. – Чем быстрее найдут вашего отца, тем выше шанс, что он не натворит ещё больше бед. Буду с вами честен…

Он опёрся локтями о колени и наклонился вперёд, заглядывая мне в глаза.

– Это же вы написали профессору Афанасьеву о преступлениях своего отца и графа?

– Я…

– Вот, видите, вы честная девушка. Вы желаете торжества справедливости.

– Конечно желаю…

На губах его мелькнула гаденькая улыбочка.

– Тогда помогите её восстановить. Ваш друг погиб по вине графа и доктора…

– Мишель не погиб, – перебила я с жаром, не в силах даже слышать подобные бессердечные предположения.

– Разве?

– Он пропал без вести, – пискнула я совсем ослабшим голоском.

Стыдно признаться, но этот человек вселяет в меня страх, пусть до сих пор и не сделал ничего предосудительного. Если подумать, разве не я привела в Курганово сыскарей? Именно я сообщила профессору Афанасьеву о преступлениях графа, и это я умоляла его приехать и помочь найти Мишеля. Ничего удивительного, что Первое отделение заинтересовалось происходящим в поместье.

И пусть я до сих пор ужасаюсь тем отвратительным вещам, которые, по словам Мишеля, творил мой отец по приказу графа. Пусть я собственными глазами видела странных чудищ из лаборатории отца и прочитала его журнал, но всё же… всё же…

Это слишком сложно. Меня буквально разрывает надвое. Одна моя половина – хорошая Клара Остерман, дочь доктора, образованная правильная Клара, которую воспитали с моральными принципами, – желает, как сказал Давыдов, торжества справедливости. Эта часть меня горит праведным гневом и требует наказать всех подлецов, что издевались над несчастными кметами, что убивали жестокими бесчеловечными способами невинных девушек, что повинны в смерти исчезновении моего друга.

Но другая Клара… та, что любит своего отца… эта Клара эгоистична, я стыжусь её и осуждаю. Она… я просто хочу, чтобы всё стало по-прежнему. Чтобы отец вернулся домой, чтобы всё стало хорошо. И чтобы эти ужасные люди ушли из нашего дома.

– Господица Клара, – вздохнул Давыдов. – Давайте будем реалистами. Да, это звучит печально, трагично даже для вас, ведь вы потеряли друга. Но нужно оставаться рациональными. Михаил Белорецкий пропал без вести в лесу посреди зимы. О нём нет никаких вестей уже долгое время. Он не объявился дома в Новом Белграде, не сообщил о себе ни своим друзьям, ни преподавателям в Университете. В ближайших городах и сёлах нет никаких вестей о юноше, подходящем под описание Белорецкого. Всё говорит о том, что он погиб…

– Но…

– Мне жаль, правда, – голос его при этом мало что выражал. Точно уж не сожаление. Может, скуку или усталость. – Но, судя по всему, граф Ферзен и ваш отец стоят к тому же за убийством князя Белорецкого.

– Он стал волком.

– Что?

Кажется, у меня получилось удивить сыскаря. Или, что более вероятно, заставить усомниться в моём здравом рассудке.

– В дневнике Мишеля… вы же читали его? Я отправила всё профессору Афанасьеву.

– Да, читал.

– В дневнике Мишель написал, что превратился в волка.

Давыдов поджал губы, точно стараясь не засмеяться, и долго сверлил меня глазами. Я же не знала, что сказать.

– Вы издеваетесь?

– Но…

– Он не поверит, – вдруг раздался голос с порога.

От неожиданности я вздрогнула и оглянулась на открытую дверь. Давыдов, когда зашёл, забыл её закрыть, и теперь ещё один из сыскарей – худощавый, немолодой, с очень умными глазами и очаровательно-тёплой улыбкой – стоял, скрестив руки на груди, на входе в мою спальню.

– А вы?

Он повёл бровью, показывая, что ожидает продолжения.

– Вы мне верите?

– Конечно, – кивнул он, отчего пепельная прядь упала на лоб. У него широкий лоб и очень ясный располагающий взгляд.

Он мне сразу понравился. Очень. Никогда такого не случалось, чтобы с первого взгляда, с первого слова человек так располагал к себе, а тут я будто сразу поняла: ему можно доверять. И это несмотря на то, что он тоже сыскарь, как этот отвратительный Давыдов.

– С чего бы мне верить в сказки про волков? – хмыкнул Давыдов.

Не сдерживая раздражения, я посмотрела на него, точно так же поджав губы.

– А вот ваш коллега мне верит.

– Это кто же?

– Так вот, – я кивнула в сторону двери, но человек уже ушёл.

– Кто?

Я крутила головой, переводя взгляд с двери на Давыдова.

– Только что в дверях стоял…

– Вы издеваетесь?

– С чего бы это?! – возмутилась я.

– Думаете притвориться больной? Умалишённой?

– Как вы смеете так со мной разговаривать?

Бобриные глаза сузились и сделались ещё злее.

– Хватит, господица Клара, – он поднялся. – Вы несколько дней отказывались со мной говорить, и я вас жалел, проявил сочувствие к девушке, оказавшейся в столь незавидном положении. Но если продолжите в том же духе, то я перестану выгораживать вас перед начальством, и вас будут рассматривать как соучастницу.

– Меня? Соучастницу?!

Руки трясутся, даже пока пишу пишу это. Но надо, надо изложить в дневнике всё, что наговорил Давыдов, все его угрозы, всё-всё-всё. Потому что Создатель знает, я невиновна! Но… что, если это и есть моё наказание? Я предала родного отца, сдала его Первому отделению, и за это теперь буду не только мёрзнуть после смерти в Пустоши, но и остатки земных своих дней проведу на каторге, где-нибудь на золотых приисках или на Мёртвых болотах, в Великом лесу?

Но разве я не старалась совершить благое дело, когда отправляла профессору Афанасьеву дневник Мишеля? Не знаю, уже ничего не знаю. Всё стало слишком сложно.

– Господин Давыдов, – под его взглядом, когда этот здоровый, точно медведь, солдафон нависал над моей кроватью, я невольно сжалась и уже была не в силах держать лицо. – Я ни в чём не виновата.

– Тогда зачем притворяетесь умалишённой?

– Я?! Притворяюсь?

– А как это ещё понимать?

Он не кричал, напротив, говорил очень спокойно с таким пронзающим насквозь холодом, что меня затрясло от озноба.

– Но ваш коллега… такой… худой… он же только что…

– Ладно, господица Клара, – он резко, как на марше (я однажды видела, как маршировали солдаты в Мирной, когда приехал губернатор) развернулся и, чеканя шаг, прошёл к двери. – Отдыхайте сегодня. Восстанавливайте силы. Видимо, вы и вправду слишком сильно стукнулись головой.

Я уже было выдохнула от облегчения, что меня оставили в покое, но тут Давыдов добавил с торжествующим превосходством:

– Но завтра жду вас на допросе. Видит Создатель, я пытался говорить с вами по-хорошему, но вы не оценили моей доброты.

Как ни пыталась, не смогла заснуть. За стеной скребётся. Постучала по стене кулаком, думала, распугаю мышей, но мне в ответ в дверь яростно постучал Давыдов.

А оно теперь шуршит прямо под моей кроватью. Я перебралась на окно.

Наконец, увидела её – огромную жирную крысу. Она сидела прямо на тумбочке у изголовья кровати и крутила головой. Чёрные маленькие глазки сверкали алым.

Мы долго-долго смотрели друг на друга, а потом в лампе закончился керосин, огонёк зачадил, замигал и вовсе погас. Не знаю, может, крыса до сих пор там. По-прежнему слышно, как скребётся, шуршит. И я слышу их лапки – они подбираются всё ближе.

Когда на небе показались звёзды – невыносимо яркие, точно алмазы на чёрном бархате, – я заметила человека на аллее. Он стоял прямо посередине, ничуть не опасаясь быть замеченным, хотя я откуда-то знала совершенно точно и ясно (весьма иррациональное чувство, крепко засевшее в моей голове) что это не один из сыскарей. Более того, это не Николя, не Мишель и никто из соседей. Нечто в этом чёрном силуэте кричало о его инаковости, но, как ни странно, вовсе не пугало. Напротив, я уставилась на незнакомца во все глаза, буквально прилипла к окну, радуясь хоть кому-то из мира за пределами Курганово, в котором невольно стала пленницей.

А человек стоял на безлюдной аллее, смотрел прямо (мне, конечно же, хотелось думать, что так же на меня). Как вдруг снова появились крысы. Они забрались прямо на подоконник, поближе ко мне, и я, завизжав, кинула в них тапочками.

Мерзкий Давыдов прибежал, выслушал мои жалобы и предупредил, что заставит лечь вместе со всеми – с мужчинами то есть! – в гобеленной гостиной, если я не утихомирюсь.

Я потребовала позвать Соню или кого-нибудь из крепостных, но он отказал. Сказал, никто из них не придёт в усадьбу. Как будто ему сложно позвать крепостную графа! Это её обязанность – следить за домом.

– Вы что, маленькая, что ли, чтобы спать со служанкой? – воскликнул он, когда я в очередной раз потребовала позвать Соню.

– Здесь крысы!

– И что, они вас съедят, что ли? Во всех домах есть мыши и крысы.

– В нашем нет! – Я и сама не заметила, как вдруг завизжала.

Клянусь Создателем, я вообще никогда не кричу. Если кто-то начинёт спорить, то я предпочту вовсе уйти, лишь бы не скандалить. Да и в доме графа разве кто-либо смеет повысить голос, кроме него самого? Мы всегда ведём себя тихо, как… мыши.

Но этот Давыдов пробуждает худшее во мне. То, о чём я даже не подозревала.

Меня начало буквально трясти от ярости, и одна только мысль, что придётся остаться одной, что я снова окажусь в темноте в одиночестве, и…

– Мне холодно, – вдруг произнесла я ни с того ни с сего.

Меня и вправду пробрал такой сильный озноб, что я кинулась к печной трубе, коснулась её – она обожгла ладонь, но я всё равно прижалась спиной, пытаясь хоть как-то согреться.

Давыдов замолчал, мрачно за мной наблюдая. Некоторое время он просто стоял, смотрел, наконец, гаркнул:

– Ладно! Я посижу с вами, пока не заснёте. Устроит?

– Я ни за что не засну в одной комнате с мужчиной, – возразила я.

– Тогда пока не успокоитесь. – Он развёл руками, точно сдаваясь.

Как будто он сделал мне одолжение. Подумать только! Да я вовсе не желала его видеть.

Но всё же снова оставаться одной в спальне совсем не хотелось. Я попросила подлить керосина в лампу, чтобы оставить её на ночь. Засыпать в темноте было страшно.

Давыдов всё исполнил и к тому же принёс две чашки и чайник, пододвинул к туалетному столику кресло, а сам сел на пуфик, приглашая меня к чаепитию. Всё это время я не отходила от печной трубы и наблюдала за ним с лёгким недоверием.

– Вам нужно согреться, – разливая чай, произнёс Давыдов. На меня он не смотрел.

Укрывшись для тепла пледом, я села в кресло, поджимая ноги. Ледяными пальцами обхватив чашку, я вдохнула горячий пар, отпила.

Ужасно не хочется об этом думать. Я стараюсь отгонять мрачные мысли, но не получается. Мой озноб, как и обмороки, слабость, плаксивость и всё остальное вовсе не от нервов и переживаний. Я умираю. Давыдов точно прочитал мои мысли, потому что сказал:

– У вас губы совсем синие.

Ничего удивительного, учитывая, сколько крови я потеряла. При чахотке больные только отхаркивают кровь и уж точно не в тех количествах, что я.

Это всё очень странно и неправильно. И это кажется настолько неестественным, что невольно снова вспоминаю романы о вампирах.

Некоторое время мы с Давыдовым молча пили горячий чай, как говорила Маруся, «с таком», то есть без ничего. Принести баранки и шоколад или хотя бы сахар Давыдов не догадался. Удивительно, что он всё делает сам.

– Это потому, что я подозреваемая? – поинтересовалась я, не ожидая, что он ответит.

– Что вы имеете в виду?

– Вы сами приносите еду, вместо того чтобы позвать Соню. Наверное, чтобы она не передавала мне письма?

Он выгнул бровь и неожиданно улыбнулся уголком губ, кивая на книжную полку над кроватью. Там книг совсем мало, только те, что я смогла приобрести на карманные деньги.

– Это вы из своих романов взяли?

– Что? – тут уже я не поняла, к чему он клонит.

– Про передачу писем… наверное, ещё в ваших фантазиях служанка должна пронести напильник и револьвер, чтобы организовать побег. Или собираетесь совершить подкоп чайной ложечкой? – Он наклонился чуть вперёд, заглядывая мне в глаза. – А ну-ка, отдайте ложку.

Непонятно, зачем он её вообще положил, если забыл про сахар.

На самом деле, шутка показалась смешной, но я презрительно фыркнула чисто ради приличия, чтобы он не зазнавался и ни в коем случае не принял улыбку за знак симпатии.

– Ничего подобного я не подумала. Но вы не пускаете ко мне крепостных, это странно.

– Крепостных в усадьбе не осталось.

– Как так? Вы всех прогнали?

Он посмотрел на меня с некоторым то ли подозрением, то ли недоверием, я так и не разобрала, но не ответил и продолжил пить чай.

Стоит отметить, что пусть чай и пустой, а заварен хорошо. Давыдов явно порылся в запасах, ещё летом и осенью заготовленных Марусей, потому что положил в чайник шиповник. Помню, как мы собирали его вместе. День стоял тёплый, солнечный. Ещё ничего не случилось. Ещё всё было хорошо.

Наверное, эгоистично так рассуждать. Пусть я не знала ничего, но, пока мы с Марусей собирали шиповник и цветы, отец и граф в то же время убивали и мучили крепостных в своей лаборатории. Зло всегда находилось где-то поблизости, пусть я его и не замечала. Но теперь, когда зло вырвалось на свободу и разрушило наши жизни, мне вдруг отчаянно захотелось ослепнуть, лишь бы всё стало как прежде.

– Вы читаете только такие книжки? – спросил Давыдов.

– Какие?

– Про любовь и приключения.

Если судить по тому, что стоит на полке, можно и вправду принять меня за крайне несерьёзную девицу, у которой в голове сплошной розовый туман. Но дело в том, что в библиотеке графа можно найти литературу на любой вкус, кроме современной развлекательной. Её Ферзен как раз не уважает, называет глупой и вульгарной, а потому не покупает. Так что я трачу карманные деньги на, признаю, весьма… сомнительную литературу про девушек в беде, запертых, совсем как я, в замке, или про вампиров, оборотней и настоящую любовь. Но я же их только читаю, а не пишу! Это только для развлечения и ничего не говорит о моих умственных способностях. Вот к авторам, которые создают такие истории, даже у меня порой возникают вопросы.

– Я много чего читаю. Чаще научную литературу, которую советует папа.

– О, а вы читали популярный ныне трактат «Кровожадный лойтурец истязает крепостных и ставит на них опыты, пытаясь изобрести сверхчеловека»?

Я едва не пролила на себя кипяток.

Увы, но на этот раз выдержка моя сдала. С дребезгом поставив чашку и блюдечко на столик, я скрестила руки, прижимая к себе плед.

– Нет, – голос мой звенел от гнева совсем в тон чашечке и блюдцу. – Ничего такого не читала.

Не знаю, что заставило Давыдова перемениться. Может, он и сам понял, что перегнул палку, потому что голос его резко потеплел и зазвучал куда человечнее, а не так, словно он зачитывал приговор на суде.

– Я не понимаю вас, Клара, – произнёс он задумчиво, тоже отставив чашку на столик. – Вы же сами прислали дневник Михаила Белорецкого профессору Афанасьеву. Это вы просили его позвать сыскарей. Так почему теперь не желаете с нами говорить?

– Я…

Мне и себе-то это было тяжело объяснить, куда уж другому человеку.

– Я написала всё, что знаю в том письме. Что… что мой отец и граф, кажется, ставят опыты над людьми. И что Мишель пытался их разоблачить, после чего пропал. Все доказательства, что у меня были, я передала Афанасьеву. Я же сама… я…

– Вы всего лишь девушка, которую бросил собственный отец, – кивнул Давыдов. – И которая боится мышей.

Он снова взял чашку.

– Допивайте чай и ложитесь спать. Постарайтесь сегодня хорошенько отдохнуть. Завтра будет тяжёлый день.

– Станете меня пытать?

Он скосил на меня глаза и улыбнулся, покачивая головой.

– Допрашивать, господица Клара, я буду вас допрашивать, а не пытать. Честное слово, эти ваши романы. – Он фыркнул от смеха, опуская взгляд. – Точно не стал бы советовать их своим сёстрам.

– У вас есть сёстры? – не знаю, зачем спросила об этом. Мне на самом деле нет никакого дела до господина Бобра и его сестёр. Уверена, это чванливые высокомерные и крайне вредные девицы с ужасными манерами и маленькими злобными глазками.

– Да. Две. Младшая из них как раз вашего возраста.

– Вы с ними дружны? – пришлось поддержать беседу чисто из приличия.

– В детстве мы много играли вместе, хотя не с Лизой, это как раз младшая. Она была совсем крохой, когда я уехал в училище.

– Училище?

– Военное Императорское.

– Ну конечно, – кивнула я, поджимая губы.

– Что, «конечно»?

– Конечно же вы закончили военное училище. Это очевидно.

– Вы тоже своего рода сыскарь? – произнёс он с такой интонацией, что её можно было принять почти за шутливую. – Собираете информацию о других? По деталям одежды, привычкам, манере говорить и двигаться можете составить портрет человека?

И кто из нас перечитал приключенческих романов? Судя по всему, господин Бобёр большой поклонник детективов.

– Всё проще. Гадаю на кофейной гуще. Мы же в Великолесье. Тут люди дикие и суеверные.

– Ха, – неожиданно засмеялся он. – А это хорошо.

– Что? – От его реакции я растерялась, не понимая, как вообще общаться с этим странным человеком.

– Вы умеете язвить. Не ожидал такого от книжного червя. Видимо, что-то из ваших романов о разбойниках?

– О сумасшедших учёных, которые препарируют назойливых невоспитанных сыскарей и пришивают их головы собакам.

– В гробу я видел такие романы.

– Вот-вот, – только и сказала я, допивая чая. – Благодарю вас за беседу, господин Давыдов. Мне намного лучше.

Он ушёл почти на миролюбивой ноте, пожелав добрых снов. Как же хочется и вправду снова видеть мирные сновидения, в которых нет места крови и страху.

Как хочется верить, что всё снова станет хорошо. Уйдёт моя болезнь. Вернётся папа. Найдётся Мишель.

Прежде никогда не ощущала себя одинокой. У меня всегда были книги и мечты. Когда мне хотелось с кем-то поговорить, я шла к отцу или Марусе. Когда желала поиграть, то заходила в гости к Николя.

Но на самом деле я всегда ощущала себя свободной и счастливой, находясь сама с собой, ни в ком не нуждаясь. Люди же существа вольные. Мы не можем ни в ком нуждаться и никому принадлежать.

И только теперь, оставшись совсем одна, я ощущаю тянущую пустую необходимость в чужой близости.

Потому что я впервые узнала, что такое настоящее одиночество. И что такое – нуждаться в ком-то.

Мне так одиноко. Пусть он вернётся. Пусть он вернётся.

Пожалуйста, не оставляй меня, не оставляй. Я здесь совсем одна.

Всё на свете готова отдаться, душу бесам готова продать, лишь бы он вернулся.

Скрежещут. Пищат. Они повсюду. Их глаза горят огнём и кровью.

Я молилась всю ночь на коленях, а после тихо плакала, лёжа на полу, всё шептала свои молитвы то ли к Создателю, то ли к Аберу-Окиа. И он услышал меня.

– Я здесь, милая.

Этот голос столь нежный, столь полный любви и заботы. Он прозвучал из темноты, из глубины ночи, из сердца самой зимы, овеянный вьюгой и печалью, но вместо того чтобы испугаться мрака, я открыла ему свои объятия.

– Не бойся, любовь моя. Я рядом.

Клара,

Сколько дней уже от тебя нет вестей. Мы все места себе не находим от переживаний. Получила ли ты мою записку? Никак не могу найти Соню, чтобы расспросить о тебе. В вашем Заречье вообще теперь никого нет. Совсем. Люди исчезли. Наши деревенские шепчутся о чём-то, но даже мне, своему хозяину, отказываются рассказывать, что происходит, а то, что говорят, это какой-то суеверный бред. Даже после Лесной Княжны и всего, что случилось в Великом лесу, с трудом в это верится. Может, и вправду нужно просить о помощи Лесную Княжну? Только как её найти?

Надеюсь, ты в безопасности. Пусть Курганово полно теперь сыскарей, пусть тебя держат почти что в заложниках, но зато ты хотя бы остаёшься под их охраной.

Николай.

ИЗ ДНЕВНИКА КЛАРЫ ОСТЕРМАН

Заснула только перед самым рассветом. Видимо, после моих требований привести Соню, она тут же и приснилась. Она пришла в мою спальню, была бледная, как луна, и много плакала, умоляла спасти её. Какой чудовищный кошмар. Мерзкий, липкий, словно паутина, что никак не сорвать с лица, как и всё, что происходит вокруг.

Спала очень мало, но проснулась на удивление бодрой. Ужасно хочу тосты и кофе. Меня больше не рвёт. Значит ли это, что я иду на поправку?

Кто-то приехал. Судя по всему, кто-то очень важный. Все вышли его встречать, выстроились в ряд.

ДОКЛАД

Дмитрию Фёдоровичу Волкову

Начальнику Первого сыскного отделения г. Новый Белград

От Демида Ивановича Давыдова

Сыскаря второго ранга Первого сыскного отдела г. Новый Белград

По вашему распоряжению прибыли в усадьбу графа Александра Ферзена Курганово в Златоборской губернии.

Граф Александр Ферзен и его поверенный и подчинённый доктор Густав Остерман, которые подозреваются в опытах над людьми, убийствах и похищениях, на момент нашего приезда бесследно исчезли. В усадьбе осталось только несколько крепостных и дочь доктора Остермана Клара, девица двадцати одного года, которая проходит по делу свидетельницей.

Клара Остерман утверждает, что не знает о настоящем местонахождении отца. Девица находится в плохом состоянии здоровья и у нас на глазах несколько раз теряла сознание.

Все личные документы, вещи и т. п. графа Ферзена и доктора Остермана, которые касаются дела и могут содержать доказательства их вины, или уничтожены, или вывезены из поместья, или ещё не обнаружены.

Лаборатория, которая, согласно доносам, находится в подвалах под оранжереей, недоступна. Сама оранжерея сгорела в пожаре, вход в подвалы завален.

Допрос крепостных невозможен. На третий день пребывания в Курганово в сопровождении писчего Е. Смирнова я отправился в ближайшую деревню Заречье, принадлежащую графу Ферзену, но все жители пропали без вести. Двадцать один крепостной, в числе которых женщины, старики и дети найдены мёртвыми в избе старосты. Все тела обескровлены. У всех присутствуют следы укусов, похожих на человеческие. Изба оборудована хирургическим столом и прочими медицинскими инструментами. Судя по всему, в последнее время она использовалась доктором Остерманом. Полная опись с места преступления прилагается к письму отдельным документом.

Тела захоронили. По округе поползли слухи, и начала нарастать паника, в связи с чем я запросил подмогу из Орехово для поддержания порядка и успокоения местного населения, но пока что получил отказ. Сотрудников стянули в соседние деревни, где также произошла серия преступлений.

Прошу прислать подкрепление из Златоборска для усиления безопасности. Допускаю, что граф Ферзен и его люди терроризируют население, пытаясь вернуть потерянное влияние или просто отомстить. В любом случае, если не навести порядок, убийства продолжатся и приобретут катастрофические масштабы.

Местонахождение пропавших крепостных до сих пор выясняется.

В соседних деревнях жители выглядят запуганными и отвечать на расспросы отказываются или же делают это очень размыто.

Хозяин ближайшей усадьбы Камушек, Николай Стрельцов (сын столичного чиновника Р. Стрельцова, ранее судимого за убийство крепостных с особой жестокостью. В деле присутствовало много оккультного подтекста. Возможные языческие жертвоприношения. Своей вины Р. Стрельцов так и не признал. Признан невиновным), отказывается давать показания. К сожалению, он принадлежит к дворянскому сословию, поэтому без Вашего разрешения я не могу провести допрос. Н. Стрельцов также неоднократно пытался попасть в Курганово и просил встречи с К. Остерман. Перехвачено несколько писем, которые он отправлял к ней с посыльным. На первый взгляд он выглядит просто ухажёром девицы Остерман, возможно, возлюбленным, но его отказ помогать следствию вызывает подозрения.

Мной сделано распоряжение перехватывать и проверять всю исходящую из усадьбы Камушек корреспонденцию.

Из ближайшего постоялого двора «Дом за ореховым кустом» поступила также жалоба об убитой девушке, чьё тело оказалось обескровлено. Связь с исчезновением Ферзена и Остермана не доказана.

Собран бухгалтерский учёт, личные письма и другие документы, но ничто из них не касается на первый взгляд дела. Бухгалтерские бумаги, как успел подметить Е.Смирнов, приведены не полностью. Многие страницы вырваны. Есть вероятность, что это касается расходов на оранжерею и лабораторию.

Среди последней почты оказалось подозрительное письмо без адресата и отправителя, оно приложено к делу. Личность или название организации отправителя уточняется. Есть приметная печать.

Клара Остерман чувствует себя несколько лучше и, на мой взгляд, может выдержать допрос.

Как вы и наказывали, дожидаюсь приезда Усладина для дальнейшего проведения расследования.

Д. И. Давыдов

Кому:

Куда: Ратиславская империя, Златоборская губерния, поместье Курганово

От кого:

Откуда:

Если желаете вернуть благословение, свет солнца должен загореться в проклятой земле. Поспешите.

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

Изначально записан стенографией, расшифрован для дела КЛАРЫ ОСТЕРМАН, ДОЧЕРИ ДОКТОРА ГУСТАВА ОСТЕРМАНА

ПРОВЕДЁН ДЕМИДОМ ДАВЫДОВЫМ

ЗАПИСАН ЕВГЕНИЕМ СМИРНОВЫМ

3 лютня 1227 г.

Д – Давыдов

О – Остерман

Д: Добрый день, господица Остерман.

О: Добрый день.

Д: Как вы себя чувствуете? Можете говорить?

О: Чувствую я себя немного лучше, спасибо.

Д: Говорить можете?

О: Я с вами говорю.

Д: Ладно, давайте к делу. Проясним: вы Клара Остерман, дочь доктора Густава Остермана?

О: А что такое?

Д: Да или нет?

О: Вы же и так знаете, зачем спрашиваете?

Д: Ответьте для протокола.

О: Не кричите на меня.

Д: Я не кричу.

О: Кричите.

Д: Господица, ответьте, пожалуйста, на простой вопрос. Как вас зовут?

О: Меня зовут Клара Остерман.

Д: Вы дочь доктора Густава Остермана?

О: Так.

Д: Когда вы в последний раз видели своего отца?

О: Ночью.

Д: Когда именно?

О: Я не знаю точно. Это было ночью, несколько дней назад.

Д: Вы не знаете, какой был день?

О: Нет, не знаю. Я болею, умираю почти.

Д: Умираете?

О: Я заболела. Скорее всего чахоткой, хотя это и не очень на неё похоже.

Д: Как давно?

О: Вот уже некоторое время.

Д: Хотите сказать, что только недавно заразились?

О: Может, и давно, но у меня появились симптомы только на днях. Хотя… симптомы не совсем совпадают. Мне стоило бы свериться с медицинским справочником. Можно попросить принести мне его из библиотеки?

Д: То есть никто не поставил вам диагноз?

О: Нет.

Д: Вы сами решили, что у вас чахотка?

О: Я сделала выводы из симптомов.

Д: А что сказал ваш отец?

О: Мы не успели это обсудить. Я так испугалась, что ничего не спросила, а папа, верно, не хотел меня расстраивать.

Д: Что ж, это не имеет отношения к делу. Расскажите, как и когда в последний раз видели своего отца. Господица Остерман? Господица Остерман, вы меня слышите?

О: Да, я вас слышу.

Д: Так отвечайте на вопрос.

О: Но ваш коллега запрещает мне говорить.

Д: Что? Смирнов, ты что делаешь?

С (Смирнов): Я записываю протокол.

Д: Остерман, никто вам говорить не запрещает. Я, наоборот, спрашиваю вас, когда и при каких обстоятельствах вы в последний раз видели своего отца Густава Остермана?

О: Но… ваш коллега…

Д: Господица Остерман, отвечайте на мой вопрос: когда и при каких обстоятельствах вы в последний раз видели своего отца Густава Остермана? Умоляю, отвечайте уже. Чем быстрее мы всё обсудим, тем быстрее это закончится. Поверьте, ни я, ни господин Смирнов – никто вообще – не хочет, чтобы это дело затягивалось. Итак, когда и при каких…

О: Это было поздно вечером, может, уже даже ночью, я плохо помню. Папа пришёл ко мне в спальню, велел собирать вещи в дорогу.

Д: Он собирался уехать?

О: Да.

Д: Куда?

О: Он не сказал. Только предупредил, что мы не вернёмся в Курганово.

Д: Он объяснил, почему вы уезжаете? Что его заставило это сделать?

О: Думаю, дело в графе и в Мишеле.

Д: Что случилось с графом?

О: Разве вы не знаете? Он ослеп.

Д: Каким образом?

О: Я сама не видела, а отец с графом отказываются об этом говорить, но в дневнике Мишеля написано, что это сделала Лесная Княжна.

Д: Лесная Княжна?

О: Да.

Д: Это же героиня местных сказок.

О: Вы разве не читали дневник Мишеля? Вы же из сыскного отдела…

Д: Я хочу услышать это от вас, господица Остерман. Итак, давайте начнём с самого начала. Расскажите мне о приезде этого Мишеля. Кто он такой?

О: Но вы сами всё знаете. Вы же из-за него и приехали. Это я отправила дневники Мишеля профессору Афанасьеву.

Д: Господица Клара, прошу вас, умоляю, ради протокола расскажите всё, что знаете об этом Мишеле. Кто он такой, откуда, зачем приехал, что произошло?

О: Раз вы настаиваете, хотя…

Д: Что?

О: Ваш коллега…

Д: Что с ним?

О: Он так смотрит… и молчит.

Д: Это его работа – молчать и всё записывать. Смирнов, не смотри на неё.

С: А я и не смотрю. Я протоколирую допрос.

О: Да я вовсе не о господине Смирнове…

Д: А о ком?

О: Я… Так вот же…

Д: Вы о чём?

О: Я…

Д: Не отвлекайтесь. Расскажите с самого начала об этом Мишеле.

О: Ох, в общем… он приехал в прошлом месяце. Мишель, то есть Михаил Белорецкий, – студент-фольклорист из Нового Белграда. Он собирал сказки. И… Он пропал без вести. От него остался только дневник.

Д: Вы прочитали этот дневник?

О: Да, я спрятала дневник от графа, потому что он хотел его уничтожить.

Д: Что было в дневнике?

О: Но вы же читали его?

Д: Господица Остерман, что было в дневнике? Мне важно услышать это именно от вас.

О: Мишель написал там страшные вещи. Понимаете, у нас в округе давно погибали девушки. Крепостные. Мишель утверждал, будто за этим стояли мой отец с графом. И ещё… вы видели оранжерею? Знаю, что видели. Ваши люди ходили туда, я наблюдала за ними из окна. Под оранжереей раньше находилась лаборатория. Отец говорил, что там лечили душевнобольных, он искал лекарство, но Мишель нашёл его записи. Отец ставил над людьми какие-то немыслимые эксперименты, пытался создать из них…

Д: Что?

О: Чудищ. И у него это получилось. Я видела их. Это страшные существа, но совершенно точно не люди.

Д: Значит, лабораторию вы видели лично?

О: Да, я была там. Папа часто пропускал меня в ближние помещения, но вместе с Мишелем я пробралась и дальше, в закрытые лаборатории. Там проводили опыты над… наверное, над людьми. Папа пытался сделать их сильнее и ловчее… это тяжело объяснить.

Д: То есть вы подтверждаете существование этих чудищ?

О: Подтверждаю.

Д: Опишите их.

О: Ох, они все разные. Кто-то выглядит как зверь, кто-то как человек, но двигается и ведёт себя совсем иначе. В большинстве своём они похожи на человекоподобных животных. Они… я видела странные вещи, господин Давыдов, и, если честно, сама не очень верю в то, что это происходило по-настоящему. И всё, что вы прочитали в дневнике Мишеля, тоже похоже на выдумки и сказки. Но я знаю наверняка, что граф и мой отец… они оба причастны к его исчезновению. И я должна найти Мишеля. Я поклялась.

Д: Вы состояли в романтических отношениях с Михаилом Белорецким?

О: Что?! Как вы смеете?

Д: Что такого?

О: Неприлично задавать подобные вопросы.

Д: Это самый обычный вопрос. Так да или нет?

О: Вы не понимаете… он же… он с ума сошел из-за этой ведьмы. Всё из-за неё. Лесной Княжны.

Д: Лесной Княжны?

О: Да, но… почему вы мне опять шикаете?

Д: Никто вам не шикает, господица Остерман.

О: Господин Давыдов, зачем вы издеваетесь? Считаете, раз я рассказываю о лесных ведьмах, чудищах и экспериментах, значит, совсем из ума выжила? Чтобы вы знали: я и сама прекрасно понимаю неправдоподобность этой истории. Но между тем она действительно имела место быть. Не пытайтесь выставить меня сумасшедшей.

Д: Хватит этого спектакля, господица Остерман. Я не пытаюсь выставить вас сумасшедшей.

О: Но вы… да-да, вы, зачем вы шикаете мне?

Д: Никто вам не шикает, Остерман.

О: Как же не шикает: вот вы, господин, извините, не знаю вашего имени, зачем вы мне шикаете?

Д: Остерман? Остерман, вы о ком?

О: О вашем коллеге!

Д: Присядьте!

О: Зачем вы притворяетесь, что не видите его? Он же… сидит тут, приложив палец к губам. С вашей стороны, господин, очень нехорошо так издеваться над юной девушкой. Зачем вы так улыбаетесь?

Д: Я вообще не улыбаюсь.

О: По-вашему, это смешно?

Д: Мне вообще не до шуток. Сядьте!

О: Но я…

Д: Сядьте!

О: Села уже. Не поднимайте на меня голос.

Д: А вы не притворяйтесь полоумной. Думаете, это поможет вам избежать допроса?

О: Ничего такого я не думаю.

Д: Тогда сидите и отвечайте на мои вопросы.

О: Сижу и отвечаю.

С: Демид Иванович, может, позвать кого вместо вас?

Д: Не надо. Я сам. Итак… Господица Остерман, что вы знаете об убитых крепостных?

О: Что?

Д: Об убитых крепостных. Что вы о них знаете?

О: Ох, это очень печально.

Д: Так что вы знаете?

О: Они мертвы. Да, я видела тело одной из девушек. Мишель нашёл её при мне. Их было… не знаю, сколько всего. Много.

Д: Вы находились рядом с Белорецким, когда он обнаружил тело одной из погибших?

О: Да. В лесу.

Д: В лесу, значит. Когда это произошло?

О: Осенью. В начале зимы… не могу вспомнить точный день, но почти сразу после приезда Мишеля в Курганово. Могу посмотреть в своём дневнике день, если это необходимо.

Д: Вы ведёте дневник?

О: Да. Весьма подробный.

Д: Можете предоставить его мне? Для изучения деталей.

О: Ох… это было бы нежелательно.

Д: Почему? Вам есть что скрывать?

О: Да.

Д: Господица Остерман, дело касается убийства людей. Экспериментов над ними. Вы как дочь подозреваемого…

О: Вы не понимаете. Это… это личное.

Д: Личное? Насколько?

О: Я бы не хотела делиться подробностями с вами. Ни с кем.

Д: Что это за детали? Если они касаются событий в Курганово…

О: Они касаются только меня.

Д: В каком смысле?

С: Демид Иванович, думаю, господица Остерман намекает, что это записи любовного характера.

Д: Ой…

О: Ох…

С: Господица Остерман, я прав?

О: Пожалуйста, мне неловко говорить об этом. Я не хочу…

Д: Да-да, конечно… понимаю…

О: Спасибо.

Д: А всё же, это касается кого-то из участников событий? Белорецкого?

О: Как вам не стыдно подумать?!..

Д: Значит, вы в него влюблены?

О: Как вы можете?.. Я… Я… Не желаю отвечать на подобные вопросы.

Д: Значит, влюблены.

О: Это не касается вашего расследования.

Д: На самом деле, это многое объясняет. Юная девушка рискует жизнью ради молодого человека, идёт на обман родного отца и тайком отправляет письма в столицу, умоляя незнакомых людей найти сыскарей и отомстить графу за этого Белорецкого… редкий случай. Я всё ломал голову, почему незамужняя девица из провинции решилась на такое. Даже, признаю, восхищался вашей смелостью, пока читал письма. Теперь всё встало на свои места. Любовь многое объясняет.

О: Да как вы можете?! Как вам не стыдно насмехаться?!

Д: О, поверьте, я вовсе не насмехаюсь, Клара. Я искренне восхищён вашей отвагой, преданностью, любовью. Вы смелая честная и благородная девушка. Любой мужчина был бы счастлив быть любимым такой, как вы…

О: Но не Мишель…

Д: Что?

О: Не Мишель. Он… он влюблён в Лесную Княжну.

Д: И снова речь о ней. Расскажите… Ох, господица Остерман, только не плачьте… Клара, прошу вас. Вот, возьмите мой платок. Только без истерик, пожалуйста. Вы же взрослый человек. Ну как можно лить слёзы из-за любви? Ненавижу женские слезы. Ох… Смирнов, можешь принести воды?

Смирнов, зачем эти подробности?

Вычеркнуть из протокола!

Волков

Запись временно прервана. Продолжение:

Д: Ладно, а что насчёт тел в деревне?

О: В какой деревне?

Д: В Заречье. Что вы знаете о телах в деревне?

О: О чём вы таком говорите?

Д: О телах убитых крепостных в деревне. Хотите сказать, ничего об этом не знаете?

О: В деревне убили крепостных? В Заречье? В нашем Заречье? Что? Когда? Кого?

Д: Так, значит, вы ничего не знаете?

О: Нет. Ради Создателя, объясните! Что случилось? Прямо-таки убили кого-то? Когда?

Д: Подождите, господица Остерман, сначала ответьте ещё на другой вопрос. Что вы знаете об убитых на кухне?

О: Что?

Д: Об убитых на кухне.

О: Что вы такое говорите? Какой ещё кухне?

Д: Кухне на первом этаже этой усадьбы. Вы знаете, что случилось?

О: Я не понимаю вас. Вы… вы говорите страшные вещи. Что-то случилось с Соней? Поэтому она не приходит?

Д: То есть вы утверждаете, что не обладаете никакой информацией по данному вопросу?

О: Что случилось с Соней?!

Д: Вы что, опять плачете? Да откуда в вас столько воды? Создатель помоги мне. Не надо…

О: Ответьте мне по-человечески!

Д: Сидеть! Остерман, сидеть!

О: Я вам что, собака?! Пустите, пустите меня к ней. Соня!

Запись прервана. Продолжена спустя время.

Д: Смирнов, записывай. С данного момента на допросе присутствует старший сыскарь Первого отделения, прибывший в усадьбу Курганово сегодня утром Савва Терентьевич Усладин. Что ж, Савва Терентьевич, вы хотели вмешаться…

Усладин: Попрошу следить за выражениями, Демид Иванович. Не вмешаться, а проследить за ходом следствия. В дело вовлечены лица государственной важности.

Д: И как они мешают мне вести расследование?

Усладин: Никто не мешает вам вести расследование, Демид Иванович. Но в столице к делу проявляют особый интерес, поэтому меня и прислали. Я не отнимаю у вас работу, а работаю вместе с вами.

Д: Тогда вот, пожалуйста. Предоставлю вам такую возможность. Вот девица, Савва Терентьевич, говорите с ней сами!

Далее в допросе участвует Савва Терентьевич Усладин, старший сыскарь Первого отделения. Сокращение: У.

У: Добрый вечер, господица Клара.

О: Добрый.

У: Почему вы, господица, мешаете господину Давыдову вести ваш допрос?

О: Я не мешаю.

У: А господин Давыдов жалуется, будто вы капризничаете.

О: Мне дурно. У меня чахотка.

У: Чахотка? Так вы больны?

О: Да-да, очень сильно. Меня… стошнило кровью. В моей спальне… у постели. На ковре даже осталось пятно. Соня плохо отмыла. Где она? Господин Давыдов намекнул, что с ней случилось нечто ужасное. Это же не правда?

У: Мне очень жаль сообщать, Клара, но Соня мертва.

О: Что? Не может быть. Зачем вы так зло шутите? Господин Давыдов сказал, в Заречье погибли люди. Это правда?

У: Увы, но да. Много людей.

О: Я… не понимаю. Что произошло?

У: Их убили.

О: Что, но как?

У: Это мы и пытаемся выяснить, Клара. А вы можете нам помочь. Расскажите, как давно вы видели Соню?

О: Поверить не могу. Нет, этого просто не может быть. Что с ней случилось?

У: Клара, ответьте, пожалуйста, на мой вопрос. Когда вы в последний раз видели Соню?

О: Не помню. Она приходила, когда я болела. А как вы появились, все перестали ко мне приходить. Где мой отец?

У: Мы бы и сами хотели узнать, куда направился доктор Остерман. Вы должны нам помочь его найти. Господица Клара, вы догадываетесь, куда мог отправиться Густав Остерман?

О: Не имею ни малейшего представления. Вы же сюда прибежали… когда стреляли. Ох, Создатель! Я только сейчас поняла.

У: Что такое?

О: Прямо перед приездом ваших коллег, пока я собирала вещи, папа и граф очень громко ругались, а потом раздался выстрел. Я была уверена, что это стрелял граф. Он очень меткий… но теперь…

У: Что теперь?

О: Я поняла, что граф не мог выстрелить. Он же ослеп.

У: Как именно?

О: Ему выколола глаза Лесная Княжна.

У: Кто?

О: Лесная Княжна. Ведьма-оборотень, которая превращается в сову.

У: Господица Клара, я же серьёзно спрашиваю.

О: А я серьёзно отвечаю.

У: Господица Клара, не нужно приукрашивать. Граф повредил глаза на охоте, я верно понимаю?

О: Он охотился на Лесную Княжну, потому что хотел захватить источник колдовской силы.

У: Что ж… Ладно, господица Клара, расскажите всё по порядку. Всё что было. Как вы это видите.

К: Я уже рассказывала вашему коллеге, господину Давыдову.

Д: Ни хрена она мне не рассказала.

У: Давыдов!

Д: Что?

Смирнов, почему брань включена в протокол? Вырезать! Волков

У: Вон! И объяснительную мне на стол.

Д: За что?

У: За то, что за языком не следишь. Тысячу раз обсуждали.

Д: И я тысячу раз писал эти ваши грёбаные объяснительные.

У: Вот ещё раз напишешь. В тысячу первый. Может, наконец-то что-то уяснишь. Свободен.

О: Спасибо, господин Усладин.

У: Не за что, господица Клара. Демид Иванович хороший человек, но несдержанный. И с женщинами совершенно не умеет общаться. Приношу извинения за эту неподобающую сцену.

О: Что вы, господин Усладин, вы не в ответе за его поведение.

У: Он мой подчинённый, так что в ответе. Итак, не хочу вас задерживать. Вы, бедная девочка, и без того намучились. Я прибыл сегодня утром, но уже знаю о ваших злоключениях. Представляю, как вам хочется остаться уже в покое, без меня, Смирнова и всех этих солдафонов. Вы нас извините, мы люди служивые, редко сталкиваемся с такими чудесными девицами, как вы, чаще всё с преступниками, а они люди грубые, резкие. В общем, давайте как можно скорее разделаемся со всеми делами, и вы сможете отдохнуть. Тем более в вашем состоянии отдых очень нужен. Итак, расскажите, что случилось в Курганово.

О: Ох, с чего бы начать. Наверное, с осени, когда приехал Мишель. Михаил Белорецкий. В начале месяца студня. Он студент Императорского университета в Новом Белграде, фольклорист, собирает сказки и былички, и он… он очень хороший, честный благородный человек.

У: Он остановился в Курганово?

О: Да. Отец, мой папа, Густав Остерман, познакомился с ним в дороге и пригласил остановиться у нас. Граф Ферзен был не против, хотя они с самого начала не поладили с Мишелем.

У: Произошёл конфликт?

О: Не то чтобы конфликт. Граф очень тяжёлый человек. Он ни с кем не ладит. Понимаете, мы все его немного… опасаемся. Стараемся не раздражать. Но он хозяин Курганово, а мы здесь всего лишь гости.

У: Правильно понимаю, что вы всю свою жизнь жили здесь, в Курганово?

О: Да, с самого рождения. Папу пригласил для исследований природы Великолесья граф Ферзен ещё до моего рождения.

У: Насколько знаю, вы сирота.

О: Да. Увы, мама моя умерла при родах. Я тоже… говорят, я умерла при рождении, но мой папа гений, у него золотые руки. Он смог вернуть меня к жизни, а вот маму спасти даже ему не удалось…

У: Мне очень жаль. Прошу вас, не грустите. Давайте лучше поговорим о том, что происходило в Курганово. Итак, ваш отец, Густав Остерман, занимался исследованием природы Великолесья? Что именно входило в круг его исследований?

О: В основном кликуши.

У: Кликуши это такие… сумасшедшие?

О: Отец называл их так. Обычно это женщины. Замужние. С нелёгкой судьбой. Они теряют всё человеческое. Страшное, очень печальное зрелище. В Великолесье кликушество распространено, просто настоящая эпидемия. Отец объяснял это вредным климатом, болотистой местностью и тяжёлыми условиями жизни, но Мишель… наверное, мне стоит рассказать всё по порядку.

У: Да, прошу. Как с этим связан Михаил Белорецкий?

О: Понимаете, когда Мишель прибыл в Курганово и сообщил, что собирается заниматься собиранием сказок, я вызвалась ему помочь, ведь он совсем не знает местности, и больше некому его сопровождать. Мы ходили по деревням, общались с местными, Мишель всё записывал. И его очень заинтересовали наши домовины.

У: Домовины?

О: Большие каменные сооружения в Великом лесу. Они очень древние, никто не знает точно историю их происхождения или назначение. Просто каменные домики. Мишель решил заняться их изучением и случайно в одной из домовин обнаружил мёртвую девушку.

У: Она умерла по естественным причинам?

О: Ох, нет. Её расчленили…

У: Насколько знаю, это был не первый случай в округе?

О: Увы, нет. Все винили волков…

У: Волков?

О: Да.

У: То есть люди утверждали, что волки способны расчленить человека? Обычно, насколько мне известно, они их просто обгладывают.

О: Граф всем рассказывал, будто это волки нападают на девушек. Если честно, мне не приходилось сомневаться в его словах, ведь прежде я никогда не видела погибших, только слышала вести о случившемся, когда находили очередную убитую. Никто не видел их тел.

У: А кто всё-таки видел тела убиенных?

О: Мой отец.

У: А родственники?

О: Не уверена. Это были всё крепостные девушки. Родственникам, кажется, обычно не давали посмотреть на тела, хоронили в закрытых гробах, чтобы не тревожить. Мы все верили, что это волки.

У: То есть граф Ферзен, хозяин усадьбы Курганово, и ваш отец, доктор Остерман, были единственными, кто видел тела всех убитых девушек, а остальным они говорили, что это сделали волки?

О: Возможно, их видели ещё крепостные, которые работали в лаборатории. Да, точно. Они должны были видеть, что случилось, они же и привозили тела в лабораторию.

У: Что за лаборатория?

О: Она раньше находилась в оранжерее. Вы могли заметить её рядом с аллеей по дороге к усадьбе. К сожалению, оранжерея сгорела. Но раньше там росло много редких растений, отец с графом собирали их по всему миру, надеялись вылечить кликуш с помощью лекарства. А внизу в подвале находилась лаборатория. Я редко туда спускалась и только в самые ближние помещения. Пару раз ассистировала отцу. Но вглубь он меня сам не пускал. Там он изучал кликуш.

У: Итак, Михаил Белорецкий нашёл тело расчленённой девушки. Как это связано с кликушами и вашим отцом? И колдовством?

О: Понимаете, Мишель сразу заподозрил моего отца. Он пробрался в лабораторию и выкрал его записи.

У: Вы их читали?

О: Да.

У: Что там?

О: Я… мне… Мне не хочется в это верить, но всё говорит о том, что отец проводил эксперименты над людьми. Он… на самом деле он не лечил кликуш, а превращал их… в чудовищ. Монстров. Отец… мой папа и граф верили, будто в Великом лесу, который растет вокруг Курганово, существует некий источник… магии. Они называют это Золотой силой. И этот источник охраняет Лесная Княжна. Золотая сила помогает менять природу человека, делать его сильнее и здоровее.

У: Это какая-то местная легенда?

О: Не совсем. Она существует. Я сама видела ведьму Великого леса.

У: Лесную Княжну?

О: Да. Это настоящая живая девушка. Она… коварна. Она влюбила в себя Мишеля и заманила в лес. Вы читали его дневник? Он восхищается ей, но не понимает, насколько она опасна. Эта женщина попыталась убить Настасью Васильевну.

У: Настасья Васильевна это сожительница графа?

О: Его крепостная. Да. Она проживала в усадьбе на правах его…

У: Любовницы.

О: Да.

У: Понимаю, вас смущает недостойное поведение графа. Итак, что случилось, когда Мишель нашёл записи вашего отца?

О: Мишель попытался разоблачить моего отца и графа. Он… он… мы все – я тоже присутствовала при этом – сообщили, что граф и мой отец ставят эксперименты над крепостными, превращают их в чудовищ. Мы все вместе: я…

У: Да, кто ещё?

О: Вы же читали дневник?

У: Конечно.

О: Тогда бессмысленно скрывать. Вы знаете, что я, Николя Стрельцов, Михаил Белорецкий и Лесная Княжна – мы все вместе пробрались в лабораторию и подожгли её. Но что происходило дальше, я так же знаю только из дневника Мишеля. Меня ранили, я едва не умерла… ох!

У: Что такое?

О: Может, всё дело в ранении? Понимаете, я… меня тошнит кровью. Может, я вовсе не больна чахоткой и это последствия ранения? Если задеты внутренние органы… но отец осматривал меня, он не мог не заметить. А после ранения у меня даже шрамов не осталось.

У: Неужели?

О: Честное слово! Мой отец – волшебник.

У: Или же он смог воспользоваться этой чудесной… Золотой силой, вы говорите? Он же научился её использовать?

О: Насколько мне известно, папа с графом так и не добрались до источника. Мишель написал в дневнике, что Лесная Княжна ослепила графа и едва не убила моего отца. Они выжили просто чудом.

У: Просто чудом… И вас тоже спасло чудо.

О: Судя по всему…

У: При этом вы наверняка не знаете, как именно доктор Остерман вас вылечил?

О: Нет.

У: Что ж… ладно, что произошло после исчезновения Михаила Белорецкого? Как он пропал?

О: После того как Лесная Княжна ослепила графа Ферзена, Мишель пропал без вести. Остался только его дневник. Он оказался у меня, не знаю, кто его подкинул. Я отправила дневник со всеми записями преподавателю Мишеля в Новый Белград. Профессор Афанасьев приезжал сюда, в Курганово, пытался найти Мишеля, но тоже безуспешно. И после… вот, приехали вы. Профессор обещал, что поможет восстановить справедливость и наказать виновных.

У: То есть графа Ферзена и вашего отца доктора Остермана.

О: Да.

У: Вы не должны винить себя, Клара. Вы точно ни в чём не виноваты. Понимаю ваше смятение. Доктор Остерман – ваш родной отец, но он к тому же преступник, который совершал ужасные преступления. И в ваших силах принести погибшим по его вине девушкам покой на том свете. Видит Создатель, несчастные заслужили справедливости.

О: Я знаю. Но он мой папа… это неправильно, но я всё равно люблю его.

У: Это совершенно естественно, что вы любите своего отца. Но это не отменяет того факта, что он преступник. Может, он был хорошим отцом для вас, но при этом он остаётся ужасным человеком. Одно другому не мешает. Вы отвечаете за свои поступки. И с вашей стороны, как благородной девушке, будет правильно помочь найти графа и доктора и заставить их отвечать по закону.

О: Да, да…

У: Вижу, вы устали, но разрешите задам вам ещё пару вопросов. Расскажите, что происходило в Курганово после исчезновения Михаила Белорецкого? Что делали доктор Остерман и граф Ферзен?

О: Я… я болела.

У: Болели? Всё время?

О: Да, меня ранили. А потом… начались эти видения…

У: Какие видения?

О: Ужасные. Кошмарные. Они мучают меня.

У: Клара…

О: За что они мучают меня?.. тут и там… и скрежет. И кровь.

У: Кровь?

О: Ох, да, кровь. Она повсюду.

У: Клара, где вы видели кровь?

О: Сладкая, горячая, такая горячая… ох, её так много. И плачет. Она всегда так жалобно плачет.

У: Кто плачет, Клара?

О: Они всегда плачут. Умоляют. Папа пускает эфир. Чтобы не кричали. А то они так жалобно кричат… просят… я же не хочу этого делать, понимаете?

У: Конечно, понимаю, Клара. Вы не хотите этого.

О: Нет-нет, совсем не хочу. Я хороший человек. Я добрая. Папа говорит: я милое невинное дитя. Я не плохая. Это не моя вина.

У: Что не ваша вина, Клара?

О: Это не моя вина… не моя вина. Не моя вина. Мне так плохо… мне плохо. Я умираю…

У: Клара, в чём вы не виноваты? Что произошло? Что… А-а! Смирнов!

Запись прервана. Допрашиваемую вырвало кровью. Она потеряла сознание. Допрос перенесён на другой день.

3 лютня

2 часа пополудни

Должности с подписями по очереди

ДЕМИД ИВАНОВИЧ ДАВЫДОВ

УСЛАДИН САВВА ТЕРЕНТЬЕВИЧ

ЕВГЕНИЙ ИЛЬИЧ СМИРНОВ

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА

Старшему сыскарю Первого сыскного отдела г. Новый Белград

Усладину Савве Терентьевичу,

От сыскаря Первого сыскного отдела г. Нового Белграда

Давыдова Демида Ивановича

Я, Давыдов Д. И., в ходе проведения допроса проходящей свидетелем по делу о Курганово Клары Остерман использовал бранную речь по причине тяжёлых рабочих условий и большого эмоционального напряжения.

В своём поведении раскаиваюсь и считаю его неподобающим для представителя государственных служб. Впредь обязуюсь вести себя сдержаннее.

Давыдов Д. И.

ИЗ ДНЕВНИКА КЛАРЫ ОСТЕРМАН

Мне стало снова дурно. А я только поверила, что всё же выздоравливаю. Сколько меня не рвало кровью? Дня два? Надежды нет.

Я умру.

Только что ушёл этот мерзкий Давыдов. Он ворвался в мою спальню, когда я уже собиралась готовиться ко сну. Весь день после допроса пролежала, не переодеваясь, на кушетке, не могла прийти в себя. Меня знобило, голова болела, подташнивало. От переживаний я совсем расклеилась. И вдруг снова этот Давыдов. Он бессовестный, ополоумевший самодур!

Без стука он вошёл, сразу с порога начал бросаться обвинениями, которых я даже не понимала. Что-то говорил постоянно про кровь и про Соню, про эксперименты отца. Ещё и припомнил, что я ассистировала папе в лаборатории. Это так, но я же никогда не принимала участия в экспериментах! Помогала проводить операции, пару раз отец брал меня с собой на вскрытие. Я всегда проявляла живой интерес к его работе, много читала научной литературы, которую он выписывал из Лойтурии. Конечно же я хотела помочь! Но никаких чудовищ уж точно не создавала.

И вдруг Давыдов начал обвинять меня в соучастии.

– Я перечитал протокол вашего допроса, господица Клара, – язвительно произнёс он, сверкая злыми глазами, – и знаете, что я заметил? Как вы говорите о крови.

Конечно, я говорю о крови, ведь меня несколько дней рвало ей! Я умираю! Мне всего двадцать один год. Я никогда не была замужем, не выезжала из Курганово. Я даже не целовалась ни разу, и мне – не познавшей жизни, не испытавшей и не изведавшей ничего, кроме четырёх стен графской усадьбы – предстояло умереть от чахотки совсем одной, в одиночестве, брошенной отцом.

Я разрыдалась. Меня снова стошнило, снова кровью, от чего подурнело ещё сильнее. Давыдов стоял надо мной, насмехался, вглядывался в мою кровь, точно надеялся найти там улики против отца и графа. А я рыдала, сидя на полу, не в силах даже вытереть это расползающееся кровавое пятно. Хорошо хоть ковёр не испортила на этот раз.

И только Усладин, которого позвал кто-то из младших чинов, смог отогнать от меня Давыдова и отправил того за доктором. Создатель, молю, пусть доктор приедет скорее. Я умираю. Чувствую, что умираю. Ноги коченеют.

До сих пор слышу шаги за дверью. Темнеет, но я не зажигаю свечу, чтобы они посчитали, будто я сплю. Моя болезнь теперь служит удобным прикрытием от их вмешательства.

В углу по-прежнему стоит собранный саквояж. Несколько раз порывалась разобрать его, но так и не взялась. Во мне всё ещё брезжит надежда на возвращение отца. Разве мог папа бросить меня здесь совсем одну? Он никогда прежде не оставлял меня надолго, даже в прежние времена, когда в Курганово и появиться никого чужого не могло. Я же… он же мой отец. Он не мог оставить меня, словно забытую вещь. Он же любит меня.

Он сделал из меня чудовище. Мишель писал об этом. Мои сны все кричат об этом.

Я жажду крови. Я чую её на своих губах, на языке. Помню, как она стекает горячая солоноватая в горло, как согревает грудь, как…

Создатель! Какие ужасные вещи я пишу. Это точно вовсе не я. Клянусь, не помню, в упор не помню, как написала эти строки в собственном дневнике, точно некто завладел моим телом, заставил взяться за перо и записать эти чудовищные выдумки. Мне и в голову прийти не могло ничего подобного. Конечно, мне по нраву новомодные мистические романы о вампирах, но чтобы поверить в это…

Может ли ранение привести к сумасшествию? А чахотка? Что со мной происходит? Мне страшно. И шорохи. И скрип. И этот проклятый писк. Он затопляет мою спальню.

Я плачу очень тихо, чтобы никто не услышал.

А шорохи подбираются всё ближе.

Меня колотит от холода, едва держу перо в пальцах.

Они здесь. Они всё ближе.

Срочно! Всем постовым отделениям! Разыскивается подозреваемая в убийстве Клара Остерман, девица 21 года. Роста невысокого. Телосложение худощавое. Волосы тёмно-каштановые, глаза карие. Может быть вооружена. При обнаружении задержать и сообщить в Первое отделение.

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА

Главе Первого отделения г. Новый Белград

Волкову Борису Дмитриевичу,

От сыскаря второго ранга Первого отделения г. Нового Белграда

Давыдова Демида Ивановича

Я, Давыдов Д. И., по распоряжению Усладина С. Т. отправился в город Орехово в поисках доктора для Клары Остерман, которая потеряла сознание во время допроса.

В Орехово доктора долго не мог найти, в связи с чем задержался до позднего вечера. Доктор, как мне объяснили, навещал сложных больных. Вернулся он поздно, не один, а со столичным профессором, который настоял, что тоже желает отправиться в Курганово. Мешать в этом намерении не стал.

По возвращении в Курганово, т. е. утром следующего дня мы обнаружили всех сотрудников Первого отделения убитыми особо жестоким способом. Как и в предыдущих случаях с крепостными, найденными в деревнях, тела обескровлены, но помимо этого тела до неузнаваемости обезображены укусами крыс, которые были кем-то натравлены в неестественном количестве.

Клара Остерман пропала. Её следов, ни живой, ни мёртвой не обнаружено.

Прошу немедленно объявить её в розыск и прислать мне подкрепление. Оставляю Е. Смирнова в Курганово для решения рабочих задач и срочно выезжаю в Новый Белград для дальнейшего расследования.

Д. И. Давыдов 4 лютня 1227 г.

ИЗ ДНЕВНИКА ДЕМИДА ДАВЫДОВА

4 лютня

Я привык излагать свои мысли в блокноте кратко и по списку. Обычно все детали записывает Смирнов. Но теперь считаю необходимым вести записи подробно, с некоторой даже дотошностью и передачей чувственной окраски, чтобы в случае необходимости те, кто найдёт мой дневник, смогли использовать его в деле.

Что ж, коллега, прошу прощения, но вести дневник мне непривычно, поэтому могу поначалу делать это не очень умело и размыто, а где-то напротив излишне подробно. На всё нужна практика, да и я не писатель, ремесло моё в другом.

С чего бы правильно начать.

Сегодня 4 лютня.

Я вернулся из Орехово после обеда, в четвертом часу. Сейчас нахожусь в усадьбе Курганово, на первом этаже хозяйского дома в окружении профессора Императорского университете Афанасьева и иноземца доктора Бернарда Шелли, его спутника.

Хах, опыт чтения протоколов сказывается. Как пишут в дневниках? Ну, если исключите страдания из-за разбитого сердца, сопли и прочую чепуху?

Дорогой дневник, я люблю графиню Анну, но она не обращает на меня внимания. Буду стреляться с её любовником и умру в страшных муках.

Наверное, нужно добавить своих мыслей, эмоций. Но не таких, конечно.

Что я чувствую?

Я хочу шею свернуть этой маленькой гадине Остерман.

Я знал, что девчонка лишь притворяется слабой и немощной. Такие невинные глазки строила, ну просто овечка. Волк в овечьей шкуре!

Пока все теории мои кажутся безумными, но, если найду остальные записи Остермана, может, это окажется не лишённым смысла. Пусть пока доказательств нет, но я готов поклясться, что за всеми убийствами в Курганово или хотя бы частью из них стоит эта Клара Остерман.

И мой новый знакомый Афанасьев, пусть и не напрямую, но подтверждает эти опасения.

Так, надо рассказать по порядку.

Всё началось, когда Усладин закончил допрос Остерман. Её вынесли на руках без сознания. Сказали, она начала бредить и её вправду стошнило кровью. Видел следы в кабинете. Такого у чахоточных не бывает. Слишком много крови. Любой человек давно умер бы, если бы его так обильно рвало кровью, а судя по словам Остерман, с ней это случилось не впервые.

Попросил протокол допроса, перечитал нашу с ней беседу. И, чтоб меня леший побрал, она буквально призналась, что помогала своему отцу. Девчонка может притворствовать и разыгрывать из себя жертву обстоятельств, но она далеко не так проста. Много ли юных девиц, которые вообще решатся присутствовать при операции, не говоря уже про ассистирование хирургу?

Готов поспорить, она с самого начала прекрасно знала об экспериментах отца, а потом влюбилась в этого Белорецкого. Может, он пообещал ей что-то? Нашептал романтичной ерунды, очаровал, и девица предала родного отца ради возможности выскочить замуж? Женщины и так не слишком умны от природы, а уж от чувств вовсе теряют голову.

Так или иначе, Остерман куда лучше осведомлена о делах отца, чем кажется на первый взгляд. Она не боится крови, умеет держать в руках скальпель и сведуща в анатомии и хирургии. А милое личико и эти огромные оленьи глазки придают ей совершенно невинный вид. Мужчины на такое падки. Ох, я болею. Ох, я умираю. Помогите-спасите. Столько лицемерия и жеманства, что блевать охота.

Итак, меня со Смирновым отправили за врачом в Орехово. К счастью, до самого города Смирнов со мной почти не разговаривал. Только в начале попытался обсудить Остерман и сказал, что она похожа на лунатика, такая бледная и странная. Что, если она и вправду страдает сомнамбулизмом? Это объяснило бы её плаксивость, некую слабость (или, скорее, раздражительность и нервозность) ума, странные шорохи в спальне. Несколько ночей я вызывался сторожить под дверью её комнаты, во-первых, потому что не доверяю другим, во-вторых, потому что надеялся поймать её на попытке побега или подкараулить самого доктора Остермана. С трудом верится, что он оставил любимую дочь насовсем. Скорее всего, он попытается или уже смог с ней связаться, минуя нас.

Выйти из спальни ночью Клара не пыталась, к её комнате снаружи тоже никто не приближался, но из-за двери постоянно доносились шорохи и голоса. Причём, несмотря на то что я никогда не замечал за собой галлюцинаций (даже в самых расшатанных своих состояниях), готов поклясться, что голоса эти были не только женские.

Я встречал пару раз умалишённых. Некоторые из них, особенно те, что верят, будто в них обитает больше одной души, порой пытались вполне правдоподобно имитировать чужие голоса, но никогда ни один из них не мог издать звуков настолько для них от природы не естественных.

И между тем готов поклясться, что по ночам в спальне Клары Остерман не раз звучал мужской голос, но, когда я пытался подглядеть через замочную скважину, не заметил ничего, кроме её мечущегося из угла в угол силуэта.

Клара Остерман слишком хилая и тщедушная, чтобы изобразить такой голос. И слишком маленькая и слабенькая, чтобы убить кого-либо, а между тем в Курганово и Заречье всё завалено трупами.

В Орехово мы не нашли местного доктора, он уехал в деревню и, как нам сказали, вернётся не скоро. В округе подозрение на эпидемию неизвестной болезни, и доктор планировал задержаться на несколько дней.

Но нам неожиданно повезло встретить иностранного доктора, который по удивительному (ни разу не удивительному, но я упорно подыгрывал им поначалу) стечению обстоятельств как раз направлялся в Великолесье.

Итак, назад мы возвращались уже с профессором Афанасьевым и доктором Шелли. Оба – личности интригующие, которых никак не ожидаешь встретить в глуши, подобной Курганово.

Афанасьева я узнал сразу. Это он написал заявление в Первое отделение на Ферзена, и это о нём Остерман и Белорецкий рассказывали в своих записях. Профессор преподавал пропавшему без вести Белорецкому. Видимо, на его поиски он и едет. Клара говорила, что прошлый его приезд оказался безуспешным.

Мне было интересно понаблюдать за ними со стороны, не выдавая себя, поэтому я не спешил представляться сыскарем.

Профессор оказался человеком степенным, на первый взгляд добродушным, очень интеллигентным, ровно таким, каким представляешь себе университетского преподавателя. Он с самого начала, когда подошёл и спросил, не подвезём ли мы его до Камешка (это усадьба по соседству с Курганово), выглядел обеспокоенным, даже встревоженным. Вещей у него с собой почти нет, только небольшой полупустой саквояж.

Доктор Бернард Шелли из Брюфомора – лицо в этом деле новое, незнакомое. Афанасьев рассказал уклончиво, что они познакомились с Шелли в Новом Белграде, доктора спасли с корабля, застрявшего во льдах Океана Ледяных духов. Там он путешествовал с научной экспедицией. Почти весь экипаж погиб, и выжил едва ли не один-единственный доктор.

– Я свалиться профессор на голову! Прямо на голову! – повторил Шелли несколько раз, безудержно хихикая. Видимо, ему очень понравилось это ратиславское выражение. Не помню, есть ли близкое по значению выражение в брюфоморском языке.

Афанасьев и Шелли утверждают, что навещают в Камушке старых друзей, но очевидно, что они приехали на поиски Белорецкого. Если заинтересованность Афанасьева понятна, то намерения Шелли остаются неясны.

Я успел шепнуть Смирнову, чтобы он молчал о нашей работе. К счастью, мы оба надели шубы, найденные в Курганово в хозяйских вещах. Наша форма хороша для столицы, но не спасёт от мороза в долгом пути. В общем, поначалу мы не вызывали подозрений и ничем не выдавали своей профессии, поэтому можно было попробовать разболтать наших новых спутников.

Но Афанасьев будто бы что-то заподозрил и начал нас расспрашивать.

– Вы впервые в Великолесье? – спросил он, стоило нашим саням отъехать от Орехово.

– По нам так заметно? – вопросом на вопрос ответил я.

– Вы не знали, где искать доктора Дериглазова, – улыбнулся Афанасьев весьма добродушно. – Местные вызывают его, когда больничный врач занят. Пусть я бывал в этих краях всего однажды, но уже успел с ним познакомиться. В прошлый приезд меня мучили головные боли.

– То есть вы, доктор Шелли, не местный доктор?

– Ай? Нетъ, нетъ, – замотал головой брюфоморец. – Я есть в экспедишьон. Мы изучать льды.

– Изучаете лёд? В стакане уйджи? – попытался пошутить я.

Если и есть за что уважать брюфоморцев, так это за их напитки. За всё остальное хочется плюнуть им в лицо. Пираты есть пираты, пусть они и разбогатели, нацепили дорогие костюмы и важный вид, но суть их не изменилась. Как предки грабили западное побережье, так и потомки их продолжают обкрадывать целые народы. Не может ли доктор принадлежать к Историческому обществу Думнорга?

Доктора моя шутка повеселила, и он сразу стал чуть разговорчивее. Понимать его сложно. Он говорит на жуткой смеси ратиславского, лойтурского и брюфоморского. Признаю, мой брюфоморский весьма плох. Матушка по настоянию деда наняла лойтурского и литторского гувернёров, которые обучили меня своим родным языкам (а также троутоскому), но вот с брюфюморским, который пытался объяснить мне господин Дроссельмейер, так и не задалось. Зато я знаю парочку ругательных стишков (опять же, от господина Дроссельмейера. Хороший был малый, особенно когда выпивал. Жаль, что мучился от собственных бесов. Они его и сожрали. Ну, они, бутылка и чахотка).

Стишки мои весьма развеселили доктора, и он стал ещё разговорчивее.

В Новый Белград Шелли прибыл недавно в составе экспедиции с островов. Зачем и как они изучали Океан Ледяных Душ и каким попутным ветром их занесло в столицу, так и осталось непонятным. С Афанасьевым, если верить обоим, их свёл интерес к фольклору.

– Вы, доктор, тоже изучаете фольклор? – удивился я.

– Да, доктор Шелли, – поспешил ответить за него Афанасьев, – большой знаток мифологии разных стран. Сами понимаете, когда живёшь на Брюфоморе, иначе и нельзя.

Об островах говорят столько всего, что поверить во все эти небылицы образованному человеку просто сложно. Я видел в княжеском Белградском музее редкостей много любопытных существ, но, в отличие от большинства посетителей, и, опять же, благодаря господину Дроссельмейеру, познакомился со старым экскурсоводом.

Иван Демидович сразу проникся ко мне симпатией благодаря нашим зеркальным именам. Он разрешал без билета навещать выставку, даже закрытые залы, и показал, как все эти диковинки якобы из-за моря мастерят буквально в подвале музея. Я видел, как младенцу пришивают поросячий пятачок, а взрослому мужчине – чешую и рога. Мастера, лепившие этих диковинных уродцев, пили чистый спирт. Видимо, только так и получается выдержать такую работёнку. И, наверное, только оставаясь мертвецки пьяным, можно придумать что-то настолько уродливое и странное. А потом они всё это заливают формалином, помещают в стеклянные сосуды и подписывают сложными заумными словами на троутоском, выдавая или за мутантов, или за данийцев.

Мерзкое зрелище, зато теперь точно могу выдержать вид любого, даже самое преотвратного места преступления. Удивить меня сложно. Впрочем, благодаря Ивану Демидовичу мне и поручили дело Ферзена. Отличить настоящих чудищ и мутантов от поделок из музея не каждый сможет. Большинство неспособны преодолеть отвращение, чтобы обратить внимание на детали. Волков же знает о моем опыте, верит, что я не сделаю всё тяп-ляп, лишь бы побыстрее развидеть это. Он надеялся, я привезу несколько образцов экспериментов Остермана в Белград, только мы до сих пор ничего не обнаружили. Доктор и граф всё уничтожили. Если, конечно, эти существа и вправду существовали. Не стоит исключать вероятность, что Белорецкий – судя по записям, он юноша нежный, впечатлительный и с богатым воображением. А ещё с больной головой – всё придумал. И если это так, то все опыты Остермана не увенчались успехом, и это такие же музейные уродцы, не пригодные к жизни.

Но Шелли будто бы не на шутку заинтригован Великолесскими сказками о леших и водяных.

– Я верить, это существа одна природа, – заявил он.

Я уточнил, не имеет ли он в виду жителей Драконьих островов.

– Да-да, их самих, – сказал он на ломаном ратиславском. Как я уже упоминал выше, говорит он на жуткой смеси из нескольких языков, поэтому передать его манеру речи на письме – настоящая головоломка. Лучше буду записывать основную суть. Я не писатель какой-нибудь, хотя, пожалуй, мог бы написать однажды целую книгу о своей деятельности как сыскаря. А, может, и вправду в отставке на старости и напишу. Буду сидеть, потягивать уйджи, греть под пледом старые кости и ностальгировать по былым временам.

Если Шелли и вправду доктор и родом из Думнорга, он, так или иначе, должен хоть отдалённо разбираться в данийцах. Этого могло хватить, чтобы Афанасьев попросил того заняться мутантами Остермана.

Если верить дневникам и записям, у себя в лаборатории Остерман создавал таких же уродцев, что и наши мастера в Музее редкостей, за тем исключением, что порождения его больного воображения всё же не застывали замертво в формалине, а дышали и ходили, а некоторые даже говорили.

А пропавший Белорецкий и вовсе утверждал, что сам доктор Остерман приобрёл подобные чудовищные свойства. Кажется, он описывал, что глаза доктора стали красными и звериными. Впрочем, Клара ни о чём таком не упоминала. Она будто вовсе не заметила никаких перемен в отце. Значит, один из них врёт. Вопрос, о чём? Есть ли хоть толика правды в их словах, и кому можно верить?

Или же Белорецкий не зря сомневался в своём здравом разуме, и он просто лишился ума и всё придумал.

Методом же исключения можно сказать, что в словах Белорецкого чуть больше правды. Это он пропал без вести, это его пытались убить граф с доктором. А вот у лицемерной Клары Остерман вполне есть основания лгать. Она отчаянно защищает любимого папеньку и собственную крысиную шкурку.

Крысы. Твою ж мать. Грёбаные крысы.

Ладно, рассказываю дальше по порядку.

Итак, пытаясь выведать больше подробностей о занятии доктора Шелли (узнал я немного, он называет себя просто корабельным доктором), я проболтал всю оставшуюся дорогу с нашими новыми спутниками.

– А для кого вы искали доктора? – уточнил Афанасьев. – Вы же из Курганово?

Он явно сразу нас заподозрил.

– Оттуда. Юной воспитаннице графа стало нехорошо. Чем-то приболела.

– Разве её отец не доктор?

Афанасьев осторожный. Ничего напрямую сразу не выдаёт. А на вид кажется таким простодушным старичком.

– Доктор Остерман в отъезде.

– Надолго он уехал?

Ответил, что не знаю. И ни словом не соврал.

– Но с графом у нас получится встретиться?

– Он тоже в отъезде, – сказал я.

И Афанасьев едва смог сдержать радость. Зачем ему в Курганово? Несмотря на то что профессор не в списке подозреваемых, всё же раскрывать перед ним все подробности я не спешил. Хотелось понаблюдать со стороны, пользуясь своим инкогнито.

– Как хорошо, что доктору Шелли по пути, – будто бы невзначай сказал Афанасьев. – Уверен, он сможет помочь бедняжке Кларе.

– Вы с ней знакомы?

– Постольку-поскольку.

– Потолку-потолку? – переспросил Шелли, чем вызвал наш общий смех и сменил тему разговора.

В общем, всё шло весьма неплохо до момента возвращения в Курганово.

И Афанасьев сразу подметил, что в усадьбе пугающе тихо.

– Даже конюха нет, – заметил он удивлённо.

До недавнего времени Курганово славилось как одно из самых богатых поместий Империи. И вот, часть зданий сгорела в чудовищном пожаре, хозяева исчезли, а крепостные…

Хм, мне начинает нравиться вести дневник. Строчу и строчу, а тем временем свеча уже наполовину прогорела.

Итак. Мы вернулись в Курганово. И даже учитывая все обстоятельства, изложенные в протоколе осмотра места преступления номер № 14 [2], выглядело место слишком безлюдно. Даже мы со Смирновым, зная все обстоятельства, почуяли неладное.

Дверь едва получилось открыть. Пришлось толкать – что-то навалилось с другой стороны.

И как только мы едва протиснулись внутрь, в холле на первом этаже раздался оглушительный писк.

Крысы были повсюду!

В сумраке холла мы и не сразу сообразили, что это такое. Весь пол выглядел тёмно-серым, как вдруг ожил, зашевелился и хлынул в разные стороны. Это были самые настоящие, чтоб их, крысы, и было их столько, что я за всю свою жизнь раньше не видел. Не десятки даже, а сотни, точно их собрали со всей округи. Они запищали и кинулись прочь, исчезая в коридоре и проталкиваясь под мебель, в незаметные прежде щели, за шторы и под столы. В одно мгновение их почти не осталось, и если бы я один это видел, то всерьёз усомнился бы в собственной вменяемости. К счастью, у меня есть свидетели.

Мы – четверо взрослых мужчин – ринулись в стороны, опасаясь попасться по пути этим тварям. Смирнов вскрикнул, указывая рукой, но я и сам заметил раньше него.

Стоило крысам броситься врассыпную, как из-под их тел показалось уже другое тело. То самое, что подпирало дверь.

Усладина мы узнали только по сохранившимся именным золотым часам. Их твари сожрать не успели. Сомневаюсь, что не смогли. Удивляюсь, что они весь дом не обглодали.

Всё остальное – в протоколе доктора Шелли. Он любезно согласился засвидетельствовать смерть Усладина и всех остальных.

Все в Курганово мертвы. Все. Только тело Клары Остерман не обнаружено. Её нигде нет ни живой, ни мёртвой.

Пусть доказательств нет, да и всё это может показаться бредом, но готов поклясться, что за всем этим стоит девчонка.

5 лютня

Уже поздняя ночь. Отправил Смирнова в Орехово на почту. Сами ждём подкрепления. К счастью, гобеленная гостиная, в которой мы проводили все предыдущие ночи, осталась почти нетронутой, не считая крысиного помёта. Но тут хотя бы никого не загрызли.

Мы плотно закрыли двери и заткнули все щели, свет гасить не стали и решили дежурить по очереди. Сейчас и до трёх часов как раз моя смена. Вот пишу, чтобы не заснуть. Раньше не понимал людей, которые ведут дневники, а теперь пожалуйста, сам строчу, и будто в голове проясняется.

Итак, по возвращении в Курганово, уже не было смысла скрывать от Афанасьева и Шелли, что мы со Смирновым из Первого отделения. Тем более, они согласились с нами сотрудничать.

Половину оставшегося дня осматривали мёртвых, наводили порядок и искали Клару. Её нигде нет. И, кстати, только в её спальне не нашлось следов крыс. Только помёт, но мебель и одежда целы, все вещи в порядке. Пропал один лишь саквояж (я подмечал, что он стоял на одном месте все эти дни).

Остерман сбежала, и в этом нет никаких сомнений.

Какого лешего произошло в этом доме, пока нас со Смирновым не было?

Всю ночь воют волки. Не то чтобы я считал себя суеверным или пугливым, но сегодня даже мне не по себе после увиденного.

Хотелось бы поскорее (если вообще получится) забыть обгрызенное лицо Усладина. Эх, вредный старик. Вот вроде бы ужасно раздражал всегда своими придирками, а теперь, когда его нет, я готов хоть каждый день писать объяснительные записки, лишь бы он оставался доволен, сидел сейчас рядом со мной у камина и отчитывал за ругань и нарушение устава.

Настроение в усадьбе удручающее. Доктор Шелли и вовсе пребывает в состоянии пугающем. Очень чувствительной натурой оказался этот иноземец, а вроде доктор, должен быть привычен ко всяким зрелищам.

Не отрицаю, я тоже впечатлился. За свои годы многое видел, но такого – нет.

Доктор с удивлением отметил, что у всех погибших сильная кровопотеря. Это ввело его в замешательство. Смирнов составил протокол под его диктовку (Афанасьев помогал переводить). Протокол я распорядился сразу же отправить Волкову вместе с другими документами. Опасаюсь об их сохранности.

Вечером собрали остатки пищи, уцелевшей после крысиного нашествия, засели в гобеленной гостиной, но аппетита ни у кого особо не было.

Афанасьев долго писал. Он уже знает, кто такие мы со Смирновым, поэтому не скрывает больше своей личной заинтересованности в деле. Он признался, что вернулся не столько ради поисков Белорецкого, сколько ради Клары. Профессор беспокоится за её безопасность, ведь девчонка осталась с опасными преступниками совсем одна.

Вот уже не знаю, кого стоит больше опасаться.

– Получается, это вам мы с моими студентами отправляли письма? – спросил Афанасьев меня во время ужина.

– Не напрямую мне, но в итоге да, мне поручили заняться этим делом, – признал я.

– То есть вы в курсе всех ужасных подробностей случившегося в Курганово?

Надо сказать, несмотря на то что я обычно не придаю событиям и словам никакого мистического значения, на этот раз даже меня проняла инфернальная атмосфера усадьбы. Мы – чужаки, вторгшиеся в чужой дом, – сидели в пустой усадьбе, где столь жестоко убили моих коллег, а за стенами то и дело скрежетали мыши. В камине горел огонь (граф Ферзен, насколько известно, большой поклонник лойтурской моды, да и сам по происхождению выходец из древнего лойтурского рода, поэтому Курганово его полно портретов аристократов, старинных украшений и книг. Вот и в гостиной камин вместо печки). За окном в эту ночь выли волки, а им подпевала метель. Надеюсь, Смирнов успел добраться до какой-нибудь деревни, прежде чем попасть в самое ненастье.

Так вот. Всё в усадьбе способствовало нагнетанию мрачного настроения. Профессор сидел спиной к камину, и лицо его было тяжело разглядеть в свете нескольких свечей, поэтому даже добродушный Афанасьев со своими соломенными усами вдруг приобрёл вид подозрительный и даже немного пугающий.

Теперь, не скрываясь, мы смогли честно и прямо обсудить всё, что случилось в Курганово: исчезновение Михаила Белорецкого, множественные смерти крепостных, пожар в лаборатории и, конечно, же гибель всех моих коллег.

Афанасьев, впрочем, знал немногим больше меня.

– Я, как и вы, Демид Иванович, узнал обо всём из письма Клары. Она прислала дневник Михаила мне, его учителю, и я, прочитав его, немедленно приехал сюда, в Курганово, надеясь найти своего студента.

– У вас были хоть какие-то зацепки?

Афанасьев помотал головой, но вдруг как-то засомневался, открыл рот несколько раз, не решаясь сказать:

– Вы верите в чудовищ, господин Давыдов?

Вопрос его, надо признать, заставил меня усмехнуться.

– Вы про небылицы, которые записывал Белорецкий? Он же фольклорист, это его работа.

– Это и моя работа, Демид Иванович, – очень серьёзно произнёс профессор. – Именно я научный руководитель Белорецкого. Мы с Михаилом знакомы со дня, когда он поступил в Университет, я сам принимал у него вступительные экзамены. Михаил – чудесный юноша, но очень ранимый и чувствительный. Он и вправду всегда воспринимал мир очень… тонко. И всё же… это была не первая его фольклорная практика.

– Что вы имеете в виду?

– Михаил уже не раз ездил по деревням, собирал сказки и былички, записывал их. Мы обсуждали его экспедиции, он охотно делился всеми подробностями. И да, он обладает очень богатым воображением, но точно не душевнобольной и умеет отличать выдумку от реальности.

– Вы же читали его дневник? – уже с некоторым сомнением, которое из-за усталости не получилось скрыть, уточнил я.

– Конечно.

– А в его дневнике сплошные волки-оборотни, ведьмы, вештицы, опыты над людьми…

– Именно, – подтвердил совершенно невозмутимо Афанасьев, и я ощутил толику разочарования.

– Послушайте, Фёдор Николаевич, вы же учёный…

Настолько, насколько фольклористику можно назвать наукой, конечно.

– …Человек образованный. Вы не можете верить, что всё это происходило по-настоящему.

– А вы можете поверить, что сотни крыс загрызли насмерть несколько сотрудников Первого отделения?

Шелли усмехнулся с покрякиванием, и я впервые за долгое время вспомнил про него. Мне казалось, иноземец давно выпал из беседы из-за своего скудного знания ратиславского языка, но, оказывается, он внимательно нас слушал всё это время.

– Признаю, – сказал я, – случай с крысами даже меня поразил. Никогда не слышал о таком. Может, в Века Тени что-то подобное и было возможно…

– Всё возможно, – произнёс доктор Шелли.

Это прозвучало настолько неожиданно и загадочно, что я замешкался.

– Что возможно?

– Всё, – улыбнулся доктор Шелли, сверкая в полумраке стёклышками очков.

Если профессор – крепкий, коренастый, весьма мужественный, пусть и добродушный на вид человек, то доктор – его полная противоположность. Щуплый, темноволосый, с длинными тонкими, точно паучьи лапки, пальцами и широкой белозубой улыбкой рептилии. И глаза за стёклышками очков-полумесяцев, даже когда он в хорошем настроении, остаются холодными, совершенно равнодушными.

Наверное, этим двум нравилось забавляться надо мной, потому что я от их загадочности начал раздражаться и потребовал выражаться конкретнее.

– Вы видеть их? – спросил Шелли.

– Кого?

– Мутант доктор Остерман?

Мы прибыли в Курганово спустя несколько седмиц после описываемых в дневниках событий. У Ферзена была уйма времени, чтобы скрыть все улики. Даже вход в лабораторию оказался завален настолько плотно, что мы не смогли пробраться внутрь. Пытались найти рабочих, но Стрельцовы (это хозяева соседнего поместья) отказались отправлять своих людей в «это Создателем проклятое место», а все крепостные Ферзена разбежались или мертвы. Мы ждём со дня на день подкрепления из Златоборска.

Кратко описал сложившуюся ситуацию своим новым знакомым.

– Конечно, – понимающе закивал Афанасьев. – Вряд ли доктор Остерман настолько глуп, чтобы оставлять после себя улики. Если что-то и осталось после пожара, он увёз это подальше от Курганово, в надёжное место.

– И оставить Клара? – усомнился Шелли.

– А при чём тут Клара?

– Клара, – вздохнул с неподдельной печалью Афанасьев. – Чудесная милая девушка. Насколько хорошо вы успели узнать её?

Успел, но вот не нахожу её ни милой, ни чудесной. Лицемерная лживая манипуляторша. Как она ловко юлила, уходя от вопросов. Говорить об этом очарованному девицей профессору я не стал, потому что ожидал, что тот встанет на её защиту, но он меня удивил:

– Клара опасна, – неожиданно произнёс Афанасьев. – И для себя самой, и для окружающих.

– В каком плане?

– Вы же читали дневники Белорецкого?

– Конечно. Сколько раз можно повторять?

– Значит, вы знаете, что Клара – вештица?

Белорецкий и о таком писал.

– Хотите сказать, что Клара на самом деле ведьма?

– Не ведма, – вставил Шелли, наклоняясь вперёд. Он уткнулся локтями в колени и переплёл между собой длиннющие жутковатые пальцы. – Мутант.

Честно, я пытался сдержать смех. Но после всех событий минувшего дня, это было уже едва ли возможно. И в этом безумном диком доме, полном крыс-людоедов, трупов и загадок, я расхохотался посреди ночи так громко, что даже воя волков на короткое время не стало слышно в нашей забаррикадированной гостиной.

– Мутант? – повторил я. – Доктор, вы это серьёзно?.. Профессор?

Но они, оказывается, совершенно не шутили.

– Раз вы читали дневник Мишеля, – сказал Афанасьев, – то должны помнить, что он рассказывал о вештицах. Это люди, которые приобрели колдовской дар в силу инородного вмешательства.

– Инвазивное… ве… вед… тык, – Шелли ткнул себе пальцем в руку, изображая иглу шприца, введённую в вену, – Золотой сила. – И он взмахнул рукой, точно фокусник из уличного балагана, сотворивший заклинание.

– Что?

– Про Золотую силу вы слышать?

– Её изучал граф Ферзен. Якобы источник находится в Великом лесу. Это какое-то… явление природы?

– Ископаемое! – воскликнул Афанасьев так громко и восторженно, точно ждал этого весь вечер. – Понимаете, Демид Иванович, магия – это не вспышка – взрыв – и кролик появляется из шляпы. Магия существует на самом деле. Она живая, настоящая, её можно потрогать руками.

– И это называться Золотая сила, – добавил Шелли. – Aurea potentia на языке мёртвых. А на языке Исток… о… я бы желать это произносить правильно, но даже бояться, – он наклонился ещё ближе, почти впритык к моему лицу, – кто знать, что случиться, если ошибаться? Кто знать, как сильно оскорбить это боги?

– Язык Истока? Боги? Доктор, вы о чём?

На самом деле хотелось спросить, в своём ли он уме.

– Мы здесь, в Великолесье, почти так же близки к боги, как дома, – и он расплылся в широкой полоумной улыбке. – Вы напугаться, детектив?

– Чего я должен напугаться?

– Боги.

– Я не верю в богов.

– Даже в Создателя?

– Даже в Аберу-Окиа.

– Зря, – прошептал с наслаждением серийного убийцы, что четвертует свою жертву, Шелли. – Вы поверить во всё, детектив, если послушать нас.

Он откинулся на спинку кресла, созерцая меня с каким-то триумфальным превосходством.

– Господин Давыдов, – произнёс Шелли неожиданно чётко и даже чисто, – если вы хотите найти доктор Остерман, то должны найти Клара. А чтобы найти Клара, вы должны поверить в чудовищ-щ-щ. В мутант!

– И для этого, Демид Иванович, – добавил Афанасьев, – предлагаю вам отправиться вместе с нами в Новый Белград. Вы должны увидеть всё своими глазами, чтобы поверить.

– Но вы же хотели найти Клару, – напомнил я. – И помочь ей.

– Думаю, теперь Клару стоит искать там, где будет её отец.

– А где же он будет?

Афанасьев нахмурился ещё сильнее.

– Если я правильно всё понимаю, то где-то в Новом Белграде в местах, куда не так легко попасть.

– Это где же?

– В императорском дворце, например. Точно в высшем обществе, куда вхож граф Ферзен.

Они знают куда больше, чем говорят, и мне придётся довериться им. На время. Выезжаю в столицу.

Ничего не понимаю пока что, но догадок много.

Пришло письмо на имя К. Остерман. Если она куда и отправится, так это к своему другу в Новый Белград, что подтверждает теорию Афанасьева. Я оставляю Курганово на местного сыскаря, передал ему дела и велел Смирнову связаться с Волковым.

Медлить больше нельзя. У Остерман почти два дня форы.

Что ж… раз цель у нас с Афанасьевым одна – найти Густава Остермана и его дочь – значит, есть смысл объединить усилия.

Всё слишком удачно совпало. Подозрительно удачно.

Выезжаем в Златоборск.

Кому: Клара Остерман

Куда: Великолесье, деревня Заречье или округа

От кого: Алексей Оленев

Откуда: Новый Белград, ул. Снежная, д. 15

Клара,

дорогой мой ни разу не виданный друг, мы все, включая Александра и Фёдора Николаевича, ужасно за вас переживаем. От вас давно нет вестей. Мы отправляли письма, но так и не получили ни одного ответа.

Фёдор Николаевич нашёл доктора Шелли, который может вам помочь. Они отправляются завтра в дорогу. Думаю, письмо дойдёт до вас чуть раньше. Клара, если вы сейчас в отчаянии или в беде, не теряйте надежду. Вы не одна.

К сожалению, не могу поехать с профессором, но мысленно с вами. Если вдруг понадобится друг в Новом Белграде, мой адрес вам известен, а двери дома всегда для вас открыты.

С поддержкой,

Алексей Оленев

Кому: Алексей Оленев

Куда: Новый Белград, ул. Снежная, д. 15

От кого: Николай Стрельцов

Откуда: Великолесье, Златоборская губерния, усадьба Камушек

Алексей,

Вам пишет Николай Стрельцов, друг Клары Остерман, которая ведёт с вами переписку по поводу исчезновения Михаила Белорецкого.

На днях в усадьбу, очевидно, для расследования случившегося (о чём вам хорошо известно) прибыли сыскари из Нового Белграда, и с тех пор я не видел Клару. У меня даже нет уверенности, что она до сих пор находится в Курганово и вообще в целости и сохранности.

Сыскари, оккупировавшие Курганово, не отвечают на мои вопросы и отказывают во встрече. Голова округа вовсе не желает со мной говорить. Он до дрожи боится столичных властей.

К сожалению, у моей семьи мало влияния. Не знаю, к кому обратиться за помощью. В отчаянии я вспомнил о Вас. Насколько мне известно, именно Вы помогли возбудить расследование против графа Ферзена. Если существует какая-то возможность связаться с Кларой или хотя бы просто узнать о её благополучии, прошу, помогите!

P. S. Уже собрался отправить письмо, когда у самого здания почты увидел листовку с именем Клары. Она объявлена в розыск! Как какая-то преступница. С одной стороны, готов броситься на поиски, чтобы скорее найти её, с другой – не хочу способствовать её поимке властями. Что бы ни побудило Клару сбежать, знаю точно, она ни в чём не виновна. Клара – честная благородная девушка, лучший человек из всех, кто мне знаком, и я не сомневаюсь, что это просто одно огромное недоразумение.

В любом случае очень переживаю за безопасность Клары. Жду ответа, хотя, честно, сам не понимаю, какой помощи могу ждать.

Не знаю, что буду делать.

Н. Р. Стрельцов

ИЗ ДНЕВНИКА КЛАРЫ ОСТЕРМАН

Несколько дней спустя

Я свободна!

Этот страшный затянувшийся сон, наконец, прерван.

Он появился во мраке, развеял кошмар. Я даже совсем не испугалась, когда в собственной спальне услышала чужой голос. Да и голос вовсе не был для меня чужим. Не раз он разговаривал со мной во сне, когда мы танцевали под звон хрустальных люстр и пение зимних звёзд.

– Клара, – позвал он.

И пусть я сразу узнала его – из своих снов, – а всё равно точно увидела впервые, хотя мы же уже встречались.

– Вы, – оробев, только и смогла произнести я.

– Я, – улыбнулся он.

У него чарующая улыбка. Очень… ох, неловко писать такое, это отдаёт пошлостью любовных романов, но нет слов, что лучше подойдут. Чувственные. Его губы и его улыбка очень чувственные.

Как бы описать, чтобы не обмануть бумагу, ведь образ его столь… и вправду литературный. Наверное, Николя пожурил бы меня за романтизацию, сказал бы, я придаю ему слишком много мрачного чарующего флёра, но ведь мой принц, точнее, барон, и вправду словно сошёл со страниц приключенческих книг о замках эпохи Теней, погонях, перестрелках, сражениях на мечах, о балах, тайных письмах, страстных признаниях и встречах утайкой… я не придумываю и не приукрашиваю! Правда-правда! Мне и самой не верится, что такой человек существует, что он из крови и плоти и что он рядом со мной.

Даже внешность его словно нарочно придумана Создателем, чтобы писать портреты, которые покажут в лучших галереях мира!

Что внешность?! Имя – само имя моего дорогого друга – с рождения наделено особой силой.

Итак, моего нового-старого, точно в прошлой жизни встреченного друга зовут барон Теодор Генрих Карнштейн. Он, кстати, так и сказал, что встреча наша предопределена самой судьбой, и, наверное, мы встречались в прошлых воплощениях, потому что он, пусть и видит меня впервые, но тоже чувствует своей душой, точно мы всегда были вместе.

Сердце оглушительно громко бьётся в груди, и в голове жуткий кавардак. Нужно умыться, привести себя и мысли в порядок.

Итак, начну с самого начала, там, где оборвала своё повествование. В моей одинокой, пропитанной печалью и отчаянием спальне, где я теряла разум и надежду.

Честное слово, я почти поверила, что сошла с ума. Возможно, так оно бы и случилось, если бы не мой дорогой Тео. Он разрешил называть его просто Тео, так зовут его родные и близкие друзья. А мы с ним стали друзьями с самой первой встречи или ещё до неё, с прошлых воплощений. Ведь это судьба, как он и сказал, а я не могу не верить тому, что он говорит, хотя это совершенно безрассудно и глупо, а я никогда не слыла ни безрассудной, ни глупой, но если вы услышите всю историю, то поймёте, что иначе и быть не могло.

Итак, наша встреча произошла в моей спальне. Я пришла в себя, точно вынырнула из жуткого кошмарного сна. Там, в клокочущей тьме комнаты будто ожили стены. Тени, словно волны ледяного океана в бурю, перекатывались, шурша. Дом раскачивался и скрежетал, как если бы готовился вот-вот обрушиться, обвалив крышу прямо нам на головы.

В голове гудело, и голод, жуткий оглушающий голод схватил меня за горло и не позволял сделать ни вдоха…

Я сидела, оцепенев, умоляя (кого я могла умолять, кого просить? Создателя? Папу? Мишеля?) о помощи. Никто не услышал меня. Никто не мог услышать, а может, и не желал. И вдруг жуткое, поглощающее целиком осознание настигло меня: я никогда никому и не была нужна. Ни папе, целиком отдавшему себя работе, ни матери, сдавшейся перед ликом смерти и оставившей дочь, ни Мишелю, влюбившемуся в безродную недостойную женщину старше себя, что бессовестно играла с его чувствами, ни Николя, который легко оставил меня наедине с чужаками и даже не попытался спасти.

Я никому никогда не была по-настоящему нужна. За что всегда хвалил меня папенька? Конечно же за послушание. Клара тихая вежливая девочка. Клара сидит целыми днями в библиотеке и учится, а если закончила учиться, то опять же или спряталась у себя в спальне или, если погода хорошая, гуляет где-нибудь в парке, или читает свои книжки. Клара никому не мешает. Клара прилежная и покорная. Я слышала это всю свою жизнь и искренне верила, что это есть добродетель, за которую меня ценят. Но нет! Нет, нет и ещё раз нет! Только теперь я прозрела.

Просто всем было удобно, что я не мешаю. Просто всех устраивало, когда меня не слышно и не видно.

И стоило появиться более важному делу, стоило повстречаться более нужному, интересному человеку, как меня тут же позабыли, променяли. Мишель оставил меня, весь мир оставил ради жестокой коварной ведьмы. Родной отец сбежал из дома вместе с калекой-графом, бросив единственную якобы любимую дочь на произвол судьбы. Любимую дочь! Какое лицемерие! Какая отвратительная гадкая ложь! Да он всегда любил свои цветочки в оранжерее больше меня. Любая формула, статья в научном журнале занимательнее, чем вечер в моей компании. О чём мы беседовали? О его увлечениях и работе. Дочка, давай обсудим новое открытие доктора Шелли! Дочка, а ты читала об анестезии? Вот учебник по анатомии. И я читала, зубрила это всё, лишь бы поддержать разговор. Да и с Мишелем так же. Сказочки ему разыскивала, записывала, всё старалась угодить, а что получила в ответ? Плевок в лицо.

Ох, Создатель. Я даже не знала, что во мне столько подавленного гнева. И знаете что? Мне он нравится. Мне нравится эта злая, жестокая, яростная Клара. Она не будет плакать в своей одинокой тёмной спальне, умоляя кого-нибудь прийти спасти её. Ох, нет. Эта Клара сбежит из дома.

И никому нет никакого дела до моих мольб о помощи. Никому, кроме него. А он пришёл, точно из ниоткуда, и сказал:

– Клара, не плачьте.

Я так растерялась. Ведь до этого мгновения я вовсе не осознавала, что плачу, я вообще плохо соображала, что происходило. Ночь, тьма и болезнь раскачали мой разум, точно лодчонку посреди бушующего моря, и солёная ледяная вода уже залила её и тянула на дно. Я вот-вот должна была утонуть, когда появился Тео, протянул руку, в которой держал белоснежный накрахмаленный платок и произнёс – Пожалуйста, дорогая моя Клара, не плачьте. Это разрывает мне сердце.

Да-да, я понимаю, как безрассудно это всё звучит со стороны. В моей скромной девичьей спальне появился незнакомый мужчина, и я убежала с ним из дома. Но вот как это произошло:

– Вы, – повторяла я. – Это же вы…

– Я, – снова улыбнулся он.

– Вы были на допросе.

– Был, – подтвердил он.

– Значит, мне ничего не привиделось, и я не схожу с ума.

– Вовсе нет, Клара. – Он присел на пол прямо напротив меня. Свет из окна упал на лицо. У него удивительная внешность. Большие светлые глаза, какие бывают обычно у лойтурцев из старых знатных родов, мягкие черты лица, очень чувственные. И светлые длинные волосы, собранные в хвост.

Мне показалось, что я когда-то видела его портрет, но, думаю, это могло оказаться изображение одного из его славных предков. Теодор Генрих Карнштейн происходит из древнего рода лойтурских баронов, чей замок находится у северного подножия Холодной горы. Подумать только! Он приехал с моей родины, где я ни разу и не была, но вот мы встретились в глухом, окружённом зачарованными дикими лесами Великолесья Курганово.

Наша встреча сквозила магией ночи и зимы. Клянусь, даже воздух звенел от очарования момента. Но всё же я взяла себя в руки и весьма недоверчиво (сейчас мне стыдно, что я отнеслась к Тео столь насторожённо, ведь он показал себя как верный и надёжный друг) спросила:

– Кто вы такой? Почему остальные вас не замечают? Это какой-то трюк? Обман?

– Никакого обмана, дорогая Клара. – Его будто вовсе не обидел мой сердитый взгляд. – Не бойтесь. Я ваш друг и пришёл спасти. Я хочу помочь найти вашего отца.

Отца, который бросил меня. А незнакомый человек (всё же, если оставаться здравомыслящей, как бы близок и дорог ни стал мне уже Тео, но он человек новый), получается, готов помогать, рисковать собственной жизнью и тратить время на поиски человека, который за меня в ответе.

– Понимаете, Клара, я старый друг вашего отца по переписке. Мы работали вместе над… некоторыми исследованиями.

Учитывая исследования моего отца, страшно представить, какое отношение имеет к этому Тео. Но всё же я склонна доверять ему. Моё сердце точно коснулось его сердца, и не довериться ему целиком и полностью я уже не могла.

– Доктор Остерман пригласил меня в Курганово для продолжения исследований, но, как видите, обстоятельства сложились столь трагично, что наша встреча сорвалась. Но я не могу оставить в беде дочь моего дорогого друга. Ваш отец столько рассказывал о вас, Клара, что мы будто бы уже давно знакомы. Поверите ли, но я ощущаю, точно вы мой старый друг, которого я очень хорошо знаю.

А потом…

Не помню почему, но пальцы мои оказались в чернилах. Наверное, я так яростно, так гневливо писала что-то в дневнике, что случайно пролила чернильницу и вся перемазалась.

Отчего-то пугающе отчётливо помню: мои пальцы все чёрные, по рукам стекают горячие капли, и я беззвучно рыдаю, захлёбываясь, а Тео нежно вытирает своим белоснежным платком мои руки и губы.

Было очень холодно. Ужасно холодно. Всё Курганово опустело, умерло. Всё во мне умерло в ту ночь, когда я наконец осознала, что осталась совсем одна, и только чужестранец с волшебным именем может меня спасти.

Огонь во всей усадьбе потух. Свечи мы тоже не зажигали, и зимняя ночь быстро выдула всё тепло из дома. Курганово окрасилось в чёрное и серое. Даже снег и звёзды на улице потеряли краски.

Медленно, точно во сне, я брела по скрипучим ступеням со второго этажа, а Тео нёс мой саквояж, бережно придерживая меня второй рукой.

– Идём, дорогая моя, – прошептал он.

У Тео удивительно баюкающий, очень нежный голос. Он обволакивает, ласкает. В него хочется укутаться, словно в плед, свернуться клубочком и никогда-никогда не отпускать.

– Куда мы направляемся?

– На поиски твоего отца, – Тео подал мне руку, когда мы вышли на крыльцо, чтобы я не поскользнулась. – Куда бы он ни направился, мы его найдём.

И там, в дверях Курганово – тёмной безжизненной громадины за спиной, что стояла безмолвно чёрным могильным изваянием моей юности – я замешкалась.

Никогда прежде мне не приходилось бывать далеко от поместья графа Ферзена. Я выросла в этих стенах, стала с ними одним целым. Весь огромный пугающий мир за пределами Великолесья манил меня так же сильно, как и ужасал. Разве справлюсь я со всеми своими скудными навыками и знаниями одна, без родителя? Да и могу ли я просто взять и уйти?

– Но… а если он вернётся?

– Клара, – мне ужасно нравится, как звучит моё простое невзрачное имя в устах Тео. В звуках этих столько нежности, столько любви и заботы. – Клара…

Не знаю, что со мной. Воспоминания сохранились лишь обрывками, зато самочувствие моё и общее состояние совершенно переменились. Больше не ощущаю ни слабости, ни боли, ни тревоги, не падаю в обморок. Но разум до сих пор будто затянут дымкой.

Помню дорогу, ночной зимний лес и, наконец, постоялый двор «За ореховым кустом», что вынырнул из непроглядной тьмы снежной бури, точно сказочный домик, и поманил нас горящими огнями.

Мы вошли внутрь уже после полуночи, оставив уставших лошадей конюху. Покрытые снегом, бледные и молчаливые, мы заняли столик в тёмном углу вдали от таких же припозднившихся посетителей. Я скрывала лицо за воротником своей шубки, а руки – в рукавичках, хотя кровь до этого оттерла с пальцев колючим, обжигающим кожу снегом.

Да, если не знать всех подробностей, можно принять меня за преступницу.

Пожалуй, теперь так и есть. Тео считает, меня объявят в розыск за побег. Но оставаться более в Курганово под стражей сыскарей – обречь себя на печальную судьбу. Они будут допрашивать меня раз за разом и держать в заложниках, надеясь, что отец всё же вернётся за мной. Или, что хуже, с моей помощью попытаются отыскать его.

Это называется «ловля на живца», как на рыбалке. Пусть мой отец – преступник. Я знаю это наверняка. Я видела лабораторию. Очевидно, с Мишелем случилось нечто ужасное, и отец может быть тому причиной. Уверена, он сбежал не просто так. Невиновному человеку не от чего скрываться.

Но мой отец – гениальный врач. Однажды он уже вытащил меня из лап смерти, буквально оживил мертвую. И раз я умираю от чахотки или иной болезни, значит, он способен меня спасти.

Другой надежды у меня не остаётся. Я должна найти его. Мне жизненно необходимо спасти его. Так мы рассудили вместе с Тео.

Итак, мы остановились в «Доме за ореховым кустом» – очаровательном, пусть и не самом гостеприимном постоялом дворе, где мрачные хмурые хозяева, словно серые тени, соседствуют рядом с милыми ковровыми дорожками, пучками сушёных трав, узорными скатёрками, ратиславскими пейзажами и торчащими из-под потолка веточками орехового куста, с которых свисали самые настоящие орешки (я не удержалась, сорвалась и расколола один, но он оказался разочаровывающе пуст. Тео пошутил, что пустой орешек – к исполнению желания. Я не получаю заветное ядрышко, зато могу загадать что угодно. Я посмеялась его шутке, но скорлупку спрятала в карман. Сижу, гадаю, каково же моё заветное желание. Только прошлым вечером я уверенно могла дать ответ на этот вопрос, но теперь…)

Так вот, мы сели за дальний столик, укрытые полумраком и аурой тайны.

– Нам нужна легенда, – сказал Тео.

– Легенда? Как… для прикрытия?

Это всё точно в настоящем приключенческом романе! А ведь Тео подошла бы чёрная полумаска и широкополая шляпа с плащом. Так и представляю, как он нападает на карету какого-нибудь злого губернатора где-то в прериях Диких земель, грабит его и возвращает золото бедным рабочим, из которых на налоги выбили последние деньги.

Да и без прерий, а здесь, на постоялом дворе Великолесья, мы с Теодором составляли весьма таинственную парочку.

– Именно, – подтвердил Тео. – В путешествии. Как мы будем представляться, куда направляемся. Предлагаю назваться мужем и женой. Вы, как и я, лойтурка…

Теодор обладает почти классической аристократической лойтурской красотой. Светлые (пусть и не столь белые, как это водится у знати, а почти пепельные) волосы, серые ледяные глаза, пронзающие насквозь. Он не очень высок, но невероятно изящен. Скулы, прямой нос, полные губы – Теодор Генрих Карнштейн – само совершенство. С него можно лепить скульптуры лойтурских королей, что своим задумчивым и мудрым видом вдохновляют потомков даже спустя многие века.

Кажется, я опять увлеклась, расписывая, насколько прекрасен мой дорогой друг. Дело в том, что бумага и чернила не смогут передать его черты. Они не столь совершенны по принятым в обществе меркам. Пожалуй, кто-нибудь мог бы сказать, что для аристократа у него слишком выпученные глаза и до пошлости пухлые, не чётко очерченные губы, а причёска устарела (молодые люди в наше время не носят длинные волосы, эта мода давно уже в прошлом). Но когда он в движении, когда горячо рассуждает или заглядывает в глаза, когда рот его подёргивается в лёгкой бесовской улыбке, особое очарование его облика завораживает и поглощает собеседника целиком. И если поначалу я ловила только себя на этом, то стоило пересечься с унылой хозяйкой «Дома за кустом», как буквально после пары фраз Тео, она совершенно преобразилась, глаза женщины заволокло туманом, речь оживилась, и в целом она перестала быть настолько унылой, какой показалась вначале.

Пусть прошло совсем мало времени с нашего побега из Курганово, но будто бы и я уже не та Клара, что рыдала целыми днями в спальне, сокрушаясь от собственной беспомощности.

Новая Клара нашла в себе смелость впервые в жизни нарушить правила, и не просто папенькин наказ, а закон! Подумать только, я, Клара Остерман, дочь провинциального доктора, нахожусь в розыске, а стоит согласиться с Тео, что почти наверняка меня объявят в розыск как важного свидетеля.

Ох, папа, во что ты нас всех втянул?

Но, если именно запретные бесчеловечные эксперименты отца подарили ему знания, которые вернули меня однажды к жизни, можно ли считать их благим делом, если эти же знания излечат меня повторно?

Стоит ли одна-единственная моя жизнь мучений десятков и сотен людей?

Не знаю.

Подумаю об этом позже. Мысли скачут, словно кузнечики, когда врываешься в заросли полевых цветов. Нырнули в разные стороны – не поймаешь. Нужно сосредоточиться и продолжить как прежде вести повествование в хронологическом порядке.

Начну ещё раз. Мы сбежали из Курганово и прибыли на постоялый двор где-то по дороге от Камушка к Орехово. Начиналась пурга, поэтому Тео предположил, что нам будет безопаснее переждать в укрытии.

Оказавшись под крышей, в обогретом очагом большом зале, за столом, полным яств (Тео, распережевавшись, что я голодна, заказал и несколько салатов, и солений, и закусок, и рыбный суп, чтобы я обязательно поела горячего после нескольких часов на морозе), мы смогли наконец-то обсудить всё произошедшее и решить, что делать дальше.

– Сыскарь объявит вас в розыск, – решительно заявил Тео. – Я видел, как он в вас вцепился, Клара. Вы слишком важный свидетель и буквально единственный ключик к разгадке местонахождения доктора Остермана, а вместе с ним и графа Ферзена, потому что сомнений нет, что они путешествуют вместе.

– Но я и сама не представляю, куда мог отправиться vater.

Я сказала «отец» по-лойтурски по старой семейной привычке и почти тут же об этом пожалела, потому что Тео, услышав родную речь, радостно перешёл на лойтурский. К стыду своему, я почти не говорю, но весьма бегло читаю на других языках. Всё же с самого рождения я окружена ратиславцами, и даже с папой мы редко общались на родном наречии.

Но Тео настоял, чтобы мы перешли именно на лойтурский.

– Или на литторский, если того пожелаете, Клара, – тут же, предвосхищая мои затруднения, предложил Тео. – Вам нравится литторский язык?

– Да, – растерялась я.

Но, опять же, все мои знания ограничиваются литторскими романами о любви и приключениях. Я читаю их всегда тайком не потому, что мне запрещали, а потому что Настасья Васильевна и граф Ферзен всегда высмеивали мою мечтательность и вкусы.

Всё, чем я когда-либо увлекалась, в доме называли «увлечениями любой неопытной девицы». Причём «неопытная девица» Настасья Васильевна часто заменяла на «провинциальную дурочку», если рядом не было отца или графа. Весьма возмутительно слышать подобные изречения от безродной и невольной крепостной девки, но, пожалуй, женщина, которая коварством, обманом и беспутством смогла добиться столь высокого положения и получить доверие графа и доступ к его кошельку, и вправду может рассуждать о таких, как я.

Будем честны, я вольная гражданка Лойтурского королевства. Настасья Васильевна с самого рождения оставалась крепостной графа Ферзена, почти рабыней, пусть она и стала его любовницей, но вольную так и не получила.

И между тем эта безродная грубоватая резкая женщина с дурным нравом всегда восхищала меня. Тайком я любовалась её манерами, поражаясь, откуда крепостная научилась так изящно двигаться и складно говорить. Пусть мне разрешалось читать модные журналы, которые выписывала Н.В., но я никогда не пробовала пошить ничего похожего на её строгие, но в то же время провокационные наряды.

Настасья Васильевна представляла собой всё, кем я мечтала, но никогда не осмеливалась стать. Клара Остерман – хорошая, тихая, послушная девочка. Клара-маленький-милый-мышонок, как называют меня папа и тётя. Кларе Остерман никогда не сразить людей одним только взмахом тёмных ресниц (да и ресницы мои вовсе не такие длинные и тёмные, как у настоящих красавиц), не набраться смелости говорить резко и прямо, даже если это вызовет несогласие и споры, и Кларе Остерман уж точно не стать девушкой, которая одним своим появлением в комнате может заставить всех задержать взгляд.

Милая маленькая мышка Клара проскользнёт тихо, почти на цыпочках в гостиную, полную людей, прокрадётся мимо стены и постарается за весь вечер не сказать ни одного случайного слова, чтобы не привлечь лишнее внимание.

Но, может, та старая Клара Остерман мертва? Её уже нашли в неосвещённой одинокой спальне, заваленную грудой книг. Cлабое, больное, непригодное от рождения для полноценной жизни тело лежит в луже собственной крови, что вырывалась из груди с заливистым захлёбывающимся кашлем? А мерзкий Давыдов, бегая маленькими злыми бобриными глазками по бумагам, составил протокол её смерти?

Всё может быть.

Потому что та старая Клара Остерман не сбежала бы из дома с незнакомцем. И та старая Клара Остерман, кажется, никогда не ощущала себя настолько дерзкой и потому необъяснимо счастливой.

– Почему вы считаете, что я могу найти отца? – растерянно спросила я.

– Кто, если не вы, знает доктора Остермана лучше остальных? – пожал плечами Тео. – К тому же, я верю, что он и сам пожелает разыскать вас.

– Откуда такая уверенность?

Я уже тысячу раз всё передумала. Папа, как я прежде верила, любит меня. Но разве сможет любящий человек оставить того, кто ему дорог? Никогда. Нет, это совершенно невозможно. Он знал, что в усадьбу должны нагрянуть столичные сыскари, и он понимал, что мне предстоят допросы, а может быть, и арест.

И это, если верить словам Тео, мне ещё повезло вовремя сбежать. Не получив желаемого результата, сыскари посадили бы меня в тюрьму или подвергали постоянным допросам, надеясь получить хоть малейшую зацепку. Если бы смогли, так обвинили бы и в пособничестве папе. У них нет доказательств, но разве нужны доказательства, чтобы упрятать кого-нибудь в тюрьму?

– Вы слишком много знаете, Клара: про работу вашего отца и графа, про монстров из лаборатории, про события в Великом лесу, Лесную Княжну и исчезновение Мишеля. Всё это имеет государственную важность.

– Государственную важность? – воскликнула я удивлённо. – Но какое дело…

– Тш-ш-ш, – Тео неожиданно приложил палец к моим губам, от чего я совсем растерялась и застыла на месте, не смея пошевелиться. – Можно всё же попросить перейти на лойтурский? Знаю, вы говорите не очень бегло, но это нас обезопасит и поможет поддержать легенду.

С этого момента мы с Тео общаемся друг с другом только на лойтурском. Это даётся мне нелегко, но произношение его столь чудно и приятно, да и в целом, мне так приятно вести с ним беседы, что я стараюсь изо всех сил. Это хорошая практика для человека вроде меня, лишённого возможности говорить на иностранных языках.

Поначалу Тео старался говорить достаточно медленно и плавно, чтобы я привыкла к произношению:

– Отныне вы лойтурская баронесса, моя жена. Мы с вами только недавно повенчались и навещали вашу матушку в Великолесье.

– Никто не поверит, что я лойтурская дворянка.

– И вправду, дорогая Клара, – он обвёл меня столь внимательным взглядом, что я засмущалась. – Вы самая очаровательная и милая господица, что мне довелось повстречать, но и вправду ни капли не похожи на лойтурку. Могу полюбопытствовать, почему?

– Мой род совсем незнатный…

– Хм, простите, Клара, я не подумал…

Тогда он и рассказал о своей семье:

– Я с севера от Холодной горы, там… не только знатные люди сохранили истинные черты нашего народа.

– Каково там?

– У Холодной горы? – Тео спросил меня так проникновенно, придвинувшись ближе, точно спрашивал о самом потаённом, самом безумном и даже постыдном желании.

И я, не в силах сопротивляться родившейся между нами связи, потянулась навстречу. Скрипела старая изба постоялого двора, и ветер шуршал снегом по крыше, а сверкавший золотым огнём догорающих свеч зал наполнялся уютными запахами смолы, хвои, каши, пирогов и алкоголя. Уютный сумрак зимних вечеров обнимал наш столик в углу всё плотнее, точно подталкивая друг к другу. Когда резко, как выстрел из-за спины, наш tête à tête прервала уже знакомая хозяйка «Дома за ореховым кустом».

Она – невысокая, очень прямая, суховатая, со строгим вдовьим взглядом – опустила между нами поднос.

Не знаю, почему хозяйка обслуживала нас лично. Если поначалу я решила, что в столь поздний час другие служащие уже ушли по домам, то, заметив подавальщицу у другого столика, подумала, что ей просто хотелось поговорить с Тео.

Ох, пожалуй, зря я додумываю такие вещи. Это какая-то дурная часть меня ищет в других подвох. На деле хозяйка задала моему другу вполне ожидаемые вопросы: на сколько ночей мы остановимся (одну), во сколько выдвигаемся (на рассвете), нужно ли будет заменить лошадей (да) и будем ли мы завтракать (нет, но возьмём еды с собой в дорогу).

Но вопросы были исчерпаны, ответы получены, а хозяйка всё не уходила. Тео бегал глазами от неё ко мне (у него очень живые, очень яркие глаза, что, кстати, не слишком свойственно обычно лойтурцам. У моего папы они тоже светлые льдистые, но взгляд совсем иной: сдержанный и маловыразительный). Когда Тео смотрит на меня, я представляю резвых беспокойных баламутов-бесенят, танцующих в его зрачках.

– Что-то ещё, хозяйка? – не выдержав молчаливого присутствия женщины, спросил Тео. – Или вы всех гостей так верно сопровождаете за ужином?

– Да нет, – она, кажется, растерялась, когда столь прямолинейно указали на её настырность. – Просто… заинтересовалась редкими гостями.

– Редкими? – Тео оглядел зал. Народу в «Доме» и вправду не много в столь поздний час, но несколько человек я насчитала. – Разве у вас мало постояльцев? Если так, то не могу не полюбопытствовать почему? У вас дурно кормят? Водятся крысы? Или в постелях полно клопов? Или…

– Что вы?! – возмутилась она. – Как можно?! Какие ещё клопы?

– Значит, клопов нет?

– Нет, конечно.

– Почему тогда гости у вас редкие? – Он подпёр голову рукой и столь невинно, столь по-детски непосредственно посмотрел на хозяйку, что я едва не прыснула от смеха.

А на хозяйку это произвело ровно то впечатление, что, видимо, и ожидалось: от стыда она даже зарделась.

– Нет, господин, – пролепетала она, а лицо её пошло красными пятнами, глаза опустились, ресницы затрепетали. – «Дом за ореховым кустом» – приличное заведение. У нас останавливался даже глава округа, когда проезжал с осмотром.

– Удивительно, – покачал головой Тео. – Я считал, что такой человек как голова остановится в усадьбе Курганово графа Ферзена. Разве может быть место лучше?

– Это правда, лучше Курганово ничего в округе нет, – поспешно согласилась хозяйка. – Но голову застала в дороге гроза. Ужасное ненастье тогда обрушилось на округу. У нас повалило дерево прямо на амбар.

– Quelle damage! – с неподдельным сочувствием воскликнул Тео. – И что же голова? Не нашёл клопов в своей постели? Не отравился сырниками на завтрак?

– Ни одного клопа, господин, – поджав тонкие, преисполненные оскорблённого возмущения губы, процедила хозяйка. С каждым следующим словом голос её всё гневливее звенел от обиды. – И ни одного отравления за все годы, что я являюсь владелицей этого постоялого двора.

– Тогда почему же вы у вас так мало гостей?

– По той же причине, по которой я говорю с вами, – подбоченившись, сказала хозяйка. – Думаю, вы уже слышали, что у нас в “Доме за кустом” недавно убили девушку.

– Что?! – воскликнул Тео слишком громко, отчего я вздрогнула. – Какой кошмар. Кто?

– Если бы мы знали, этот подонок уже висел бы на суку, – процедила она.

Всё очарование зала вдруг померкло, и тени сгустились, заворчали. Силуэты посетителей будто стали больше, уродливее, страшнее. Я вжалась в сиденье своего стула, боясь пошевелиться и прислушалась к голосам за соседними столами.

– Он пришёл так же поздно ночью, назвался рдзенским именем. Лицо скрывал за шарфом, якобы, заболел, а наутро исчез.

– Какой кошмар! – покачал головой Тео. – Мы срочно уезжаем. Здесь слишком опасно…

Он уже начал подниматься, когда хозяйка подняла правую ладонь, одним только жестом заставляя сесть обратно.

– В том-то и дело, дорогие гости, – произнесла она, чеканя каждое слово, – что отныне у нас дежурят по ночам братья моего мужа. Ружья у них заряжены, стреляют оба метко. Отличные охотники. Так что вы… можете не переживать. Тем более… вы же не рдзенцы?

– Ни в коем случае, – Тео даже осенил себя священным знамением. – Мы, слава Создателю, лойтурцы. Как хорошо, что вы предупредили нас. Будем осторожнее в пути. Особенно с рдзенцами. И радостно слышать, что у вас теперь безопасно. – Что ж, дорогая Мари, – вздохнул с облегчением Тео и вдруг перевёл взгляд на меня.

К стыду своему я не сразу сообразила, что Мари он назвал меня, хотя это моё второе имя, но я же не говорила об этом. И, почти позабыв о нашем разговоре о необходимой легенде для прикрытия, я растерянно заморгала. Слава Создателю, хотя бы не сказала ничего, что могло разрушить рождавшуюся прямо на глазах легенду.

– Думаю, стоит здесь задержаться. Может, даже не на одну ночь?

Его предложение застало меня врасплох не хуже неожиданного обращения «Мари».

– Но… – только и протянула я, не зная, что сказать.

Ведь только недавно Тео рассуждал, что нужно спешить отыскать вперёд сыскарей моего отца. Да и хозяйку он предупредил, что останется всего на ночь.

– Раз этот постоялый двор оказался достаточно приличным и комфортным, думаю, стоит хорошенько отдохнуть перед дальней дорогой.

– Но… – снова протянула я.

– Умоляю, Мари, – он протянул руки через стол и заключил мои ладони в свои, – не надо геройствовать. Знаю, ты готова рискнуть собственным здоровьем, но куда нам спешить? Здесь тепло, уютно, вкусно, – он отнял одну руку от моей и, подцепив кусочек сыра, засунул себе в рот, – и комфортно. В твоём положении, Мари, не стоит никуда спешить. Я не хочу рисковать нашим наследником.

И к стыду своему только в этот миг я сообразила, что это и была наша легенда для прикрытия! Тео столь легко и играючи сочинял на ходу, примеряя на себя новую роль, что я с непривычки никак не могла сообразить, что нужно сказать.

– Как скажете… …жешь, – пробормотала я, оцепенев, и добавила – дорогой муж.

– Значит, обсудим это с утра, – улыбнулся, сверкая белоснежными зубами, Тео. – Дорогая хозяйка, если это возможно, мы хотели бы задержаться. Моя прекрасная жена не слишком легко переносит дорогу, и нам, пожалуй, всё же стоит немного отдохнуть у вас.

– Отлично, – тут же преобразилась в лице хозяйка. – Завтра с утра тогда решим все… денежные вопросы.

– Конечно. А сейчас можно попросить сбитня, чтобы согреться с дороги? И пирог с мясом. Я заметил у одного из ваших гостей пирог. Это же лойтурский рецепт? С кровью…

– О, да. Приготовили к Святым дням.

– Отлично. – Тео воодушевлённо потёр ладони. – Милая Мари, что ты желаешь? Может, запечённую курицу? Или что-то полегче, например, бульон?

– Кухня уже не работает, – предупредила хозяйка. – Но пирог, сбитень и каша найдутся. И остался рыбный суп.

– Что ж, – разочарованно повёл бровью Тео. У него крайне живая мимика, наблюдать за ним одно удовольствие – столько тонких, едва уловимых эмоций успевает выразить изгиб его бровей, прищур глаз и подёргивание губ. – Значит, несите что есть. Мясной нарезки ещё. Она же найдётся?

– Конечно, – сдержанно кивнула хозяйка. – И соленья тоже.

– Тебя это устроит, Мари? – обеспокоенно поинтересовался Тео.

– Вполне.

Вымышленные имена, вымышленная история, вымышленные образы – о, лёгкая игривость, с которой Тео сочинял на ходу нашу историю, настолько меня взбудоражили, что я нетерпеливо подпрыгивала на месте, дожидаясь, пока хозяйка отойдёт.

И стоило ей удалиться, как я, не вынимая своих рук из ладоней Тео, наклонилась над столом.

– Мари? – горячо прошептала я и продолжила на лойтурском, как он и просил, чтобы нас больше никто не понял. – Значит, теперь я Мари?

Он улыбнулся – ох, какие же очаровательные у него ямочки на щеках, когда он улыбается – и придвинулся так близко, что мы едва не столкнулись носами, от чего я едва сдержала смущение, но всё же усилием воли заставила себя не отстраниться. Мне ужасно не хотелось, чтобы Тео посчитал меня пугливой наивной дурочкой, которая стесняется мужчин и избегает любых прикосновений.

– Вам не нравится быть Мари, Клара? – прошептал он мне почти в губы, ещё теснее сплетая наши пальцы.

– Да нет, вполне устраивает. На самом деле, это моё второе имя. Это просто чудо, что вы угадали, – так же шёпотом ответила я. – А кто тогда вы?

– Как бы вы меня назвали? – глаза его сверкали, отражая огоньки свечей, а бледное лицо приобрело тёплый медовый оттенок.

– Теодор Генрих Карнштейн, – смакуя произнесла я. – Мне очень нравится ваше настоящее имя.

– М-м-м… приятно слышать, но всё же нужно новое, моя милая Клара. Пожалуйста, подарите мне новое имя на время нашего общего на двоих приключения.

– Хм-м. – Я прикусила губы и отвела взгляд, задумавшись, и только тогда заметила развешенные на дальней стене еловые ветки. Вот почему там так восхитительно пахло лесом. «Дом за кустом», очевидно, украсили к Святым дням, пусть праздники и прошли, но украшения остались.

– Карл, – предложила я. – Это звучит почти как Клара. Вас устроит, мой дорогой барон? – от собственного фамильярного «мой дорогой» я едва не провалилась под пол и, встречаясь взглядом с Тео, думала, что умру от стыда. Не знаю, что на меня нашло. И вправду точно старая благоразумная Клара погибла от одиночества и печали где-то в Курганово, и, клянусь Создателем и Лаодикой, не представляю, что эта новая дерзкая Клара вытворит в следующий миг.

Но Тео будто порадовал мой резкий приступ кокетства, потому что он, напротив, наклонился ещё ниже.

– Для вас я готов быть кем угодно.

Это показалось мне уже слишком. Нет-нет, мы знакомы всего ничего. Я должна взять себя в руки и оставаться благоразумной. Наверное, такие наглые откровенные слова говорят всем светским девицам столичные франты, привыкшие разбивать сердца направо и налево. Я совсем не такая. Я не теряю голову от красивых мужчин.

Если честно, я и мужчин-то всего ничего знаю, тем более красивых. Кто меня окружал всю жизнь? Папа, но он не считается. Да и ласковых слов он говорит мало, поэтому нельзя сказать, что я из тех обласканных судьбой девочек, что привыкли к комплиментам и заботе со стороны мужчин. Граф Ферзен, но он скорее как строгий и злой ментор, дракон, в замке которого я живу и которого по возможности стараюсь избегать. Николя, но он мой друг, и между нами никогда не было и быть не может никаких романтических чувств. Я не вижу в Николя мужчину, а он во мне женщину, на этом и держится крепко наша многолетняя дружба. Я для него несносный занудный бесёнок, который в детстве кидался гнилыми яблоками, а он для меня дурной вредный мальчишка, разбивший любимую фарфоровую куклу. Мы видели друг друга столь часто и в столь непритязательных образах, что уж точно никогда и ни за что не смогли бы испытать друг к другу ничего, кроме самой искренней и преданной родственной любви.

И Мишель. Он единственный тронул моё сердце с первой встречи. Мы сразу нашли общий язык, мы разделяем интересы друг друга и так легко говорим, но… если он и начал проникаться ко мне тёплыми чувствами (ох, как я опасаюсь, что приняла всего лишь дружбу, всего лишь братскую заботу за нечто более глубокое, интимное и чувственное. Нет-нет, даже думать об этом не желаю, это слишком унизительно), то этого не хватило надолго. Мишель выбрал другую. Более взрослую, уверенную, решительную, роковую, жестокую и беспощадную.

Часто я слышала, что мужчины влюбляются в недостойных женщин куда охотнее, чем в честных и приличных. Может, в этом и есть моя беда? Может, я слишком приличная? Но такой меня воспитали. Добродетель девицы в скромности, разумности, религиозности и послушании. Так меня наставляли и отец, и учителя. И в это я свято верила до недавнего времени. Нет, я и сейчас полагаю, что так правильно. Так и должно быть. Но почему… почему тогда только теперь, когда я говорю пошлости и творю глупости, ощущаю себя по-настоящему живой?

И есть ли золотая середина, где хорошая милая Клара может дерзить, совершать смелые, провокационные даже поступки и не переступать ту грань, за которой уже не перестанет считаться достойной женщиной?

Так или иначе, но я решила, что постараюсь соблюдать определённые границы в нашем общении с Тео. Границы должны быть. Они очень-очень нужны.

И потому, отстранившись, я высвободила руки и оперлась на спинку стула, сложила ладони на коленях. В то же время обидеть Тео мне вовсе не хотелось (у него очень живые глаза, как я и писала, и они тут же выразили разочарование).

– Значит, для всех мы будем мужем и женой? – добавила я с лёгкой улыбкой, какую смогла с трудом изобразить.

– Вас это не смущает?

– Думаю, на брата и сестру мы совсем не похожи, поэтому такая легенда кажется правдоподобнее.

– К моей большой радости, мы не родственники и совсем на них не похожи, – согласился Тео, и в этих простых, ничего не значащих словах я вновь скорее из желания услышать нечто большее и глубокое, чем потому, что оно действительно подразумевалось, нашла скрытое послание.

– Значит, назваться молодожёнами и вправду весьма разумно, – стараясь говорить рассудительно, как во время бесед с отцом, сказала я. – Никто не задастся вопросом, почему юная девушка путешествует одна в компании мужчины, не будет пытаться выяснить подробности. И мы можем сказать, что навещали моих родственников. Если вы знатный лойтурец, а я ваша жена… то… я из бедного рода, много лет назад переехавшего в Ратиславию за лучшей долей. А вы женились на мне против воли родителей?

– Почему?

– По любви! – горячо воскликнула я.

Тео засмеялся. У него мягкий тёплый смех и чудесная улыбка. Хотя, надо сказать, он немного смахивает на кролика, когда так по-детски хохочет. Впрочем, это ничуть не убавляет его привлекательности.

– Я имел в виду, Клара, почему же мои родители должны были воспротивиться нашему счастью?

– Потому что я бедна и незнатна.

Пожалуй, ничто не говорило о последнем лучше, чем моё скромное дорожное платье. Белый воротничок, серая шерстяная ткань. Одежда у меня добротная и аккуратная, но совсем невзрачная. Знатная состоятельная девушка даже в дорогу оделась бы… лучше.

– Что ж, для нашей легенды это вполне сработает, – это заставило Тео внимательно окинуть меня взглядом ещё раз и нахмуриться. – Вы правы. Но дальше так дело не пойдёт.

– Почему?

– Моя жена должна выглядеть достойно имени баронов Карнштейнов.

– Я не баронесса, Тео.

– Но я вас ей назову. Называю прямо сейчас. – Он всплеснул руками с некоторой театральностью. – Поэтому придётся при первой же возможности подобрать для вас другие наряды.

– Не стоит…

– Стоит, – настоял Тео.

Нас снова прервали, принеся ужин. Пирог и вправду весьма хорош. У графа Ферзена подают традиционную ратиславскую кухню и порой для гостей литторскую, а вот настоящих лойтурских блюд я ни разу не пробовала, поэтому особенно удивительно есть кровяной пирог с мясом, какой готовят на ужин в домах у подножия Холодной горы.

– Ух, почти как у моей бабушки, – пробормотал с набитым ртом Тео.

– Ваша бабушка баронесса сама подаёт к столу?

Он облизал губы и долго внимательно рассматривал меня, прежде чем ответить.

– Конечно. У лойтурских дворянок это считается добродетелью. Хотя, пожалуй, не у всех. В столице светские дамы боятся испачкать ручки в тесте. Но настоящие лойтурки это в первую очередь отличные матери и стряпухи, хранительницы очага.

– Как необычно. Дворянки же… да что дворянки. Пусть я и дочь доктора, но, знаете, совсем не умею делать ничего по дому. Меня учили иностранным языкам, анатомии, географии… но я даже кофе себе не смогу сварить. Всем занимается Маруся. Занималась. Это была кухарка графа. Она погибла.

– Вы много кого потеряли…

– Да.

И сейчас я боюсь, что потеряла даже отца. Но я и без того долго печалилась. Нужно взять себя в руки хоть на время. Надежда не потеряна.

– Расскажите, пожалуйста, о доме, – попросила я вкрадчиво.

Принесли горячий ароматный сбитень, но разговор мы, ведя беседу на лойтурском, больше не прерывали. Полный трав и специй напиток приятно обжигал горло и согревал грудь. Обняв глиняную кружку двумя руками, я не отрывала глаз от Тео, а он, как мне показалось, был рад поговорить о родине.

– Я родился к северу от Холодной горы. В ясную погоду из окна нашего дома видно вершину. Она покрыта ледяной шапкой, которая не тает даже в самое жаркое лето. Наша же деревня расположилась в зелёной долине в ущелье, которое все бури обычно обходят стороной. Там, на самом берегу моря, есть чистое озеро, вода в котором никогда не замерзает.

– Как называется ваш замок?

– Мой замок?

– Ваших родителей, я имела в виду.

Тео хмыкнул каким-то своим мыслям.

– Зульфлау. Это означает на старолойтурском «новый дом».

– Наверное, ваши предки много веков живут в этих местах?

– О, вовсе нет. После Обледенения Холодной горы все местные жители на много лет покинули эти места и только недавно стали возвращаться. Моя семья относительно недавно получила там во владения землю за заслуги перед королём.

– О… за какие?

– На войне. Мой дед героически сражался в нескольких крупных битвах и был отмечен орденами.

– На войне с Литторой?

– А, на ней тоже. На войне с Литторой он командовал конницей. Ну и не только. Дед ходил в составе флота на Острова Дракона. Данийцы не оставляют побережье, сжигают деревни, убивают людей.

– Ох, это просто ужасно.

– Не то слово. Дед отрубил одному из данийских вождей голову, она висит у нас в зале прямо над большим камином. У неё огромные рога, чешуя и красные глаза.

– Какой ужас!

– К любому ужасу привыкаешь, если смотришь ему в глаза каждый день. Мой отец моряк, он не раз сталкивался с этими тварями и показывал их нам.

– Показывал?

– Данийцев продают в рабство. От них мало толку в работе. Они слишком тупы и упрямы, к тому же обладают несносным строптивым характером. Но кто-то находит их уродства привлекательными. Богачи любят держать данийцев в качестве домашних экзотических зверюшек.

– Как животных?

– Данийцы и есть животные, Клара. Они похожи на людей, в основном ходят на двух ногах, у них даже есть руки и пальцы, но в целом они мало отличаются от собаки или кошки. Должен сказать, любая кошка умнее этих монстров, она хоть пару человеческих слов может запомнить: «нельзя» или «кушать». Данийцы же не говорят ни на одном человеческом наречье, только несут несуразную тарабарщину. Они уродливы настолько, насколько это возможно. Но заскучавшим богачам из столицы, которые никогда не сталкивались с монстрами в жизни, когда те нападают на наши деревни, кажется забавным держать их в клетках и на привязи. Экзотика стоит дорого.

– Это… отвратительно.

Тео выгнул бровь.

– Вы рассуждаете как избалованный цивилизацией человек, ни разу не встречавший этих тварей, и потому испытываете жалость. Их не за что жалеть. Они сжигают наши деревни, крадут детей, убивают и насилуют женщин. Они не люди и не звери, они нечто хуже. Данийцы прокляты Создателем. У них рога, чешуя, хвосты и клыки. Всё в них… неестественно. Уродливо. Благодарите Создателя, Клара, что выросли в своём глухом Великолесье, где ничего никогда не происходит.

– Не то чтобы совсем не происходит…

– А я вырос на побережье, куда эти монстры наведывались каждое лето. С детства мне пришлось научиться держать в руках ружьё и стрелять метко, чтобы попадать ровно этим тварям между глаз. Даже их кровь… она не алая – золотая! И глаза горят огнём. Я видел глаза данийцев так же близко, как сейчас вас, Клара. В то лето я остался единственным мужчиной в деревне, потому что все ушли в море. Я бы тоже ушёл, но сломал ногу. Мне было двенадцать, когда они ворвались в деревню на рассвете. И только надёжное ружьё и моя меткость остановили этих тварей, когда они ворвались в дом. А когда пули закончились, я добил последнего из них отцовским кортиком. И только благодаря мне они не тронули мать и младших братьев.

Он говорил это настолько горячо, с такой беспощадной решительностью, что мне стало не по себе, ведь я и вправду была слишком эгоистична, когда рассуждала о вопросах морали. Люди у Холодной горы не избалованы, как мы, счастливчики, что проживают в самом сердце Империи. Всё же не зря столь многие мои соотечественники покинули родные земли после Обледенения и устремились в Ратиславию за лучшей долей.

– Вы правы, Тео. Простите меня. Слава Создателю, я никогда не встречала этих тварей. Не представляю, каково это жить в постоянном страхе перед ними.

– Никакого страха, Клара, если умеешь хорошо стрелять и рубить головы, – хмыкнул он.

Я задохнулась от смеси смеха, возмущения и ужаса.

– Вы так легко говорите о столь страшных вещах!

– Простите, – он расплылся в совершенно обаятельной улыбке, – не хотел вас смущать.

– Я вовсе не смущена.

– Напугать…

– Не напугана.

– Тогда что? – Он переплёл длинные изящные пальцы и положил на них подбородок, придвигаясь чуть ближе.

А я снова не смогла устоять перед соблазном и повторила его жест.

– Очарована… той… пугающей игривостью, с которой вы говорите о смерти.

– Что ж, Клара, вам ли бояться смерти? Вы уже однажды её избежали.

– И это вы обо мне знаете.

– Я знаю о вас всё, – слишком решительно и вновь провокационно заявил он и тут же добавил: – И ничего. Но намерен узнать, Клара, каждый ваш секрет, каждый каприз, самый потаённый страх и самое постыдное желание. И вот увидите, обязательно узнаю.

– Зачем это вам?

Он откинулся на спинку стула, поднял кружку со сбитнем и, точно собираясь сделать тост, поднял её в воздух.

– Вы же теперь моя жена. Разве между супругами могут оставаться тайны?

Пусть это и была всего лишь игра, но вопрос его неожиданно застал меня врасплох и заставил всерьёз задуматься.

– Не знаю, – произнесла я, уставившись в свою кружку, наблюдая, как крошечные частички специй и трав кружили в водовороте сбитня. – Может, нам всем нужны свои маленькие тайны?

– Но это же сделает вас одинокой.

Я вскинула удивлённый взгляд. Тео тоже переменился. Его выразительные глаза смотрели чуть в сторону, куда-то мне за плечо, хотя я сидела спиной к стене, и там ровным счётом не было ничего интересного.

– Только открывшись другому целиком и полностью и познав так же целиком и полностью его в ответ, мы сможем перестать быть одиноки. Разве не этого жаждет каждый человек? Найти равного себе, того, с кем не останется никаких границ и недопониманий. Кого-то, кто с тобой одной крови.

– Так не бывает. Мы… мы личности. Каждый из нас.

– Хм…

– В природе, если одна клетка поглотит другую, вторая просто перестаёт существовать, растворяется в первой. Для неё это смерть.

– Смерть… людей обычно пугает смерть. Поэтому мы так боимся стариков.

– Я не боюсь…

– Не лицемерьте и не кокетничайте. Вам идёт второе, но не теперь. Все боятся смерти, поэтому нас так отвращают старики.

– Меня не…

– Всех отвращают старики. Мы смотрим на их дряблые тела и седые волосы, на растерянные в немощности своей выражения лиц, потому что подсознательно мы понимаем, что в таких же слабых зависящих от других стариков однажды превратимся мы. Нас пугает слабость. Но вы, Клара, вы родились через смерть. Поэтому вам должно быть чуждо это чувство.

Он вдруг поставил кружку, так и не закончив свой несостоявшийся тост.

– Доедайте, Клара. Уже очень поздно. Нам пора отдохнуть перед долгой дорогой.

– Разве мы не останемся здесь на несколько дней? Вы же сказали хозяйке…

– Только чтобы она оставила нас в покое. Нет. Ни в коем случае задерживаться нельзя. Нас ждёт дорога в Новый Белград, Клара, поэтому набирайтесь сил. Они вам понадобятся. Последний месяц зимы всегда самый вьюжный. Дорога предстоит тяжёлая и долгая. Я хочу, чтобы вы были здоровы и полны сил.

– Боюсь, это невозможно, пока мы на найдём моего отца.

– Значит, нужно как можно скорее его отыскать.

Коридор, который ведёт от общего зала к номерам, весь завешан еловыми ветками, и как же ароматно они пахнут. И слегка позвякивают, когда задеваешь бубенцы, свисающие на тонких красных нитках. Пусть Святые дни давно прошли, но из-за того, что все праздники я проболела или пробегала по лесу в поисках Мишеля, они для меня не только на закончились, но даже и не начались. Я точно угодила в безвременье, в чёрную яму, из которой только теперь выбралась и наконец зажила. Весь мир видится ярче, красочнее, сочнее и полнее.

Теперь вся жизнь напоминает зимнюю сказку, полную чудес.

И сюрпризов.

Честно скажу, мне пришлось пережить целый ворох самых противоречивых чувств, когда мы с Тео наконец-то зашли в спальню. Потому что там оказалась одна постель. Совсем как в моих романах. Вот бы Давыдов посмеялся.

– Вас всё устраивает? – деловито поинтересовалась хозяйка постоялого двора, оставаясь в дверях с ключом в руках.

Я растерянно озиралась по сторонам, не зная как и не умея возразить. Тогда я ещё думала, что это всего лишь недопонимание, и Тео вот-вот уйдёт в другой номер, а этот оставит мне в единоличное пользование, но нет.

– Всё отлично, – придирчиво оглядев постель, кресла, столик, ночники и гардероб, произнёс Тео и поставил мой саквояж. Он путешествует совсем без вещей, что кажется невероятным, но в наших обстоятельствах это, пожалуй, практичное решение.

Пока я в совершенном недоумении стояла посреди комнаты, Тео забрал ключ из рук хозяйки, распрощался с ней (пообещав с утра обсудить оплату и завтрак) и запер дверь изнутри.

Повернувшись ко мне и направляясь к постели, он потянулся рукой к пуговицам своего сюртука и принялся одну за другой их расстёгивать.

– Что вы делаете? – Я попятилась к окну.

Тео сделал шаг навстречу и замер, застыв с рукой у очередной пуговицы.

– Готовлюсь ко сну.

И вот я сижу за столом в нашем номере, а Тео мирно спит в постели. Да, мы спим в одном номере, в одной постели! Это повергло меня в полный ужас поначалу, но после пришлось согласиться, что это самое разумное решение, ведь мы представились мужем и женой. Не могут же молодожёны лечь в раздельных спальнях.

Он уже заснул, а я не могу. Ложиться в одну с ним кровать… немыслимо. Нет, так никак нельзя. Может, я засну просто за столом? Или в кресле?

В любом случае хочу сначала изложить на бумаге всё, что произошло. Словно это мой долг, и иначе не найти покоя.

Разум мой воспалён. Тело изнемогло.

Дом, ставший темницей далеко позади, я дышу вольно, но…

Что-то не так.

Со мной?

С Тео?

В темноте бьётся чужое сердце. Я ощущаю его так же ярко и чётко, как если бы оно было молотком, что вбивает гвоздь в мою ладонь. Я почти могу представить, как оно трепещет в моей ладони. Горячее. Из него льётся кровь. Тёплая. Живая. Я тоже ощущаю себя живой.

Оно рядом.

Мне снилось, будто я ходила по ветвям огромного дерева, окружённая сворой крыс. Они пищали, цеплялись за моё платье, царапали своими маленькими коготочками и обвивали пальцы лысыми горячими хвостиками, но вовсе не пытались навредить. Они говорили со мной весьма разумно, почти как люди.

– Куда мы идём? – спросила, наконец, я, остановившись прямо посреди огромного древа.

Пожалуй, моё воображение, поражённое болезнью, вспомнило миф о мировом древе, что уходит высоко в небеса и соединяет с собой миры. Ибо ель это была огромной, а я совсем крохотной.

– Мы идём вперёд, – сказали решительно крысы. – На запах.

Ох, да… запах. Он преследует меня до сих пор. Медовый, пряный. Как угощение на Святые дни.

Помню, я спустилась с еловых ветвей к большому огню. И крысы спустились с моей одежды, встали вокруг.

Там была девочка. Маленькая девочка в белой сорочке. Она напомнила меня. Может, это и была я? Малышка смотрела испуганно, заворожённо.

– Кто ты? – спросила она.

Её, верно, напугали крысы. Их маленькие чёрные носики, которыми они так забавно водят по ветру, их лысые хвостики и красные горящие глаза прежде напугали бы и меня. Но не в этом сне.

– Не бойся, дитя, – сказала я. – Я тебя не обижу. Обними меня.

Она была очень… тёплой. Помню, что проснулась, ощущая тепло её тела в своих руках.

Назад я несла её на руках, ступая по мягкой, словно перина, огромной еловой ветви, что раскачивалась под моими ногами, как вдруг ухнула в самый низ, полетела бесконечно долго в чёрную дыру и уже думала, что разобьюсь о пол, как вдруг меня бережно обняли, прижали к себе. Помню только горящие красным и золотым глаза. Зрение расплылось, и всё заискрило, точно загорелись свечи на праздничной ели.

А потом всё закончилось.

Пришла в себя на полу. У меня случился новый приступ. Даже не помню, как это произошло. Сознание вернулось, когда я уже корчилась у двери, выплёвывая собственную кровь, а Тео, мой прекрасный, заботливый Тео держал в объятиях и убаюкивал на руках.

Так как переодеться я не успела, то дорожное платье всё измазала кровью.

Тео разбудил меня очень рано. Ещё темно, но мы собираемся в путь. Ночью хозяйка откуда-то достала для меня новое платье. Оно уже не серое, как прежнее, а тёмно-багровое, точно запёкшаяся кровь.

Мы уезжаем втайне. Тео не хочет, чтобы кто-то заметил нас.

Он сам запряг сани. Мы отъехали за поворот, когда Тео вдруг понял, что забыл мой саквояж. Я предлагала вернуться, но он испугался слежки, завёл сани вглубь леса и пошёл обратно пешком.

Тео даже не захватил с собой фонарь, оставил мне. Огонёк дрожит на ветру, мерцает. Кони волнуются.

Слышно, как вокруг бродят волки.

Вижу, как горят золотом их глаза. Мне страшно. Мне так

В отделение Ореховской сыскной службы номер один. Срочно!

Пожар на постоялом дворе «Дом за ореховым кустом». Поджог. Пятнадцать погибших. Выживших нет.

ПОЖАР В «ДОМЕ ЗА ОРЕХОВЫМ КУСТОМ». ПОДЖОГ ИЛИ НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ?

Пятнадцать человек сгорело этим утром на тракте по дороге к Великолесью. Об этом сообщили уже ближе к полудню в городское отделение ореховской сыскной службы. Обнаруживший поджог – звезда столичного сыска Демид Иванович Давыдов.

Будучи корреспондентом «Ореховских вестей», я тут же выехал на место пожара и оказался там даже раньше городских служб, что многое говорит об их расторопности и приверженности своему делу.

Любому, кто сегодня проезжал мимо «Дома», пришлось стать свидетелем трагичного зрелища. От большого процветающего двора, который привечал многих путников по дороге из Великолесья в наш город, осталась лишь зола.

Беглый осмотр места происшествия и разговор с представителями власти, когда они наконец появились, не оставляет сомнений: это был умышленный поджог..

Все двери постоялого двора оказались крепко заперты, а погибшие оставались в своих постелях и даже не пытались спастись.

«Мог ли угарный газ заставить всех заснуть и не заметить огня?» – спросил я у головы г. Орехово М. С. Панина, который лично прибыл на место.

«Здание слишком большое, тут два крыла и общий зал. Даже если бы в одном крыле у печи забыли задвинуть заслонку, и все задохнулись ещё до того, как возник пожар, то в другом должны были бы вовремя заметить неладное. А тут получается, что все остались спать в своих постелях».

Что ж, всё же один погибший не спал. Тело хозяйки двора (госпожу Анну Кузнецову опознали по связке ключей) нашли прямо у входа, но она будто не пыталась открыть дверь, а сидела за стойкой.

Я попытался получить комментарий первого, кто обнаружил пожар, – столичного сыскаря Д. Давыдова.

Он уже заслужил любовь публики, успешно раскрыв дело о серийном убийце Кровавике, который держал в страхе весь Новый Белград. Дело широко освещалось в газетах, и когда Кровавик наконец-то оказался за решёткой благодаря Давыдову, героя нашла не только любовь благодарных жителей столицы, которые смогли вздохнуть спокойно, но и благосклонность и особое внимание высокого начальства.

В Великолесье Д. Давыдов прибыл недавно и, несложно догадаться, по делу государственной важности. Пусть сам Давыдов это не подтверждает, но стоит полагать, что дело в беспорядках в усадьбе Курганово графа А. Ферзена.

После массовой гибели и исчезновений в Великолесье, невольно напрашивается мысль, что эти дела связаны между собой, поэтому я не мог не спросить об этом:

«Пожар на постоялом на дворе имеет отношение к событиям в Курганово?»

«Каким событиям?» – что ж, господин Давыдов любит отвечать вопросом на вопрос.

«К массовым убийствам крепостных, пожару в усадьбе, гибели лесорубов и слухам об обескровленных телах».

«А какие слухи ходят об обескровленных телах?» – снова увильнул Давыдов.

«Их нашли в соседних деревнях на прошлой седмице».

«Я не занимаюсь этим. Тут, на пожаре прохожу свидетелем. Вам стоит задать эти вопросы местному главе сыскного отдела».

«Он сейчас уехал в Курганово. По вашему запросу, насколько мне известно». – Да, дорогой читатель, даже такие подробности не укроются от настоящего журналиста! Но моя осведомлённость господину Давыдову не понравилась, и он резко ушёл от разговора.

Господин Давыдов путешествует в компании двух мужчин, явно не сотрудников сыска. Один из них, очевидно, иностранец и очень дурно говорит по-ратиславски.

В любом случае все эти трагические события, что обрушились на Великолесье и по неудачному стечению так близко оказавшееся Орехово, заставляют задуматься, что они все связаны между собой и имеют некую роковую первопричину.

Может ли этой первопричиной оказаться любимец короны граф Александр Ферзен, который бесследно пропал после очередной попытки вырубить Великий лес? Или это проклятие Великолесья, чьей жертвой стал граф и местные жители?

Или же эти совпадения – всего лишь совпадения?

Покажут время и итоги расследования. А пока нам остаётся только следить за новостями и помолиться Создателю за покой погибших.

Кметы местного помещика помогли погрузить тела погибших. Похороны состоятся на ближайшем кладбище на погосте «Зуевском».

Постараюсь держать вас в курсе событий и продолжу следить за ходом дела.

С. Кислый.

ИЗ ДНЕВНИКА ДЕМИДА ДАВЫДОВА

6 лютня

Выехали из Курганово. Оставил Смирнова следить за усадьбой. Все дела передал ему.

Пишу позже. Задержка по дороге в Орехово. Сгорел постоялый двор «Дом за ореховым кустом», из которого приходили жалобы.

Вечер того же дня.

Не знаю, кто такая Клара Остерман и мне, несмотря на все свидетельства и сообщения, тяжело поверить в слова доктора Шелли и профессора Афанасьева, но она, чтоб Аберу-Окиа её забрала, не человек. Повсюду, куда бы она ни отправилась, за ней по пятам следует смерть.

Твою мать, становлюсь слишком чувствительным, да к тому же суеверным. Нужно отставить все лишние эмоции и записывать только факты. Почти как в протоколе, только чуть более…

Чтоб её…

Афанасьев проснулся, выпили чаю.

Беспокойно. В монастыре ощущается тревога. Приходила Сестра, сообщила, что девчонке лучше.

Нужно будет утром отправить письмо голове. С головой мы познакомились на пожарище. Суетливый важный мужичок из тех важных, дующих щёки, провинциальных крупных чиновников, что превращаются в жалких заискивающих шавок, как только появляется большое начальство или кто-нибудь другой влиятельный из столицы и устраивает им втык. Поначалу попытался выступать, но как только увидел мою грамоту, попритих.

Да и придираться к нам было нечего. Теперь, когда глава местного сыска в Курганово, я единственный мог выполнить обязанности по описи места преступления и допросу. Из города, конечно, прислали какого-то мальчишку по имени Эраст. Он полон энтузиазма и буквально выпрыгивает из штанов от старания, но толку от него пока мало, зато много суеты. Впрочем, если не растеряет желания, может, и выйдет из него что-то. Глаза горят. Голова вроде не пустая.

Это он и нашёл девчонку. Точнее, монахиня из ближайшего монастыря, которую он допрашивал.

Чтоб меня леший побрал! Да что со мной стряслось, что я не могу вести повествование в хронологическом порядке? Мысли скачут, как блохи на дворняге.

Итак, мы выехали из Курганово почти на рассвете, как только прибыли Смирнов с подкреплением. Он в кои-то веки расторопно всё сделал, пригнал сыскарей из Орехово в ночь. Говорит, вытащил их буквально из собственных постелей. Все дела передал местному начальству под приглядом Смирнова как единственного представителя Первого отделения, отправил письмо Волкову, и мы втроём (я, Афанасьев и Шелли) двинулись в дорогу.

По дороге, почти сразу как отъехали от Курганово, доктор Шелли (вот это нюх, как у охотничьей собаки) сказал, что чувствует запах дыма, хотя мы с Афанасьевым не ощущали ничего, кроме лошадиного смрада да привычных лесных запахов. Путь из Великолесья в цивилизованный мир – это долгая дорога, бездорожье скорее, по тёмным буреломам. Сейчас зима. Как объяснили местные, на санях по снегу добраться куда быстрее, чем в любое другое время года. Земля здесь – сплошная глина, её размывает даже от лёгкой изморози. Одни овраги, холмы да леса. Деревеньки все кучкуются вокруг поместий. Если проехать дальше, вглубь Великолесья, так вовсе пойдут болота. Я успел подслушать, как местные говорят, что земли Великолесья меняются чаще, чем у господ – подштанники. Природа тут и вправду будто надеется тебя обмануть.

Впервые мне довелось проехать путь из Златоборска до Великолесья по дороге в Курганово, и теперь, возвращаясь назад, я отметил эту маскарадную почти переменчивость. Всё детство моё прошло в Новисаде. Там, в краю полей и виноградных садов, где почти всегда солнечно, даже зимой, привыкаешь к бескрайним просторам. В каком бы направлении мы бы с отцом ни отправлялись, несколько дней обязательно проводили в сёдлах, и ничего вокруг не менялось: полноводные грандиозные реки и возделанные поля, уютные деревушки и зеленеющие плодоносящие сады, что кружат голову своими ароматами с наступлением осени.

Если доживу до отставки, уеду в родовое гнездо и буду проводить все зимы у печи, попивая домашнее вино, а не скитаться по провинции, отмораживая задницу. Впрочем, в Белграде я задницу также отмораживаю, сидя в кабинете. Если Волков следующей зимой опять прикарманит весь бюджет на отопление, я его сдам. Плевать, что это испортит мне репутацию, и как «стукачу» не позволит подняться выше по карьерной лестнице. До тошноты уже надоела эта круговая порука, что разрушает даже органы власти, которые буквально обязаны следить за исполнением законов. Пусть мне потом в лицо хоть всем Первым отделением плюнут. Если они хотят мёрзнуть – их дело, но я не понимаю, почему десятки человек должны страдать, чтобы Волков построил новую дачу [3].

Так вот. В Великолесье пейзаж переменчив, как сердце красавицы. Полноводные реки убегают куда-то в покрытые снегом поля, и только привыкнешь к простору, как вдруг со всех сторон окружает бурелом, дорога сужается настолько, что ветви деревьев норовят сбить шапку с головы. Проедешь ещё немного, и, точно зайцы из травы, выскакивают мелкие, но крутые холмики, и лошади уже хрипят, затаскивая сани в горку. Дальше – берёзовые светлые рощи и кусты малины. Овраги, где ключи бьют даже в лютый мороз, водопадики, бобриные плотины. Ещё дальше – снова поля. Ближе к Великолесью снова холмы и узкие извилистые речки с крутыми берегами, орешник и опять овраги (если послушать местных, а нас по пути в Курганово сопровождал извозчик из Камушка, так про каждый овраг своя быличка. В одном бесы играли на гармошке, в другом видели лешего, в третьем одна баба продала свою душу и с горя повесилась, но умереть без души не смогла, так и бродит в овраге, ищет душу, а найти не может. Дивный народ, талантлив на выдумки). А если миновать Великий лес (который, согласно исследованиям, сплошной ельник, но это не точно), то угодишь на болота. И с болотами, как и со всей природой в Великолесье, тоже не угадаешь, потому что они возникают едва ли не на случайном месте, даже там, где ты уже проходил. И я бы сказал, что это суеверные домыслы, но даже меня, человека, который много провёл в дороге и бывал в разных губерниях Империи, эта земля сбивает с толку настолько, что начинаю верить в небылицы.

Итак, наш путь по заснеженной дороге проходил мирно, но доктор Шелли постоянно повторял, что чувствует запах дыма, который мы с Афанасьевым упорно не замечали, пока не увидели уже над лесом дым.

Очень скоро из-за деревьев проглянул острог, за которым и стоял постоялый двор. Печальное скорбное зрелище. Помню, напротив дома, где я квартировал в студенчестве, случился пожар. Жил я тогда недалеко от доков, кварталы там бедные, в основном проживают рабочие или такие же приезжие с дырявыми карманами, как я. Дом был доходным. Сколько там размещалось квартирантов – представить страшно. И между тем ни один не погиб, всех успели вывести. В тот день умер только бездомный, проживавший в подвале. Перекрытия обрушились ровно на вход в подвал, бедняга не смог выбраться и задохнулся.

Так вот, это был пятиэтажный многоквартирный дом, в котором в каждой комнате проживало по несколько человек. И все они спаслись. На постоялом дворе, в большом просторном здании, не выжил никто. Никто даже не попытался выбраться. Большинство остались в своих постелях. Несколько человек лежали на полу. Но никто не пробовал открыть окно и выбраться наружу, никто не выбежал во двор.

Доктор Шелли обратил внимание ещё и на их позы. Несмотря на сильные ожоги (некоторые тела буквально превратились в головёшки), никто не корчился от боли. Почти все из них мирно лежали в своих постелях. Как сказал Шелли, такое возможно, если они сначала задохнулись угарным газом и были уже мертвы, когда огонь добрался до тел. Или… умерли по иным причинам.

И никто, ни один не спасся, как мне показалось поначалу.

Отправив кмета из ближайшей деревни до Орехово, мы бегло осмотрели место происшествия, надеясь обнаружить выживших. Через некоторое время посыльный вернулся с головой и сотрудником местного сыска.

Слухи в провинции распространяются даже быстрее, чем в столице, хотя на первый взгляд тут сплетничать могут только медведи. Но вот на безлюдном пожарище стали появляться люди, заметившие дым.

Вскоре после деревенских, которые помогли вытащить тела и разобрать завалы, пришли служительницы монастыря. Сумеречные Сёстры в их серых мрачных одеждах всегда особенно скорбно смотрятся в таких ситуациях.

Они возникли точно из ниоткуда, пока мы с мужиками пытались разгрести обвалившиеся прямо на люк в подпол балки. Словно тени, Сёстры бродили по пожарищу, поднимая пепел и снег в воздух.

Из-за ругани и шума я даже не сразу расслышал звуки их бубенцов. Они окуривали стены разрушенного дома и шептали слова молитв. Сёстры, как это обычно и бывает, помогали усопшим найти покой и не беспокоили остальных, и только одна из них вдруг перегородила путь.

– Вы тут главный? – Она схватила меня за локоть.

В этот самый момент я вместе с одним мужиком как раз поднял обвалившуюся тяжеленную балку под дружное «раз-два-взяли» и от неожиданности едва не выронил её. Мужик вовремя закряхтел, и я удержал ношу.

– Отойдите, – пробурчал я. – А то заденем ненароком.

Она вроде как отпрянула в сторону – краем глаза я увидел как, мелькнули серые развевающиеся на холодном ветру одеяния. Мы вытащили балку на улицу, бросили во дворе. Отряхивая руки от золы, уже собирались обратно, когда Сестра возникла прямо передо мной.

– Господин, – на бледном лице выделялись огромные, какие-то полоумные глаза, – вы тут главный?

На тот момент уже приехали Эраст и голова, поэтому ответственность перелегла на их плечи. Расследовать поджог (если это он, в чём сомнений теперь не остаётся) в Великолесье – не моя забота. Так я считал на тот момент. Поэтому я указал Сестре на Эраста и продолжил разгребать пожарище. О ней я и не вспоминал, больше озабоченный тем, получится ли отстирать от золы рубаху (верхнюю одежду и даже сюртук я снял, не желая испортить), когда с улицы послышались крики.

На пожарище и так постоянно говорили на повышенных тонах: мужики, разбиравшие завалы, доктор Шелли, недовольный тем, что Сёстры, ценящие покой духовный, сопротивлялись его манипуляциям с телами погибших, а голова пытался примирить обе стороны, чтобы работа ни того, ни другого не прерывалась. А ещё бабы из ближайшей деревни, пришедшие поглазеть на трагедию, завывали и причитали. Единственный, кто не кричал, был Афанасьев. Он по моему поручению ходил и записывал всё, что заприметит, в свой блокнот.

И вот все эти крики, уже почти слившиеся в гармоничный в своей хаотичности гул, вдруг разорвали взволнованные вопли.

Все поспешили на улицу, побросав дела, потому что по интонациям тех возгласов стало сразу ясно, что случилось нечто важное.

У конюшен, которые только чудом не тронул огонь (ну и стояли они поодаль от жилого сруба) вокруг Эраста и Сумеречной Сестры собрались люди. А Эраст держал что-то (как мне показалось поначалу), а на самом деле кого-то на руках.

Это была маленькая девочка лет десяти. Вся перепачканная в крови, одетая лишь в ночную сорочку. Она была ужасно перепугана и, сразу уточню, до сих пор не пришла в себя от ужаса и потому не говорит. То и дело теряя сознание на руках Эраста, девочка тянулась к Сумеречной Сестре и, приходя в себя, тут же заходилась диким криком и рыданиями.

Я протолкался через толпу к конюшне.

– Что с ней? – мой вопрос слился с десятком чужих голосов.

Ночная сорочка ребёнка была багровой от запёкшейся крови. Кожа бледная, вся в синяках. Но ни ожогов, ни следов золы на ней я не заметил.

– Тише, родная, тише, моя золотая, – шептала Сестра, гладя девочку по дрожащей ручке.

Я догадался отдать свою шубу ребёнку. Закутав её (она была ледяной), девочку положили в наши сани.

– Куда её везти? Где госпиталь? – спросил я, садясь на место извозчика.

– Не в госпиталь. – Сестра запрыгнула на сиденье позади меня. – До него, господин, она не доберётся живой. Везите её в монастырь Святой Златы.

Меня одолели сомнения, но голова согласился с Сестрой. Доктор Шелли и Афанасьев присоединились к нам.

– Указывайте дорогу, – велел я.

– Здесь недалеко, в низине.

Путь до монастыря дался нам непросто.

Лошади вели себя неспокойно, то норовили повернуть обратно, то вовсе не желали идти вперёд, то, наоборот, срывались с места так резко, что сани несколько раз едва не перевернулись. Меня животные почти не слушались, приходилось натягивать вожжи до упора.

– Они чувствуют зло, с которым столкнулось бедное дитя, – суеверно прошептала Сестра.

– Они устали и…

Я запнулся, осознавая, что говорил глупости. Лошади всю ночь отдыхали и только утром отправились в дорогу. Они вполне могли преодолеть куда большее расстояние, тем более что погода стояла ясная и не слишком морозная.

– Вы отрицаете очевидное, господин, – миролюбиво ответила Сестра, – потому что не знаете то, что известно мне, и не видели того, что явилось слугам Создателя.

– А что известно вам? – Я слегка обернулся через плечо и тут же об этом пожалел, потому что лошади в очередной раз попытались рвануть в сторону, прямо на дерево, точно вовсе потеряв страх и всякий разум.

– Мне известно о детях Аберу-Окиа во плоти, – прижимая к груди голову девочки, завёрнутой в мою шубу, ответила Сестра. – Они бродили минувшей ночью по этой земле.

– Вы о тех, кто устроил поджог? Вы их видели?

– Я их чувствовала. Все Сёстры почуяли их минувшей ночью.

– О чём вы? – Мне приходилось смотреть на дорогу, и от того, что Сестра несла чепуху, и от того, что я не мог видеть её лица и понять, что творилось в её голове, начинал раздражаться.

– Сестра, – Афанасьев, почуяв моё состояние, поспешил вмешаться, – мы все пребываем в смятении и замешательстве, даже некотором страхе из-за случившейся трагедии, поэтому понимаем ваше… настроение. Но если вам известно, кто на самом деле совершил преступление, пожалуйста, сообщите обо всём господину Давыдову, он сыскарь и это его работа искать подобных злодеев.

– Сыскарь не сможет отыскать этих чудовищ, – сурово произнесла Сестра.

– А кто же, если не он? – тут растерялся даже Афанасьев.

– Слуги Создателя. Мы посвятили свою жизнь борьбе со тьмой.

– Вот уж не знал, что монашки в наши дни сражаются с нечистой силой, – Афанасьев не сдержал смешка. – Вы бесов караете мечами или револьверами?

– Божьим словом, – оскорблённо фыркнула Сестра.

– Божий слово? – переспросил доктор Шелли.

Бедный иностранец! Если уж мы с профессором недоумеваем от суеверной чепухи, что несёт Сестра, то каково ему, ведь большую часть услышанного он и так не понимает.

Сани свернули на узкую дорогу, окружённую с двух сторон орешником, за которым белели овраги.

– В низине монастырь. Вон там.

У больших медных ворот с отлитым изображением Златы с разведёнными в стороны руками, из которых вырывалось пламя, горели две чаши. Мне редко приходилось сталкиваться с Сумеречными Сёстрами, на юге их мало, поэтому я впервые увидел Незатухающее пламя.

Я направил лошадей к воротам, и они вдруг беспокойно зафырчали.

– Что такое? – раздалось у меня за спиной. – Сестра, присядьте.

– Тише, – шикнула она. – Прислушайтесь.

Рычал огонь в чашах. Его жар был столь велик, что кожу мою обожгло тёплым воздухом.

– Что такое? – спросил я, не оборачиваясь.

– Огонь не пропустит зло, если оно следует за нами.

Я лишь покачал головой, едва сдерживаясь, чтобы не сказать, что думаю о глупых предрассудках.

Монастырь Сумеречных Сестёр Святой Златы огорожен высокими некогда белоснежными, но посеревшими и потрескавшимися от времени каменными высокими стенами, да ещё и оборудованными бойницами, точно настоящая крепость эпохи Тени. Посреди двора небольшой храм с настолько высокой башней-колокольней, на вершине которой стоит каменная сова, что это, очевидно, противоречит всей традиционной ратиславской архитектуре.

Вся остальная земля отведена под кельи (они располагаются в крепостных же стенах, у самой земли), служебные постройки, несколько изб, где монахини проживают зимой, огороды, сад и – что неожиданно – птичий двор. Сёстры держат у себя не только кур, но и сов, которые как считаются символами Святой Златы.

– Помогите донести ребёнка до избы, – попросила Сестра.

Мы остановились у крыльца одного из домов. Наша спутница позвала на подмогу, и на улицу тут же выбежали совсем юные послушницы.

Мы, трое мужчин, выскочили из саней. Доктор Шелли схватил свою сумку, как я понимаю, аптечную.

Я взял девочку на руки, хотел занести внутрь, но меня остановили.

– Мужчинам нельзя.

Втроём девушки в серых рясах забрали у меня ребёнка и понесли вверх по ступеням, а мы кинулись следом.

– Но доктор Шелли должен её осмотреть! – возразил я.

Эта полоумная, прости Создатель, встала в дверях, не намереваясь нас пропускать.

– Это земли Сумеречных Сестёр, и здесь другие законы. Мужчинам не место в наших стенах.

– Я не мужчинъ сейчас, господица, – нахмурился Шелли. – Я есть доктор! Доктор не мужчинъ и не женщинъ. Ему всё равно! – Он ткнул пальцем в небо. – Я лечить!

– Вы мужчина, – она свела тонкие мышиные брови на переносице. – И вы будете подчиняться законам этой земли.

– Сестра… – Афанасьев глубоко вздохнул, примиряюще поднимая руки. Он явно приготовился к долгим переговорам. – Мы желаем добра этому бедному дитя…

– Сумеречные Сёстры существуют, чтобы помогать людям и защищать от всякого зла. Поверьте, мы весьма искусны в целительстве.

– Но… среди нас профессиональный врач. Он получил образование в одном из лучших университетов мира…

– А мы владеем древними знаниями предков, – отчеканила монахиня, и мне стало очевидно, что спорить с ней бесполезно, если только доставать оружие и переходить уже к более решительным переговорам.

Шелли, видимо, всё же понимал чуть больше по-ратиславски, чем казалось на первый взгляд, потому что вдруг вспылил и подскочил вплотную к Сестре, уткнувшись длинным тонким носом в её толстый и приплюснутый.

– Да! Да! Вот это! Да! – восклицал он бессвязно, то и дело переходя на родной язык, не в силах от нахлынувших эмоций подобрать нужные слова. – Устареть! Варварство! Язычество! Деревня!

Он подпрыгивал на месте, топал худыми длинными ногами в промокших ботинках, изначально не подходящих для нашего климата, и плевался слюной и словами прямо в лицо невозмутимой неподвижной, как каменное изваяние, Сестре.

А она, демонстративно отклонившись, перевела взгляд на профессора Афанасьева.

– И как этот человек будет лечить дитя, если он двух слов не может связать на ратиславском? – высокомерно спросила она.

– Доктору Шелли не нужно знать ратиславский язык, чтобы разбираться в лечении людей. Организм человека, независимо от места его рождения, цвета волос и вероисповедания, устроен одинаково.

Поджатые губы монахини растянулись в улыбке, глаза сверкнули.

– Не мешайте. Не лезьте, куда запрещено, и не злоупотребляйте нашим гостеприимством, – отчеканила она. – А вы, господин… – Она перевела взгляд на меня. – Сыскарь…

– Я, – по вдолбленной привычке я разве что по струнке не вытянулся.

– Я помогу в вашем деле. Мне есть что рассказать. Но пока… проследите, чтобы ваши люди не мешали. Если на самом деле желаете спасти девочку.

Это маленькая крепкая старушка с широким скуластым лицом в одеяниях Сумеречных Сестёр ничем не отличается от других монахинь, поэтому нельзя сказать, какого она происхождения, образования и рода, хотя речь её весьма чиста, а говор непохож на местный (в Великолесье простой народ любит окать). И всё же я, человек, пусть и верующий, но не суеверный, считаю себя не суеверным. Но на этот раз нечто в этой странной монахине заставило согласиться на её условия, хотя и казалось куда разумнее разрешить доктору Шелли заняться её лечением.

А Шелли, понимая, что всё зависит от меня, крутил головой, переводя взгляд с монахини на меня так резко, что я испугался, не сломает ли он себе шею.

– Хорошо, – наконец, согласился я.

Сестра едва улыбнулась и кивнула.

– Тьфу! – не найдя никаких слов, плюнул в сторону доктор, растеряв всяческие манеры и самообладание и не переставая бормотать себе под нос, поставил аптечку в сани и пошёл куда-то к воротам, размахивая руками.

У меня получилось расслышать несколько слов, значение которых я, к своему стыду, не знаю, но подозреваю, что это какие-то ругательства, которым мой дорогой господин Дроссельмейер в силу своего воспитания меня не обучил. Нужно бы восполнить пробел.

А Сестра, не говоря больше ни слова, развернулась и поднялась по ступеням в избу. Захлопнулась дверь. Мы с профессором переглянулись.

– Не хотите закурить? – предложил Афанасьев.

Я вообще-то бросаю курить. Пытаюсь. Но тут не сдержался.

– Давайте.

У Афанасьева такие сигареты, что грех отказаться. Литторские. Литторцы знают толк в этой отраве.

Мы сели прямо на ступени крыльца плечом к плечу и, щурясь от режущего серого света, что отражался от белых стен монастыря и заснеженного двора, молча закурили.

На улице было пусто, тихо, только вдали, вышагивая вокруг каменных статуй, ругался на всех известных ему языках Шелли.

– Великолесье – удивительное место, – проговорил, наконец, Афанасьев, когда мы уже закурили по второй.

– В каком смысле?

– Удивительные тут люди живут.

– А, с этим не поспоришь.

Но профессор не иронизировал, в отличие от меня.

– Для меня Великолесье столь ценно в первую очередь как профессионалу. Понимаете ли, я фольклорист. Занимаюсь изучением народной культуры: мифов, сказок, песен, быличек, поверий, суеверий. И поверьте мне, опытному человеку, который объездил почти всю нашу Империю, нет другого такого места, как Великолесье. Где-то в глухих диких уголках ещё остаются островки древности. Кажется, идёшь по лесу и слышишь, как завывает ведьма-волчица Бездонного озера… хотя, каюсь, как раз там не был. Но теперь мечтаю побывать. Но даже в таких местах, сохранивших свою первозданную дикость, сказка уже давно поросла былью. А здесь я вижу, что она будто оживает.

– С этим не поспоришь, – кивнул я, выдыхая дым и щурясь на серое небо (твою ж мать, я так скоро стихами заговорю).

Вот на кой я описал, как выдыхал дым? Честное слово, это бумагомарание какая-то заразительная штука. Если такими темпами и дальше пойдёт, сам сказки начну писать. Или женские романы. Нагляделся в библиотеке Клары. Ну и чушь же она читает. С виду такая строгая, жеманная, вся высоконравственная, что задыхаешься. Да она сама, скорее всего, и задыхается, так плотно застёгнут её воротник на все пуговички. А втайне от батюшки скромница Клара читает всякие непристойности. Я знатно хохотал над описаниями любовных сцен. Если бы узнал, что мои сёстры такое читают, сжёг бы к бесам всю библиотеку. Вот и гадай, что там у этих правильных девиц в головах. Получается, светские кокетки хоть честнее. По ним сразу видно, что в головах у них одни румяна и кавалеры. А эти строят из себя образованных. «Нет-нет, я не такая. Мне не до балов и украшений. Я изучаю анатомию». Видел я, какую анатомию изучает Клара Остерман.

Всё же женщины совершенно неспособны писать настоящую литературу. Получаются одни розовые сопли.

И вот опять я пустился в пространные рассуждения ни о чём. Надо выпить кофе и сосредоточиться.

Твою ж мать, разлил кофе.

Так вот, сидели мы с Афанасьевым, курили. Профессор оказался интересным собеседником. Раньше как-то редко сталкивался с людьми культуры. Ну, если только на допросах. Никогда не забуду этого актёришку, убившего своего конкурента. С тех пор прямо физическое отвращение испытываю к лицедеям. Столько драмы ненужной, столько наигранности. Рыдал в три ручья по «дорогому другу», а у самого дома под кроватью лежала голова, которую он то ли никак не мог вынести незаметно из дома, то ли сохранил на память. Мы так и не выбили из него правду. Получается, незаметно разделать своего конкурента по частям у него получилось, вынести все в мешках и выкинуть в канал получилось, а голову всё никак, и она три месяца, пока мы вели следствие, тухла в его комнате. Вопрос, конечно, к моим коллегам, которые проводили обыск. Не заметить её мог только слепец, лишённый обоняния.

Но Афанасьев другой породы. Интеллигент. Из разорившихся дворян, как и мы, когда в доме больше книг, чем денег на счету. Он умудряется восхищаться вещами, которые мне на первый взгляд кажутся совершенно обыденными.

– Вам раньше встречались Сумеречные Сёстры? – спросил он.

– Я из Новисадской губернии, – пояснил я.

– А, да, стоило сразу догадаться, – кивнул он.

– Из-за моего говора? – предположение, стоит сказать, меня укололо, потому что я столько лет работал над произношением, избавляясь от привычки проглатывать звуки и акать.

– О нет. Из-за вашей внешности. Новисадское княжество же при Вячеславе Окаянном плотно заселили степняки, причём знатные ханские рода. Они в основном смешались с местными дворянами, чтобы укрепить своё влияние, поэтому до сих пор у новисадских дворян ярко проявляются черты предков.

– Хм. Я похож на степняка?

– Вы похожи на новисадца. Особая порода. Крепкие, коренастые, со жгучими глазами. И с лошадьми ладите.

– Хм, – только и сказал я.

Отец любит говорить, что мы потомки степных ханов, но это скорее шутка, да и то порождённая не какими-то древними предками, жившими семь веков назад, а вполне себе близкими родственниками со стороны моей троюродной бабки. Её отец и вправду родом откуда-то из Беязехира, но поселился он в Новисаде вовсе не при Вячеславе Окаянном. Это был купец, который вёз товар на Скренор, но заболел и слёг, а моя родственница за ним ухаживала. Случился ужасный la mésalliance. Родители, ясное дело, противились такому браку. Иноверец, да ещё и не дворянин, простой купец для столбовой дворянки в мужья никак не мог подойти. Но прабабка сбежала со степняком, поженилась тайком, и родителям пришлось смириться, принять новоиспечённого зятя у себя. Он, надо сказать, совсем оратиславился со временем. Мой отец вспоминал прадеда, он встречал его когда-то в раннем детстве, тот и научил его держаться в седле. Если подумать, то ничего удивительного, что в седле мой отец будто родился, раз его обучил степняк.

– Значит, с Сумеречными Сёстрами вы прежде не сталкивались.

– Ни разу не встречал ни в Новисаде, ни в Белграде, – подтвердил я.

– Что не удивительно. Сёстры сторонятся шумных городов, им ближе природа. Это лежит в основе их убеждений: что Создатель создал нас не для борьбы с дикой природой, но для единения с ней.

– А при чём тут Злата? – кивнул я на ворота. – Я вообще всегда поражался, что её признали святой даже в Троутосе. Она сожгла целый город, погубила столько людей.

– Язычников, – взмахнув рукой с тонкой сигаретой, зажатой между перепачканными чернилами пальцами, уточнил Афанасьев. Он, как и Шелли, постоянно что-то записывает, даже в трясущихся санях на морозе. Удивительный дар.

– А, ну если язычников, то можно их убивать без разбору, – хмыкнул я. – Это другое дело.

– Для нас, людей тринадцатого века, конечно, это дико слышать, – согласился Афанасьев. – А для того периода это и вправду обычное дело, даже благородное. Тогда вера в Создателя только распространялась по континенту. Вот, возвращаясь к биографии того же Вячеслава Окаянного: Великий князь, правитель Ратиславии, а, если верить летописям, имел дела с чародеями Великолесья. Якобы благодаря им он и добился власти, ведь…

– Да-да, я читал. Вячеслав родился незаконным сыном, он не имел права на престол.

В детстве мы с сёстрами часто играли в князя Вячеслава и лесных ведьм. Обычно игра эта состояла в том, что они залезали на деревья, и я их искал, когда же находил, мы «заключали союз» и дальше шли захватывать земли. Захватывали мы или пироги с кухни, или, когда совсем теряли всякий страх перед отцовским гневом, отбирали игрушки у детей Пожарских. Как же их мамаша визжала, когда её сыночка плакался, что у него отняли новеньких солдатиков. К слову, отнял их даже не я, а Олька. Нытика побила девчонка, и он даже не постыдился рассказать об этом матери.

Видел этого Пожарского в прошлом году на одном суаре. Не пошёл бы туда по своей воле, но только там получалось поговорить с одним чиновником по делу о призраке в театре. Пожарский или меня не узнал или предпочёл притвориться, что не узнал. Хорохорился перед барышнями и хвастал медалями за Южную кампанию. Готов поспорить, он их купил или украл. С каждым, кто получил награды за эту грёбаную войну, я лично за руку здоровался, каждого лично знаю, а этот трусливый ублюдок не похож на того, кто когда-либо держал в руках оружие.

Но я снова отвлёкся.

Мы сидели во дворе монастыря Святой Златы. Я редко захожу в монастыри, но в Новисадской губернии или в Новом Белграде они мало отличаются от любого храма. Повсюду золотые солы и изображения Константина-каменолома, Лаодики и прочих святых, что жили на Благословенных островах. Святые Ратиславии тоже есть, но чаще старцы, которые лечили людей или служили князьям. Князья, возведённые в ранг святых, тоже встречаются, да и Злату почитают многие, но всё же… скажем так, пусть я мало разбираюсь во всей этой символике, но в монастыре Сумеречных Сестёр явно прослеживаются языческие мотивы.

Афанасьев это объяснил так:

– Княгиня Злата – фигура особая, она тесно связана с историей Ратиславии, и Великолесья в особенности. С рождения и до замужества она жила в Великом лесу среди ведьм, и сама вроде как занималась чародейством.

– Ну не вроде как, а занималась, – поправил я. – Она же язычников и сожгла заклинаниями.

– Чудом, – усмехнулся в усы Афанасьев. – Она сожгла их божьим чудом с помощью слова Создателя и с его благословения.

– А, ну удобно. Весьма.

– Весьма. Потому что, согласно легенде, от колдовства Злата отказалась и, наоборот, возглавила борьбу с ним после того, как вышла замуж за Ярополка Змееборца.

– А при чём тут совы? – не выдержал я.

Если символ солнца, которое для храмов привычное, встречается в монастыре всего в паре мест (собственно, в самом храме стоит весьма скромный позолоченный сол), то саму Злату можно увидеть не только на воротах и в храме на фресках, но и во дворе. Здесь есть очаровательная беседка, увитая виноградом. Там Злата вырезана из дерева, и на плечах её сидит сова. И вот кого-кого, а сов в монастыре больше, чем блох на бездомной собаке. Они повсюду: на стенах, на колокольне – каменные, распахнувшие крылья будто в полёте совы, чаши с Незатухающим пламенем тоже держат совы, на резьбе наличников совы. Ну и настоящие птицы крайне активно угукают прямо сейчас ночью за окном. В тёмное время Сёстры отпускают их полетать. Не представляю, как они спят. Может, из-за этоих звуков я и сижу строчу, вместо того чтобы отдыхать. То ещё удовольствие.

– А вот это уже как раз то, что делает Великолесье таким интересным для фольклориста регионом, – довольно улыбнулся, затягиваясь, Афанасьев. – Культ Сумеречных Сестёр появился весьма поздно, не так далеко от нашего с вами времени именно в Великолесье. И это самая закрытая религиозная община. Принимают только женщин и, что самое любопытное, ведьм.

– Это как?

– В деревнях до сих пор верят в ведьм. Народ пусть и боится их, а всё же не брезгует обращаться за помощью. Но порой случаются неурожайные годы, эпидемии, пожары, и тогда обозлённый народ ищет, кого обвинить во всех бедах. Гонения ведьм до сих пор изредка случаются в провинции. Тогда обвинённые в колдовстве, изгнанные из родных домов женщины ищут утешения и спасения у Сумеречных Сестёр. К ним же стремятся бывшие… кхм… другие падшие женщины, которые решили изменить свою жизнь. Сёстры всех принимают.

– И всё же при чём тут совы и Незатухающее пламя?

– При том, что Злата, как вы верно подметили, считается всё же ведьмой. Согласно некоторым документам, в Великолесье буквально до позапрошлого века существовало некоторое… поселение закрытого типа. Последователи княгини Златы. Так называемые лесные ведьмы. Это с ними вёл дела Вячеслав Окаянный, как и многие князья после него. Предполагается, что они имели большое влияние при дворе и могли едва ли не изменить ход войн. Подозреваю, это нечто подобное боевым монахам, что обитают в горах Янхайя. Но какие-то политические дрязги уничтожили поселение. В тот же период появились Сумеречные Сёстры. Эти события принято связывать между собой.

– То есть Сумеречные Сёстры считают себя ведьмами? Это они сейчас заклятиями что ли лечат ребёнка? – Я едва не подорвался с места, но Афанасьев удержал меня за запястье и уговорил сесть.

– Докурите сначала, – сказал он, указывая на сигарету, зажатую в моих пальцах.

Я так заслушался его, что не стряхнул пепел.

Понимая, кто такие Сумеречные Сёстры, иначе смотришь на их монастырь. Все эти непонятные символы, которыми испещрены стены, изображения сов, бойницы, одежды с вышивкой перьев – в этом мало традиционной троутоской культуры, которая присуща последователям Храма. – Сумеречные Сёстры верят в гармонию, баланс белого и чёрного, возможность в одно и то же время жить по заповедям Константина-каменолома и не предавать обычаи предков.

– А обычаи наших предков это… поклонение совам?

– Княгиня Злата якобы умела обращаться в сову. Как и все лесные ведьмы. Сумеречные Сёстры верят, что после смерти их души становятся птицами. Не слышали песню?

– Какую?

Афанасьев закивал с пониманием:

– Да, она, пожалуй, мало кому известна. Специфика профессии.

– К лешему песни, – не выдержал я.

– Т-с-с, о лешем в этих стенах лучше плохо не отзываться, – и он, делая последнюю затяжку, указал двумя пальцами, между которых остался зажат бычок сигареты, на ворота в монастырь, через которые мы проезжали прежде.

Если с наружной стороны на них была изображена Святая Злата, то изнутри – огромное дерево, чья крона обращалась в солнечный круг, знаменовавший Создателя.

– Дерево и сол.

– Не дерево, – поправил Афанасьев. – И не сол. Приглядитесь, Демид Иванович.

Мне пришлось встать и прогуляться до ворот. Большие створки закрыли изнутри, повесили засов, и теперь рисунок можно было рассмотреть целиком. По бокам от ворот тоже стояли две чаши с Незатухающим пламенем. В полумраке арки они освещали медные ворота, придавая им чарующее свечение.

Рисунок был старым, а потому достаточно примитивным, если сравнивать с художниками, которых в наши дни видишь в галереях и частных коллекциях. В этом, пожалуй, есть своя прелесть.

Ветви высокого дуба поднимались к небу, переплетаясь с лучами солнца так, что их было уже не отличить друг от друга. Но сам ствол…

– Это человек, – произнесли за моей спиной.

Я слегка повёл головой, узнавая голос доктора Шелли, но так и не обернулся, продолжая разглядывать ворота.

– Создатель…

– Хозяин леса, – поправил Шелли.

– Это же что-то из детских сказок, – припомнил я. – В Великом лесе жил Хозяин леса. Языческое божество. Вряд ли его изобразили на воротах монастыря.

Это по-прежнему кажется нелогичным. Разве могли Пресветлые Братья допустить подобную ересь?

– Могли. Он есть Золотая сила.

– Вы об этом… ископаемом? Из Великого леса?

– Вы понимать, о чём я говорить, – удовлетворённо произнёс Шелли, вставая рядом со мной. Он так же задрал голову, разглядывая изображение. – В вашем Великом лесу есть источник. Магия. Её искать доктор Остерман и граф Ферзен.

– Снова вы об этой своей Золотой силе. Так вы за ней приехали в Великолесье? – догадался я. Не любому иностранцу свойственна такая осведомлённость о древних ратиславских сказках. И мало кому в таких подробностях знакомы детали преступлений Остермана и Ферзена. Это должно держаться в строжайшем секрете.

– Не за ней, а за доктором, – неожиданно честно признался Шелли и развернулся ко мне лицом. Я сделал то же. – Я искать его резалстс исследования. Я желать их получать.

– А вам они на кой?

– Кой? – не понял меня Шелли. – Я не кой. Я очень уверен в себе.

Кажется, трудности перевода невольно вызвали между нами недопонимание. Пусть я и образован, но к словесным играм не готов.

– Не в этом смысле. Зачем вам исследования Остермана?

Язычки Незатухающего пламени инфернально отражались в стёклышках его очков.

– Терпение, господин Давыдов. Добраться до Белград. Увидеть всё своими глаза. Иначе вы не поверить.

Скоро из дома показалась одна из Сумеречных Сестёр, совсем юная девочка, но уже в серых одеяниях с золотыми нитями.

– Сестра Марина просила отвести вас в избу Пресветлого Отца. Вы можете остановиться там на ночь.

Так мы и узнали имя нашей угрюмой спутницы.

– Мы не хотим притеснять Пресветлого Отца.

– Ох, не переживайте, он приезжает в монастырь раз в седмицу для службы, остаётся на одну ночь, в остальное время изба пустует. Мужчинам у нас больше негде жить. Идите за мной.

Мы быстро посовещались с Афанасьевым и Шелли. Терять время не хотелось, у нас ещё был шанс успеть добраться до Орехово и переночевать там.

– Сестра Марина просила вас остаться, – произнесла девушка, подслушав наш разговор. – Она сказала, господин детектив захочет послушать, что она знает.

– Как раненная девочка? Ей лучше? – спросил я.

Монахиня покосилась на меня настороженно и, подбирая слова, ответила:

– Она будет жить. Но сейчас очень слаба. Не стоит её беспокоить.

– Она что-нибудь рассказала? Что случилось на постоялом дворе?

– На неё напал бес. Белая женщина, – монахиня осенила себя священным знамением. – Девочка столкнулась с созданием самой Аберу-Окиа и чудом выжила. Она сказала…

– Её кровь, – вмешался нетерпеливо Шелли. – Эта Белый женщин пить кровь девочка?

Лицо монахини резко побледнело, она замотала головой.

– Не спрашивайте меня, я ничего не знаю.

Она стрельнула на меня суровыми, совсем не юными глазами. В монастыре все юные девушки точно теряют вместе со своей свободой искру страсти. Будто огонь в них, как в лампе, тухнет, стоит покрыть голову платком.

– Не спрашивайте меня ни о чём. Поговорите с Сестрой Мариной. Она старшая из нас.

Монахиня выглядела перепуганной, и Афанасьев настоял, чтобы я не допрашивал её. Спорить показалось бессмысленным. Взрослая женщина сможет изложить всё более складно. Вопрос только, насколько правдиво. Кажется, все в этом монастыре суеверны до ужаса, и мне предстоит услышать очередную байку о Великом лесе.

Мы занесли вещи в избу. Там чисто, но простенько, не как в обычных деревенских домах, где хозяева стараются каждое окошко украсить вышитыми занавесками, каждую лавку накрыть вышитым же покрывалом, и дорожки, бесконечные дорожки везде. Кто хоть раз бывал в ратиславской избе, знает, какой это музей вышивки, собранный поколениями и поколениями женщин, живших под одной крышей.

Монастырь пусть и насчитывал несколько веков, но то ли в «мужском» доме никто не пытался навести уют и красоту, то ли среди Сестёр в целом не существовало такой традиционной преемственности.

Кровать оказалась только одна, но наша спутница сказала, что спать можно ещё на печи и на полатях. Доктор Шелли, как иностранец, пришёл в ужас.

– Что ж, доктор, вот и полевое исследование народной ратиславской культуры. Настоящий ратиславец, а не мы, столичные жители, спит на печи или полатях.

– Печь? – ошарашенно крутил головой Шелли. – Но я не хлеб. Меня нельзя в печь.

Не удивлюсь, если после этого путешествия доктора на Западе быстро разлетятся слухи о жутких ратиславских каннибалах. Чего они только о нас не рассказывают. Читал я как-то записки одного литторского путешественника из пятого века. Он лично приезжал в Новисад и после писал в дневнике, будто по ночам у всех ратиславцев вырастают пёсьи головы. То есть он сам, лично был в Новисаде и всё равно не постыдился придумать такую ерунду. Вот же собака!

Мы успокоили доктора Шелли и заверили, что в печи его жечь никто не собирается, но он, всё ещё преисполненный подозрений, опасливо, но вежливо попросил оставить ему кровать, на что мы с профессором легко согласились. Афанасьев забрался на печь.

– Ох, давно так не спал, – сказал он, радостно похлопывая подушки, сложенные одна на другую в высокую башенку. – Со времён студенческой практики.

– Что у вас за практика такая?

– Университет отправил нас в деревни собирать сказки и песни. Мы тогда по всей Белградской губернии колесили. Первый выпуск Императорского Университета. Считайте, первопроходцы. Это уже после наши студенты по всей стране поехали, уже опираясь на наш опыт. А тогда никто этим ещё не занимался. Вот были времена…

Он осторожно прилёг, ощупывая руками стёганое покрывало.

– Но тогда у меня и спина так не болела. Сейчас какие экспедиции…

– Вот, пожалуйста, вполне себе экспедиция, – хмыкнул я, забирая одну из подушек с печи.

Мне оставили полати. Я не возражал. В отделении часто приходится оставаться на ночь, а там если мы и засыпаем, то только случайно и сидя за столом. Поэтому полати кажутся почти роскошью в сравнении со скрипучими стульями нашего кабинета.

От Сестры Марины новостей до сих пор нет. Афанасьев заснул. Шелли убежал осматривать тела погибших (мы увидели в окно, как их привезли. Нас бы никто не позвал, это Шелли настоял, а я уже куда настоятельнее попросил Сестёр не мешать ему).

Тела отнесли в подвалы, расположенные где-то под стеной монастыря. Я не пошёл с Шелли. Всё равно мало понимаю в этом деле. Если будет что-то важное, доктор сообщит.

У него определённо есть свой интерес в этом деле. Вопрос только, что это за дело, потому что оно куда больше, чем просто бесчеловечные эксперименты над людьми в глухой ратиславской деревне.

Когда мне поручили расследование, я сильно удивился, хотя виду не подал. Доказать вину одного из фаворитов государя – это прямой путь к повышению. Как минимум представят к награде. Да у нас в отделении горло бы вырвали за такое. Но это, конечно, если вину доказать получится. В случае невиновности, тот, кто будет вести дело, станет злейшим врагом влиятельнейших лиц в государстве. Так я это себе и объяснил. Как бы велико ни оказалось искушение, но мало кто из трусов в нашем отделении готов рисковать карьерой. Они трясутся за свои места и предпочтут выполнять непыльную работу. А тут я подвернулся – вечно мне больше всех надо, а начальство и без того терпеть не может. Лучший кандидат, чтобы скинуть на него проблемы.

Но что, если всё обстоит ещё хуже? Что, если изначально расследование начато для отвода глаз?

Граф Ферзен обладает влиянием при дворе. Его считают едва ли не близким другом императора и его поверенным в государственных делах. Разве у такого человека нет возможности исчезнуть незаметно, даже имя поменять? Насколько благосклонен к Ферзену император, чтобы опыты над людьми сошли ему с рук?

И куда побежит граф теперь, когда он в розыске? Подальше от столицы или наоборот, прямо туда, чтобы получить аудиенцию у императора и вымолить его прощение?

Может ли Ферзен обладать влиянием или знаниями достаточными, чтобы повлиять на мнение монарха?

И эти треугольники ещё. А, точно. Треугольники! Несколько раз перечитал письмо от инкогнито. Это похоже на какую-то дурацкую игру или шифр.

Никто из Сестёр, кроме той же девицы, больше не появлялся. Девица принесла ужин, но ничего о девочке, которую забрали другие послушницы, она не знает. Сходил сам к той избе, куда её унесли, но мне даже не открыли.

Пишу многим позже. Вернулся Шелли. Очень взволнованный.

Он пришёл ближе к полуночи, запер дверь, рухнул на лавку, опираясь на стол и тяжело вздыхая. Я не спал, слишком привык работать по ночам, да и не до сна в таком месте.

– Есть? – спросил Шелли прикладывая руку ко рту.

– Каша в печи стоит, – сказал я и поднялся, догадываясь, что доктор не знает, как достать горшок.

– Нет, – замотал головой Шелли.

Перейдя на его родной брюфоморский, я догадался, что он имел в виду выпивку, но этим добром Сёстры с нами не поделились или просто не имели ничего подходящего в запасах.

А Шелли всё никак не мог прийти в себя. Он достал блокнот, швырнул весьма нервно, дёргано даже, на стол передо мной.

– Читать сам! – заявил он.

– Вы провели вскрытие? – уточнил я зачем-то, но это слово вызвало у доктора неподдельное любопытство.

– Вскрыть?

– Вскрытие. Исследовали тело после смерти. Буквально – разрезали и осмотрели внутренние органы, чтобы узнать причину смерти. У нас редко это применяют. Только когда есть подозрение на отравление. Но термин применяют почти для любого врачебного осмотра после смерти. В уголовных делах, конечно.

Не уверен, как много понял Шелли, поэтому перевёл для него, но, кажется, доктор меня почти и не слушал. Он дёргал губами, водил носом, точно принюхивался к новому слову:

– Вскрытие, – повторил он несколько раз задумчиво, пока у него не получилось преодолеть это жуткое для иностранцев сочетание в, с, к, р, т подряд. Эх, бедняга. Это он ещё не сталкивался с рдзенским языком. Вот уж где сам леший ногу сломит.

– Там нет ничего для вскрытие. Уголь. Сгореть, – сердито произнёс он. – Я видеть девочку. Говорить. Уговорить Сестра.

Вот уж не думал, что монахини всё же поддадутся его уговорам. От неожиданности я подскочил, упёрся ладонями в стол, наклоняясь ближе.

– И? Что она сказала?

Шелли дёрнул губой в злой усмешке.

– Вы не говорить, как она. Здоров или жив, – верно подметил он, и меня кольнула совесть.

– Дело важнее всего. Извините…

– Жив. Потерять много кровь. На её одежде – её кровь. Не чужой.

– Кто её ранил? Ножевое ранение? Пуля? – забросал я докторами вариантами, но тот поцокал языком.

– Укус, – сказал он и, поднявшись, достал из своей сумки толстую папку, вытащил из неё исписанный лист бумаги. – Как тут.

Оказывается, Шелли сделал копию осмотра в Курганово.

Записи Шелли вёл, опять же, на брюфоморском. Приведу их для отчётности на ратиславском.

РЕЗУЛЬТАТЫ МЕДИЦИНСКОГО ОСМОТРА

Погибших в усадьбе Курганово, проведённого доктором Бернандом Брэмом Шелли.

Мужчина, взрослый.

Смерть наступила от кровопотери.

Тело сильно обглодано крысами после смерти.

Мужчина, пожилой. Отсутствуют зубы (18, 17, 28, 26)

Смерть наступила от кровопотери

Тело сильно обглодано крысами после смерти.

Мужчина, юный. Примерно 19 лет

Смерть наступила от кровопотери

Тело сильно обглодано крысами после смерти.

ИЗ ДНЕВНИКА ДЕМИДА ДАВЫДОВА

Десять имён, и все мои коллеги. Почти без отличий за редкими случаями, когда доктор Шелли сомневался и не поставил точный диагноз, у них одна и та же причина смерти. Сильная кровопотеря.

– Думаю, да, скрыть следы, – произнёс я мрачно, закрывая блокнот и возвращая доктору.

– Всё как в Курганово, – повторил за мной Шелли.

Тогда я нарушил протокол и поделился с ним подробностями гибели крепостных в деревне Заречье. Отчёта с места преступления у меня нет, поэтому повторю здесь всё как помню.

– В Заречье, это деревня графа Ферзена, ближайшая к усадьбе, пропали все жители. Просто без следа. Все вещи оставили. Никто не знает, куда они делись. В деревне больше ста человек проживало, а теперь никого, за одну ночь все как испарились. А в доме старосты мы нашли гору трупов. Все обескровлены. Но там нет ста человек. То есть остальные просто куда-то… ушли.

– А лошади? – мне нравится, как рационально подходит к вопросу Шелли, несмотря на свою слепую веру в монстров и мутантов, он ищет логическое решение проблемы.

– Лошади тоже исчезли. Есть вероятность, что деревенские просто сбежали, но должны же были остаться какие-то следы, пойти слухи. Кто-нибудь должен был их увидеть. А в соседних деревнях несут только какую-то суеверную чепуху. Говорят, Великий лес их забрал.

– Хм, – только и сказал доктор.

– Вот и я о том же. Хм. – Я пожалел, что забыл сигареты в Курганово, а будить профессора не хотелось, поэтому начал жевать скрученный листочек, вырванный из дневника, лишь бы как-то унять зуд во рту. – Понимаете? Люди массово гибнут от какого-то…

Я не смог подобрать верное слово. От серийного убийцы, который изобрёл изощрённый способ убивать? От психопата? От неизвестного зверя?

– От монстр, – подсказал Шелли.

– Да. Кто бы это ни сделал и как бы он это ни сделал, он настоящий монстр.

– Нет, – Шелли замотал головой. – Нет, вы не понимать. Это и есть монстр. Мутант. Не человек. Точно человек, но больше нет.

– Опять вы за своё, доктор. Говорю же вам, даже если Густав Остерман смог и вправду создать нечто вроде монстра, в Курганово ничего не осталось. Лаборатория уничтожена.

– Но вы не находить тела чудовищ?

– Нет. Только убитых обескровленных людей. Из них буквально всё до последней капли выжали. Как сок из лимона.

Доктор Шелли пробил нервную дробь пальцами по деревянному тёмному столу.

– Кровь, кровь, кровь, – повторил он трижды.

На самом деле, из-за его произношения это прозвучало забавно, скорее как «крофф». Не знаю, зачем я это уточняю, суть это не меняет.

– Вам это о чём-то говорит? Зачем это могут сделать? Куда переливают всю кровь и каким способом? Какие инструменты они используют, а я уверен, что это должны быть медицинские инструменты, и кто на это способен? Юная девушка, ассистентка доктора Остермана справилась бы сама? И сколько понадобится сосудов, чтобы вынести всю кровь из, допустим, десяти тел взрослых мужчин?

Я завалил доктора Шелли вопросами. Он, кажется, и половину не понял, поэтому я перешёл на брюфоморский, но ответа так и не получил.

– Я не знать, – только и сказал он мне.

– Но если предположить, то какой инструмент с этим бы лучше справился? Шприцем такое сделать сложно. Значит, переливали прямо из вены. Сколько времени…

Договорить я не успел. Доктор Шелли неожиданно разозлился.

– Я не знать! – воскликнул он. – Это… я не знать. Я сам бы хотеть знать.

И он едва ли не зарыдал – издал очень странный, рычащий почти звук полного отчаяния и стукнул костлявыми кулаками по столу. Я от неожиданности замолчал, не зная, как себя лучше повести.

А на печи завозился разбуженный Афанасьев.

– Что такое? – он выглянул из-под одеяла весь взлохмаченный и потому ужасно похожий на моржа, какими их изображают в детских книгах.

– У доктора Шелли возникла дилемма в научном вопросе.

– Что? – сонливо пробормотал Афанасьев.

– Говорю, он не знает, кто и как оставляет тела жертв без крови.

– Эти тоже? – неожиданно твёрдым голосом спросил профессор.

– Эти тоже, – подтвердил я.

– Какой ужас. – Он осенил себя священным знамением и, печально поглядев на доктора Шелли, уполз обратно под одеяло. – Ложитесь спать, мой дорогой друг, – пробурчал он приглушённо из-под одеяла по-брюфоморски и добавил уже по-ратиславски: – Утро вечера мудренее.

– Утро? Вечер? Мудрый? – жалобно, едва не плача, всхлипнул доктор Шелли.

– Это он имеет в виду, – попробовал пояснить я, – что тут бесполезно голову ломать.

– Зачем ломать голова? У нас же сосать кровь.

– Ох. – Я взмахнул рукой, вдруг с досадой осознав, что господин Дроссельмейер не стоил всех денег, потраченных на его услуги батюшкой. – Ложитесь спать, доктор Шелли. Завтра подумаем. Уже все устали. А вы особенно.

Он согласился, стыдливо спрятался за занавесочку, чтобы переодеться в пижаму, вернулся при полном ночном параде – в халате, тапочках, пижаме и даже в ночном колпаке. Удивительно, сколько всего он, оказывается, с собой возил.

– А вы? – спросил он меня, укладываясь в единственную кровать и мерзляво, как маленький ребёнок, подтыкая одеяло со всех сторон.

– Я ещё поработаю, – сказал я.

Собственно, не соврал. Сижу, записываю события минувшего дня в дневник. Это быстро стало привычкой. Но впервые работая без писчего, да ещё и в полевых, считай, условиях, считаю это необходимым. Так детали, которые сейчас кажутся малозначительными, не забудутся.

Кто знает, может, в этих незначительных мелочах есть нечто более важное.

Но стоит и вправду отдохнуть. Да и скрип моего пера, наверное, ужасно раздражает остальных. Афанасьев, правда, похрапывает, а вот Шелли не слышно. То ли он так тихо спит, то ли лежит и не может заснуть из-за свечи на столе и шума.

Совы ещё эти. Уху-уху.

Уже далеко за полночь. Вот это я понаписал, конечно.

Вот теперь точно 7 лютня

Чтоб это грёбаное Великолесье, грёбаных Сумеречных Сестёр, грёбаного Ферзена, грёбаного Волкова, который меня сюда отправил. Да чтоб их всех леший в жо д л.

Не спал почти всю ночь. Готов убивать. Сейчас допью кофе и…

Твою мать, ещё и кофе пролил. Хоть не на себя, а на этот грёбаный дневник.

Мы уже проехали Орехово. Ночуем сегодня в Златоборске. Завтра на поезде выезжаем в Новый Белград. Билетов не осталось, пришлось воспользоваться рабочим положением, ткнул удостоверением в лицо начальнику станции, чтобы он любыми путями нашёл нам места, пусть хоть в проходе просидим сутки.

Спим по очереди, только Сумеречную Сестру оставили отдыхать по-нормальному.

Итак. Какого хрена творилось, начиная с прошлой ночи, когда мы остановились в монастыре.

Спал я…

Я не спал ни хрена. Пойду ещё выпью кофе, пока поезд не отправился.

Итак, мы тронулись. Сижу и вправду на полу в купе проводника, на брошенном мешке из-под белья. Сестре отдали сиденье. Шелли примостился на наших вещах, а Афанасьев куда-то сбежал. Если он нашёл лучшее место, не могу его винить. Ну а я пишу. В ближайшие сутки у меня не будет других развлечений.

Постигаем эпистолярный жанр, мать вашу.

Проснулся я от шума. Даже не так. Услышать, что происходило на улице, было сложно, но меня дёрнуло от какой-то внутренней тревоги. Точно в голове кто-то закричал: «Вставай».

Или же просто сон был беспокойный из-за бесконечного совиного угуканья.

Я подорвался. Долго прислушивался, но кроме уханья сов ничего не расслышал. Тихонько, чтобы никого не разбудить, вытащил из кармана профессора портсигар. Брать тайком не привык, но будить его не хотелось ради такой мелочи. Решил для себя, что, если он потом предъявит претензии, арестую сам себя.

Накинул шубу, засунул босые ноги в валенки, которые, видимо, носил Пресветлый Отец, вышел на крыльцо. Стою. Курю. Воздух ночью морозный. Тихо (если не считать этих дурных сов).

Вообще хорошо было ночью на монастырском дворе. Мирно. Пока всё не началось.

Была в этом какая-то романтика: древние каменные стены, заснеженные крыши избушек, изваяния сов, свет от горящих чаш с Незатухающим пламенем и тени, что плясали тем бесноватее, чем резче задувал ветер. Пахло костром и морозным лесом. Я взбодрился, в голове прояснилось. Даже подумал, может, не так уж всё плохо в моей жизни.

Карьеру, конечно, мне уже не дадут построить. Но можно и засунуть амбиции себе поглубже в глотку и вернуться домой, заняться хозяйством. Вопрос, конечно, как возвращать долги. Если только взять под процент, рискнуть и попробовать восстановить виноградники. Вот только что я буду делать, если ничего не выйдет?

И зачем я связался с де Гюмри? До конца дней буду проклинать тот вечер, когда пригласил эту стерву на танец. Надеюсь, после очередных родов она ещё больше обабилась. Какое же было наслаждение видеть её заплывшие полные унижения глаза, когда на прошлые Святые дни муж де Г. на глазах у всех заигрывал с собственной кузиной. Сколько она рассуждала о достоинстве, об уважении между супругами, долге, чести, чистоте и искренности. И вот, пусть эта искренняя и честная получает то, что заслужила. Как она крутила за моей спиной со всем императорским полком, пока я как последний crétin занимал у всех, чтобы справить свадьбу, так теперь её муженёк прыгает из койки в койку фрейлин императрицы, пока эта стерва сидит дома и рожает ему детей.

Вопрос только, за что я до сих пор расплачиваюсь. За какие грехи? За то, что обошёлся с дрянью и предательницей так, как она того заслуживает?

В общем, я почти смирился с будущей карьерой винодела, когда что-то неуловимо переменилось. Это какая-то выработанная годами работы в сыске чуйка. Я бросил сигарету на землю и нырнул за крыльцо раньше, чем успел подумать. И, уже выглядывая из укрытия, понял, что меня смутило.

Тень рядом с главным входом в монастырь разрослась. Кто-то открыл ворота, и большие створки заслонили свет от чаши. Во двор входили мужчины. Я успел насчитать семерых.

Они двигались быстро, слаженно. Сразу разделились. Одни бросились вдоль стены к храму, четверо – к избам, в которых спали Сёстры. Помню, я успел заметить дымок, поднимавшийся от печной трубы. Значит, ещё не все заснули. Их не застанут совсем врасплох.

И только когда я собрался вернуться в дом за оружием, заметил их. Сначала даже не понял, что они из плоти. По стене двигались тени. Ловкие, гибкие, как звери, они плавно бесшумно передвигались, перепрыгивая с зубца на зубец, с уступа на уступ. И я понял сразу, что эти существа не имеют ничего общего ни с людьми, ни с животными. Движения их так неуловимо перетекали из одного в другое, что на пару мгновений от удивления я загляделся, забыл, что нужно было спешить.

Я нырнул обратно на крыльцо, буквально взлетел по ступеням, ворвался в избу.

– Тревога! – гаркнул я. – На монастырь напали.

Афанасьев и Шелли подскочили на местах. Профессор зажёг свечу, пока я в темноте на ощупь доставал оружие.

– Что? Как напали? Кто напал? – растерялся Афанасьев. А я от него как раз ожидал собранности. Но теперь понимаю, он не служивый.

А вот Шелли меня удивил. Точно бывалый солдат, он вскочил с кровати с револьвером в руках!

– Кто? Где?

Честно признаюсь, я поначалу опешил, а сейчас рассуждаю, что это логично – учёный, который ездит в экспедиции в отдалённые, часто дикие места, обязан уметь стрелять.

– Кажется, ваши монстры, доктор, – проговорил я, сам не до конца уверенный, что видел. Даже сейчас, после всего, с трудом верю. – Они там. Во дворе.

– Монстры? – переспросил Афанасьев.

Шелли не переспрашивал. Он накинул шубу, слишком большую и тяжёлую для его щуплого телосложения, достал из своего саквояжа второй револьвер и возвёл оба к потолку.

Избу освещала одна-единственная свеча, и клянусь, она добавила особой жути широкой во все зубы улыбке – нет, оскалу! – доктора.

– Устрою вскрытие! – прошипел он кровожадно.

– Профессор, – я обвёл Афанасьева беглым взглядом и знал ответ на свой вопрос ещё до того, как задал его. – Вы умеете стрелять?

– Боже упаси, конечно же нет! – воскликнул он.

– Тогда не высовывайтесь. Закройте дверь. Спрячьтесь за печью, чтобы в вас не смогли попасть через окно.

Шелли метнулся к выходу раньше меня.

– Давайте делать вскрытие! – закричал он, полоумно хохоча.

Я бросился следом в темноту сеней.

И одновременно с хлопком двери раздался выстрел.

– Тревога! – заорал я что было силы, надеясь только, что Сёстрам есть где укрыться.

Нас тут же заметили. Пуля просвистела прямо над моей головой.

– В укрытие!

Я только успел скомандовать, а Шелли уже оказался за углом, прикрывая меня. Я побежал к нему, слыша крики за спиной. Доктор выглянул, прицелился, выстрелил и захохотал.

– Один! – воскликнул он радостно.

Я нырнул к нему, прижался спиной к стене. Со стороны ворот раздался рык.

– Это они? – не поверил я, хотя отрицать дальше уже было просто глупо. Но мой человеческий разум, что привык рационализировать, отказывался признавать правду. – Ваши монстры?

– О да, – и Шелли снова выглянул из-за угла.

Снова выстрел. Визг. Удар.

– Два!

Я отодвинул его, посмотрел. У стены на земле лежали два тела. В темноте не разберёшь, кто человек, а кто чудовище.

– А вы умеете убивать, – оценил я.

– Так же хорошо, как лечить, – осклабился доктор, и огни чаш, стоявших у монастырской стены, забликовали в стёклышках его очках. – Почти.

Моя шуба распахнулась, замедляя движения, и я, не долго раздумывая, вовсе сбросил её на землю. – Нужно защитить Сестёр. Они в той избе. Прикроете меня?

– Ноу проблем, – Шелли игриво повёл бровями. – Готов?

– Да.

– Давай! – с азартом воскликнул он и снова выглянул из укрытия.

И я побежал, виляя, считая выстрелы за своей спиной.

Впереди – из избы Сестёр – тоже грохотало. Кричали.

Завернул за угол ровно в момент, когда дерево с треском разлетелось на куски, и в спину мне вонзились щепки.

В избе истошно кричали. Я не сразу сообразил, что голоса были мужские. Рванул дверь на себя, влетел внутрь.

А на полу, извиваясь, как ужи, лежали четверо мужчин. И женщины – все в серых одеяниях – стояли, подняв руки.

Я, заворожённый, разглядывал это зрелище и никак не мог понять, что происходило. Мужчины на полу, корчась от боли, выпучивая глаза, задыхаясь, с опухшими покрасневшими лицами, не переставали кричать, хотя тому не было видимых причин.

– Кто-нибудь ранен? – оторопело спросил я.

Женщины не ответили. Я ожидал увидеть запуганных раненых беззащитных монахинь, если надеялся вообще обнаружить кого-либо живым, но предо мной предстало шесть совершенно спокойныхженщин. Они были мрачны и полны грозной молчаливой решимости.

– Сколько их?! – откуда-то из темноты вынырнула Сестра Марина.

– Около семи. Человек, – отрапортовал я, заслышав её командный голос. – И монстры. Около пяти. Двое убиты, – тут же поправился я. – Четырёх взяли вы. Двое – люди. Шестеро – монстры.

Старуха – в этот момент она выглядела столь воинственной и решительной, что сложно было на самом деле назвать её старухой – взмахнула полами плаща.

– Сёстры, свяжите этих. В погреб их! Аня, Лена, вы двое срочно к пленнику. Нельзя, чтобы его освободили. Сыскарь, а я с вами.

Я всё ещё стоял, оторопев, недоумевая, как женщины смогли расправиться с вооружёнными мужчинами (их револьверы лежали рядом на полу, но, кажется, никого не успели ранить). Марина задержалась в дверях, оглянувшись на меня.

– И запомните: ничему не удивляйтесь.

– А чему я могу удивиться?

О, если бы я знал.

И теперь, спустя много вёрст пути, почти двадцать часов и около пяти чашек кофе знаю точно: я не сошёл с ума. Это случилось на самом деле. И у меня даже есть свидетели (может, надо попросить их расписаться и подтвердить записанное на случай, если дневник и вправду приложат к делу?).

Тем временем выстрелы на улице не затихали. Доктор Шелли держался молодцом.

– Фрося, – оглянулась Сестра. – Ты со мной.

Я, точно опасаясь потерять связь с настоящим миром, поглядел на револьвер в своих руках, взвешивая, проводя пальцем по курку.

Вторая из монахинь проскользнула мимо меня. Это крепкая невысокая баба в сером, как и её Сёстры.

Они не стали меня ждать, первыми выскользнули на улицу. Я, наконец, опомнившись, поспешил за ними.

Дело в том, что я не привычен к перестрелкам в городской застройке. В Южной кампании была степь, после – горы. И если в первом случае укрытия нет вовсе, то во втором укрыться можно где угодно, и не только тебе, но и противнику. Там даже безобидный с виду камень может оказаться затаившемся горцем и выстрелить тебе прямо в лоб.

Да, я оправдываю своё поведение. Потому что мне стыдно за свою растерянность. Но… но разве каждый день видишь то, что увидел я?

Сначала я даже не мог понять, что происходило, ещё больше времени потратил, чтобы осознать.

Потому что стоило мне выбраться наружу, как я ослеп.

Вздымалось пламя. Вот же слово вспомнил. Но оно правда вздымалось! Иначе и не скажешь. Из чаши у ворот вдруг поднялся столп огня и обрушился прямо на чёрную фигуру, что лезла по монастырской стене. Человек у ворот обернулся – и в него прямо посреди зимы ударила молния!

Я со своим револьвером на мгновение замешкался, но вовремя заметил Шелли. Он выглядывал из-за угла храма. Видимо, прежнее убежище пришлось покинуть. И туда – прямо к дверям храма – на четырёх лапах с ловкостью огромной жуткой кошки бежало нечто, лишь отдалённо напоминавшее человека.

– Шелли, беги! – выкрикнул я и прицелился.

А тварь в прыжке бросилась на Шелли. Он вскинул свои револьверы.

Нет, я не такой меткий, как отец, но он учил меня стрелять из седла по волкам. Эти твари прыткие и куда меньше размерами.

Визг потонул в треске и крике. В землю рядом с храмом ударила молния, я зажмурился и промазал.

Тварь завыла, упала, тут же подскочила и бросилась в храм, лапой отталкивая тяжёлую дверь. Та хлопнула с глухим грохотом.

– Не пускайте их в храм! – закричала Сестра Марина.

Я подумал сначала, дело в святости места, и, пусть не придаю этому значения, побежал ко входу. Шелли лежал почти у порога.

– Вы в порядке?

Он схватил меня за руку, поднялся, отряхивая одежду от крови.

– Ранены?

– Это не мой, – резко ответил он. Ох, до сих пор пробирает, насколько доктор решителен в схватке. Вот уж от кого не ожидал. Но его жестокая готовность стрелять поражает и восхищает. – Он внутрь.

– Да, я видел.

– А эти… что?

Мы одновременно оглянулись на Сестёр, оба не зная слов тому, чему стали свидетелями.

Огонь в чашах потухал, огромными пылающими шарами взлетал в воздух и сбивал со стен монастыря чудовищных тварей. Монстры сгорали, корчась на земле, дико завывали, и в предсмертных их воплях слышалась человеческая речь.

Даже полный дурак не мог отрицать, что этим огнём, как и молниями, управляли Сумеречные Сёстры. Они размахивали руками, ловко, точно в танце, управляя стихиями. И это самое невероятное, пугающее, ужасающее и прекрасное зрелище, что я видел в своей жизни.

– А этому есть научное объяснение? – вспомнив наш спор о мутантах, спросил я. Мне так отчаянно хотелось, чтобы всему этому было разумное земное объяснение, а не какое-то там «чудо Создателя».

– Да, – кивнул Шелли. Он тоже выглядел растерянным, но куда быстрее взял себя в руки. – Золотая сила.

Весь двор монастыря обратился в поле боя, где молнии били прямо посреди зимы, и люди горели живьём. Остались одни монстры – дикие, ловкие, нечеловечески быстрые. Они слетали со стен монастыря, появляясь точно из ниоткуда, но их сбивали молнии и огонь.

А чаши потухали одна за другой, и двор погружался в темноту.

Я пытался пересчитать чужаков. Двое. Ещё точно оставались двое, но их нигде не было видно, когда вдруг раздался выстрел. Я не проследил, откуда стреляли, уже потом понял, что с крыльца храма. Одна из Сестёр, тогда я не разглядел, которая, упала.

А из храма раздался грохот.

Я оглянулся и в темноте, в обрывистых всполохах огня у входа увидел мужчину с белой бородой. Я не мог знать наверняка – портрета его никогда не видел и лишь читал описание, – но почему-то понял сразу, кто передо мной.

– Остерман!

И в этот миг высокое здание храма сотряс взрыв, а силуэт мужчины утонул в чёрном облаке, что вырвалось из-за приоткрытых дверей.

– Нужно его схватить! – крикнул я Шелли.

Нас накрыло взрывной волной гари и жара. Каменная громадина закачалась, загудела и вдруг завыла сотней голосов. Казалось, башня колокольни вот-вот обрушится. Земля под нашими ногами гудела. Мы сами едва не упали. Я уже хотел схватить Шелли и утащить в сторону, но постепенно тряска успокоилась. Храм устоял.

И мы, щурясь, побежали в полутьме к дверям. Песок, щебень и щепки летели в лицо. Мы ворвались внутрь, когда пыль только начала оседать, кинулись в разные стороны. И вовремя, потому что прогремел выстрел.

Прикрыв рукавом нос и рот, я едва сдерживал рвущийся кашель и, пригибаясь, пробежал к следующей колонне, пытаясь разглядеть, что происходило в храме.

Прямо посреди зала в полу зияла дыра. Огромные каменные плиты оказались расколоты надвое. Завизжали женщины. Раздался рык, и снова выстрелы, и грохот молний.

Я выглянул, прицелился, но в суматохе, в полутьме храма, где горела всего пара свечей, даже не мог разобрать в кого стрелять.

И только вспышки молний озаряли седым режущим светом мрак.

– Он уходить! – воскликнул Шелли с другой стороны дыры, открывшей проход куда-то под землю, в подвалы монастыря.

Мы с Шелли оказались по разным сторонам ямы. Доктор Остерман пропал, как и его чудовища. А женские визги, что только мгновение назад раздавались совсем рядом, затихли.

Переглянувшись, мы с Шелли одновременно прыгнули вниз.

– Держитесь за мной, – предупредил я.

Коридор под храмом был длинным, узким и уводил далеко вглубь, откуда и раздавался теперь шум. Мы побежали. Наши шаги заглушали крики, выстрелы и звериный рёв. Темноту с треском прорезали вспышки молний, и только в эти краткие мгновения, когда синие всполохи разрывали мрак, мы могли понять, куда движемся.

Как вдруг всё затихло. Мы с Шелли тоже замерли. Он врезался мне в спину, положил ладонь на плечо.

– Тихо, детектив, – прошептал он, и я скорее почувствовал, чем увидел, как он поднёс револьвер к самому моему уху, целясь вперёд.

Что бы ни происходило в подземельях с Остерманом и Сёстрами, все они резко замолчали. И это значило, что одна из сторон мертва. Или обе.

Я едва дышал, прислушиваясь к тишине. Медленно, опасаясь быть обнаруженными раньше времени, мы с Шелли двинулись вперёд почти бесшумно, лишь слегка шаркая по каменному полу.

Из-за поворота послышался приглушённый разговор. Мы не разобрали слов. Вдруг на стену напротив упало оранжевое пятно – за углом зажгли свечу.

– Ты, – раздался голос. – Как ты здесь оказаться?

Мы с Шелли переглянулись молчаливо обо всём договорившись, кивнули и остались в своём укрытии. Можно было и подслушать, о чём они говорят.

– Отвечай. Как ты здесь оказаться?

– Попался Сумеречным Сёстрам.

– Я… я думать, здесь…

– Клара? О, нет, её здесь нет.

– Что ты знать о Кларе?

– Только то, что вы её бросили, доктор. Оставили любимую дочь на растерзание сыскарям.

Доктор! Значит, Остерман искал Клару. Но почему он вообще оставил свою дочь, когда сбежал? И почему искал её здесь, в монастыре?

– Неправда! Ты знать ничего не знаешь.

– Я знаю достаточно, доктор, обо всём, что вы натворили. Вы же не просто так посчитали, что найдёте здесь Клару, правда? Какие слухи до вас дошли? Что Сёстры поймали чудовище? И вы даже не усомнились, что речь о вашей дочери, ведь это вы сделали из неё монстра. Как и из меня.

– И ты оказаться неудачный эксперимент. Стоило сразу тебя пристрелить.

В ответ ему раздался издевательский хохот.

Я выглянул и увидел чёрный силуэт Остермана. Слева от него, недовольно подёргивая хвостом, стояло существо, похожее на человека, с длинными лапами, вытянутой мордой. И оно, склонившись над распростёртым телом женщины в монашеской рясе, жадно впивалось в её тело огромными клыками и, урча, точно кот, заглатывало куски плоти. По морде твари стекала кровь, а она громко жевала, хлюпая человеческими внутренностями.

– О, нет, Остерман, ты круто ошибаешься, – сквозь смех произнёс голос. – Я твой самый удачный эксперимент. Я твоё лучшее и самое чудовищное творение. Я и Клара. Мы с ней одной природы. Удивительно, правда? Твоя любимая дочь и твой неудачливый пленник – жертвы твоих экспериментов и твои лучшие создания. Мы столько с ней сможем сделать вместе…

Это говорил точно не мутант, но кто-то третий, скрытый тенями. Кто-то, на кого смотрел Остерман.

– Ты знаешь, где она?

– Милая Клара…

– Говори!

– Такая доверчивая, такая внушаемая. Я долго не понимал, как тебе удавалось скрывать от неё правду, но теперь понимаю. Её разум так легко поддаётся внушению.

– Что ты с ней сделал?! – закричал Остерман.

Его собеседник продолжал говорить спокойно, не обращая внимания на крики.

– Но ты прав в другом. Тебе стоило сразу убить меня. Потому что теперь я твой злейший враг и твой самый страшный кошмар.

По моей ноге проползло что-то. Я едва не дёрнулся, заметил лишь нечто небольшое и тёмное, шмыгнувшее в темноту. Крысы. Терпеть не могу этих тварей. В детстве на Святые дни мне как-то подарили целый пряничный замок. Ладно, не мне, а сёстрам, но они были так увлечены платьями и куклами, что я быстро собрал своих солдатиков и организовал осаду замка. Мои бравые солдатики в синих мундирах защищали свою крепость от подлых захватчиков в зелёном. И даю слово чести как генерал этого синего оловянного войска, они бы героически простояли и седмицу, и месяц, если бы не подлые крысы, сожравшие половину стены, после чего зелёные прорвались и убили всех жителей замка. Кукол сестры, к слову, как и моих солдатиков, крысы тоже обожрали, хотя те точно были не съедобные. Я тогда стоически держался, а вот сёстры рыдали в три ручья. В провинции даже девочкам из знатных семей не так уж легко достать новую куклу, особенно красивую. Отец заказывал подарки из столицы по большим праздникам, а в самом Новисаде кукольные магазины имеют весьма скудный выбор, поэтому потеря для нас, детей, была и вправду невосполнимая. Да и не так уж богаты наши родители, несмотря на все владения, чтобы за один раз взять и заменить коллекцию кукол.

Так вот. Крысы.

Как только появилась одна, в стороне мелькнула и вторая. Они не боялись голосов и даже монстра, пожиравшего Сестру, не сторонились, ловко прошмыгнув у него между ног. Мутант недовольно рыкнул, отгоняя их в стороны, но продолжил жрать, не придавая особого значения каким-то там крысам.

Остерман наклонился, вглядываясь в лицо своего собеседника.

– Что ты знать о Кларе? – повторил он.

– Сначала объясни, почему твари тебя слушаются. Раньше они тебя ненавидели и сразу нападали.

– Они не слушаться, – пожал плечами доктор. – Они бояться. Теперь я…

– Такой же, как мы, – довольно протянул голос. – О, да, теперь вижу. Эта чёрная мерзость и в тебе прижилась. Знаешь, в чём отличие тебя от меня? Догадываешься, почему я – лучшее твоё творение?

– Хм… хватит играть. Где Клара?

– Ты не знаешь, – хмыкнул голос. – Не знаешь и даже не понимаешь ещё, что натворил. Эх, доктор, а зовёте себя учёным.

– Где Клара?

– Хм… не знаю, на самом деле. Я потерял её след, когда попался Сумеречным Сёстрам.

– Тогда что меня остановить? Тебе есть, что сказать? Есть, что защитить тебя?

Он резко выхватил револьвер. Я дёрнулся, но испуганный выкрик остановил доктора раньше, чем я успел что-либо сделать:

– Стой! Стой, Остерман, сволочь, ты не убьёшь меня, если хочешь снова увидеть свою дочь живой.

И доктор замешкался. Монстр у его ног зашипел, оторвался от своей жертвы. Шерсть на загривке встала. Чудовище потянулось к человеку в темноте.

– Останови свою тварь!

Он сомневался. Недолго, но всё же сомневался. Наконец, пнул мутанта ногой, и тот послушно, точно псина, отступил.

– Что? Что ты сделал с Кларой?

Шелли вдруг впился ногтями мне в плечо. Я оглянулся. Он молча приложил палец к губам и указал себе под ноги. Крысы. Всё больше крыс ползло по тёмному коридору туда, где сидел заключённый Сестёр. Пусть я толком не мог их разглядеть, но ощущал их как огромный живой ковёр, что миновал нас, не беспокоя.

В Белграде, особенно в доках, много крыс. Они снуют между лавочек, бесстрашно бегают по улицам от одной забегаловки к другой и гоняют кошек. Что гоняют – грызут. Эти твари жрут птиц, щенков и любого, кто не окажет им сопротивление. Эти наглые сволочи могут и на человека напасть, если почуют опасность. И они никогда не ведут себя столь спокойно.

Остерман не сразу заметил их, слишком увлечённый допросом.

– Где Клара? Что ты знать о ней?

– Хм…

– Говори!

– Обернись.

И Остерман, наконец, заметил нас и крыс. И выстрелил – дважды, прямо в меня и Шелли. Пять раз – в крыс у своих ног.

Трудно судить, чем бы это всё закончилось при другом раскладе. Но из темноты коридора, оттуда, где мы прошли ранее сами, вдруг появилась Сестра Марина.

– Пригнись! – шепнула она.

И Шелли на удивление сообразил быстрее, потянул меня на пол..

Вспыхнул огонь. Он пролетел стрелой в монстра, и тварь, вся покрытая шерстью, тут же загорелась. Подземелье сотрясло от визга. Крысы единым комом метнулись на доктора. Остерман бросился в сторону, на нас, и сзади из темноты кто-то напрыгнул на него, повалил. Раздался выстрел.

Свеча потухла.

И всё погрузилось во тьму, только всполохи мечущейся дико визжащей тени, пытавшейся потушить на себе пламя, ещё некоторое время виднелись в черноте.

Мне стыдно описывать это всё. Для героя Южной кампании, каким принято меня представлять, для сыскаря Первого отделения, я просто опозорился. Но никогда ни в горах, ни тем более в столице я не сталкивался ни с чем подобным.

Никогда ещё я не боялся не самой смерти, а того, кто её несёт.

Если кратко, то, когда свеча снова загорелась, в подземельях уже не было ни Остермана, ни того, третьего, кого мы так и не успели разглядеть.

Пахло горелой плотью. Мёртвый мутант лежал у стены, и его тело облепили крысы. Шелли пытался разогнать их, пристрелив парочку, но озлобившиеся твари начали прыгать ему на ноги.

– Не трогайте их, – воскликнула Сестра, хватая Шелли за локоть. – Уйдём, скорее уйдём отсюда.

– Но… вскрытие! Образец! – возмущался Шелли. – Это же…

– Там на улице ещё несколько таких. Их вскроете. Идёмте.

И тут она, обходя мутанта, заметила растерзанное тело своей Сестры.

Свеча в её руках задрожала. Она упала на колени.

– Ох, Создатель, – повторяла она, осеняя себя священным знамением. – Создатель, прости.

Я заставил себя собраться, подхватил старуху под локти.

– Это не ваша вина.

– Это я поставила её следить за пленником.

– Кто был этим пленником?

Пламя свечи выхватило из темноты её глаза. Они были сухими, ни следа слёз. Только сосредоточенная глубокая скорбь и ледяная ярость.

– Вы поверите мне, если я скажу?

– Я видел столько безумных вещей сегодня ночью, что готов поверить во что угодно.

Но её перебил Шелли:

– Вампир.

– Что?

Ох, я достаточно уже наслушался сказок в Великолесье о ведьмах, оборотнях, вештицах и прочей нечистой силе. Но вампир это что-то из современных романов про невинных трепещущих дев и кровожадных чудовищ.

– Вампир? – переспросил я снова, не получив ответа.

– Упырь, – мрачно произнесла Сестра.

– Вампир, – поправил её с какой-то вредной придирчивостью Шелли.

– Упырь, – сказала Сестра.

– А это вообще имеет какое-то значение?! – воскликнул я, едва не хватаясь за голову. – Вампир, упырь, да какая разница?! Вы понимаете, что это… этого не может существовать.

Сумеречная Сестра подняла голову, хмуро глядя на меня бледными старческими глазами. Золотые нити на её одежде блистали ярко, точно заклятия в пламени свечи.

– А то, что произошло во дворе, тоже не может существовать? – спросила она. – Вы же видели, на что мы способны.

– Это…

– Природное явление? – предложила она с нескрываемой издёвкой. – Сами-то верите?

– Нет. Я… мне просто тяжело это всё осознать и принять.

Не каждый день твой мир целиком и полностью меняется.

– Идёмте. – Сестра, пошатываясь, направилась в коридор. – Ни к чему здесь оставаться.

– А… этот вампир… и Остерман…

– Вряд ли мы их догоним, – помотала головой Сестра.

– Идём! – воскликнул Шелли, махнув мне рукой, и первым пошёл обратно по коридору, к пробитой в полу храма дыре. – Идём!

Сестра замешкалась, и доктор оглянулся.

– Ты тоже! – велел он ей.

Мы с Мариной переглянулись, но спорить не стали.

Когда мы выбрались наружу, на улицу уже вышли остальные Сёстры. Двор наполнился тревожным ропотом. Неподвижно лежали тела погибших людей и чудовищ. Погасло Незатухающее пламя в совиных чашах. Монастырь погрузился во тьму.

Вдалеке мне послышался девичий испуганный голос.

– Это Остерман?.. – я застыл на месте, напрягая слух.

– Остерман сбежал, – сердито процедила Сестра Марина. – Думаю, он уже далеко…

– Нет, я о Кларе…

Монахиня не успела ничего добавить, а я, как ни прислушивался, так и не разобрал ничего. Ночь наполнилась тревожными звуками. Ухали совы, кружа над крепостью монастыря, плакали Сёстры, прощаясь с погибшими, и стенали те, кому не посчастливилось умереть сразу.

Шелли, широко, точно цапля, шагая, поспешил к нашей избе, взлетел по ступеням и забарабанил в дверь.

– Открывайте, Фёдор Николаевич, – крикнул я Афанасьеву. – Это мы.

Профессор поднял засов. Он – бледный, перепуганный, но застёгнутый на все пуговички своего костюма, встретил нас с кочергой в руках. Видимо, планировал ей обороняться на случай, если мутанты всё же пролезут внутрь.

– Я всё сказать, – пробормотал Шелли. – Я показать. Я рассказать. Всё что знать. Почти, – повторял он, точно полоумный, взмахивая полами своего сюртука, словно огромная летучая мышь – крыльями.

На своих тонких длинных ногах он казался слишком высоким для маленькой мрачной избушки, и Шелли будто и самому было тесно в доме, потому что он невольно сгибал шею, точно боялся стукнуться головой о потолок, хотя в этом всё же не было необходимости.

Шелли дошёл до груды наших вещей, складированных в углу избы, нашёл свой саквояж и принялся там рыться. Зазвенели стёкла и металл. Доктор явно возит с собой больше инструментов, чем одежды.

– Что такое? – Афанасьев крутил головой, переводя взгляд с одного на другого, пока мы с Сестрой держались в стороне у двери. – Что случилось? Кто это был?

– Доктор Остерман и его мутанты, – ответил я, и, впервые произнеся это вслух, точно признал, наконец, правду: доктор Остерман на самом деле научился превращать людей в чудовищ, и, если прежде, судя по рассказам, они ему не подчинялись, то теперь оказались куда послушнее. Настолько послушнее, что он привёл их в монастырь, пытаясь… освободить вампира? Убить его?

– Он искал Клару, – ошарашенно произнёс я, но тут Шелли наконец-то нашёл то, что искал и, доставая из саквояжа кожаную папку, воскликнул:

– Я рассказать всё!

И, точно великую святыню, он опустил папку на деревянный стол.

Сестра Марина подошла ближе и зажгла ещё несколько свечей, расставила их на столе. В избе сразу стало светлее, хотя за окном по-прежнему чернела ледяная зимняя ночь.

– Что это? – спросила Сестра.

– Мои… – Шелли помахал пальцами, подбирая верное слово.

– Исследования, – подсказал профессор Афанасьев.

Лицо его переменилось, растерянность стёрлась, и на смену пришло сердитое сосредоточение. Он явно видел эту папку прежде и знал, о чём пойдёт речь.

В папке доктора Шелли много рисунков чудных существ, похожих на людей, только с чешуёй, рогами и копытами. Я заметил схемы анатомического строения – очевидно, зарисовки вскрытий, и на схемах этих у существ причудливые мутации и уродства навроде поросячьих пятачков, жабр и хвостов. Если бы я увидел эти причудливые рисунки впервые, так посчитал бы их очередной фантазией художника наподобие тех, что видел в Белградском Музее редкостей кунсткамере. Но теперь я готов поверить в правдивость всего, что он рассказал.

– Вы же слышали о данийцы? – спросил Шелли меня с Сестрой.

– Чудовища с Островов Дракона, – кивнул я. – У нас любят такими пугать в балаганах.

– У ваших балаган нет денег на наш данийцы, – высокомерно фыркнул доктор. – Это дорогой раб. Очень дорогой. И это не чудовищ.

– Мутант, – догадался я, вспоминая рассуждения доктора.

– Именно, – он торжествующе ткнул в меня пальцем и этот же палец перевёл на папку. – Мутант. Создание природы… а в случай доктор Остерман – человек.

– Так, получается, доктор Остерман создал… данийцев?

– Нет-нет-нет, – замотал головой Шелли и открыл папку, сразу доставая иллюстрацию, явно вырванную из какой-то книги. – Вот.

Сестра Марина, щурясь, склонилась над столом, разглядывая рисунок.

– Какие уродцы. – Она осенила себя священным знамением. – Создания Аберу-Окиа, не иначе.

– Создания Золотой силы, – возразил доктор Шелли. – Это… ох, профессор, – его лицо вдруг стало жалостливым, точно у маленького ребёнка. – Просить, помогать.

Афанасьев, стоявший у печи, скрестив руки, нахмурился.

– Да, конечно, – проговорил он, взлохмачивая пшеничные волосы. – Разрешите… разрешите мне рассказать вам, что знаю сам. Пусть я и специализируюсь на мифологии Ратиславской Империи, но в силу профессии знаком с мировой мифологией… хотя в данном случае верно сказать: историей. Вы же видели карту Островов Дракона?

– Четыре острова к западу от Лойтурии, – кивнул я. – Дикие, необжитые места. Из четырёх островов вроде бы только на Брюфоморе есть цивилизованные города.

Если, конечно, брюфоморцев можно назвать цивилизованными. Впрочем, доктор Шелли всё больше заставляет меня поменять к ним отношение. Возможно, это предрассудки, хотя тяжело уважать нацию, происходящую от пиратов.

– Именно так, – подтвердил Шелли. – Только Брюфомор. Колонизировать все острова очень сложно. Почти невозможно. Там живут данийцы.

– Чудовища… – Сестра снова осенила себя священным знамением.

– Мутанты! – поправил Шелли. – Дети Золотой силы. Как здесь, в Великолесье.

– Вы что такое говорите? – возмутилась Сестра. – У нас нет и не было таких чудовищ отродясь.

На это доктор громогласно и даже издевательски захохотал.

– О, нет, Сёстры, – он выпучил глаза, широко улыбаясь. – Как раз у вас их озеро озером.

– Пруд пруди, – подсказал Афанасьев. Кажется, профессор обучает доктора нашим фразеологизмам и поговоркам, иначе не понимаю, откуда иностранец вообще знает такие выражения.

Шелли ткнул рукой в сторону окна.

– Ваша Злата – ведьма из Великий лес.

– Она святая, – возразила Марина, недовольно поджав губы.

– Ведьма! – воскликнул с торжеством Шелли. – И вы – тоже. Я видеть.

– Мы, Сумеречные Сёстры – последователи княгини Златы, мы благословлены…

Она произносила это как выученный назубок текст, как поговорку или молитву, точно ей уже приходилось не раз это повторять.

– Цыц! – доктор прижал палец к её губам. – Ведьмы!

И Сестра, понурив взгляд и опустив голову, точно маленькая девчонка, замолчала.

– Ну же, Сестра, – примиряюще произнёс профессор Афанасьев, – мы всё видели этой ночью, всё поняли. Вы же и правда ведьма.

Она лишь кивнула.

– Вы ведьма, – пробормотал я в неверии, хотя, честное слово, уже самому стыдно удивляться, но никак не могу остановиться.

– Есть такое, – недовольно признала Марина. – Но мы предпочитаем называть себя Сумеречными Сёстрами. Ведьмы – это всякие шептуньи в деревнях, мы же…

– Суть дело не дело! – перебил её Шелли.

– Не меняет, – поправил Афанасьев.

Но доктору уже было не до грамотности.

– Итак, Золотая сила, – с наслаждением, как преподаватель, затронувший любимую тему из всего курса, произнёс Шелли. – Золотая сила это источник могущества, которое создаёт особых существ. Она появляться везде по земле в разных местах.

Он достал карту мира из своей папки, развернул её на столе и показал на несколько точек, в том числе на Великолесье и на Острова Дракона.

– Тут, тут, тут, – повторял он. – Они вытекать в жерлах вулкан или в река или в озеро или где угодно. По-разному. Она менять жизнь и давать силу. Ей уметь управлять ведьмы.

– Так вы колдуете благодаря Золотой силе, – догадался я. – Вы как-то её… преобразуете? Где вы получаете ресурс?

Сестру мои вопросы смутили.

– Мы такими рождаемся, – пояснила она. – Большинство Сумеречных Сестёр – потомки лесных ведьм из Великого леса. Другие – девочки со способностями, рождённые в округе. Обычно дар у них проявляется в подростковом возрасте. Тогда их близкие обычно пугаются и прогоняют бедняжек. Мы с Сёстрами находим себе подобных и принимаем в монастырь.

– Так, получается, Сумеречные Сёстры изначально ведьмы?

– Когда начались гонения на чародеев Совиной башни, некоторые из них отказались признать государственную власть и остались в Великом лесу, отрезав себя от остального мира. Другие подчинились князю и основали первый монастырь. Этот самый монастырь. Мы поклялись защищать князя и его народ от духов Нави, от нечистой силы и использовать свой дар на благо людей.

– Вот оно как… Монашки-ведьмы.

– Не увлекайтесь, Демид Иванович, – усмехнулся в усы Афанасьев. – Вернёмся к разговору о мутантах.

– Точно, – потряс пальцем довольный Шелли. – Мутант. Золотая сила менять людей. Те, кто рождаться с Золотой сила в крови, становятся чародеями. Те, кого Золотая сила менять, после смерти становятся чудовища.

– Мутантами, – поправил я, считая, что теперь-то разбираюсь в вопросе.

Но ошибся.

– Не-ет, – протянул довольно Шелли. – Чудовищ. Как из сказок. Русалка, домовой, банши, гуль, вампир и много-много других. Смерть и Золотая сила менять их до неузнаваемости. Они не люди. Существа. Чудовищ. Но есть и мутанты.

Он достал несколько рисунков данийцев – человекоподобных, но жутко изуродованных рогами, хвостами или чешуёй.

– Это данийцы. Они живут на Островах Дракона, потому что там много источник Золотая сила. Очень много. Они меняться. Они не люди, но и не звери. Не чудовищ. Они обладать разум.

Шелли продолжил рыться в папке и, наконец, извлёк записи на ратиславском, показал мне. Я узнал их сразу, потому что уже видел. Это были исследования доктора Остермана.

– Я не понимаю…

– Данийцы родиться такими. Они жить там, где очень много Золотая сила. Их далёкий-далёкий предок были людьми, но данийцы стали больше, чем человек. Почти человек. Почти чудовище. Почти бог.

Я перевёл взгляд на Шелли, начиная догадываться, к чему он клонил.

– Но Остерман создавать мутант из живых людей так, как хочет. Он управлять Золотая сила. Он может создать чудовищ, а может мутант. Он может сделать человека всесильный. Он может сделать человека бог.

– Но пока он создал только чудовищ. Упырей, – мрачно произнесла Сестра Марина. – Это существо… этот… бывший человек, которого мы держали в подземелье – чудовище. Он убивает ради крови…

– Нет-нет, – перебил Шелли. – Не думаю. Не думаю, что так просто. Да, он пить кровь. Он пить много крови, но дело не в этом.

– А в чём же?

– Остерман давать Золотая сила, чтобы изменить человек, но без новой дозы мутант умирать. Золотая сила есть в каждом живой существ. Она даёт жизнь. В обычный человек её очень мало, кроха, одна искра, поэтому мутант пить столько кровь и убивать столько людей, чтобы выжить сам.

– Тогда как же… я не понимаю…

– Упырь – это дух Нави. Чудовищ. Без разума. Без души. Он сначала умереть, потом стать упырь и потерять всё человеческое. Он дикий зверь. Вампир – существо выше, разумнее. Он пьёт кровь, чтобы собрать Золотую силу. Но просто человек ему мало. Ему нужен тот, в ком Золотая сила много.

– Духи Нави?

– Ведьмы, – ухмыльнулся кровожадно Шелли. – Больше всего Золотая сила в ведьма. И чтобы выжить, мутант доктор Остерман будут искать кровь. Раньше он давать им Золотая сила через тык, – он показал невидимый шприц в своей руке, изображая укол. – Доза. Он давать им по чуть-чуть часто. Но теперь… теперь мутант доктор Остерман бежать, – и он сделал пальцами жест, показывая, как перебирают ногами сбежавшие мутанты. – А им нужно питаться. И они будут пить кровь.

– Подождите, – перебил я, – но вы говорили, что Клара Остерман – тоже мутант.

– Вот именно, – грустно произнёс Афанасьев. – Клара тоже жертва экспериментов своего отца. Не знаю, как он поддерживал её здоровье прежде, но теперь девочка осталась совсем одна. Не уверен, что она знает, как с этим справляться. Без помощи Остермана она может или умереть… или… одичать. Потерять разум и по-настоящему стать чудовищем.

Мы не успели никак подвести итоги беседы, потому что нас снова прервали.

– Сестра! – вдруг раздался на улице крик. Мы выбежали на крыльцо все вместе.

У монастырских ворот снова разожгли Незатухающее пламя, и огонь осветил большие ворота, на которых некто вывел знак, который я уже видел в письме, что пришло в Курганово.

Сёстры выглядели не на шутку взволнованными, точно это напугало их куда больше, чем само нападение на монастырь.

– Что это такое? – спросил я у Сестры Марины, но вместо неё ответил профессор Афанасьев.

– Знак Охотников Холодной Горы. Охотников на ведьм.

А, и да, монашка собралась с нами. Не понимаю, зачем ей это надо. Какой-то святой долг охоты на вампиров?

О, наш поезд совершил остановку у Старгорода. Пойду куплю пирожков. Говорят, здесь с кабаниной очень вкусные.

Потом допишу, что и как. Ехать ещё долго.

ИЗ ДНЕВНИКА КЛАРЫ ОСТЕРМАН

Создатель, я почти поверила, что умру, когда снова всё перевернулось с ног на голову. Но нужно рассказать по порядку, начиная с той жуткой ночи в лесу.

Итак, ночь.

Мы выехали с постоялого двора, когда я вспомнила про оставленный саквояж, и Тео решил вернуться один, чтобы не привлекать внимания. Я осталась в лесу.

Не впервые мне повстречались волки. Тех, кто подчинялся Лесной Княжне, я уже вроде как и не боюсь. Но в этот раз всё ощущалось иначе. Морозный зимний лес дышал враждебно, следил из темноты тысячью глаз. Невдалеке раздавался вой. Звери не трогали меня, бродили за деревьями, мелькая размытыми тенями. А я… я дурочка, такая дурочка. Заслышав невдалеке вой, позабыла обо всём, выскочила из саней и бросилась к деревьям.

– Мишель! – закричала я. – Мишель, я здесь.

Я поверила, на короткое глупое постыдное мгновение поверила, будто он пришёл за мной, будто я нужна ему. И там за деревьями и вправду мелькнула тень не волка, а человека.

– Мишель! – кричала я как ополоумевшая, и в воображении уже сложился образ чёткий, яркий, такой желанный. Я уже представила, как он выйдет ко мне, разведя руки для объятий, как прижмёт к своей груди.

«Клара, милая, наконец-то я сбежал».

Я даже не знала толком, от кого он мог сбежать, ведь… ведь Мишель ушёл сам. Да, я знаю, я читала это в его дневнике, пусть и всеми силами пыталась отрицать. Он ушёл с Лесной Княжной сам, по своей воле. Он остался в Великом лесу с чародеями и оборотнями. Он отказался от прежней жизни среди людей. Со мной. Сам. Никто его не заставлял.

Но я так отчаянно хотела верить, что это не так, что закрывала глаза на правду и бежала навстречу мороку.

Но встретила лишь женщину. Незнакомую. Невысокую, немногим ниже меня. Она стояла в тенях, наблюдая, не пытаясь сбежать и скрыться.

– Что ты такое? – спросила она.

Она горела изнутри. Весь силуэт незнакомки оставался чёрным под покровом ночи, скрытым лесным мраком, но в груди пылал золотой огонь, и я ослепла, обожглась и сгорела заживо, точно нырнув в жерло вулкана.

– Ты кто? – пробормотала ошарашенно я.

Незнакомка склонила голову набок и подняла руку, поглаживая ствол дерева, под которым стояла.

– Это ты меня спрашиваешь? – голос её показался бархатным, чарующим, словно отлитым из мёда и пряных трав. Таким голосом поют песни у ночного костра, утягивая в грустную сказку. Таким голосом можно лишить разума и покоя. – Ты, создание ночи, спрашиваешь меня, кто я такая?

Её слова оскорбили и даже задели меня. Разве я создание ночи? Так называют детей Аберу-Окиа, нечистую силу и ведьм. Чем я заслужила подобное оскорбление?

– Меня зовут Клара, – проговорила я, насупившись. – И я вовсе не создание ночи. Но ты…

На короткое мгновение я испугалась, что брежу, ведь не может человек светиться. Да, я видела много удивительных вещей и существ, но такого – никогда.

– Клара, значит, – фыркнула незнакомка. – И утверждаешь, что ты не создание ночи?

– Нет, конечно! – воскликнула я с возмущением так громко, что беспокойный ночной лес, встревоженный моим голосом, вдруг замолк, и даже волки затихли.

– Тогда почему в твоей груди чёрная дыра?

Я отшатнулась, едва не упав в сугроб.

– Неправда.

– Ты знаешь, что это так, – сердито и решительно проговорила незнакомка. – Разве ты не ощущаешь тьму внутри себя? Разве тебя не мучает голод и ледяная сосущая пустота? – она вытянула перед собой руку, и, хотя между нами оставалось несколько локтей, будто попыталась коснуться. – Ты… нет, не вештица. Не ведьма. Но…

Золото в её груди, точно маленькое ручное солнце, напротив, светило так ярко и жарко, что, несмотря на всё внутреннее сопротивление, на ужас и страх, на то, что сама сущность моя отказывалась соглашаться, я сцепила пальцы, выгибая их до боли, прижала к груди, словно в молитве, умоляя её сказать, что это лишь злая шутка.

И всё же именно этот свет, этот огонь, которому я тогда не знала объяснения, заставил спросить:

– Что… что я такое?

– Ты и сама не знаешь? – удивилась незнакомка.

И прежде, чем я придумала, что ответить, из глаз моих брызнули слёзы. Весь пережитый ужас, все сомнения, все подавляемые кошмары, преследовавшие во снах, вырвались наружу.

– Нет. Не знаю. Не понимаю. Мой отец что-то сотворил со мной. Что-то ужасное, – я протянула руки незнакомке навстречу, сделала шаг, она попятилась. – Он сделал из меня… нечто, чему не нахожу названия. Я ощущаю себя иначе. И мне снятся сны. Ужасные сны. Они полны крови, голода и слёз. И я… в этих снах… я…

– Да? – прошептала она почти беззвучно, но тишина ночи донесла её вопрос на своих крыльях. – Что ты делаешь в своих снах?

Ответ тяжёлым камнем на шее потянул на землю, на колени. Я упала в сугроб, сгибаясь пополам от невыносимой боли.

– Я убиваю людей. Пью кровь и… наслаждаюсь этим.

В глазах почернело, а когда я подняла голову, то на короткое мгновение ослепла. Незнакомка оказалась слишком близко. Она склонилась надо мной с опаской. Щурясь, я и сама отпрянула, хотя золотой огонь и манил точно костёр – мотылька.

– Что я такое?

Шершавые пальцы коснулись моего лба, обвели осторожно, точно погладили дикого зверя.

– Не знаю. Я встречала однажды вештицу недалеко от этих мест. Но всё же она была иной. Ей не требовалась кровь. Только мой огонь…

Незнакомка вдруг вскинула голову, заслышав нечто, чего я даже не заметила. Следуя её примеру, я оглянулась, присмотрелась.

– Огни, – пробормотала я, и только приглядевшись, поняла, что огни те были тоже золотые. – Это… кто это?

– Сумеречные Сёстры, – прошептала незнакомка, присела, схватила меня за плечи, разворачивая к себе. – Послушай, Клара, – проговорила она, глядя глаза в глаза, хотя в темноте мы не могли толком друг друга рассмотреть. – Я хочу тебе помочь. Пойдём со мной, только поклянись, что не причинишь мне вреда. Поднимайся.

– Что… Но Тео…

– Кто это?

– Мой друг.

– Тот… второй, – пробормотала она себе под нос. – Нельзя рисковать. За тобой идут Сумеречные Сёстры. Они всю ночь кружили вокруг постоялого двора, почуяв вас.

– Что? Монахини? Зачем им я?

– Чтобы выжечь твою черноту. Знаешь, как они поступают с такими, как ты? С пустыми?

– Что? О чём ты говоришь?

– Они боятся тебя, Клара. Боятся и ненавидят так сильно, что…

– Уйди, фарадалка, – вдруг раздалось за нашими спинами.

Помню, я вскрикнула от испуга и, оборачиваясь, так пошатнулась, что едва не упала в сугроб.

Позади, точно из ниоткуда появились три женщины в длинных рясах и капюшонах. Их лиц было не разглядеть, лишь тёмные силуэты. Но мне уже рассказали, кто это. Сумеречные Сёстры.

В Курганово они никогда не заходили. Насколько знаю, граф Ферзен даже ругался с несколькими монастырями Сестёр из-за земельных вопросов, потому я повстречала их впервые. И в груди у всех трёх тоже горел огонь.

Я уставилась на этот свет, как заворожённая, а виски вдруг пронзило от боли так, что я едва сдержала крик, охнула, хватаясь за голову.

– Оставьте девочку, – незнакомка вышла из-за моей спины вперёд, чуть прикрывая собой, – она ничего вам не сделала.

Они говорили что-то ещё, но я не понимала. В уши словно залило воды, и не получалось разобрать ни слова, я улавливала только раздражённые интонации и ощущала угрозу. А боль всё разрасталась, она парализовала голову, руки, ноги. Ослепила. И я зажмурилась. И так, с закрытыми глазами, даже не сразу осознала, что по-прежнему могла видеть.

Тьма ночного леса пульсировала. Она стала живой, подвижной и… редеющей. Я вдруг поняла, что с каждым мгновением начинаю видеть всё чётче и чётче, так хорошо, что начинаю различать лица людей. И вижу золотой огонь в крови. И чувствую даже за несколько шагов, как бьются их сердца.

Точно по щелчку вернулись слух и обычное зрение, но странный новый дар не исчез.

– Она убийца. Чудовище, – произнесла одна из Сестёр. – Неужели ты собираешься защищать её?

– От вас я готова защитить любого. Верните, что украли, – с угрозой произнесла моя незнакомка.

– Вы, фарадалы, обойдётесь и без такого сокровища, – точно оскорбление бросила Сестра. – Вы не заслужили владеть подобной силой.

И теперь, вдруг прозрев в ночи, я разглядела девушку, которая мне повстречалась. Она и вправду оказалась фарадалкой. Совсем молодая, немногим старше меня. Смуглая, как и все представители её народа, с длинными вьющимися волосами, в которые вплетены бубенцы и золотые кольца, с пёстрым платком на плечах.

– Ошибаетесь, – произнесла она с неожиданной горечью. – Мой народ не может без путэры. Верните её.

– Не дождёшься, – с презрением бросила одна из монахинь. – Уходи. Путэра тебе не достанется.

– Если мне не достанется путэра, то и вы девчонку не получите.

Фарадалка вдруг юркнула мне за спину. Я не успела даже толком ничего понять. Меня схватили за шею, прижали со спины, а у шеи выставили руку.

– Я убью её, если не вернёте путэру! – прокричал звонкий голос прямо мне на ухо.

И только тогда ошарашенная, остолбеневшая, я с опозданием поняла, что фарадалка держала нож у моего горла. Она собиралась меня зарезать!

– Нет, – пискнула я жалко, беспомощно, даже не понимая, к кому обращалась.

Две монахини дёрнулись, хотели будто кинуться на нас, но одна из них остановила Сестёр.

– Стоять, – она вскинула руки. – Дочь Остермана нужна нам живой.

Они знали, кто я. Фарадалка не наврала. Монахини и вправду искали меня. В голове не укладывается, скольким людям вдруг понадобился мой отец. И я сама.

Не представляю, чем бы это закончилось. Создатель, да я не знаю, как справиться и теперь, когда всё уже позади, потому что…

Ладно, правильно рассказать так. Потому что наконец-то вернулся Тео.

Он точно вылетел откуда-то из темноты, повалил одну из Сестёр на землю.

Я закричала. Фарадалка за моей спиной дёрнулась, вдруг потянула за шкирку назад, и мы упали в сугроб.

Над нашими головами вспыхнул огонь! Не вру! Клянусь, прямо над нами вспыхнуло пламя, и дерево загорелось.

Фарадалка забрыкалась подо мной.

– Поднимайся! – заорала она. – Поднимайся живее.

В глазах у меня зарябило, я ослепла и услышала лишь крики и треск, ощутила, как девушка, пинаясь, выбралась из-под меня.

– Скорей! – закричала она.

И фарадалка дёрнула меня за руку, рывком поднимая на ноги.

Вокруг всё мельтешило, кружило, трещало, горело.

Я с трудом понимала, что происходило.

А за нашими спинами кричали, и вслед летел огонь. А незнакомка утягивала меня куда-то в глубь леса.

А потом вдруг закричал Тео:

– Клара!

И пусть фарадалка тянула меня со всей силы, но я неожиданно для самой себя встала как столб, не давая ей меня утащить.

– Клара! – снова позвал Тео, и прежде чем незнакомка кинулась ко мне и закрыла рот ладонью, я откликнулась:

– Тео, я здесь!

Всё, что творилось дальше, – безумие.

Помню яркую вспышку огня и силуэт Тео, поглощённый пламенем. И дикий нечеловеческий вопль. Они сожгли его живьём. Не знаю, не представляю, как вообще всё это возможно, но он сгорел там, в лесу у постоялого двора, и даже писать об этом больно и чудовищно неправильно. Осмыслить, принять сам факт произошедшего невозможно, недопустимо…

Тогда, в лесу я, поражённая ужасом, так и осталась бы стоять там или, что более вероятно, кинулась на помощь Тео и вместо того, чтобы спасти его (а на что я способна? Что я могла сделать?!), попала в руки Сумеречным Сёстрам или вовсе сгорела там же вместе с ним.

К счастью или к беде, но меня поразил ужас. И горе. Я и до сих пор ощущаю себя скованной болью потери и той бесчеловечной жестокости, отчего в груди всё покрылось льдом.

Фарадалка воспользовалась моим замешательством и буквально силой поволокла по лесу. А я не сопротивлялась и, словно тряпичная кукла, волочилась следом. Не знаю, могла ли она так же ясно видеть в темноте, как и я, но, что удивительно, мы выбрались из леса на дорогу.

– Не останавливайся, – тяжело дыша, проговорила фарадалка. – Тут нас легко заметят.

И она потащила меня за руку дальше, снова в лес, но уже с другой стороны дороги. На опушке, прежде чем нырнуть в укрытие деревьев, я оглянулась в сторону, туда, где по моим расчётам остался постоялый двор «За ореховым кустом». Небо там посветлело, и я удивилась, что так скоро наступил рассвет. Но уже скоро нас нагнал запах дыма.

– Это что? Пожар? Что горит?

– Не останавливайся, – только и повторила фарадалка.

И мы, подгоняемые страхом погони, ещё долго без устали пробирались по глубоким сугробам. Просто удивительно, как нам хватило сил. Не иначе как близость смерти сделала нас выносливее. Ну а я успела порадоваться, что надела валенки вместо красивых сапожек, которые хотела взять изначально. Но какие сапожки у нас в Великолесье?

И я думала вот об этом – о валенках, о сугробах, о своём чудесном ночном зрении, но только не о Тео, не о Сумеречных Сёстрах. А запах дыма никуда не уходил.

В какой-то момент, когда силы резко и неожиданно покинули нас, я рухнула прямо в сугроб.

И только тогда так же резко, как по хлопку, вдруг разрыдалась.

Фарадалка подскочила ко мне, я подумала, она снова приставит нож к шее и отшатнулась, ударила её плашмя, не глядя, и она навалилась сверху.

Я лупила её, пищала, кричала, а она всё пыталась ладонью заткнуть мне рот.

– Замолчи, замолчи, дура! – шипела она. – Ты нас выдашь. Они убьют тебя.

– Ты и сама пыталась меня убить, – в слезах вопила я. – Ты или они? Какая разница?! Они уже убили Тео… Тео…

Как будто только теперь на меня обрушилось осознание: он сгорел там, прямо у меня на глазах. Ох, Создатель!

Какая страшная нечеловеческая смерть. Какой ужас. Какая бессмысленная бессердечная жестокость. Как можно было так поступить с ним?

– Что они… – пытаясь оторвать ладони фарадалки от своего рта, я подняла руки и поняла, что они тряслись. – Как Сёстры могли… как…

– Они безжалостны к таким, как ты, я же предупреждала, – нахмурилась фарадалка, и даже в сумраке ночи я увидела, как грозно смотрели её тёмные глаза. – Сёстры поклялись защищать мир от вас.

– От кого?

– От…

Она запнулась, прикусила губу, склоняя голову на бок и разглядывая меня.

– Хорошо бы понять, что ты такое. – Она вдруг склонилась, стёрла слёзы с моих щёк. – Ладно, хватит рыдать, ещё успеешь. Нам правда нельзя терять время. Они вряд ли отпустят тебя просто так, – она обернулась в сторону, куда убегали наши глубокие следы в сугробах. – Говорю же, они выслеживали вас всю ночь.

– Как они могли… убить его?..

У меня никак не получалось собраться с мыслями и, если честно, я не знала, что поразило меня сильнее: сама гибель Тео или то, как это произошло. Но фарадалка вовсе не поняла меня.

– Сумеречным Сёстрам закон не страшен. Они грабят людей, запирают их в своих подвалах, и никто им слова не скажет. Они же якобы следят за порядком, – ядовито проговорила она, выплёвывая каждое слово..

– Я… огонь… там был огонь. И золото. И…

– Ах, это, – она неожиданно горько усмехнулась, – так они же ведьмы. Что ты хотела от ведьм?

– И ты…

– И я тоже. И ты, – она покрутила головой, рассматривая меня внимательно, – что-то непонятное. Ладно, выясним, кто ты такая. Пойдём, Клара.

Она поднялась и протянула мне руку, предлагая помощь. Сидя в снегу, я, что удивительно, совсем не ощущала холода и потому не спешила встать.

– Обещаю больше не пытаться тебя убить, – усмехнулась фарадалка. – Если сама не нападёшь. Знаешь ли, я тебе тоже не доверяю.

– Ты не доверяешь мне? – удивлённо воскликнула я.

– Конечно! Ты же буквально соткана из тьмы, – с лёгким отвращением произнесла она. – Но раз Сумеречные Сёстры – твои враги, значит, у нас с тобой есть что-то общее.

Тяжело довериться человеку, который так легко пытался тебя убить. Но я оказалась совсем одна в лесу. Меня преследовали люди, которые убили Тео. И я совсем не знала, да и сейчас не знаю, что делать.

– Почему Сёстры твои враги?

– Они враги всего моего табора, – пояснила фарадалка. – Сёстры украли у нас кое-что очень важное.

– Что?

– Хм… расскажу позже. Сейчас нет времени, а история долгая. Так что? Идёшь? Я долго ждать не буду.

Но меня всё ещё грызли сомнения.

– Как тебя зовут хотя бы?

– Вита.

– Клара, – повторила я, хотя она уже и без того знала.

И я протянула руку, заключая немой договор о временном нашем сотрудничестве.

Так я и оказалась в фарадальском лагере.

Но об этом чуть подробнее.

Мы ещё долго плутали по лесу, хотя теперь думаю, что Вита, скорее всего, путала следы, сбивая Сестёр с пути.

А потом, когда я совсем выбилась из сил и отчаялась, когда слёзы мои заледенели на щеках, и те горели огнём, сквозь тьму еловых ветвей блеснул сначала огонёк костра. Я замешкалась, утопая в сугробе по колено. Снег попал в мой валенок, и чулок тут же промок.

Как бы посмеялся Давыдов, если бы теперь оказался рядом. Он бы, наверное, сказал, что мы попали в один из моих романов, потому что никогда в жизни я не видела ничего столь… диковинного? Сказочного?

– Идём, – дёрнула меня торопливо Вита.

Ночную пелену разрезали низкие мужские голоса, и я невольно отшатнулась, точно вместо человеческого смеха услышала волчий вой. Но нет, пусть назовут меня трусихой или дурочкой, а всё же лесных зверей я опасаюсь меньше людей.

Но Вита тянула меня всё дальше, из глубины леса к свету. Обычно человек ощущает себя безопаснее среди других людей, чем в лесу, но в этот раз мной овладел лютый ужас. Он схватил меня за горло, пригвоздил к дереву.

– Нет, – вырвалось у меня.

Незнакомка оглянулась. Я всё ещё не могла разглядеть её лица, но распознала удивление в голосе:

– Что случилось? Идём, там мои люди.

Ей и не требовалось этого говорить, потому что нечто новое и неизведанное, что поселилось во мне, уже почуяло тепло человеческих жизней. И оно – это чёрное скрежещущее когтями чудище – потянулось туда, к огню. И это напугало до оцепенения. Я должна была удержать его, не выпустить на волю.

– Они…

Щурясь, хотя в лесу и так было слишком темно, я присматривалась к огонькам на поляне, а было их куда больше, чем один.

Незнакомка проследила за моим взглядом.

– Ты тоже его видишь, да? – удовлетворённо произнесла она.

– Что?

– Золотой огонь.

Зная всё, что изучает мой отец, стоило уже давно сопоставить факты и догадаться, что происходит, но само осознание этого оказалось непростым процессом, и всё рациональное во мне этому воспротивилось, а я сама продолжала упорствовать и отрицать очевидное.

Но это я сейчас понимаю, сидя у костра и записывая всё. А тогда… тогда в лесу, окружённая со всех сторон деревьями, подгоняемая монахинями и незнакомкой с огнём в груди, я, если честно, совсем потеряла ощущение реальности происходящего.

Это мы со стороны всегда такие умные. «А вот я бы догадался», – рассуждаем мы, читая детектив и поражаясь, почему убийцу не вычислили сразу на второй странице.

«Ах, надо было ему сказать…» – сокрушаемся мы, когда спор уже давно закончен, а наш собеседник, одержав победу в дискуссии, уже и думать забыл о разговоре.

Но когда вся твоя обыденная жизнь переворачивается с ног на голову, тяжело это сразу принять и смириться. Вот и я сопротивлялась новой жизни изо всех сил, не понимая, что старая сгорела дотла, и некуда возвращаться. Только идти вперёд.

Это я после двух стопок самогона такая мудрая. Ох, что бы сказал папа, узнай, что я пью самогон с фарадалами! Впрочем, его тут нет. Он бросил меня и убежал с графом. Вот пусть со своим графом разбирается, а не со мной! Захочу – буду пить самогон. Захочу – присоединюсь к табору и пойду воровать лошадей и всякое такое.

Но это говорит моя пьяная отвага. Кураж. Тогда я встала на границе леса, опасаясь войти в лагерь.

– Что ж… – Вита покосилась куда-то мне за спину, точно всё ещё ожидая погони. Хотя Сестёр давно не было слышно и видно. – Пойдём сначала в лагерь. Там безопаснее говорить.

Невольно следуя её примеру, я тоже оглянулась.

– В лагере они нас разве не найдут? Тут горит огонь и голоса слышно…

– Это заклятия, – улыбнулась Вита. – Они не пропустят чужака и даже не позволят ему заметить издалека лагерь. Ты пришла со мной, поэтому тебя обереги признали за свою. Пошли.

И вдвоём, держась за руки, точно давние подружки (а у меня никогда не было подружки, только Николя, поэтому такой опыт ощущается совсем новым) мы направились к костру.

Там в круг, точно стены крепости, выстроились фарадальские кибитки, а в центре вокруг огня сидели люди. Пятеро мужчин. Женщин я сначала не заметила, отчего встревожилась, тут же представив грозящую беду, но, видимо, мужчины единственные не спали, потому что сторожили лагерь.

– Вита, – послышалось, когда мы приблизились.

Я успела заметить паутину золотых светящихся нитей, натянутых среди фургонов, и сначала посчитала, что это какое-то новое чудесное изобретение вроде тех гирлянд, что, по новостям из газет, появились в Новом Белграде. Какой-то продвинутый вид газового освещения или ещё нечто подобное. Но потом осознала, что это чары. Чары! Не знаю, не понимаю, что произошло со мной, но моё новое зрение просто поражает до глубины души! Такое ощущение, будто все сказки ожили разом, и я захлёбываюсь от этих чудес, что одновременно могут столь жестоко убивать и очаровательно поражать.

– Спокойно, – Вита вскинула руки, когда заметила, как один из мужчин поднял ружьё. – Это Клара. Она со мной.

Я застыла на месте, готовая сорваться на бег. Любую приличную девушку вроде меня с детства учат сторониться фарадалов. Впрочем, никто в здравом уме по своей воле к ним не полезет. Они все жуткие, страшные, черноволосые, темноглазые, бородатые, с уродливыми золотыми зубами или вовсе без зубов. Редко, но я видела их в Мирной, но обходила стороной. Однажды ко мне только пристала фарадалка на ярмарке, предлагала погадать, а потом вдруг как-то сощурилась, выругалась на своём и плюнула мне под ноги. Я тогда настолько оскорбилась и испугалась одновременно, что поспешила просто убежать подальше.

А теперь вот, пришла в их лагерь по собственной воле. И это после того, как меня сначала попыталась убить Вита, а после Барон.

Но так мы и познакомились.

Барон – высокий грозный на вид фарадал схватил ружьё, наводя на меня прицел. Я замерла от ужаса, не в силах даже вскрикнуть.

– Не стреляй, Барон, говорю же, – сердито рявкнула Вита, и мужчины её послушались.

Она схватила меня очень по-хозяйски за руку и потащила к костру, прямо сквозь паутину. Я сжалась, зажмурилась, ожидая, что золотые пылающие нити сожгут меня, но ощутила лишь лёгкое головокружение.

– Видите, даже заклятия её не тронули.

– Потому что ты им не позволила, – мрачно произнёс Барон.

– Садись к огню, Клара. – Вита буквально силком усадила меня на бревно. – Высуши ноги, а то простудишься.

Мужчины, выстроившись вокруг, мрачно смотрели на меня сверху вниз.

– Такое может простудиться? – спросил один из них. – Вита, ты сошла с ума, если притащила это к нам.

– Заткнись, Буша, – фыркнула Вита и сама опустилась рядом со мной, снимая валенки. – Её зовут Клара, а не «это». Ох, – протянула она с наслаждением, – какое счастье. Принесите нам лучше пожрать.

Мужчины неодобрительно переглянулись. Я же, ощущая на себе их взгляды, крутила головой по сторонам, не зная, с какой стороны ожидать опасности.

– И пива, – попросила Вита, когда Барон, наконец, поднял крышку котелка, стоявшего у огня.

– Сначала расскажи, где путэра и почему с тобой эта… Клара, – сказал он.

Вита прищурилась и строптиво фыркнула.

– Оставила на тебя табор на пару лучин, и ты уже командуешь? Ишь ты…

– Вита, дело нешуточное…

Удивительно, как эти жуткие на вид мужики её слушаются. А ведь она не только женщина, но ещё и младше их всех, и меньше. А они всё равно, пусть и неохотно, но подчиняются.

– А я и не шучу, – сказала Вита, нетерпеливо протягивая руки к миске с кашей. – Путэру я не видела. На полпути к монастырю заметила Сестёр на дороге. Они вот её искали, – она указала на меня, – и её товарища.

Стоило упомянуть Тео, как я задохнулась, сдерживая рвущиеся рыдания.

– Что с ней? – нахмурился Барон.

– Он погиб. Второй такой же, как она, – пояснила Вита.

– Тео, – проговорила я. – Его звали Тео.

– Так их ещё и двое, – сильнее прежнего помрачнел Барон.

Фарадалы обсуждали нечто крайне важное, что прямо влияло на мою судьбу, но не могла заставить себя сосредоточиться и слушать. В голове всё мельтешило, путалось, кричало. И меня накрывал то ужас, то страх, то горе. Я и сейчас пишу уже так долго, а не ложусь спать (Вита несколько раз просыпалась и ругала меня за это), потому что просто не получится заснуть, пока не изложу всё это на бумаге. А как, как это всё изложить, когда столько всего произошло?

– Их теперь много в округе, – услышала я голос того, кого назвали Бушей. – С тех пор, как они сбежали от графа.

– Большинство волки загрызли, – возразил другой.

– А кого-то мы спалили, – добавил третий. – Но они… не походили уже на людей.

– Они больше и не были людьми, – произнёс Барон, пристально глядя на меня.

Мы встретились глазами, и я не сдержала своего испуга, отшатнувшись, когда он протянул миску с кашей.

– Поешь, – сказал он, но я так и не осмелилась принять еду из его рук. – Как хочешь, – помедлив, Барон просто поставил миску на бревно рядом со мной, а сам сел напротив. – Итак, Вита, объясни, зачем ты её привела?

– Это случайно вышло, – призналась та, громко жуя.

Пусть я уже не так боюсь фарадалов как прежде и даже признаю за ними некоторую… душевную теплоту, с которой они приняли «это чудовище», как меня называют женщины в таборе, но всё же хорошими манерами они не отличаются.

А между тем лагерь, несмотря на глубокую ночь, просыпался и оживал. Из кибиток один за другим выходили люди. Они собирались вокруг огня, насторожённо наблюдая за мной, точно за диким опасным зверем, которого пустили в человеческое жилище.

Вита делала вид, что вовсе не замечает их любопытства, и продолжала есть. Барон не выдержал и снова напомнил ей:

– Вита, рассказывай!

– Что? Я жду, когда все подойдут, чтобы не повторять одно и то же, – пожала она плечами.

На самом деле, она не начала говорить, пока не доела кашу. Думаю, всё дело в этом. Наконец, вытерев рот тыльной стороной ладони, Вита выпросила всё-таки у Барона пива, сделала пару глотков, и, с наслаждением раскурив кривую деревянную трубку, наконец-то начала:

– Это Клара Остерман, дочь доктора Остермана.

И я снова вздрогнула, когда весь лагерь ахнул, отшатнувшись от меня, как от прокажённой.

– Что? Что это значит? – залепетала я. – Откуда ты знаешь? Почему… почему вы так на меня смотрите?

Чёрные глаза Барона сверкали, как угли в костре, не моргая.

– Твой отец издевался над людьми…

Я не нашла, что на это ответить, не понимая, что они ожидали. Первое, о чём я подумала, это не захотят ли они отыграться на мне, мечтая отомстить отцу.

Но всё оказалось немного иначе.

– Он не чародей, но научился использовать силу путэры, – продолжил Барон.

– Слава богам, он не знал, что она у нас есть, – кивнул Буша.

– Зато об этом узнали Сумеречные Сёстры, – хмыкнула Вита. – Хрен редьки не слаще.

Только тогда, окончательно запутавшись, я наконец заговорила, и голос у меня, вот позор, совсем сломался, запищал, как у цыплёнка.

– О чём вы? Что такое эта ваша путэра?

Вита скривила уголок губ и окинула меня взором с головы до ног, видимо, размышляя, стоило ли мне рассказывать.

– Главная ценность любого табора. Наша святыня. Тебя это не столь касается. Важно лишь то, что Сумеречные Сёстры украли её у нас. Ты им тоже нужна. Они убили твоего друга, – произнесла она немного невнятно, посасывая трубку.

– Зачем я им нужна?

Удивлённо вскинув брови, Вита выдохнула дым и недоверчиво помотала головой.

– Клара, как ты считаешь, кто ты такая?

– Дочка доктора… э-э-э… девушка… – я пыталась перечислить все варианты, пытаясь подобрать тот, что их устроит. – Клара Остерман… если на то пошло, то моё полное имя Клара Мари Остерман. Это в честь… тёти…

Как вдруг фарадальский лагерь взорвался от смеха. Хохотали все. Я бы даже сказала – ржали как лошади. Истерично, на разные голоса, безудержно, хлопая себя по бокам и сгибаясь пополам.

– Ох, ну даёшь, – повизгивала Вита, утирая слёзы смеха, – Клара Мари Остерман.

– В честь тёти, – добавил Барон.

– Что такое? – Я крутила головой, не в силах понять, что же такое я ляпнула. – Что? Это моё имя…

Вита вдруг потянулась ко мне, оказавшись неожиданно близко.

– Ты, Клара Мари Остерман, – проговорила она так тихо, что все фарадалы резко замолчали, прислушиваясь, – не человек, не ведьма и не дух. Ты существо наполовину мёртвое и наполовину живое. В твоей груди золото и тьма, а в крови чёрная гуща. И я спрашиваю тебя ещё раз: что ты такое?

От слов её во мне всё сжалось. Это ведь неправда. Я видела свою кровь, когда колола пальцы иголкой или разбивала коленки в детстве. Она красная, как и у всех людей. Но…

Но мои сны… насколько они правдивы?

– Я… я не знаю.

Виту такой ответ будто удовлетворил.

– Как давно ты такая? – спросила она чуть громче, отсаживаясь в сторону.

– Не знаю… может, недавно. Я заболела. Меня рвало кровью.

Чёрные глаза Виты – ох, какие у неё красивые глаза чаровницы! – сощурились.

– И ты не знаешь, что с тобой? Ты не ощущаешь… злости? Голода? Жажды? Ненависти? – она взмахивала трубкой в руке, словно заклиная каждое слово.

Я отчаянно мотала головой.

– Но ты же видишь золотой огонь, правда?

Тут я закивала с такой яростью, что удивительно, как моя голова до сих не отвалилась от шеи.

– Хм… – только и сказала Вита. – Кто знает, что она такое?

– Не человек, это точно, – уверенно произнёс Барон.

– Но и не дух, – тут же повторила Вита.

Весь остальной табор завторил, соглашаясь.

– И не ведьма, – добавил Буша.

– И не мертвец, – выкрикнули из толпы.

Они долго ещё спорили, кто я такая, и безопасно ли для всех оставлять меня в лагере. Моя тьма пугает других людей так же сильно, как и меня саму. Но я не знаю, что с этим делать. Не знают пока и они.

Наконец, Вита спрятала трубку где-то в глубоких карманах своей пёстрой юбки, поднялась, встала на бревно. Она очень хрупкая, тоненькая, невысокая, поэтому только так может хотя бы стать вровень с остальными в таборе.

– Значит, так, – заключила она, и все в лагере замолчали, хотя только что гомон стоял невыносимый. – Клара нужна Сумеречным Сёстрам. Они хотят убить её. Но мне не нравятся эти монашьи курвы, укравшие нашу путэру, а вам?

И фарадалы разразились столь жуткими оскорблениями, что мне захотелось зажать уши. Нет, я горю праведным гневом и желанием мести Сёстрам за то, что они натворили. Да я поверить до сих пор не могу, что они вообще на такое способны, но, чтобы… говорить такие вещи ни о ком неправильно. Даже о графе Ферзене или Давыдове.

– Враг нашего врага – наш… союзник, – лукаво произнесла Вита. – Так что предлагаю пока предоставить Кларе убежище у нас. Завтра на свежую голову решим, кто она такая и что с ней делать.

– А как мы вернём путэру? – выкрикнул кто-то из толпы.

Вита стрельнула на меня глазами.

– Клара, дорогая, – промурлыкала она, – ты сыта?

– Что? А, каша. – Я вспомнила про миску на бревне и испугалась, что та уже остыла, и просто невежливо отказаться от угощения. – Я… да, я доем.

Мои слова вновь вызвали приступ хохота у фарадалов. Вита сложилась пополам, держась за бока.

– Ох, ну, тогда подождём, пока ты проголодаешься, Клара, – проговорила она сквозь смех. – А пока все, – она резко выпрямилась и хлопнула в ладоши, – ложитесь спать и отдыхайте. Завтра мы идём мстить Сумеречным Сёстрам!

Все начали расходиться, и только тогда я заметила старую женщину, оставшуюся стоять посреди лагеря. Волосы её были совсем седыми, белыми, точно снежная пурга, на фоне смуглого остроскулого лица. Она не пошла за остальными, встала, скрестив руки на груди, и не отрывала от меня глаз.

Вита спустилась с бревна, тоже обратив внимание на старуху.

– Спокойной ночи, Замбила, – произнесла она настолько беззаботно, что в голосе её сразу ощутилась тревога.

Но Замбила не сдвинулась с места.

– Ты привела к нам мулло, – сказала она хриплым прокуренным голосом.

– Она не мулло, – помотала головой Вита, отчего чёрные пряди её волос заколыхались волнами. – Она смогла подойти к костру. И заклятия её пропустили.

– Потому что ты их заглушила, Вита, не спорь.

Я крутила головой, не зная, что сказать, да и стоило говорить ли вообще? Кажется, моё мнение тут не учитывалось. Даже мужчины не вмешивались. Барон, как и Буша, остался у костра. Видимо, я верно поняла, что они сторожили лагерь этой ночью.

– Но она не мулло, – Вита будто бы сомневалась, говоря это. – Может, вештица…

– Вештицы – тёмные колдуньи. Ты видела, чтобы она колдовала?

– На ней тёмные чары так точно, – пожала плечами Вита. – Но она не мулло. Мулло пьют кровь и…

– Пьют кровь? – задрав голову и глядя на Виту снизу вверх, спросила я. – Как… упыри?

– Кто? – нахмурилась та.

– Упыри. В народе их называют упырями, – пояснила я. – Чудовища, которые после смерти восстают из могил и пьют кровь людей. Но клянусь, я никогда не умирала и не восставала из мёртвых…

Ох, Создатель! Только теперь, когда записываю это, понимаю, что это не правда. Ведь я родилась мёртвой, это всем близким известно. Я действительно восстала из мёртвых. Но это вовсе не делает меня ни упырём, ни чудовищем, ведь они навсегда остаются молодыми, застывают в момент своего перерождения, а я прекрасно помню себя и ребёнком, и юной девушкой, и вот, уже молодой женщиной двадцати одного года.

Я точно не вампир.

– Ты играешь с огнём, Вита, – неодобрительно произнесла Замбила. – Кем бы ни оказалась эта Клара Остерман, она опасна. Остальные не спорят с тобой, потому что ты наша телепта, но остальные глупы и неопытны.

– А ты мудра и опытна?

– Я старшая в таборе. Я многое видела.

Вита сделала шаг чуть в сторону, загораживая собой костёр, и тень упала на лицо Замбилы, делая его острые черты почти хищными.

– И ты встречала вештиц? – допытывалась Вита.

– Да.

– Похожи они на Клару Остерман?

– Отчасти, – неохотно признала Замбила.

– А мулло? Ты когда-нибудь встречала мулло?

Замбила стрельнула в меня своими тёмными глазами и нахмурилась ещё сильнее.

– Никогда. Но моя бабка рассказывала мне, как однажды весь наш табор едва не погиб от девы, которую похоронили слишком поздно и не соблюдая обрядов. На следующую ночь она вернулась, соблазнила мужчин и выпила кровь детей. Она была ледяной, голодной, с красными горящими глазами…

– У Клары обычные глаза, – возразила Вита. – У неё тёплое прикосновение. И… пока она никого из нас съесть не попыталась. Барон, – она повела головой в его сторону, – ты чувствуешь, как соблазняешься Кларой?

– Слишком костлявая пичужка, – хмыкнул тот. – Не в моём вкусе.

Я бы обиделась на это замечание, если бы оно не защитило меня от враждебной старушки. Но всё равно неприятно. Знаю, я не такая красивая, как другие девушки, но не такая уж… костлявая пичужка.

– Хм, – хмыкнула Вита. – Слабовато для мулло.

Но Замбилу это явно не переубедило. Было странно слушать, как они обсуждали меня со стороны, но я понимала, что не стоило вмешиваться.

– Я понимаю, что ты задумала, Вита, – с осуждением сказала она. – Ты хочешь натравить её в отместку на Сумеречных Сестёр, но ничего у тебя не выйдет. Смотри как бы не накликала беду на весь табор.

– Табор – моя ответственность как телепты…

– Вот именно! – воскликнула Замбила. – А ты забываешь об этом. Наша единственная цель – путэра. Мы и так умрём, если не вернём её. А ты, кажется, совсем потеряла разум от страха, раз привела в наш лагерь это чудовище… она опасна!

– Господица Замбила, – вдруг перебила её я раньше, чем сама успела подумать, что сказать. – Я понимаю ваше недоверие. Я и сама не очень хорошо осознаю, что со мной происходит. Но я не чудовище и уж точно не опасна.

– Ты сама не знаешь своей силы, маленькое чудовище, – огрызнулась старая фарадалка и сложила пальцы в непонятный знак, наверное, защитный. – А ты, Вита, – она ткнула в неё пальцем. – Теперь ты отвечаешь за мулло. Забирай её к себе в кибитку, чтобы она никому не навредила. Если не боишься, что уже не проснёшься вообще.

Замбила развернулась, взмахнув подолом длинной юбки, и, шаркая, ушла в одну из кибиток.

Наконец, все разошлись, а я с трудом запихала в себя кашу, хотя глотала сквозь слёзы, давясь каждым кусочком. Ела лишь потому, что так положено. Читала где-то, что у таких народов как фарадалы считается оскорблением не есть предложенную пищу. Не хотелось бы обидеть этих жутких людей.

Мужчины всё же не хотели оставаться со мной у костра, и Вита увела меня в свою кибитку. Она у неё завешана вся оберегами, и там так душно и странно, что у меня кружится голова.

– Это не духота, Клара, – заметив мою реакцию и зевки, пояснила Вита. – Это обереги не дают твоему зверю выбраться наружу. Ну-ка, подвинься.

Она постелила мне на большом сундуке. В жизни не спала на сундуках, я же не кметка какая-то. И, видимо, не посплю. Сижу, пишу в дневнике. Вита разрешила оставить мне одну свечу. Думаю, это не столь потому, что она таким образом проявила симпатию ко мне, сколько потому, что засыпать рядом со мной в темноте она всё же опасается.

– Ты и вправду не понимаешь, кто ты такая? – спросила она, выглядывая из-под пёстрого лоскутного одеяла.

Удивительно, но в таком людном таборе Вита живёт в фургоне совсем одна, и здесь только узкая кровать для неё и сундук для меня. Кто мог подумать, что фарадалы сделают такую юную девушку телептой. Я читала, конечно, что в их таборах главная всегда – женщина, но была уверена, что это должна быть опытная старушка вроде Замбилы. Вита же, думаю, немногим старше меня. Я снова повторила, что не знаю, кто я и что со мной такое случилось. Может, это какое-то проклятие Великого леса? Может, духи наказали меня за то, что я пыталась найти Мишеля?

– Глупости, – нахмурилась Вита. – Великий лес не имеет отношения к этой черни внутри тебя. Великий лес словно огромная живая путэра, что дышит Золотой силой.

– А что такое… эта ваша путэра, о которой вы говорите? – спросила я, наконец, хотя мучилась от любопыства весь вечер.

– Святыня моего народа. Очень… очень драгоценная вещь. Но тебя это не касается.

Я задумалась надо всем, что говорили фарадалы обо мне, о моём отце и Сумеречных Сёстрах, и Вита, кажется, успела задремать, потому что голос её прозвучал очень сонно, когда я заговорила снова:

– Кто тогда мог… проклясть меня чернотой?

– Твой отец. Это он создавал чудовищ, сплетая тьму и свет воедино. Но, знаешь, Клара, я не думаю, что он стал бы проклинать собственную дочь.

– А что же это, если не проклятие?! – возмутилась я.

– Подумай… может, это своего рода спасение, – она сжалась в клубочек, словно кошка. Голос её стал сонным, ленивым и неразборчивым. – Разве смог бы отец проклясть свою дочь?

– Разве мог он сделать меня такой из любви и заботы?

– Если ты не жива и не мертва, Клара, – почти утыкаясь лицом в подушку, произнесла Вита, – то, может быть, только так тебя и можно было оставить в живых. На самой границе между мирами.

Она заснула, а я всё пишу, пишу, пишу и не могу найти себе покоя.

Стоит остановиться, и перед глазами силуэт Тео. И огонь. А в ушах крики. На языке кровь…

Мулло… вампир. Упырь. Что за ужасные предположения? Нелепые, необоснованные.

Я родилась мёртвой, а отец нашёл неизвестныйчудесный способ вернуть меня к жизни. Но что, если я никогда так и не вернулась до конца? Что, если я навсегда осталась… наполовину мертва?

Всё сижу в кибитке, пишу, хотя мыслей в голове уже нет. Под потолком от сквозняка тихо звенят бубенцы на оберегах. Вита тихо спит. Снаружи порой слышно чьи-то шаги, и я напрягаюсь каждый раз, ожидая, что это Сумеречные Сёстры явились за мной.

Боюсь закрыть глаза. Стоит только на мгновение отвлечься от письма, как я вижу Тео, и чудится его чудовищный крик.

И ещё моё новое зрение. И слух. И… не знаю, как прозвать это чувство… Не могу перестать замечать золотые нити заклятий и чужих жизней, не могу отключить то острое дикое чувствование чужого присутствия.

И ещё я, если честно, боюсь, что стоит мне заснуть, и…

Не хочу, чтобы мои кошмары повторялись…

И Тео… Тео… я поверила, почти поверила, что он послан мне судьбой, провидением, самим Создателем, чтобы уберечь от горя, беды и одиночества. Нас будто связала невидимая нить, и вот… вот уже его нет. Так горько, жестоко, трагично, неожиданно и бесповоротно.

Я… я не знаю, что делать.

Кажется, это всё кошмарный сон, и ему нет конца.

Я заблудилась.

Я проснулась после обеда, когда короткий день последнего зимнего месяца уже начал сереть, погружаясь в сумерки. Сейчас сижу снова у костра, мне дали шаль, чтобы накрыться, хотя, если честно, я совсем не мёрзну, и вот продолжаю писать, так много мыслей шумит в голове.

Фарадальский лагерь днём – это очень странное место, полное громких звуков, непривычных запахов, ярких красок, что особенно режут глаза в конце зимы, когда уже и забываешь, что мир может быть не только серым, белым и чёрным.

Сильно несёт дымом. Вита сказала, ночью где-то случился пожар, и я не могу перестать думать о Тео. Не понимаю, отказываюсь понимать, почему Сёстры так поступили с ним.

Фарадалы в основном меня сторонятся. Подходил Буша, предложил позавтракать, я согласилась.

В лагере все всё делают сообща: завтракают, убираются, работают. Во время завтрака я столкнулась с Замбилой. Она снова сделала тот странный знак, проговорила что-то на фарадальском (подозреваю, это проклятие), и поспешила отойти подальше, но я нагнала её.

– Простите, господица Замбила, – не отставала я, преследуя старуху по дороге к её кибитке.

Она уже взобралась по ступеням, когда я в отчаянии воскликнула:

– Господица Замбила, кто такие мулло?

Зыркнув на меня злым подслеповатым глазом, она нырнула в кибитку, так и не ответив, но стоило мне разочарованно вздохнуть, развернуться и уже сделать шаг обратно к костру, как она вдруг выглянула обратно наружу:

– Кровососы, – прошипела она. – Создания Нави. Мертвецы.

Мертвецы. Об этом же упоминала ночью Вита.

– И вы уверены, что я мулло? Как его опознать?

Старуха спустилась на одну ступень ниже. Фарадальские кибитки почти всегда в пути, но на зиму обычно остаются до весны в одном месте, и к ним приставляют маленькие шаткие лестницы. Мне даже наступать на них страшно, но сами фарадалы ловко взбираются по ним. Вот и Замбила, несмотря на возраст и сильную хромоту, вовсе не боялась стоять на верхней ступени, подбоченившись.

– Я ни в чём не уверена, маленькое чудовище, – сказала она, глядя на меня с нескрываемым презрением. – Но я знаю, что передо мной чудовище, когда вижу его. Может, ты и не мулло. Они – ожившие мертвецы, а ты слишком похожа на человека, но ты не вештица, не ведьма и не человек. Вот эта чернота в твоей груди противоестественна. Она – враг всему живому, враг Золотой силе, которая нас всех питает.

Не передать словами чувства, что испытываешь, когда тебе говорят, что ты не человек. Чудовище. Нечто противоестественное и уродливое. То, чего не должно существовать.

А ты… то есть я даже не понимаю, в чём провинилась. Ведь я ничего не сделала.

Но мне так отчаянно хочется понять, что происходит со мной. Пришлось отбросить обиду и боль, чтобы узнать чуть больше.

– А… как становятся мулло?

– После смерти. Если вовремя не похоронить человека, то он может превратиться в мулло.

– И… что они делают, когда восстают из мёртвых?

– Пьют кровь живых. Мулло сильные, соблазнительные, неуловимые. И могут становиться невидимыми для остальных. Только мулло может разглядеть другого мулло.

– Но я же видима, – растерянно пробормотала я.

– Хм, это да…

Из горла рвались всхлипывания, но я заставила себя спросить:

– Мне можно как-то помочь? Существует лекарство от этого?

– Это не болезнь, – сказала Замбила. – И даже не совсем проклятие. Просто такова твоя суть. Как моя, – она коснулась груди, в которой плескался золотой манящий огонь, – такова. Другого не дано. Живи с этим. Но лучше умри, чтобы не навредить другим.

– Почему вы так говорите?! – вырвалось у меня с возмущением. – Я же никому не причинила зла.

– Пока что, – сплюнула Замбила, снова складывая пальцы в странный знак. – Пока что. Но обязательно причинишь много-много зла. Это твоя природа.

– Вот увидите, я никому никогда не причиню зла! – воскликнула я в резкой ярости. – Я хороший человек, и я вам это докажу.

Не знаю, что случилось, но Замбила вдруг отшатнулась, подвернула ногу на ступени и упала. Она дико закричала, я кинулась к ней на помощь, а она ещё пуще заорала:

– Уйди! Прочь! Прочь, нечистая!

Сбежались люди, оттолкнули меня от старухи.

– Я ничего не делала! – возмутилась я. – Клянусь, я её даже не трогала.

– Пошла прочь, мулло! – верещала Замбила, и другие женщины, с опаской глядя на меня, загородили старуху собой.

– Уходи, мулло, – сказала одна из них.

Из-за кибитки выскочила Вита, оглядела нас всех строгим взглядом.

– Что тут случилось?

Я попыталась объяснить, что мы просто говорили, и Замбила сама упала, но Вита, кажется, совсем не слушала. Она схватила меня за локоть и силком отвела к костру. Вокруг него снег совсем растаял, и было видно жухлую прошлогоднюю траву и землю. У огня грелась большая чёрная собака и незнакомые мужчины, которые тут же ушли, стоило мне появиться.

– Сиди здесь, – велела мне Вита.

– Клянусь, я… – продолжала оправдываться я, но фарадалка меня перебила, усевшись рядом.

Резкими дёргаными движениями она достала трубку, забила табаком и, закурив, наконец, произнесла хрипло:

– Давай так. Ты поможешь нам, а мы поможем тебе.

– Что ты имеешь в виду?

– Хочешь спасти своего друга?

– Что… Тео…

Улыбка у Виты лихая, разбойничья. Недаром фарадалка. Весь вид у неё такой, точно она сама не знает, поцелует тебя в следующий миг или зарежет.

– Златан! – позвала она, оглядываясь. – Златан, подойди.

– Что с Тео?! – вырвалось у меня. – Вита, он жив? Но как…

– Погоди, сейчас, – отмахнулась от меня фарадалка. – Златан! Пошустрее!

Я повернула голову в сторону, куда она кричала, и заметила щуплого, сутулого немолодого мужчину с чёрной, как мазки угля, щетиной. Он выглядел усталым, каким-то взъерошенным, помятым, и я почти сразу узнала, почему так.

– Эта, – он оглядел меня пронзительным взглядом ярких как весеннее небо голубых глаз, – мулло.

Пусть Златан и назвал меня мулло, то есть чудовищем, но такой явной опаски, как Замбила не выказал.

На этот раз я пропустила мимо ушей неприятное прозвище. Это казалось теперь такой малозначительной ерундой.

– Что с Тео? – Я уставилась на Златана с мольбой, едва не заламывая руки. – Он жив? Ты видел его? Где он? Он жив?

– Тише. – Златан поднял руки ладонями перед собой, призывая успокоиться. – Да. Он жив. Если вы, мулло, можете считаться живыми.

– Ох, Создатель, – я осенила себя священным знамением, чем вызвала удивление у Златана.

– Так ты можешь… Вита, как у неё получается?..

– Она не мулло, – пожала плечами девушка. – Или не до конца. Кто её знает. Но она чёрная внутри. Опасная. Она нам поможет.

– Что? – От радости я едва соображала, о чём они говорили.

Каюсь, но на глазах тут же выступили слёзы. На этот раз слёзы счастья, но всё же я и вправду невыносимая плакса.

– Ты поможешь нам спасти своего Тео, – пояснила Вита. – Согласна?

– Конечно! – горячо согласилась я и тут же засомневалась. – Но что я могу сделать? Я всего лишь… я.

– Вот именно.

Они со Златаном столь хищно переглянулись, что мне стало не по себе.

– И ты готова сделать всё для спасения своего Тео? – продолжила Вита.

Не мой друг. Не мой враг. Он… как мне назвать того, кого я совсем не знала, но кто за короткое время будто бы стал для меня дороже всех остальных? Не знаю слов для этого.

– Но что я могу сделать?

– Отвлечёшь их. Сёстры мечтают заполучить тебя. Послужишь приманкой. Сёстры попытаются тебя поймать, но я им не позволю, – заверила Вита. – А Златан, Барон и остальные тем временем вернут путэру.

К стыду своему я замешкалась с ответом, но всё же я же простой человек, девица. Я никогда ничего такого не делала. Но если мне и вправду придётся только стоять и отвлекать на себя внимание Сестёр… и если Вита будет рядом и не даст сжечь меня.

Но как Тео выжил? Я не понимаю ничего. В душу закрадываются подлые трусливые сомнения, будто Златан соврал, только чтобы выманить меня к монастырю, но даже если это так…

Да, даже если Тео на самом деле погиб, я должна, просто обязана после всего вернуть долг. Правды не узнаю, пока не попробую.

– Эта путэра вам очень дорога, раз вы готовы столкнуться с Сёстрами, – сказала я, пытаясь прочитать хоть что-то в глазах Виты и Златана. – Они же могут и вас убить. И… если вы украдёте путэру, разве они не смогут после как-то выследить вас?

– Мы, фарадалы, привыкли жить в дороге, в отличие от Сестёр, – хмыкнула Вита. – Если всё получится, заметём следы так, что нас никогда не найдут. Но да, без путэры нам не жить.

– Вита, – предостерегающе произнёс Златан. – Она чужачка.

– Но раз идёт с нами, то имеет право знать.

Вита пусть и молода, но уже телепта, неудивительно, что с ней не спорят. Она главная в таборе.

Она присела со мной рядом.

Не знаю почему, может, дело в солнечном свете, что зимой светит как-то режуще и холодно, но золото в её груди теперь кажется ещё притягательнее и ярче. Так и хочется коснуться его.

– Путэра – это особая колдовская святыня фарадалов. У каждого табора она своя. Она связывает нас между собой. Без неё нам не жить.

– И Сумеречные Сёстры забрали её у вас?

– Да. На прошлой седмице пришли вместе с жандармами из города, обвинили в краже. Кто-то явно донёс им о путэре. Сами они узнать не могли. Ведь столько лет мы останавливались в этих местах, и Сёстры нас не трогали.

– Что изменилось?

– Твой отец, – прищурилась Вита, яростно сверкая глазами. – Твой отец и его монстры. Не знаю, что стряслось у вас в поместье, но чудовища твоего отца разбежались по округе. Они нападали на местных в деревнях. Парочку мы и сами уничтожили. Он же изучал чары, твой отец?

– Да. Золотую силу.

– Вот, – кивнула Вита. – А путэра – это сосредоточие чар. Не знаю как, но, очевидно, Сёстры узнали что-то о ней после того, как зверюшки твоего отца разбежались…

– Погодите, – перебила я, хватаясь за голову. – Но откуда вы всё это знаете?

– Хах, милая, – улыбнулась Вита, – мы же фарадалы. Мы везде бродим, всё видим. Особенно то, что касается нас. А Золотая сила касается нас напрямую.

Она приложила руку к груди. У неё очень изящные тонкие пальцы, на таких бы отлично смотрелись бриллианты, но она носит тяжёлые перстни с рубинами и изумрудами – очень массивные, грубые, вульгарные, но дорогие.

– В наших жилах течёт колдовство. Нет фарадала, который не обладал бы силой. Поэтому в том числе мы часто бываем в Великолесье. Здесь древние законы по-прежнему правят, и духи живы, не то что в других местах. Но это место притягивает таких, как твой отец, – обычных людей, которые желают завладеть источником Золотой силы.

– А путэра… связана с Золотой силой? – попыталась побольше разузнать я.

Не помню ничего об этом в записях отца.

– Она и есть её источник. Если будет время, расскажу чуть больше потом. Если выживем сегодня. Так что… идёшь с нами?

Сомневаться с моей стороны стыдно, но тяжело обвинить меня, человека, который даже не обучен стрелять, в трусости. Я не сраза набралась смелости ответить:

– Да.

– Отлично! – Вита подскочила, потирая руки. – Златан, передай остальным, что выдвигаемся в полночь. Я распоряжусь, чтобы лагерь подготовили. Нужно защитить стоянку, но в случае чего быть готовыми бежать как можно быстрее.

Златан тут же сорвался с места, побежав выполнять. А я схватила Виту за подол, удерживая рядом.

– Но… что мне делать, если…

Вита поджала губы, размышляя.

– Что ж, раз ты способна видеть золотые нити, научу тебя простому фокусу.

Она снова присела, показала мне на костёр.

– Видишь огонь?

– Конечно.

– А теперь взгляни на него иначе, как на людей, когда видишь Золотую силу. Любой источник тепла и жизни – это и есть сама жизнь. Нужно только научиться забирать её. Тянуть за нити.

Вита приподнялась и встала позади меня. Золотой огонь вспыхнул совсем близко, и я невольно потянулась навстречу, желая коснуться его, но фарадалка перехватила мои руки.

– Вот так, попробуй схватить нить пальцами. – Она сложила мои ладони так, точно я пряла.

Пришлось сосредоточиться на костре. Не сразу, но у меня снова получилось разглядеть живые нити, что вились от огня, от людей, от собаки и лошадей. Всё и вправду жило, дышало золотым пламенем.

– Если возьмёшь совсем немного, – проговорила мне на ухо Вита, – то сможешь наполниться силой. Заглушить ненадолго свою тьму.

Кончиками пальцев я слегка коснулась нити, что тянулась от костра к нам, лишь дёрнула за неё, и пламя беспокойно заколыхалось.

– Бери по чуть-чуть, чтобы насытиться… – шептала Вита.

И я следовала её указаниям, наматывая нить на палец, наслаждаясь теплом, что медленно растеклось по телу. И лёгкий голод, что преследовал меня, начал затихать.

– Но если ты возьмёшь всё…

Вита сжала кулак, заставляя и меня дёрнуть нить на себяи костёр резко потух. В небо повалил чёрный дым. Мужчина, сидевший невдалеке, закашлялся, замахал рукой и поспешил в сторону. Чёрный пёс тоже вскочил и убежал, с угрозой порыкивая в нашу сторону.

– То оборвёшь нить окончательно, – Вита довольно заглянула мне в глаза. – Вот и вся наука. Сможешь повторить сама?

– Ох…

Пальцы жгло. Мне и сейчас кажется, будто в середине ладони зудит ожог.

– Постараюсь, – сказала я.

– Отлично, – на губах Виты мелькнула улыбка. – Не жалей Сестёр. Они тебя не пожалеют.

Она уже собиралась оставить меня, когда я ещё раз спросила её про мулло.

– Замбила сказала, что мулло пьют кровь.

– Так говорится в легендах, – осторожно подтвердила Вита.

– Как вампиры? Мулло имеют что-то общее с вампирами?

Наверное, вампир всё же слишком новомодное понятие для фарадалов, вряд ли они читают современную литературу, поэтому я уточнила:

– Упырями.

– Это и есть фарадальское слово для упырей, – произнесла она и, заметив моё замешательство, тут же добавила: – Не думай об этом пока. Ты же не пьёшь ничью кровь? Только во снах, так ты сказала?

Не в силах поднять глаз на Виту, я уставилась на костёр, пытаясь скрыть весь тот ужасающий поток мыслей и домыслов, что нахлынул на меня.

– Вот и не думай об этом, пока не начала пить ничью кровь.

Она ушла. Костёр снова разожгли, но мне запретили на нём упражняться, дали для такого дела свечу.

Сижу, тушу свечу, забирая её силу и зажигаю обратно от костра. Мне объяснили, что ведьма смогла бы и сама это сделать, но я другая и способна только потреблять, но не созидать.

Только убивать, но не давать жизнь…

У меня дрожат руки, но уже не от слёз и горя, а от тревоги. Мысли в голове кружатся безумным роем.

Итак, возможно, я:

Вештица. Тёмная ведьма, которая заключила сделку с тёмными силами. Но вештицы, пусть и не с рождения получили свою силу, а всё же способны плести заклятия. Я могу только поглощать чужие жизни. Ох, как это нехорошо звучит. Разве я могу «поглощать чужие жизни»? Нужно попробовать сотворить заклинание. НО! Я совершенно точно в осознанном состоянии и возрасте не совершала никаких сделок с нечистой силой. Как Настасья Васильевна получила свой дар? Кажется, она обвиняла во всём моего отца.

Дух Нави. Русалка однажды пыталась утопить меня, но, если бы я сама стала русалкой, Лесная Княжна наверняка бы это заметила.

Оборотень. Нет. Точно нет.

Непонятное чудовище, неизвестное науке. Мне не нравится термин «чудовище». Стоит заменить его на что-то более научное. Мутант, например. Это возможно в случае, если отец провёл втайне (в детстве) надо мной какой-то эксперимент. Но почему до сих пор я не замечала за собой никаких странностей? Ответ – прежде отец всегда оставался рядом. Всё началось после его исчезновения. Возможно ли, что он как-то контролировал моё состояние и сдерживал силу?

Мулло. Упырь. Вампир. Мертвец, который живёт благодаря тому, что пьёт кровь. Я помню только сны. И много крови. И в них были Нюрочка, Гриша и Соня, которые пропали после без вести. А ещё там был отец. Всего однажды, но там, в кошмаре, он заставил меня пить их кровь. Что, если это не был сон, и моё сознание просто отвергает правду, потому что правда слишком ужасна?

Так или иначе, к этому причастен мой отец. Он что-то сделал со мной.

Пусть фарадалы – воры и убийцы, но даже они опасаются меня, и я, кажется, всё отчётливее понимаю, что они правы. Во мне живёт чудовище. Но это чудовище не зверь и не враг. Оно не призрачное существо без крови и плоти, не чужак, не кто-то, кого можно прогнать. Судя по всему, оно и есть я.

И я не представляю, что с ним делать, и насколько оно опасно.

Мы отправляемся. Дневник оставлю тут.

Ох, Создатель!

Уже 7 лютня.

Пишу, когда уже наступил новый день, пусть солнце до сих пор не взошло, но не могу не поделиться событиями, которые просто смели всё и перевернули с ног на голову.

Но по порядку.

Мы выехали ночью из лагеря вчетвером: я, Вита, Барон, Буша и Златан.

Добрались в санях до какого-то места в лесу, оставили Бушу сторожить лошадей, а сами пешком через лес направились к монастырю.

Мне удивительно повезло, что теперь могу видеть в темноте, иначе навернулась бы и сломала себе шею ещё вчера.

Ох, итак. Мы подошли совсем близко к монастырской стене и ещё издалека, из-за деревьев заслышали крики и шум.

– Что такое? – насторожился Барон.

Вита схватила меня за руку, точно опасалась, что я сорвусь и сбегу прямо посреди леса. Только к кому мне бежать, если фарадалам я просто не доверяю, а Сумеречных Сестёр ещё и ужасно боюсь?

– Златан, – прошептала Вита, – что там происходит?

– Не представляю даже, – приседая, он поспешил вперёд и выглянул из-за деревьев. – Там дерутся, – бросил он через плечо.

Мы все бросились на опушку.

– Не высовывайтесь, – предупредила нас Вита.

Но явно никто в монастыре не заметил бы нас, даже если бы мы постучались в главные ворота.

За высокими каменными стенами вспыхивал огонь и без грома сверкали молнии.

– Чародеи, – произнесла Вита. – На Сестёр напали.

И в этот миг прозвучало несколько выстрелов.

– Но кто это сделал? – Я оглянулась на остальных, но про меня мгновенно забыли.

– Барон, Златан, – Вита переглянулась с мужчинами, – за мной. Пока там поднялась суматоха, нужно вернуть путэру. Она в подвалах под главным храмом.

– А Тео? – напомнила я, но они уже сорвались с места.

Грохотали выстрели и крики. Всполохи озаряли монастырский двор, вырывая неприступные, казалось бы, стены из мрака.

– Вы обещали спасти Тео! – в отчаянии вырвалось у меня.

Вита нетерпеливо взмахнула руками.

– Если выйдет. Не до него.

– Ты обещала!

– Я?! – возмутилась фарадалка. – Я ничего не обещала тебе, Клара Остерман. – И она оглянулась на своих спутников: – Скорее.

Они бросились вниз по склону через высушенный ров, отделявший монастырь от леса, к распахнутым воротам, из-за которых сверкали вспышки огня. И в коротких всполохах света я наконец заметила этих тварей. Монстров моего отца. Ох, я узнаю эти силуэты где угодно. Я видела их не раз, когда они сбегали из лаборатории и нападали на работников оранжереи. Они непохожи на людей своими повадками, но всё же это люди, пусть и извращённые жуткими обращениями, которым их подверг доктор Остерман.

И раз они здесь, значит…

– Стойте! – закричала я и бросилась следом за фарадалами. – Я с вами.

Но меня уже не услышали. Все трое нырнули за ворота и исчезли.

Пока я мешкала, фарадалы успели убежать вперёд, а я ещё долго пробиралась по сугробам через снег.

И только чудом я успела заметить, как спустя пару мгновений после этого створки раскрываются, и из монастыря вырывается всадник на лошади.

А за ним – человек. Нет. Не человек. Но и не монстр, подобный тем, что лазили по стенам.

Чудовище. Тео.

Я узнала его черноту, как часть самой себя, прежде, чем он успел буквально взлететь в прыжке над землёй и сбить всадника на землю.

– Тео! – завопила я.

– Клара! – раздалось в ответ мне. Но голос был… не его, а моего отца!

Спотыкаясь, едва не скатившись обратно в ров, я выбралась на дорогу. Лошадь, фырча, поднялась. А двое мужчин, путаясь в одежде, покатились по земле.

Раздался выстрел, и сердце моё едва не остановилось.

– Хватит!

Не знаю, что на меня нашло, но я кинулась к ним, схватила, не глядя, потянула.

И в руки мне с треском лопающейся кожи угодила сумка.

В тот же миг они замерли. Тяжело дыша, уставились на меня, и я, наконец, смогла разглядеть их лица. Ох, я не ошиблась. Никакой ошибки и быть не могло. Белоснежную бороду отца можно и в кромешной тьме разглядеть, а бледное красивое лицо Тео я легко угадала благодаря своего новому зрению. А лицо его и вправду было совсем чистым, здоровым, без следов ожогов.

Ошарашенные, мы смотрели друг на друга.

– Клара, – первым заговорил отец, и я ожидала услышать что угодно, но не это: – Отдай мне путэру.

А я стояла с этой сумкой, прижатой к груди, толком и не понимая, что она у меня в руках. Словно толчками, с каждой новой вспышкой света, что разливалась за моей спиной из-за монастырских стен, в сознании прояснялось, и я отстранённо, с недоверчивым удивлением осознала, что он говорил:

– Клара, – вкрадчиво повторил папа, – верни мне путэру.

Растерянная, я перевела взгляд на оскалившегося Тео и отшатнулась, встретившись с невиданной прежде с его стороны яростью.

– Не вздумай отдавать ему путэру, Клара, – проговорил он.

– Что? О чём ты? О чём вы оба говорите? Что вообще происходит?

Мне казалось, они оба мололи какую-то чепуху, ведь я знала, что фарадалы ушли искать путэру. Как она могла оказаться в моих руках?

И вообще, я искала отца, я считала, что он вовсе сбежал куда-то далеко, а он… здесь. Совсем рядом. Буквально в нескольких верстах от дома ищет путэру в монастыре. Не меня, а какую-то путэру!

– Клара, мне очень нужна эта вещь. – Отец протянул руку, но я с какой-то звериной жадностью только крепче прижала сумку к себе. – Пожалуйста, доченька.

– Папа, – вырвалось у меня, – что ты здесь делаешь?

– Он пытался украсть путэру из монастыря, – проговорил Тео. – Клара, это большая ценность. Нельзя, чтобы он её получил.

Я не понимала, что происходило. Не понимала, почему Тео напал на моего отца, почему у него не осталось ожогов после того страшного огня, почему они оба так отчаянно желали получить вещь, принадлежавшую вообще-то фарадалам.

– Что происходит? – пролепетала я. – Папа, как ты здесь оказался?

– Я всё объясню, мышонок, – пообещал он. – Но позже. Я должен бежать.

– А я? – проговорила я похолодевшими губами. – А как же я?

– Я так счастлив, что ты цела…

– Благодаря мне, старик, – прорычал Тео. – Только благодаря мне. Ты бросил её…

– У меня не было выбора. Ложа…

Мы все трое говорили на лойтурском, и потому грубый выкрик на ратиславском точно вырвал нас из ступора.

– У них путэра! Не дайте им уйти, – раздался голос Виты. – Клара, верни мне путэру.

И, что удивительно, я и не подумала спорить с ней. Ведь правильная честная часть меня знала без сомнений, что это фарадальская святыня и принадлежит им по праву.

А дальше… дальше тяжело было разобрать, что происходило. Отец вскинул револьвер, казалось бы, прямо на меня, выстрелил. Я закричала, зажмурилась, сжалась в комок, предчувствуя боль, но нет. Сзади закричали – теперь я знаю, что он попал в Барона.

А тогда… Тео рычал, как зверь. Вита сплела заклятие.

А отец вдруг схватил меня, вырвал из всей этой толчеи и потянул за собой. Я ступала послушно, как кукла, глядя выпученными от страха глазами на удалявшиеся силуэты фарадалов и Тео.

– Клара! – прорычал он. – Не слушай его! Вернись, Клара!

– Держись рядом, Клара, – прохрипел на ухо отец. – Я обо всём позабочусь…

И в каком-то отупевшем оцепенении я вскинула руку, то ли моля о помощи, то ли прощаясь. На краю сознания щёлкнуло что-то, переключилось, точно в керосиновой лампе загорелся свет.

И когда из сгустка чёрных теней, что кружили вокруг, вынырнула золотая нить, я, вспомнив усвоенный урок, точно играя на струнах, потянула, желая услышать мелодию. Но вместо этого изнутри меня вырвалось то, что спало. Чёрное ледяное море в груди пробило плотину, и дорогу вокруг залило тьмой.

Я слышала крики, но ничего не видела. Ощущала боль и упивалась ей, но даже не осознавала, что происходило.

А потом вдруг мне в лицо ударил снег, и я покатилась вниз всё дальше, дальше, и белое смешалось с чёрным.

– Клара, скорее, – меня подхватили, потащили, но я снова упала. – Ну же, Клара.

Рядом с ним пели звёзды, и я, узнавая зов, откликнулась на их холодный свет, потянулась навстречу.

Мы с Тео оказались во рву. Скатившись по склону, мы упали в сугроб, пока сверху на дороге продолжалась драка. Тео обхватил ладонями моё лицо, заглядывая в глаза.

– Клара, – повторял он, – нужно бежать.

Я оглянулась на дорогу. Фарадалы убегали в лес, их преследовали Сёстры. Отец куда-то пропал. Только одна из монахинь в суматохе заметила нас, но она не спешила спуститься в ров.

– Скорее, – поторопил Тео.

И я, наконец, поднялась.

А дальше мы бежали, бежали. Я каким-то чудом вспомнила дорогу к саням и привела по ней Тео.

– Буша, – позвала я на ходу, – скорее! Погоня.

– А где остальные? – Он схватился за вожжи, но сам не отрывал глаз от дороги.

– Не знаю. Они убежали, за ними последовали Сёстры.

Тео молча помог мне забраться в сани, сам сел рядом.

– Давай, – похлопал он Бушу по плечу, как старого знакомого. – Гони!

Но тот недовольно процедил:

– Подож-ж-жи…

С замиранием дыхания мы прислушивались к гулу потревоженного леса, а оттуда беспокойно кричали наперебой. Наконец, из темноты показались трое.

– Свои, – раздался голос Виты. – Свои.

Вдвоём со Златаном они тащили на себе Барона.

Фарадалы взобрались в сани, и мы тут же тронулись. Пешие Сёстры остались где-то далеко позади.

– Помогите раздеть Барона, – развязывая его пояс, попросила Вита. – Он ранен…

– Это мой отец? – догадалась я.

– Старый…

Ох, нет, не могу написать это слово здесь. Я тогда ужасно оскорбилась, но не посмела осадить Барона за то, как он назвал моего отца. Всё же, злость его понятна, хотя говорить такие непотребности о моём отце, уважаемом человеке просто недопустимо. Придётся перефразировать:

– Этот человек отлично стреляет, – кивнул Барон.

Сани подбрасывало на сугробах. Всё тряслось. Я потянулась к Барону, желая помочь, когда Вита распахнула его шубу, и в нос мне ударил запах крови.

Этот аромат! Он полон жизни, страсти, боли и борьбы! Я отшатнулась, вжалась в спинку саней, цепляясь за руку Тео, и заметила, как он оцепенел, уставившись на рану.

Кровь. Он тоже почуял кровь.

Только тогда эта чёрная жуткая тварь, что пряталась под его рёбрами, раскрыла пасть и тихо зашипела. Я почувствовала, как Тео, не отрывая взгляда от Барона, нащупал мою руку, и мы переплели пальцы, разделяя наш общий секрет и удерживая друг друга от ошибок.

А Вита взмахнула руками и ловко, как умелая портниха, потянула золотые нити из себя и Златана, штопая рану Барона. В темноте, когда мимо проносился лес, тонкие струны жизни горели ярко и манили прикоснуться, но я крепко держала руку Тео, чтобы не позволить себе сделать ничего опрометчивого. Он – мой якорь в темноте.

– Что там случилось? – обернулся через плечо Буша, правивший санями. – Забрали путэру?

Впятером мы переглянулись и вдруг расхохотались, сами не веря в собственное спасение.

– Ну даёшь, Клара! – воскликнула Вита. – Только благодаря тебе мы и спаслись.

– Ничего не понимаю, – пробормотала я, хотя сама улыбалась во весь рот.

Ох, не передать словами это лихое, ошарашивающее, оглушающее счастье от собственного спасения! Какое это чудо – жить! И я вдруг с поразительной ясностью поняла, что жива каждой своей частичкой.

– Что там случилось? – крутила я головой. – Я, кажется, потеряла сознание.

Тео, не переставая улыбаться, прижал меня к себе, уткнулся лбом в плечо, потираясь, словно большой кот.

– Ох, Клара, ты же спасла нас от доктора и Сестёр.

– Ты буквально уничтожила их, – подтвердила Вита. – Остерман сбежал в ужасе так, что пятки сверкали.

Барон, запахивая одежду, улыбался как-то мрачно и смотрел на меня.

– И ты вернула путэру, – он протянул руки, и только тогда я снова вспомнила про сумку, а она, оказывается, всё ещё была в моих руках.

– Ой, – только и сказала я. – И правда.

Без малейшего сомнения я отдала путэру им. Радостно думать, что теперь жизнь всего табора в безопасности, особенно теперь, когда я знаю чуть больше о ней. Но об этом позже.

– Так что случилось? – повторила я свой вопрос.

Вита выгнула бровь.

– Правда не помнишь?

Я помотала головой.

Но мне так ничего и не рассказали, потому что из-за деревьев показался огонь фарадальского лагеря.

– Тео, – я успела заглянуть ему в глаза, прежде чем сани остановились, – а ты… ты спасся, хотя я видела…

– Я спасся, – улыбнулся он с превосходством. – Каким-то монашкам я не по зубам, – и он оскалился, и…

Ах… тогда я подумала, мне показалось, но теперь точно знаю. На его зубах остались следы крови.

Когда мы вернулись в лагерь, и остальные с ликованием встретили нас с возвращённой путэрой, радость от сомнительной победы не покинула нас.

А нас поздравляли, благодарили, и даже Замбила, пусть и единственная не подошла к нам с Тео, но, когда мы встретились глазами, кивнула, точно говоря спасибо.

Сразу началось празднование. Тео куда-то исчез вместе с Витой, а Барон, радуясь своему спасению, налил мне чего-то, а я настолько растерялась в суматохе празднования, что, каюсь, выпила.

– Залпом, – подсказал Златан.

И я проглотила залпом, толком не соображая, и закашлялась, отчего весь табор зашёлся смехом.

– Создатель! – ахнула я. – Барон, что ты мне подсунул?

– Отличный самогон. Сам гнал, – улыбнулся он золотозубой улыбкой. – Спасибо, тебе девочка. – Он неожиданно схватил мою ладонь и сжал в своей огромной лапе. – Если честно, не ожидал, что ты поможешь. А ты не подвела.

– Я же обещала… А где Тео?

В хаосе разраставшегося праздника я потеряла его так же неожиданно, как и нашла. Алкоголь быстро вскружил голову, и, хотя опьянела не столько от алкоголя, сколько от радости торжества, если честно, помню вечер отрывками.

Вот я обнимаюсь с Бароном, который хлопает меня по спине, и ловлю себя на странных мыслях о том, насколько сладкий горячий огонь горит в его груди. Чародейский огонь. У обычных людей он совсем тусклый, а у фарадалов, как и у Сестёр, – точно пожар. Его так и манит испить до дна.

А в следующий миг я уже сижу у костра с Замбилой, и она поит меня самогоном, сама при этом едва лишь пригубив напиток.

– Так что такое путэра? – спрашиваю я.

– Разве ты не слышала?

– О чём?

– О нашей родине. Когда-то наш народ жил на богатом острове далеко-далеко отсюда. Это было время безоблачного счастья. – Она улыбнулась мечтательно, точно сама помнила то время. – В самом большом храме столицы находилось святилище. Оно защищало нас от врагов, от бурь и гроз. И оно давало нам нашу власть. – Она щёлкнула пальцами, рождая сноп золотых искр, и хищно улыбнулась, когда я, совсем потеряв самообладание, потянулась навстречу, пытаясь поймать те искры губами. – Но однажды кто-то разрушил храм. Святилище было осквернено, и разгневанные боги наказали нас и затопили остров. Спаслась лишь малая часть народа на кораблях и лодках. Люди убежали, пытаясь хоть по частям спасти святыню.

– Путэру, – пьяно пролепетала я непослушными губами.

– Да. Путэру. Каждый корабль забрал по кусочку из святилища, желая сохранить вечный огонь, кровь богов. Когда остров совсем ушёл под воду, мы, фарадалы, остались без дома и оказались обречены на вечное странствие. Тысячи и тысячи кораблей разошлись по всему свету, и с тех пор мы бродим, не имея родины, но нося её кусочек с собой.

– Но почему вы говорите, что вам не выжить без путэры?

– Потому что нам дарит жизнь Золотой огонь, что пылает в ней. Точно так же, как тебе, мулло, дарит жизнь чернота, что клокочет в твоей груди. Это и делает нас столь разными. Мы, фарадалы, дети света, дети Первых Богов и самой земли. Наша кровь золотая. Ты создание ночи, отвратительное всему живому.

Меня оскорбили её слова, и я поспешила уйти подальше и скоро вновь оказалась в компании Златана и Барона, а с их появлением в моих руках опять оказалась стопка.

Во всех языках, что мне известны, не найдётся слов, чтобы описать очарования фарадальского лагеря ночью, когда загорается костёр, и весь табор собирается вокруг, и начинает играть скрипка. Ох, Создатель, теперь мне отчаянно стыдно за все мои потуги мучить этот прекрасный инструмент, пытаясь подражать благородным девицам, что обязаны владеть игрой на нём. Музыка фарадалов это магия в чистом виде.

Мелодия точно натянутой струной смычка разрезала мне горло с первых нот. И я… пошла танцевать. Нет, не так, я закружилась, толпа подхватила меня и унесла плясать вокруг огня. И фарадалы пели, кричали, и я кричала что-то вместе с ними и хохотала, хохотала безудержно, пока не выбилась из сил.

И, тяжело дыша, с горящими глазами, вдруг оказалась снова у костра.

Рядом точно из ниоткуда возник Тео. Я обернулась, а он уже сидел слева от меня, потягивая что-то из кружки.

– Будешь? – спросил он по-лойтурски.

– Что это?

– Вино.

Всё лучше, чем самогон. Ужасная гадость. В жизни больше не прикоснусь, даже если мне предложат все деньги мира.

Вообще-то я ужасно брезгливая. Знаю, для дочери доктора, которая порой ему ассистирует, это странно. Но в лаборатории отца очень чисто, и я почти не касаюсь крови и других… телесных… В общем только помогаю с инструментами и лекарствами. А так я никогда из чужой кружки ни глотка не сделаю, это слишком противно. Даже поцелуи и объятия отца мне тяжело принимать, хотя он делает и то и другое очень редко, когда поздравляет с днём рождения или переживает из-за моей болезни.

Наверное, какой-нибудь столичный модный врач сказал бы, что это из-за моей матери. Точнее, из-за того, что её у меня никогда не было. Якобы я с младенчества не привыкла к телесной близости и нежности, а потому избегаю их во взрослой жизни, но меня вырастили Маруся и Нюрочка, которые, наоборот, порой так затискают, что не вырваться. Просто такая уж я сама по себе и не вижу ничего плохого в этом.

В любом случае я никогда прежде не пила из чужих бокалов, потому что мне было это очень противно, вот и на этот раз уставилась на кружку, не зная, как вежливо отказать. Тео не понял моего замешательства.

– Давай, выпей. – Он заглянул мне в глаза, и я уже не смогла сопротивляться. – А то совсем приуныла.

– Это всё самогон, – сказала я почему-то. Наверное, уже тогда я была пьяна. – Мне от него дурно.

– Ты уже давно протрезвела после такой пляски, – хмыкнул Тео. – Давай-давай. Пей.

Сопротивляться ему бесполезно. В Тео есть нечто… искусительное. Такое напыщенное слово, такое… нарочито красивое, словно из любовного романа, но оно, как никакое другое, описывает моего друга.

И, переборов брезгливость, я осторожно сделала первый глоток.

– Не отравлено, – усмехнулся Тео.

– Дело не в этом.

– А в чём?

Неловко было признаваться, что я брезгую, поэтому пришлось покривить душой, впрочем, несильно, ведь в этом была доля правды.

– Боюсь напиться допьяна.

– Возможно, тебе стоит напиться допьяна, Клара, – задумчиво произнёс Тео, забрал у меня кружку и сам сделал глоток. – Это пойдёт тебе на пользу.

– На пользу?

Если бы мой отец видел, как я пью самогон и пляшу с фарадалами вокруг костра, то пришёл бы в ужас. Приличные девушки не должны напиваться. За ужином считается подобающим пригубить немного вина, может, выпить бокал в праздничный день. Но чтобы напиваться…

– Ты такая правильная, Клара. – Тео вновь сунул мне кружку, и я послушно схватила её обеими руками. – Застёгнутая на все пуговички. – Он пробежался пальцами по моему воротнику, и вправду плотно застёгнутому до самого горла.

– Так холодно же…

– Ты настолько правильная, настолько идеальная. – Он присел ближе, и дыхание коснулось моего лица. – Волосок к волоску. – Чужие пальцы оказались в моих волосах, и я почувствовала, как Тео вынимал шпильки из причёски. – От твоего совершенства аж тошнит.

Едкие слова заставили меня отшатнуться.

– Что плохого в совершенстве?

– Живые люди не бывают так идеальны, Клара, – прошептал он, продолжая расплетать мою причёску, и я ощутила, как копна тяжёлых волос упала на спину. – Только мёртвые достигают совершенства. Ты бывала на похоронах?

– Нет…

– А я был. Не раз. Хоронил мать и отца, всех младших братьев и сестёр. – Он говорил ужасные, горькие вещи, от которых мурашки бежали по коже, но я… тяжело это объяснить. Наверное, причиной тому алкоголь и усталость. Нервы. Но… его слова столь же сильно пугали меня, сколь и возбуждали.

Я не должна даже писать таких слов.

– Мёртвые в своих гробах прекрасны настолько, насколько никогда не бывали при жизни, – шептал Тео. Губы его оказались совсем рядом с моими. – К похоронам их омывают, наряжают и красят с помощью грима. Они становятся непохожи сами на себя – грязных, злых, уставших и ворчливых, вечно недосыпающих и голодных. Но в гробу они не улыбаются, поэтому не видно их беззубого рта. На всегда бледных щеках появляется румянец. А под глазами, где при жизни всегда синели тени, кожа закрашена отбеливающим кремом. Волосы прибраны. Как у тебя, – произнёс он нежно и вдруг оставил лёгкий поцелуй на моей щеке. Я оторопела, растерялась и настолько смутилась, что совсем не знала, что делать. – Волосок к волоску.

С этими словами Тео отстранился, забрал у меня кружку и вложил в ладонь ворох шпилек. Я, не задумываясь, сжала их в кулаке.

– Так-то лучше, – оценил Тео, оглядев меня с головы до ног. – У тебя слишком красивые волосы, чтобы их скрывать.

– Вовсе не красивые, – пробормотала я. – Вот у Настасьи Васильевны были очень красивые волосы. Тёмные, как вороново крыло.

Тео хмыкнул каким-то своим мыслям. Я не стала спрашивать, что смешного он услышал. Или его просто так веселит моя манера выражаться по-книжному? Демидов точно поехидничал бы по этому поводу.

– У Лесной Княжны тоже очень красивые волосы, – внутри всё ухнуло вниз, стоило только вспомнить ту, кому меня предпочли. – Длинные, светлые. В них вплетены совиные перья. Когда она бежит, кажется, что за её спиной два огромных крыла… а у меня. Так. Обычные волосы.

– Мне очень нравятся, – произнёс Тео. – Особенно когда они распущены.

И пусть стоило ему сказать такую мелочь, я ощутила, как в груди разрастается тепло, но я всё же попыталась возразить:

– Неприлично так ходить. Это… непристойно.

– Здесь, в фарадальском лагере, вряд ли кто-нибудь осудит тебя. – Тео обвёл взглядом поляну и всех, кто собрался вокруг костра этой ночью. – Здесь люди по-настоящему свободны. И несовершенны. Приглядись. – Он обвёл рукой поляну, и я невольно проследила за ним, рассматривая мужчин и женщин.

Фарадалы в большинстве своём ведут почти нищий образ жизни, и это бросается в глаза, как бы ярко ни блестело золото их колец и серёг, как бы ни пестрели их платки и юбки. Даже у молодых людей впалые щёки и отсутствуют зубы. Они выглядят изнурёнными и больными. Впрочем, вряд ли жизнь всегда в дороге даётся легко. Особенно зимой.

– Никто из них не пытается быть совершенным, – продолжил Тео. – Напротив, я бы сказал, что здесь немало уродов. Но в них есть жизнь, – он заглянул мне в глаза и подмигнул. – Со всеми её изъянами, шероховатостями и недостатками, но очень… яркая, – он протянул последнее слово с особым жаром, отчего я невольно вздрогнула, – страстная, горячая… желанная.

И я, наконец, увидела то, чего не замечала прежде. То, что заставило Виту сторониться Тео, то, что насторожило всех в лагере, кроме меня, – великой слепой.

– Ты… ты чёрный… внутри, – пробормотала я поражённо. – В твоей груди…

– Тс-с, – он коснулся дна кружки и заставил меня поднять её ко рту. – Лучше выпей ещё. Ты не знаешь, что говоришь, Клара.

Я знала, я точно знала, но алкоголь и ночь кружили голову.

– Я не понимаю…

Терпкое вино коснулось языка и заставило замолчать, пока я делала пару глотков.

– Мёртвые почти приравниваются к святым в нашей памяти. Мы забываем всё плохое, всё низменное, глупое, жалкое или жестокое, и остаются только самые счастливые, самые светлые воспоминания. Как о твоей матери…

Я поперхнулась. Не помню, чтобы рассказывала Тео о своей матери.

– Она…

– Умерла при родах. Да. Ты вовсе не можешь её знать. Она никогда не целовала тебя, не обнимала, не вскармливала грудью и не пела колыбельных. Она исчезла из твоей жизни в тот же миг, когда эту жизнь подарила. И потому в твоих воспоминаниях она вовсе не имеет ни чётких черт лица, ни голоса, и облик её стал совершенным, как у мраморной статуи на берегу Айоса.

Тео присел ещё ближе, хотя, казалось, между нами и так уже не осталось ни пяди.

– Поэтому ты так стараешься быть совершенной? – Он коснулся тыльной стороны ладони моей пылающей щеки и провёл медленно ниже, приподнимая за подбородок и заставляя заглянуть себе в глаза. – Потому что желаешь походить на свою мать?

– Откуда ты всё это знаешь?

– Значит, я угадал?

– Я о моей матери… об отце. Я… я не понимаю. Мы же встретились только…

Не уверена, чём объяснить моё смятение. Опьянением? Усталостью? Точно обрывки забытого сна, в голове вспыхнуло всё красным и белым. Виски свело.

– Что такое? – Он осторожно приобнял меня, а я не подумала сопротивляться.

– Не знаю. Просто…

Меня мучают видения и кошмары, которым нет никакого объяснения.

Не зная, что сказать, я поднесла кружку к губам и сделала несколько глотков. Меня ужасно смущал наш разговор, хотя на первый взгляд в нём не было ничего такого, но даже смотреть на Тео стало неловко. Лицо горело, хотя я грешила на выпитый ранее самогон. Пожалуй, в этот вечер пить вовсе не стоило. Сейчас знаю совершенно точно, что я должна была остановиться. Но теперь рассуждать поздно, а тогда я не отдавала отчёт своим действиям и только пыталась как-то отвлечься от ошарашивающей, сбивающей с толка близости, что случилась между нами.

Тео же вёл себя как ни в чём не бывало, и я подумала, что зря накручиваю себя и придумываю всякое. Придумывать всякое и накручивать – это то, что я, видимо, умею лучше всего.

Разве я не придумала всё, что касалось Мишеля? Мне казалось, он тоже испытывает симпатию ко мне. Вот, пожалуй, ключевое слово – симпатия. Он никогда не видел во мне девушку. Ни на мгновение он не рассматривал меня как романтический интерес, а я, вот наивная дурочка, приняла его дружбу за нечто большее, сама влюбилась по уши, сама приревновала его, сама пропала и сама теперь страдаю от большой придуманной, ничем не обоснованной драмы.

Я погубила саму себя оттого, что неопытна, доверчива и слишком мечтательна.

Вот над чем потешался Давыдов. Я тогда обиделась, а он оказался прав. Я совсем не знаю жизни, нигде никогда не бывала и ни с кем не общалась. Все мои представления о мире сформированы книгами, а в них так мало правды. Авторы пишут о полётах на драконах, дуэлях за сердце прекрасной дамы, благородных разбойниках, добрых правителях и настоящей любви с первого взгляда – обо всём, чего не бывает в настоящем мире. Этим сладким мечтам остаётся место только в литературе.

Но я настолько инфантильна, что верю во все эти сказки. Создатель! Да я жила этими сказками много лет.

Честное слово, я заслужила всё, что происходит со мной. И правильно сделал Мишель, что не обратил внимание на серую провинциальную мышку Клару, когда рядом была прекрасная могущественная Лесная Княжна. Да разве мог он на меня посмотреть, когда есть она?

Давно пора встретиться лицом к лицу с правдой: я скучная занудная девица, которая, как правильно выразился Тео, застёгнута до последней пуговички. Слишком правильная. Слишком унылая. Слишком… мышка, как называет меня тётя Клара.

– Не хочу быть мёртвой, – проговорила я и даже не сразу поняла, что произнесла это вслух.

– Что? – переспросил Тео.

– Не хочу быть мёртвой, – смущённо повторила я. – Ты сказал, я похожа на мертвеца…

– Ах, это. – Он закинул голову чуть назад, допивая из кружки.

Молча поднявшись, он подошёл к Барону. Стоило ему разжать наши объятия, и меня наполнило пугающее ощущение пустоты.

Потерянный взгляд обратился к костру, и языки пламени тут же загипнотизировали своим танцем. До ушей донёсся весёлый голос Барона и тихий ответ Теодора.

Разум, задёрнутый поволокой алкоголя, стал тягучим и густым, как кисель.

Я поняла, что Тео снова сидит рядом, прижавшись бедром ко мне, только когда он ткнул кружкой прямо мне в нос, и я ощутила аромат вина.

– Спасибо, – послушно произнесла я, делая глоток и неожиданно для самой себя спросила: – Что случилось с твоей семьёй?

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что ты о них упомянул.

Потому что в словах его, будто беззаботных, прозвучало слишком много горечи, от которой сжалось сердце и захотелось обнять его, поддержать, прошептать слова, которые смогут утешить, если существуют на свете такие слова.

– Они умерли, – кратко ответил Тео.

– От чего?

– Красная чума.

– Ох, мне очень жаль.

– Разве? – Он повёл бровью, и впервые в его взгляде мелькнуло нечто высокомерное и отталкивающее, но даже язвительность не смогла скрыть горечь во взгляде, отчего я только сильнее прониклась к нему сочувствием.

– Конечно! – воскликнула я, пожалуй, слишком громко, но тогда уже, каюсь, была слишком пьяна, чтобы следить за манерами. – Я знаю, что такое потерять родных.

– Твой отец жив, – процедил Тео сквозь зубы. – Он просто тебя бросил.

Это резануло куда больнее, чем я ожидала, но, понимая, почему он так поступает, я сдержалась.

– Но моя мама мертва, ты сам сказал…

– Ты её никогда не знала. Это другое.

Он так плотно сжал челюсти, что слышно стало, как заскрипели зубы.

– Может. Ты прав, наверное. Я тоскую по ней, но…

– Ты её никогда не знала, – перебил он, заканчивая за меня. – Да. А я вырос в полноценной семье, и все они умерли, когда пришла Красная чума. Ты знаешь, как выглядят заражённые?

– Я читала…

– Читала! – фыркнул Тео, сжимая кружку тонкими пальцами. – Много ты поймёшь из своих книг, если никогда не видела этого вживую. Знаешь, Клара Остерман, – он произнёс фамилию с какой-то особой язвительной издёвкой, – как протекает болезнь?

Мне хотелось сказать, что я, конечно же, читала об этом, но, заглянув ему в глаза, не посмела и промолчала. Стараясь изо всех сил держать спину прямо, я смотрела на Тео, не отворачиваясь, хотя нечто яростное, сбивающее с ног кричало, что нужно бежать прочь.

– Я расскажу тебе, как это произошло. Всё расскажу, а ты запоминай, мой маленький врач. Не только же по учебникам учиться.

Он в несколько глотков допил вино и поставил кружку на снег у своих ног.

– Чуму принёс «Костяной король». Он остановился в бухте в конце осени, моряки вернулись на зимовку с хорошей добычей. В тот год данийцы на Островах Дракона потеряли много золота… и людей. Рабов продали на западном побережье и всё вырученное золото поделили, часть спрятали, как положено, часть привезли домой. Корабль встал на карантин в бухте на две седмицы. Мы приносили им еду и пресную воду, ждали срока. Всё шло хорошо. А потом оказалось, что ни хрена (мне, право, неловко записывать это слово, так неожиданно оказалось услышать ругательство от галантного Тео) не хорошо.

Тео поджал губы, сдерживая рвущиеся чувства, но я видела по побелевшим костяшкам его пальцев, сколько ярости и боли он прятал.

– А потом стало очевидно, что ни хрена не хорошо, потому что на палубу день за днём выходило всё меньше людей, а после они сообщили на берег, что на корабле Красная чума. Капитан приказал всем оставаться на борту, пока болезнь не пройдёт.

Желваки ходили по лицу Тео, и мне захотелось коснуться его лица, прикосновениями и объятиями (и откуда во мне вдруг проснулась эта тяга к тактильности?) передать мои нежность и жалость.

– А потом, на исходе второй седмицы, ночью в дом постучался отец.

Казалось, откуда-то из глубины леса до нашего костра донёсся этот роковой звук грохота кулаков о дубовую дверь. И слышно стало, как шторм рвался в окна дома на берегу, как ревело северное море и как встревоженные ночным визитом хозяйка с детьми побежали вниз по лестнице ко входу.

– Он сбежал, воспользовавшись штормом, когда ночь выдалась настолько тёмной, что не видно было ничего дальше своего носа, и никто на корабле не выходил на палубу. Отец боялся заразиться. Он утверждал, что все две седмицы сидел взаперти в своей каюте, голодал и пил лишь воду, собранную через открытое окно во время дождя. Он клялся, что здоров и не встречался ни с кем из матросов. Мама не умела с ним спорить. Да она слово ему поперёк боялась сказать.

Полные красивые губы Тео дёрнулись в оскале.

– Если бы только я был смелее. Но я тоже его боялся. Рука у отца тяжёлая, нам всем перепадало, стоило только возразить.

Пусть нас окружал зимний ночной лес, и уютно трещали поленья в костре, но в ушах стоял рокот моря и шум проливного осеннего дождя. Я никогда не была в родной Лойтурии даже в Уршпрунге, что уж говорить о северном побережье, но чётко представила блестящие чёрные мокрые скалы и пожухлую осеннюю траву в долине, где стояло родовое поместье Зульфлау.

Я буквально очутилась там, в старом доме из камня, где вдоль садовой дорожки сажали лаванду. Дождь хлестал в окна, и ветер завывал в дымоходе, когда на первом этаже зажгли одну-единственную свечу, и немолодая лойтурская дворянка в чепце распахнула дверь, впуская внутрь бурю, рок и своего супруга.

– Я пытался, правда пытался что-то спросить, – процедил Тео. – Мы знали, что уже половина команды «Костяного короля» слегла. Но отец выглядел здоровым. И был зол как бес. Разве ему что скажешь, когда он в таком бешенстве?

Он замотал головой, точно прямо теперь над ним возвышался отец, которому он хотел возразить.

– Он наорал на всех домашних, велел принести ему еды. Сказал, что не хочет помирать с голоду на корабле и запретил кому-либо рассказывать, что он сбежал.

Тео смотрел себе под ноги, не выпуская кружку из рук, а я представляла его на несколько (как много?) лет моложе там, в ту осеннюю ночь в Зульфлау.

– Мать повторяла, что он здоров. Она будто нас всех пыталась в этом убедить. Собственно, несколько дней, пока отец отсыпался и отъедался, всё и вправду казалось хорошо. На «Короле» никто не заметил его исчезновения, видимо, он и вправду долго сидел взаперти. Или просто никто на корабле уже не обращал внимания друг на друга, и каждый боролся за собственную жизнь… Знаешь, Клара, – Тео, наконец, посмотрел на меня, и я опешила, встретившись с его диким взглядом. – Знаешь, через сколько дней проявляются первые симптомы Красной чумы?

– Около пяти, – припомнила я.

– Всё верно, – лицо Тео окаменело и будто растеряло все эмоции, всю боль и злобу, что рвались наружу. – Около пяти. Всё зависит от здоровья самого человека. Сколько он продержится. Мой отец продержался пять дней. А вот самый младший из нас, Ганс, слёг с горячкой ещё раньше него. Зараза свалила его первым.

Я уже знала, чем закончится эта история. Тео с самого начала рассказал её конец. И всё же руки мои невольно потянулись ко рту, сдерживая рвущийся всхлип.

– Мне очень жаль, – проговорила я сквозь слёзы.

– Почему?

– Потому что ты испытал такую боль, похоронив всех своих любимых. Поэтому ты уехал с родины?

– Да.

Молча я взяла его за руку как там, в санях, а он снова уткнулся лбом в моё плечо, и так мы долго сидели, глядя на огонь, каждый думая о своём.

Праздник в лагере поубавил жара, но по-прежнему продолжался. Народ громко разговаривал, разбившись на небольшие группы. Замбила рассказывала что-то детям. Шумные фарадальские ребятишки теперь сидели тихо, как заворожённые, и слушали её сказки.

Златан и Барон собрали вокруг себя желающих узнать, как мы вернули путэру (по чистой удаче, на мой взгляд).

Вита молча пила в одиночестве.

– Как ты… спасся? – после долгого молчания, спросила я.

Тео поднял голову.

– В смысле?

– Я видела, как ты сгорел.

– Хм… ты же видела путэру?

Пусть я долго несла её с собой, но в сумку так ни разу и не заглянула.

– Что ж, ты бы поняла, если бы увидела. Сёстры сами испугались, что едва не убили меня, и использовали её силу, чтобы вылечить. Я им оказался нужен живым.

– Но зачем?

– Чтобы найти твоего отца.

Внутри всё похолодело.

– Я не понимаю, – замотала головой я, – почему он всё это время был где-то рядом, но не пытался спасти меня от сыскарей, почему просто оставил. Я не понимаю, что… что произошло с нами, Тео?

– Разве не понимаешь?

Не говоря ни слова, мы долго смотрели друг другу в глаза.

– Что он сделал с тобой? – наконец, произнесла я. – И почему?

– Ты доверяешь мне?

Я без замедления кивнула.

– Он держал меня в своей лаборатории вместе с остальными. Я сбежал, когда вы с Лесной Княжной ворвались туда и выпустили всех подопытных.

От удивления я не могла найти слов, просто сидела с распахнутым ртом. Голова кружилась, и я держалась за руки Тео, опасаясь упасть.

– Но как… как ты вообще туда попал?

– Так же, как и все остальные, кто там оказался. Там было два вида людей: беззащитные крепостные и похищенные люди, которых привозили графу, или те, кто перешёл дорогу Ферзену и Остерману.

– Но ты же лойтурский барон, а не крепостной, значит…

– Я приехал в Курганово на поиски своего пропавшего друга, – кивнул Тео. – Мой друг… Владислав Кельх, мой единственный настоящий друг в Новом Белграде уехал по служебным делам в Курганово к графу, но так и не вернулся. Спустя время я направился за ним, попытался найти, но от Владислава не осталось и следа. Зато я заподозрил, что твой отец и граф похищают людей и калечат в своих лабораториях..

– И ты хотел…

– Остановить их чудовищные эксперименты. Но в итоге сам стал таким экспериментом, – он горько улыбнулся. – И когда вы… ты, Клара, спасла меня…

– Это сделал Мишель, – поправила я, потому что моей заслуги в деле и вправду нет. – Он открыл клетки с подопытными.

– Но ты ему помогла, несмотря на то что это погубило твоего отца.

– Как я могла не помочь Мишелю…

– Значит, ты влюбилась.

Слова обожгли, словно оплеуха, и мне – всегда такой сдержанной, такой воспитанной, такой «правильной хорошей Кларе» – захотелось его ударить.

Ох, как сильно, как безудержно я возненавидела его. Пусть он красив, пусть знатен, образован, смел, пусть видел весь мир, а я бедна, невзрачна, незнатна и труслива, пусть я никогда не высовывала нос дальше Великолесья, но даже у меня есть гордость. И всё это (ужасно путано и сбивчиво, но яростно и безудержно) я высказала Тео в лицо.

И застыла, готовая к оскорблению, усмешке, к чему угодно, что унизит и растопчет меня ещё сильнее. Ко всему, что схватит меня за шкирку, подтолкнёт вплотную к зеркалу и заставит встретиться лицом к лицу с правдой: ты никто, Клара. Ты всего лишь маленькая, глупая, никому не нужная девчонка, что посмела влюбиться в княжича, который живёт мечтой, о которой тебе даже и помышлять постыдно. Ты влюбилась в человека, который во всём лучше тебя, которому ты не ровня. За удачу, за величайшее благословение и милость ты должна принимать его дружбу.

Но нет. Он ошарашил меня ещё сильнее прежнего, и снова всё перевернулось. Гнев сменился на потрясение, ненависть утонула в смятении.

– Почему ты этого стыдишься? – спросил Тео.

– Я… – Я начала ещё и запинаться, к стыду своему. Всё же спишу это на влияние алкоголя. – Я вовсе… совсем и не… да я и не влюблена вовсе. Мишель – мой дорогой друг. Я переживаю за него, как и за всех, кто мне близок. Как и за тебя.

– Так же, как за Мишеля? – Он провёл свободной рукой вдоль моего лица, заправляя выбившуюся прядку, и у меня перехватило дыхание.

Пришлось собраться со всеми силами, чтобы не поддаться очарованию момента и сменить тему:

– Почему ты решил остаться, хотя мог сбежать?

Тео отстранился, отпустил мою руку и заглянул в кружку. Празднование вокруг постепенно затихало, и лагерь погружался в мирную тишину. Трещал костёр. Дети разошлись. Я обернулась, заметив, как Вита со Замбилой ушли куда-то в сопровождении всех женщин табора. У огня остались только мужчины, Тео и я.

– Потому что по-прежнему считаю необходимым остановить твоего отца. Он опасен для общества. Для всех нас. Потому что раз не смог спасти друга, то обязан хотя бы отомстить… И… ладно, я скажу честно, Клара..

Я распахнула рот, уже предчувствуя, что мне откроется нечто невероятное и затаила дыхание.

– Твой отец изучал Золотую силу, источник магии, который способен менять людей… Ты же знаешь, что это?

– Да, конечно, – кивнула я. – Я читала дневники отца.

– Отлично. Тогда ты понимаешь, что случится, если в руки ратиславского императора попадёт такое мощное оружие. Империя уже поглотила Рдзению и Дузукалан. Они продвинулись на восток слишком далеко. И на запад они тоже надвигаются, пусть пока их и сдерживают объединённые силы союзных королевств. Но если Ратиславия научится использовать Золотую силу в своих целях, погибнет слишком много людей.

– И мой отец во всём этом замешан?

– Граф позволил ему ставить опыты над людьми, и доктор Остерман явно посчитал это достойным делом, раз согласился. В Уршпрунге его уже пытались арестовать за эксперименты над людьми. Останься он в Лойтурии, так до сих пор бы сидел за это в темнице.

Создатель! Это объясняет, почему отец никогда не хотел вернуться на родину, даже просто навестить родственников отказывался.

– Так вы что же, хотите спасти мир? – удивлённо проговорила я.

– Думаете, не смогу?

– Спасти целый мир – очень сложно.

– Мне по силам, – хмыкнул Тео.

Это прозвучало настолько самонадеянно, что даже немного смешно. Хотя, возможно, всё дело в том, что я уже была слишком пьяна.

– Да вам бы сказки рассказывать, мой дорогой барон, – улыбнулась я.

У него и вправду совершенно чарующий мягкий голос, точно котик свернулся у тебя на коленях и мурлычет свою сладкую колыбельную, пока ты гладишь его тёплый мягкий бок.

– Вы мне не верите?! – возмутился он, не переставая улыбаться. – Не верите, что я спасу целый мир?

– Верю, конечно, верю! Но это звучит так, что кажется невероятным. Да и ваш талант рассказчика стоит отметить. Он потрясает. Я заслушалась вас сегодня.

– Я и есть своего рода сказочник, – произнёс мягко Тео.

– А ваше имя и вправду подошло бы сказочнику, – обхватив себя за колени и мечтательно посмотрев в звёздное небо, сказала я. – Теодор Генрих Карнштейн. Оно звучит словно его придумали специально для вас.

– А у вас, очевидно, моя дорогая баронесса, слабость к сказкам… и сказочникам.

Его слова вырвали меня из сладкой неги, укололи больно, резко, очень неожиданно и потому подло.

– Что вы имеете в виду? – и голос мой тут же стал позорно писклявым и слабым. Ох, как я ненавижу свой голос, и вообще всю свою эмоциональность.

Папа вечно ругал меня за несдержанность и плаксивость. Он считает, я слишком чувствительная, и что все мысли написаны на моём лице, поэтому я стараюсь держать их под контролем крепко, как коня под уздцы.

А ведь Тео прав. Даже пуговицы мои застёгнуты доверху, точно броня. Я так давно привыкла прятать мысли. Думала, смогу открыться Мишелю, но ему оказалась просто не нужна. Отцу на самом деле никогда не хватало времени ни на что, кроме работы.

Но Тео… почему-то я уверена, что могу ему довериться. Ему не всё равно.

– Я имею в виду твою влюблённость в Мишеля, которой ты так стыдишься.

– Я вовсе не…

– Не стыдишься? – уточнил Тео.

– Не влюблена, – соврала я. – Я не должна быть влюблена в того, кто выбрал другую. Я не хочу быть влюблена. Это нелепо, смешно и безрассудно.

Отец учил меня полагаться на доводы разума. Отец воспитал меня осознанной и ответственной, а я вела себя опрометчиво и слишком эмоционально. Я слишком полагалась на желания сердца.

– Раньше у меня получалось быть… рациональной. – Я сложила руки на коленях, точно на уроке. – Не поддаваться чувствам. Знаю, другие девушки часто влюблялись, теряли голову. Наша соседка Лиза, например, в прошлом году безумно влюбилась в Николя. Ох, какие глупости она вытворяла, пытаясь привлечь его внимание. Смех да и только. Не хочу быть такой, как она. Я раньше не была такой. Мне было всё равно на мужчин. У меня находилось столько важных занятий, а тут… появился он, и всё пошло кувырком. Я хочу, чтобы всё стало по-прежнему.

– Уже слишком поздно, моя дорогая Клара, – прошептал он, ласково почти невесомо проведя кончиками пальцев по моей холодной щеке.

Я видела, как застывшие снежинки бриллиантовой россыпью сверкали на его светлых ресницах. И взгляд – ясный взгляд ледяной родниковой воды и заснеженных горных вершин – приковал меня к месту.

– Уже поздно, Клара, – повторил он. – Сказка отравила тебя, и ты не найдёшь покоя в обыденном мире, что существует в иллюзии. Этот мир людей, не знавших страсти и печали, лежит под толстым льдом равнодушия. Они существуют, подчиняясь законам и нормам приличия, скрывая души под строгими одеждами и пытаясь сдержать его десятком правил, пуговиц своих костюмов и религиозными устоями. Но ты… твой лёд уже сломлен. Вкусив обжигающий горький мёд настоящей жизни во всех её красках, ты уже не сможешь жить как прежде, прикрывшись пыльным плащом разумных доводов. О нет, Клара. Отныне всегда и повсюду тебя будет преследовать голод. Он станет истязать тебя, рвать на части, толкать на безумства и отчаяние, но никогда и ни за что не оставит в покое. Теперь, дорогая моя, ты отравлена любовью.

И он, придвинувшись ещё ближе, не отрывая колдовских глаз от моих, коснулся холодными мягкими губами моих. Мой первый поцелуй. Я отдала свой первый поцелуй Теодору Генриху Карнштейну.

И я совсем, совершенно не знаю, что об этом думать. Может, и вправду не стоит думать вовсе? Может, нужно хотя бы чуть-чуть, хоть на краткое время просто… ощущать?

Значит ли это что-то для него? А для меня?

Или это просто вино?

Я не успела осмыслить всё это, да оно теперь и неважно, потому что в эту минуту лагерь снова ожил, и откуда-то из-за кибиток показались женщины во главе с Витой.

Фарадалка шла уверенно, быстро, почти пританцовывая, отчего её длинные юбки развевались, точно крылья. В руках она держала небольшой деревянный ларец. Помню, я подумала, что это мог быть подарок для меня. Что ж, почти не ошиблась.

– Наша спасительница Клара! – позвала она хрипло, и все собравшиеся у костра встрепенулись.

Женщины за спиной Виты встали полукругом, ожидая чего-то.

Я смутилась, когда всеобщее внимание сосредоточилось на мне.

– Клара! – повторила Вита. – Я как телепта этого табора хочу выразить тебе благодарность.

– Что ты, не стоит, – помню, пролепетала я.

– Стоит! – настояла Вита. – Ведь ты спасла нас всех. Пойми, без путэры мы, фарадалы, не можем долго жить. Сумеречные Сёстры украли её из своих алчных целей, не заботясь о нашем здравии. Мы для них не люди, но ты помогла нам, пусть и ради своей выгоды. – Она бросила короткий взгляд в сторону Тео.

Я не привыкла, чтобы на меня обращали столько внимания и потому потупила взгляд. А это было ошибкой. Стоило наблюдать за ней внимательно. Глаз не отрывать. Но откуда же я могла знать?

– И в благодарность мы хотим показать тебе нашу главную святыню. Подойди, – последнее слово она произнесла совсем негромко, так, что это заставило только сильнее прислушаться и послушаться.

В моей памяти ярко отпечатались улыбающиеся лица женщин, когда они вдруг расступились, подпуская меня к Вите и встали в круг.

– Это солнце богов, что хранит нас от тьмы, – с трепетом произнесла Вита своим прокуренным голосом.

Нежно я провела пальцами по резной крышке с изображением солнечного круга и мирового древа.

– Открой, – прошептала Вита.

И стоило мне поднять крышку, в лицо хлынул яркий свет. Сладкий, чарующий, он сбил меня сотней голосов и порывом тёплого ветра. Грудь наполнила нега и счастье, безудержное счастье. Тьма во мне отозвалась на свет и вдруг голодно распахнула пасть. Я потянулась навстречу Золотому огню, теряясь в водовороте звуков и чувств, как вдруг нечто обжигающее, горячее навалилось сверху и прижало к земле.

Из груди вырвался вопль. Боль… ох, я не могу передать эту боль. Всё тело моё прожгли десятки горящих нитей. Фарадалки черпали силу из путэры и жгли, жгли меня, связывали.

– Прости, Клара. – Вита вдруг присела на колени так, чтобы заглянуть мне в глаза.

А я, связанная её колдовством, лежала на земле, как дикий пойманный зверь, и истошно кричала от боли, рыла ногтями снег и землю, но не могла вырваться.

– Но после того, что ты сотворила у монастыря, я не могу оставить тебя в живых. Ты чудовище…

Я слышала крики Тео и звуки борьбы. Краем глаза увидела, как Вита зачерпнула силу из путэры, и огромный шар света направился ко мне.

А дальше…

Дальше случилось то же, что и у монастыря. Меня поглотила тьма…

Тяжело собраться с мыслями и описать всё случившееся. Но я должна оставаться честной.

Это… я не хочу думать, что всё это совершила я. Но это правда…

Когда я пришла в себя, лагерь уже молчал. Светало. От потухшего костра поднимался тонкий дымок.

Я держала на коленях Замбилу, допивая кровь из её разодранного горла.

И все остальные в лагере лежали там же: окровавленные, разодранные на кусочки, обескровленные.

Кровь. Кровь. Кровь. Она была повсюду. Красная. Липкая. На губах, на руках, на одежде. Ей оказалась залита вся земля вокруг, и снег побагровел, впитав её.

И люди… все люди в лагере были мертвы. Убиты. Нами. Мной.

Сознание возвращалось медленно, точно ветер разгонял утренний туман. И так же постепенно, клочок за клочком я вспоминала всё, что произошло.

У меня затряслись руки. Лицо Замбилы застыло в гримасе ужаса. Рот искривился. С визгом я оттолкнула её, отскочила в сторону.

Тео оглянулся на меня, молча допивая кровь Барона. Тогда, с первым солнечным лучом, я вспомнила всё.

И как отец заставил меня выпить кровь Нюрочки и Гриши, потому что у него кончились дозы Золотой силы, и только через кровь, из чужой жизни получалось её достать, чтобы продлить моё существование.

– Нет-нет-нет, – повторяла я, отказываясь признать правду. – Я не могла. Это не я. Не я…

И как Тео уговорил попробовать кровь Сони, чтобы набраться сил.

– Этого не может быть.

Я металась по лагерю фарадалов, шарахаясь от мёртвых тел и пыталась найти чистую воду, чтобы вымыть руки.

А память всё подкидывала новые и новые воспоминания, которые до этого момента скрывались где-то в дальних уголках сознания.

Наконец, я нашла бочку с водой, зачерпнула ковшом, начала тереть пальцы, подбородок, щёки, и грязная вода потекла на снег, окрашивая и его в алый.

– Создатель! – причитала я. – За что? Как это… Нет-нет-нет…

Я вспомнила и ту ночь в “Доме за ореховым кустом”, когда я ускользнула из номера и убила маленькую девочку, а следом за ней, не сдержав проснувшегося голода, всех остальных, кто там был.

Руки мои, губы, шея – вся я была залита кровью, когда эта ночь завершилась.

Вода всё лилась и лилась, но одежда моя не стала чище, а во рту всё равно остался солёный привкус. К горлу подкатывал ком.

Руки так дрожали, что в очередной раз наливая воду из бочки, я выронила черпак. Грудь затряслась, ноги подкосились. Я упала прямо в лужу алой воды, и меня стошнило. Кровью.

Всё это время. Всё это время я пила кровь людей.

Я – мулло, вампир, упырь. Чудовище. Как ни назови меня, сути это не изменит.

Путэра – золотой горящий шар, похожий на солнце, что помещалось в руках, лежала прямо посреди лагеря в руках неподвижной Виты. Её я убила первой, когда разорвала нити заклятий и вырвалась на свободу. Она привела меня в лагерь, а я убила её, выпила всю кровь точно так же, как сделала это с Нюрочкой, Гришей, Соней и со всеми остальными…

– Что… что…

Я вскинула заплаканные глаза на Тео, вытирая рот.

Затихли хлюпающие звуки. Тео поднялся, и тяжёлое тело Барона упало из его рук на землю.

– Ты пьёшь кровь людей, чтобы выжить, – произнёс он. – Иначе не получится.

– Но… я не понимаю. Почему так произошло? Что я такое?..

Мой разум походил на сундук, с которого один за другим срывали замки.

Отец всю жизнь делал мне уколы. Он говорил, это лекарство. Но я не помнила этого… только теперь перед внутренним взором всплывали сцены, где он раз за разом вводил что-то золотистое мне в вену.

– Не думай об этом, Клара, – повторял папа.

И я не думала.

А потом лабораторию уничтожили, а вместе с ней и все запасы лекарства. И отец впервые привёл меня в избушку, в углу которой связанные, дрожащие от страха, забились крепостные графа. Я знала их много лет. Кого-то по именам, кого-то только в лицо, но знала каждого.

Папа взял хирургический нож и перерезал им вены на запястьях.

– В крови людей тоже есть Золотая сила, – пояснил он. – Это не позволит тебе умереть.

– Но… – я пыталась возражать. Клянусь, я пыталась.

– Пей, – настоял отец.

Меня тошнило. Я вырывалась, плакала, пыталась убежать, но отец озверел, глаза его загорелись красным, и он потерял всё человеческое, схватив меня за шкирку и силком притащив от двери, до которой я успела добраться, обратно.

– Пей! – крикнул он. – Ты должна жить, Клара.

И я осталась жива, а они нет.

Один за одним люди в избе умирали по моей вине. Потому что я не посмела возразить отцу. Потому что, чтобы выжить мне, мертворождённой, нужна Золотая сила. Потому что я чудовище.

И я рыдала каждый раз, не в силах с этим смириться, и каждый раз отец заставлял всё забыть, а мой разум послушно заглушал воспоминания.

А после отец пропал, и на его место пришёл Тео. И я, хватаясь за ворот его рубахи, уже сама умоляла скрыть мои воспоминания о собственных преступлениях.

Но они вернулись. Все. В мельчайших подробностях.

Когда рассветные лучи коснулись фарадальского лагеря и все в таборе уже погибли, я, наконец, всё вспомнила в мельчайших, самых отвратительных, самых уродливых подробностях.

Тео присел рядом, заглядывая в глаза. С губ его, с подбородка и одежды стекала кровь, но он будто вовсе не придавал этому значения.

– Мы не простые люди, Клара. Мы сильнее остальных, лучше. Но чтобы выжить, нам нужна кровь. Точнее, Золотая сила, искра жизни, что в ней содержится.

– Я не понимаю, – пролепетала я, всё ещё отрицая правду.

– Твой отец оживил тебя с помощью Золотой силы, но это же сделало тебя… другой. Такой же, как и меня. Мы уникальны, Клара.

– Я… я не хочу такой быть. Я…

Мне стыдно сейчас за этот момент слабости, как и за все предыдущие. Мне стыдно за собственную ничтожность и глупость, но там, залитая кровью людей, с которыми я только недавно обнималась, танцевала и смеялась, которые угощали меня и благодарили за спасение, и которые так же подло и резко предали и попытались меня убить, я ощущала себя совершенно потерянной и сломленной.

И меньше всего я хотела быть такой… да я вообще быть не хотела, настолько омерзительна стала собственная натура. Даже сейчас, пока пишу и вижу свои руки, кажется, будто они всё ещё в чужой крови, и смотреть на них отвратительно. Замбила оказалась права: я чудовище, монстр. Уродливое ужасное существо, опасное для всех вокруг.

Меня не должно было существовать. Я должна была погибнуть ещё при рождении, но отец прошёл против природы… отец…

– Он сделал это с тобой? – проговорила я едва слышно, разглядывая окровавленное лицо Тео. – И со мной? Зачем?.. Я не понимаю.

Тео облизнулся.

– Тебя он хотел спасти. На мне, полагаю, пробовал повторить эксперимент, проведённый когда-то на тебе. Надо признать, у твоего отца золотые руки. Он сделал меня сильнее, опаснее… он подарил мне силу, о которой многие только мечтают… но…

– Что?

– Ради этого я умирал в агонии много дней. Ради этого я вытерпел столько боли. Твой разум, Клара, сломался за многие годы, и ты имеешь счастливую возможно всё забыть. А я хотел бы забыть, что происходило в лаборатории, но не могу, и помню всё до мельчайших деталей, – он говорил сквозь зубы. Губы его дёргались, как у рычащего зверя. Черты лица заострились. – Твой отец издевался над нами, своими подопытными, забирая нашу свободу, здоровье, человечность, разум. Наверное, мне повезло, что я не стал до конца зверем, как другие, что сохранил воспоминания и разум. Меня хотя бы не застрелили, как других. Я даже смог выбраться из лаборатории во время пожара… хотел сбежать, спрятаться, но… не смог оставить… тебя.

Он обхватил моё лицо руками, прижался лбом. И я сквозь слёзы, от которых размылось зрение, вдруг поняла, что Тео тоже плакал, и кристально чистые слёзы стекали по его щекам, сливаясь с кровью.

– Я решил остаться, когда увидел, как отец повёл тебя в ту избу в деревне и заставлял пить кровь кметов. Ты так громко плакала, умоляла отпустить. Маленький напуганный мышонок. Но Остерман не сжалился даже над тобой, Клара. Он оказался беспощаден к собственной дочери. Милосерднее было бы позволить тебе умереть.

Я положила свои влажные замёрзшие ладони поверх его разгорячённых запачканных кровью рук. Мы стояли посреди мёртвого лагеря, не отпуская друг друга, и только неразборчивый шёпот, лившийся из путэры нарушал тишину.

– Ты весь в крови… ты такой уродливый, такой отвратительный, – сквозь рыдания проговорила я. – И я тоже. Тоже чудовище. Монстр. Не хочу… не хочу быть такой. Ты… можешь забрать мои воспоминания? – прошептала я, наконец. – Пожалуйста?

– А ты этого по-настоящему хочешь, Клара?

Мы посмотрели друг другу в глаза. Его – серые, яркие, были наполнены болью.

– Ты хочешь забыть всё, что случилось? Чтобы не помнить, на что ты способна? Чтобы снова стать… просто собой?

– Ты прав, – пробормотала я, и из глаза с новой силой полились слёзы. – Если я опять забуду, на какие чудовищные поступки я способна, то просто сорвусь снова, снова убью кого-нибудь. Нет, – я прижалась лицом к его груди, и Тео крепко обнял меня, поглаживая по волосам. – Ты прав, тысячу раз прав. Я должна быть сильной и обязана всё помнить.

И теперь я уже не забуду.

Когда я захлопнула ларец с путэрой внутри, яркий свет, наконец, потух, и лагерь погрузился в рассветные сумерки.

– Нам нужно переодеться, – произнёс мой друг хриплым голосом. – И смыть кровь.

– И уходить, – добавила я в оцепенении. – Нужно найти моего отца.

И понять, что он делал в монастыре, зачем искал путэру, почему поступил так со мной и с Тео. У меня к нему слишком много вопросов.

Вместе с Тео мы отыскали чистую одежду в кибитках (очевидно, многие вещи были крадеными, потому что совсем не подходили фарадалам) и привели себя в порядок. Тео, к счастью, умеет запрягать сани. Мы добрались в Орехово. Оттуда направились в Златоборск. И из него – в Новый Белград.

Путэру я везу с собой. Раз она так нужна отцу, пусть попробует забрать её у меня. Пусть сам найдёт меня.

Не знаю, зачем отец сделал меня такой. Но я не могу позволить ему продолжать создавать новых монстров. Это безумие должно остановиться.

Не могу, не хочу думать, что я совершила.

Когда мы уезжали из лагеря, я оглянулась на груду тел, что остались позади. Тео не стал их сжигать, как сделал это на постоялом дворе.

– Тогда ты хотела всё забыть, – рассудил он. – Ты попросила меня заставить тебя забыть.

– Так это был ты… всё это время.

И когда в усадьбе я видела его одного и сомневалась в своём здравомыслии. И когда пила кровь других людей – каждый раз Тео заставлял меня поверить, что это лишь сон.

– Мы создания твоего отца и потому одной природы, Клара, – пояснил он. – Поэтому способны влиять друг на друга.

Насколько велико его влияние? Насколько велико моё на него? Я не знаю ответа и, если честно, боюсь узнать.

Но теперь стало многое понятно.

– Замбила, старая фарадалка, говорила, что мулло способны видеть друг друга, но оставаться невидимыми для всех остальных. Как ты научился этому?

– Я куда дольше владею своими способностями, а твои отец подавлял. Вряд ли он рассчитывал, что они так резко проснутся после стольких лет. Кто такие мулло?

– Это фарадальское слово для вампира, – повторила я за Витой. – Для тех, кто и не мёртв, и не жив. В ком тьма и свет тесно переплелись.

– И для тех, кто пьёт кровь других, чтобы выжить, – хмыкнул Тео. – Что ж, это нравится мне больше, чем просто «чудовище».

Сегодня мы остановились переночевать в придорожной гостинице. Я опасалась, что снова проголодаюсь и попробую напасть на невинного человека, но теперь у нас есть путэра, и я тяну из неё потихоньку Золотую силу так, чтобы не пресытиться, но и не умереть.

Пусть я монстр, но всё же… человек. Наверное. Я не хочу растерять свою человечность.

9 лютня

Никак не привыкну к мерному стуку колёс. Поезд мчится в ночи куда-то вперёд, но у нас в купе совсем светло благодаря путэре. Тео поставил раскрытый ларец на стол, и стало так ярко и шумно, что поначалу резало глаза. Потом попривыкла. Зато никакая лампа не нужна.

Поток голосов, что льётся из фарадальской святыни здесь, в поезде, полном человеческих голосов, стуков, шорохов и грохота, где то и дело раздаётся пронзительный гудок паровоза, почти и не слышен. Сила, что рвётся наружу из путэры, точно испугалась этого чужого мира, скромно притихла и теперь едва шепчет.

А я пишу. Пишу, потому что только это успокаивает шум в голове.

Хотя, казалось бы, до самого Златоборска всё шло хорошо, если, конечно, можно так сказать. Но я не плакала, ни о чём не просила, вовсе старалась не разговаривать, чтобы ненароком, даже случайно не вызвать бурю.

Мне казалось, Тео злился на меня за что-то. Он переменился. Из мягкого, понимающего, ласкового и внимательного в один миг стал холодным и несгибаемым, точно сталь. Даже когда он смотрел прямо на меня, то будто вовсе не видел. Мы говорили только по делу, и я почему-то повторяла себе, что он разгневан.

Теперь я понимаю, что нет.

Так или иначе, я держалась стойко, так, что сама собой гордилась, размышляя, что отец бы точно похвалил меня за хорошее поведение. Именно такой я нравилась всем больше всего: спокойной, покладистой, послушной и молчаливой. За это меня всегда хвалили.

И вот я прибыла в Златоборск, который всегда мечтала увидеть, в первую столицу Ратиславии, город купцов и ремесленников, город Святой Златы, которая родилась и выросла в нашем Великолесье.

Сколько я прочитала о ней! Как мечтала посетить храм, посвящённый княгине, но на этот раз успела разглядеть лишь позолоченный купол храма из кареты нанятого извозчика. Маленькие аккуратные купеческие дома тоже пролетели мимо в сумерках засыпающего города.

Детинец на холме с его белоснежными стенами и старыми башенками вовсе скрылся где-то в ночи, и я увидела только размытые огни уличных фонарей и зажжённых окон.

– Там посреди площади всегда горит Незатухающее пламя, – сказал Тео, заметив мой интерес. – В память о вашей княгине-ведьме.

– Она не моя княгиня, – его слова меня почти оскорбили. – Я же лойтурка.

– Рад слышать.

– Что?

– Что ты считаешь себя подданной лойтурской короны.

Пусть никогда прежде не задумывалась об этом, но теперь это показалось само собой разумеющимся.

Мы прибыли на железнодорожную станцию имени Святой Златы, когда было уже совсем поздно, но на перроне и в здании собралась такая толпа, какой я не видела ни на одной ярмарке у нас в Мирной, и потому растерялась, ощутив себя вдруг совсем беспомощной и… ослепшей.

Сколько людей, сколько жизней. Если прежде, глядя на людей, я видела только внешнюю оболочку – одежду, которая обозначает финансовое положение, манеры, что говорят о воспитании, выражение лица, отражающее переживания, – то теперь люди, когда они не сами по себе, а в толпе, массой, потеряли для меня вовсе всякое отличие друг от друга.

Как бы я ни стараюсь, но вижу только золотые огоньки, что пылают у них между рёбер. Насколько же тяжело сдержаться, когда они окружают тебя со всех сторон, и звенят тревожно, манко, завораживающе.

Я поняла, что Тео тоже напряжён, когда он сжал мою руку.

– Что такое? – вырвавшись из собственных мыслей, я посмотрела на него, столкнулась с тяжёлым взглядом и тут же всё поняла.

Пусть Тео куда лучше меня успел овладеть возможностями, что открывала наша извращённая природа, но он тоже ни разу не бывал в толпе. Долгое время он сидел запертым в лаборатории отца, а после бродил по малолюдным деревням. Теперь же мы оба оказались одновременно посреди огромного города, да ещё и на вокзале, полном людей – беззащитных, озабоченных своими проблемами, ни о чём не подозревающих.

Если мы всего вдвоём расправились с целым лагерем чародеев, то как быстро бы управились с теми, кто по природе своей неспособен был нам противостоять.

– Ты тоже это видишь?

Сглотнув, он кивнул, и я, заворожённо наблюдая, как двигается его кадык, ощутила, как горело моё собственное горло.

Мерзко осознавать это и ещё сложнее признать, но однажды ощутив голод, уже невозможно заставить его исчезнуть. Но я повела пальцами свободной руки, поддев одну нить, другую, немного утоляя голод и заглушая его.

– Я куплю нам билеты, – сдавленным голосом произнёс Тео. – Оставайся на месте.

Как только он скрылся в толпе, я попятилась к стене, чтобы не оказаться затоптанной, устало прикрыла глаза.

Но золотые огни никуда не пропали. Они по-прежнему маячили перед глазами, как светлячки в ночных садах, и звенели, звенели, отчего хотелось заткнуть уши.

– Господица, с вами всё в порядке? – Передо мной, точно из-под земли, вырос пожилой мужчина в синей форме.

Наверное, он говорил не так уж громко, но в тот момент я оглохла от его голоса, отшатнулась, зажимая уши ладонями.

– Господица, – вкрадчиво повторил мужчина. – С вами всё в порядке?

– Я?.. А… да… – забормотала я, мечтая только о том, чтобы он замолчал.

– Вы выглядите неважно, – озабоченно произнёс он, цокая языком. – Вам плохо? Вы здесь одна? Как вас зовут?

Он что-то говорил, говорил, и говорил, а в голове моей жужжал рой голосов, и со всех сторон звенели золотые огни, поэтому из всего потока моё сознание вырвало только одно:

– Как вас зовут?

– Клара, – пролепетала я слабым голосом.

– Клара, – повторил он. – Пройдёмте со мной. Присядете в моём кабинете. Там тихо, отдохнёте.

Я пыталась вырываться, когда он взял меня под локоть, но оказалась слишком слаба и растеряна, а он уверенно повёл вперёд через толпу. И, оглушённая и ослеплённая тысячью незнакомых переживаний, я безвольно поплелась следом, вмиг позабыв и просьбу Тео, и его самого, и даже саму причину, почему я оказалась на вокзале.

В себя я пришла уже в маленькой каморке, на двери в которую висела табличка «Начальник станции», заваленной папками, коробками и ящиками.

– Сидите тут, – сухо велел мужчина.

И только когда дверь за ним захлопнулась, а сам он исчез в неизвестном направлении, я поняла, что что-то пошло не так.

Вскочив, я метнулась к двери, задёргала ручку, но та оказалась закрыта.

Над столом висели часы. До отправления нашего поезда осталось десять минут. Тео, наверное, вернулся на условное место встречи и с ума сходил, не обнаружив меня там.

Я заколотила кулаками в дверь, заголосила:

– Господин, господин, я же опоздаю на поезд!

Но никто не отвечал.

А откуда-то с перрона точно в издёвку раздался гудок.

Часы на стене оглушительно громко тикали, и сердце билось всё быстрее, всё громче с каждым следующим ударом стрелки.

– Откройте!

Но сколько я ни дёргала дверь, замок не поддавался, как вдруг, когда я уже отчаялась, и до отправления осталось всего несколько минут, в замочной скважине вдруг заскрежетал ключ.

– Вот она! – раздался голос начальника станции. – Назвалась Кларой. По описанию из рассылки тоже подходит.

И на пороге возникли двое: снова начальник в своей синей форме и другой, в шинели городового, похожей на ту, что носят сыскари. У второго оказались пронзительные глаза. Я уже видела такие же у Давыдова – внимательные, злые, полные подозрения.

– Клара Остерман? – спросил он.

Они уже знали, кого искать. Поджидали меня.

Я не ответила. Поняла, что просто ни за что на свете нельзя признаваться, но тут раздался второй свисток, и я обернулась в ужасе на окно.

– Мне нужно идти! – воскликнула я. – Я же опоздаю на поезд.

– Клара Остерман. – Он уже и не сомневался, что это я.

Не представляю, откуда эти люди могли узнать меня. Что за «рассылка», о которой они говорили?

– Вы задержаны до выяснения обстоятельств!

– Пропустите! – завизжала я по-девчоночьи тонко, отчаянно, жалобно и бросилась к двери, но смотритель загородил мне дорогу, а городовой перехватил рукой за талию, как ребёнка, так, что у меня ноги оторвались от земли, и я задрыгала ими, точно пытаясь убежать по воздуху.

– Отпустите! – вопила я.

Помню, меня оглушила пронзительная всепоглощающая ненависть. И отчаяние. Горькое удушающее отчаяние от собственной беспомощности, от пережитого унижения и ужаса, что охватывает, когда другой человек держит твою жизнь в своих огромных лапах.

А потом… потом я уже ничего не помню. Всё повторилось почти как в фарадальском лагере, когда я пришла в себя уже от того, что тёплая кровь обожгла горло и потекла вниз по подбородку.

Первое, что я увидела, придя в себя, – вытянутое перекошенное ужасом лицо смотрителя. Он распахнул в беззвучном страхе рот, попятился. А городовой с тяжёлым грохотом повалился на пол, хватаясь руками за шею.

– Создатель, – прохрипел он. – Что ты такое?

Медленно я подняла руку, ощутив, как нечто жидкое стекало по подбородку, коснулась пальцами губ. Кровь. В задумчивости я стянула с плеч кружевной платок, взятый из фарадальского лагеря.

Шерсть вряд ли смогла до конца стереть кровь с моего лица. Я провела языком по губам, ощущая, как корочка застывает на щеках и подбородке, потёрла её ладонью.

– Простите, – голос мой задрожал, как и окровавленные пальцы. – Простите, – я попятилась от городового, лежавшего у моих ног.

– Святая Лаодика, – вырвалось у смотрителя, и дрожащая рука потянулась ко лбу, – защити…

И тут поезд загудел в третий раз.

А рука городового потянулась к кобуре на поясе.

– Прочь, – рыкнула я и сорвалась с места, отталкивая смотрителя со своего пути.

Он закричал, бросаясь в сторону.

Это всё ещё была не я. Другое свирепое существо, чей голод никогда не затихал, вырвалось наружу и повело меня уверенно по коридорам вокзала. Я выбежала в опустевший зал ожидания. Там посреди него стоял растерянный Тео.

– Клара! – закричал он. – Куда ты…

Он заметил кровь на моих руках и одежде, молча махнул в сторону выхода.

Вдвоём мы побежали со всех ног. Перрон потонул в чёрном дыме, поднимавшемся от паровоза. Люди кричали, прощаясь с отъезжающими.

– Скорее! – закричал нам проводник ближайшего вагона и замахал рукой.

В гуле и грохоте, в полумраке и толпе я – окровавленная, растрёпанная – долго оставалась незамеченной. А когда мы с Тео запрыгнули на верхние ступени вагона, и проводник захлопнул дверь, поезд уже тронулся, и обратно нас бы никто не выгнал.

– Ох, Создатель! – воскликнул проводник, наконец разглядев меня. – Господица, что случилось? Вы ранены?..

– Поцарапала… щёку, – я поспешно прикрыла лицо ладонью, будто прижимая рану.

– Я поищу доктора в поезде…

– Не надо, – перебила я. – Мой муж и сам доктор.

– Муж? – переспросил проводник, и тут уже Тео протянул ему билеты.

– Доктор Карнштейн, – представился он. – Я помогу своей супруге, нам только нужно уединиться в купе как можно скорее.

Когда мы, наконец, остались одни, я рассказала ему всё. И тогда, вспоминая случившееся, отмывая кровь принесённой проводником тёплой водой, увидев, как вода и марля окрашиваются в красный, я разрыдалась. Потому что там, в фарадальском лагере я соврала. Я не хочу это помнить. Я не готова осознавать и признавать, что это я, Клара Остерман, пью кровь других людей. Что я убиваю. Я, Клара, просто Клара. Я не могу, не хочу, отказываюсь становиться этим… существом.

– Ох, Тео, – плакала я, – будет лучше, если ты всё же заставишь меня забыть. Я не справляюсь. Посмотри, что я опять натворила?!

И пока я, утирая слёзы, тряслась, Тео молчал. Я все ждала, ждала, что он меня обнимет, прижмёт к груди и утешит. И рыдания мои становили только громче и сильнее, но он неподвижно сидел напротив и ничего не говорил.

Не знаю, чего я добивалась от него. Может, просто жалости? Сочувствия? Тепла? Поддержки?

Тео долго молчал, прожигая меня взглядом. Не замечала прежде, насколько у него надменное выражение лица. Он обдал меня таким холодом, точно сугроб на голову вывалил. Холод забрался за ворот, пробежал вдоль позвоночника. Он был липкий, как змей, мерзкий, он скрутился у меня на горбу, заставляя наклониться ниже. И я сидела, разглядывая свои вычищенные, выбеленные ногти. Никогда прежде у меня не было таких вымытых ногтей и вычищенных зубов. Я едва не слопала кусок мыла и пуд порошка, пытаясь избавиться от привкуса крови. Но он уже никуда не уйдёт, не так ли?

А Тео молчал, давяще и долго, наказывая меня своим презрением, виня в том, в чём я и без того себя винила. В том, за что и без того не получится себя простить.

И это молчание ощущалось хуже оплеухи, страшнее самых последних оскорблений. Если бы он закричал, если бы обвинил меня во всём, что пусть и сам натворил вместе со мной, я бы приняла это. Может, накричала на него тоже или скорее расплакалась, как дурочка, как трусиха, как подлая лживая убийца. Но всё это было лучше, чем кара, которую выбрал для меня Теодор.

Он не говорил. Точно так же, как отец, когда он оставался недоволен моим поведением. По несколько дней, а то и седмиц, он игнорировал меня, когда я хоть малейшим способом обманывала его ожидания. Как и граф, который вовсе почти никогда не замечал меня. Как и Настасья Васильевна, которая неприкрыто презирала маленькую мышку Клару.

Они считали, что я не стою их времени и сил. Они не желали заметить меня. И за это я так отчаянно, так жарко их ненавидела. Это я не в силах простить.

Как и Мишель, что принял меня поначалу, что открылся мне и заставил открыться себе. Он, который дал надежду, что я значу для него что-то, после вовсе исчез. Просто забыл обо мне.

Но Тео… Только не Тео.

Он же сам сказал… мы одной природы.

Но он сидел в купе, не сказав ни слова. В полной тишине он отмыл кровь с рук намоченным платком, всё так же молча принёс ужин и поставил передо мной на стол. Я не съела ни кусочка, и уже потемнело за окном, когда Тео, так и не заговорив, унёс его.

Вагон потряхивает порой. Видимо, железную дорогу сильно занесло. Это ощущение мерной тряски столь ново и странно, что хоть немного заставляет отвлечься. Я сижу, пишу, порой смотрю в окно на заснеженный лес. Взглянуть на Тео рискнула лишь несколько раз, наткнулась на его улыбку. Не думала, что она бывает столь мерзкой, гадкой, высокомерной. Я долго не могла понять, почему это так знакомо мне, ведь прежде мы с Тео не спорили, а потом вдруг с ужасом осознала. Точно так же на меня всегда, пока не ослеп, смотрел граф Ферзен, когда я осмеливалась заговорить в его присутствии. В других случаях он вовсе не смотрел на меня и, кажется, вообще не замечал.

И так же, шурша своими юбками и оставляя шлейф душных до вульгарности духов, на меня поглядывала порой с издёвкой Настасья Васильевна. Только она, в отличие от графа, ещё порой могла и сделать замечание.

– Клара, откуда у вас это очаровательное платье? Бабушка прислала в подарок?

– Милая Клара, ну хоть иногда улыбайтесь, а то у вас ужасно унылый вид.

– Кларочка, ну разве можно так пищать? Никто не слышит, что вы говорите. Раз уж вмешиваетесь в чужой разговор, то хотя бы говорите чётче. Вас невозможно слушать.

Она никогда не позволяла себе этих высказываний при отце или гостях, это я отметила давно. Но стоило нам остаться в компании графа или кого-то из крепостных, и она не теряла возможности уколоть.

И вот, Тео. Тео, который назвался моим другом. Тео, который заставил думать, будто переживает за меня. Тео, который является точно таким же чудовищем, что и я.

Но я даже не понимаю, за что он наказывает меня. Я не понимаю, что сделала не так. Это потому что я ушла со смотрителем? Или потому что напала на городового? Или из-за того, что мы едва не опоздали? Или всему виной мои слёзы? Если бы он хотя бы пояснил, в чём я виновата, я бы смогла вымолить прощение, но он… он молчит, а я задыхалась от этой тишины.

Каждый раз, стоит взглянуть на него, как он улыбается с издёвкой. Хочется стереть эту усмешку с его лица.

Я не знаю, что делать.

Создатель!

Мы разругались. Совсем. Он бросит меня, как только доберёмся до Белграда. Что я буду делать там?

Дура! Какая же я дура! Нужно было промолчать, но нет, впервые я посмела открыть рот, и вот, пожалуйста.

Но Тео сам довёл меня, честное слово.

Вечером, когда стемнело, он не стал зажигать свет, вместо этого достал фарадальское чудо из моего саквояжа, положил на стол и долго любовался. Золотой свет слепил до рези в глазах, а Тео смотрел, не отрываясь, мечтательно и с любовью, и улыбался, сжимал его пальцами, вытягивая Золотую силу, и я слышала, как трещало стекло, когда ногти его на короткое мгновение менялись, обращаясь в острые когти. Не знаю, способны ли мои руки на такое, и знать не хочу.

Каждый раз, как стекло путэры трещало, я вздрагивала, а яркий свет мерцал и гаснул.

– Считаешь, это смешно? – не выдержав, едко спросила я.

– Считаю, это красиво, – ответил Тео, даже не взглянув на меня.

– Ты убил целый табор ради какой-то ерунды.

– Мы убили целый табор, – поправил Тео, – ради источника невероятной силы, который, к тому же, ищет твой отец.

– И что ты будешь с ним делать?

Он лениво перевёл на меня взгляд, впрочем, не задерживаясь на мне, словно я представляю собой нечто совершенно неинтересное.

– Что ты собираешься с ним делать? – повторила я настойчивее, но вновь не получила ответа. – Тео! Зачем тебе эта штука?

– Вряд ли ты поймёшь.

– Так объясни. Я не дурочка какая-нибудь.

– Хм… Разве?

Это вывело меня из себя. Весь день он молчал, но как только открыл рот, как из него посыпались оскорбления.

– Но ты ведёшь себя как маленькая дурочка, – заявил он крайне надменно.

– Хватит! – воскликнула я и тут же испугалась, что нас услышат соседи, но грохот колёс, скорее всего, заглушил крик.

– Маленькая, слезливая, трусливая дурочка.

О, Создатель! Он наслаждался этим. Каждое полное издёвки слово приносило ему удовольствие.

– Маленькая дурочка, которая не может себя контролировать и убивает всех подряд.

– Неправда. – На глазах у меня тут же выступили слёзы. Я сжала кулаки, пытаясь хоть как-то совладать с собой, но безжалостная честность его слов впивалась в сердце как ножи. – Не я одна убивала этих людей. Ты был там всё время со мной. И в Курганово. И на постоялом дворе. – Я захлёбывалась словами и уже тонула в слезах, но никак не могла остановиться. – И в фарадальском лагере. Ты убивал их вместе со мной. Я же делалал это лишь потому, что ты приказал мне так поступить.

– Я убивал, потому что ты никак не могла насытиться, – проникновенным шёпотом произнёс Тео, наклоняясь на стол и опираясь на локти, – потому что настолько жаждала крови. Ты сорвалась, Клара, – протянул он моё имя с убивающей ядовитой нежностью. – Ты плакалась и жаловалась на своё одиночество, на слабость и голод. Ты умоляла дать тебе ещё крови. И ещё. И ещё. И это ты уговаривала меня убить сначала Соню, потом сыскарей и ту девочку на постоялом дворе, потом фарадалов. Но стоило утолить жажду, как тут же просыпалась совесть, и ты трусливо сбегала, рыдала и умоляла помочь всё забыть. И мне пришлось взять на себя всю ответственность. Я помогал тебе забыть.

– Я была не в себе…

– Не в себе? – Золотой свет делал лицо Тео плоским, как блин, и на этом блине скривились в издёвке полные губы, делая его неожиданно уродливым. – Ты вообще неспособна взять ответственность за свои поступки? Клара, хватит вести себя как маленькая. Неужели ты настолько жалкая, что даже не можешь признать свою вину? Ты убийца. Как и твой отец.

И во мне что-то сорвалось.

– Хватит!

Я бросилась к двери, Тео вмиг оказался рядом, схватил меня за руку.

– Не смей! – Я вырвала руку, потянула с силой раздвижную дверь, но он не дал мне открыть. – Отпусти!

В ответ лишь эта наглая усмешка. Она вывела меня из себя. И я сорвалась, толкнула не дверь – а его. Прямо в грудь, в отвратительно издевательски-белую рубашку.

– Как ты смеешь? – прошипела я. – Как ты смеешь говорить так со мной?

– Я? Как я, барон Карнштейн, смею говорить с безродной заносчивой трусливой убийцей?

– Ты ничем не лучше. Ты такой же, как я. Ты тоже натворил это всё. Ты говорил, мы одной природы. Ты сам так сказал. Ты… ты…

Я задыхалась от обвинений и колотила, колотила его кулаками по груди, пока он не схватил меня за руки и не заломил их за спину так, что я пискнула от боли. А Тео легко, как куклу, наклонил меня назад, заглядывая в лицо.

– Монстр, – прошептал он.

Никогда не видела ничего безумнее и ужаснее его глаз в этот миг. В них не осталось ни жалости, ни сочувствия, ни тепла, только кровь и власть. Он упивался своим могуществом и моей слабостью. А я, точно муха, распятая на паутине, взирала на него, не смея вырваться.

– Я монстр, Клара, как и ты. Тебя создал в своей лаборатории доктор Остерман, точно так же, как и меня. Только между нами есть разница. Всё равно есть. Потому что я принимаю всё, что случилось. Я беру ответственность за свои поступки. Я приветствую свою силу и не боюсь её. Даже если цена моего выживания – чужая жизнь, что ж, я готов принять её. Я могу с этим смириться. А ты прячешься от правды. Ты бежишь от жизни. Ты боишься самой себя.

И я разрыдалась. В голос. Слёзы полились из глаз ручьём, и я уже не в силах была что-либо поделать.

– Я не хочу этого, Тео. Я не хочу такой быть. Неужели ты не понимаешь? Неужели ты не пожалеешь меня? Я… я не хотела. Я хорошая. Я хороший человек. Я…

Он медленно отпустил меня, и я осела на пол у его ног, не в силах подняться, уставившись на ботинки, щурясь от слёз и прожигающего насквозь света.

А Тео медленно, не пытаясь ни помочь, ни утешить, сел обратно на место. Он знал, что убегать я больше не собираюсь. Я сдалась. Подчинилась. Без особого сопротивления.

– Никто не спасёт тебя, Клара, – произнёс тихо Тео, присев на сиденье. – Кроме тебя самой.

Сцепив кулаки на коленях, я вдруг увидела, как от безудержной ярости тряслись мои руки. Или от страха? От чего я тряслась? Чего боялась?

– Что ты выберешь? – спросил тихо Тео. – Прятаться ото всех и жить в тени, как зверь, нападая из укрытия на беззащитных и слабых, пытаясь хоть ненадолго продлить своё существование? Или выйти в свет и встретиться с настоящим миром?

Мы долго молчали, и Тео это, кажется, наскучило.

– Ты можешь думать, что хочешь, Клара, – устало произнёс он, забирая фарадальское чудо со стола. – Можешь злиться на меня и осуждать, хотя разве это справедливо? Разве я не такая же жертва коварства твоего отца, как и ты? Разве не я единственный доказал свою верность и дружбу, когда все остальные оставили тебя? – Тео открыл саквояж и достал шкатулку, положил в неё шар. – Знаю, что ты воспитана слишком высоконравственной и доброй. И понимаю, что ты на самом деле не желала никому зла. Но так уж вышло, что твой отец, желая спасти, обрёк тебя на вечные муки совести. Он сотворил из тебя чудовище. Если предпочитаешь оставаться жертвой обстоятельств, то пожалуйста. Можешь броситься под поезд, или выпить яд, или отобрать у городового оружие и застрелиться. Или можешь перебить всех пассажиров в поезде и на самом деле превратиться в дикого кровожадного монстра, каким себя считаешь. А можешь отправиться со мной в Новый Белград, найти своего отца и остановить его. Ты же понимаешь, что теперь, зная, как превращать людей в чудовищ, он не прекратит этого делать? Но в твоих силах, – он закрыл крышку ларца, обрывая шёпот тысячи голосов. Купе погрузилось в темноту, – сделать что-то с этим. Как минимум ты способна не позволить Густаву Остерману покалечить других людей.

Я не ответила, забрала дневник и ушла в тамбур. На этот раз Тео позволил мне это сделать. Что за слово – позволил. Но это действительно так. Что бы я ни говорила или думала, но теперь он решает, как мне жить и как поступать. Точно так же, как прежде решал отец. Не то что бы это казалось мне проблемой, ведь я незамужняя девушка, и кто-то должен опекать меня, но…

Я не хочу соглашаться с решениями, что они принимают за меня.

Не хочу видеть Тео. Сижу возле купе проводника на выступе с самоваром. Здесь тепло и часто ходят люди. У многих из них внутри горит огонь. Очень яркий, манящий. Сейчас я сыта, но рано или поздно проголодаюсь. Как долго я выдержу, прежде чем снова нападу на кого-нибудь?

И чем дальше затихает мой гнев, тем яснее я понимаю, что даже в своей бессердечной хладнокровной жестокости Тео прав. Я не могу изменить природу своей натуры. Но я могу принять её и научиться с этим жить.

Тео безжалостен в выборе слов, но это лишь потому, что я обидела его и задела. Он так заботился обо мне, так переживал, а я оттолкнула его, предала доверие.

И как ни противно это признавать, но он прав и в другом. Не знаю, что за дела задумал мой отец, но если он избежит наказания, то продолжит калечить жизни других людей. В моих силах его остановить. Я должна была давно это сделать.

Кажется, придётся с ним помириться. Попрошу проводника сделать мне чай, выпью (чтобы попытаться забыть вкус крови и успокоиться) и пойду мириться.

Ох, Создатель, ну почему я всегда должна мириться со всеми первой?

СРОЧНО! В ПЕРВОЕ ОТДЕЛЕНИЕ г. НОВЫЙ БЕЛГРАД

Клара Остерман замечена на вокзале Ярополка Змееборца. Предположительно села на поезд в Новый Белград. Отправлено сообщение в пункт прибытия.

Начальник вокзала Ярополка Змееборца

А. А. Быков

Кому: Клара Остерман

Куда: Великолесье, деревня Заречье или округа

От кого: Алексей Оленев

Откуда: Новый Белград, ул. Снежная, д. 15

Дорогая моя почти боевая подруга Клара,

меня беспокоит, что вы не отвечаете, а в газетах пишут всякие прежуткие пренеприятнейшие гадости о Великолесье, будто бы у вас там в деревнях снова кого-то убивают и режут. Конечно, подозреваю, что это является частью культурного кода данного региона, и с моей стороны, как фольклориста, вообще положено уважать традиции и обряды и вот это всё, но вот это всё кажется мне диким ужасом, поэтому я сопоставил ваше молчание и серию очередных убийств и начал всерьёз за вас переживать.

Прошу ответить хотя бы коротко: в добром ли вы здравии, хорошо ли кушаете, и не скушал ли кто случаем вас? Вообще советую действовать на опережение и скушать всех первой. Bon appétit, ma amie Clara.

Дурные у меня шутки, pardonnez-moi, это я новостей перечитал. Но после того, что случилось с Мишелем в этом вашем Великолесье, я всерьёз переживаю за вашу сохранность.

Кстати, до меня дошли слухи, что в Первом отделении заинтересовались делом графа Ферзена, но не могу сказать, насколько серьёзно. У него влиятельные друзья в правительстве.

Начитался я этих ваших историй о Великолесье и всерьёз задумался уйти из фольклористики. Отец давно хотел, чтобы я занялся юридическим правом. Хотя там своей нечисти хватает.

Но это я так, от волнений разболтался.

Настойчиво напоминаю об ответном письме,

Алексей Оленев.

ИЗ ДНЕВНИКА ДЕМИДА ДАВЫДОВА

10 лютня

Железная дорога от Златоборска до Нового Белграда – сплошной бурелом, болота и ночь. Даже сейчас днём, когда тусклое зимнее солнце выглядывает из-за туч, создаётся ощущение, что ночь на самом деле никогда по-настоящему не отступает. Сумеречная завеса висит за окном поезда, пока мы трясёмся на полу вагона. Мы сели в самый последний момент, когда билетов уже не было, но я удачно воспользовался удостоверением, а доктор Шелли – своим кошельком, и нас пустили в последний вагон, правда, просто в тамбур.

Для Сестры Марины нашли место в одном из купе, но она отказалась и осталась с нами.

Может, я додумываю, но всех нас будто преследует незримое, неуловимое ощущение чужого присутствия.

Казалось бы, поезд полон людей. В нашем вагоне едут средние буржуа: купцы, чиновники, торговцы – те, у кого есть деньги и какие-то основы манер, лоска и блеска, что можно купить за деньги, но стоит содрать с них дорогие новые костюмы, шубы и золотые часы, распустить их галстуки и платки, забрать кольца, портмоне и папки – очень пухлые папки, набитые важными бумагами и документами, которые будто заставляют только сильнее раздувать щёки – и не останется ничего напускного, выученного и чуждого. Останется лишь истина. А истина у этих новоиспечённых богачей одна, и её легко смахнуть движением руки.

Они тоже ощущали это. Неосознанно. Как дикие звери ощущают опасность, так и люди начинают нервничать и злиться, горячиться и скандалить, когда приближается смерть.

Мы то и дело слышали ругань и ворчание. Люди волновались, скандалили и шумели. Кто-то напился. Кто-то истерично смеялся. Младенец в соседнем купе не переставал рыдать всю дорогу. Вот уже вторые сутки. Проводники, обязанные следить за порядком в поездке, уже не скрывали обеспокоенности и, пробегая мимо, смотрели ошалевшими глазами.

И чем ближе мы подъезжали к столице, тем острее это ощущалось.

Под конец второго дня, когда оставалась ещё одна ночь в пути, мы ощущали себя уже настолько уставшими и измождёнными, что решили побаловать себя и поужинать в вагоне-ресторане.

Сестра Марина сначала противилась, видимо, это как-то не согласуется с правилами её монастыря, но в итоге присоединилась к нам. Это профессор её уговорил.

– Милочка, – сказал он, отчего Сестру перекосило, словно беса от слова Создателя, – вы заслуживаете горячий ужин и тёплое кресло. Вы и без того мучаетесь с нами в общем вагоне. Зачем излишние страдания?

– Я монахиня, – напомнила она, точно мы могли забыть.

Дело не только в серой рясе и узорах на рукавах и капюшоне. Сестра никогда не теряет сосредоточенного отстранённого хладнокровия. Прямая, как жердь, вся в сером с золотым, она никогда не улыбается, только сердито поджимает губы и, сцепив пальцы, прижимает золотой сол к груди. Порой её губы едва шевелятся, повторяя слова молитвы.

– Монахини ведь не круглый год проводят в кельях. Они тоже едят суп, спят на тёплых кроватях и греются у печей, – рассудил Афанасьев. – А мы тут будем мёрзнуть до самого Белграда. Идёмте. Нам нужен горячий ужин, чтобы не заболеть.

Я не верил, что Сестра поддастся его уговорам, но она неожиданно сдалась. Холод, видать, пронял даже её стойкую натуру.

Так мы нашей странной компанией оказались за столиком у окна, за которым в серых зимних сумерках пролетал заснеженный лес.

Только оказавшись в вагоне-ресторане я осознал, насколько на самом деле промёрз. Суп и пирог с мясом и грибами быстро исправили это дело. Когда мы уже допивали чай, тревога и вовсе стала постепенно проходить.

Афанасьев, щуря глаза, поглядывал на нас всех с хитрым видом.

– Отпускает? – спросил он.

– Что? – спросил я.

– Беспокойство, – пояснил он. – Всегда по возвращении в столицу становится не по себе, вы не замечали?

Я пожал плечами, доедая пирог. Надо признать, несмотря на крайне скудную кухню в поезде, пирог у них весьма неплох.

Да и атмосфера веселее, чем в тамбуре. Стаканы звенят, пассажиры смеются, даже пианист есть. Играет он, правда, что-то крайне меланхоличное. Может, это аппетиту способствует, не знаю. В последний раз был в ресторане на прошлогодние Святые дни и то лишь потому, что Усладин пригласил.

Хороший был человек Усладин всё же. Да, ворчливый и дотошный. Сколько я объяснительных из-за него написал по любому поводу? И за брань оправдывался, и за опоздания просил прощения, и за мордобой превышение служебных обязанностей. Так он меня своими объяснительными достал, что зубы скрипели, а всё же работать с ним было пусть не легко, но зато результативно. Да и на Волкова он, так или иначе, имел влияние. Теперь этот усатый боров окончательно погубит всё отделение, когда ему некому станет противостоять.

Итак, мы заговорили о беспокойстве по возвращении в Новый Белград.

– Никогда не была там раньше, – мрачно произнесла Сестра Марина, собирая крошки со своей тарелки. Меня от этой привычки воротит, хотя сам порой готов тарелку вылизывать. Когда, конечно, на неё вообще есть что положить. – Мне и вправду… нехорошо. Не люблю большие города, скопления людей. Отвыкла за годы в монастыре.

– Дело не в этом, – улыбнулся Афанасьев. – Дело в Проклятом городе.

– Проклятый город? – переспросил Шелли. – Проклятый это…

– Злой. Испорченный. Обречённый. Плохой, – объяснил Афанасьев. – Но в данном конкретном случае можно объяснить и совсем прямым переводом. Город, на который наложено заклятие.

– Ваши сказки, – не выдержал я.

– Это вовсе не сказки, – возразил Афанасьев почти оскорблённо. – Это вполне себе история. Святая Злата умерла как раз в городе, который стоял когда-то на месте Белграда.

– Ниенсканс, – вспомнил Шелли. – Древняя скренорская крепость. Вы её отобрать.

– Во-первых, не отобрали, а честно получили по договору о заключении мира, – поправил я.

– Во-вторых, – добавила Марина, – Ниенсканс появился уже многим после. Скренорская крепость долго не простояла, все там погибли, – поправила Марина, голодно оглядывая стол. Я подозвал официанта и попросил принести ещё пирога. Профессор, к счастью, заплатил.

– Их убить ратиславцы? – с подозрением спросил Шелли.

Мы все трое, как представители Ратиславии, искренне оскорбились.

– Да что у вас вечно во всём ратиславцы виноваты, мой дорогой друг? – спросил с нескрываемой печалью Афанасьев. – Никого мы в этом Ниенскансе не убивали. Сдались нам эти ниенскансцы. Наши князья в это время другим были заняты, друг друга резали, землю делили. Они бы до Ниенсканса и не дошли.

– Потому что не смогли бы запомнить его название, – хмыкнул я.

– Людей в Ниенскансе погубили духи Нави, – мрачно произнесла Сестра Марина с такой интонацией, будто духи Нави-Прави-Хренави вот-вот появятся в вагоне-ресторане.

Нет, пусть появляются, но только не когда я наконец-то ем, да ещё и бесплатно.

Мне нравится, как Афанасьев хорошо знает историю. Я и сам любил читать летописи, но господин Дроссельмеер, судя по всему, совершенно ничего не знал о Ратиславии кроме того, что ему там хорошо платят, а потому совсем не обучал меня ни нашей культуре, ни истории, ни литературе. Все знания я получил исключительно благодаря отцу, который много занимался с нами. Ну, может, ещё немного запомнил после Военного Императорского училища. Профессор истории там, увы, давно впал в маразм и только порой рассказывал, будто много веков назад Ратиславию пытались захватить людоящеры, но наши славные предки их победили. Экзамены, к счастью, хоть сдавать не пришлось. Прямо перед выпуском профессор умер, и руководство просто проставило всему курсу высший бал.

– Сама-то крепость, которая осталась от Ниенсканса, до сих пор стоит. Ну, то, что от неё сохранилось, – продолжил Афанасьев. – Там сейчас располагается лечебница для душевнобольных. Ну а скренорцев тут, конечно, давно нет. Духи невзлюбили их, потому что земля там проклятая. Так что поселенцы постепенно сами все сбежали, и долго территория считалась ничьей, хотя Скренор официально признавал её своей. В итоге мы забрали её себе, как верно отметил Демид Иванович, по итогам мирных переговоров. А прежде, задолго до скренорцев, там жили рдзенцы. В летописях нигде не упоминается название их города.

– И Злата его сожгла, – вспомнил я.

Пианист, точно подыграв, в этот миг взял такую трагичную ноту, что даже меня пробрало.

– Ох, – Сестра осенила себя священным знамением, видимо, посчитав это за знак свыше.

– Ваша местная святая, – выгнул бровь Шелли, – сожгла целый город?

– Рдзенский, – поправили мы втроём.

– А-а, – с издёвкой произнёс доктор. – Это всё менять. Если они рдзенцы. Вы же, ратиславцы, не любить рдзенец?

– Древняя рдзенско-ратиславская забава, – хмыкая в усы, сказал Афанасьев. – Наши народы вечно воевали за землю и власть, так что ненавидеть друг друга стало своего рода традицией. И в одной из этих войн княгиня Злата, которой посвящён культ Сумеречных Сестёр, пошла войной на Рдзению, желая отомстить за убитого мужа. И, оказавшись в окружении, она использовала чудовищные чары и сожгла целый город.

– С люди? – уточнил Шелли.

– Конечно, с людьми, – пожал плечами Афанасьев. – Ох, благодарю, любезнейший, – он отодвинул в сторону пустую тарелку, чтобы подошедший официант поставил новое блюдо. – У вас такие вкусные пироги. Мы всей компанией оценили.

Оценили мы настолько, что тут же расхватали все куски и почти сразу попросили добавки. Всё так же, на мою удачу, за счёт Афанасьева. Любопытно, сколько платят преподавателям Императорского Университета? Я вроде как состою на государственной службе, считай, в Первом отделении. Отвечаю за безопасность не то что столицы, но уже почти всего государства, а жру по большим праздникам.

– Как же сжигать город без людей, – с аппетитом жуя пирог, рассуждал Афанасьев, потешаясь над Шелли. – Без людей совсем не то будет. Так или иначе, но да, с тех пор земля там считается проклятой. А потом мы, ратиславцы, решили построить там столицу. В Новом Белграде привыкаешь жить в этом бешеном высасывающем ритме и перестаёшь обращать внимание, что город тебя медленно убивает. Так и есть. Он проклят. Нет ни одного другого города во всей Ратиславии, где столько бы грабили и убивали, как у нас.

Если бы не работа, я бы игнорировал прессу, но там часто мелькают любопытные детали, которые помогают оставаться в курсе дел в столице, а порой даже находить нужные в расследовании зацепки. Так что я видел много чуши на тему «проклятого города». Газетчики всё готовы объяснить мистикой.

Отец многодетного семейства впал в буйство и порубил топором свою жену и пятерых детишек? Так это потому, что он у себя в погребе откопал какие-то проклятые украшения, а вовсе не потому, что продал их, пропил все деньги и словил белую горячку.

Юная красивая гимназистка повесилась прямо в парке около гимназии? Это её дух Белой господицы заколдовал, а вовсе не милые стервы-однокурсницы, сживавшие со свету на протяжении нескольких лет учёбы, довели до черты.

Так что при всём уважении к Афанасьеву, но это уже слишком. В общем, я не выдержал.

– Это всё газетчики, – пытаясь точно извиниться за суеверный тон нашего разговора, сказал я. – В основном они освещают новости столицы, поэтому и кажется, что только там убивают, грабят и скандалят. На самом деле везде одно и то же, просто процент заселения столицы, ясное дело, куда плотнее, чем в провинции.

– Дело не только в этом, – хмыкнул довольный Афанасьев, который, очевидно, только и ждал часа, чтобы это сказать. – Просто земля и вправду там проклята. Златой.

Сестре это явно не понравилось.

– Святая Злата, – начала она с дрожащим от возмущения голосом, – не проклинала рдзенскую крепость. Это Создатель ответил на её молитвы и наказал их за грехи.

– Это так учат в вашем монастыре? – уточнил Афанасьев.

Марина сдержанно кивнула.

– Потому что так и было.

– То есть никакой роли ведьмовство Златы не сыграло? – ехидно улыбнулся профессор.

Скосив глаза, Сестра молча откусила ещё кусок пирога и предпочла долго и тщательно жевать его, избегая ответа.

– Так вот, – торжествуя, продолжил Афанасьев, – судя по различным источникам, Злата не просто сожгла рдзенскую крепость с помощью заклинания. Она уничтожила один из источников Золотой силы, потому что после пожара на протяжении долгих лет на ближайшей территории стало невозможно жить. Многие историки упоминают духов и чудовищ, которые развелись там в огромном количестве.

– Духов и чудовищ? – хмыкнул я и тут же об этом пожалел. – Скажите, что верите ещё в людоящеров и Ложу Подгорных Хранителей.

На этот раз Шелли превзошёл самого себя в познании ратиславского языка, потому что неверно услышал каждое слово:

– Ложить под гору хоронить?

Мы втроём не сдержали смех, за что пришлось тут же извиняться перед доктором.

– Простите, уважаемый, – усы Афанасьева аж зашевелились, как две огромные волосатые гусеницы, так он дёргал губами, пытаясь сдержать рвущийся наружу хохот. – Это так, наша местная байка.

– Бабка?

– Легенда, – пояснил я и перешёл на брюфоморский. – Некоторые люди в Ратиславии, причём в основном из числа более просвещённых, верят в дикие вещи. Якобы Ратиславию когда-то в стародавние времена пытались захватить людоящеры, а государством, как и всем миром, правит не император, а некая тайная Ложа Подгорных Хранителей, организованная лойтурцами. Такие теории легко ложатся на всеобщую неприязнь к лойтурцам.

Шелли переглянулся с Афанасьевым настолько серьёзно, что мне стало даже обидно. Над сумасшедшими, что верят в Ложу, столько шуток, что можно бесконечно перечислять. Больше только про ратиславцев и людоящеров.

– Вы продолжаете испытывать какой-либо скептицизм по этому поводу? – лукаво спросил Афанасьев. Вид у господина профессора ну чисто бесовской, когда он с таким превосходством улыбается в свои усы.

– Ладно, вопрос закрыт. Хотите сказать, в те времена популяция монстров была и вправду… большой? Допустим. Куда они в таком случае все исчезли?

– Вымерли. Как и любой животный вид, который лишается своего источника пропитания, духи Нави постепенно перестали существовать. Понимаете ли… доктор, – обратился он к Шелли, – можно ли вас попросить ещё раз показать карту?

Свою папку доктор старается нигде не оставлять и почти всегда держит при себе. Я видел, как он даже подкладывает её под голову.

Мы отодвинули в стороны тарелки, расчищая место для карты.

– Вот, прошу, – Афанасьев провёл рукой над картой, указывая на точки, которыми была помечена местность. – Самые известные источники. Уверен, существуют и не исследованные, скрытые или просто мало изученные в тех регионах, куда не ступает человечество, но в основном на протяжении всей истории источники Золотой силы играли важную роль в войнах, политических конфликтах и борьбе за власть. Один из самых первых находился в Совине, первой столице Рдзении. Тогда же там сформировался крепкий политический центр с чародеями во главе.

– Всю жизнь считал, что это сказки, – покачал я головой, всё ещё не в силах свыкнуться с тем, насколько изменилась картина всего мира.

– Вовсе не сказки. Чародеи в Совине имели прямой доступ к источнику и пользовались этим в полную силу. Пока, – протянул Афанасьев последнее слово, переведя палец на Марину, – на карте действий не появилось новое лицо.

– Святая Злата. – Сумеречная Сестра снова осенила себя священным знамением.

– Княгиня Злата, – согласился профессор. – Она как раз была ведьмой из Великого леса, то есть представителем другого источника Золотой силы. Судя по всему, к тому времени источник в Совине был уже практически исчерпан. В общем, в результате долгой череды революций, дворцовых переворотов и войн, рдзенский источник оказался полностью уничтожен, что повлекло за собой многолетний кризис вокруг рдзенской столицы. Жизнь для обычных людей там, точно так же, как и в Проклятом городе, стала совершенно невозможна. Духи Нави, которые в обычное время подпитываются силой источника, стали нападать на людей, уничтожать целые деревни и города.

– И как это решили?

– Никак. Просто постепенно духи, лишённые источника жизни и подвергавшиеся постоянному истреблению со стороны людей, вымерли.

– И то же самое произошло в Ниенскансе, – догадался я.

– Похожий процесс, – согласился Афанасьев. – Как вы, надеюсь, поняли, целостность источника Золотой силы влияет и в общем на благосостояние территории, на которой он находится. А земля, лишённая подпитки, постепенно умирает, и всё это негативно влияет на человека.

– Но ведь обычные люди не носят в себе Золотую силу…

– Каждый человек, – Афанасьев обвёл нас пальцем, как указкой (видимо, преподавательская привычка), – если верить всем древним религиям, является носителем Золотого огня. И наша жизнь зависит от сохранности этого пламени. Света, я бы сказал. Думаю, Сестра не даст нам соврать, ведь даже летоисчисление мы ведём от Золотого рассвета, года, когда человечеству явилось знание об этой силе. И если изучать, например, веру бидьярцев в Змеиных богов или обычаи данийцев с Островов Дракона, то везде прослеживается одна и та же закономерность: каждый человек на земле, как и каждое животное, дух и божество – всё есть создание Золотого огня и его носитель. Кто в большей степени, как духи и божества, что состоят из неё целиком, кто в меньшей, как человек. В Великолесье даже сохранилась такая поговорка, что ведьма стоит одной ногой в Яви, другой в Нави.

– Ты ведьму в могилу хоть по пояс зарой, тебя сглазить сможет глаз её злой, – вспомнил я слова детской песенки, которую мы часто пели вместо считалочки.

– Да-да, – обрадовался профессор.

– Итак, – подытожил я, – вы хотите сказать, что Новый Белград построили на месте уничтоженного Золотого источника.

– Именно.

– И поэтому у нас такой высокий процент убийств и суицидов?

– Проживание на данной территории явно негативно сказывается на эмоционально-психологическом состоянии населения, – серьёзно произнёс Афанасьев.

– То есть все эти мрази, подонки, сволочи и твари, которых я ловлю, убивают, насилуют, грабят и мучают невинных людей вовсе не потому, что они сволочи и твари, а потому что древняя золотая магическая водичка на них дурно повлияла?

Улыбка с румяного лица профессора моментально стёрлась, и он посмотрел на меня с осуждением.

– Ну что вы за человек, Демид Иванович? – произнёс он.

– Честный. И наученный горьким опытом, – сказал я, пожимая плечами. – Уж извините, я слишком много видел людей, чтобы оправдывать их преступления. А то вас послушаешь, и получается, что никто не виноват.

– Всё они виноваты, – печально вздохнул Афанасьев. – Тут вы правы, конечно. Уничтоженный источник или нет, но ответственности с людей он не снимает. Но, безусловно, в тех регионах, где источники разрушены, люди более склонны к… так скажем, проявлениям негативных своих качеств. Люди, конечно, всегда остаются людьми со своими недостатками, но, возможно, при других обстоятельствах они бы прожили куда более порядочную жизнь. Вы же знаете, в Новом Белграде невероятно высокий процент суицидов. Точно так же и в Совине. В Долине Богов в Бидьяре, где якобы когда-то Змеиные боги обрели своё могущество, вообще нет жизни. Это мёртвая пустыня. Там даже рептилии больше не водятся. А в Долине, между прочим, находился один из древнейших и самых больших источников Золотой силы.

Афанасьев поднял на нас взгляд и неожиданно засмущался.

– Простите. Представляю, как вам надоела моя лекция. Я заладил: «Золотая сила», «источник» и всё такое, но вам нужно это понять, чтобы в дальнейшем разобраться в происходящем. Хотя всё настолько запутано, что, если честно, я и сам уже едва понимаю, что происходит.

– Ладно, – согласился я. – Но всё же, какое это всё имеет отношение к нашему делу?

– Самое прямое. Доктор Остерман и граф Ферзен много лет пытались добраться до источника в Великом лесу. Они использовали те его ресурсы, которые могли получить. В местных реках достаточно остаточного эффекта, а само население весьма чувствительно к проявлениям Золотой силы и обладает, судя по всему, большей… концентрацией, чем обычные люди. Если так можно сказать. И на основе этих знаний доктор Остерман и создал всех тех монстров, что теперь гуляют на свободе.

– И один из них – Клара Остерман, – заключил я.

– Мне бы очень не хотелось так говорить о несчастной девочке.

То, насколько судьба Клары беспокоит Афанасьева, видно невооружённым глазом. Вроде бы они мало знакомы, но девица чем-то успела затронуть сердце профессора, раз он так ей проникся.

– Но вы сами подозреваете, что Клара подвержена какой-то мутации и представляет опасность для людей, – настойчиво напомнил я.

– Клара Остерман, – встрял доктор Шелли, – очевидно есть результат опыт свой отец. Она… девиантна, а любая девиантность есть опасность для норма. Вопрос, насколько.

– Ладно, но какое отношение это всё имеет к тому, что вы хотите показать нам в столице?

– Подождать и увидеть, – коварно улыбнулся Шелли. – Подождать и увидеть сами, детектив, – он оглянулся на Марину и добавил: – и Сестра.

Когда сейчас ходил в соседний вагон в уборную (в нашей засор. Просто невыносимая вонь поднялась), мне показалось, что я видел Клару Остерман.

Клянусь, её дурацкие локоны, но одежда чужая. Пытался найти её в купе, но после жалоб на домогательство от какой-то истерички, проводник в этом вагоне пригрозил мне, что высадит.

Попозже, когда все заснут, вернусь и осмотрю ещё раз.

Двери большинства купе были закрыты, и в вагоне стоял такой шум, и ещё это несмолкаемое чух-чух и стук колёс. Даже если она там, до утра не найти.

На перроне ей от меня не уйти.

10 лютня

Утром первым протолкался на перрон, бегал как оголтелый туда-сюда, но Клару так и не нашёл. Она точно сквозь землю провались.

Нарвался на смотрителя станции, когда принял одну девицу за Клару, всего-то схватил за локоть, а её мамаша тут же подняла визг. Слава Создателю, Афанасьев заболтал смотрителю зубы. Не удивлюсь, если пигалица проскользнула мимо, пока меня отвлекали.

Ещё и Шелли докопался.

– Вы кого смотреть? – до трясучки противным голосом спросил он, поправляя свои очочки.

– Клару Остерман.

– Она здесь? – удивился он. – На этот поезд?

– Мне показалось, я её видел.

Пока доктор стоял и прохлаждался, я всё крутился по сторонам, пытаясь разглядеть в толпе знакомое лицо.

– В монастыре вам тоже показалась Клара Остерман.

– Ага.

– Вы везде видеть Клара Остерман? – усмехнулся он. – Это какая-то мания? Болезнь?

– И как же называется такая болезнь, доктор?

– Любовь.

Клянусь, он сказал это только чтобы посмотреть на моё перекошенное лицо.

Честное слово, если бы не вовремя подоспевший Афанасьев, я бы сломал очки Шелли.

Мы расстались на вокзале. Афанасьев забрал всех к себе домой, я ушел в отделение. Договорились встретиться вечером в доме профессора.

Скорее Новый Белград уйдёт под землю, чем в Первом отделении перестанут воровать. Забежал на работу, отчитался перед начальством, попросил отгул, подписал кучу бумаг, настрочил стопку объяснительных, а в итоге что? Правильно! Жалование так и не получил. Деньги, понимаете ли, будут на следующей неделе. Надеюсь, Волков со своим Салтыковом подавятся. Сами-то сволочи уже распухли. Что-то непохоже, чтобы им задерживали выплаты, как всем остальным служащим.

Оказывается!!! ещё позавчера в отделение пришло сообщение, что К. Остерман видели на железнодорожной станции в Златоборске. Послали ли сегодня отряд для задержания Остерман? Хрена лысого.

Слов нет. Едва сдержался. Сами бы пошли после такого к семье Усладина и объясняли, почему его потенциальная убийца расхаживает по городу, а Первое отделение сидит в кабинетах.

Попросил хотя бы выплатить его семье помощь для проведения похорон. Волков попросил меня сообщить его жене о случившемся. Не представляю, как смотреть бедняжке в глаза.

Хотел сбежать со службы пораньше и хотя бы привести себя в порядок (вид у меня такой же свежий, как у привезённых с утра в морг утопленников. Видел, как их грузили, пока курил на заднем дворе), но Волков и тут придрался, потащил на совещание. Пришлось ещё раз пересказывать уже всему отделу всё, что произошло в Курганово. О мистике умолчал. В прошлом году Лиходеев из Розыска тоже утверждал, что людей в районе Болотного тащат под воду утопцы и обращают в русалок, так его до сих пор принудительно лечат в Ниенсканской.

Мы просидели половину дня в кабинете, пока я объяснял, что газеты не врут и в Великолесье десятками гибнут люди. Десятками! А эти трутни из Первого отделения даже не прислали никого сегодня на станцию за Кларой.

Попросил хотя бы развесить листовки о розыске Ферзена и Остермана-старшего, но и в этом отказали. Волков объяснил, что нельзя без весомых доказательств обвинять таких уважаемых людей. Нехорошо выйдет, «если что».

Десятки погибших! Люди дохнут, как мухи, а Волков переживает за репутационные потери. Твари бессовестные.

Домой меня так и не отпустили. Отправил Афанасьеву посыльного с запиской, чтобы раньше позднего вечера не ждал.

В отделение ещё несколько дней назад пришло сообщение со Златоборской станции, что там видели Клару Остерман. Значит, я всё же не ошибся? Это была она?

Остался всё же не зря.

Пусть весь день и занимался бумагомаранием, зато после обеда наконец-то, пусть и случайно, получил зацепку. Меня посадили в один кабинет к Котову и Дериглазову, наш с Усладиным кабинет теперь под описью. Все документы на проверку. Судя по всему, мне дела не передадут. Как бы и Остермана не забрали.

Места у Котова с Дериглазовым мало, к тому же там жуткий бардак, даже на полу всё завалено. Так что я весь день, скрючившись, как запятая, сидел у подоконника и строчил.

А к вечеру, когда я уже считал минуты, чтобы бежать домой, Котов вернулся с перекура, размахивая листком бумаги.

– Поздравляю, Дериглазов, дело графа Кельха раскрыто! – Он плюхнул этот листок на стол перед коллегой. – Вришей в папку.

Дериглазов настолько медлительный, точно в любой момент может умереть. Вот и записку он подносил к глазам со скоростью улитки.

– Кельх? – протянул он. Создатель, не удивительно, что Котов пьёт. Я бы не просыхал, если бы сидел целыми днями в одной комнате с Дериглазовым. – Он же мёртв.

– Уже нет. Статус пропавшего без вести отменён. Нашёлся наш Кельх.

Мне было настолько уже скучно писать, что я обрадовался поводу отвлечься.

– Что, висяк вдруг ожил? – поинтересовался я, если честно, не особо собираясь вникать в суть дела. Просто ради поддержания разговора.

– Ожил и побежал, – хлопнул в ладоши Котов, хлюпая носом. – Мы его год искали, уже мёртвым объявили, а он взял и нашёлся.

– Где?

– У себя в особняке на Чайном острове.

Я не выдержал и захохотал.

– А вы раньше его там не искали?

– Обижаешь, Демид Иванович, – иронично улыбнулся Котов. – Особняк уже весь кверху дном перерыли. Ни-че-го. Собственно, может, этот граф и ещё раньше пропал. Он одинокий человек. Совсем. Его соседи сообщили, что якобы давно не видно никого, а потом какой-то бродяга разбил окно, забрался внутрь, обчистил несколько комнат. Собственно, так и выяснили, что хозяина давно не видно, слуги все распущены. Ну мы походили, поспрашивали знакомых… выяснилось, они все его давно не видели. Это ещё в прошлом году было.

– И что, никто из друзей и знакомых не забил тревогу, когда этот Кельх пропал? – не поверил я. – Раз он живёт на Чайном острове, значит, особняк там ого-го. Люди его круга не вылезают с балов и званых ужинов. Неужели никого не насторожило, что один из них просто испарился?

– Дело в том, что в основном, кхм, друзья Кельха – юные девицы. А юные девицы, когда их ухажёр пропадает, ощущают себя оскорблёнными и брошенными. Им уязвлённая гордость не позволяла не то что заявление в розыск написать, но даже к Кельху в особняк заглянуть и спросить, не помер ли он часом.

– Женщины. Вот так помрёшь, а они даже труп твой не найдут, потому что обиделись и не хотят тебя видеть.

– Женщины, – грустно вздохнул Дериглазов. Не знаю, что он вздыхает. Ни разу его с девушкой не видел. Может, поэтому и вздыхает.

– В общем, сегодня Кельх объявился. Его соседи сообщили, что с утра в особняке шум и гам. Они подумали, снова грабят, подняли тревогу. Наши ребята приехали, и выяснилось, что это Кельх вернулся домой.

– Это где же он был? – спросил я.

– Да леший его знает, – отмахнулся Котов, усаживаясь за свой стол.

И разговор бы сошёл на нет. Скорее всего, я бы успел уйти домой, потому уже начал собираться, но Дериглазов после долгих поисков нужной папки по делу Кельха, потом ещё некоторое время молча сидел и листал документы, пока наконец-то удивлённо, но крайне медлительно, точно засыпая, произнёс:

– Деми-ид Ива-а-анович, – позвал он, – а это вы дело Ферзена взяли?

– Я.

Дериглазов держал перед собой принесённую Котовым записку и переводил взгляд с неё на папку, лежавшую на столе, и обратно.

– Так что? – не выдержал я.

– А он тут.

– Где?

– В деле, – он, точно не доверяя собственным глазам, поднял папку другой рукой. – Кельх уезжал к нему в гости.

Меня точно ужалили. Подскочив к столу Дериглазова, выхватил папку, пролистал.

Искать Кельха начали спустя месяц после его отъезда из столицы. Своему юристу он всё же сообщил, что едет по делам в Курганово. Но в Великолесье Кельх якобы так и не попал. Граф Ферзен в ответном письме Первому отделению заявил, что с господином В. Н. Кельхом незнаком, в гости его не звал и никогда не встречал.

И всё. На этом дело закрыли, а Кельха объявили пропавшим без вести. Ни проверок, ничего. Ферзен сказал, что ничего не было, значит, ничего не было.

Я застыл посреди кабинета с папкой по делу Кельха, перечитывая письмо графа несколько раз.

– И вы просто поверили Ферзену на слово? – спросил я, отказываясь признавать, что моим коллегам настолько плевать на собственную работу.

– Ну это уважаемый человек, – пожал плечами Котов. – Хороший знакомый нашего Волкова.

В общем, мы повздорили. Пришлось опять объяснительную записку писать. И Котов, конечно же, даже выговор не получил, зато меня опять отчихвостили.

Я не выдержал, схватил объявление о розыске и пошёл к Волкову в кабинет. Он уже собирался уходить и мне не обрадовался.

– Дмитрий Фёдорович, – говорю, размахивая объявлением прямо перед его лицом, – разрешите вызвать на допрос этого товарища.

Волков уже убирал вещи в портфель, поэтому на объявление взглянул мельком, без излишнего внимания.

– Это ещё зачем?

– Пропавший без вести в Курганово нашёлся. Хочу узнать, что ему известно о графе Ферзене.

– Раз нашёлся, значит, граф ни при чём.

– А вам не кажется подозрительным, что нашёлся он сразу после исчезновения самого графа?

Но Волкову ничего подозрительным не кажется. Ему всё нормально.

– Давыдов, – он посмотрел на меня таким раздражённым взглядом своих заплывших от лени глаз, что мне сразу стало ясно, что будет потом, – тебе что, больше всех нужно?

– Мне нужно моё жалованье. Заработанное. Вот я и работаю.

– А жалованье ты получил?

– Нет, и вы прекрасно об этом знаете. Салтыков опять задерживает выплату…

– Вот и отдыхай тогда, Давыдов, – и Волков потянулся ко мне своей короткой ручонкой, чтобы похлопать по плечу. – Отдыхай. Ты вернулся из рабочей поездки, в которой погибли все твои товарищи. Ты от переживаний, смотрю, места себе не находишь. Отдыхай.

– Дмитрий Фёдорович, – вкрадчиво произнёс я, – а вы же знаете графа Ферзена?

– Очень поверхностно, – избегая прямого взгляда, сказал этот жук. – Графа все знают. Очень влиятельный человек был. Жаль, жаль, что такое случилось.

– Был?

– Так… Его императорское высочество велел разжаловать Ферзена, всего лишить, всё забрать в пользу государства и прочее, и прочее. Пока, конечно, не выяснится обратное.

Вот такие дела.

Ладно, почти добрался до дома Афанасьева. Потом допишу.

Поговорить с Кельхом!

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА

Начальнику Десятого отделения Ратиславской империи г. Нового Белграда

Арсению Антоновичу Кошко,

От сыскаря Первого сыскного отдела г. Нового Белграда

Давыдова Демида Ивановича

Я, Д. И. Давыдов, нахамил старшему бухгалтеру А. О. Салтыкову, получив отказ о выплате месячного жалования, хотя срок выплат был ещё 1-го. числа прошлого месяца, и задержка выплаты происходит уже немалая. Отрицаю свою вину и требую призвать к ответственности А. О. Салтыкова, который не выполняет свои прямые обязанности. А жрать мы, сотрудники сыска, вообще должны? Или нам голодными преступников ловить? Да мне легче обокрасть кого-нибудь и отсидеть срок за это, чем дождаться собственного заработанного жалования.

Свою вину признаю и обязуюсь исправить своё поведение в будущем.

Д. И. Давыдов

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА

Начальнику Десятого отделения Ратиславской империи г. Нового Белграда

Арсению Антоновичу Кошко,

От сыскаря Первого сыскного отдела

Давыдова Демида Ивановича г. Нового Белграда

Я, Давыдов Д. И., в ходе беседы с коллегой М. И. Котовым использовал бранную речь по причине тяжелых рабочих условий и большого эмоционального напряжения.

В своём поведении раскаиваюсь и считаю его неподобающим для представителя государственных служб. Впредь обязуюсь вести себя сдержаннее.

Давыдов Д. И.

ИЗ ДНЕВНИКА КЛАРЫ ОСТЕРМАН

Я только успела задремать сидя (Тео предупредил, чтобы я не ложилась спать), как меня уже разбудили. Мы вышли раньше, не доезжая до центральной станции, отчего я до сих испытываю глубокое разочарование. Столько читала про грандиозную статую Ярополка Змееборца, который поднимает меч и щит, защищаясь от летучего дракона, подвешенного прямо над путями на стальных тросах.

Мы же вышли за одну станцию до конечной, в каком-то безлюдном пригороде, который обозначался на станционном знаке как «Приют Гутрун». Ещё только начало светать, было душно, и над заснеженными полями поднимался серый слепой туман.

Поезд потонул в облаке, оставив за собой только чёрную полосу дыма, и скоро даже грохот колёс заглох. Мы с Тео остались посреди безлюдной деревянной станции, и даже смотритель, встретивший поезд, сразу же скрылся в своей сторожке.

– А где приют? – спросила я, оглядывая пустынную местность.

Деревянная платформа совсем одиноко стоит посреди заснеженного поля, где растут лишь редкие лысые деревца, едва различимые в таком густом тумане, как в это утро.

– Приют? – удивился Тео.

Я указала на знак, висевший на станции.

– Приют Гутрун.

– А, это. Название деревни поблизости. Но мы туда не поедем. Дождёмся экипаж. В принципе, он уже должен быть на месте. Я сообщил телеграммой, во сколько мы приедем.

Деревни от станции не видно, только высокий холм, возвышающийся в стороне одиноким перстом.

– Приют Гутрун, – повторила я.

– Здесь похоронена какая-то ратиславская княгиня со всеми своими детьми, – Тео указал в сторону единственного холма. – Вроде как это их курган.

Из Курганово я приехала к кургану Гутрун. Помню её по истории Ратиславской империи. Она была регентом при старшем сыне, но до вступления на престол мальчик не дожил. Его вместе со всеми братьями и сёстрами убил дядя, желавший получить власть. Вячеслав Окаянный. Гутрун тоже погибла, защищая своих детей.

Когда прочитала о них в детстве, долго плакала, и Маруся меня успокаивала, что всё это случилось давно и, может быть, даже не случалось вовсе, а я почему-то думала о своей маме, о том, что она тоже погибла, подарив мне свою жизнь.

Она оказалась первой, кого я убила. Я уже при рождении стала чудовищем. Уже при рождении я искупалась в чужой крови.

Все эти мысли обрушились на меня, когда, наконец, раздался цокот копыт, и из тумана выехали сани.

– Наконец-то, Ганс, – воскликнул Тео, и, стоило саням остановиться у лестницы с перрона, закинул саквояж в сани и помог мне залезть.

– Долго до Нового Белграда?

– Успеешь вздремнуть.

Тео велел извозчику трогаться, и стоило лошадям сойти с места, меня откинуло на спинку саней.

Оглянувшись, я долго ещё смотрела назад, пока и занесённый снегом курган, и крохотную станцию не скрыл туман.

Иронично, что слово «курган» будто преследует меня. Вита сказала, я лишь наполовину жива, а на другую мертва. Даже родилась я сразу в могиле, в Курганово. Насколько противоестественно, насколько неправильно поступил мой отец, удержав силой на этом свете?

Как говорят ратиславцы: ведьма стоит одной ногой в Яви, другой в Нави.

Но я даже не ведьма. Чудовище.

В общем, заснуть я так и не смогла. И не только потому, что трясло и поднялся мерзкий промозглый ветер, который пришёл с Северного пролива, но в первую очередь потому, что меня преследовали тяжёлые мысли.

И, пока мимо проносились унылые серые пейзажи Белградской природы (а я всегда считала, что у нас в Великолесье однообразно. Нет! У нас и леса, и поля, и деревни, и холмы, и болота, и реки), ощущение одиночества, рока и предопределённости судьбы не оставляло меня. Если сейчас я покушала горячий суп, напилась чаю, выспалась и снова перекусила вкуснейшими литторскими пирожными, а потому и настроение моё исправилось, то в санях, глядя на бескрайние болота, окружающие столицу, я пришла к выводу, что жизнь на этом закончена.

Да-да, вот насколько я впала в уныние. В глазах стояли слёзы всю дорогу, и я бы обязательно расплакалась, если бы не холод и ветер, от которого ресницы замёрзли, и Тео смеялся, что я вся покрылась снежинками.

Но мне было вовсе не до смеха. Представляя грядущую встречу с отцом (теперь уверена, что она состоится), я думала, как, бросив ему в лицо обвинения и отрекаясь от родителя, зарежу себя прямо у него на глазах.

– Ты создал меня чудовищем, но я отказываюсь им быть, – скажу я, прежде чем клинок пронзит моё сердце.

Ох, до чего же я склонна драматизировать на голодный желудок. Теперь, покушав и отдохнув, размышляю, что в целом не всё так плохо. Прямо сейчас попробовала забрать силу из огня в камине, и у меня получилось! Значит, смогу контролировать свои ужасные срывы и больше не причиню никому зла. Нужно только прилежнее учиться управлять своим проклятием.

Да, мне не смыть крови со своих рук, не оправдаться перед Создателем, но я всё же могу… хотя бы остановить отца.

Так вот, по дороге до Белграда я уже представляла, как Мишель узнает о моей гибели и поймёт, кого потерял, но потом мы въехали в город.

Ох, Создатель, да как можно оставить такую красоту ради избушки в Великом лесу?! Мишель просто crétin, раз променял это чудесное прекрасное место на бурелом и свору волков.

Правда, влюбилась в Белград я не зразу. Становится не по себе, когда проезжаешь окраины (признаюсь, они сначала произвели настолько отталкивающее впечатление, что захотелось немедленно развернуться и уехать прочь).

Тео, заметив мой недовольный вид, сжал ладонь.

– Подожди, – улыбнулся он. – Скоро переедем Щуров мост.

– Щуров?

– Якобы когда-то очень давно здесь существовал древний змей, который обитал в реках в округе, пока его не убил Ярополк Белгородский.

Сани трясло по брусчатке так, что у меня зубы стучали. Уж сколько отец сетовал на ратиславские просёлочные дороги, но на них хотя бы не так подбрасывает, как в городе. Но Белгород стоит посреди болотного края, и, как мне объяснил Тео, реки то и дело выходят из берегов, а от дождей землю сразу размывает, так что, если бы не брусчатка и высокие мостовые, столица давно утонула бы в грязи.

Всё это ужасно давит серой унылой безысходностью, но потом переезжаешь Щуров мост, где позолоченная чешуя огромной статуи змея, чей хвост обвивает перила на протяжении всей длины, сверкает так же ярко, как доспех императора Ярополка, который стоит, замахнувшись копьём.

А дальше! Ох, я едва сдерживалась, чтобы не сидеть с открытым ртом, как совсем провинциальная дурочка. Но ни одно виденное мною прежде изображение столицы не сравнится с её красотой.

От Щурова моста дорога идёт по широкой аллее Софии Белоокой. Сейчас, когда закончились Святые дни, посреди аллеи до сих пор стоят длинные ряды торговых ларьков, и всё украшено гирляндами, что остались после праздников. А в каналах прямо под мостом дети и взрослые катаются на коньках!

А ещё омнибусы! Сколько читала о них, но в нашей Великолесской глуши даже не надеялась увидеть. А тут сразу несколько проехало, пока мы пересекали Софийский остров, и один даже был двухэтажный.

– Вот бы покататься на таком, – вырвалось у меня. – Тео, мы же сможем покататься?

– Это транспорт для бедняков, – выгнул он правую бровь. – Там тесно и грязно.

– Но так интересно. Больше, чем на омнибусе, я бы хотела покататься только на констанце. Даже не верится, что люди научились летать. Не представляю, как они заставляют этот огромный корабль отрываться от земли. Он же такой тяжёлый. Вы же слышали о констанцах?

– Больше вам скажу, моя дорогая Клара, – к нему вернулся игривый тон, который, как я опасалась, навсегда между нами утерян, и я так обрадовалась этому, что моментально подхватила, – я даже видел один своими собственными глазами. Но, увы, ни разу не летал.

– Мой дорогой барон, – повторяя его улыбку и жесты, я придвинулась чуть ближе, – может, однажды, нам вдвоём посчастливится полетать на нём?

– Будем надеяться, моя дорогая баронесса. Кстати, – он откинулся на спинку и разом переменился в лице, – я не хотел бы афишировать своё возвращение в Белград. Для всех нас будет безопаснее, если я назовусь другим именем.

– Каким же?

На губах Тео играла лукавая улыбка.

– Граф Владислав Николаевич Кельх. Именно так звали моего дорогого друга, которого замучил ваш отец в своих пыточных.

– Но я не понимаю…

Сани в этот момент переехали очередной мост, украшенный русалками с посеребрёнными хвостами, которые держали в руках мечи. Читала, русалок этих привезли из Твердова в качестве военного трофея. Когда-то они стояли на въезде в королевский замок и означали неприступность рдзенской столицы. Столицу, правда, рдзенцы отстояли, но толку от государства, в котором всего один крупный город? Остальные земли по итогам договора вошли в состав Ратиславской империи.

Отвлекшись на высокие здания (никогда прежде не видела домов в четыре и больше этажей), я ненадолго отвлеклась от нашего разговора, и Тео поспешил рассказать мне об этом районе.

– А это Чайный остров. Ярополк Белгородский именно здесь любил пить чай и тут же велел построить свой первый охотничий домик, пока шла стройка дворца. После пожаловал землю в округе своему ближайшему окружению, поэтому с тех пор на Чайном острове стоят особняки самых богатых людей столицы. И, соответственно, империи.

– А где ваш дом?

– Здесь, – лицо Тео выражало чистое торжество.

– Так вы богач?! – поразилась я. – То есть, конечно, вы барон, но иностранец и приезжий. Когда вы…

– Я граф Владислав Николаевич Кельх, – напомнил Тео.

– Я не понимаю.

– Понимаете ли, Клара, в Новом Белграде мало кому известна моя внешность, поэтому если я назовусь именем своего пропавшего друга и сделаю из своего возвращения в столицу шумиху, это точно привлечёт внимание нужных людей.

– Каких же именно людей?

– Тех, что опасаются возвращения Владислава Кельха. Вашего отца, графа Ферзена и всех, кто с ним связан. Тогда они сами найдут нас.

– И как вы собираетесь вызвать шумиху? – нахмурилась я.

В понимании людей в Великолесье шумиха – это когда по деревне бегает толпа чудовищ, вырвавшихся из лаборатории моего отца. И даже на это местные стараются закрывать глаза и делать вид, что ничего не случилось.

– Так, как это принято в знатном обществе: дам бал в честь своего возвращения.

– Но как сможете выдать себя за Кельха, если он настолько богат и, соответственно, влиятелен, что живёт на Чайном острове?

– О, это не так уж сложно. Я приглашу всех самых влиятельных людей столицы на бал-маскарад, где каждый гость будет, – он прикрыл нижнюю часть лица воротом своего чёрного плаща так, что осталось видно только глаза, – носить маску. Легче всего спрятаться в толпе, особенно в толпе людей, где никто не желает быть узнанным.

Мне многое остаётся непонятным, но это, наверное, от количества событий и новостей, которые обрушились на меня.

А стоило принять идею о бале-маскараде, как мы, наконец, добрались до особняка Кельха. И насколько же это прекрасный дом! Пусть я выросла в самой богатой усадьбе Ратиславии, но Курганово графа Ферзена ни в какое сравнение не идёт со столичными убранствами.

Лепнина, каменные статуи, ореховые панели, витражи, перекрытые стеклянные галереи и виноградная лоза на каменной стене особняка, построенного под средневековый лойтурский замок. Как жаль, что хозяин дома уже, скорее всего, мёртв, и я не могу выразить ему свой восторг.

Я опасалась, что слуги Кельха не впустят нас или будут задавать вопросы, но всё опять пошло не так, как мною ожидалось. Кучер, который встретил нас в Приюте Гутрун, достал ключ и передал Тео.

Тот открыл тяжёлую дубовую дверь с изображениями рычащих львов сам, пропуская меня в совершенно, казалось бы, покинутый пустой дом.

– Здесь что же, никто не живёт?

– Только граф Владислав Николаевич Кельх, – лукаво произнёс Тео, пока кучер заносил мой саквояж в просторный холл с длинной висячей люстрой с десятком подсвечников.

Особняк и вправду оказался совершенно безлюдным. За ним, пока хозяин отсутствовал, никто не следил и не ухаживал. В огромных холлах и залах скопилась пыль, и шаги мои, пока я медленно ступала из одной комнаты в другую, громко разносились по этому прекрасному дворцу. И в переливах света из окон, в клубах поднявшейся пыли и силуэтах, накрытых белыми простынями столами, стульями и креслами, мне виделись призраки бывших хозяев.

Они мне виделись, но не явились. Потому что, если честно, создаётся ощущение, что в доме никто очень давно не жил.

Усадьба графа Ферзена построена всего пару десятилетий назад, но он уже заполнил её семейными реликвиями своих лойтурских предков, завесил портретами родителей и прадедов, даже его собственное изображение имеется. Настасью Васильевну пару лет назад тоже нарисовал один крепостной мастер. Граф разрешил повесить картину в спальню своей любовницы.

Но здесь – ничего. Пейзажи литторской природы, старинные лойтурские гобелены с диковинными волшебными существами, бюсты известных мыслителей и крохотные фрески с эпизодами мировой истории, статуя Святой Лаодики, что усмиряет чудовище, спасая от него любимое дитя. Всё это очень тонкая, красивая и дорогая работа, но у меня создаётся ощущение, будто я брожу по музею, где никто никогда не жил. Как печально, что после смерти Кельха его дом будто потерял душу.

Это прекрасный в своём мрачном очаровании особняк. Даже теперь – неубранный и запустелый, он поражает и завораживает. Все эти каменные духи, подсматривающие за тобой с потолка, и огромные, в человеческий рост камины в каждом зале, и зеркала в тяжёлых рамах, и зеркала совсем маленькие, спрятанные в разных углах так, что они ловят солнечных зайчиков и случайные отражения, создавая иллюзию чужого присутствия. Но… у дома будто нет прошлого.

И я начинаю придумывать всякие глупости. Не хочу такое думать, знаю, что это неправильно, и я опять зря себя мучаю, но не могу иначе.

Надо найти хотя бы один портрет графа Владислава Николаевича Кельха, потому что… ох, какая же я дурочка. Но надо всё же его найти, чтобы убедиться, чтобы саму себя успокоить.

Год ещё только наступил, а столицу накрыла череда пугающих событий.

Не успели затихнуть слухи о крушении констанца, как жители Белграда начали замечать на крышах странное рогатое существо. Оно появляется по ночам, ловко перепрыгивает со здания на здание, цепляясь за выступы и трубы, и, судя по свидетельствам очевидцев, обладает длинной шерстью, копытами и красными горящими глазами.

Кто это? Дух Старого Белграда? Призрак? Или дикий зверь, сбежавший из уехавшего в прошлом месяце передвижного цирка?

Пока что жалоб о нападении со стороны существа не поступало, но долго ли это продержится?

Первое и Десятое отделения отказались заводить дело. В ответ на наш запрос Десятое отделение вовсе промолчало, а начальник Первого Д. Ф. Волков ответил, что в Святые дни жители столицы слишком увлекаются горячительными напитками и каждый год к ним в разгар зимних праздников поступает целая волна заявлений о встрече с нечистой силой.

Впрочем, Первое отделение так же списало на алкоголь и массовые галлюцинации и взрыв в прошлом месяце.

Источник звука до сих пор не найден, хотя некоторые утверждают, будто видели в небе горящий констанц.

Однако военный министр князь Сумароков утверждает, что это никак невозможно. Прибытие первого констанца ожидается только на этой седмице.

Но что тогда горело в небе над Белградом?

Не может ли быть, что князь, который продвигает идею массовой закупки констанцей для военного флота, просто скрывает правду? Летающие аппараты уже показали себя опасными. Точно неизвестно, сколько сгорело или упало во время экспериментальных полётов, но с момента введения в эксплуатацию первых констанцей в Лойтурском королевстве в прошлом году, уже два потерпели крушение.

Так почему бы князю Сумарокову не молчать о появлении чудовищ точно так же, как он молчит о сгоревшем констанце?

Э. Дэникен

ИЗ ДНЕВНИКА ДЕМИДА ДАВЫДОВА

Газету показал мне Афанасьев, стоило зайти к нему в дом. Профессор живёт в уютной большой квартире на Малой Софийской.

Но не в газете дело. Точнее, далеко не только в ней.

Встретил меня профессор. Было уже поздно, когда я наконец-то добрался до него.

– Демид Иванович, ваше пальто, – он суетился вокруг, ухаживая за гостем, но почему-то не спешил пропускать в следующие комнаты. – Сначала прочтите вот это, – попросил он, протягивая газету.

В коридоре было темно, и Афанасьев подкрутил рожок газовой лампы, чтобы я смог прочитать статью. Я покосился на название и выгнул бровь, одновременно подмечая доносившиеся из-за приоткрытой двери в соседнюю комнату голоса. Один принадлежал доктору Шелли, второй – Сумеречной Сестре, а вот третий оказался совсем незнаком.

– «Туманы Белграда» – самая сомнительная из всех столичных газетёнок, – подметил я. – Большей ерунды я в жизни не читал.

– Но вы её читали?

– Служебные обязанности, – пояснил я. – Там часто освещают события, которые остальные издания игнорируют. Например, в прошлом году массово исчезали бездомные. Солидных журналистов не волнуют беды нищих, а «Туманы» тут же придумали легенду, будто это призраки Белградских болот забирают людей. Ну а я настоял, чтобы в Первом отделении завели дело. Собственно, сам его веду.

Афанасьев мягко улыбнулся, понимающе кивая.

– Вряд ли это сделали призраки, – согласился он.

– Совсем не призраки, – подтвердил я. – Парочку пропавших мы потом нашли в городской канализации. Ни рыбы, ни призраки не умеют зашивать раны как настоящие хирурги.

– Хм… что с ними случилось?

– Пока не знаю. Дело до сих пор остаётся нераскрытым.

Афанасьев снова закивал и напомнил мне про газету.

– Прочитайте всё же, – попросил он.

Прочитал, едва сдерживая смех.

– Ну, что сказать? Взрыв я тоже слышал. Весь Белград его слышал. Даже те, кто был вусмерть пьян, сразу тогда протрезвели.

– Вот и я слышал. Но так уж вышло, что в те выходные я как раз ездил по болотам к юго-западу. Возвращался из Великолесья, когда решил заглянуть в знакомую деревню, где проживает одна чудесная старушка. Столько она сказок знает…

По моему взгляду, видимо, было понятно, что я думаю о затянувшемся вступлении профессора, потому что он вскинул руки в примиряющем жесте.

– Пожалуйста, Демид Иванович, подождите немного. Сейчас будет интересно.

– Да я давно уже жду, когда будет интересно.

– Так вот, – продолжил Афанасьев с воодушевлением, – живёт эта чудесная старушка-сказительница на болотах в почти вымершей деревушке. А я возвращался как раз из поездки в Курганово, где не нашёл своего дорогого ученика, зато повстречал удивительную девушку Клару Остерман, чья судьба оказалась столь загадочна. И, подъезжая в поезде к Белграду, я задумался, не навестить ли мне сказительницу и расспросить, что она знает о вештицах, русалках и упырях и прочем, и прочем. В общем, всё что касается сказок о людях, чья человеческая природа претерпела изменения. Поэтому я вышел из поезда в Приюте Гутрун. Поезд туда прибывает очень рано утром, когда в деревне все спят, и я остался дожидаться, когда проснётся кто из местных, чтобы нанять его доехать в соседнюю деревню…

– И?! – не выдержал я.

Признаю, это было грубо. Могу ещё одну объяснительную написать. Но на голодный желудок (я не ел весь день) невозможно долго слушать такие рассуждения, а профессор в силу своей профессии, кажется, вообще не умеет говорить кратко.

– И, стоя на перроне, я увидел в небе горящий констанц, – неожиданно закончил Афанасьев.

– Вот тут наконец-то стало интересно, – даже голос мой захрипел.

– Взяв лошадь и сани, я поехал туда один. Местные, испугавшись звука взрыва, отказались выезжать из деревни, приняв это за дурной знак. Мне же повезло: крушение летательного аппарата произошло так рано утром, что других свидетелей просто не было. Ну и в лесу недалеко от места крушения я обнаружил доктора Шелли.

– Доктора Шелли?! – не поверил я.

– И его… подопечного, – обтекаемо добавил Афанасьев и вдруг сделался наигранно весёлым. – А вот теперь, Демид Иванович, пройдёмте ко всем в гостиную.

И, размашисто разведя руками, он приобнял меня слегка за одно плечо и подвёл к дверям. Голоса за ними сразу затихли.

– Господа и господица, Демид Иванович пришёл, – громко сказал он по-брюфоморски, толкая створку.

И я увидел перед собой рогатого синекожего огромного козла.

– Твою мать, – вырвалось у меня.

А козёл стоял посреди гостиной, держа в одной руке фужер с игристым вином, а в другой бутерброд с ветчиной. Он был одет в серый костюм, оттенявший его странную нечеловеческую кожу, постукивал ногой в ботинке по паркету и недовольно дёргал длинным кожистым, как у крысы, хвостом.

– Говорите, пожалуйста, по-брюфоморски. Господин Дзив не понимает по-ратиславски.

– Твою мать, – послушно повторил я по-брюфоморски.

А козёл разразился громогласным смехом.

Надо признать, козлиных черт в нём всё же не так много, как могло показаться на первый взгляд. Ну да, есть большие завивающиеся рога, хвост (совсем не козлиный), синяя кожа и резкие, непривычные черты лица, но он куда больше человек, чем мне показалось изначально.

– Вы впервые встречаете данийца? – догадался Шелли.

– Видел парочку…

Слава Создателю, я вовремя додумался замолчать. Не стоит рассказывать, что всех данийцев я видел только в Белградском музее редкостей, да и те были созданы пьяными мастерами из подвала.

– Видимо, никогда так близко, – улыбнулся, оголяя белые, вполне человеческие зубы Дзив. – Приятно познакомиться, господин Давыдов.

И он, поставив бокал на столик, пожал мне руку.

– Простите мою реакцию, – извинился я. – В наших краях редко…

– Не стоит, – успокоил меня Дзив. – Всё лучше, чем Сестра Марина. Она попыталась меня убить.

– Я приняла его за беса, – процедила Сестра на ратиславском, очевидно, заслышав своё имя.

Монахиня, сжавшись в углу дивана, сидела, стараясь вовсе лишний раз не смотреть на данийца. Видимо, это как-то противоречило её религиозным убеждениям.

– Что она говорит? – спросил Дзив, забирая бокал со стола и делая глоток.

Но я лишь помотал головой, растерянно заглядывая в газету, которую всё ещё держал в руках.

– Значит, это вы пугаете горожан? – догадался я.

Дзив ещё шире заулыбался.

– Видели, как меня изобразили? – захихикал он, и в смехе проскользнуло и вправду нечто козлиное. – Просто жуткое чудище. К тому же без штанов.

– А констанц, получается, всё же и вправду разбился, – нахмурился я. – То есть вы были на том летательном аппарате, который потерпел крушение.

– По вине кое-кого, – язвительно произнёс Шелли, оглядываясь на Дзива.

– Мне надоело влачить своё рабское существование, – пожал тот плечами. – И я посчитал, что в диких условиях ратиславских лесов мне будет легче выжить. Я слышал, здесь обитают не люди, а чудовища. Учитывая, что брюфоморцы и лойтурцы называют чудовищами и мой народ, я надеялся, что местные выглядят похоже и я смогу среди них затеряться.

– Для лойтурцев мы, ратиславцы, и вправду чудовища, – признал я, – но, видимо, не совсем в том же смысле, что вы. Мы всё ещё люди.

Дзив усмехнулся:

– Увы-увы. Но это я узнал уже, когда обрушил этот проклятый констанц.

Я окончательно запутался в их разговоре, и тогда Шелли показал мне свои записи. То, что не показывал прежде.

Оказывается, доктор давно занимается изучением данийцев и их способностью управлять Золотой силой. И так уже вышло, что пару лет назад на него вышло лойтурское правительство, которое нашло способ поднимать летательные аппараты в небо. Их воздушные корабли стоят огромных денег и немыслимо дороги в обслуживании. Они потребляют уйму топлива, но для себя лойтурцы нашли способ снизить расходы.

– Понимаете ли, Демид Иванович, – Дзив, узнав моё имя и отчество, почему-то так его полюбил, что теперь постоянно повторяет. – Для всех остальных лойтурцы продают дорогую сложную машину, обещая главенство в небе. Сейчас и Ратиславия, и Литтора, и Брюфомор торопятся первыми закупить констанцы, чтобы иметь преимущество в небе. Пусть констанцев всего несколько десятков на весь мир, но государства уже предчувствуют, что с их помощью будут вестись следующие войны.

– Проблема в том, что такие войны не только уничтожат многие страны, – хмыкнул Шелли, – но и разорят казну других государств.

– Тем временем сами лойтурцы нашли более дешёвое… топливо, – едко произнёс, кривя в болезненной усмешке губы, Дзив. – Рабов. Данийских рабов, если быть точнее.

– Я не понимаю, – в который раз повторил я.

– Констанцы способны летать или с помощью газа или… с помощью Золотой силы, – пояснил Афанасьев. – А данийцы – прирождённые чародеи. Поэтому лойтурцы закупают данийских рабов и заставляют их работать на износ. Да, это очень удешевляет и упрощает полёты, но данийцы быстро гибнут на этой работе, потому что вынуждены отдавать все свои силы.

Шелли поднялся с дивана, чтобы взять бутерброд со стола, но, прежде чем откусить, пояснил:

– И для этого компании «Констанц и ко», которая занимается продажей летательных аппаратов, нужны специалисты по Золотой силе. Так как я являюсь специалистом по данийцам, меня попросили проследить за Дзивом во время полёта.

– И вы проследили? – с сарказмом спросил я.

– О, да, – злорадно улыбнулся Шелли. – Я проследил за ним так хорошо, что после ужасного кораблекрушения из всего экипажа выжили только мы двое. Вот насколько хорошо я за ним проследил.

Шелли сел обратно и откусил от бутерброда. Тут уже я не выдержал.

– Извините, господа и… Сестра, – я протиснулся на диван между Шелли и Мариной, – но я умираю с голоду. Не ел весь день.

– Ох, что же вы сразу не сказали, Демид Иванович? – взмахнул руками Афанасьев. – Сейчас, сейчас всё будет.

И профессор выбежал из гостиной.

Мы устроились все за маленьким журнальным столиком на диване. Афанасьев принёс варёной картошки и котлеток, пояснив, что из-за Дзива ему пришлось отпустить домохозяйку в отпуск, чтобы не привлекать внимания.

Дзив с удивительной для ходячего козла любезностью налил мне игристого вина, Сестра нарезала новые бутерброды, и мы все вместе поужинали, обсуждая дела.

Думать сразу получилось лучше, хотя в основном хотелось только восхищаться горячей едой и холодным вином.

– Значит, вы, доктор Шелли, помогли Дзиву сбежать из рабства?

– Честно скажу, я привык изучать данийцев мёртвыми на своём рабочем столе.

Дзив скривился от этих слов и молча допил бокал.

– Или живыми и свободными. Я доктор, Демид Иванович, моё дело – наука, поэтому я видел и делал многое, и привычен к разным явлениям. Но всё же то, как лойтурцы обращаются со своими рабами – это чудовищно. Они буквально выжимают из них все соки…

– Всю жизнь, – поправил Дзив, – вместе с Золотой силой. Чтобы их констанцы взлетели, мы буквально должны наизнанку себя вывернуть. Я бы не решился на побег, но за один рейс до Ратиславии передо мной сгорели два моих соплеменника. И, говоря «сгорели», я имею в виду буквально. Двигатели аппарата сожрали их.

– Я бы не решился ему помочь, – сказал Шелли, – но даже меня это отвратило. Оно того не стоит.

– Ладно, – согласился я, когда котлеты закончились и можно было уже чуть расслабиться, пожёвывая варёную картошку. – Причём тут Остерман? Вы говорили, я должен увидеть что-то в Белграде, прежде чем делать выводы?

Шелли вытер пальцы о салфетку и полез в свою любимую папку.

– А дело в “Констанц и ко”, которая выпускает аппараты и в которой до недавнего времени работал я. Понимаете ли, – перебирая бумаги, он заговорил чуть невнятнее, вжимая подбородок в шею, – граф Август фон Костанц много лет назад с большим скандалом уволил некого Густава Остермана, когда того обвинили в экспериментах над людьми.

– Так-так, – потёр я руки, почувствовав, что запахло жареным. Афанасьев как раз принёс ещё котлет, так что это я подразумеваю не только новости.

– Остерман сбежал из страны, после чего фон Констанц быстро закрыл старую компанию и зарегистрировал существующую и поныне “Констанц и ко”, но наработки, очевидно, они используют старые, просто на этот раз осторожнее.

– То есть этот ваш Август фон Констанц просто подставил Остермана? – уточнил я.

– Подставил не совсем верное слово, – мягко поправил Афанасьев, расставляя на столе тарелки с десертом.

Сестра Марина, не будучи способной принять участие в беседе из-за незнания брюфоморского, ушла на кухню заваривать чай. Вернулась она с рассыпчатым печеньем и лимонным пирогом.

Клянусь, у меня такого хорошего дня не было много лет. Буду перечитывать этот дневник в особо голодные годы.

– Констанц, очевидно, и нанял Остермана для этих исследований, но, когда они попались, просто свалил на него всю вину, – пояснил Шелли. – Остерман сбежал из страны, а Констанц продолжил заниматься всё тем же, но стал осторожнее.

– Но при чём тут Клара Остерман?

– Её отец изучал связь данийцев и Золотой силы. Очевидно, он просто научился создавать… своих данийцев.

– Ох, вот оно что…

– Понимаете, Демид Иванович, – произнёс Дзив, – не существует похожих данийцев в природе. Мой народ уникален тем, что каждого из нас Кровь богов…

– Кровь богов? – переспросил я.

– Так данийцы называют Золотую силу, – поспешил пояснить Афанасьев. – Они верят, будто источники – это дары богов, создавших землю.

Дзив кивнул.

– Она сделала нас особенными. У меня есть рога и хвост, у кого-то из моих сородичей – чешуя или светящиеся глаза. И способности наши к магии тоже варьируются в своём проявлении и могуществе.

Не проявляя никакой заинтересованности в котлетах, Шелли рылся в своей папке.

– И поэтому, – сказал он, – тяжело предугадать, как именно опыты доктора Остермана скажутся на обычном человеке. Подозреваю, он и сам не до конца контролирует этот процесс. То, что он спас свою дочь, но сделал из неё мутанта, это и вправду чудо, потому что в любой момент всё могло пойти не так и она превратилась бы в неразумную зверюшку.

Марина принесла чайник и начала разливать напиток по чашкам, когда Шелли расчистил стол и положил передо мной вырезку из старой лойтурской газеты.

– А вот это логотип старой компании Констанца, в которой работал Остерман. Сейчас они его изменили.

И все мы перевели взгляд на Сестру Марину. Она, заметив наше внимание, нахмурилась и глянула на стол.

– Это знак Охотников Холодной горы, – заметила она. – А почему он у вас, доктор? О чём вы вообще разговариваете?

– Есть кое-что, о чём я не сказал, – добавил Афанасьев. – Это ещё и символ так называемой Ложи Подгорных Хранителей.

– Да вашу ж мать! – воскликнул я по-ратиславски.

– Что-что вы сказали? – заинтересовался Дзив, перегибаясь через журнальный столик.

Пришлось перевести, он снова засмеялся.

– И как это всё связано?

– Вы же сыскарь, Демид Иванович, – сказал Афанасьев, выбирая кусок пирога побольше. – Вы и расследуйте. А вот вам, кстати, ещё газетка. Обдумать.

Сижу, думаю. Мало понимаю.

Завтра еду к Кельху на Чайный остров.

БУДУЩЕЕ УЖЕ НАСТУПИЛО!

Наступление нового 1227 года ознаменовано переходом в новую эпоху. В небе над Новым Белградом появились настоящие летающие корабли! И если вы, прочитав первое предложение, посчитали, что открыли какую-то научную фантастику, то не сомневайтесь: это не фантастика, а научное достижение всего человечества!

Констанцы, запущенные в позапрошлом году в производство в Лойтурии, названные в честь их производителя графа Августа фон Костанца, наконец-то добрались и до Нового Белграда. Первый рейс из Уршпрунга был успешно завершён прошлым вечером, а следом за ним прибыл и второй констанц, купленный графом Сумароковым.

В прошлых выпусках мы уже сообщали о полученных свидетельствах якобы крушения констанца где-то на Щижевом городище или вовсе к северо-западу от столицы на Щуровых болотах, но это, что очевидно, были ложные сообщения.

Торжественная встреча первых констанцей, прибывших прямым рейсом Уршпрунг – Новый Белград, состоялась минувшим вечером и прошла успешно! Все пассажиры и экипаж прибыли в целости и сохранности. И уже в конце месяца состоится отправление обратного рейса Новый Белград – Уршпрунг. В честь этого события Императорское Географическое Общество организует бал, который пройдёт во дворце князя Жукова.

Тем временем правительство сообщило о закупке ещё пяти констанцей для государственных и военных целей.

Князь Николай Сумароков, министр Военного министерства Ратиславской империи, уже купил один констанц за свой счёт, чтобы поддержать государство.

– Будущее за летательными аппаратами, и для такого великого государства, как наше, иметь свой воздушный флот – это не каприз и не привилегия, но необходимость. Я собираюсь на собственные средства купить один из констанцей, уже веду переговоры по этому делу. Судно будет мною передано в состав имперского флота. Призываю и других верных Отечеству граждан внести свой вклад в построение флота будущего и сделать пожертвование на констанцы.

В конце месяца на Масленицу князь обещает организовать благотворительный бал, на котором надеется собрать крупную сумму для второго констанца, а пока ведутся переговоры о закупках за счёт государственной казны.

Стоит ли это наших налогов? Хороший вопрос. Редакция «Белградской правды» считает, что только время докажет эффективность этого прогрессивного вида транспорта.

Ну а мы все – мечтатели, что давно грезили покорить небо, и скептики, сомневавшиеся в возможностях науки, – теперь только можем задаться вопросом, как скоро человечество полетит ещё выше, к звёздам?!

ИЗ ДНЕВНИКА КЛАРЫ ОСТЕРМАН

11 лютня

Рано утром, когда ещё только светало, я перебудила весь дом своим криком. В спальне прямо на изголовье кровати сидели в ряд крысы и, шевеля своими чёрными носами, наблюдали за мной. Ох, Создатель! А если бы они загрызли меня в сне?

Я разрыдалась, вылетела босиком в одной ночной рубашке в коридор. Тео, держа свечу в руке, выглянул из своей спальни. Он, кажется, вовсе не спал, но тут же проверил мою комнату.

– Это всего лишь крысы, Клара, – сказал он, поставив свечу на столик рядом с дверью.

Грызуны уже убежали, но я предпочла стоять босиком на холодном полу, чем вернуться в тёплую постель, рядом с которой только что пробегали эти разносчики чумы.

– Они… они наблюдали за мной! – я обвиняющим жестом указала на спальню.

Тео заглянул внутрь и вернулся, заверив, что крысы исчезли.

А мне сразу вспомнились жуткие тени и крысы, что появлялись в моей спальне в Курганово.

– Ты же был там, – смутно вспоминая странные тревожные кошмары, сказала я. – Разве ты не видел крыс?

– Крысы есть во всех домах. – Он скрестил руки на груди, облокотившись о притолоку двери. – И в этом, очевидно, тоже. В городах их всегда больше, чем в деревнях.

– В деревнях вообще-то больше полевых мышей, чем крыс.

– Но не в лабораториях, правда? – подмигнул с мрачным намёком Тео. – На крысах удобно экспериментировать, прежде чем пробовать что-то на людях. Не то чтобы у твоего отца был недостаток вторых, но всё же крысы размножаются куда быстрее людей…

– Ты хочешь сказать…

– Я говорю как есть. В подземельях под оранжереей держали много крыс. Мелкие твари постоянно пищали и не давали уснуть ни днём ни ночью, – он нахмурился от воспоминаний и уткнулся лбом в притолоку. – До сих пор иногда, когда закрываю глаза, чудятся их мерзкие голоса. Очевидно, многие из них смогли выжить во время пожара.

– Ох, Тео…

Я всё ною и ищу сочувствия, но даже не думаю, сколько всего он перенёс. Как это эгоистично с моей стороны.

Пытаясь утешить его, я подошла ближе, коснулась плеча.

– Тебе было… тяжело?

Он вдруг потянулся навстречу, прижал к себе, спрятав лицо в моих волосах. Губы его уткнулись мне в шею, отчего в памяти вспыхнул наш единственный поцелуй, и я нестерпимо захотела, чтобы он поцеловал меня ещё раз. Горячее дыхание обожгло, когда Тео зашептал:

– Целый год, Клара. Я провёл там целый год. Другие приходили и умирали в муках. Они горели в агонии и находили покой в смерти, а я не умирал, только агонизировал. День за днём. Ты напилась крови, когда испытала голод, а мне Остерман не давал ни капли. Ни уколов, ни крови, ничего. Порой он кидал мне еду. Обычную, человеческую.

По коже побежали мурашки, и я вцепилась пальцами в рубаху Тео. Сердце сжалось. Я была всё это время рядом, прямо над ним. Тео сидел взаперти в клетке лаборатории, а я радовалась жизни, гуляла в садах, спала в своей комнате, читала книги, веселилась, плакала и смеялась – я жила, пока он бесконечно долго умирал по вине моего отца. По воле моего отца.

– Мне так жаль, – прошептала я, не находя других слов.

Я стояла, не шелохнувшись, оцепенев. Холодная и сдержанная, но внутри всё ревело, переворачивалось, рождалось и умирало, и рука невольно потянулась к волосам Тео, коснулась их едва-едва.

Он оказался прав.

Я посчитала, что обожгусь однажды и больше не посмею приблизиться к огню. Но испытав тепло душевной близости, ощутив чужие объятия, один лишь единственный раз поцеловав мужчину, я жаждала больше.

И знаю теперь точно, что это нужно мне так же, как дышать, как есть и говорить, как мыслить. Быть может, огонь, что зарождается в моей собственной груди в такие моменты, куда необходимее, чем Золотое пламя, что я забираю из чужих душ.

Одно знаю точно: я уже не смогу стать прежней Кларой, которой было неизвестно одиночество. Той Кларе хватало компании книг и декораций садовых дорожек. Этой Кларе нужен весь мир.

И Тео открыл мне на это глаза. Так же как моя влюблённость в Мишеля позволила впервые испытать это странное смешение чувств.

– Все умирали, и я мечтал умереть вместе с ними, но не мог. Клара… Я так хотел умереть. Твой отец совершил много ошибок, ужасных, непоправимых ошибок. Но со мной он сработал отлично. Гениально! Или я тоже его ошибка? И ты тоже, Клара, его ошибка?

Сильные пальцы вдруг сжали мою шею, и он отстранил меня, заглядывая в глаза. Я робела перед бурей его чувств, утонула в ней безвозвратно и даже не пыталась выплыть.

– Потому что десятки умерли. Кто раньше, кто позже. А я выжил. И стал только сильнее. Когда вы ворвались в лабораторию и выпустили нас из клеток, я пытался найти Остермана, а нашёл тебя…

– Что?

– Я нашёл тогда тебя, Клара. В горящей оранжерее я схватил тебя, желая забрать себе и убить прямо на глазах Остермана. Да, я собирался убить тебя. Но не смог. Мне стало жаль маленькую невинную девочку, – тонкие пальцы коснулись моего подбородка, нежно провели по щеке, и я задрожала от нежности и страха, трепеща в его руках. – В тебе, Клара Остерман, я увидел не только дочь своего отца, но и чудовище, такое же уродливое и несчастное, как я сам. Как я мог убить кого-то столь похожего на себя?

Он обнял моё лицо ладонями, и я ожидала, что Тео снова меня поцелует. Я так надеялась на это, так желала. Но он лишь коснулся моего лба своим.

– Твой отец сделал из тебя такое же чудовище, как и из меня. Впрочем, мы все монстры, созданные своими родителями, разве нет? Дети алкоголиков спиваются, а дети эгоистов становятся жестокосердными и скупыми, что на деньги, что на чувства. И круг повторяется вновь, – накручивая прядь моих волос, произнёс он с задумчивой печалью.

– Какими были твои родители?

Отстранившись, Тео сделал шаг назад, а я невольно потянулась следом, утопая под волной леденящего разочарования. Пришлось прижаться спиной к противоположной притолоке двери, вцепиться в неё ногтями, чтобы удержать себя на месте. Создатель! Какие постыдные мысли меня одолевают. А Тео даже и не думал меня целовать, он помышлял совсем о другом. Долго и внимательно он рассматривал меня, точно решая, достаточно ли доверяет, чтобы честно ответить.

– Моя мать присасывалась к бутылке каждый раз, когда отец уходил в море. Она жаловалась, что ей одиноко. А нам, её детям, не было ли одиноко слушать её пьяные рыдания из соседней комнаты?

Тень от огонька свечи плясала по коридору, отбрасывая кривую страшную тень на прекрасное лицо Тео. Он улыбался. Зло и грустно. Или это была лишь игра теней?

– А отец? – тихо спросила я.

– Я же рассказывал, как он сбежал с корабля, пытаясь спасти собственную шкуру. Плевать он хотел, заразит нас или нет. Вот и всё что стоит знать о моём отце.

Мы замолчали. Ветер гулял по полу, и я поёжилась скорее по старой человеческой привычке, чем по необходимости. Холод стал почти безвреден для меня.

– Постарайся ещё немного поспать, Клара, – произнёс Тео, направляясь обратно в свою комнату. – И не бойся крыс. Те, что забегали в мою клетку, никогда не пытались напасть. Они… кажется, они принимали меня за одного из своих, только больше и сильнее. Наверное, звериный инстинкт заставлял их подчиниться.

– Но мы-то не звери, – едва слышно возразила я, но Тео разобрал мои слова.

– Мы все звери, Клара, просто кто-то хищник, а кто-то добыча.

Мне до сих пор не по себе от нашего разговора. Нужно постараться заснуть. Уже светает, а я лежу, пишу и постоянно прислушиваюсь к звукам, но пока только скрипит моё перо о бумагу.

Пишу позже, после обеда.

Только что лицом к лицу столкнулась с Давыдовым. Он приходил в наш дом, и я во всём созналась. Прямо так и сделала: честно, без всяких увиливаний. Ох, как меня трясёт от собственного приступа отчаянной смелости. Это случилось так:

Рано утром Тео ушёл. Подготовка особняка к маскараду требует невероятных усилий и труда, особенно в такое короткое время. А он почему-то не хочет ждать и торопится поскорее всё организовать, чтобы маскарад прошёл непременно в эти выходные.

Всех слуг, прежде работавших в особняке, Кельх перед отъездом распустил, точно наверняка знал, что не вернётся. Но Тео, несмотря на то, что он здесь не хозяин и вряд ли обладает теми же связями, чтобы в сжатые сроки найти подходящую прислугу, твёрдо уверен, что всё получится.

А я, оставшись совсем одна, не могла найти себе места.

Переживания, воспоминания о чудовищных последних днях заставляли меня точно дикого зверя метаться по особняку, а он в своей роскошной пугающей мрачности взирал на меня глазами десятков странных статуй и фресок, изображавших чудовищ, столь похожих на людей, но изуродованных крыльями или шерстью. И в каждом этом монстре, порождённом фантазией скульпторов, мне виделось собственное лицо.

Как и эти странные мифологические существа, я лишь напоминала человека, но им не являлась.

Но в отличие от них, застывших на веки в камне или дереве, я жива. И опасна для обычных людей.

Может, поэтому отец и бросил меня, потому что испугался собственного создание? Ах, как я жгуче, всепоглощающе ненавидела его в этот момент!

На кухне внизу трудилась кухарка, которую привели вчера в дом, и даже со второго этажа я ощущала золотой огонёк её жизни. Ох, как я испугалась, что нападу на девушку. И, подгоняемая страхом, поспешила в спальню Тео, где он оставил ларец с путэрой. Я собиралась подпитаться немного Золотой силой, чтобы заглушить голод и усмирить зверя внутри, но вместо этого нашла в вещах Тео письмо. Я не должна была этого делать, не должна была рыться. Но это случилось. Письмо, которого мне так не хватало, которое всё решило и всё изменило.

Дорогая моя Клара,

мне придётся тебя оставить пока что одну. Прости. Иначе не получится.

За мной и графом будет погоня. Не знаю, что случится дальше и насколько опасно оставаться рядом. Дальнейшая моя судьба неясна. Но тебя сыскари не должны тронуть. Ты всего лишь невинное дитя, невинная жертва чужих козней.

Пожалуйста, отправляйся как сможешь к нашим соседям Стрельцовам. Я заранее попросил твоего друга Николя позаботиться о тебе в случае моего исчезновения. Стрельцовы не оставят тебя в беде и всегда помогут.

На моём счету в банке (все подробности у Николя) достаточно денег, чтобы ты при желании или купила себе дом где-нибудь в округе, или вернулась в Уршпрунг к нашим родственникам.

Дорогая моя любимая дочка, я слишком редко говорил слова любви, но ты единственный и самый близкий мой человек.

К сожалению, я не смог стать для тебя достойным отцом. Но видит Создатель, я пытался.

Теперь, когда меня не станет рядом, боюсь, тебе придётся столкнуться с природой своей болезни. Как ты знаешь, Клара, ты родилась мёртвой. Совсем крошечная, красная и бездыханная, ты появилась на свет в ту же ночь, когда моя дорогая Хелен умерла. Мы долго ждали тебя, мечтали, представляя счастливое будущее нашей семьи, и вдруг в один миг всё разрушилось.

Спасти Хелен я оказался неспособен. Я, гений лойтурской медицины, как писали обо мне в газетах, не смог спасти жизнь собственной жены. Но для тебя… для тебя я нашёл средство.

К сожалению, ты узнала о моих исследованиях куда больше, чем я желал, но зато теперь, наверное, легче поймёшь, что я использовал Золотую силу для твоего спасения. Да, это изменило твою натуру, но я научился держать всё под контролем. Теперь, когда ты останешься одна, это может стать опасно.

Я знаю, что Стрельцовы имеют связь с Лесной Княжной. Она – могущественная ведьма и имеет доступ к источнику Золотой силы. Как бы мне ни было неприятно, но иного выхода не вижу. Клара, ты должна найти Лесную Княжну и попросить её научить управлять твоим даром. Овладев Золотой силой и научившись ей владеть, ты сможешь прожить долгую спокойную жизнь. Если бы я остался рядом, тебе бы и вовсе не пришлось столкнуться с этим. Но теперь, моя девочка, ты, к сожалению, должна справиться самостоятельно.

Нет, я не могу взять тебя с собой, прости и не держи зла. Это слишком опасно, а я не хочу рисковать жизнью единственной дочери. Сыскарям нужны только мы с графом.

Долгое время мы выполняли работу, которая была полезна государству, но так уж вышло, что когда неприятные детали её всплыли на поверхность и все узнали об экспериментах над людьми, мы прогневали государя и других влиятельных людей, которые не желают, чтобы об исследовании Золотой силы стало известно широкой публике.

Нам с графом ничего не остаётся кроме как попытаться вернуть их расположение, чтобы снова зажить как прежде. Для этого я должен выполнить… определённую услугу.

Надеюсь, у меня всё получится. Уверен, мы обязательно ещё встретимся.

С любовью,

твой папа.

Поверить не могу! У меня руки трясутся, пока пишу. Получается, папа не бросил меня. Он бежал не потому, что ему всё равно, а потому что не видел другого выхода.

Но почему Тео скрыл это?

Если только… если только он не желает, чтобы я так же сильно ненавидела его.

Я перечитала письмо раз десять, а всё никак не могла успокоиться и решить, как действовать дальше.

И вот, когда я сидела в кресле в гостиной (прошлым вечером слуга Тео по имени Ганс, который забрал нас из Приюта Гутрун, привёз дрова, помог растопить камин, закупил продуктов и привёл кухарку по имени Настя, которая со вчерашнего вечера исправно готовит нам горячую еду), в дверь постучали.

Глухой стук разнёсся по пустому холлу и докатился до гостиной, где я сидела с письмом отца. И так как кухня находится значительно дальше, а других людей в особняке не осталось, мне пришлось открыть.

Я ожидала, что это Тео вернулся забрать что-то из дома, поэтому бесстрашно распахнула дверь и столкнулась нос к носу с господином Бобром.

– Вы, – одновременно вырвалось у нас, и мы застыли, глядя друг другу в глаза.

И впервые я вдруг осознала, насколько он здоровый и сильный в сравнении со мной.

– Я должен вас арестовать, – вдруг очень сухо и спокойно заявил Давыдов.

– Я вам должна признаться, – вырвалось у меня.

Но мы оба не сдвинулись с места и продолжили стоять в нерешительности.

Из глубины дома послышались торопливые шаги, и из коридора выглянула Настя.

– Господица Клара, – позвала она, – я слышала стук. Ой…

По её “ой” сразу ясно, что она привыкла работать только на кухне и мало общается с господами.

– У нас гость, Настя, – пояснила я. – Сделаешь нам чай?

– Конечно, – она неловко присела в реверансе и поспешила обратно.

– Чай, – повторил задумчиво Давыдов.

– Чай, – эхом отозвалась я. – Настя на завтрак приготовила пирог с черникой. Будете?

– Черника? Зимой?

– Замороженная. В особняке хороший ледник.

Давыдов замялся на пороге, невольно, когда речь зашла об особняке, оглядывая массивную дубовую дверь с драконами и колонны парадной лестницы, увитые резными змеями. Судя по всему, он мало того что не собирался меня встретить, но и вправду подумывал арестовать, но, видимо, пирог послужил решающим аргументом, чтобы повременить с этим.

– От чая с пирогом отказаться не могу, – признался он с тяжёлым вздохом.

И вот спустя недолгое время мы сидели в полупустой Ореховой гостиной, в камине уютно потрескивали поленья, а Настя расставляла на маленьком столике тарелки и чашки. Сервиз в особняке из тонкого фарфора, сделанного в Императорской мастерской. У графа Ферзена в Курганово, безусловно, тоже есть их сервизы, даже не один. Пить чай из посуды, расписанной цветами рукой мастера – настоящее удовольствие. Даже спину невольно хочется держать прямее, а двигаться изящнее. Судя по всему, атмосфера повлияла даже на Давыдова, потому что он вёл себя крайне галантно.

Я налила нам чай, как настоящая хозяйка, разложила пирог по блюдцам, и, когда Настя ушла, мы некоторое время сидели в гробовой тишине, слышно стало только звон чашечек о блюдца.

Давыдов то и дело бросал на меня внимательный недоверчивый взгляд, а я старалась держаться прямо и спокойно.

– Вы хотели мне в чём-то признаться, – произнёс он, умяв первый кусок пирога.

– А вы хотели меня арестовать, – напомнила я.

– За нападение на городового на железнодорожной станции, – пояснил он, и я не сдержал нервного вздоха. Значит, об этом доложили. – Отрицать не будете?

– Не буду.

– И на постоялом дворе «За ореховым кустом» тоже вы? – продолжил Давыдов.

На меня обвалились такое усталое отчаяние вперемешку с облегчением, что отрицать вину я уже не видела смысла, напротив, даже обрадовалась, что наконец-то смогу с чистой совестью сдаться в руки закона, чтобы уже он решил мою судьбу. На короткое мгновение я почти поверила, что это лучший вариант из возможных, но как только допила первую чашку чая, поняла, насколько моё глупое признание всё сейчас испортит, и запаниковала. Особенно когда поняла, что обвиняют меня не только в преступлениях, которые я на самом деле совершила.

– Я.

– И в монастырь Сумеречных Сестёр вы привели чудовищ.

– Что?

– Значит, это не вы.

– Там был мой отец, – нахмурилась я. – Вы же его не нашли?

– До сих пор нет.

– И вы знаете, почему я всё это совершила? Почему… почему столько людей погибло.

Давыдов посмотрел на меня, выгибая бровь.

– Насколько мне объяснили знающие люди…

– Это кто же?

Ответ неожиданно разбил мне сердце.

– Профессор Фёдор Николаевич Афанасьев. Насколько мне известно, вы знакомы, – я кивнула, и Давыдов продолжил: – Он считает, что вы вампир… Клара?

Давыдов даже договорить не успел, а я оцепенела, выронив чашку. Она скатилась по пышному подолу моего платья на пол и только чудом не разбилась, потому что её успел подхватить Давыдов. К счастью, на дне оставалось всего несколько капель.

– Клара? – озабоченно заглядывая мне в глаза, позвал он. – Вы… вы же знакомы?

– Да, – кивнула я. Голос едва повиновался. В горле встал ком.

Не потому, что до сих пор не свыклась со своей сутью, не потому, что испугалась ареста, а оттого, что мучительная горечь совести обожгла изнутри. Я встречала Фёдора Николаевича всего раз, но состояла в переписке с ним, и он проявил себя как человек благородный, добрый и честный. И от одной только мысли, что в глазах всех хороших людей я теперь богопротивное чудовище, монстр из страшилок, мне стало омерзительно от самой себя.

Давыдов поставил чашку обратно на стол и осторожно коснулся моей ладони.

– Клара? – позвал он таким мягким обеспокоенным голосом, каким, наверное, говорит со своими сёстрами, когда те расстроены.

А ведь Давыдов тоже хороший человек. Грубый, упрямый, но он представитель закона, человек чести. Как он прямо и честно сказал, что собирается меня арестовать. Всю жизнь я считала себя такой же – правильной, доброй, настоящей. Но всё, совершенно всё обо мне оказалось ложью.

Я заглянула ему в глаза – они, оказывается, могут быть очень глубокими, тёплыми, полными сочувствия – и разрыдалась.

Ох, как же горько, как громко я рыдала. А Давыдов вдруг встал и осторожно, едва касаясь, приобнял меня.

– Клара, прошу вас, что такое? Вы же… вы… боитесь тюрьмы? Но… таков закон.

Но не в тюрьме дело, ох, нет, далеко не только в ней, хотя я и до ужаса боюсь туда попасть.

И я рассказала Давыдову всё. Наверное, отругай он меня, как это сделал Тео, призови к ответственности и попроси «вести себя как взрослая», я бы только хуже замкнулась в себе, может, даже попыталась прогнать его или, не дай Создатель, поступила так же, как с несчастным городовым.

– А он жив? Городовой? – сквозь всхлипы спросила я.

– Да. В городском госпитале, но жив. – И Давыдов вдруг погладил меня по ладоням.

От этой жеста сочувствия я расклеилась только хуже и, бесстыдно кинувшись ему на шею, рассказала всё как на духу. И о своём рождении, и об экспериментах отца, и о Тео, и о фарадалах, и даже о путэре.

– Понимаете, господин Бобров… – заглядывая ему в лицо, хлюпала я носом.

– Давыдов, – растерянно, но не придав тому особого значения, поправил он, и я смущённо покраснела. Как неловко получилось.

– Господин Давыдов, – поспешила исправиться я, – вы же понимаете, что, получается, отец искал именно путэру в монастыре?

Фарадальская святыня и война фарадалов с Сёстрами особенно заинтересовала его, поэтому мне пришлось взять себя в руки, выпить ещё чашку чая и, приведя себя в порядок, рассказать всё по порядку и со всеми подробностями. Один раз робко забежала Настя и предложила принести обед, потому что говорили мы долго. Давыдов распорядился накрыть на стол, и мы сели, поели горячие щи. Я говорила почти всё время, а Демид Иванович, попросив бумагу, перо и чернила, записывал.

– Это вы для протокола? – уточнила я.

– Именно что так, – подтвердил он.

На этот раз я не увиливала и рассказала всё прямо. Если бы только прежде знала, на что способна, всё закончилось бы ещё в Курганово. Но тогда я оказалась настолько напугана, что сама не понимала, что творила.

– Значит, ваш отец и этот, – Давыдов заглянул в записи, – Теодор Генрих Карнштейн стирали вам память? Как это возможно?

– Золотая сила имеет почти безграничный потенциал. Подождите…

Сбегав в спальню Тео, я забрала фарадальский ларец и показала его Давыдову.

– С помощью этого устройства мой отец смог бы использовать Золотую силу в любых целях. И я даже не представляю, насколько велики её возможности.

– Очень велики, – озабоченно проговорил Давыдов.

– Вам что-то известно?

– Кое-что… – размыто ответил он. – Хотелось бы понять, что ещё доктор Остерман и барон Карнштейн заставили вас забыть? Или вовсе помнить иначе?

Само предположение показалось настолько возмутительным и неправильным, что я сначала оскорбилась.

– Почему нет? – пожал плечами Давыдов. – Раз они уже вмешались в ваш разум, то почему не зайти дальше?

Так или иначе, но я поведала ему всё, в том числе о плане Тео найти моего отца. Это было беспечно и глупо с моей стороны, но, как ни странно, Давыдов вдруг отнёсся с пониманием.

Он долго думал (или просто хотел доесть суп и жаркое), а потом, наконец, поднялся из-за стола и даже отказался от ещё одной чашки чая.

– Что ж, господица Остерман, – произнёс он, выпрямившись как струна и одёргивая сюртук, – на этом разрешите распрощаться.

– Вы… а как же… – я растерялась, ведь уже представила, как меня выведут из особняка в кандалах. – Вы же обещали меня арестовать!

– И я обязательно арестую вас попозже, господица Клара, – пообещал Давыдов, почему-то улыбаясь. – Если вы того пожелаете.

– Очень даже пожелаю! – воскликнула я почти возмущённо. – То есть… я хотела сказать… зачем же вы вынудили меня во всём признаться, если не ради ареста?

Мне показалось, он едва сдерживал смех, но вряд ли сыскарь и вообще такой зануда, как господин Бобёр, мог найти что-то забавное в сложившейся ситуации.

– Послушайте, господица Остерман, – сказал он куда серьёзнее, – план наших действий такой. Пока что я опасаюсь нарушить ход дел и помешать вашему Карнштейну-Кельху, поэтому сначала сообщу начальству обо всём. Может, лучше с нашей стороны и вправду дождаться, когда ваш отец клюнет на удочку, раз Карнштейн так уверен, что клюнет. Поэтому я попрошу вас пока что затаиться и не мешать следствию.

– А что же Тео?

– Не говорите ему ничего. Даже о моём визите не рассказывайте. Пусть он действует так, как задумал.

Мне это показалось неправильным, но только на мгновение. Тео скрывал от меня письмо отца. Он вёл свою непонятную игру, и доверять ему целиком было опасно. Мои необдуманные действия уже принесли немало бед, поэтому я даже рада, что кто-то другой решил всё за меня.

– Так что, Клара, сидите тихо.

– Как мышка, – добавила я.

Давыдова передёрнуло.

– Давайте не о мышах и крысах, – попросил он. – А то тут… видел всякое. Но вот что. Давайте договоримся. Вы пока и вправду сидите тихо, не высовываете нос из особняка. Дождёмся бала. Я вас не брошу и помогу, если что. Но Карнштейн не должен знать о вмешательстве Первого отделения. Кухарка сможет держать рот на замке?

– Я поговорю с ней, – неуверенно пообещала я.

В таких случаях слугам принято делать небольшое денежное вознаграждение, но, вот беда, у меня совсем нет денег. Но я могу что-нибудь придумать. В особняке столько дорогого барахла.

– Отлично, – обрадовался Давыдов и крепко пожал мне руку на прощание.

Кажется, он смотрит на меня с некоторой осторожностью, как на опасное чудовище. Впрочем… могу его понять.

Мне кажется, в особняке водятся мыши. Слышала скрип за стеной.

ИЗ ДНЕВНИКА ДЕМИДА ДАВЫДОВА

11 лютня

Пометка Д. Ф. Волкова: листы, очевидно, разлетелись, когда дневник потерялся на болотах. Найдены не были.

С утра ездил на Чайный остров и в особняке Кельха неожиданно повстречал Клару Остерман.

Дневник, конечно, с собой не взял, поэтому записал на листочках. Вставлю всё сюда.

После поехал в отделение. Волков наконец-то выслушал меня внимательно, рассказал ему всё в деталях, причём, в отличие от моего доклада на совещании, включая всю ту потустороннюю казалось бы невероятную ерунду часть дела. Постарался изложить историю так, чтобы избежать упоминаний Шелли и Дзива. Если Афанасьев и Сестра Марина могут пройти просто свидетелями, то иностранных граждан, которые к тому же взорвали констанц, присланный союзным государством, будут рассматривать уже как преступников, а это…

Твою мать, а это я, получается, укрывательством занимаюсь.

Ладно, надо сосредоточиться на деле Остермана, а не на всём остальном. Это дела мало касается.

Волков согласился, что не нужно спешить и вмешиваться в планы Карнштейна. Как он выразился:

– Кем бы ни был этот Карнштейн, он явно знает больше, чем мы. Кстати, выясни, кто этот Карнштейн.

Так же Волков приказал внести все детали в дело (писал опять до самого вечера) и получить приглашения на бал. Не представляю, где достать костюм. В моём точно нельзя показаться в таком обществе. Фасон довоенного периода, и протёртости на локтях буквально кричат: «Это служащий низшего чина с ничтожным жалованием! Он на этом балу явно не просто так и что-то вынюхивает! Очень подозрительный тип!»

О подозрительных типах: первые поиски ничего не дали об этом Теодоре Генрихе Карнштейне. Он будто вообще не существует.

Владислав Николаевич Кельх не многим лучше. Дворянин, родом из Низкого Луга в Приморском. Сорил деньгами в столице около полугода, завёл много связей, потом так же резко пропал, как и появился. Близких отношений ни с кем не завёл, поэтому его пропажу восприняли весьма спокойно.

Отправил запрос в Приморский насчёт родственников и общей характеристики Кельха.

Пишу позже. Заглянул снова к профессору в гости, поделился с ним всеми подробностями, раз уж невольно втянул его в это дело. Подозреваю, Фёдор Афанасьевич пожелал бы остаться в стороне, но это уже никак не получится.

От остальных тоже не стал скрывать. Шелли и Дзиву так точно стоит знать, чего опасаться.

– Я не хочу втягивать вас в лишние неприятности, – признал я. – Вы поступили… сомнительно, лишив жизни десятки людей на том констанце, но, наверное, в этом есть какая-то извращённая мораль, ведь вы спасли жизнь господину Дзиву.

– Я убил рабовладельцев, – поправил Шелли.

– В Ратиславии рабство до сих пор узаконено, – пожал я плечами. – Разговоры в правительстве об отмене давно ведутся, но, так или иначе, по законам нашей страны сотрудники «Констанц и ко» не совершили ничего противозаконного.

– А сжигать других живых существ живьём это тоже не предосудительно? – язвительно уточнил Дзив.

Разговор получался настолько скользкий, что я предпочёл вовсе уйти от него. Не об этом сейчас речь.

Ввёл всех в детали, рассказал и о встрече с Кларой Остерман, и о её подозрительном спутнике.

Собирался уже уходить, но Афанасьев предложил задержаться на ужин. Они с Дзивом готовят картошку с грибами и курицу. Отказать не смог, неприлично как-то.

Пока все гремели посудой на кухне и громко переговаривались на брюфоморском, наша скромная и суровая Сумеречная Сестра сидела молча в уголке и то ли молилась, то ли проклинала нас всех.

Помимо прочего я задержался в квартире профессора как раз, чтобы подловить её одну. Она даже не скрывает, насколько мы все ей неприятны. До сих пор немного не понимаю, зачем она с нами отправилась.

– Добрый вечер, Сестра, – подхватив бумаги, я присел рядом на диван. – Не помешаю?

Даже если я ей помешал, устав монастыря заставлял её, очевидно, проявить какое-то человеколюбие.

Некоторое время я продолжал писать (бумажной работы у меня благодаря прошлогодним реформам больше раза в три, чем практической), а Сестра вовсе скучала (ну или помышляла о Создателе. Может ли вообще верующий человек скучать, если постоянно беседует с силами более высокими и могущественными, чем мы?).

Ходить вокруг да около я за все годы так и не научился. Вот Усладин молодец в этом деле. Как он умел всех умаслить, ко всем найти подход. Я же, как он говорил, сразу бью в морду. Пусть и иносказательно.

Но, может, с такими, как Сестра, это и к лучшему. Она не ценит лести и словоблудия, да и вообще привычна к прямолинейному напору.

Поэтому я долго косился, косился на неё, наконец, не выдержал и, отложив перо, развернулся к ней.

– Итак, что за фарадальскую святыню ваш монастырь украл у фарадалов и как с этим связан Теодор Карнштейн?

Она не выглядела удивлённой, разве что самую малость растерянной. И удивление её вызвал вовсе не тот факт, что мне известно о путэре, а имя Карнштейна.

– О ком вы говорите?

– Клара Остерман рассказала, что в ночь нападения её отца на монастырь там находился пленник. Его я видел, точнее слышал, но не успел разглядеть.

Ощущая себя почти как доктор Шелли с его любимой папочкой, я разложил на коленях листовку об исчезновении Владислава Кельха, собственноручный рисунок путэры, который успел набросать утром и протокол допроса Клары Остерман.

– И если Кельх уже, скорее всего, давно погиб в лаборатории Остермана…

– Нет, – резко перебила меня Сестра.

Она смотрела на объявление пристально, не моргая, медленно потянулась сухой рукой к листовке, забрала её и поднесла ближе к лицу, внимательно разглядывая.

– Это он. Дитя ночи.

– Что? Кельх? Вы его тоже встречали?

У пожилых людей глаза к старости теряют былую яркость красок, становятся блеклыми и всегда будто водянистыми. Но у Сестры они яркие, очень пронзительные и внимательные. Уж я многим в глаза смотрел, но от её взгляда стало вдруг не по себе.

– Этот, как вы сказали, Кельх, и есть дитя ночи. Это его мы держали в подвалах храма.

– Подождите, это некий барон Теодор Генрих Карншнтейн, подданный Лойтурского коро… а-а-а, – с каждым следующим произнесённым словом я всё яснее осознавал происходящее и, наконец, протянул понимающе: – Не существует никакого Теодора Генриха Карнштейна. Стоило сразу понять. Имя нигде не упоминается, судя по первым запросам, да и слишком оно напыщенное и глупое, чтобы оказаться настоящим.

Зато отлично подойдёт, чтобы очаровать глупую наивную романтичную девицу, которая читает слишком много приключенческих романов. О да, такое имя идеально для героя какой-нибудь истории о единственном сыне древнего рода, который по злому року судьбы обречён покинуть дом в поисках лучшей доли. Интересно, что наплёл Кларе этот Кельх? И Кельх ли он вовсе?

Сестра молча рассматривала портрет.

– Как он вам представился?

– После долгих… допросов…

Очевидно, Сёстры пытали его, но признаться в этом монахиня не осмелится.

– Имя он так и не назвал. Но он лойтурец, кажется… Он когда… не хотел отвечать, всё бормотал что-то на своём. Сестра Агафья знает немного его язык, но ничего почти не разобрала, слишком он… невнятно говорил.

Подозреваю, что пленник захлёбывался криками, слезами, а может, и собственной рвотой и кровью, пока благодетельные монахини усердно допрашивали «дитя ночи».

– Ну, Сестра, – я сложил руки на груди, приготовившись к долгому рассказу. – Говорите всё как есть. Кто этот Кельх и почему вы обокрали фарадалов?

Она нахмурилась, поджимая губы, всем своим видом выражая недоверие.

– Сестра, я обещаю не арестовывать монахинь. Подозреваю, что даже при всём желании не смогу это сделать. Монастыри неприкосновенны перед законом. Корона меня в порошок сотрёт, если вмешаюсь в ваши дела. Но всё принимает слишком серьёзный оборот. Даже опасный. Чтобы не случилось беды, мне очень нужно понять, что происходит, и только вы можете в этом помочь.

Не зря некоторые преступники пытаются укрыться в их стенах.

– Беда, наверное, уже давно случилась, – произнесла со вздохом Марина, потупив взгляд. – По моей вине в том числе.

Сумеречные Сёстры, как уже объяснил Афанасьев, ведьмы по своей сути, поэтому даже в рамках законов Храма, несмотря на их верность делам Создателя, они считаются ненадёжными.

– Почти все мои Сёстры – ведьмы. Некоторые приходят сами уже во взрослом возрасте, гонимые соседями и родственниками, но большинство воспитываются у нас с юного возраста. Это сироты, от которых отказались родители, стоило проявиться дару. В семьях обычных людей дети с даром рождаются редко, и выжить у них шансов мало, а мы знаем, как им помочь. Вот и получается, что для большинства из нас монастырь это единственное место во всём белом свете, где нам рады. За его стенами нам не выжить.

– Значит, государство знает, что вы ведьмы?

– Не уверена, насколько хорошо им известны наши способности. Думаю, большинство считает нас просто язычниками и терпит лишь потому, что официально мы признаём власть Храма, – пожала плечами Марина.

К этому времени в гостиную заглянул профессор и позвал нас к ужину, но мы попросили недолго нас подождать или начинать без нас.

– Ну уж нет, мы подождём, – пообещал Афанасьев.

Впрочем, дверь он прикрывал за собой так медленно, да ещё и оставив небольшую щель, чтобы подслушать. Пришлось встать и плотно захлопнуть.

Сестра Марина дождалась, пока я снова присяду рядом, и продолжила:

– В общем, как вы понимаете, положение наше шаткое. Поэтому, когда представители… когда Император что-то просит, мы без возражений выполняем.

– Храм же не подчиняется государству.

– Демид Иванович, – улыбнулась она печально, и это был едва ли не первый раз, когда я увидел хоть какие-то эмоции на её лице, – вы же всё понимаете.

– Понимаю.

– Вот. Так что, когда двадцать с лишним лет назад в округе поселился граф Ферзен, монастырь в некотором смысле перешёл… под его… управление, – осторожно подбирая слова, сказала она. – Мы помогали ему в разных делах.

– Например…

– Поиск людей со способностями. Девочек мы забирали себе, а мальчиков…

– Отдавали ему, – догадался я.

Сестра отвернулась к стене, пряча лицо. Не буду додумывать, будто увидел слёзы у неё в глазах, но смотреть на меня ей явно стало стыдно.

– И не только мальчиков. Мы начали делиться знаниями, которые хранили веками о Великом лесе, об источнике Золотой силы. Мы стали его глазами и ушами в округе, следили, не появлялись ли другие чародеи. А так уж получается, что фарадалы – люди вне закона.

– Император велел их не трогать.

– Мы и не трогали. Но… они все чародеи. Все до единого. Потому что у каждого табора во владении есть путэра, а это могущественный источник Золотой силы.

– И вы его украли.

– Забрали, – резко обернувшись, сердито произнесла Сестра, но, встретившись со мной глазами, недовольно признала. – Украли. Только не знали, что фарадалы, оказывается, не могут существовать без этой святыни, буквально умирают, лишившись её. Я бы и хотела вернуть… Фарадалы, конечно, все поголовно разбойники и подлецы, но люди. Жалко их. Тоже дети Создателя, как и мы. К сожалению, мы узнали это слишком поздно. Я и собиралась уже вернуть путэру. Тем более, как нам стало известно, граф Ферзен то ли погиб, то ли пропал. Но несколько ночей назад к нам в монастырь пришёл человек с определённой бумагой.

Она потянулась к моей папке, перелистывая бумаги.

– С этим знаком.

– «Констанц и ко».

– Охотники Холодной горы. Охотники на ведьм.

– И в то же время, если верить нашему Фёдору Николаевичу, а я склонен ему верить, потому что что касается легенд и мифов, он специалист, символ Ложи Подгорных Хранителей, – добавил я. – Итак, что же им всем надо от Сумеречных Сестёр?

– Они хотели забрать путэру себе. Сказали, что теперь занимаются делами графа Ферзена, а он сам якобы погиб. Но я не знала, могу ли им верить, и соврала, будто у нас нет ничего. Увидев знак Охотников, я испугалась. И раньше было ясно, что Ферзен занимается ужасными делами, но теперь только поняла, с кем мы имеем дело.

– А мне вот неясно, с кем мы имеем дело. Охотники на ведьм – это же лойтурский орден эпохи Теней? И их знаком пользуется лойтурская фирма, производящая летательные аппараты? Но Ложа Подгорных Хранителей-то находится в Ратиславии…

– Я не знаю, Демид Иванович, клянусь. – Она положила ладонь на грудь. – Знаю только одно: эти люди опасны и очень влиятельны.

Ещё чуть-чуть и пойду работать корреспондентом в «Туманы Белграда». Материала про призраков, упырей и чудовищ я собрал на целый год. А что? Может, им хоть платят. Писать я вон тоже научился. Столько настрочил, что можно всю зиму печку топить.

ИЗ ДНЕВНИКА КЛАРЫ ОСТЕРМАН

16 лютня

В доме всё готово. Тео чудесный хозяин, всё у него спорится, а я просто стараюсь не мешать.

Он подготовил для меня платье. Багровый бархат и вырез, какого я в жизни не носила. Ещё даже не померив наряд, а только увидев возмутительно откровенное декольте, я поспешила из своей спальни в кабинет, где Тео разбирал почту.

Для просто друга хозяина особняка он удивительно хорошо разбирается во всём. Может, даже слишком хорошо. И мне хочется свалить это на его ум и сообразительность, но… Я слишком недоверчива? Может, это моя собственная испорченная натура заставляют видеть в других изъяны?

Так вот, я хотела отказаться от платья, аргументировав это тем, что никогда не носила прежде ничего подобного и предпочитаю что-нибудь поскромнее.

Но доводы Тео и вправду не оставляют никаких возражений.

Сидя за большим деревянным столом, чьи ножки выполнены в форме чудесных животных и духов (честное слово, даже в особняке Ферзена не видела такой роскоши), Тео откинулся в большом мягком кресле.

– Итак, начнём с самого начала, – взмахнул он пером, которым только что расписывался в ответе кому-то из адресатов. – Почему ты прежде такого не носила?

– Потому что никогда не шила ничего похожего на заказ.

– Почему? – вопрос застал меня врасплох, хотя он кажется совсем простым.

– Потому что я такое не ношу.

– Кто тебе сказал?

– Никто.

На самом деле, мне никто никогда не говорил, как одеваться. Впрочем, точно так же и как не стоит. Ну, кроме Настасьи Васильевны, которая критиковала мой вид. Но это платье, пожалуй, напомнило о ней и её вызывающей кокетливости, которую я всегда презирала.

– Так ты сама выбирала себе одежду прежде?

– Ну, её заказывал мой отец…

– А что хотела носить ты?

Я открыла рот, но так и не произнесла ни слова.

– Не знаешь? – подсказал, взмахивая пером, точно дирижёр смычком, Тео. – Потому что никогда прежде не выбирала ничего сама… или, даже если имела возможность выбрать, не позволяла себе ничего смелого и – самое страшное, – он округлил глаза, точно и вправду собирался сказать что-то кошмарное, – привлекающее внимание?

– Я не люблю, когда на меня обращают… – начала я, но Тео снова резко взмахнул пером.

– Тс-с-с, – цыкнул он. – Ты понятия не имеешь, моя дорогая Клара, каково это, когда на тебя обращают внимание. И ты не знаешь, нравится ли это тебе или нет, потому что ты прячешься под своими мышиными нарядами в тенях. И не узнаешь, пока не попробуешь.

– Но…

– И только попробовав, сможешь сама решить, как захочешь поступать в дальнейшем.

Во мне поднялась волна возмущения, и я уже хотела отринуть все его нелепые предположения, когда вдруг почувствовала, что сказать мне на самом деле нечего. На моей стороне лишь страхи и предубеждения, и ни одного весомого аргумента.

– Прошу тебя, – голос Тео стал настолько мягким, что возразить я уже не посмела. – Просто попробуй. Всего один вечер. И ты будешь в маске.

Маска решила дилемму.

Придётся надеть платье, хотя клянусь, я ненавижу его и буду ненавидеть в нём себя.

Ух, я стану всеобщим посмешищем, не иначе.

17 лютня

Платье буквально душит меня. Я сама на себя непохожа. Не знаю, как доживу до начала маскарада.

Слышу, как внизу собираются гости, и начинает играть музыка.

Огромный, великолепный в своей мрачной увядающей красоте особняк Кельха оживает, точно музыкальная шкатулка, безмолвно стоявшая много лет на дальней полке. И, кажется, призраки прошлого вот-вот покажутся в украшенных залах.

То и дело подхожу к окну, высматриваю отца. Его будет легко узнать даже в маске.

Я попросила горничную (Тео нанял горничную на несколько дней, пока в особняке готовится праздник) не зажигать свет. Сижу в темноте, и собственное бледное отражение в зеркале пугает. Забавно. Где-то читала, что вампиры не отражаются в зеркале.

Заходил Тео.

Он остановился на пороге, разглядывая меня в зеркале, и я пошутила, что не должна в нём отражаться.

– Другие и вправду не увидят меня, если я того не захочу, – кивнул он с мягкой улыбкой на губах. – Я понял это, когда бежал из лаборатории. В какой-то момент люди просто перестали меня замечать.

Отвернувшись от трюмо, я, наконец, полюбовалась Тео в великолепном костюме.

– Ты не надел маску на бал-маскарад, – заметила я.

– Именно потому, что сегодня никто не увидит меня, кроме тебя, Клара. Ты будешь моими глазами и ушами… я же могу на тебя положиться?

Ох, как удушающе стыдно врать прямо ему в лицо, осознавая, что в особняке, скорее всего, уже собрались люди из Первого отделения.

– Поэтому, увы, не смогу с тобой потанцевать.

Свет тонкой лентой падал из приоткрытой двери, когда Тео сделал шаг в глубину моей спальни, ступая в тень. Изящным жестом он протянул руку, и прежде, чем он что-либо произнёс, я послушно приняла её.

С первого этажа доносился грустный голос скрипки, совсем как в фарадальском лагере. Мрак стал серым и потерял свою истинную черноту для меня точно так же, как и для Тео. И мы легко закружили по тесной комнате, не боясь темноты. Всего несколько па рука об руку.

– Что ты собираешься делать? – прошептала я.

Теперь, когда дом полон чужих людей, обсуждать наши планы опасно. От одной только мысли, что скоро произойдёт нечто важное, у меня всё сжимается внутри, но Тео, наоборот, кажется удивительно спокойным, даже игривым.

– Наблюдать и выжидать, – медленно и, кажется, неохотно отпустив мою руку, сказал он. – А ты постарайся повеселиться. И… Клара… очень прошу тебя, не теряй всё же голову. Главное – остановить твоего отца и не позволить ему добраться до путэры. Ни он, ни союзники графа Ферзена не должны получить её.

Как я могу повеселиться, если в одном доме собралась толпа сыскарей, которая охотится за моим отцом, и это я должна привести их к нему?

ИЗ ДНЕВНИКА ДЕМИДА ДАВЫДОВА

16 лютня

Съездил к семье Усладина, поговорил со вдовой. Не знаю, что более неловко: что до сих пор никто из начальства не посетил их или что пришлось вместе с соболезнованиями и документами из бухгалтерии завести разговор о небольшом одолжении.

В общем, костюм для бала я достал. Осталось найти маску. Может, завязать лицо чёрным платком, как разбойники в приключенческих романах? Остерман точно оценит.

Кхм, в целом это хороший вариант. Самое главное, что недорогой. Посмотрел цены на готовые маски, и простой отрез чёрной ткани сразу показался невероятно модной и оригинальной идеей.

17 лютня

Чувствую себя последним подлецом, а вроде бы всё сделал правильно. По закону. Хотя какой к лешему закон, если его нарушили сотни раз все, включая тех, кто обязан его охранять?

В особняк Кельха мы приехали вместе с Волковым и ещё несколькими сотрудниками поздно вечером. Клара внесла наши имена в списки (имена на всякий случай были поддельными).

Заходили не вместе, по очереди. Куча разряженных гостей, гул голосов и музыка. Женщины щебетали, как птицы на жёрдочке, обмениваясь сплетнями, мужчины бубнили с невыносимо важным видом, раздувая щёки и обсуждая очень серьёзные дела. В общем, обычный бал. Все в масках, но все друг друга знают, ведь представители высшего общества перетекают с одного вечера на другой, ничуть не меняя свой круг.

Но ощущение, будто на прогулку выпустили пациентов Ниенсканской лечебницы. Столичные модники старались превзойти себя, нарядившись в рыцарей и оборотней, кметов (чьи наряды, правда, были расшиты бриллиантами и жемчугом), волхвов и драконов. Учитывая то, какой популярностью в этом сезоне у знати пользуются благодаря газетам вампиры, встретить на маскараде какую-нибудь графиню в кметском наряде не только странно, но и смешно. Может ли быть, что жители Нового Белграда настолько оторваны от жизни, что принимают кметов за существ мифических?

Зато упырей, вампиров и прочей нечисти было не счесть. Дамы залили свои платья красной краской, изобразили раны и укусы. Мужчины нацепили искусственные клыки (правда, большинство их скоро сняло, так как не смогли внятно говорить и есть).

Я слишком редко выхожу в свет, поэтому не знаю, о чём обычно разговаривают дворяне, а, как оказалось, они оживлённо обсуждают мою работу.

– И двадцать человек оказались совершенно обескровленны! – услышал я почти сразу как вошёл в особняк.

Две красивые молодые девушки обсуждали убийства в Великолесье с таким восторгом, будто говорили о чём-то забавном.

– Это всё граф Ферзен, я уверена! – воскликнула вторая светская дурочка. – Я встречала его в позапрошлом году на балу у князя Сумарокова. Ох, какой он… загадочный. Очень жестокий, решительный. Просто чудовище.

– Думаешь, он сам убивал этих девушек?

– Да он и меня попытался укусить.

– Что?!

Я насторожился, прислушиваясь, и уже собрался подойти и расспросить подробнее, когда, наконец, догадался, что девица сочиняла на ходу.

– Да. Только не говори никому. Будет ужасный скандал, но скажу по секрету…

Ужасно хотелось выпить, но на службе никак нельзя.

В общем, все разрядились в пух и прах.

Впрочем, хозяин не отстал от гостей по уровню трат. Он знал, кто к нему придёт, и не жалел денег. Я мельком только заглянул в столовую и оценил угощения, успел посчитать примерно количество официантов и бокалов с вином, чтобы уже мысленно поплакать, прикинув сумму, которая ушла на один только вечер.

Личность Кельха-Карнштейна становится всё более подозрительной, потому что я не понимаю, откуда у него такие деньги.

Все новые лица, пусть и спрятанные под масками, всё равно сразу выделялись. В том числе я.

И доктор Шелли. Его я заметил с бокалом вина, которое он даже не пригубил.

– Что вы здесь делаете?! – прошипел я. – Вы понимаете, что здесь планируется задержание опасных преступников?

– Вы за меня переживаете, детектив? – даже не оглянувшись и продолжая наблюдать за гостями, он улыбнулся уголком губ. – Не боитесь, что остальные пострадают, или это уже не так страшно?

– Не хочу, чтобы ваши необдуманные действия нарушили наш план.

Стоило сразу сдать его Волкову.

– У меня не бывает необдуманных действий, не переживайте на этот счёт.

– Так что вы здесь делаете? Вы же не собираетесь как-то помешать аресту Густава Остермана?

– О, он здесь не появится, заверяю вас, – беззаботно откликнулся Шелли.

Пусть он ведёт себя будто слегка навеселе, а то и вовсе потерял разум, но не сделал за время нашего разговора ни глотка.

– С чего вы так решили?..

– Я пришёл посмотреть на вампиров, – пояснил Шелли едва слышно. – Очень интересно, как они выглядят.

Точно в театральном представлении по задумке какого-то не слишком оригинального писаки, в этот миг краем глаза я заметил яркое пятно и невольно оглянулся.

– Вот ваш вампир. Любуйтесь.

– Не спугнуть подозреваемая, Демид Иванович, – улыбнулся он проказливо.

– Не спугну, – пообещал я.

– О, Демид Иванович, – поцокал языком Шелли и добавил уже на брюфоморском, очевидно, устав ломать язык о ратиславские склонения. – У вас такой грозный вид, что любая другая девица от страха лишилась бы чувств, пригласи вы её на танец. Хорошо, что наша Клара – беспощадный кровожадный вампир, убивший, судя по всему, ваших коллег. В таком случае силы почти равны. Но всё же не забывайте, что вы на балу, а не на ринге.

– Ни разу не дрался на ринге, – заверил я, невольно, по какой-то дурацкой тревожной причине одёргивая сюртук, – только на поле боя. В фронтовых условиях.

– Что ж, тогда преимущество всё ещё на стороне девицы. Не отдавите ей хотя бы ноги. Война войной, но про хорошие манеры забывать не стоит.

Упражняться в остроумии мы с Шелли явно смогли бы долго, а терять время мне не хотелось, поэтому я оставил доктора одного и направился к Кларе.

В багровом платье, в рубинах она сверкала, точно в каплях свежей крови. И чёрная полумаска, из-под которой сияли тёмные глаза. Среди этого парада упырей, скоморохов, пиратов, драконов, полудениц и русалок, девушка в пышном багровом платье привлекала больше внимания, чем любая Змеиная царица, которым подражали столичные модницы.

Несмотря на маску (а я обвязался платком, как и планировал), она тоже узнала меня.

– Господин, – стоило мне приблизиться, она присела в лёгком реверансе. – Как неожиданно видеть вас, – и добавил тише: – Зачем вы со мной говорите? Разве вы не боитесь спугнуть моего отца?

– А я, напротив, вас искал, господица Клара, – отвесил это пигалице самый почтительный поклон в своей жизни. Она нахмурилась, закрутила головой по сторонам.

– Что ж, вот вы меня увидели. На этом, надеюсь, всё?

И она попыталась уйти, но я схватил её за локоть.

– Не откажите в танце, – попросил я настолько вкрадчиво, насколько мог.

Из-под маски на меня взглянули с такой мольбой, что невольно на короткое мгновение стало почти её жаль.

– Господин Давыдов, – губы девушки едва шевелились. – Зачем вы это делаете? Если мой отец увидит вас, то испугается и сбежит… и Тео не знает, что вы здесь, но он может заметить вас… он где-то тут, следит за гостями.

– Ваш отец вряд ли запомнил, как я выгляжу, к тому же я в маске.

– Ох, это, – она возмутительно вызывающе закатила глаза. Дерзость ей идёт, надо признать. – Вы подражаете какому-нибудь разбойнику из любовного романа? Не хватает только широкополой шляпы.

– Образ не доработан, каюсь.

Девичья ладошка оказалась в моей. Тяжело поверить, что эта тонкая ручка способна нанести кому-нибудь вред. Впрочем, глядя в эти тёмные глаза, точно у оленёнка, что смотрит в дуло охотничьего ружья, невозможно представить, что Клара Остерман – чудовище.

– Я просто хочу потанцевать с красивой господицей, – не отпуская её, произнёс я.

На мою удачу почти в этот момент сменилась мелодия, и пары выстроились, готовые пуститься согласно прописанным фигурам танца, и стало очевидно, что Клара уже не отберёт своей руки. Не потому, что боится меня, а потому что это неприлично. Мы единственные задерживали танцующих, встав посреди залы.

И Остерман подчинилась правилам. Неуверенными движениями, оглядываясь на других и неловко повторяя, она присоединилась со мной к остальным.

– Почему же вы хотите потанцевать именно со мной?

Сдержанная, холодная, с поджатыми губами, с провокационно откровенным декольте, с вызывающе алым цветом её платья, с кокетливо неряшливыми локонами, касающимися оголённых плеч, она выглядела непривычно смело. Но её манера говорить и держаться не успели бы измениться так же, как и наряд.

Если бы сам не прочитал, что она, точно дикая кошка набросилась на городового, а после по-разбойничьи ловко запрыгнула в уходящий поезд, ни за что бы не поверил, что это та же робкая девица, что сидела взаперти в своей спальне несколько дней кряду и боялась на меня взглянуть.

Впрочем, и теперь, во время танца, она изо всех сил избегала смотреть на меня.

– Я хотел спросить вас не об отце, – признался я, когда наши ладони соприкоснулись в танце. На ней чёрные бархатные перчатки. Жуткая вульгарщина.

– А о ком же?

– О вашем спутнике. Организаторе бала. Вы знаете его настоящее имя?

– Я назвала его вам. Теодор Генрих Карнштейн.

– И оно тоже выдуманное.

Лицо Клары вытянулось, рот приоткрылся.

– Что вы…

Я успел передать ей листовку о пропаже Кельха, но танцевальные па велели нам разминуться и сделать круг, не давая договорить, и, когда я должен был вернуться к своей партнёрше, передо мной точно из-под земли вырос Шелли.

– Остерман здесь не появится, – предупредил он.

– Я уже с ней танцую, – возразил я, запутавшись.

– Речь о другом Остермане, детектив, – и Шелли утянул меня прочь от толпы.

Слышно было, как вслед нам ахнули, возмущённые таким вопиющим нарушением этикета. Впрочем, Клара не осталась без кавалера, потому что почти сразу её пригласил на танец какой-то высокий мужчина в костюме императорского министра.

Мы с Шелли остановились у стены, откуда было удобно наблюдать за остальными.

– Вы сказали, здесь весь высший свет? – уточнил Шелли.

– На это рассчитывал Карнштейн. Чтобы Остерман точно узнал, что его дочь в столице и выдал себя, пытаясь…

– Детектив, – в голосе его прозвучало такое разочарование, что мне стало стыдно.

– Что?

Как мне стыдно, что я тогда не понял.

– Детектив, но как Остерман узнает, что его дочь здесь?

Не успели мы договорить, как нас вдруг перебили.

– Простите, господа…

Рядом точно из-под земли возникли двое юношей в костюмах павлина и вампира.

– Вы сказали “Остерман”? Вы, вы же, господин, – обратился ко мне «вампир», – только что танцевали с Кларой Остерман?

– Это она! – едва ли не теряя сознание, воскликнул «павлин», и я невольно пригляделся к нему не только потому, что костюм был до ужаса нелепый, но и потому что лицо показалось знакомым.

Мы уставились друг на друга, я нахмурился.

– А вы кто такие?

– Мы её друзья!

Тогда я всё ещё не догадывался, что готовилось, да ещё эти музыканты пиликали на скрипках и клацали по клавишам, дамы щебетали как сороки. Могу найти себе тысячу оправданий.

Перья, хрусталь, свечи и бриллианты кружили перед глазами с такой скоростью, что можно было ослепнуть.

И топот каблуков, и смех, и аплодисменты гостей, что хлопали друг другу, радуясь тому, как они же и исполнили танец. Просто пир самодовольства.

Думаю, Шелли и сам не до конца понимал, что произойдёт. Никто из нас не понимал.

А потом стало поздно.

Случилось всё и сразу. Выстрел. И крик. Клара упала на ступени, хватаясь за живот. Сумароков застыл над ней с револьвером в руках. И вспышка яркого света, и тысячи голосов.

Мы все – все до единого, кто был в зале, – ослепли на время. А потом свет так же резко погас. Толпа заголосила, и началась толкучка. Разодетые в пух и прах дворяне отринули благородство и манеры в один момент. Они толкались, пинались, визжали и кричали, ругались и оскорбляли, тянули друг друга за волосы и пихали в лица. Свет моргал и моргал. В глазах рябило.

А потом загорелся один-единственный светильник прямо посреди зала.

И мы все увидели девушку в алом платье и мужчину возле неё.

Они застыли, точно дети, осаленные в игре в горелки. По губам обоих стекала кровь, а у ног лежал мужчина в военной форме.

На короткое мгновение толпа ещё верила, что это лишь игра. Представление. Часть маскарада. Клара медленно обернулась в сторону своего спутника. Тот был без маски, и я узнал его. Сестра Марина не обманула. Владислав Кельх и Теодор Карнштейн – один человек..

И он вместе с Кларой на глазах у всех убили человека.

Снова раздался выстрел. Клара вскрикнула, а Карнштейн упал, когда пуля попала в него.

Уже никто не сомневался, что всё по-настоящему. Затаившиеся сотрудники сыска кинулись вперёд, толпа – к выходу. Меня и Шелли, оставшихся в углу, поток людей почти не тронул. Мы вжались в стены, вцепились в мебель, подоконники, столбы, но остались на месте. А вот «вампира» с «павлином» куда-то унесло.

То, какая поднялась суматоха тяжело передать словами. Свет снова погас. Все кричали. Стреляли. Я тоже кричал, требуя остановиться. А пули летели, и я даже не знаю сейчас, сколько людей погибло.

– Они схватили вампира! – вдруг воскликнул Шелли, вскинув руку.

И я увидел, как Волков собственными руками потащил Карнштейна к выходу.

– Клара побежала наверх, – вырвалось у меня.

Её красное платье показалось на лестнице, когда свет в очередной раз мигнул. Я пошёл на таран, толкал женщин и мужчин без разбору, не жалея, не думая.

На втором этаже было темно. Крик стоял даже там, но я всё равно различил топот Шелли.

– Назад! – гаркнул я. – Бегите.

– Ни за что!

Мы кинулись вперёд по коридору, распахивая одну дверь за другой, пока не заметили горящую свечу в тёмной спальне, бросились на свет и пороге столкнулись с Остерман.

Она застыла, тяжело дыша. По подбородку стекала чужая кровь. Омерзительно.

– Они забрали Тео, – пролепетала она. – Они… вы же обещали арестовать моего отца. А… Тео не виноват. Понимаете? Это всё я. Я… во мне просто что-то отключилось. Я напала на него и… а Тео всего лишь защищал меня.

– Сумароков?! – переспросил я. – Военный министр выстрелил в вас, Остерман?

– Он так назвался… Князь Сумароков. Я не знаю… Вы арестуете меня за это?

Я на самом деле собирался её арестовать, но в этот миг мне слишком быстро пришлось принимать решение, о котором я, возможно, ещё пожалею.

Уже жалею.

Клара попятилась к стене, опёрлась о неё спиной.

– Я не понимаю… ничего не понимаю. Ко мне подошёл Сумароков, – задыхаясь, произнесла она. – Он представился, пригласил на танец… ничего не помню, – она закрыла лицо ладонью. – Я убила князя, да?

– Судя по всему, – мрачно кивнул я. – И я должен вас за это арестовать.

Шелли достал револьвер и, оглядываясь на лестницу, встал между мной и Остерман.

– Послушайте, детектив, – сказал он на брюфоморском, – я знаю, что вам плевать на девушку и остальных. Но эта вещь – путэра – оружие огромной силы. И если он попадёт снова в руки Остермана, случится беда.

– Эта вещь принадлежит государству. Подождите… так вы пришли на маскарад за путэрой?

Шелли не ответил, продолжая настаивать на своём:

– А на государство работает Остерман, – упрямо возразил Шелли. – Вы хотите, чтобы эти психопаты, уродующие людей, заполучили такое могущественное оружие в свои руки?

– Что?! – воскликнула возмущённо Клара. Брюфоморский она явно понимала. – Вы что такое… вы… вы хотите украсть путэру? Там Тео… они…

– Нам нужно забрать путэру, детектив, – сердито сверкая глазами из-за очков, настаивал Шелли.

Эти двое кудахтали с двух сторон, наседая на меня, отчего голова начала трещать.

– Да я вас обоих сейчас арестую! – гаркнул я.

Так бы и вышло.

Я не собирался помогать им. Клянусь, не собирался. Но когда стреляют в меня, я стреляю в ответ. Такова уж привычка. А в этот момент от лестницы раздался выстрел. Шелли первым вскинул револьвер, а дальше мы втроём уже вбежали в комнату.

Доктор захлопнул дверь, но через неё тут же пролетели две пули.

– Пригнись! – выкрикнул я.

Щёлкнул замок. Шелли метнулся к окну, распахивая створки.

Клара кинулась куда-то в угол, зашуршала в вещах, схватила какую-то сумку на длинном ремешке и перевесила себе через плечо.

– Кто стреляет?! – выкрикнул я. – Это Первое отделение!

Не представляю, кто был по ту сторону двери. Но он плевать хотел на Первое отделение.

– Это она? – Шелли силой практически вырвал сумку у Клары и достал деревянный ларец.

– Что это? Путэра? – закричал я.

Клара вцепилась в ларец со всей яростью.

– Отдайте! – звонко воскликнула она.

Но Шелли, желая убедиться, поднял крышку.

Всё, что произошло потом – цепочка совпадений. Случайность.

Потому что как только дверь распахнулась, и из темноты послышался выстрел, ларец распахнулся, и комнату залил яркий свет. Что-то зазвенело, взорвалось, и яркий золотой шар в руках Шелли заискрил, точно Драконьи огни. Полетели искры, посыпались на ковёр, шторы, ударили волной в сторону распахнутой двери, и ветер снёс человека, который стрелял в нас.

А в комнате вспыхнул пожар.

Огонь разгорелся моментально, а поднявшийся ветер разнёс его, затопляя коридор жарким пламенем.

– Путэра! – ахнула Клара, потянувшись руками к шару в ларце.

– Пуля задела, – озабоченно проговорил Шелли. – Но вроде цел…

А пожар меж тем разгорался. Из коридора снова раздались выстрелы.

У меня не оставалось выбора.

– В окно! – приказал я.

Шелли захлопнул ларец и засунул его обратно в сумку.

– Руку, господица мутант, – предложил он галантно.

– Я не… – начала возмущённо Клара, но я подтолкнул её вперёд.

– Исполняй! – гаркнул, чтобы поторопить.

Я первым вылез на широкий подоконник. С него легко было перепрыгнуть на крышу галереи, а с неё – на землю в сугроб.

– Ловите Клару снизу! – велел Шелли. – Я их задержу.

Послышались новые выстрелы. Ревел огонь. Люди кричали на первом этаже.

Я прыгнул первым. Остерман, как назло, замешкалась, но Шелли, крикнув: «Вперёд, мутант!» толкнул её в спину. Девица завизжала, но мягко приземлилась в снег. Впрочем, сомневаюсь, что падение смогло бы ей повредить, потому что когда я вспомнил про выстрел князя Сумарокова, то на платье её на животе и вправду остался ровный след как от пули, а на коже следы крови, но рана затянулась.

– Вы не ранены… – вырвалось у меня в растерянности. – Но Сумароков же стрелял в вас…

– Я выпила его крови, – виновато улыбнулась Остерман, и я сунул ей снежок в ладонь, не в силах скрыть отвращение. – И всё зажило…

– Умойтесь.

С крыши, едва не придавив нас, в сугроб рядом спрыгнул Шелли.

– Вперёд! – поторопил он нас, отряхиваясь от снега.

Из особняка доносились выстрелы и крики. Даже не представляю, кто там и в кого стрелял, и сколько людей пострадало.

Втроём мы выбрались на улицу и оказались у чёрного входа, где толпились слуги.

– Шелли, твою мать, ты кого пристрелил?! – не выдержал я.

– Кого-то из ваших коллег, Давыдов, – ответил доктор и, не останавливаясь, побежал к арке в переулок к Бессмертному саду. – Вперёд! – закричал он на бегу, и полы его длинного плаща развевались, как крылья. – Фьють, быстро, как птичка!

Но уйти далеко у нас не получилось. Только свернули с Бессмертного сада к Щурову мосту, как позади снова раздались выстрелы.

– Нужно разделиться, – даже не запыхавшись, произнёс Шелли. – Отдайте мне путэру, господица мутант! – он протянул руку.

– Ни за что! – возмутилась Клара. – Тео отдал её мне.

– Доверьтесь доктору, – велел я.

Но Остерман сомневалась, прижимая к себе сумку.

Удивительно, как ловко она бежала в своих туфельках по ледяной мостовой. Я в ботинках несколько раз едва не навернулся. Нам повезло только в том, что преследователи скользили не меньше.

Мы сбежали с моста в Огненный переулок, и, скрывшись за углом, я силой стянул с Остерман сумку. Она, что странно, не сопротивлялась, хотя теперь понимаю, что могла перегрызть мне горло, как сделала с князем. Это всё её невинный облик. Он мешает принимать юную девицу за настоящую угрозу.

Я кинул сумку Шелли, а Остерман потянул в другую сторону.

– У Афанасьева, – успел сказать мне доктор.

Честно, думал, его поймают сразу же, но, точно из ниоткуда, прямо с крыши дома сорвалась тень. Я успел толкнуть Клару за угол, когда раздались выстрелы, и кирпичная крошка полетела в стороны, когда пули ударили прямо в то место, где только что стояли мы.

– Наверху! – закричали со стороны улицы.

– Создатель! – ахнула Клара, и я проследил за её взглядом.

Прямо по крыше с другой стороны канала бежали двое, и один был с рогами. Если у Дзива есть крылья, я уже не удивлюсь, потому что не нахожу другого объяснения, как они с Шелли забрались так высоко.

Тем не менее, погоня отвлеклась на них, а мы смогли добраться до ближайшего извозчика. Там, укрывшись в экипаже, мы наконец выдохнули.

– Сядьте от меня подальше, господица Клара, – попросил я, когда мы отдышались. – А то…

– Я понимаю, – робко и смущённо даже кивнула она и пересела.

Экипаж тронулся, и мы поехали к дому Афанасьева. Клара долго возилась с завязками маски, но пальцы её не слушались.

– Давайте помогу, – не выдержал я спустя время, когда мы уже проехали два квартала, а она всё дёргала несчастные завязки и уже выдрала несколько волос.

Я стянул чёрную ткань с собственного лица и помог ей.

– Что вы смеётесь? – почти возмущённо спросила Остерман, а я до замечания и сам и не заметил, что улыбался.

– Наверное, вы ужасно рады.

– Рада?! – воскликнула она сердито. – Моего друга арестовали. Меня едва не застрелили. Я убила военного министра! Вы правда считаете, что я способна радоваться этому?!

– Тс-с, – цыкнул я, выглядывая за шторку нашего экипажа.

Белград погрузился в беспокойный сон, полный далёких криков и сигналов тревоги. К этому времени по всей столице согласно протоколу должны были объявить операцию по перехвату преступников, в число которых теперь входил я, хотя и сам до конца не понимал, во что оказался втянут.

Прикрыв обратно шторку, я стянул с лица чёрный лоскут ткани и бросил на сиденье рядом с маской Остерман.

– Я имел в виду наш маскарад. Мы, одетые как настоящие разбойники, убегаем по ночному городу от погони. Наверное, вы читали о подобном в ваших романах?

– Ох. – Она только покачала головой. – Это…

Некоторое время мы молчали, прислушиваясь к беспокойным голосам, доносившимся с другой стороны канала. Наконец, наш экипаж завернул на соседнюю улицу, и стало чуть тише.

– Простите, – добавила Остерман. – И спасибо.

– За что?

– Вы спасли мне жизнь, хотя собственными глазами смогли увидеть, какое я… чудовище.

Неловко было бы в такой момент признаться, что, вообще-то, я собирался её арестовать, но Шелли разрушил мой план. Неловко признаваться, что я нарушил закон и предал своих коллег ради сомнительной цели, которую и сам с трудом понимаю.

Нет, Афанасьев и Шелли правы, но… разве это вообще моё дело? Я должен исполнять свой долг, делать работу, ловить преступников, и вот этот преступник, прямо в моих руках, так что я натворил?..

В общем, мы добрались до квартиры профессора. Все уже были в сборе. После короткого знакомства (как же громко смеялся Дзив, когда Остерман перепугалась его рогов) мы расселись на кухне, поближе к горячему чаю.

– Хватит так смотреть на господина Дзива, господица Остерман, – попросил Шелли. – Это неприлично.

– Но он…

– Чудовище, как и вы, – улыбнулся Шелли, играя бровями. – Но собрались мы здесь не для этого. Раз вы уже познакомились с господином Дзивом…

– А я… – она смущённо покраснела (к счастью, уже успев смыть кровь с лица, а то выглядело бы это совсем ужасно), – читала о вас в газете. О том, как вы по крышам лазаете.

– Я тоже читал эту газету, – усмехнулся Дзив. – Очень впечатляющий там… рисунок.

– Да! – радостно воскликнула Клара. – А я почему-то так сразу и подумала, что это даниец, ведь я так много читала о данийцах, но никогда не встречала в жизни, поэтому…

– Кхм, – кашлянул нетерпеливо Шелли. – Давайте поговорим о по-настоящему важных делах.

И он достал ларец с путэрой, раскрыл его, и кухню залил яркий свет. Из ларца полетели искры. Мы вскрикнули.

– Осторожно!

Доктор громко хлопнул крышкой. Глаза его за стёклами очков некоторое время смотрели в никуда, то ли ослепнув от света, то ли отражая глубокую задумчивость.

– Пуля повредила путэру, – в ужасе проговорила Остерман. – Она… она не должна так делать.

Шелли кромко хмыкнул.

– Давыдов, а вы же…

– Да.

В особняке на балу, когда раздался выстрел, кто-то погасил весь свет и открыл ларец с путэрой. Это его свет тогда вспыхнул. Мы слышали тот же шум на балу.

И если Остерман была в тот миг ранена…

– Кто ещё мог взять путэру? – спросил её Афанасьев. – И успеть вернуть её на место?

Клара сидела за кухонным столом профессора, держа обеими ладонями чашку с горячим чаем и дуя на поверхность, опасаясь обжечься. Для девушки, которая только недавно убила военного министра Ратиславии, это было немного противоречиво, и от того ещё более странно, насколько естественно смотрелось.

– Только Тео. Он держал её в своей комнате. Никто больше не мог… но подождите, он же был рядом со мной. Он защитил меня…

Она запнулась и нахмурилась, ближе придвигая к себе чашку.

– Что вы помните, Клара? – Афанасьев присел ближе к ней.

Кухня в квартире профессора маленькая, но уютная, поэтому мы всей компанией буквально стояли друг у друга на головах. Одна только Сестра Марина держалась в стороне, у самого порога, явно не желая приближаться к «дитя ночи».

– Я… на самом деле, я помню только боль и вспышку света, – призналась Клара. – В такие моменты я практически перестаю себя контролировать. У меня случаются провалы в памяти. Тео единственный может мне помочь в таких ситуациях. Я не хочу этого делать, правда. Мне казалось, я научилась себя сдерживать, но, получается, без контроля отца я опасна для людей…

– Хм, – громко хмыкнул Шелли. – Значит, только Карнштейн и ваш отец, доктор Остерман способны вас контролировать, – повторил он, покосившись сначала на ларец, потом на Дзива. – Мой друг, – перешёл он на брюфоморский, – а ты мог бы…

– Попробую, – пообещал даниец и снова придвинул к себе ларец с фарадальской святыней.

– А что вы собираетесь сделать? – вмешался я.

– Нейтрализовать господицу Остерман с помощью заклятий. Она не будет опасна и станет почти обычным человеком, – пояснил Шелли. – Хотя бы на время.

– До следующего вечера так точно, – пообещал Дзив.

Честно признаюсь, со стороны дальнейшие события выглядели странно, потому что Дзив будто просто махал руками, потом открыл ларец, снова помахал руками, и, наконец, помахал руками вокруг Клары, но Шелли и Сестра Марина утверждают, что именно так выглядит плетение заклятий для обычных людей, и на самом деле они управляют невидимыми золотыми нитями человеческих жизней.

Боюсь, в «Туманы Белграда» меня не возьмут работать, потому что даже их корреспонденты не придумывали ни разу такой чепухи.

После Клара попросилась в уборную. Она вернулась, умывшись и уложив волосы в скромный пучок. Афанасьев одолжил ей свой сюртук, чтобы прикрыть подранное платье и пятна крови.

И мы ещё раз пересказали профессору всё, что произошло на балу.

– Может, для нас это даже лучше? – предположил профессор. – У нас чуть больше шансов благодаря господину Давыдову обнаружить, куда увезли Карнштейна. А там его рано или поздно обязательно найдёт доктор Остерман. Демид Иванович, куда повезут такого, как Карнштейн?

– В Ниенсканскую лечебницу?

– Вы считаете, это смешно? – плаксиво воскликнула Остерман.

– Весьма. Впрочем, вы правы, для чудовищ у нас должно быть что-то похуже. Институт благородных девиц или, Создатель помилуй, Императорский дворец.

Мы долго спорили и обсуждали, где и как найти Остермана и оставят ли Карнштейна вообще в живых, будут судить или отправят на опыты. Я принимал самое живое участие в диалоге, потому что меньше всего желал думать, что будет теперь со мной. И я говорю даже не о своей карьере сыскаря, которая на самом деле давно обречена, а о жизни в целом.

Можно, конечно, будет попытаться выдать это за похищение. Якобы вампирица Остерман напала на меня и удерживала силой… конечно, опозорюсь, но, если повезёт, выйду сухим из воды.

Но… на самом деле, главный вопрос не как мне спастись, а зачем я в это ввязался. Если Остерман и вправду имеет связи на стороне закона, то разве завели бы дело против него в первую очередь?

Или кто-то влиятельный делит власть, а Ферзен и Остерман просто попали под удар?

Мы спорили и спорили, даже Сестра и Дзив, просивший переводить ему разговор, вставляли свои предположения, а Шелли всё это время молчал.

И когда мы уже отчаялись, он отбил по столу дробь пальцами и попросил Дзива выйти с ним в соседнюю комнату.

– Извините, – шёпотом спросила Остерман, стоило им скрыться за дверью, – а у этого Дзива настоящие рога?

– А у вас настоящие клыки? – поддел я. – О таком неприлично спрашивать, господица Клара.

– У меня нет клыков, – насупилась девчонка. – Точнее есть, но совсем как у обычных людей.

– Как вы тогда прокусываете людям шеи?

– Ах… я не знаю.

– Надо сдать вас на опыты и узнать.

Она потешно надулась и явно собиралась отчитать меня, а то и вовсе оскорбить, но вернулись Шелли и Дзив.

– Господа и господицы, – произнёс доктор, – я считаю, что Карнштейн им вовсе не нужен. Всё дело в этом, – он указал на ларец, стоявший на столе. – И Карнштейн об этом знал. Вы же, господица Клара, сами сказали, что он просил вас сберечь путэру?

Остерман кивнула.

– Значит, понимал, что его жизнь в безопасности, пока путэра им не достанется. «Констанц и ко», Ложа или Охотники – как бы они ни назывались, но задача у них одна: достать путэру. Остерман сделал огромный вклад в изучение Золотой силы, а теперь, когда военное министерство закупает констанцы, для управления ими пригодятся не только чудовища Густава Остермана, но и более мощные источники. Такой – вполне подойдёт.

– Нельзя же перебить всех фарадалов, чтобы у Ратиславии появился воздушный флот, – нахмурился Афанасьев.

Если бы профессор участвовал в южной кампании, то рассуждал бы иначе. Для военного министерства не бывает слишком высокой цены за то, что они желают заполучить.

– Давайте отдохнём, – предложил, наконец, Шелли. – Уже поздняя ночь. Завтра вечером встретимся и всё обсудим. Давыдов, вы можете вообще вернуться к себе домой? Вас там не будут ждать?

– Я не сообщил о новой квартире на работе. Пришлось неожиданно переехать в конце прошлого года. Забыл отчитаться перед начальством.

– Удачно совпало. Я бы предложил остаться у себя, но нам безопаснее будет разделиться, к тому же…

– «Дитя ночи» здесь остаться не может, – сухо перебила Сестра Марина. – Это однозначно. И фарадальскую святыню я попрошу оставить.

– Нет, – Остерман решительно подскочила со стула, хватая ларец. – Нет, он мой. От него зависит жизнь Тео, так что я не позволю вам забрать его.

Они сцепились взглядами в молчаливой битве. Шелли скрестил руки на груди.

– Никто и не забирает вашу… святыню, – произнёс он. – Просто хотим немного её изучить.

– Завтра принесу, – пообещала Клара. – Но… я не доверяю вам. Я вообще не понимаю, чего вы добиваетесь.

– А мы не доверяем вам, – выгнул бровь Шелли.

– Клара, милая, – мягко произнёс Афанасьев и взял сумку, оставленную на полу кухни. – Оставьте путэру себе до завтра.

Она вырвала у него сумку и поспешно засунула в неё ларец, только тогда взглянула на профессора. Лицо её переменилось, голос дрогнул.

– Спасибо, Фёдор Николаевич. Я…

– Вы напуганы, моя дорогая девочка, – кивнул Афанасьев и неожиданно для всех нас раскинул руки, приглашая её для объятий.

Остерман замешкалась, прижимая к груди сумку. Губы её задрожали, и она сорвалась с места, кидаясь на грудь профессору.

– Ох, бедный ребёнок. – Он погладил её по голове. – Ваш отец обрёк вас на тяжёлую судьбу, совсем не подумав, выдержите ли вы это. Ну, поплачьте, поплачьте. Легче будет.

Стало неловко наблюдать за этой сценой, и мы, остальные, вышли, оставив их вдвоём. Мы с Дзивом успели выкурить по сигарете у распахнутого окна в гостиной. Слышно было, как на улицах продолжали беспокойно рыскать жандармы.

– Хоть по крышам домой иди, – хмыкнул я.

– Могу проводить, – предложил Дзив. – Я только так смог посмотреть город. Успеем до рассвета.

– Вы шутите?

Даниец усмехнулся и помотал головой. В сумерках его синяя кожа смотрится совсем странно, но оттого ещё более волшебно.

– Не шучу. Через оранжерею Буривой сможем добраться до доков, а там уже спустимся к мосту, и до вашей квартиры останется всего ничего. Если повезёт, проскочим незамеченными.

– Откуда вы знаете, где я живу?

– Извините, детектив, – пожал плечами даниец. – Как и сказал, у меня тут мало развлечений. Выйти из квартиры я не могу, чтобы не привлекать внимание, поэтому гуляю по крышам, наблюдаю, смотрю.

– Что ж, давайте попробуем.

Я уже собрался попрощаться, когда из кухни вышли Афанасьев и Остерман.

– Клара любезно согласилась оставить путэру доктору Шелли и Дзиву для дальнейшего изучения. Обещаю, вернём её в целости и сохранности.

– Я очень надеюсь, что вы не подведёте, профессор, – произнесла она сдержанно. – И пожалуйста, будьте с ней осторожны. Она повреждена и, боюсь, нестабильна.

– Вы можете на меня положиться, дорогая, – пообещал профессор, открывая гардероб. – Ну, Демид Иванович, Кларочка готова, только дам ей пальто и шарфик, чтобы не застудилась, – сказал профессор.

– Куда готова? – сонно спросил я.

– Идти к вам, – пояснил как само собой разумеющееся Афанасьев. – Будет лучше, если Клара переночует в доме, где нет чародеев. Это может… спровоцировать проблемы.

От усталости и напряжения я точно плохо соображаю, потому что если бы промолчал, то не пришлось бы брать с собой Остерман. Впрочем, это уже дела не касается.

Да и спор не состоялся, потому что нас снова прервали. На этот раз стук в дверь.

Все встали в стойку, мы с Шелли выхватили револьверы, Дзив и Сестра вскинули руки, очевидно, собираясь колдовать.

Афанасьев побледнел. Молча мы все переглянулись, а стук повторился.

– Профессор! – раздалось с другой стороны. – Профессор, откройте! Это я, Оленев.

Мы нахмурились, не понимая, кто пришёл, а Остерман вдруг радостно завизжала:

– Алексей!

Мы всё ещё переглядывались, сомневаясь, стоило ли впускать незнакомца, а с другой стороны послышалось недоумевающее двухголосое:

– Клара?..

Афанасьев прижался ухом к двери, сведя на переносице брови.

– Алексей, кто там с вами?

– Николай Стрельцов! – послышалось из парадной. – Фёдор Николаевич, это Клара? Клара у вас?! Мы видели её на маскараде в особняке Кельха…

А дальше были визги, писки. Афанасьев открыл дверь, и в коридор ввалились наши старые-новые знакомые: «вампир» и «павлин».

Некоторое время квартиру оглушали радостные голоса. Клара обнималась с юношами, а я вместе со всеми остальными пытался понять, что происходило.

– Николя, как ты тут оказался?

Наконец, я узнал в «павлине» Николая Стрельцова, соседа и воздыхателя Клары. Второй, одетый в костюм вампира, в плаще с красным подбоем, оказался студент Афанасьева, который, оказывается, помогал в поисках Клары.

– Я искал тебя, – улыбался как дурак Стрельцов, – поэтому списался с Алексеем, и он предложил приехать и поискать тебя…

– А потом мы случайно оказались на маскараде, – вставил Оленев.

– Почему на вас такие нелепые костюмы?! – Клара обнимала их по очереди, не переставая глупо хихикать. Никогда не видел её настолько оживлённой.

– Какие успели найти… но это… да что такое вообще происходит? Клара, что случилось?

Так мы вернулись на кухню и снова рассказали обо всём, что случилось.

Оказывается, Оленев и Стрельцов разыскивали доктора Остермана и собирались проследить за князем Сумароковым, хорошим другом графа Ферзена.

– Мы посчитали, он может вывести нас на доктора Остермана, – рассуждал Оленев, – и так мы найдём Клару.

– Значит, ты меня не бросил, Николя, – голос Клары вдруг дрогнул.

Они сидели с этим Николя, взявшись за ручки, точно лучшие подружки. Жалкое зрелище. Юноша явно влюблён в неё, а она даже не замечает.

– Конечно, не бросил, Клара! – горячо воскликнул он. – Как ты могла вообще такое подумать?!

Выдержать эту тошнотворную сцену после всей беготни, перестрелки и пожара было уже невозможно, и я демонстративно громко зевнул.

– Ладно, хватит! – заявил я решительно. – На сегодня всё. Завтра соберёмся, обсудим план действия. А сегодня пора уже отдыхать.

Пришлось ещё долго оттаскивать этих голубков друг от друга, но в конце концов мы вышли из квартиры Афанасьева вместе с Дзивом.

Если честно, немного надеялся, что Остерман до моей квартиры не доберётся и свалится с крыши, но она скакала как молодая коза по горам, ещё и восторгалась ловкостью Дзива, видами на Белград и «нашим невероятным приключением».

Спать пора. И без того понаписал всякого лишнего.

Завтра. Всё завтра.

ИЗ ДНЕВНИКА КЛАРЫ ОСТЕРМАН

18 лютня

К сожалению, не сохранила вырезку из газеты про господина Дзива, нарисовала по памяти (и добавила ему штаны).

Могла ли я, читая статью, представить, что после прогуляюсь по крышам вместе с этим удивительным… человеком? Существом? Это звучит крайне грубо и немного высокомерно.

У Давыдова квартирка на мансарде. Под самой крышей. Здесь совсем скромно. Честнее сказать – бедно. Почти на уровне нищеты. Пахнет сыростью, плесенью, пылью. Половицы скрипят, а кровать – единственное место, куда можно присесть, кроме трёхногого стула, – проседает почти до пола. Но какой же восхитительный отсюда открывается вид на город.

Стоило оказаться внутри, как я остановилась напротив огромного окна на потолке с наклоном, заворожённая огоньками раскинувшегося перед нами города.

– Какая красота, – вырвалось у меня. – И вы тут живёте?

– Угу, – пробурчал Давыдов и как-то бочком, бочком продвинулся к столу и горелке, загремел посудой.

Я успела заметить, как он накинул свою шинель на кровать, пытаясь прикрыть дыру в одеяле, а большой кастрюлей – пятно гари на стене.

– Чай? – спросил он неожиданно сдавленным голосом.

– Было бы здорово, – кивнула я.

– Голодны?

– О, нет, благодарю…

Поймав на себе полный подозрений взгляд бобриных глаз, я ещё несколько раз вежливо отказалась от ужина, пока, наконец, не догадалась.

– Я не нападу на вас. Не переживайте.

Наверное, на его месте я бы тоже беспокоилась. Не объяснишь же ему, что все прошлые годы, пока отец оставался рядом, я жила самой обычной жизнью и ни для кого не представляла опасности. Создатель! Прежде я вовсе и не подозревала о своих особенностях.

– Можно открыть окно?

Давыдов загремел чайником на горелке, посмотрел на меня растерянно и не сразу ответил.

– Да, конечно.

Он оставил чайник, бросился к окну, задёргал ручку – всё как-то очень резко, грубо, громко. Я отошла в сторону, пока он открывал створку. Внутрь посыпался снег и влетел морозный воздух, а я с восторгом нерешительно выглянула наружу.

– Осторожно, – Давыдов протянул руку, но так, чтобы не коснуться меня.

– Можно же выйти на крышу? – спросила я.

– Конечно, – прищурил бобриные глаза Давыдов. – Только не упадите.

– Постараюсь, – пообещала я.

Он посмотрел на меня как-то по-особенному сердито, но пропустил.

И я, наконец, оказалась на улице. У меня перехватило дух, когда ветер ударил в лицо, а под ногами раскинулся огромный бескрайний город. Дом Давыдова стоит в доках, и отсюда видно и чёрные воды пролива с белеющими парусами кораблей слева, и горящий сотней огней Императорский дворец. И площадь, и храмы, и заснеженные каналы, и огни.

Вдоль края крыши протянуты металлические перила. Сама же крыша достаточно покатая, если быть неосторожным, можно и упасть. Я присела, обхватывая себя руками, и вдохнула ночной воздух.

Краем уха я слышала, как в квартире звенел посудой Давыдов, но меня быстро поглотили звуки города: и весёлые голоса где-то далеко внизу, и вой ветра над проливом, и треск мороза.

А после в небе вдруг загорелся огонь – это констанц поднялся в воздух над площадью Двух корон.

– Давыдов! – воскликнула я и подскочила, хватаясь за перила. – Скорее! Сюда!

Он выскочил с выпученными глазами.

– Что такое?

– Смотрите, – я не могла перестать улыбаться, указывая на констанц, а он всё не мог понять, на что я показываю. – Смотрите же, Давыдов, вон, летит!

Наконец, он обернулся и тяжело вздохнул.

– Создатель! Я подумал, что случилось…

– Конечно случилось! – возмутилась я. – Констанц полетел. Разве это не чудо?

Бобров Давыдов посмотрел на меня с лёгким раздражением.

– Это не чудо, господица Клара, – произнёс он назидательно, – это наука. Ваше чудо осталось в руках у Ложи или Первого отделения. Или кто там забрал вашего упырёныша?

Я лишь закатила глаза в ответ на его шуточки.

– Идите пить чай, – позвал Давыдов чуть миролюбивее.

– А можно попить чай тут? – с надеждой спросила я.

– Вы замёрзнете и простудитесь. Или… вы больше не… ну…

Запинающийся Давыдов настолько сбил меня с толку, что я не сразу поняла, что он имел в виду.

– Я не бессмертна, господин Давыдов, – сказала я. – Отец с самого детства делал мне инъекции Золотой силы, но я простужалась, кашляла и хлюпала носом по осени точно так же, как и все нормальные дети.

– Что ж, – хмыкнул он, – тогда точно нечего тут сидеть. Быстро назад.

То, как он быстро у него меняется настроение, как Давыдов переходит с шутливых подколов к смущённому бормотанию, а с него на командный тон, просто поражает, да к тому же сбивает с толку. Но так даже интереснее.

И всё же уходить с крыши совсем не хотелось. Констанц в это время делал крюк вокруг шпиля храма Первого Рассвета. Почти уверена, что корабль повели намеренно так близко к зданию, чтобы подразнить, лишний раз хвастая величием лойтурского королевства.

– Можно сесть поближе к окну, – примиряюще предложил Давыдов.

Ветер успел обжечь мне щёки и задуть под одежду, поэтому, пусть я и тянула, цепляясь обледеневшими пальцами за холодный поручень, но понимала, что он прав.

– Отсюда звёзды кажутся настолько близкими, точно их можно достать рукой, – произнесла я раньше, чем успела подумать и тоже вдруг засмущалась, сама не знаю чего.

Вот такое у нас получается с Давыдовым посменное смущение.

– За окном звёзды не исчезнут, – пообещал Давыдов, протягивая мне ладонь.

Я вложила в неё одну руку, по-прежнему держась второй за поручень.

– Зато можно будет пить чай, – добавил он.

Никогда не замечала, какой у него глубокий голос. Очень красивый. Жаль, всё остальное мало соответствует.

Скользнув каблуками по железу покатой крыши, я запрыгнула обратно в квартиру.

Давыдов схватился за веник, выметая за окно снег, и захлопнул раму.

– У меня, к сожалению, только стальная посуда, – произнёс он. Ручка окна жалобно скрипела в его огромных руках, пока он вертел ей, пытаясь плотнее закрыть окно. – Флотская.

– Ничего. Я могу попить и из такой.

Кружка у него оказалась одна. Мы пили из неё по очереди, усевшись на шинели, которую разложили на полу (Давыдов, кажется, покраснел, когда снял шинель с постели и стало видно дыру на одеяле).

В полной тишине мы дули на обжигающе горячий чай и, не разговаривая, смотрели на звёзды, а те мигали нам и кораблям, что проходили через пролив мимо Нового Белграда. В такую ясную ночь, как эта, видно даже огни маяка на берегу.

– У вас очень красивый вид из квартиры, – сказала я, когда наше молчание стало совсем неловким.

– Ну, хоть какие-то преимущества у неё должны быть, – хмыкнул Давыдов.

– Если вам здесь не нравится, то почему вы тут живёте?

Только уже задав свой вопрос, я поняла, насколько он оказался бестактным. Очевидно, что Давыдов небогат. Он, надо признать к его чести, ответил весьма достойно:

– На жалование сыскаря тяжело позволить себе большее.

– В Первом отделении так мало платят?

– У меня есть родители и младшие сёстры. Я помогаю им.

– А ваша семья…

– В Новисаде. Точнее, в губернии, ближе к Полесскому. Они управляют родовым поместьем.

– Так вы дворянин?! – каюсь, не смогла скрыть удивление в голосе.

Давыдов это тоже заметил, прищурился лукаво. Я опасалась, что его заденут мои слова, но в тёмных глазах блестело веселье.

– Потомственный, господица Клара, – на этот раз в его «господице» прозвучала особая насмешка.

Ещё бы. Он-то, оказывается, господин не только на словах, но и по происхождению, а вот меня называют господицей только из приличия. Кто мог подумать, что этот грубый солдафон окажется куда благороднее меня.

– Простите, но как тогда получилось, что вы… я не хочу показаться грубой…

– Но почему потомственный дворянин живёт в такой дыре и высылает деньги родителям в их глушь, когда крепостные должны пахать на полях наших бескрайних владений, доставшихся от предков и приносить нам миллионные ежегодные доходы? – ухмыляясь, спросил Давыдов.

Даже когда он подшучивает надо мной, то делает это очень добродушно. Догадываюсь, что он привык так общаться со своими сёстрами.

– Да, – я опустила взгляд. – Простите. Мне не стоило…

– Ваше любопытство естественно, – забирая кружку с чаем из моих рук, Давыдов поднялся, чтобы подлить ещё. – Но вы же выросли в Златоборской губернии. Там, наверное, редко встречаются такие нищие дворяне, как у нас на юге.

– Мой друг Николя из древнего ратиславского рода Стрельцовых, но его семья тоже небогата, – сказала я, оборачиваясь, чтобы наблюдать, как Давыдов щедро сыпет сахара, наверное, больше, чем чая, в нашу общую на двоих кружку. Получилось ужасно приторно, но мне было неловко признаться, ведь я в гостях, а он, видимо, любит пить так.

– Стрельцовы? – переспросил Давыдов. – Видел их усадьбу. И про семью узнавал подробности. Этот ваш Николай проходил у нас подозреваемым.

– Николя?! – удивилась я. – Он же мухи не обидит.

– Мухи не обидит, а всё пытался пробраться к вам в усадьбу и вызволить из нашего плена.

– Ох, – вырвалось у меня. – Он просто переживает. Мы лучшие друзья с самого детства. Я для него как сестра. И папа попросил обо мне позаботиться.

А я переживала, что Николя совсем меня забыл! Как я могла усомниться в нём?! Стыд и позор! Он ради меня приехал в столицу. Нужно бабуленькам, чтобы не переживали.

– Ага-ага, – в голосе Давыдова слышался смех, когда он присел обратно на шинель возле меня. – Держите.

Я приняла кружку, отпила чай, давясь от его сладости.

– Что такое? – спросила я. – Что за «ага-ага»?

– Просто ага, – криво улыбнулся Давыдов. Ему явно нравится издеваться надо мной и дразнить. Какой же несносный. Только мне начинает казаться, что он весьма мил, как снова выдаёт что-то пусть мелочное, но противное.

– Нет, не просто, – заупрямилась я. – Говорите, что имели в виду.

– Ох, Клара, – закатил он глаза, – неужели вы не понимаете?

– Что?

Давыдов долго смотрел на меня неожиданно серьёзно, так, что я даже заволновалась.

– Что такое?

– Ваш Николай в вас влюблён.

– Неправда, – вырвалось у меня. – Мы друзья.

Одно только предположение показалось мне оскорбительным. Точно меня предали, обманули. Нет-нет. Это всё ерунда.

– Мужчине и женщине вовсе не обязательно влюбляться друг в друга, чтобы общаться, – назидательно, точно объясняя маленькому ребёнку, сказала я. – Они могут просто дружить. Искренне и честно.

Давыдов только хмыкнул, отчего я поняла, что он чихать хотел на мои слова. Это ещё сильнее возмутило меня, и захотелось как-то его уязвить.

– У вас вот что, нет друзей среди женщин?

– Создатель упаси! – воскликнул Давыдов, забирая у меня кружку и выпивая эту сахарную жижу почти до самого дна. – Вот только женщин мне не хватало. Спасибо, достаточно сестёр и матери. Больше не надо.

– Что вам сделали женщины?

– Ничего хорошего.

– Кто?

– Не ваше дело.

Пусть он и не сказал больше ничего, но я отчего-то догадываюсь, что за этим «ничего хорошего» скрывается что-то бесчестное и печальное. Такое, о чём не хочется говорить, особенно в такую чудесную ночь, как эта.

Я не стала больше терзать Давыдова. Даже жалко стало портить прекрасный миг мрачными воспоминаниями.

– А ваши сёстры… – пытаясь нащупать новую тему для разговора, начала я, – остались дома?

– Да.

– Не подумывают перебраться в Новый Белград?

– Пока что нет. Старшая собирается замуж за моего коллегу. Вот, может, к мужу и переедет. Он наш земляк. Не прямо совсем близкий сосед, но тоже из Новисадской губернии. – Давыдов снова поднялся, заварил ещё чая. – Это хорошо, что не северянин.

– Почему? – возмутилась я, догадываясь, что для новисадцев мы, жители Великолесья, тоже северяне.

– У нас народ добрее.

– Никогда не была на юге.

Давыдов налил чай, насыпал гору сахара и, громко размешав, снова сел рядом и отдал кружку мне.

– Побывайте в Новисаде, как получится, – посоветовал он. – У нас красиво. Особенно в конце весны, когда всё цветёт. – Он посмотрел на окно, за которым холодно мерцали звёзды. – И ещё там тепло. Не то что тут.

– Может, однажды, – сказала я мечтательно, делая глоток. Пусть чай и оказался невыносимо сладким, мне пришлось пить его, чтобы согреться. – Я мечтаю побывать в Уршпрунге.

– Почему там?

– Мои родители из Лойтурского королевства. Хотя я родилась уже в Великолесье, но мечтаю однажды увидеть родину.

– Значит, увидите, – удивительно уверенно сказал Давыдов.

– Надеюсь, – у меня вырвался зевок, и я не успела его скрыть. – Но и Новисад хотелось бы посмотреть. Эти ваши поля… сады…

Давыдов забрал у меня кружку. Его лицо оказалось совсем рядом, когда он задумчиво произнёс:

– Ложитесь спать, Клара. Вы пусть и то ещё чудовище, но, кажется, всё равно очень устали. А завтра много дел. Нужно спасать мир от тайного общества, сумасшедших учёных и всяких других монстров.

Только тогда я поняла, что кровать в квартире всего одна.

– Ой… а как же вы?

– Я прикорну тут. На полу. На шинели.

– Но… так нельзя. Вам же будет неудобно.

– Клара, я иногда спал разве что не стоя, как лошадь, – улыбнулся Давыдов. – Вы же девушка домашняя, приличная. Ложитесь спать и не спорьте.

– Но…

– Не спорить! – рявкнул он так, что я вздрогнула.

– Хорошо, – от неожиданности согласилась я.

Моя покладистость заставила Давыдова тихо засмеяться.

– То-то же. Люблю послушных женщин.

Кровать в квартире ужасно скрипит, а я, как назло, долго крутилась и вертелась на ней, пытаясь согреться. Но, как только тепло от выпитого чая прошло, я скоро начала стучать зубами, хотя и не хотела разбудить Давыдова. Но он, видимо, и сам не мог заснуть, пока я шумела.

– Замёрзли? – спросил он из темноты.

Пришлось признаться, что да, хотя я и видела, что других одеял, кроме того, что уже лежало на кровати, в квартире нет.

Давыдов долго слушал, как я вертелась, пока, наконец, не поднялся.

– Клара, – кашлянул он вдруг глухо.

Я не могла видеть его лица, только огромный силуэт, закутанный в шинель.

– Если вы не возражаете… чтобы вы не замёрзли… только не подумайте ничего такого…

И, так и не договорив, он присел на кровать, отчего пружины протяжно застонали и просели, наверное, до самого пола.

Я застыла, не смея пошевелиться, а Давыдов как-то умудрился улечься на самом краю и накинуть на меня свою шинель.

Скоро я согрелась и, когда перестала дрожать от холода, не выдержала и прошептала:

– Давыдов, а вы ошиблись.

– Что? – спросил он глухо.

– Получается, я совсем не приличная девушка, раз сплю с мужчиной в одной постели.

Он хмыкнул. Я услышала, как что-то тяжёлое легло на кровать, потянулась рукой и ойкнула, нащупав металл.

– Это…

Озвучить тот факт, что Давыдов положил между нами револьвер, я не смогла. В этом ощущалось нечто… неприличное? Не знаю. Он поступил правильно, не доверяя мне. Я бы и сама себе не доверяла после всего. Даже не обижаюсь.

Во мраке я разглядела улыбку на губах Давыдова. Он тихо хмыкнул.

– Спите, чудовище.

Он выглядит и правда немного как герой приключенческого романа. Совсем чуть-чуть. Особенно в этом своём маскарадном костюме.

Он даже приготовил нам завтрак. Не знаю, потому ли что оказался на самом деле таким заботливым или потому, что боится, что я выпью его кровь. Но это очень трогательно. Так смущённо кружил по кухне со сковородкой, пытаясь найти чистую посуду. А посуды у него в целом нет. Пришлось есть прямо из сковородки. Удивительно, но, кажется, в жизни не пробовала яичницы вкуснее.

Не знаю, не понимаю, почему раньше Давыдов казался мне таким невыносимым. Вряд ли я встречала человека добрее и душевнее. Ну, кроме Николя, бабуленек, Мишеля, Афанасьева. Ладно, Давыдов ужасно вредный бука. Но хороший. Замечательный я бы сказала.

Князь Сумароков, военный министр, был укушен вампиром при сотне свидетелей, и это не просто громкий заголовок, но страшная трагедия, разыгравшаяся вчера на балу-маскараде на Чайном острове.

Прошлым вечером в особняке графа Кельха состоялся ослепляющий своей роскошью праздник, на котором присутствовал в том числе князь Сумароков. Он в сопровождении ещё нескольких сотрудников Первого отделения явился на маскарад под прикрытием для задержания подозреваемого графа Кельха.

В прошлом году мы писали о таинственном исчезновении В. Н. Кельха и даже нашли его безымянную могилу на Старом кладбище, но тогда в Первом отделении не приняли наши доказательства.

И вот спустя год Кельх вернулся из мира мёртвых, став вампиром!

Свидетели подтверждают, что граф Владислав Кельх и его супруга напали на князя и растерзали его на глазах у пришедшей в ужас публики. Но Сумароков доказал свою готовность сражаться не только в кабинете министров, но и с настоящим злом, и застрелил вампиршу, которая тут же обратилась в прах.

Второй вампир, граф Кельх, же скрылся от сотрудников Первого сыска.

И да, теперь чудовище бродит на свободе!

Почему в деле не принимало участие Десятое отделение, которому как раз и положено заниматься подобным, неизвестно.

Между тем князь уже идёт на поправку и не отказывается от заключения сделки с представителем «Констанц и ко». Торжественная церемония подписания договора пройдёт уже завтра 19 лютня вечером на площади Двух корон.

Вечером в 9 один из констанцев перейдёт в собственность Ратиславской империи и в честь этого должен будет подняться вместе с представителями военного министерства и рядом журналистов в небо для испытательного полёта.

И главный вопрос: стал ли князь Сумароков вампиром после укуса другого вампира или нет?

На 10-й странице бабка Авдотья даёт советы по защите от вампиров. Что лучше: чеснок или осиновый кол?

ИЗ ДНЕВНИКА КЛАРЫ ОСТЕРМАН

19 лютня

Утром Давыдов принёс стопку газет и принялся читать. Газеты вчерашние, поэтому пишут в них только о бале. И обо мне.

Думала, зарыдаю, увидев, как меня называют чудовищем, но вдруг поняла, что всё равно. Это ничего не значит. Неважно, как меня зовут, потому что это такая ерунда в сравнении с тем, что происходит.

Но теперь я наверняка знаю, где искать папу и Тео.

В голове словно перещёлкнуло. Дождусь, когда Давыдов уйдёт к Афанасьеву. Он теперь боится выходить в светлое время. Надеюсь, я не опоздаю.

Хотела написать им всем записку, но подумала, что лучше вовсе не прощаться. Вряд ли кто-нибудь будет скучать по чудовищу.

Весь день сижу, пишу в дневник, чтобы отвлечься, иногда болтаю с Давыдовым ни о чём. Он, конечно же, успел поиздеваться надо мной из-за дневника.

– Что вы там всё строчите? Статью для «Туманов Белграда»?

Почему-то неловко оказалось признавать, что это мой дневник.

– Дневник вампира, значит? – хмыкнул этот язвительный вредина. – Точно подойдёт для «Туманов».

– Кто же вас так в детстве обидел, что вы стали настолько невыносимым? – не выдержала я. – Как будто сами никогда не вели дневник.

– Я?! – возмутился он. – Вот мне заняться нечем кроме как бумагу марать. Спасибо, на работе хватает писанины. Если я начну изливать дневнику, как прошёл мой день, пожалуйста, пристрелите меня.

Пообещала сделать это с огромным удовольствием.

– Но лучше я вас укушу, – я постаралась улыбнуться как можно плотояднее.

Как ни странно, Давыдов на это ничего не ответил, даже будто смутился, но я не поняла, почему.

Давыдов ушёл поздно вечером. Меня оставил, рассудив, что у него одного больше шансов добраться до профессора, не будучи пойманным, а мне это только на руку.

Вещей, кроме сумки с дневником, у меня вовсе нет, как и денег, и собственной верхней одежды, поэтому я накинула старое пальто, которое одолжил мне профессор. Оно мужское, сильно велико, но это лучше, чем красное платье, кровь с которого я так и не смогла отстирать.

Каюсь, украла из кошелька Давыдова несколько монет. Хватило на две поездки на омнибусе с пересадками. Дальше до площади Двух корон пришлось идти пешком. Но хоть напоследок исполнила маленькую мечту. Вот и на констанце оказалась. Правда…

Лучше по порядку.

На площади, когда я до неё добралась, оказалось многолюдно. Я привыкла к просторам полей и лугов, но когда огромная площадь лежит у подножия величественного дворца, что освещён сотней фонарей, нет ощущения воли и пустоты, напротив дух захватывает от величия и в то же время наваливается давящее ощущение огромного города, что смотрит на тебя свысока.

Констанцы стоят вдали от императорского дворца, настолько велика площадь, что даже этим громадным кораблям хватило места. Их огородили и поставили охрану. Невдалеке готовился помост (очевидно, для церемонии заключения договора). И на этом этапе моя решимость дала трещину. Я мчалась через весь город спасать Тео, но, как оказалось, не представляла, как это сделать и как хотя бы пробраться на корабль.

Никто не обращал на меня внимания. Со стороны я была всего лишь очередной глазеющей на констанцы горожанкой, каких в тот вечер собралось достаточно на площади Двух корон.

Но чем дольше я стояла на месте, взирая на констанцы, на огромные продолговатые их тела-корабли, длинные открытые палубы и чернеющие пустые окна, тем глубже проникал мой взгляд. Это случилось почти как тогда в лесу, когда зрение само по себе вдруг изменилось.

Вот и в этот раз я стала отчётливее различать золотые нити, что оплетали прохожих, и чёрно-золотой ком, что бился в глубине одного из кораблей, и тьма в клетке моих рёбер отозвалась на чужой зов и потянулась к нему. Тео!

Я невольно сделала шаг навстречу, когда едва не столкнулась с молодой девушкой, но она даже не вздрогнула, посмотрела на меня как на пустое место и пошла бы прямо мне в лоб, если бы я не отскочила в сторону.

И тогда новым зрением своим я поняла, как серая тень коконом отрезает меня от остального мира.

Только я видела Тео, и только он – меня. Как он и говорил, мы способны становиться невидимыми для всех остальных.

Медленно, опасаясь, что иллюзия спадёт, я подошла ближе к ограждениям так, что стражники уже не могли меня не заметить, но они упорно смотрели на других глазеющих.

И я ступила на трап. Тихо, стараясь не стучать каблуками по деревянной палубе, прошла до большой железной двери и замерла, не решаясь зайти, когда та вдруг распахнулась, и наружу выскочил молодой матрос с ящиком в руках.

– И топливо не забудь! – крикнули ему вслед из глубины рубки.

– Понял!

Открытая дверь начала медленно закрываться, и я поспешила проскользнуть внутрь.

Войти в рубку констанца это точно оказаться внутри музыкальной шкатулки. Там всё из железа, и десятки сложных механизмов, переключателей, труб и печей. И клетки. Клетки, от которых тянутся трубы. В некоторых из них лежит пепел.

Вокруг сновали десятки людей в форме ратиславского флота. А на капитанском мостике стоял князь Сумароков. Тот самый, что подходил ко мне прошлым вечером. Тот самый, которого я едва не убила.

А в одной из клеток, привязанным к металлическому операционному столу, лежал человек в простых сероватых одеждах, и к телу его были подцеплены десятки трубок и проводов.

– Ферзен…

А из следующей клетки, так же привязанный, приподняв голову, за мной наблюдал Тео. И он узнал меня, увидел, как бы я ни скрывалась.

Потому что он тоже мулло, упырь, вампир, чудовище, мутант. Он такой же как я. И он был жив. Сердце моё наполнилось таким облегчением и радостью, что от волнения ли, от неопытности, не знаю, но морок, скрывавший меня от чужих глаз, развеялся.

Сумароков заметил меня первым.

– Сбежавший объект! – рявкнул он с капитанского мостика, указывая на меня рукой. – Схватить.

– Клара!

Я застыла посреди рубки, и, верно, от удивления, забыла, как скрываться от чужих глаз. Потому что в следующий миг кто-то сзади закричал. Я только успела обернуться как увидела матроса, замахнувшегося палкой. Что-то стрельнуло, вспыхнуло, и тело прожгло ослепительной болью.

– Клара, нет!

Тело моё тяжёлым мешком рухнуло на пол. Вокруг затопали чужие ноги. Меня связали, потащили в клетку у стены.

И меня снова пронзила острая всепоглощающая боль. Всё почернело. Я кричала, кричала и плакала, а когда очнулась, то видела лишь серое расплывающееся пятно, а звуки раздавались словно сквозь вату.

Постепенно зрение вырвало из серого тумана толстые прутья решётки, трубочки и провода, подцепленные ко мне.

– И что с вами делать прикажете, господица Остерман? – надо мной склонился широкоплечий силуэт, и я с трудом узнала голос князя Сумарокова. – Если я вас убью, ваш отец не простит. Но если он не узнает…

– Где он? – с трудом смогла проговорить я.

– Крыса! – вдруг раздался крик в стороне. – Крыса!

Князь дёрнул головой, и в этот миг ко мне вспышкой вернулось зрение, я разглядела его мундир и ордена и странный треугольный знак на ленте. Кажется, видела его где-то прежде.

– Ну так поймайте и убейте её. А то ещё перегрызут провода. И позовите специалиста по управлению. Пора начинать.

Я дёрнула головой, пытаясь рассмотреть графа Ферзена в соседней клетке.

– Что с ним случилось?

– Ваш отец, – почти печально и почти искренне вздохнул князь. – Граф ослеп и потребовал у Остермана вернуть ему зрение. Любой ценой.

В этот миг, заслышав своё имя, Ферзен дёрнулся на столе. Он был так же плотно привязан ремнями, как и я, а потому мог пошевелить только головой. И он оглянулся на меня.

– Ах!

– Да-да, – с сомнительным сочувствием произнёс князь. – Зрение к Ферзену вернулось.

Глаза графа сверкали алым. Лицо перекосилось, черты обострились и стали почти звериными.

– Но почти у каждого лекарства есть побочные эффекты. Ферзен, увы, совсем потерял человеческий разум. Точнее, способность контролировать свои звериные инстинкты. Без постоянной дозы Золотой силы он быстро сорвался. Как и вы.

Медленно, очевидно наслаждаясь моей слабостью, Сумароков склонился над столом.

– Я не такая.

– Вчера вы показали своё звериное нутро, Клара Остерман.

– Я… я не хотела. Вы сами выстрелили в меня. Первым.

– Я не стрелял.

Когда я так близко заглянула в глаза князю, то вспомнила. Вспышкой вернулась картина прошлого вечера, и я на ступенях, и князь.

Он представился и сказал, что узнаёт меня, что мой отец разыскивает некого Владислава Кельха. А потом раздался выстрел, и живот мой обожгло пронзительной острой болью.

– Я не стрелял в вас, Клара, – вырвал меня голос князя из воспоминаний. – Вы сами набросились на меня.

– Не понимаю, – пробормотала я растерянно.

– И теперь я не поверю вашему отцу, утверждавшему, что вы по-прежнему человек. Граф Ферзен тоже не сразу озверел, но буквально за пару дней потерял всякий разум.

– Что…

– Понимаете ли…

Сумароков отбил дробь пальцами по столу совсем рядом с моим лицом, точно дразня, ожидая, что я и вправду как бешеное животное попытаюсь его укусить.

– Пока граф верно и честно выполнял свою работу на благо Ложи, он оставался надёжным человеком. Но он подставил работу всего ордена, многолетнюю работу многих людей из-за того, что не смог справиться с мальчишкой.

– Вы о Мишеле? – пробормотала я растерянно.

– Именно, – кивнул Сумароков. – Князь Белорецкий, этот ваш Мишель случайно едва не разрушил работу всей Ложи. Много лет ваш отец, Клара, работал на благо человечества. Он искал способ покорить Золотую силу, а в итоге сначала едва не выдал нас лойтурской разведке, – Сумароков в раздражении оглянулся на Тео, – а потом и вовсе всему миру.

– Папа не виноват… он же… он блестящий учёный…

Создатель, даже после всего случившегося я защищала папу. Какая же я дурочка… и дочь. Всего лишь его дочь…

На ум пришло письмо, найденное в вещах Тео. Наконец, сошлись все куски мозаики.

Получается, Ложа прогневалась на графа, когда всем стало известно об опытах отца. А ведь это я собственными руками раскрыла их секреты всему миру. Ох, Создатель! Всё это происходило по моей вине.

– И вы велели отцу достать путэру, – догадалась я. – Поэтому он пробрался в монастырь.

Сумароков, пока я пыталась сообразить, что происходило, отвлёкся на кого-то из матросов.

– Пора приступать, – предупредил тот, подбегая.

– Отлично, – кивнул князь. – Не будем медлить. А вы, Клара, – он обернулся на прощание, – к сожалению, несмотря на всё уважение к вашему отцу, годитесь только для одного.

– Это для чего же? – невольно я дёрнула рукой и ощутила, как иглы сильнее впились в кожу. Мои руки и ноги оказались проткнуты иглами, трубки от которых тянулись куда-то к потолку и убегали по лабиринту запутанной конструкции констанца.

– Как и любой источник Золотой силы – для преобразования энергии, – князь проследил за моим взглядом и обвёл рукой громадину воздушного корабля. – Благодаря вкладу вашего отца и знаниям, полученным от «Констанц и ко», мы сможем изменить мир. У нас в руках доступ к источнику невероятной мощи.

– Но мы же… умрём.

– Мы найдём новых, – князь поправил знак треугольника на своей груди. – Источники есть по всему миру. Осталось только добраться до них. И мы за всю историю человечества ближе всего к моменту, когда станем могущественны, как боги. Но эту силу мы направим на благо человечества.

– Мы это кто? Вы действуете по приказу императора?

– Император, как и многие мудрые люди, верен Ложе.

С улицы раздались приглушённые звуки музыки и радостный гул голосов. Князь достал из кармана часы.

– Сейчас специалист вам всё объяснит, – пообещал он. – Прошу прощения, а мне пора. Нужно вступить в законное право владения, – князь громко хлопнул в ладоши прямо у моего лица, отчего я зажмурилась.

А когда открыла глаза, увидела над собой Сестру Марину.

– Вы…

– Я, дитя, – поджав губы, произнесла она.

– О, вы знакомы, – улыбнулся Сумароков. – Что ж, тогда не буду мешать.

– Погодите! – воскликнула Сестра. – Погодите, вы же обещали…

– Ах, это…

Крепко привязанная к столу, я не могла больше видеть князя, стоявшего в стороне, только слышала его голос.

– Отпустите монашек! – скомандовал он кому-то. – И уведите с корабля, – добавил он чуть тише. – Они больше не пригодятся. У нас есть кое-что получше.

– Благодарю, князь, – глухо произнесла Марина.

– Не стоит, – хмыкнул Сумароков. – Это часть нашей сделки.

Его удаляющиеся шаги гулко разнеслись по нутру констанца.

– Капитан, готовьтесь к отправлению! Скоро вернусь с корреспондентами. Не забудьте прикрыть клетки. И чтобы они не орали. А то перепугают мне всех министров.

– К этому времени они все уже замолчат, – пообещала ровным голосом Сумеречная Сестра.

– Так точно, – откликнулись со стороны капитанского мостика.

Музыка на улице заиграла громче, и народ зааплодировал, приветствуя князя Сумарокова.

А Сумеречная Сестра с непроницаемым лицом склонилась надо мной, разглядывая, точно я была бездушной куклой, а не человеком.

– Вы… зачем вы это делаете?..

Она отвела взгляд и отвернулась к столику, стоявшему рядом со столом, на котором я лежала.

– Я спасаю своих Сестёр. Они забрали самых младших из наших девочек. Им ещё жить и жить… Приходится выбирать из двух зол. Поверь, это не доставляет мне никакого удовольствия. Но всё же… вы не человек. Давно уже нет. Такие, как вы, противны Создателю.

Я с трудом соображала, что происходило. Что-то запищало в изголовье. Замигали лампы на потолке констанца.

– Понимаете ли, князь и другие члены Ложи умеют убеждать, – продолжила Сестра, хотя я больше ни о чём не спрашивала.

Но ей хотелось выговориться, оправдать себя, хотя я не могла ни простить её, ни понять. Как и себя. Есть ошибки, которым нет искупления.

– Ложе нужны люди, способные управлять Золотой силой. И люди, которые способны её забирать и отдавать. Тут уже приходится выбирать, буду ли я управлять полётом констанца или отдам свою жизнь и жизни своих Сестёр, чтобы эта проклятая машина взлетела.

– Так вы… делаете это ради… этих людей. Но посмотрите, что они сотворили с графом Ферзеном. – Я мотнула головой в сторону соседней клетки. – Он много лет работал на Ложу, принёс им столько пользы, но они приковали его к столу, как зверя, стоило…

– Он теперь и есть зверь, – перебила меня Сестра. – А теперь помолчи, дитя. Мне нужно сосредоточиться.

Выгнувшись, насколько позволяли путы, я попыталась разглядеть стол, у которого она встала и заметила деревянный ларец.

С улицы громче зазвучала музыка. Запели трубы, загремели барабаны, и гул голосов всё нарастал, послышались аплодисменты.

А Сестра открыла ларец, потянула к нему пальцы, сплетая сеть заклятий.

Первым закричал Тео. По трубам от его клетки побежало золото, выжимая из него остатки жизни, оставляя лишь чёрную пустоту.

– Хватит! – завопила я. – Хватит его мучить! Вы же убьёте его.

А огромная машина констанца, с ликованием пробуждаясь, вдруг зашумела, загудела.

Мы точно оказались в утробе кита, который проглотил нас всех целиком.

Люди засеменили по рубке, раздавая команды.

– До отправления десять минут! – разрбрала я деловитый выкрик сквозь вопли Тео.

Матросы готовились ко взлёту, и я едва не заплакала от горькой иронии. Я же мечтала полетать на констанце, разве нет?

Тео ещё стонал, когда Сестра перешла в клетку Ферзена. Тот коротко вскрикнул и почти сразу замолк. Монахиня нахмурилась, разочарованно качая головой.

И, наконец, направила сеть на меня.

Она не была в фарадальском лагере. Она не знала, как это действует на меня.

– Клара, останови её! – воскликнул Тео надломленным голосом.

И когда золотая сеть упала сверху, я закричала, закричала так громко и пронзительно, что оглохла от собственного крика.

А когда пришла в себя, сквозь голод и чавканье услышала, как меня позвали:

– Клара…

У самого входа в рубку стоял отец. И я, ощущая себя вдруг пугающе смущённой, выронила из рук тело обмякшей Сумеречной Сестры. Медленно, точно всё ещё в полусне, оглядела залитый кровью пол констанца.

А отец в неизменно чистом костюме, с белой аккуратной бородой стоял посреди ожившего кошмарного сна из крови и смерти и смотрел на меня без отвращения, без страха. Он смотрел на меня, как смотрел все эти годы – с любовью.

– Папа.

По моим губам и подбородку стекала кровь, и я, глупо и до ужаса неловко попыталась вытереть её рукавом своего ещё вчера чудесного, но уже безнадёжно испорченного платья. Нельзя, увы, сказать, что на красном не видно красное. Увы. Увы.

Кто-то из матросов схватил ружьё и направил на меня. Я застыла, медленно поднимая руки.

– Не стрелять! – приказал отец. – Не стрелять. Это… моя дочь.

– Это чудовище! – возразил капитан.

И в этот миг снаружи раздались крики и выстрелы. Дверь в рубку распахнулась.

– Это вскрытие! – закричал доктор Шелли и выстрелил.

Матрос с ружьём упал замертво на пол.

– И вооружённое ограбление, – улыбнулся доктор, направляя револьвер на капитана позади меня.

На капитанский мостик брызнула кровь.

А я кинулась к отцу.

– Клара. – И он, вдруг пошатнувшись, сделал шаг навстречу, раскидывая руки для объятий.

Помню, я закричала, из глаз тут же брызнули слёзы, и я бросилась к нему на шею. Ох, Создатель, как папа ослаб! Он не устоял на ногах, и мы вдвоём, не размыкая объятий, осели на пол.

А в рубку влетели Дзив, Давыдов, Николя и Оленев. Только Афанасьева среди них не хватало.

– Вон! – закричал Давыдов. – Все на выход, иначе будем стрелять.

Он снова закрыл лицо платком, как на маскараде, но я сразу узнала его широкие плечи и низкий голос.

– Ох, Клара, – повторял папа, – мой мышонок. Что же ты наделала…

– Папочка, что с тобой? Ты цел? – Я лихорадочно пыталась осмотреть его на наличие ран.

– Всё хорошо, всё хорошо. Я просто… ослаб. Это от переживаний.

– Прочь, с дороги, – гаркнул на нас Давыдов. – Прячьтесь, а то пристрелят ненароком.

Я помогла отцу подняться и отвела его за капитанский мостик, пока Давыдов, Шелли и Дзив, целясь в матросов, вытолкали их на улицу.

– Поторопитесь! – крикнул Оленев.

Они с Николя тоже закрывали лица платками. Оба так же стремительно, как и вбежали, вылетели на улицу. Снаружи раздались звуки выстрелов.

– Закрой дверь в рубку! – крикнул Шелли, как только последний матрос оказался за порогом. – Дзив, взлетай! Срочно взлетай. Они прорвутся.

– Где путэра?!

Все заметались по рубке, Дзив ловко взобрался на капитанский мостик, безжалостно столкнул тело матроса вниз, потянул рычаг, и констанц вдруг затрясся, накренился.

– Что происходит?! – Я вцепилась в плечи отца.

– Мы взлетаем, – прошептал он. – Ох, Клара, прости… прости, я не хотел тебя впутывать. Ты не должна была оказаться здесь, – бормотал он по-лойтурски.

Внизу, где-то под громадиной огромного корабля, что будто раскачивался на волнах, раздавались выстрелы. Давыдов и Шелли схватили ружья, висевшие на стенах, и выскочили на палубу. Звуки пальбы раздались уже громче.

– Я не понимаю, папа, почему ты вообще с ними связался. Члены Ложи ужасные люди, – продолжила я робко, но каждое следующее слово обретало большую силу. – Как и граф Ферзен. Как и все, кто втянуты в это дело. Ты вообще понимаешь, чем они занимаются?

Папа промолчал.

– Знаешь, – разочарованно кивнула я. – Ты это делал. Много лет! И меня заставил. Ты сделал меня такой же… Папа, папа! Ты хотя бы знаешь, сколько человек погибли ради этой твоей науки? Сколько, скажи? И это только те, кто оказался в клетке и подвергся опытам. А скольких убила я? Папа, ты слышишь?! Я убивала. Я, твоя Клара. Твоя Клара – убийца. Чудовище.

– Не говори так, – рот его скривился.

– Но это правда! – вырвался у меня крик. – Я чудовище. Убийца. Видишь господина Давыдова? Он здесь, чтобы арестовать меня. И он сделает это, потому что я должна понести наказание. Когда ты оставил меня, я уже не смогла остановиться. Помнишь, ты заставил меня выпить кровь Нюрочки и Гриши? Так вот, папа, ты заставил меня забыть, а я всё вспомнила. Но слишком поздно. Уже потом, когда я убила десятки людей. Когда я…

– Что ты такое говоришь?

– Разве ты не видишь? – Я ткнула пальцем в тело Сестры Марины. – Это сделала твоя Клара.

– Но…

– Такой участи ты желал для своей любимой дочери?

И тогда он удивил меня немерено, вновь заставив сомневаться не только в собственном здравомыслии, но и в честности других.

– Но как… зачем…

– Разве не ты заставил меня впервые попробовать кровь Нюрочки?

Белые брови отца сошлись на переносице.

– У меня закончились все инъекции. Без инструментов я не смог бы достать Золотую силу иным способом, но прежде уже видел, как это делали на практике мои… подопечные.

– Твои подопытные, – поправила я, и отец неохотно кивнул. Кто мог подумать, что он сам точно так же, как я, пытается притвориться, будто ничего не произошло. – И знаешь, кто один из них?.. ох, Тео…

Вспомнив, наконец, о Тео, я подскочила и побежала к нему, и в этот миг корабль накренился. Я успела схватиться за прутья клетки, в которой лежал граф. Он уже не дышал, не шевелился. По трубкам, тянувшимся от тела, больше не тёк золотой огонь. Ничего не осталось. Только плоть. И я увидела, как чернота, поглощавшая его внутри, стремительно вырывалась наружу, пожирая рёбра, кожу, и тело графа стремительно прямо на глазах обращалось в прах.

– Дзив, выравнивай крен! Крен влево! Влево! – закричал Шелли с палубы.

– Стараюсь! – прорычал Дзив.

Дверь распахнулась, и в рубку, подтягивая себя руками, вполз Давыдов.

– Мы сейчас упадём!

– Держитесь!

А я, цепляясь за прутья, проползла, наконец, к Тео. Он был ещё жив. Удивительно, но Сестра не осушила его до дна.

– Тео, – прошептала я.

– Клара… развяжи меня.

Констанц, наконец, выпрямился, набирая высоту. Я расстегнула ремни и завязки, что удерживали Тео на столе, обняла его, горячо целуя в щёки.

– Ты жив, – вырвалось с облегчением у меня.

Ладони мои легли на его грудь, слушая слабый стук сердца. Он совсем ослаб. Сестра выкачала всю жизнь, весь огонь из него. Осталась лишь чёрная сосущая пустота.

– Наконец-то… наконец-то ты сделала это сама, – выдохнул Тео.

– Что?

– Сама… сама убила кого-то. Прежде… не получалось без меня.

Глаза его горели красным. Внутри осталось так мало огня. Он улыбался полубезумно, поднимаясь со стола.

– Что?..

– Не ты, Клара. Ты слишком робкая и ранимая. Даже попробовав кровь на вкус, не смогла убить эту свою Сонечку. Вы обе так рыдали… И тогда я заставил тебя это сделать.

– Я не понимаю… зачем?

– Чтобы ты не умерла. Как ещё было заполучить дозу Золотой силы?

– Зачем ты соврал, что это я убила всех?

– Ах, это, – смех у Тео мягкий и чарующий, даже когда он уже теряет всякое своё очарование, когда уже окончательно разбилась маска, за которой он так умело скрывался. – Это чтобы ты мне подчинилась. Чтобы не спорила. Чтобы считала себя настолько отвратительной и опасной для окружающих, что возненавидела саму себя. Чтобы только во мне, – он прижал мою ладонь к своей груди и накрыл сверху, не давая отстраниться, – во мне единственном видела свою опору и надежду. Ведь никто не может полюбить такого монстра. Один я тебя понимаю.

Он единственный так хорошо понимал и знал мою чудовищную натуру. Это чистая правда.

И да, осознав это настолько поздно, я поняла, что на балу не напала на князя Сумарокова, а тот в меня не стрелял.

Потому что стреляли в меня со спины. С верхней ступени. Тот, кто успел принести путэру со второго этажа и высвободить её силу, чтобы пробудить во мне чудище. Тот, кто знал, как влияет на меня фарадальская магия.

– Какая же ты сволочь, – вырвалось у меня с отвращением. – Неужели тебе совсем не стыдно?

Что оказалось совсем неожиданным, так это его ответ:

– Стыдно, – тихо произнёс Тео. – Но что это изменит? Как это мне поможет? Ты, Клара, даже представить себе не можешь, в каких условиях я жил, что я сделал, через что прошёл, чтобы выбраться из нищеты и убожества, в которых родился. Тебе повезло. Да-да, Клара, тебе повезло. Пусть твой отец ублюдок и мерзавец, но он имел достаточно денег и влияния, чтобы подарить тебе безопасное детство. Пусть он и поставил на тебе эксперимент, но лишь для того, чтобы спасти, а не как надо мной, ради, – он горько усмехнулся, – науки.

Если подумать, то только благодаря жутким экспериментам отца я и жива до сих пор. Не вмешайся наука, не будь Золотой силы, так я вовсе лежала бы в одной могиле с мамой.

– А я, Клара, вырос совсем иначе. В бедной рыбацкой деревеньке посреди скал, где часто нечего было жрать по несколько дней.

– Значит, Давыдов не соврал? Ты придумал своё имя? Барон Теодор Генрих Карнштейн, – печально улыбнулась я, всё не отрывая ладони от груди своего «принца», своего чудесного юноши из снов среди звёзд. – А ты и вправду тот ещё сказочник. Хорошая же у тебя получилась сказка. Жалко, что такая печальная.

– Просто она правдивая, Клара, – пожал плечами Тео.

Впрочем, могу ли я называть его Тео? Или правильнее будет Влад? Сомневаюсь, что хоть один из этих вариантов окажется близок к правде. Готова поспорить, у него за плечами было ещё не одно выдуманное имя, которые он менял так же легко, как костюмы. Не передать словами, какая всепоглощающая горечь заполнила меня. Какое дикое разочарование оглушило. Причем разочарована я даже не в нём, не в этом прекрасном благородном лойтурском бароне, который увезёт меня в своё родовое поместье на берегу моря. Ох, нет. Я безгранично разочарована в самой себе. В той умной ответственной девушке, которая оказалась просто непроходимой наивной дурочкой, которую так легко обвести вокруг пальца.

И в этот миг, когда боль, разочарование и обида навалились на меня тяжёлым мешком, я зачем-то произнесла вслух (хотя знаю, что это не имело никакого значения):

– Я же верила в тебя…

Да. Вот именно так, в такой формулировке. Я верила даже не столько Тео, его тонкому прекрасному кружеву лжи, сколько в него самого. Всё в Тео виделось мне совершенно замечательным, и я ощущала каким-то своим нутром его душу. Обманывалась. Жестоко обманывалась, принимая его за куда более честного, великодушного, смелого и благородного человека. Нет, пожалуй, в нём есть многое из того, что я заметила: и ум, и талант, и очарование, и отвага, и многие другие черты, которыми принято восхищаться.

Но всё что в нём есть хорошего – всё отравлено его гадкой подлостью.

Тео стал для меня сказкой. Прекрасной жестокой лживой сказкой, которая закончилась. Пора взрослеть, Клара.

– Пора взрослеть, Клара, – произнёс Тео, и я удивлённо вскинула на него глаза.

Может, он и вправду умел читать мои мысли? Может, он действительно моя вторая половинка, судьба, человек, который предназначен богами, вселенной, роком? Тот единственный, кто мог бы до конца понять и принять меня?

Иначе откуда Тео так хорошо всегда знал, что я думала? Как он мог так ловко и умело делать мне больно?

Ведь если всё же существуют на свете высшие силы, если имеет хоть какую-то власть над людьми предназначение, если эти золотые нити, что тянутся от наших душ, и вправду есть – а я знаю душой и разумом, что это так! – то разве не удивительно, что именно нас с Тео связала судьба? Ведь я узнала его сразу… сразу…

Но, наверное, мне никогда уже не найти ответа на этот вопрос.

А дальше всё происходило слишком быстро.

– Спасибо за всё, Клара, – прошептал Тео мне почти в губы и, отстранившись, проковылял к столику, на котором лежала путэра. – Если хочешь… если ещё хочешь… оставайся со мной.

Голой рукой он схватил золотой шар, и на мгновение констанц погрузился в полную тьму, а в следующий миг огонь загорелся в руках Тео.

А корабль затрясло и начало мотать в стороны.

– Стой! – во вспышках света, совсем как тогда, на маскараде, я увидела рогатый силуэт, сбегавший с капитанского мостика.

Но Тео не слышал его, поглощая силу из путэры. Вены его загорелись золотом. В яркой вспышке я увидела перекошенное лицо отца, и Шелли, выхватившего револьвер, а потом снова стало темно.

Так темно, что различить что-либо смогли только двое: я и Тео.

А он прытко, как зверь, подскочил к моему отцу, занёс руку для удара.

Я кинулась наперерез, сбила с ног, и мы покатились по рубке к входному люку.

Тот распахнулся, и нас выбросило на палубу.

Колючий снег, почти ледышки, что полетели с вдруг ставших невероятно близко облаков, закололи лицо.

Остальные кинулись следом. Мы кубарем катились по палубе, как два сцепившихся кота.

– Хватит, Клара! Он должен умереть.

Ногтями, что вдруг вытянулись и стали изогнутыми, точно когти, Тео вцепился в путэру, едва не раскалывая её напополам.

– Отдай! Ты её сломаешь! – закричала я.

И хрустальный шар в наших руках и вправду треснул. Пронзительный звук разнёсся по палубе.

Порыв ветра вдруг покачнул констанц, и палуба снова накренилась. Мы все покатились к перилам. Тео толкнул меня вперёд, я завизжала, пролетела несколько локтей и угодила в руки к Давыдову. Он схватил меня за запястье, сам вцепился в поручень, но меня уже перебросило через перила, прямо в бездну над столицей, раскинувшуюся под набравшим высоту кораблём.

Я визжала, цепляясь за Давыдова, а прямо над нами, вдруг перевернувшись, пролетели двое.

Я не поняла ничего поначалу, только кричала, когда в небе над Белградом засияла яркая вспышка. Раздался взрыв. Искрило, горело что-то, взрывалось. И ветер раскачивал корабль, завывая. И только когда констанц снова выровнялся, меня вытянули наверх. Сидя на краю, я перебегала взглядом от одного к другому, считала всех по порядку, но не могла найти самого главного.

– А папа… где папа?

Мужчины молчали, потупив взгляды.

Кажется, я пыталась перебраться через перила, не уверена. Только помню, как Давыдов тащил меня в каюту, а я брыкалась и умоляла отпустить.

Всю ночь я прорыдала в своей каюте, пока наш корабль висел над городом. Дзив и Шелли никак не могли разобраться с управлением.

Утром зашёл Шелли, присел на край моей койки.

– Вам стоит полететь с нами, господица Остерман, – сказал он. – Дзив научит вас управлять вашим опасным даром без вреда для остальных. Он считает, что со временем вы сможете жить почти как обычный человек. По крайней мере, точно перестанете пить кровь.

– Но…

– И на Брюфоморе мало кого удивит чудовищная девочка с человеческим лицом, – улыбнулся он, глядя на меня из-за стёклышек очков-полумесяцев. – Там куда больше привыкли к людям с чудовищными лицами.

Чтобы я перестала рыдать, Шелли сделал мне укол. Он нашёл запасы Золотой силы.

А вот путэры у нас больше нет.

Как и папы. Как и Тео.

И если последнему я не желаю ничего, кроме полного забвения, то вот папе…

Моему дорогому папе… если он и вправду использовал Золотую силу, чтобы самому тоже стать сильнее, то мог ли он каким-то чудом выжить при падении?

В конце концов, он уже столько раз совершал чудеса, пусть, порой, и совершенно чудовищные.

Вот и я, получается, чудовищный результат совершённого им чуда.

Наконец-то перестала плакать. Наверное, укол подействовал.

Ох, надеюсь, Оленев и Николя не пострадали. Как бы связаться с ними, узнать, что всё в порядке?

Я полечу с Шелли. В Ратиславии меня больше ничего не держит. Здесь не осталось ни семьи, ни дома. Только горькие воспоминания. И этот дурацкий дневник, залитый слезами и кровью.

Выброшу его, когда полетим над Белградскими болотами. Пусть утонет вместе с моей прошлою жизнью.

ИЗ ДНЕВНИКА ДЕМИДА ДАВЫДОВА

20 лютня

Произошла уйма всего, но потом расскажу. Пока о самых последних событиях, которые не дают мне покоя.

Всю ночь сидел на палубе, наблюдал за столицей.

В городе все бегают, мельтешат. С высоты они кажутся совсем крохотными, даже смешными. А между тем дело нешуточное.

Не знаю, как поступить. Если честно, не было в моей жизни более сложного и сомнительного во всех смыслах решения. Но я пытался, правда.

Утром собрал всех в рубке и объявил, что собираюсь их арестовать.

– По какому праву? – возмутился доктор Шелли. – Договор о покупке констанца не успели подписать, мы прервали это замечательное мероприятие. Корабль остаётся в собственности «Констанц и ко», соответственно вы сейчас находитесь на территории Лойтурского королевства, а здесь законодательство Ратиславской империи не действует.

Если честно, я растерялся.

– Не станете же вы нарушать закон другого государства? – ехидно уточнил Шелли.

У меня челюсти заскрипели.

– Не стану.

– Отлично. Потому что его собираюсь нарушить я.

– Что?! – воскликнули мы с Кларой, отчего Шелли только шире заулыбался.

– Дзив, достаточно ли у нас топлива? – игнорируя нас, доктор размашистыми шагами прошёлся по палубе, ловко управляясь с панелью управления.

– Что вообще происходит?

Дзив поднялся на мостик и, уперевшись руками о перила, заявил:

– С моей помощью благодаря запасам, созданным Сестрой Мариной и помощи господицы Клары мы легко доберёмся до Фомора.

Остерман переглянулась со мной, как если бы на всём корабле мы единственные понимали друг друга, в то время как остальные сошли с ума.

– Отлично. Заводи, – взмахнул торжествующе рукой Шелли. – Значит, домой.

– Фомор, – растерянно прошептала Клара, – это же столица Брюфомора.

– Насколько я помню географию, а помню я её хорошо, потому что я умный и образованный, – так же тихо сказал я, – да.

– Вы забыли добавить: «и скромный», – сказала маленькая зараза. – А Брюфомор это же один из Островов Дракона?

– Именно что так, господица Клара.

– Благодарю вас, господин Давыдов.

Мы застыли посреди палубы, пока Шелли и Дзив шустро бегали от одного переключателя к другому. Они действовали уверенно, явно разбираясь в деле.

Но я всё ещё пытался остановить их.

– Вы что творите?! – воскликнул я, пока доктор, не отрываясь от дел, крутился между панелями и щёлкал переключателями.

– Собираюсь домой. С меня хватит лойтурских дел. Как и ратиславских. Планирую вернуть себя и господина Дзива туда, где мы и должны быть. На Брюфомор.

– Вы крадёте лойтурский констанц!

Шелли, наконец, замер на месте, но буквально на одно мгновение.

– Можно и так сказать, – пожал он плечами и вернулся к своим делам.

– Вы не можете это сделать! Констанц принадлежит Военному министерству.

– Ещё не принадлежит. Мы это уже обсудили.

– Я не позволю вам…

Доктор перебил меня, весьма красноречиво положив руку на кобуру револьвера, висевшего на его поясе.

– Демид Иванович, – вкрадчиво произнёс он, – я отношусь к вам с большим уважением, поэтому мне будет искренне жаль пристрелить вас. Обещаю, впрочем, не стрелять в первый раз на поражение. Я поврежу вам ногу и отниму оружие. Со временем, когда отлетим достаточно далеко от столицы, попрошу Дзива вас вылечить. Но прежде… не вставайте на моём пути. И да, если ранение в ногу вас не остановит, следующая пуля угодит уже вам в голову, – он демонстративно ткнул меня пальцем в лоб, – прямо между бровей. Мне будет очень обидно прострелить эту голову. Мне нравится то, что в ней.

Несколько мгновений мы прожигали друг друга глазами. Наконец, взвесив все доводы за и против, я произнёс:

– Вас понял, доктор Шелли.

Шелли и Дзив разбираются с управлением. За время полёта из Уршпрунга они научились работать с лойтурскими механизмами, но им нужен как минимум ещё один человек, и Клара с её способностью преобразовывать Золотую силу из разных источников вполне подойдёт, если научится это делать.

А мне, судя по всему, вряд ли стоит возвращаться в столицу.

Она раскинулась прямо под нами. Огромный город, изрезанный венами рек и каналов, залитый кляксами озёр и болот на окраинах. Всегда ненавидел его серую гнетущую красоту и обожал одинаково сильно.

Проклятый город. Кажется, пришло время с ним попрощаться. Как и с карьерой, так и с родными.

Но вернуться означает оказаться, скорее всего, на каторге и обречь семью на страдания. Им не поздоровится от такого родственника. А так, может, меня сочтут погибшим?

Впервые в жизни ощущаю себя настолько растерянным и зависящим от чужого решения, но, кажется, у меня и вправду не осталось выбора. Ввязавшись в это дело, я проиграл всю свою прежнюю жизнь.

Констанц сдвинулся с места. Идём на юго-запад.

Сижу на краю палубы, смотрю, как проплывают подо мной бесконечные Белградские болота и честно не знаю, что делать, а возможность вернуться домой и попытаться всё исправить улетает всё дальше и быстрее.

Но всё закончилось. И началось. По крайней мере, моя жизнь в Ратиславии точно подошла к концу. Не представляю, что должно случиться, чтобы с меня сняли обвинения.

Так или иначе, мир уже не будет прежним.

Даже если путэра уничтожена, правительство о ней теперь знает. И понимает, как и для чего можно использовать её могущество. Значит, начнётся охота за другими источниками Золотой силы что с нашей стороны, что с лойтурской. Вопрос только, кто первым до него доберётся?

Ну а я… не представляю, если честно, что буду делать дальше я. Нужно добраться до Фомора. И поговорить с Кларой. У неё никого нет там, кроме меня. Хотя, нет. В Лойтурии живут её родственники, она сможет добраться с острова до Уршпрунга. Это у меня нет никого, кроме меня.

А на кой я вообще ей сдался?

Она идёт…

Как только пришла, кинулась мне на шею.

– Я жива, господин Бобров, представляете?! – завизжала радостно на ухо. – И даже не хочу никого убивать. Дзив нашёл инъекции Золотой силы в аптечке. Он сказал, в Фоморе сможет сделать ещё, основываясь на этих.

Пришлось опять напомнить, что я Давыдов. С кем она меня постоянно путает? Что вообще за Бобров? Кто-то из её знакомых? Очередной воздыхатель, вроде того Николя и упыря?

Остерман подтолкнула меня к самому краю, и я спиной упёрся в перила, сжал её, видимо, слишком сильно, потому что она ойкнула.

– Вы что, господин сыскарь, – чуть отстранившись, произнесла она с лукавой насмешкой, – боитесь высоты?

– Вовсе нет. Просто я достаточно благоразумен, чтобы не желать свалиться с такой высоты.

А Клара совсем бесстрашно и даже безрассудно встала рядом, держась за перила. Ветер развевал её тёмные выбившиеся из причёски волосы. Оказывается, они у неё вьются.

Подол красного платья трепетал, точно парус, а она улыбалась совершенно лихо. Видимо, доза Золотой силы оказалась слишком велика. Утром глаза у неё были красные, да и ночью мы все слышали, как она рыдала в своей каюте.

Но всё же улыбка красит её больше печали.

– Ах, как же красиво. – Она смотрела на город, раскинувшийся под нами. Непривычно радостная, игривая, такая взволнованная и волнующая и в то же время невероятно хрупкая для чудовищной силы, что скрывается в этой девушке.

– Да, красиво, – согласился я, а Клара, встретившись со мной взглядом, очаровательно покраснела.

Констанц вдруг совершил рывок вперёд, сильнее разгоняясь, отчего мы с непривычки покачнулись и схватились друг за друга, чтобы не упасть. Это было неловко, и Клара пусть и не очень поспешно, но отстранилась.

– Когда я научусь пользоваться Золотой силой и перестану быть такой опасной для всех, то… – она снова посмотрела вниз, – хотела бы вернуться и попробовать найти отца… Вдруг он каким-то чудом спасся?

– Вы ничем не сможете ему помочь, к тому же ещё и сами угодите в тюрьму или на каторгу. Но вероятнее всего, на опыты, где кто-нибудь из коллег вашего отца превратит вас в лабораторную крысу.

– Вы правы. И всё же… я чувствую вину за то, что не смогла спасти его.

– А он испытывает вину за то, что превратил вас в чудовище?

– Да, – произнесла она с горечью и повторила, опустив голову, отчего вьющиеся пряди закрыли лицо, – Думаю, да. Он просто не хотел меня терять. Папа сделал меня чудовищем, чтобы спасти, а я совершила столько чудовищных поступков, чтобы найти его. Все наши ошибки совершены ради любви друг к другу.

– Страшная вещь эта ваша любовь.

– Ох, наверное. Так или иначе, теперь мне нужно научиться управлять с этим жить, чтобы больше не причинить никому вреда. Думаю, на Брюфоморе найдутся люди или данийцы, которые меня научат. Доктор Шелли сказал, там много специалистов. Так что… да, я лечу в Фомор, – решительно повторила она.

– Значит, летим, – согласился я.

– Что же, – она выгнула бровь, и голос её сделался ниже, мягче, но ядовитее, – вы остаётесь с нами?

– А вы предлагаете мне сойти на землю?

– Могу помочь, – и она игриво будто бы легко подтолкнула со спины, отчего я рефлекторно сильнее вцепился в перила, вызвав только приступ смеха маленькой ведьмы. – Хотя, наверное, мне стоит просто побольше говорить с вами, и тогда вы спрыгнете сами. О чём вы хотите поговорить, господин Давыдов? Или точнее, о чём вы не хотите говорить? О любовных романах? О поэмах? О балах и платьях?

Вот же язвительная зара…

These violent delights have violent ends

And in their triumph die, like fire and powder,

Which, as they kiss, consume. The sweetest honey

Is loathsome in his own deliciousness

And in the taste confounds the appetite.

Therefore love moderately: long love doth so;

Too swift arrives as tardy as too slow.

William Shakespeare “Romeo and Juliette”

У бурных чувств неистовый конец,

Он совпадает с мнимой их победой.

Разрывом слиты порох и огонь,

Так сладок мёд, что наконец и гадок:

Избыток вкуса отбивает вкус.

Не будь ни расточителем, ни скрягой:

Лишь в чувстве меры истинное благо.

Уилльям Шекспир «Ромео и Джульетта» [4]

На этом запись в дневнике прерывается. Сам дневник Д. И. Давыдова найден на Щурских болотах к юго-западу от Нового Белграда в месте, где предположительно пролетал незарегистрированный констанц.

Розыск преступников продолжается.

После взрыва путэры над Белградом, несколько зданий в центре оказались повреждены. Десять человек пострадали. Погибших нет.

Тело доктора Густава Остермана не найдено.

Тело второго подозреваемого (под именем Владислава Кельха) не найдено.

Барон Теодор Генрих Карнштейн в документах на въезд в Ратиславию не значится. Граф Владислав Николаевич Кельх не числился в документации до позапрошлого года и не является гражданином Ратиславской империи.

Личность до сих пор не установлена.

Мы не смогли найти осколки путэры и предпологаем, что она могла оказаться цела, несмотря на мощность взрыва. Местоположение путэры до сих пор остаётся неизвестным. Подозреваем, что она попала в руки лойтурской или рдзенской разведки.

Д. Ф. Волков

12 березня 1227 г.

Кому: Клара Давыдова

Куда: Брюфомор, г. Фомор, Ст. Лаодика стр., 52А

От кого: Николай Стрельцов

Откуда: Великолесье, Златоборская губерния, усадьба Камушек

Дорогая Клара!

Пусть даже сквозь многие версты, что нас разделяют, ты почувствуешь всё тепло объятий, потому что мы все-все крепко тебя обнимаем. Вот прямо слева направо, как мы сидим сейчас в гостиной, составляя это письмо: Анна Николаевна, Арина Терентьевна, Ростислав Сергеевич и Наталья Павловна (папа и мама совсем, окончательно переехали в Камушек и больше не планируют возвращаться в столицу), Лиза с Коленькой, Варенька и Мишель с Сашей и Леночкой. И вот мы все – огромная наша семья – обнимаем вас, целуем в щёки тебя, Демида, Густава и Ванечку.

Не буду тянуть и сообщу сразу: мы с Лизой ждём второго ребёнка! Очень надеемся, что это будет дочка.

У нас сейчас золотая осень, самая прекрасная пора, когда солнце греет ещё тепло, но не опаляет, в садах пахнет сладко и прело листвой. Мы много гуляем, часто ходим за грибами, доедаем яблоки, в этом году сады богаты на урожай. Сколько яблочных пирогов мы съели, а сколько компотов выпили – не счесть! И это не считая всех тех яблок, что спрятали в ледник, отдали великолесским, засушили и т. д. и т. д. А теперь пошла пора грибов! Мы с папой и Мишелем ходим почти каждый день, Арина Терентьевна – героическая женщина, потому что несмотря на свой солидный возраст, тоже несколько раз ходила с нами и, надо признать к нашему позору, совершенно превзошла нас в этом мастерстве. Мы бы собирали грибы и каждый день, но наша новая кухарка пригрозила, что в таком случае питаться грибами мы будем до конца зимы, а также спать на них, укрываться и носить вместо одежды. Да! Мы собрали так много! Дом пропах грибным духом настолько, что даже во сне мне видится лес.

О, как же хорошо в Великолесье осенью. Очень жаль, что вас здесь нет. Мы с Мишелем водим Сашу и Лизу по нашим с тобой излюбленным местам (Лена ещё слишком маленькая, чтобы присоединиться). Всё лето купались на Русальем острове. Беседку недавно починили, берег расчистили и даже дно речки покосили, а то всё заросло кувшинками. Вода быстро очистилась, всех пиявок унесло течением, и мы там проводили порой целые дни, в жару прячась от солнца в беседке и распивая чай.

Осеннее равноденствие праздновали у ребят из Совиной башни. К празднику достроили мельницу, теперь у них своё настоящее, пусть и маленькое хозяйство. Анна Николаевна всё шутит, что уйдёт от нас жить в лес, если мы нарожаем ещё больше детей, но у башни теперь так всё аккуратно, чисто и уютно, что я и сам не против там поселиться. Впрочем, детей там теперь будет не меньше, чем в Камушке, а то и больше, потому что Марек недавно женился на одной милой девушке из Заречья. Вообще, всё очень спокойно и мирно. Даже не верится, когда читаю новости с Островов Дракона. Надеюсь, у вас всё спокойно, потому что, если послушать наших политиков, так скоро все земли западнее Модры поглотит хаос.

Не хочется даже думать об этом, давай и не будем. Просто на всякий случай не забывай, что мы всегда рады тебе дома, и Великолесье навсегда останется твоим вторым домом, где у тебя есть верные друзья. Мишель сказал исправить «друзья» на «семья», и он прав. Мы больше, чем просто друзья. Ты – наш родной человек, мы любим тебя и, значит, твоего Демида тоже, пусть ни разу и не встречались. Так что, если вдруг однажды бури заденут ваш дом в Фоморе, не сомневайтесь и приезжайте к нам. Вон, Мишель тебе сам сруб поставит, он у нас теперь на все руки мастер. Только зимой отдыхает, книжки свои пишет.

Кстати, в подарок всей вашей молодой семье шлём первую книгу сказок Мишеля. Он написал про всех нас, представляешь?! Только мы там зверюшки. Знаешь, кем он тебя изобразил? Посмотри на обложку и сама догадаешься!

Коле, кстати, очень понравились сказки о волчках. Они теперь с Сашей целыми днями играют в приключения Александра Храброго и Клары Мудрой. Мы пытались объяснить ему, что нас всех в Камушке Мишель изобразил семьёй барсуков, но да ладно. Пусть представляет себя волком сколько хочет, лишь бы в лес не убежал. Ха-ха! Волков у нас тут достаточно.

О, у меня отнимают перо. Обнимаю, дорогая Клара!

Клара, это я, Миша. Спасибо за книги о мифах Холодной Горы, перечитал их несколько раз уже, собираюсь написать работу по теме, поэтому буду благодарен за любую другую информацию.

Собираешься ещё раз поехать в Уршпрунг? Если да, пожалуйста, купи мне там ещё книг по мифологии и лойтурские сказки в оригинале.

У Саши и Лены всё хорошо. Саша уже совсем большой, жуткий хулиган и непоседа. Подозреваю, что он пошёл в Варю характером, потому что мне за ним уследить нелегко, такой он дикий сорванец. Зато ни на минуту не успеваю соскучиться. Только зимой, пока стоял сильный мороз, получалось посидеть дома. Успел до весны наконец-то закончить свою первую книгу. Ужасно волнуюсь. Она уже поступила в продажу и, если верить моему издателю, даже обрела небольшой успех.

Как ты и посоветовала, написал о том, о чём знаю сам: о семье волков, которые живут в своей норе в волшебном лесу. Теперь, когда у меня есть свой собственный непоседливый волк-егоза, вдохновения и идей для истории у меня хоть отбавляй! Каждый день с нашими детьми – целое приключение. Собственно, Саша и стал моим первым читателем и самым строгим критиком. Вареньке даже пришлось осадить этого юного литератора.

Даже не верится, но моя первая книга вышла. Это сказка. Раньше я их только собирал, а теперь пишу сам для родных детей. Получается, почти ничего и не придумывал. Это сказка о маленьком волке Александре Храбром, который живёт со своей большой стаей в волшебном лесу и дружит с маленькой полевой мышкой Кларой Мудрой, и вдвоём они влипают в разные увлекательные приключения.

И да, бабуленькам, Николя с его супругой и всем-всем из Камушка место тоже нашлось. Я изобразил их семьёй барсуков, у которых в доме всегда все собираются на чаепитие с пирожками. Всё как в жизни.

Мой редактор просит написать продолжение, про зимние праздники. Думаю, так и сделаю, тем более что люблю Долгую ночь, идей у меня много.

Расскажи, как проходит твоя работа над тем романом о разбойниках и чародеях, который мы обсуждали? На каком ты этапе? Жду не дождусь, чтобы прочитать его. Заодно вспомню свой лойтурский. Знаешь, а я мог бы даже попытаться перевести его для издания в Ратиславии, тем более что связи в издательстве наладил.

Клара, это Анна Николаевна. Надеюсь, ты хорошо кушаешь и много гуляешь, не забываешь заботиться о здоровье. Поцелуй Демида от меня и скажи, что, если он тебя обидит, я ему накостыляю своей клюкой. Да, я теперь хожу с клюкой. Попросила сделать набалдашник в форме совы, так что заклюю его, если что. Ха-ха, шучу, конечно. Хотя кто знает почтенную благородную девушку восьмидесяти лет. Кстати, я ни разу не говорила, но храню у себя ваши портреты с тех объявлений о розыске. Вы с супругом на них такие красивые – залюбуешься! Вот бы увидеть ваших детей. Да и вас всех хотелось бы хоть раз прижать к груди и расцеловать в щёки.

Надеюсь, однажды ещё свидимся, дорогая Клара!

Будь счастлива.

Месяц ревун 1234 г.

Мы.

КОНЕЦ

2024 г.

БЛАГОДАРНОСТИ

Спасибо всем, благодаря кому эта история вообще получилась!

Марии Покусаевой – за внимательный анализ сюжета, помощь в поиске материала и за все наши долгие беседы.

Элизе Лидановской – моему литературному редактору за работу, помощь и всё-всё-всё. Была невероятно рада работать вместе над этой условной дилогией-недилогией.

Елене Нещерет (Марсель) – за чёткие советы и о-очень вовремя подоспевшую помощь с редактурой.

А ещё это именно Елена заставила меня отправить “Его забрал лес”, который можно условно считать предысторией “Вампиров”, на литературные премии, и его там даже отметили. В общем, Марсель, спасибо, что заставила меня иначе взглянуть на собственную работу. Ты очень крутая!

Вельге Северной – за потрясающую обложку и невероятную дружескую и профессиональную поддержку. Работа с тобой – это сбывшаяся мечта!

Anne Swart – за внутреннее оформление. Когда ещё только задумала историю, сразу представила иллюстрации именно в твоём исполнении. Спасибо, что подарила Кларе её уникальный почерк.

Дарье Кузовковой, которая создала милейшую обложку «Сказок» Мишеля. Пусть твой путь в книжной иллюстрации, начавшийся с этой книги, будет ярким, успешным и долгим!

Ольге Зарубиной, моему редактору – за всё терпение, помощь, труд и за борьбу с вёрсткой!

Кире Фроловой, шеф-редактору «Черным-бело», давшей истории зеленой свет. И вообще, за человечность и большое сердце.

Всем-всем-всем, кто работал над этой книгой!

И всем, кто её читал, плакал, смеялся и всем, кто будет это делать.

Моим друзьям, которые терпели меня всё лето, пока я не могла дописать сцену, в которой, они, наконец, выйдут из таверны.

Они вышли.

И спасибо всем сериалам, фильмам и книгам о вампирах, на которых я выросла.

Примечания

1

Перевод Елены Федоровой.

2

Вложено после записи. Прошу прощения, Аркадий Антонович. Упустил. Д. Б. Волков.

3

Смирнов, вырежи эту возмутительную клевету! Подонок ещё и посмел на меня наговаривать! Волков.

4

Перевод Б. Пастернака.

Content

Ульяна Черкасова
Золотые земли. Вампирский роман Клары Остерман

Примечания