Дмитрий Глуховский

Белая фабрика

© Глуховский, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Действующие лица

Йосеф Кауфман, 30 лет, потом 50 лет.

Ривка Кауфман, 27 лет, его жена.

Вольф и Герман, их сыновья, 5 и 6 лет.

Старый Йехезкель, отец Ривки, около 70 лет.

Хаим Румковский, глава Юденрата, около 60 лет.

Барбара, вторая жена Йосефа, 27 лет.

Вильгельм Коппе, группенфюрер СС, 45 лет, потом 65 лет.

Герберт Ланге, штурмбаннфюрер СС, около 30 лет.

Едрашевский, хозяин адвокатской конторы, около 50 лет.

Соболевский, клиент адвокатской конторы.

Полицай Мордке, сотрудник еврейской полиции гетто.

Полицай Шломо, сотрудник еврейской полиции гетто.

Иппе, жительница Лодзи.

Шоша, жительница Лодзи.

Прочие мужчины и женщины, живущие в гетто Лодзи.

Работницы шоколадной фабрики.

Работницы Белой фабрики.

Немецкие полицейские.

1

1960 год. Цех шоколадной фабрики «Sarotti» в Бонне, Германия. Логотип – веселый чернокожий мальчишка в тюрбане и просторных шароварах. Цех производства конфет-пралине: три работницы в белоснежных передниках и чепцах ритмичными движениями раскладывают конфеты по коробкам. Они движутся синхронно, как части единого механизма, как детали конвейера. В углу стол, за которым сидит Вильгельм Коппе, грузный лысеющий мужчина, директор фабрики. Он что-то пишет, перекладывает бумаги.

Вдруг одна из работниц роняет конфету на пол – и испуганно вздрагивает, бросая взгляд на Коппе. Наклоняется, чтобы поднять упавшую конфету. Но Коппе уже замечает оплошность, тяжело вздыхает и поднимается со своего места.

Коппе. Так-так, фрау Зейдль, фрау Кирш. Что это тут у нас происходит?

Фрау Кирш. Ничего, герр Ломанн. Просто конфета упала.

Коппе. И что же, фрау Кирш, как мы с ней поступим? Положим в упаковку или выкинем?

Фрау Кирш. Я полагаю, выкинем, герр Ломанн?

Коппе. Выкинем. Прекрасно. Выкинем одну, выкинем другую, это же не наше имущество, а имущество фирмы, так ведь? А можно и сунуть конфетку тайком за щеку, а потом сказать, что она упала и ее пришлось выкинуть, а, фрау Зейдль?

Фрау Зейдль. Вовсе нет! Это было только раз…

Фрау Кирш обдувает конфету и кладет ее в коробку.

Коппе. Что это вы только что сделали, а, фрау Кирш?!

Фрау Кирш. Я вернула ее в коробку, герр Ломанн.

Коппе. Великолепно. Поваляли по полу, забрызгали своей слюной и положили в коробку. Узнал бы кто-то из наших покупателей, как у нас тут, оказывается, соблюдаются санитарные нормы!

Фрау Кирш неуверенно достает конфету. Конфета тает, фрау Кирш вытирает руку о передник, оставляя на нем коричневый след.

Фрау Кирш (дрожащим голосом). Так что же мне надо было сделать, герр Ломанн?

Коппе. Не ронять ее, фрау Кирш. Не ронять эту чертову конфету. Неужели это так трудно? Просто высыпайтесь получше, просто прекратите шляться по танцулькам, просто не позволяйте себе лишней выпивки… Вот и все. Скажите, это трудно?

Фрау Кирш. Нет, герр Ломанн.

Коппе. Верно. Казалось бы, совершенно не трудно. Ведь вы работаете на фирме с международной репутацией и должны бы ценить свое место!

Фрау Кирш. Мне уйти, герр Ломанн?

Коппе. Если вы уйдете сейчас, фрау Кирш, это еще больше сократит нашу продуктивность. Мы и так находимся в простое по вашей милости…

В цех входят два немецких полицейских.

Немецкий полицейский. Герр Вильгельм Коппе? Вы арестованы.

Коппе. Это какая-то ошибка. Мое имя Вильгельм, да, но моя фамилия – Ломанн, а вовсе не Ко… Корпе?

Второй полицейский защелкивает наручники на запястьях Коппе.

Немецкий полицейский. Вы задержаны по подозрению в совершении военных преступлений в Польше. Пройдемте.

Коппе уводят. Работницы покидают сцену.

Голос ведущего новостей. Бывший обергруппенфюрер СС Вильгельм Коппе, известный как мясник из Кульмхоффа, обвиняемый в причастности к убийству более 340 тысяч евреев в Польше во время войны, был арестован сегодня в Германии…

2

Нью-Йорк. Хорошо обставленная комната. На видном месте стоит телевизор, с потолка свисает хрустальная люстра. В одном углу сидит в кресле Йосеф Кауфман, внимательно всматриваясь в телеэкран: передают новость об аресте Коппе. В другом – двуспальная кровать, в которой лежит, заслонившись книгой, его жена в домашнем халате. Посреди комнаты стоит детская кроватка-колыбель, рядом буфет.

Голос ведущего новостей. Хотя считалось, что Коппе скрывается в Латинской Америке, выяснилось, что после войны он вернулся в родной Бонн, где возглавил фабрику по производству шоколада фирмы «Sarotti», взяв фамилию своей жены – Ломанн. С окончания войны прошло уже пятнадцать лет, но нашли его только сейчас… Но вернемся к главной новости. Президент Кеннеди пообещал сделать все возможное для освобождения из советского плена летчика Фрэнсиса Гэри Пауэрса, находившегося за штурвалом сбитого самолета U2.

Йосеф выключает телевизор, поднимается со своего места, подходит к буфету, достает бутылку, наливает себе стопку, опрокидывает. Наливает еще.

Жена Йосефа. Все в порядке, любимый? На тебе лица нет.

Йосеф. Что-то мне не очень. Черт знает… Может, продуло.

Жена Йосефа. Лег бы ты сегодня пораньше. А то ведь завтра у тебя большой день. Я так тобой горжусь! И знаешь, давай-ка ты ложись на ту сторону кровати, а я поближе к Мэдди. А то заразишь еще мне ребенка.

Йосеф раздевается, забирается в кровать и накрывается одеялом с головой.

Наступает темнота.

3

1939 год. Контора адвокатского бюро «Едрашевский и партнеры». Столы, стулья, папки с документами. Уныло, тесно и серо. Никого. Вращается ключ в замке, открывается дверь – и на сцене появляются еще молодой Йосеф с двумя своими сыновьями, Вольфом и Германом.

Йосеф. Итак, мальчики! Добро пожаловать в святая святых адвокатской конторы «Едрашевский и партнеры»! Вот тут в рабочее время заседает лично легендарный пан Едрашевский, мой начальник, вот тут – пан Каминский, а тут – я.

Герман. Ты специально так далеко от окошка сидишь?

Йосеф. Зато близко к папкам с делами!

Герман. А это тут лежит то самое жутко важное дело, Любомирский против Любомирского? Которое ты защищал?

Йосеф. Тут, да. Я не защищал, я помогал готовить. Суды мне пока не доверяют, но…

Вольф. А можно подержать какую-нибудь папку?

Йосеф. На вот эту.

Герман (читает). «Качиньский против водоканала города Лодзь». А! То самое!

Вольф. Пап! А вот «Едрашевский и партнеры», да? А партнеры – это кто? Ты тоже?

Йосеф. Ну нет, какое там! Я еще работник. До партнера дорасти надо!

Вольф. А когда мы сделаем свою адвокатскую контору, как она будет называться?

Герман. Давай «Кауфман, Кауфман и Кауфман».

Вольф. Почему конторы так скучно называются? Пусть будет «Атлантида»!

Тут дверь открывается и входят хозяин конторы пан Едрашевский в сопровождении клиента, пана Соболевского.

Едрашевский. Открыто почему-то… Прошу вас, проходите, на месте обсудим… (Видит Йосефа.) О… Пан Кауфман! А это что у нас тут за детский сад?

Йосеф. Пан Едрашевский! Не ждал вас тут в выходной… Вот, решил провести своим детям экскурс на рабочее место… Это вот Герман, ему шесть. А это Вольф, ему пять. Дети, это пан Едрашевский, мой начальник.

Вольф. Привет.

Герман. Герман Кауфман. Очень приятно.

Едрашевский. Мило, пан Кауфман. А я думал, евреям по субботам положено быть в синагоге…

Йосеф. Это все пережитки прошлого, пан Едрашевский. Мы же атеисты.

Едрашевский. Ну да, ну да. Пан Соболевский, это вот мой сотрудник, пан Йосеф Кауфман. Выпускник Варшавского университета.

Соболевский. Кауфман? Туда разве берут евреев?

Йосеф. Мой курс был первым, который открыли для евреев, пан Соболевский. Я, кстати, изучал ваше дело и считаю, что у нас великолепные шансы его выиграть… Я был бы счастлив представлять вас в суде!

Соболевский. М-да. Вы не говорили, что у вас тут евреи работают, пан Едрашевский!

Едрашевский. Пан Кауфман с отличием окончил юриспруденцию… и хорошо себя проявил… Я как раз думал поставить его на ваше дело…

Йосеф. Какое значение имеет моя национальность?

Соболевский. Я бы не хотел, чтобы в моих делах копались евреи, пан Едрашевский. Не говоря уж о том, чтобы представлять меня в суде!

Герман. Зачем вы такое про нас говорите?

Йосеф. Прискорбно, что в наше время все еще приходится выслушивать такие пещерные мнения, пан Соболевский. Тем более в присутствии детей.

Соболевский. Так зачем вы притащили свой табор в контору в выходной? Не покопаться ли в чужих бумагах? Я бы и на вашем месте задумался, пан Едрашевский!

Йосеф. Это возмутительно!

Едрашевский. Послушайте, Кауфман, пан Соболевский имеет право на собственное мнение…

Соболевский. Дожили мы, конечно. Давайте еще цыгане адвокатами будут.

Едрашевский. Не беспокойтесь, пан Соболевский, я назначу вам другого…

Йосеф. То есть вы не намерены ему возражать, пан Едрашевский?

Соболевский. Да, распустили вы их, пан Едрашевский. Оглянуться не успеете, как контора будет называться «Кауфман и партнеры». Попомните мое слово!

Едрашевский. Кауфман! Не говоря о том, что вы притащили сюда семью без разрешения, вы… Хватит!

Йосеф. Это дикость. Дикость и позор. Пойдемте, мальчики. Я не намерен тут больше работать, пан Едрашевский. Спасибо за все.

4

Квартира Кауфманов. Обстановка тут небогатая. Кровать та же самая, что и в Бруклине, но прочая мебель – совершенное старье. Комната загромождена: в ней помещается и супружеское ложе Йосефа и Ривки Кауфманов, и двухъярусная кровать их детей Вольфа и Германа, и койка, на которой лежит Старый Йехезкель – парализованный отец Ривки. Часть комнаты отделена занавеской – за ней кухня.

Ривка – молодая и очень миловидная – готовит еду. Йосеф, расстроенный, расхаживает по кухне. Детей в комнате нет.

Йосеф. При детях! При детях, понимаешь? Конечно, я не выдержал! Мы им тут рассказываем о том, что все люди равны, а этот гад…

Ривка обвивает его руками и целует.

Ривка. Ты все сделал правильно, Йосеф.

Йосеф. На самом деле я хотел врезать ему как следует, этой мрази самодовольной!

Ривка. Ну и чему бы ты научил мальчиков?

Йосеф. Именно это меня и сдержало.

Старый Йехезкель. Ох, ну ты и вояка! А ты что, и вправду думал, что они тебя там всерьез воспринимают, в твоей конторе? Еврей-законник, слыхали? Это ж цирковой курьез вроде медведя на велосипеде!

Ривка. Папа, перестань…

Старый Йехезкель. Дети, дети… Не могу с вас. Поляки есть поляки. А погромы как вас ничему не научили?

Йосеф. Ничего, при немцах такого не будет. Немцы, по крайней мере, чтут закон. Немцы, что ни говори, великая нация. И поляков они приструнят.

Ривка сгребает что-то со сковороды, берет тарелку со снедью, подходит к кровати, на которой лежит Старый Йехезкель.

Ривка. Поешь, пап. Яичница с ветчиной.

Старый Йехезкель. Тяжеловато для меня, доча. Я бы лучше творожку.

Ривка. Я схожу за творогом попозже. А пока это съешь.

Старый Йехезкель. Кабы ноги ходили, я бы и сам сходил. А так… Одна обуза вам.

Йосеф. Папаша, хватит кокетничать, я вас прошу!

Старый Йехезкель хватается за особое кольцо на ремне, висящее над его кроватью, подтягивается на нем, садится с кряхтением повыше. Берет из рук у Ривки тарелку, принимается скрести ее вилкой.

Ривка. Я вот что думаю, Йосеф… А стоит ли тут вообще теперь сидеть, в Лодзи?

Старый Йехезкель. Куда это ты опять намылилась? Неужто опять в свой Парыж?

Ривка. Ну а что тут такого?

Старый Йехезкель. Да ничего. Больно вы французам нужны. Чем ты их собралась удивить, своим шитьем? Вы и на французском-то ни бельмеса!

Ривка. Если и открывать где-то новое ателье, то уж в столице моды!

Старый Йехезкель. А я считаю так: где родился, там и пригодился.

Тут дверь хлопает, вбегают взбудораженные Вольф и Герман.

Вольф. Там пожар!

Герман. Большая синагога горит!

Старый Йехезкель. Как горит? Беда какая!

Йосеф вскакивает, бросается к окну, выглядывает наружу. Из окна внутрь просачивается дым пожарища, долетает набат.

Старый Йехезкель. Тушить надо! Что сидите? Чертовы поляки, подожгли все же!

Ривка. Я пойду!

Йосеф. Останься! Я пойду. Останься с детьми!

5

Площадь перед Большой синагогой. Тут стоят директор сиротского приюта Хаим Румковский, женщина по имени Иппе и некий мужчина, к ним присоединяется Йосеф. Собравшиеся глядят на полыхающую синагогу, которая остается где-то за сценой. Йосеф хочет броситься дальше, но Румковский хватает его за рукав.

Йосеф. Что вы тут торчите?! Почему никто не тушит пожар?!

Румковский. Стой. Не вздумай!

Йосеф. Почему?! Откуда огонь? Поляки подожгли?

Румковский. Немцы. Немецкие солдаты. Вон, оцепляют ее. Узнаешь форму? Не суйся туда, пристрелят, и все тут.

Йосеф. Как? Не может быть, чтобы немцы! Зачем им жечь нашу синагогу?!

Румковский. Слишком маячит.

Йосеф. Я бы понял, если поляки… Но немцы… немцы… Как они могли?

Иппе начинает рыдать. На сцену поднимается эсэсовец Герберт Ланге, вслед за ним шагает Вильгельм Коппе в форме старшего офицера. Ланге направляет автомат на сгрудившихся зевак, те пятятся назад.

Коппе (к Ланге). Кого тут нам прочат в еврейские старейшины, Ланге?

Ланге. Вон тот вот, в очках, герр группенфюрер. Директор местного сиротского приюта. Его фамилия (смотрит в бумаги) Румковский. Герр Бибов рекомендовал его как очень способного. И покладистого.

Ланге жестом подзывает Румковского. Тот подходит, снимая шапку.

Коппе. Знаете, кто я?

Румковский. Я не понимаю по-немецки, пан офицер.

Коппе. Эй, вы! Кто-нибудь тут говорит по-немецки?

Йосеф. Я.

Ланге. Ну-ка подойди. Шапку долой! Понимаешь по-нашему?

Йосеф. Да. Моя мать была из Австрии.

Ланге. Переводи.

Коппе (Румковскому). Ты знаешь, кто я?

Йосеф. Ты знаешь, кто я?

Далее Йосеф будет говорить хором с Коппе, когда он как бы будет переводить синхронно Коппе на польский, и хором с Румковским, когда будет переводить Румковского на немецкий для Коппе.

Румковский и Йосеф. Пан начальник.

Ланге и Йосеф. Герр группенфюрер Коппе.

Коппе и Йосеф. Вы директор сиротского приюта, так? Хаим Румковский.

Румковский и Йосеф. Так точно, пан начальник.

Коппе и Йосеф. Мне рекомендовали назначить вас старейшиной евреев гетто Литцманнштадта. Можете приступать.

Румковский и Йосеф. Но у нас есть Еврейский совет, Юденрат. Такие решения… Они должны обсудить это… Такое назначение, пан начальник…

Коппе и Йосеф. Обсуждать это, боюсь, вам не с кем. Юденрат ликвидирован. Есть вы. И именно вы будете отныне отчитываться перед немецкой администрацией.

Румковский и Йосеф. Вы назначаете меня старейшиной евреев Лодзи?

Коппе и Йосеф. Литцманнштадта. Теперь этот город называется Литцманнштадт.

Румковский и Йосеф. Благодарю вас за доверие, пан группенфюрер.

Коппе и Йосеф. И вот что… Нам нужны будут помощники из числа евреев, чтобы следить тут за порядком. Нужно будет создать какую-то… еврейскую полицию. Разумеется, под нашим контролем.

Румковский и Йосеф. Я этим займусь.

Коппе и Йосеф. Потрудитесь проследить, чтобы этот вертеп прогорел до конца, а потом разровняйте тут все как следует. Идемте, Ланге. У нас еще масса дел.

Коппе бросает окурок в сторону пепелища. Эсэсовцы покидают сцену.

Румковский (Йосефу). Как вас зовут?

Йосеф. Йосеф Кауфман, пан Румковский.

Румковский. Йосеф? Прямо как моего брата. Кем работаете?

Йосеф. Я адвокат…

Румковский. Законник… И немецкий знаете. Слышали, Кауфман, нам тут придется самим поддерживать порядок. Не хотели бы вы помочь мне создать еврейскую полицию?

Йосеф. Я? (Пауза.) Нет. Увольте. Эти люди у вас на глазах сжигают нашу синагогу… А вы соглашаетесь на них работать?

Румковский. Послушайте-ка, пан Кауфман. Допустим, я не соглашусь стать старейшиной. Согласится кто-нибудь другой. Какой-нибудь жулик или какой-нибудь головорез. А у меня ведь целый приют на попечении!

Йосеф (пожимает плечами). Дело ваше.

Румковский. Вы слышали, что он сказал: Юденрат ликвидирован. Их вызвала немецкая полиция к себе в Красный дом. И все. Больше их никто не видел.

Йосеф. Тем более. Зачем вам работать на убийц? Не берите грех на душу…

Румковский. Грех? На меня свалилась огромная ответственность, пан Кауфман. Наладить жизнь, быт, безопасность ста с лишним тысяч человек! Включая и моих сирот. В моих силах обустроить их жизнь достойно и оградить их от преследования. Так что лучше? Неужто отвертеться?

Йосеф молчит.

Румковский. Так что же, пан адвокат, вы мне отказываете?

Йосеф. Работа на вас будет работой на них. Прошу простить, пан Румковский.

Румковский. Экий вы благородный, принципиальный человек, пан Кауфман. Хорошо же, я вас услышал. Будьте здоровы.

6

Сосновый бор, поляна. На сцене появляются Коппе и Ланге.

Коппе. Как, вы говорите, называется это место, Ланге?

Ланге. Хелмно, герр группенфюрер. Язык сломать можно. Наши зовут его Кульмхоф.

Коппе. Да уж, Кульмхоф как-то поприятней звучит. Ну, лес славный, густой. От дороги ничего не видно. Так, значит, железнодорожная станция близко? Сколько времени в пути от Литцманнштадта?

Ланге. Полтора часа чистого времени по железной дороге.

Коппе. Полтора часа… Это, допустим, один состав может делать по восемь маршрутов за сутки. Там же, я полагаю, одноколейка?

Ланге. Так точно. Это хозяйственная ветка, для товарных составов…

Коппе. Ну, товарные мы и пустим. Вагоны для зерна вполне подойдут. Для скотины. Рассчитайте пропускную способность состава. Если ехать стоя.

Ланге. Я посоветуюсь с железнодорожниками и представлю расчет на этой неделе.

Коппе. До чего такая простая штука, как железная дорога, делает логистику более эффективной. О какой продуктивности можно было бы без нее говорить!

Ланге. Совершенно согласен.

Коппе. А в Кульмхофе… не помню, как это по-польски… есть подходящие строения?

Ланге. Так точно. Там есть так называемый замок с огороженной территорией и удобными подвальными помещениями.

Коппе. Ну и наконец, айнзатцвагены. Это уже моя забота. Французы трудятся в поте лица. Три опытных образца должны скоро прибыть сюда. Это для начала.

Ланге. Я могу уточнить… характеристики автомобилей?

Коппе. Ну, кузов у «Рено» четыре метра в длину, два двадцать в ширину. Скамейки внутри по обоим бортам. Человек по десять машина сможет перевозить однозначно.

Ланге. А время? Время проведения медицинской процедуры?

Коппе. Обещают пятнадцать минут.

Ланге. То есть, зная французов, вряд ли меньше, чем полчаса.

Коппе (усмехается). Допустим. Полчаса на рейс по десять человек. Умножить на три машины – тридцать. Ну и еще полчаса на разгрузку, очистку кузова от выделений, возврат на базу. Час. Тридцать умножить на двадцать четыре часа…

Ланге. Семьсот двадцать.

Коппе. М-да. (Недовольно.) Семьсот двадцать! У нас тут своеобразное бутылочное горлышко образуется. Пропускная способность на этапе транспортировки будет на достаточно высоком уровне, допустим, до десяти тысяч в сутки. Но в Кульмхофе на этапе специальной обработки все упрется в низкие мощности.

Ланге. Основные потери времени происходят из-за сути медицинской процедуры. Выхлопные газы действуют небыстро. К тому же мы пока не можем прогнозировать их поведение. Нельзя исключить попытки сопротивления…

Коппе. Сопротивляться они будут, если будут заранее знать свою судьбу, Ланге. Давайте-ка еще раз. Значит, их доставляют вот сюда, да, в замок Кульмхоф, так вы сказали? И там что?

Ланге. Там они должны будут раздеться. И после этого грузиться в айнзатцвагены.

Коппе. Вот. Раздеться как будто для дезинфекции. Они и сами будут рады, в гетто, говорят, от вшей спасения нет. Вы там были, в этом замке? Что это за помещения?

Ланге. Сыро, темно. Холодно. Подвал как он есть, герр группенфюрер.

Коппе. Там должно быть тепло. Распорядитесь, чтобы там обязательно топили.

Ланге. Топили? Но ведь это довольно затратно. Имеет ли смысл?

Коппе. У нас нет проблемы нехватки дров, Ланге. У нас есть проблема пропускной способности лагеря. Они рассуждать будут именно как вы – если это последний этап, к чему топить? Они всегда должны надеяться на лучшее и никогда не должны видеть дальше своего носа. На каждом из этапов. Наша задача просто не мешать им верить в то, во что они хотят верить и сами. Так весь процесс пойдет куда быстрей.

Ланге. Я понимаю. В таком случае… возможно… имело бы смысл замаскировать айнзатцвагены? Чтобы они не вызывали подозрений?

Коппе. Возможно. Попрошу технический отдел оформить их как… ну, допустим как грузовики какой-нибудь мебельной фирмы.

Ланге. С вашего позволения… Может показаться смешным, что мы, офицеры отборных частей, решаем тут задачи не боевые, а производственные. Но ведь именно здесь, несмотря на всю кажущуюся неприглядность нашего фронта, куется победа Рейха в важнейшем, поистине судьбоносном вопросе! И ведь от нас требуется не меньшее присутствие духа, несгибаемости, чем от тех, кто сейчас несет службу в боевых частях, как вы считаете, герр группенфюрер?

Коппе. Господи, да оставьте уже вы свою патетику, Ланге. Мы просто делаем то, что должны делать, и стараемся делать это так хорошо, насколько это возможно.

7

Квартира Кауфманов в Лодзи. Все дома – Ривка, дети, Старый Йехезкель. Молчат. За окном продолжает полыхать Большая синагога, зарево видно сквозь задернутые занавески.

Старый Йехезкель. Вот тебе твои немчики-то, а? Мама у него австрийка, вишь.

Ривка. Я не хочу тут больше оставаться. Давай уедем?

Йосеф. Уедем! Да у нас и паспортов нету. Кто же думал, что это все так покатится…

Старый Йехезкель. Да бросьте вы! Что, это первая сожженная синагога?

Йосеф. Во Францию мы точно не попадем. Не пустят.

Ривка. Да куда угодно. Хоть в Америку.

Йосеф. Есть дорога в Палестину. Организация эта… «Мосад ле-Алия Бет». Вывозит наших из Гданьска. А потом оттуда уже… в Америку.

Ривка встает, достает из-под кровати чемодан, раскрывает его: тот набит детскими игрушками.

Ривка. Тут какой-то хлам. Все чемоданы забиты каким-то хламом.

Вольф. Это не хлам! Там наши игрушки старые! Они все очень ценные!

Йосеф. У пана Едрашевского был чиновник прикормленный… Если замириться с ним, может, получится через него поскорей выправить…

Старый Йехезкель. Да, выправьте мне паспорт, я им подотрусь! Слышал, Герман? Твой отец собрался во Францию!

Герман. А мне можно с тобой, пап?

Йосеф. Не вижу тут ничего смешного! Они весь Юденрат расстреляли!

Старый Йехезкель. Жидковат ты оказался. Ничего! В ту войну такое было, что громили нас, Мазепа когда восставал – тоже громили, каждый раз такое, и каждый раз Господь сберегал. Сейчас навоюется твоя немчура и забудет о нас. Верить просто надо тверже.

Йосеф (раздраженно). Сидеть тут на жопе и ждать чудес?

Ривка. Йосеф! Не при детях!

Старый Йехезкель. Послушай, дочка. Не подумай, что я вас тут хочу удержать. Пакуй чемоданы, езжайте с богом!

Ривка. Что ты такое говоришь? Мы никуда не поедем без тебя!

Старый Йехезкель. Я до ветру сходить без помощи не могу, а ты меня в Палестину! Ты мое мнение знаешь, Ривка. Я в этом гетто всю жизнь прожил. На Веселой улице родился, на Веселой и в землю лягу. Не переживай за меня, люди не дадут пропасть. Пришлешь мне карточку со Святой земли!

Ривка. Папа! Прекрати!

Йосеф. Ты слышишь? Он уже в землю собрался! Простите, папаша, я вам моих детей загубить не позволю. Мальчики… подумайте пока, что возьмете с собой. Каждый может взять по одной игрушке.

Вольф. Я возьму паровозик. Нет, всю железную дорогу. Это же считается как одна игрушка.

Герман. А я возьму кавалериста на коне. (Пауза.) Нет, мишку. (Пауза.) Пап, ну почему можно брать только по одной, это нечестно!

Старый Йехезкель. Если б я с вами ехал, мне пришлось бы выбирать между судном и костылями. Ой нет, костылей-то уже два! Хорошо, что я остаюсь. Идите ко мне, детки, давайте прощаться.

Вольф. А мы надолго уезжаем?

Старый Йехезкель. Навсегда. Так что прощаться надо будет как следует.

Герман, который ворошил разбросанные игрушки, бросает их.

Герман (Старому Йехезкелю). Нам нужно уезжать навсегда? От тебя?

Вольф. Я так не хочу! Я хочу с тобой ехать!

Они бросаются к своему деду, обнимают его, Вольф начинает рыдать.

Герман (Йосефу). Папа! Папа, пожалуйста, давай возьмем дедушку с собой!

Йосеф. А дедушка, видимо, хочет, чтобы немцы его тут убили, да, дедушка?

Вольф. Хватит меня пугать! Я еще маленький!

Ривка. Прекратите все! Папа! Ну зачем было все это устраивать? (Йосефу.) Послушай. Юденрат – это все-таки политика. Но мы-то кому нужны? Я швея, ты адвокат, отец старьевщик. Да у нас и денег нет сейчас вот так вот с места сорваться.

Дети плачут. Дед их утешает. Видно, что ему и самому неловко за эту сцену.

Старый Йехезкель. Ну-ка, отставить бояться! Давайте-ка я вам одну историю расскажу, которая случилась четыреста лет назад в Праге. Жил там великий еврейский мудрец по имени Йегуда Бен-Бецалель. Он прочел все святые книги и познал тайное учение – каббалу, за что его уважал сам тамошний император Рудольф. Тот сам был чернокнижник, жил в замке на горе и привечал у себя алхимиков со всего света. Но вот его подданные боялись евреев пуще любых колдунов, обычаев наших не понимали… Думали, что мы их младенцев воруем и кровь их пьем. И били евреев смертным боем.

Дети, завороженные его рассказом, подбираются к старику поближе. Йосеф тем временем захлопывает все оконные ставни, и зарево от горящей синагоги меркнет, а крики и колокольный звон, доносящиеся с улицы, становятся тише.

Йосеф. Опять эти дурацкие еврейские сказки! Чему он их учит?

Ривка. Оставь их, Йосеф… Видишь, они успокаиваются!

Йосеф цыкает недовольно, но подчиняется Ривке. Он подходит к столу, садится рядом с Ривкой и обнимает ее.

Вольф. Почему Бен-Бецалель тогда не уехал из этой дурацкой Праги?

Старый Йехезкель. Не хотел остальных евреев там бросать. И вот прочел он в тайной книге «Йецира» о том, как создать евреям защитника. Он вылепил из глины особое существо – Голема, похожего на человека, только куда выше и силищи просто огромной. А на лбу у него Бен-Бецалель начертал буквы «Алеф», «Мем» и «Тав». Что получилось?

Герман. «Эмет».

Старый Йехезкель. «Эмет» – «истина» значит. И случилось чудо: глиняный великан ожил. И приказал Бен-Бецалель ему ходить ночами по улицам Праги, чтобы охранять евреев от их врагов. Голем этот никому спуску не давал, и скоро уже наши обидчики прознали про него, перепугались и стали остерегаться бить евреев…

Вольф. Так им и надо! А дальше что было?

Старый Йехезкель. А потом Голем слишком много на себя взял и стал сам людей судить как хотел. Тогда Бен-Бецалель отыскал его и на лбу его букву «Алеф» стер. Что получилось тогда, какое слово на лбу осталось?

Герман. Мем, Тав. «Мет».

Старый Йехезкель. Все верно. «Мет», то есть «мертвый». И жизнь из Голема ушла. Бен-Бецалель закрыл его на чердаке пражской Староновой синагоги. Там, говорят, в каморке, Голем этот до сих пор и cтоит.

Вольф. Жалко, что нашу синагогу сожгли. Может, там тоже Голем стоял чей-нибудь!

Старый Йехезкель. Кто знает! Ну все, все. Поболтали – и хватит. Теперь спать!

Все укладываются. Йосеф задувает свечу, и наступает темнота.

Ривка. Все будет хорошо, Йосеф. Главное, что мы вместе.

Йосеф. Я тебя люблю. Я так люблю тебя…

Ривка. Ты что! Что ты делаешь… Дурачок… Перестань… Йосеф…

Йосеф. Ну… Пожалуйста… Твой запах… Боже, Ривка… Ты сводишь меня с ума…

Ривка. Какие глупости ты говоришь… (Ахает.) Тихо… Ай… Мальчики… услышат…

Йосеф. Скажем им, что колдуем над тем, чтобы у них появилась сестричка…

Ривка. Колдуем… Так вот кто у нас колдун… Ах… А не…

Йосеф. Это ты – ведьма… Обворожила… меня…

Кровать начинает мерно поскрипывать. Старый Йехезкель артистично кашляет, но они уже не могут остановиться.

Ривка. Пожалуйста… Пожалуйста… Ах… Ах… Господи…

Йосеф. Люблю… Ты… ты…

Скрип стихает. Пауза.

Старый Йехезкель (ворчливо). Бесстыдники.

Йосеф. Мы делали вам внучку, папаша.

Ривка прыскает со смеху. Долгая пауза.

Ривка (тихо). Мне так хорошо с тобой. Так спокойно.

Йосеф. Я все для вас сделаю. Чтобы с вами все было хорошо.

Ривка. А можешь еще мне лично сделать хорошо?

Старый Йехезкель. Ривка! Подай мне судно. Опростаться надо.

Ривка. Черт. Сейчас, пап.

Ривка поднимается, подходит к Старому Йехезкелю с судном.

Старый Йехезкель (шепотом). Вообще-то, кое-какие деньжата у меня завалялись. Гробовые, так сказать. Как знать, может, до Гданьска мы на них и доберемся… Кхм… Если паспорт и вправду можно выправить так скоро, как хвастает твой муженек…

Ривка. Спасибо, пап. (Целует отца.) Спасибо.

8

Вспышка. Вспышка. Вспышка. В квартире Кауфманов работает фотограф. Делают фотокарточки для паспортов – снимают Ривку, потом Йосефа, потом мальчиков, по очереди усаживая всех членов семьи на стул посреди комнаты. Все нарядные, в белых рубахах.

Ривка. Вольф, перестань вертеться! Бери с Германа пример. И хватит улыбаться, это фото на документы! А когда ждать карточки?

Фотограф. Через неделю.

Йосеф. Ну и отлично, нам как раз будет. А они-то с этими чертовыми паспортами затянули. Но теперь точно уж обещают.

Последним снимают Старого Йехезкеля. Ривка усаживает его повыше в постели, повязывает на нем галстук, просит смотреть в камеру.

Старый Йехезкель. Ну не на паспорт, так на могилку. Что раньше выйдет.

9

Площадь перед собором Вознесения Богоматери в гетто Лодзи.

Люди собрались послушать Хаима Румковского, который собирается обратиться к ним с речью, но толпа гомонит, не дает ему начать. К слушающим присоединяются и Ривка с Йосефом.

Женщина. Пан Румковский! Люди говорят, местечки под Лодзью пустые стоят! Ни живых, ни мертвых в них! Куда люди делись?

Мужчина. Неужели все деньги немцам отдать надо, пан Румковский? Как жить-то тогда, на что?

Румковский. Тихо! Тихо! Дайте сказать! Это нас всех касается! Ну?!

Он повышает голос, и люди стихают.

Румковский. С сегодняшнего дня выход из гетто запрещен. Его оцепят солдаты СС, кто попытается выйти, в того будут стрелять.

Мужчина. Как это – выйти нельзя? А я вот в городе работаю!

Румковский. Послушайте! Я просто передаю вам приказ немецкой администрации!

Йосеф. Мы уезжать должны, в Гданьск! У нас паспорта!

Румковский. Раньше надо было!

Йосеф. Вы не имеете права!

Румковский. Немцы издали декрет. Имеет силу закона. Точка.

Женщина. Они сгубить нас хотят! Чтобы мы от голода тут перемерли!

Румковский (визгливо). Тихо! Тишина, я сказал!

Ривка. Детям есть нечего, какое «тихо»!

Но остальные снова утихомириваются.

Румковский. Врать вам не стану – положение тяжелое. Все слухи о том, что происходит в селах вокруг Лодзи, имеют под собой самые страшные основания.

Йосеф. И что же нам делать? Смириться с этим?!

Румковский. Сопротивляться мы не можем. У нас нет ничего, мы не умеем воевать, а у них огромные, до зубов вооруженные армии!

Женщина. Что ж делать-то, пан Румковский? Как же быть-то?

Румковский. У меня есть план нашего спасения! Мы должны стать им полезны! Я говорил с паном Хансом Бибовым, главой немецкой администрации!

Мужчина. И что он?

Румковский. Прекратите перебивать! «Что он»! Германия воюет с Англией, с мировой империей. Ей нужны сейчас каждые рабочие руки. Пускай немцы нас презирают и ненавидят, но мы-то знаем, как искусны и трудолюбивы наши мастера! Зря ли Исраэль Познанский поставил тут свою мануфактуру, которая всю Российскую империю снабжала текстилем? Да и только ли текстиль! Мы все умеем, все можем! Наше гетто крохотное, да! Но это не тюремная камера! Не камера, если мы будем работать! Мы каждую квартиру превратим в мастерскую. Мы сделаем фабрики из школ и из храмов! Кто умеет шить?

Ривка и женщина тянут руки вверх.

Румковский. Будем обшивать вермахт! Латать военную форму! Жестянщики есть?

Мужчина поднимает руку.

Ривка. Шить форму для немецких солдат? Обстирывать палачей?!

Румковский. Послушайте, дамочка… Как вас звать?

Ривка. Ривка Каумфан.

Румковский. Пани Кауфман. Не хотите работать – я вас неволить не буду.

Мужчина (Ривке). Не мешай слушать! Так что с жестянщиками?

Румковский. Будут делать пуговицы для мундиров, посуду для солдат! Мы будем делать сапоги и плащи для немецких моряков! Да, для солдат и для моряков, потому что именно сейчас, во время войны, мы должны стать для немцев не-за-ме-ни-мы!

Мы должны работать для них дешевле и лучше, чем кто-либо на земле! Мы будем работать за еду! И тогда они не смогут без нас обойтись! И тогда они нас не тронут!

Йосеф. Но ведь это рабский труд! Вы предлагаете нам сделаться их рабами!

Ривка берет Йосефа за руку, поддерживая его.

Румковский. И что же! Да, пускай это будет рабский труд, но наш народ переживал уже рабство, братья мои, и снова становился свободным! Покуда мы живы, мы не оставим надежды на лучшее! А когда война закончится, немцы не забудут нам этой услуги и освободят нас!

Мужчина. А сколько еды будет положено за работу?

Румковский. Достаточно! Каждый трудоустроенный гражданин будет получать талоны на питание! Лично у меня, в моей канцелярии!

Йосеф. Вы что, готовы на это? Вот так, запросто?! За что? За то, что мы евреи?!

Румковский. Да! Мы не заслужили притеснений, но нам нечем ответить немцам, кроме кротости и послушания! Они безжалостны к мятежникам! Подумайте о своих детях и о своих стариках! Но если в гетто будет царить порядок, если мы поставим его на службу немецкой армии и немецкому народу, они не решатся ни на какие губительные действия в нашем отношении. Немцы уважают трудолюбие и дисциплину, и мы способны завоевать их уважение! Вот мои пять принципов: работа для безработных! Хлеб для голодных! Заботу для больных! Защиту для детей! И – спокойствие в гетто! А сейчас – прошу извинить…

Он спускается с помоста, с которого обращался к людям, и проходит мимо Ривки. Ривка плюет ему под ноги.

Румковский. Ух ты, какая задорная. И ладненькая! А ты приходи, приходи ко мне, если работа понадобится. Машинисткой возьму. Приказы печатать. Машинисточкой.

Йосеф. Да мы лучше с голоду сдохнем!

Румковский. А это как изволите.

10

Квартира Кауфманов в Лодзи. Ривка сидит за швейной машинкой. Йосеф за столом. Мальчики сидят на кровати у деда.

Вольф. Дедуль, ты чего картошку не ешь?

Старый Йехезкель. Вам оставил. Вам нужней. Вам жить еще, расти.

Герман. Тебе тоже жить.

Старый Йехезкель. Ну я и без картошки проживу. Я горб свой буду проедать, как верблюд. Мне еще надолго хватит. Ешьте-ка. Я же слышу, как у вас в животах урчит!

Вольф. Это у Германа.

Ривка. Папа, одну картофелину съесть ты просто обязан. Ты мне обещал.

Старый Йехезкель. Не хочу, Ривка. Нет настроения. Пусть мальчики едят. Или Йосеф вон. Вам работать еще, а я тут просто место зря занимаю.

Йосеф. Работать… Никто теперь даже завещаний оформлять не хочет. Боятся, что, если заикнутся при посторонних про оставшееся добро, на них тут же донесут в Красный дом, и конец. Кому нужны адвокаты, когда законов больше никаких нету…

Ривка. Тебя никто ни в чем не винит, Йосеф.

Йосеф. Этот старый черт развернул все дело так, что другой работы в этом городе, кроме работы на него, нету. Уж юристу-то точно. И что теперь? Идти унижаться?

Ривка. Не нужно. У меня есть еще кое-какие заказы. Шоша просила перешить материно платье под себя, и там еще…

Йосеф. А его прихвостни эти продуктовые карточки, которые сами же и печатают, потом в подворотне людям за золото толкают.

В дверь стучат. Йосеф подходит открыть. Входит полицай Мордке – на руке у него белая повязка с синей звездой Давида, на голове фуражка. Он вручает Йосефу листок бумаги.

Полицай Мордке. Бонжур. Читайте.

Ривка. Что это?

Старый Йехезкель. А это что за паяц? Что за идиотский наряд? Что за повязка?

Полицай Мордке. Ordnungdienst. Еврейская полиция.

Йосеф. Сделали все же! И кто у вас начальником?

Полицай Мордке. Авром Баренбойм.

Йосеф. Его же адвокатской лицензии лишили! За жульничество!

Ривка (подозрительно). Что это такое? Не повестка?

Отрывается от швейной машинки, подходит к Йосефу, заглядывает в бумажку.

Полицай Мордке. Приказ немецкой администрации. Всем евреям предписано нашить звезды Давида из желтой материи. Сюда и сюда. (Хлопает стоящую в дверях Ривку по плечу и по спине.) Справишься, сестричка?

Йосеф. Не смей к ней прикасаться! Мы не будем ничего нашивать!

Отталкивает полицая Мордке.

Полицай Мордке. Как угодно. Не хочешь слушаться еврейской полиции – послушаешься немецкой.

Йосеф. Ты хоть понимаешь, куда пошел работать? Во что ввязался?!

Полицай Мордке. Я на пана Румковского работаю. Если мы сами не будем порядок поддерживать, в гетто зайдут немцы, а их Ordnung тебе точно не понравится. Все мы тут в одной лодке, братец. Так что ты меня не стыди.

Ривка. Погодите… А что же, детям тоже нужно эти звездочки нашивать?

Полицай Мордке (со смешком). Дети у вас евреи?

Ривка. Ну… Да, разумеется.

Полицай Мордке. Значит, нашивайте. У вас и машинка есть. Чик-чик, всех делов!

Йосеф. Мы не собираемся ничего нашивать!

Полицай Мордке. Ладно, братцы, дело ваше. У меня таких ершистых знаете сегодня еще сколько обойти нужно? И всем поговорить хочется. Адью!

Он козыряет им и выходит вон. Йосеф подбегает к двери и кричит ему вслед.

Йосеф. И чтоб больше ноги твоей тут не было!

Йосеф принимается расхаживать по квартире, будто загнанный зверь.

Йосеф. Это клеймо, Ривка, ты понимаешь? Это унизительно. Ведь не всякого еврея отличишь от немца и от поляка! Но они хотят на расстоянии уже знать, что перед ними – недочеловек, изгой, неприкасаемый. Чтобы, не дай бог, не замараться о нас!

Ривка. Или чтобы мы не могли выйти из гетто незамеченными…

Йосеф. Было бы куда бежать!

11

Улица гетто. Две женщины, Иппе и Шоша, судачат о чем-то, стоя на углу. У Иппе на одежде нашита желтая звезда, у Шоши нет. Йосеф – на нем желтой звезды тоже нет – бредет мимо, потерянный, они его окликают, он останавливается.

Иппе. А вот и пан адвокат. Пан Кауфман, пан Кауфман! Позвольте на минутку.

Шоша. Пан Кауфман, а вы же можете, если придется, передачу жилья оформить?

Йосеф. Разумеется! И недорого.

Шоша. Ну вот, Иппе. Комнату оформишь на брата, и езжай себе с богом.

Йосеф. Куда это вы собрались, пани Шмойль?

Иппе. Говорят, немцы разрешат желающим уехать. Румковский давеча сказал.

Йосеф. Ого! Не слышал!

Шоша. Было, было. Будут целые поезда подавать к станции Радегаст. И прямо оттуда на восток. Там, говорят, большие земли освобождаются. Которые немцы у русских отвоевали. Некому работать на них. Это тут мы как сардины в банке!

Иппе. Вот я покумекала и решила – заберу дочку, мать, да и поедем.

Йосеф. Интересно. Это в газете писали или речь была? Я бы сам почитал.

Иппе. Листовку дали. Поможете комнату на брата переписать? А то подселят еще чужих! Вон, опять моравских евреев пригнали, да еще и цыган.

Йосеф. Конечно! Заходите к нам хоть сегодня вечером!

В этот момент с другого края сцены появляются Коппе и Ланге. Они обсуждают что-то, но вдруг Коппе замечает Йосефа, Иппе и Шошу – через улицу.

Коппе. Гляньте, Ланге. Не очень-то они торопятся соблюдать декрет о маркировке!

Ланге (Йосефу и женщинам). Halt! Эй, вы! А ну, шапки долой!

Иппе. Господи, напугал как. Чего он хочет?

Йосеф. Говорит, чтобы мы шапки сняли.

Женщины снимают с головы косынки, сам Йосеф тоже нехотя повинуется, стаскивая с головы шапку.

Коппе. Скажи той, у которой звезда нашита, что может идти.

Ланге и Йосеф. Ты, со звездой, свободна.

Иппе шажок за шажком уходит. Йосеф напряжен, но стоит, выжидая.

Коппе. А с этими, Ланге, вам придется разобраться.

Ланге. Яволь, герр группенфюрер. (Йосефу и Шоше.) Подойдите для проверки документов. Ну? Живей!

Йосеф и Шоша делают нерешительный шаг вперед. Ланге расстегивает кобуру и машет рукой, давая понять, что нужно подойти ближе. Йосеф и Шоша приближаются еще на несколько шагов, замирая на почтительном расстоянии.

Коппе. Объясните им, в чем суть допущенного ими нарушения, Ланге.

Ланге. Вы евреи?

Йосеф. Спрашивает, евреи ли мы. Постой!

Шоша (кивает). Истинно так, пан командир. Евреи мы.

Ланге. Почему на вас не нашито желтой звезды в соответствии с требованием декрета о маркировке лиц еврейской национальности?

Шоша. Что он говорит?

Йосеф. Спрашивает, почему мы не нашили желтые звезды.

Шоша. Ткани не хватило.

Йосеф. Ткани не хватило.

Коппе. Меня не устраивает это объяснение. В лучшем случае инфантилизм, в худшем – саботаж. Боюсь, без дисциплинарных мер нам тут никак не обойтись.

Ланге. Так точно.

Он поднимает пистолет и стреляет в Шошу. Та падает замертво. Йосеф вздрагивает, парализованный ужасом. Ланге переводит ствол на него, спускает курок, но затвор заклинивает.

Ланге. Чертов «вальтер»!

Коппе. Думаю, тут дело в итальянских патронах.

Ланге. Когда уже макаронники наконец научатся делать что-то толковое…

Ланге хватается за затвор, пытаясь высвободить застрявший патрон. Йосеф загнанно смотрит то на Ланге, то на Шошу.

Ланге. Ты! Подойди сюда. Что, забыл немецкий? Подойди сюда живо!

Ланге нашаривает ножны с офицерским кортиком, оглядывается на Коппе, тот лишь скрещивает руки, насмешливо наблюдая за этой возней. Йосеф, все еще скованный судорогой, делает неуверенный шаг назад. Ланге достает кортик, и Йосеф бросается бежать. Коппе смеется.

Коппе. Ерунда, Ланге. Зато не пришлось пачкать мундир. Попросим нашу еврейскую полицию его отыскать. У нас же сейчас по плану встреча со старейшиной, так ведь?

Ланге (убирает кортик в ножны). Так точно.

Коппе. Мне, кстати, пришли новые цифры от Гейдриха. Специальной обработке необходимо подвергнуть не менее семи тысяч евреев. Это план для Литцманнштадта. Это чтобы очертить вам фронт работ на ближайшее время, Ланге.

На сцену выходит Румковский, с ним – полицай Мордке, который тут будет выполнять функцию переводчика. Подходит к Коппе, кланяясь, снимает и мнет в руках шляпу. Запыхавшийся Ланге делает шаг к нему.

Ланге. Вы знаете, старейшина, какой бардак царит в вашем гетто?

Румковский и Мордке. О чем идет речь, пан начальник?

Ланге и Мордке. Ваши люди отказываются носить маркировку. Это саботаж!

Румковский и Мордке. Никак нет, пан начальник, я лично слежу за тем, чтобы…

Ланге и Мордке. Ты спорить со мной будешь, мразь?!

Ланге делает большой шаг к Румковскому и ударом в челюсть сбивает его с ног. Пинает упавшего Румковского ногой раз, другой. Тот закрывает лицо.

Коппе. Ну будет, будет, Ланге. Не переусердствуйте, нам еще надо кое-что обсудить.

Ланге (Румковскому). Вставай, мразь! Подъем!

Полицай Мордке помогает подняться Румковскому.

Коппе. Итак, Румковский, о ваших недоработках мы вам сообщили. Теперь перейдем к вашим успехам. Вам же есть чем похвастаться, надеюсь?

Ланге. К группенфюреру Коппе обращаться – герр группенфюрер СС!

Румковский поджимается, Коппе нетерпеливо машет перчаткой: быстрей.

Румковский. Да, пан группенфюрер СС. Нам в краткие сроки удалось наладить производство важных товаров для немецкой армии и тыла. На четырех квадратных километрах гетто у нас действуют сто пятьдесят мастерских, в которых задействованы более ста тысяч работников, почти все взрослое население. Мы производим форму для вермахта и флота, от шинелей и сапог до пуговиц и кокард, мебель и даже кукол для немецких детей! Для эффективного управления я создал статистическое бюро, которое ведет все подсчеты. Мы создаем тут город труда, пан группенфюрер! Мой девиз: работа, мир и порядок!

Коппе. Да-да. Но вы сказали, что у вас занято почти все взрослое население гетто Литцманнштадта. Что значит «почти» на языке статистики?

Румковский. Около девяноста процентов, пан группенфюрер.

Коппе. Кто эти десять процентов дармоедов?

Румковский. Главным образом больные. В гетто свирепствуют тиф и дизентерия, наши врачи делают все возможное… Но больницы переполнены.

Коппе. Это нерационально. Мало того, что больные ничего не производят, они отвлекают на себя врачебный персонал, который тоже можно было бы задействовать на производстве, и, наконец, простаивают помещения больниц.

Румковский. Но если бы нам удалось поставить их на ноги…

Коппе. Это ни к чему. Сюда прибывают составы с евреями из Чехии и Австрии. Их тоже еще надо расселить и найти им работу.

Румковский. Но у нас и так слишком высокая плотность заселения… Куда их?

Коппе. Мне кажется, мы с вами уже нашли решение. Ланге, распорядитесь прислать сюда СС. Нужно оздоровить этот клоповник.

Румковский и полицай Мордке стоят молча, переглядываясь. Коппе оглядывается на стоящий неподалеку собор Вознесения Богоматери.

Коппе. А это что за здание?

Румковский. Собор Вознесения Пресвятой Девы Марии, пан начальник.

Коппе. Вряд ли вам от него большая польза. Используйте-ка его тоже для производства чего-нибудь. Работайте, Румковский. Трудитесь на благо своей братии.

12

Лодзь. Квартира Кауфманов. Распахивается дверь, входит Йосеф. Ривка сидит за швейной машинкой, шьет. Йосеф подходит к ней, из внутреннего кармана пиджака достает отрезок желтой материи. Передает его Ривке.

Йосеф. Надо нам будет сделать эти желтые звезды на одежду.

Ривка. Зачем? Мы же говорили, что… Что произошло, Йосеф? На тебе лица нет.

Йосеф (тихо). Шошу Коган немцы застрелили за то, что звезду не носила.

Ривка. Господи, какой кошмар.

Ривка прекращает шить. Замолкает. Йосеф тоже молчит.

Йосеф. Я не хочу, чтобы такое случилось с тобой, Ривка. Или с мальчиками.

Ривка. Господи, да я понимаю. Я все понимаю, но…

Ривка разворачивает кусок желтой материи. Смотрит на нее. Потом с отвращением отбрасывает материю на пол. Йосеф молчит. Потом нагибается, поднимает ткань.

Йосеф. Давай посмотрим на это с другой стороны, Ривка. Все наши нашили ее себе. Мы тут не делаем ничего такого, чего другие бы уже не сделали.

Ривка. Какая разница, сделали это другие или нет? Вопрос в том, что теперь это должны сделать мы. Они же помечают нас как скотину.

Йосеф. Они помечают нас как евреев.

Ривка. Ты же говорил, что это унизительно!

Йосеф. Теперь я начинаю думать, что унизительно, когда весь мир преследует евреев, отказываться от своего еврейства. В этом трусость какая-то есть. Да, я еврей. Австрийцами и поляками нам в этом мире не стать никогда.

Старый Йехезкель. Иди ты! А я уж думал, не доживу до этого!

Йосеф. Да, я еврей! И меня не унижает эта чертова звезда! Унизительно притворяться безродным, когда твоих собратьев могут убить только за то, что они еврейской крови. С кем мы, в конце концов? С жертвами или с палачами?

Ривка. Я не хочу быть ни палачом, ни жертвой.

Йосеф. Да, конечно! Но мы будем со своим народом в его испытаниях! Христиане взваливают на себя Иисусов крест, а мы нашьем на себя эту звезду. Это не сломит нас, Ривка. Это нас только закалит.

Он берет со стола ножницы, не дожидаясь, пока Ривка ответит что-нибудь, и принимается резать ткань. Ривка наблюдает за ним.

Ривка. Ты криво режешь. Торопишься.

Йосеф. А чего откладывать? Вот, пришей. Герман! Где твоя куртка?

Герман. На мне. Холодно, пап.

Ривка (тихо). Я не стану.

Йосеф. Ну и ладно. Я сам приштопаю, делов-то. Где тут у тебя иголка с ниткой?

Он подходит к двухъярусной кровати, на которой лежат мальчишки.

Йосеф. Так, Вольф. Ну-ка сядь. Вот сюда нужно, да? Не дергайся.

Вольф. Что это?

Йосеф. Это звездочка.

Герман. Зачем?

Старый Йехезкель. А чтобы Голем знал, кто свой, а кто чужой, если встретится на улице. Звездочка значит, что тебя защищать нужно.

Вольф. Так сожгли же синагогу, откуда у нас в Лодзи Голему взяться?

Старый Йехезкель. Ну, большую новую сожгли, а старая маленькая осталась.

Вольф. Ай! Ты меня уколол.

Ривка. Что ты делаешь?! Ты ему больно сделал!

Йосеф. Прости, малыш. Прости меня, прости. Я не хотел.

Снимает Вольфа с полки, покрывает его лицо поцелуями.

Йосеф. Все-таки придется снять. Ривка, ну помоги! Ты же видишь, я криворукий!

Ривка (упрямо). Нет, Йосеф. Твое решение – ты и делай.

Йосеф. Хорошо. Я сделаю. Если тебе так проще, я сделаю сам.

Вольф. А когда ужин?

Герман. Балда, еще обеда не было.

Вольф. Ты сам балда!

Герман. Нет, ты балда! Ай, больно!

Ривка (срывается в крик). Перестаньте немедленно! Перестаньте!

13

Контора Хаима Румковского в гетто Лодзи. Хаим Румковский и его брат Йосеф пируют за щедро накрытым столом. Постучав, входит полицай Мордк, за плечо он держит Ривку – держит крепко, словно пойманного преступника.

Хаим Румковский. Так-то вот, братишка. Видела бы нас наша мама.

Йосеф Румковский. Да, Хаим. Хорошо, что не дожила. Хоть и грех так говорить.

Полицай Мордке. Пан Румковский, тут посетительница к вам. Говорит, назначено.

Румковский. Не помню такого. Что это вы выдумываете, пани?

Поднимается, дожевывая, проходит к Ривке. Ковыряет в зубах.

Ривка. Меня зовут Ривка Кауфман. Вы говорили, что я могу зайти. По поводу работы.

Румковский. Дайте-ка гляну… А! Машинисткой, что ли?

Румковский кивком выгоняет полицая Мордке, потом опускает руку на бедро Ривке. Та решительно убирает его руку со своего бедра.

Ривка. Я хотела попросить вас за своего мужа, Йосефа Кауфмана.

Румковский. За Йосефа? Прямо как мой брат… Ах да, постойте! Йосеф Кауфман. По-немецки еще чешет, да? Помню его. А, а вот и вас теперь действительно вспомнил.

Он отстраняется, с неприятной ухмылкой оглядывая Ривку.

Румковский. Работа… Работа – это жизнь, пани Кауфман. Кто у нас в гетто трудится, тот и живет. А кто безработный, тот уж извините.

Ривка. Он юрист, и хороший. И немецкий у него блестящий. У него мать была из Австрии. Может быть, вам нужна какая-то помощь с переводом документов?

Румковский. А что ж сам пан Кауфман ко мне на прием не записался?

Ривка. Хандрит, из дома не выходит. Вот если бы нашлась какая-то работенка… У нас дети, двое, кожа да кости, пан Румковский, и мой старик-отец еще, безногий…

Румковский. Дети… Тут вы меня за живое. До сих пор особое внимание своему приюту уделяю. Они мне все как родные… Детей надо спасать.

Он касается Ривкиного уха, ее шеи. Она высвобождается, делает шаг назад.

Ривка. Пан Румковский!

Румковский. А как вам кажется, пани Кауфман, если ваш муж будет переводить для меня документы с немецкого и на немецкий, это будет отчасти работа на немцев?

Ривка. Что вы имеете в виду?

Румковский. Просто ваш супруг однажды сообщил мне, что ни за что на свете не станет работать на немцев. А тут выходит, что ему все-таки пришлось бы, хе-хе. Мордке! Проводи посетительницу.

Ривка. Мы согласились бы и на любую другую работу… Прошу вас… Ради детей.

Румковский возвращается за стол, наливает себе вина из бутылки.

Румковский. Могу предложить вашему мужу вакансию фекалиста. Ассенизатора. Как раз освободилось местечко. И выгребать придется только за нашими. Устроит?

Ривка. Вы это назло?!

Румковский. Другой работы у меня для вас нет.

Полицай Мордке хватает ее за плечо и утаскивает со сцены. Румковский подливает вина своему брату.

Румковский. Прости, что за столом, братишка. Приходите-ка вы сегодня всем семейством ко мне в гости вечером, а?

14

Квартира Кауфманов. Полумрак, на столе горит свеча. Слышен голос Старого Йехезкеля, который находится в беспамятстве. Йосеф лежит в постели.

Старый Йехезкель. Бася, Басенька… А нет ли у тебя краковской колбаски?

Герман. Нету у нас колбасы, деда. Воды хочешь?

Вольф. Он тебя не слышит. Он какую-то свою Басю только слышит.

Старый Йехезкель. Колбаски бы, с чесночком. И ничего, что не кошерная. Господь простит. Отрежешь? Не пожалеешь?

Герман. У меня от этой его колбасы аж живот разболелся.

Ривка (взволнованно). А ты как ходишь? Не жидко?

Герман. Никак.

Йосеф. Может, поехать все-таки на восток? Там хоть какая-то надежда есть.

Ривка. Брось, Йосеф. Посмотри на отца. Третий день в себя не приходит. Не знаю, на чем там в нем жизнь держится, на какой ниточке. Дорога его сразу доконает.

Йосеф. Надо было ехать в Гданьск, не дожидаясь паспортов.

Ривка. Надо было, наверное. Но кто же знал.

Герман. Пойдем с ребятами в мяч, Вольфле?

Вольф. Я не хочу. Хочу лежать.

Йосеф подходит к кровати мальчишек, целует Вольфа, целует Германа. Потом бредет к вешалке, снимает плащ с желтой звездой, накидывает его.

Ривка. Ты куда?

Йосеф. Туда. Пойду в фекалисты.

Ривка. Брось, Йосеф. Я что-нибудь придумаю. Рейзл обещала заказать у меня свадебное платье для дочки. У нее дочка замуж выходит.

Йосеф (криво усмехается). Живут же люди.

Ривка. Ты же понимаешь, почему у фекалистов место освободилось. Там от дизентерии кто-то умер.

Йосеф. И что? Ее где угодно можно подхватить. Так шансы середина на половину, а так… Посмотри на мальчиков. Я не могу так больше.

Ривка. Ты и их можешь заразить, не дай бог…

Йосеф. Буду столоваться отдельно. Было бы чем.

Ривка. Он же специально это предложил. Румковский. Чтобы отыграться за тот раз. Он ждет, согласишься ты или нет.

Йосеф. Ну вот. Зачем заставлять старика ждать? Посмотри на это с другой стороны, Ривка. Дерьмо – это просто дерьмо, оно у каждого из нас в кишках, мы носим его в себе, даром что вони не слышно. Мое дерьмо или дерьмо другого человека – есть ли тут разница, если разобраться? И что унизительного в том, чтобы чистить выгребные ямы? Кто-то это должен делать, иначе мы тут все в дерьме потонем. Эта работа будет почище, чем у Румковского и его прихвостней. Лучше так, чем своих же немцам продавать.

Ривка. Йосеф!

Йосеф. Ведите себя хорошо, мальчики. Папа вернется домой с картошкой и хлебом.

Старый Йехезкель. Картошка, одна картошка… Колбаски бы, Бася… краковской…

15

Квартира Кауфманов. Другой день. Йосеф входит, еле волоча ноги, молча валится на пол. Ривка подлетает к нему, трогает лоб.

Ривка. Господи, Йосеф! У тебя лоб – кипяток! Дети! К отцу не подходить! Ложись тут пока, я сбегаю за доктором! Я же говорила, говорила тебе! И месяца не продержался!

Она накидывает плащ и выбегает.

Вольф. Пап, ты заболел?

Герман. Тебе мама сказала не подходить к нему!

Тут с улицы раздаются крики. Топот сапогов по лестнице. Кулаки молотят в деревянные двери.

Полицай Мордке (за сценой). Служба порядка! Немедленно откройте!

Стук в дверь.

Вольф. Пап! Стучат!

Полицай Мордке (за сценой). Кто тут? Кауфманы? Открывай!

Йосеф. Не открывайте. Не открывайте. Я сейчас.

Он с трудом садится на полу. Потом, хватаясь за стул, поднимается. Колени у него трясутся, он идет, держась за стену. Подходит к кровати мальчишек, накрывает их одеялами с головой.

Йосеф. Тихо сидеть! Ясно? Ни звука!

Вольф. Мне все ясно. Это Герман ничего не понял.

Герман. Сам ты ничего не понял!

Грохот – кулаки колотят в дверь квартиры Кауфманов.

Полицай Мордке (за сценой). Кауфман! Открывай! Или дверь вынесем!

Йосеф. Да-да… Иду…

Остановившись у порога, Йосеф одергивает одежду, поправляет волосы. Распахивает дверь. Полицай Мордке шагает внутрь. В руках у него дубинка.

Полицай Мордке. Господи, ну и вонь от тебя! Ты что, в дерьме валялся, Кауфман?

Йосеф. Я фекалист.

Полицай Мордке (делает шаг назад). Ого.

Йосеф. Что вам надо? У нас все в порядке. Звезды нашиты.

Полицай Мордке. При чем тут звезды, Кауфман?

Йосеф. Это не из-за звезд?

Полицай Мордке. Да ты еле на ногах стоишь, Кауфман. Как самочувствие?

Йосеф. Отличное.

Полицай Мордке. Ну вот и отлично. Поднимайтесь-ка вы все и выходите во двор для осмотра физического состояния. Всех больных депортируют. Живо! Немцы ждать не будут!

С улицы раздается командный лай Ланге.

Ланге (за сценой). Rechts! Links! Links!

Переводчик (за сценой). Направо! Налево! Налево! Все, кто налево, выходи со двора!

Йосеф (стараясь держаться прямо и звучать уверенно). Я тут один, клянусь тебе!

Просыпается и принимается причитать Старый Йехезкель.

Старый Йехезкель. Хлеба… Хлеба… Есть… Хлеба…

Йосеф перегораживает Мордке проход.

Полицай Мордке. Ты думаешь, я не пройду, если мне надо будет?

Йосеф. Не надо, брат, не надо… У тебя ведь у самого дома дети, старики…

Полицай Мордке. Завел канитель! Эй, ребята!

Йосеф. Нет… Нет! Погоди. Погоди минуту. Прошу.

Он бредет, утирая испарину, к столу. Выдвигает ящик и достает оттуда цепочку. Смотрит на нее. Возвращается.

Полицай Мордке. Что ты там копаешься?! Они сейчас хватятся меня, и все тогда!

Йосеф. Вот. Это золото, настоящее. Матери моей покойной.

Йосеф возвращается к Мордке. Тот забирает у него цепочку, изучает ее, наматывает на руку. Смотрит на Йосефа пристально.

Полицай Мордке. Ничего больше нету?

Старый Йехезкель. Хлебушка бы… Хлеба…

Ланге (за сценой). Rechts! Links! Links! Rechts! Links! Links, Ich habe Dir ja doch ganz klar gesagt! Du Schwein!

Звучит выстрел. Йосеф вздрагивает.

Голос с улицы. Мордке! Ты где застрял?!

Полицай Мордке. Так и быть, не полезу в твой клоповник, пройдоха. Но больше такие штуки не проканают. Ясно?

Йосеф. Спасибо, брат. Спасибо тебе.

Полицай Мордке. Брат… За родных моих он испереживался, видал? Нет, брат, сначала вы, а потом уж мы…

Он сплевывает Йосефу под ноги и уходит со сцены, хлопая дверью. За сценой слышен грохот дубинки по деревянным дверям.

Полицай Мордке (за сценой). Ordnungdienst! Всем спуститься во двор для осмотра!

Йосеф запирает дверь, опускается на пол и начинает беззвучно рыдать.

Вольф. Папа, ты что, плачешь?

Йосеф. Сил нет больше… Нету больше сил никаких…

16

Собор Вознесения Богоматери в Лодзи, превращенный теперь в цех по производству подушек и перин. Смена еще не началась, работницы ждут сигнала. На сцене стоят Ривка, Иппе и еще одна работница, высматривающая что-то за сценой.

Ривка. Меня не подпускают больше к нему.

Иппе. Да не бойся ты. Скажу ему просто, что ухожу, а вместо себя вон тебя привела. А ты спрячься тут, обожди.

Ривка. Ты точно решила, Иппе? На восток ехать?

Иппе. Не могу тут больше. И тиф еще гуляет… А там, может, на земле поработать дадут. Если на земле работать дадут, я всех своих накормлю.

Ривка (тихо). А то, что говорят… что это поезда в один конец?

Иппе. Да ну-ка хоть, брось! Не верю.

Ривка пожимает плечами. Молчат.

Иппе. Твои-то как?

Ривка. Йосеф лежит, отец лежит. Мальчики лежат. Если я этой работы не получу, Иппе, не знаю, что и делать. Конец нам тогда.

Работница. Идут! Румковский идет!

Появляются Румковский, его брат и полицай Мордке. Ривка прячется.

Румковский. Так! Сегодня к нам большая шишка с визитом! Все должно быть шик и блеск! Дайте-ка гляну, все опрятные? Вопросы есть?

Иппе. Пан Румковский, я… я думаю на восток ехать. То, что немцы предлагают.

Румковский. Зачем, дурочка? На твое место очередь на три квартала стоит!

Иппе. Ну вот решилась, пан Румковский. Я и сменщицу себе уже привела.

Румковский. Думаешь, это ты будешь сменщиц назначать, а? Хе-хе. Ну думай, думай.

Иппе. Она сама швея, пан Румковский, умелая. Модистка. У нее ателье свое было.

Румковский. Нам тут модистки без надобности.

Иппе. И хорошенькая.

Румковский. Это кто же?

Иппе. Ривка, выйди.

Ривка выходит на сцену. Подходит несмело, становится рядом.

Румковский. А. Пани Кауфман. А что, как ваш супруг? Жив ли? Не хворает?

Ривка. Здоров, пан Румковский. Работает.

Румковский. Крепкий орешек! Ну что ж, если есть кому кормить вашу семью, я место этой барышни отдам более нуждающимся.

Ривка. Пан Румковский, я умоляю вас. Мне очень нужно это место.

Румковский делает шаг к ней, нависает над ней. Ривка не отстраняется от него, хотя и прячет глаза.

Румковский. Насколько сильно?

Ривка. Очень сильно, пан Румковский.

Румковский смотрит на часы. Вздыхает. Потом кивает Мордке, и тот отгоняет Иппе и работницу от Ривки, загораживает Румковского своей спиной. Румковский прижимает Ривку к стене, целует ее в шею. Ривка дергается, но не сопротивляется, старается только отвернуться, чтобы старик не попал ей в губы. Румковский запускает ей руку под юбку. Ривка ахает, пока он орудует там.

Ривка. Нет. Нет. Нет.

Румковский. Как же нет, когда да, моя сладенькая?

Вдруг раздается свисток.

Йосеф Румковский. Немцы идут!

Румковский выдергивает руку, обнюхивает ее, отталкивает Ривку.

Хаим Румковский. Ладно. Можешь заступать на место этой дуры. И заходи ко мне как-нибудь вечерком, угощу тебя, а то отощала совсем.

Ривка, пряча глаза, перебегает к Иппе. На сцене появляются Коппе и Ланге.

Румковский и его свита преображаются: спесь и самоуверенность слетают с них, они снимают шапки и склоняют перед немцами головы.

Румковский и полицай Мордке (Коппе). Добро пожаловать, герр группенфюрер…

Ланге. Обергруппенфюрер!

Румковский. О, с повышением вас! Вот, герр обергруппенфюрер. Вы изволили заметить, что у нас здание собора простаивает. И вот мы приспособили его для цеха по производству перин и подушек. Потолки тут высокие, очень удобно.

Коппе и полицай Мордке. Интересно.

Румковский. В текущем положении в гетто освобождается большое количество перин и подушек. А ведь перо и особенно пух сейчас поистине на вес золота. И мы смогли наладить тут производство новых подушек и перин для Германии из образовавшегося пуха.

Коппе и полицай Мордке. Разве это гигиенично?

Румковский. Стопроцентно! Мы подвергаем материал тотальной дезинфекции.

Коппе и полицай Мордке. Ну что ж.

Румковский. Тут обычно у нас целые горы из перин! А когда зайдешь сюда посреди рабочей смены, пух и перья до потолка летают! Так что местные переименовали эту церковь в Белую фабрику. Белая фабрика, ха-ха!

Коппе и полицай Мордке. Курьезно.

Румковский. Как я уже говорил ранее, мы построили тут настоящий город труда! Мы трудимся на благо немецкого народа более самоотверженно, чем когда-либо и кто-либо трудился…

Коппе и полицай Мордке. Вот об этом-то я и хотел с вами поговорить, Румковский. Отойдемте-ка в сторонку.

Они отходят подальше от работниц. Теперь Мордке переводит им на ухо.

Коппе. Нужно, чтобы вы предоставили нам десять тысяч для депортации.

Румковский. Еще десять тысяч человек, герр обергруппенфюрер?

Коппе. Именно так.

Румковский. Мы должны сами предоставить вам эти десять тысяч человек?

Коппе. Да. У вас же есть эта ваша еврейская полиция? Вот пускай и поработает.

Румковский. Но по какому критерию мы должны отобрать эти десять тысяч человек, с вашего позволения, герр обергруппенфюрер?

Коппе. Ну… У вас же тут город труда, не так ли, Румковский?

Румковский. Так точно.

Коппе. Тогда, я бы сказал, критериями для отбора должны быть трудоспособность и производительность. Ваше гетто должно оставаться экономически целесообразным.

Румковский. Понимаю.

Коппе. Мне кажется логичным депортировать лиц старше шестидесяти пяти лет.

При этих словах Ривка вздрагивает и вслушивается в их разговор.

Румковский. Требуется выслать стариков?

Коппе. Да. У нас ведь тут не богадельня, Румковский.

Коппе хлопает сникшего Румковского по плечу, отходит в сторону. Оглядывает помещение, подмигивает сгрудившимся работницам.

Коппе. Ну, что вы встали? Работайте! Работа пойдет вам на пользу!

Три работницы, включая и Ривку, становятся спиной к залу, занимая ту же самую позицию, в которой стояли работницы шоколадной фабрики «Sarotti» в начале спектакля. Йосеф Румковский звонит в колокол, подавая сигнал к началу работы. Он достает за сценой подушки и вручает их работницам; те передают их по цепочке, дальше, складывают посреди сцены. Белая фабрика работает так же четко и слаженно, как будет работать шоколадная фабрика два десятилетия спустя.

Довольные, Коппе и Ланге уходят. Румковский тоже выходит, за ним собирается и Полицай Мордке, но Ривка догоняет его и хватает за рукав.

Ривка. Постой. Постой. Что они про стариков говорили?

Полицай Мордке. Скоро сама узнаешь.

Ривка. Я слышала – что депортировать их будут. Но депортация… Это что значит?

Полицай Мордке. Это значит депортация, сестричка. Как слышится, так и пишется.

Ривка. Говорят, что эти поезда на смерть людей везут.

Полицай Мордке. Говорят, что кур доят. За отца трясешься? А он не помер еще?

Ривка. Я его никуда депортировать не дам!

Полицай Мордке. Послушай меня, глупышка. С этим делом спорить – значит, сразу в гестапо. Шлепнут вас всех разом, и детвору не пожалеют. Знаешь, у Румковского какой девиз? Порядок в гетто! Адью.

17

Квартира Кауфманов. Йосеф сидит за столом, Ривка кашеварит. Наливает черпаком из кастрюли в глубокую тарелку отвар. Несет тарелку отцу, ставит рядом с кроватью, будит старика, помогает ему сесть в постели.

Йосеф. Брось, только псих может в это поверить! Как ты себе это представляешь?

Ривка. Я никак не хочу себе это представлять.

Йосеф. Ну ладно еще стрелять людей за ослушание. В конце концов, тут у нас не курорт, да и время военное. Тут трудовой лагерь, нужен порядок. Немцы строги, поблажек не дают. Но чтобы целыми поездами уничтожать народ! На такое немцы не способны, да и никакие люди на такое не способны!

Ривка. Куда бы они их ни везли, я им отца не отдам, и точка!

Йосеф (через паузу). Об этом никто не говорит…

Ривка. Садись, папа, надо поесть. Я тебе картофельного супчика сварила.

Старый Йехезкель с кряхтением садится в постели.

Старый Йехезкель. Какой сегодня день, Бася?

Ривка. Суббота, папа.

Старый Йехезкель. Суббота… Хороший день.

Йосеф. Кто такая эта Бася, в конце концов?

Ривка. Сестра его старшая. Она маленькой еще умерла.

Йосеф. Совсем старик плох.

Ривка. Ничего. Работа есть, с остальным разберемся. Тебя же я поставила на ноги.

Йосеф. И все же… А если они включат в списки… его? Нас? Тогда что?

Ривка молчит. Йосеф поднимается, делает несколько шагов по квартире.

Йосеф. Сегодня и вправду лучше. Так и я на работу скоро вернуться смогу.

Ривка. Вышел бы хоть воздухом подышать для начала.

Йосеф. Чудо, конечно, что тебе эту работу дали, Ривка.

Ривка. Меня Иппе вместо себя привела. Румковский взял и не вякнул.

Йосеф (пауза). Помню, как он на тебя смотрел тогда… Мерзко. Сально.

Ривка кормит отца молча.

Йосеф. Ладно. Я пойду, до соседей дойду, до Цукерманов. Послушаю сплетни.

С трудом переставляя ноги, он уходит.

Ривка. Ешь, папа. Ты мне здоровым нужен. Ну? Не будешь есть – немцы заберут!

Вольф. Дурацкие немцы! Гоняются за нами все время, а мы ничего не можем.

Герман. Вот бы у нас Голем был свой, как тогда, как дед рассказывал.

Вольф. Деда! А у нас в Лодзи не мог тоже один Голем заваляться?

Герман. Да он не слышит тебя.

Вольф. Слышит. Де-да! А в маленькой нашей синагоге нет, случайно, Голема?

Старый Йехезкель. Как знать, как знать…

Вольф. Прикинь, если бы там Голем был! Он же неубиваемый, да?

Ривка, уложив отца, отходит – мыть посуду. Вольф берет кусок мела и начинает чертить на стене огромную фигуру без шеи и с тяжелой головой – Голема. Чтобы фигура получилась ростом со взрослого, он подставляет стул. Герман смотрит на него некоторое время, потом начинает помогать. Рисуют и разговаривают.

Герман. И еще невидимым может становиться!

Вольф. Прикинь, немцы такие в него стреляют из винтовок – а ему хоть бы хны! Они такие стреляют по нему из пулеметов тогда – а он вообще даже не чувствует! Подойдет к ним поближе да ка-ак даст по башке!

Герман. Или вообще голову им оторвет! Чтобы знали!

Ривка. Вы что мне тут пачкаете?!

Герман. Это Вольф начал!

Вольф. Это Голем, мам! Это чтобы защитить нас от немцев!

Ривка обнимает Германа, прижимает к себе Вольфа.

Ривка. Голем… Ладно, рисуйте. Но отмывать потом сами будете.

Вольф. А что нужно, чтобы Голема оживить, а, деда? Забыл.

Старый Йехезкель. Чтобы Голема… У него на лбу две буквы написаны – «Мем» и «Тав». Получается «Мет», «смерть». А нужно еще «Алеф» написать. Тогда будет «Эмет», «истина». Так сказано в Книге созидания…

Герман берет у Вольфа мел и, забравшись на стул, чертит буквы на лбу у нарисованного Голема. Рисунок закончен, и мальчики становятся под Големом так, как будто тот прикрывает их своими огромными ладонями, желая защитить детей.

Ривка. Поговорите с дедушкой, поговорите еще. Видите, он все понимает.

Раздается стук в дверь.

Ривка. Герман, пойди открой. Наверняка папа забыл что-то. Герман! Ладно, я сама.

Идет открывать – на пороге стоит полицай Мордке.

Полицай Мордке. Бонжур. Повесточка вам на дедушку.

Ривка. Что?..

Полицай Мордке. По данным статистического бюро, он у вас восьмой десяток разменял. Так что он в списках на депортацию, пани Кауфман. Держите повесточку, собирайтесь в путь-дорогу. Поезд прибудет – известим.

Ривка. Я это не буду брать.

Полицай Мордке. Ну не берите. Вы же наш разговор на фабрике помните?

Ривка. Ты понимаешь, что ты всех нас продаешь, гадина? Ты свой народ продаешь!

Полицай Мордке. Кто мой народ, пани Кауфман? Это вы, что ли? Вы о своей семье печетесь по-своему, а я о своей. Я пока в полиции служу, моих не тронут. Народ! Ха!

Ривка. Пошел вон отсюда, мразь! Я к Румковскому пойду!

Полицай Мордке. Вот-вот. Каждый по-своему, я же говорю. Вы идите, пани Кауфман, сходите. Он вас ждет, а вы все медлите. Только эти списки паном Румковским собственноручно и подписаны. Адью!

18

Белая фабрика. Три работницы, включая Ривку, потрошат подушки. Движения их ритмичны, подобны движениям механизма. На сцене уже высится гора подушек, а в воздухе летают перья. И вдруг работа замирает.

Ривка. А вы видели, тут на некоторых подушках имена есть?

Первая работница. Ну и что такого?

Ривка. Зачем на своей подушке имя писать?

Вторая работница. Чтоб не сперли.

Ривка. Тут вот написано – «Мойше Кац».

Вторая работница. Значит, это подушка Каца. Понятно, что у кого-то ее немцы отобрали. А может, умер человек. Мало ли. Не отлынивай, Ривка. Норму не сделаем.

Ривка. Это не старый ли Мойше Кац с Балутов, который столяр?

Первая работница. Почему сразу он? Вон, Кацев еще из Берлина подвезли! А немецкие евреи, они ж хлипкие… Был человек, стала подушка.

Ривка. Мне тот Мойше расписку давал. У него почерк такой смешной… Похож на этот. Его на станцию забрали, на поезд. Который на восток ехал. Я его видела, он сам идти не мог, совсем плох был, его на телегу посадили.

Вторая работница. Может, по пути на восток и преставился, раз плох был.

Ривка. А подушку назад прислали, нам? С востока?

Первая работница. Всякое может быть. Ты будешь работать или нет?

Но Ривка берет следующую подушку, но уже, вместо того чтобы сразу потрошить ее, ищет на ней имя. Потом следующую, еще одну…

Ривка. А тут написано «Иппе Шмойль».

Первая работница. Шмойль? Так это же наша Иппе!

Вторая работница. Ох, господи! Бедная Иппе! Неужели… Горе-то какое!

Ривка. А она тоже ведь на поезд этот села. Иппе, Иппе…

Вторая работница тоже берет подушку и начинает изучать наволочку.

Работница. Тут написано – «Ицик Шкловский». Я такого не знаю.

Распарывает, и из нее летит перо. Ривка разглядывает другую подушку.

Ривка. Тут – «Лейбеле Дынчик». А я знаю ее. Она тоже давеча на поезд шла.

Первая работница. «Рейзел Градовская».

Вторая работница. «Бася Бялкин».

Ривка. «Сара Любавич».

Распарывает. Скороговорка из еврейских имен. Летят по воздуху перья.

19

Квартира Кауфманов. Ночь. Йосеф и Ривка лежат в своей постели, шепчутся.

Ривка. Видел бы ты эту церковь, Йосеф. Перьев там до потолка. Как будто всех ангелов на небе ощипали, прежде чем в суп кинуть.

Йосеф. Неужели целыми составами… Ужас…

Ривка. Обними меня, Йосеф. Обними крепче. Пожалуйста.

Йосеф. Цукерман говорит, немцы в России встряли. (Шепотом.) У него приемник есть, он русские сводки потихоньку слушает. Скоро их обратно погонят. А там и до нас недалеко. Лишь бы нам дотянуть до этого. Главное – не сдаваться, Ривка!

Ривка. Да. Да. Спасибо тебе, Йосеф.

Йосеф. Завтра на работу выйду. Будет двойная норма, совсем другая песня заиграет.

Пауза.

Йосеф. Цукерман сказал, что Пинхаса Шапиры всю семью немцы вчера убили.

Ривка. Шапиру? Это который Исраэля Шапиры брат? Не может быть! За что?

Пауза.

Ривка. За что их убили, Йосеф?

Йосеф. Отказались Симху свою выдавать. Симха в списках была на депортацию. Они за нее горой. Ну и… Прямо во дворе и расстреляли. Всех. И ребенка не пожалели.

Пауза.

Ривка. Ты это к чему? Я его не отдам, Йосеф. Не думай даже! Понял меня?

Йосеф. Нам о детях надо думать, Ривка. Нам надо думать о наших мальчиках.

Ривка. Отпусти меня, Йосеф!

Йосеф. Просто когда приходится выбирать из двух зол… надо выбирать меньшее…

Ривка (срывается на крик). Выпусти меня! Слышишь?!

Старый Йехезкель. Ривка! Ривка! Ты тут?

Ривка. Да, папа. Сейчас, иду. Тебе судно подать?

Ривка поднимается с постели, подходит к постели отца. Зажигает свечу.

Старый Йехезкель. Почему ты такая напуганная, Ривкале? Случилось что?

Ривка (обрадованно). Ты меня узнаешь?

Старый Йехезкель. Узнаю, конечно. Что ты такое говоришь, доча? Сядь-ка.

Ривка (встревоженно). Все хорошо?

Старый Йехезкель. Просто посиди со мной.

Ривка. Слава богу, тебе получше!

Ривка обнимает его, подносит стул, садится рядом. Берет отца за руку.

Старый Йехезкель. Я мать сейчас во сне видел, маму твою. Будто идем мы с ней на рынок, рыбу покупать. А она молодая совсем, вот такая, когда ты еще девчоночкой была. Красивая… Идем, за руки держимся. И вдруг она мне говорит: «Ой, а Ривка-то наша где? Потерялась!» А вокруг толпа… Толпа… И ну мы тебя искать! Потом она мне говорит: «Давай разделимся, Йехезкель. Я пойду среди мертвых посмотрю, а ты среди живых». Я ей говорю: «Давай, любимая. А только как же мы-то с тобой потом найдемся? Смотри, сколько тут душ!» Она мне отвечает: «Мы-то уж найдемся как-нибудь. Надо, чтобы Ривка наша не потерялась».

Ривка. Я не потерялась, пап. Я тут.

Старый Йехезкель. Было хорошо ее повидать. Давно она мне не снилась. Так ты на нее молодую похожа…

Гладит Ривку по щеке.

Старый Йехезкель. Прости меня, пожалуйста.

Ривка. За что, папа?

Старый Йехезкель. За то, что вам уехать не давал, когда можно было.

Ривка. Ты что! Не надо тебе извиняться. Куда бы мы уехали? Немцы бы нас все равно в пути развернули. Не отпустили бы они нас ни за что. А так хоть дома.

Старый Йехезкель. Вот вам и немцы ваши.

Ривка. Но как в это поверить было? Что они просто нас всех истребить хотят?

Старый Йехезкель. Да этого ли они хотят? Я думаю, им этого маловато. Они хотят, Ривкале, чтобы мы людьми перестали быть. Они же цивилизованный народ, как твой муженек говорит. Им самим нас трудновато убивать и грабить, Ривка. Им нужно, чтобы мы им подыграли, оправдаться помогли, чтобы сами в скотину себя превратили. Тогда немцы скажут: мы были про евреев во всем правы. Они же недочеловеки, а значит, их и ограбить можно законно, и на бойне забить.

Ривка. Я так тебя люблю, пап.

Старый Йехезкель. Ладно, разболтался я что-то. Прости, что разбудил тебя. Давай-ка ложиться. Утро вечера мудренее.

20

Квартира Кауфманов. Утро. Старый Йехезкель дремлет, дети играют на полу. Ривка одевается, готовясь выйти на улицу. Йосеф подходит к ней, пытается обнять.

Йосеф. Куда ты? Мы не решили, как нам быть. Что, если полиция нагрянет?

Ривка. Я добегу до Румковского. Попрошу за отца.

Йосеф. Станет он тебя слушать. Царь Хаим! Будь реалистом, Ривка!

Ривка. Может, и станет.

Йосеф (подозрительно). Как? С какой стати?

Ривка. Какая разница, Йосеф? Отстань. Я знаю, что делаю.

Йосеф. Я тебя не отпущу к нему одну. Я с тобой пойду!

Ривка. Не надо со мной ходить никуда! Ты еле на ногах стоишь!

Йосеф. Нет, я пойду! Слышишь меня?! Не вздумай… не вздумай ничего с ним делать!

Йосеф пытается задержать ее, но Ривка вырывается и выбегает из дома, Йосеф выскакивает за ней. Некоторое время стоит тишина.

Вольф. Почему мама плакала?

Старый Йехезкель. Кто тут? Ривка?

Вольф. Это я, Вольф.

Старый Йехезкель. А где родители?

Вольф. Ушли. Пошли просить, чтобы тебя немцам не отдавали.

Герман. Они ругаются из-за тебя.

Старый Йехезкель. Значит, не послышалось. Ох-хо… Вольф… А поможешь мне, Вольфле? Хочу, знаешь, принарядиться.

Герман. Куда тебе, деда?

Старый Йехезкель. Да никуда, так, для хорошего настроения.

Вольф. А как принарядиться?

Старый Йехезкель. Да вот пиджак у меня был и галстук. Помнишь, фотографировались когда? В шифоньере вроде лежали. Отыщете?

Вольф. Я погляжу.

Слезает с нар, лезет в шифоньер. Приносит деду галстук и пиджак. Тот садится в постели, подтягиваясь за висящее на кровати кольцо.

Старый Йехезкель. Вот спасибо. Удружил!

Он повязывает галстук.

Старый Йехезкель. Ну как, стал я нарядней?

Вольф. Стал.

Герман. Не стал.

Вольф. Трудно тебе, что ли, ему сказать, что он стал?

Герман. Я за то, чтобы правду говорить.

Старый Йехезкель. Не спорьте вы. Оба правы. А теперь пойдите постучитесь к Ицку Цукерману. Скажите, пусть пустит вас в гости. Мол, дед послал.

Герман. Мама сказала дома сидеть.

Старый Йехезкель. А я папа твоей мамы! И кто главней?

Вольф (Герману). Он главней.

Старый Йехезкель. Ваша мама знает, что вам лучше, а я знаю, что и ей лучше, и вам. Это ей и скажете, чтобы она вас потом не ругала.

Герман. А что ей лучше?

Старый Йехезкель. Ох-хо… Что лучше. Бывает такое – что ни выберешь, все тебя убьет. Вот как перед таким выбором ставить? Ладно… Ступайте, мальчики. Ну? Кыш отсюда!

Вольф (вздыхает). Ладно, пойдем.

Герман. Ты хорошо тут себя будешь вести, деда? Обещаешь?

Старый Йехезкель. Буду-буду. Обещаю.

Они нехотя выходят из квартиры и притворяют дверь.

Тогда Старый Йехезкель прилаживает галстук к кольцу, которое висит над его кроватью, завязывает его на узел и, оттолкнувшись, бросается с кровати вниз, вешаясь на своем галстуке. Когда его конвульсии затихают, на лестнице слышатся шаги и крики спорящих: это возвращаются Ривка и Йосеф.

Йосеф (за сценой). И больше не вздумай к нему ходить! Мы можем решить это сами!

Ривка (за сценой). Перестань, Йосеф! Перестань, как тебе не стыдно даже думать обо мне такое! Все! Я не хочу, чтобы папа или мальчики это слышали. Папа, мы дома!

21

Квартира Кауфманов. Месяц спустя. Ривка и Йосеф сидят за столом. Дети сидят на кровати Старого Йехезкеля. Горит свеча. Ривка подходит к Вольфу, подходит к Герману, кладет каждому из них по куску хлеба в рот.

Ривка. Вот, жуйте. Помяните дедушку. Сегодня месяц, как его не стало.

Вольф. Я его и вчера тоже вспоминал. И позавчера. Я по нему соскучился.

Герман. И я.

Вольф. Пап, а ты?

Йосеф. И я тоже.

Вольф. Он от нас к бабушке ушел? Потому что скучал по ней?

Йосеф. Он ушел, потому что устал быть стареньким и болеть.

Ривка (резко). Он ушел, потому что хотел нас защитить, Вольфле.

Йосеф. Ты так говоришь, как будто я не хочу вас защитить, Ривка.

Ривка. Я не говорила этого.

Йосеф. По-своему я тоже его любил.

Ривка. Давай не будем об этом.

Йосеф. Почему мы об этом не будем? Ты со мной месяц разговариваешь через губу, Ривка! Надо уже поговорить об этом и обо всем!

Герман. А можно за дедушку еще кусочек хлеба?

Вольф. Я не хочу, чтобы он был мертвый. (Начинает плакать.) Я хочу, чтобы он с нами был! Зачем он умер?

Герман. Хватит плакать, а то я сам сейчас заплачу!

Йосеф вздыхает. Сажает Вольфа к себе на колени, гладит его по голове.

Йосеф. Его тут не хватает.

Герман (сквозь слезы). С нами никто больше не играет. Никто не шутит! Нам никто больше сказок не рассказывает! Мы теперь одни! Это несправедливо!

Йосеф. Ну-ну… Ну, что ты такое говоришь! Ну хотите, я вам расскажу сказку?

Вольф. Да…

Йосеф. Ммм… Жил-был один человек. Жил он в городе… ну, Кракове. Тыщу лет назад. Жил – не тужил… И вдруг пришло в этот город чудище. Пришло и сказало: «Я вас тут всех сожру». И начало со слабых.

Герман. Это нечестно!

Йосеф. До кого могло дотянуться, тех и ело. И вот этот человек… Он был нездоров, но были люди в городе еще слабее его. И тогда он собрался с силами, сам пошел к чудовищу и бросился ему в пасть. И погиб. Хотя это не его очередь была. Но тем самым сберег кого-то другого. А потом прискакали рыцари и убили чудовище. Вот. Так что хотя он и был физически слаб, оказался силен духом и… спас других.

Дети обдумывают услышанное. Йосеф смотрит на Ривку, но та занята посудой.

Вольф. А почему жители города сами не убили чудовище? Я думал, его просто нельзя убить было, раз все терпели.

Герман. Да, а если оно ело сначала слабых, то оставались сильные только ведь? Почему они дальше все съедались?

Йосеф. Потому что все равно они были слишком слабые, чтобы чудовище победить. Одно дело – рыцари, а другое дело – обычные жители.

Вольф. А если бы рыцари не прискакали? Тогда бы оно всех доело? И он тогда бы зря умер?

Герман. Он тогда бы все равно умер, просто позже, по очереди.

Вольф. Я бы пошел в рыцари. Чтобы не ждать, пока съедят.

Йосеф (обнимает Вольфа). Обычных людей не берут в рыцари.

Ривка. Кто тебе сказал, что Вольф у нас обычный? И Герман.

Йосеф. Я не про них, Ривка… Они, конечно, необычные. Я про себя. Про себя.

Вдруг раздается – как гром среди ясного неба – стук в дверь.

Полицай Шломо (за сценой). Кауфман! Открывай! Полиция!

Йосеф (испуганно). По какому делу?

Но полицай Шломо, не дожидаясь, пока ему откроют, врывается внутрь. Это кряжистый красномордый грубиян, у него на руке повязка «Ordnungdienst», в руках – деревянная дубинка.

Полицай Шломо. На выход, Кауфман. Тебя вызывают в Красный дом.

Йосеф. В Криминальную полицию?.. А где повестка?

Полицай Шломо. Слушай, Кауфман. Лучше тебе не ерепениться. Одевайся, и вперед.

Йосеф. Это все из-за того случая?

Ривка. Из-за какого случая, Йосеф?

Полицай Шломо. Значит так, Кауфман… Или ты сейчас выходишь…

Йосеф. Мне с вещами?

Полицай Шломо. Про вещи мне ничего не говорили.

Ривка. Нет! Я его вам не отдам!

Она налетает на полицая Шломо, но тот с легкостью отталкивает ее, потом заносит над ней свою дубинку. Свистит в свисток.

Йосеф. Не надо… Я выйду, клянусь. Дайте нам минуту… Чтобы попрощаться.

Полицай Шломо (нехотя). Минута, Кауфман. Минута.

Полицай Шломо делает ложный выпад дубинкой, как будто намереваясь ударить Ривку, и выходит.

Ривка. За что, Йосеф? За что?!

Йосеф. Помнишь, когда застрелили Шошу? Я тоже был там. На мне тоже не было звезды. Я сбежал, но они меня видели.

Ривка. Почему ты ничего не сказал?!

Йосеф. Прости меня. Я не хотел… Прости.

Ривка. Не выходи, Йосеф. Не выходи к ним. Мы что-нибудь придумаем.

Она обнимает его из всех сил.

Йосеф. Нет. Я пойду. Я больше не могу все время бояться, Ривка. Я так устал бояться!

Полицай Шломо (за сценой). Кауфман!

Йосеф бросается к детям, целует их. Целует Ривку.

Вольф. Ты уходишь, пап?

Герман. Когда ты вернешься?

Йосеф. Скоро. Я скоро.

22

Красный дом – штаб-квартира немецкой Криминальной полиции в Лодзинском гетто. Мрачное помещение: не то канцелярский кабинет, не то пыточная. В одном его углу находятся Коппе, Ланге и Румковский. В другом углу появляется Йосеф, которого бесцеремонно вталкивает внутрь полицай Шломо. Йосеф видит Ланге и Коппе и застывает, парализованный ужасом. Он смотрит в пол.

Румковский. Добрый день, пан Кауфман.

Йосеф. Добрый день, пан Румковский.

Ланге. Эй! Что ты встал? Иди сюда!

Йосеф с трудом заставляет себя поднять голову. Смотрит на Ланге. Ланге оглядывает Йосефа. Кажется, этот момент длится вечность. Наконец Йосеф делает нерешительный шаг ему навстречу. Затем еще один.

Румковский. Долго же нам пришлось вас искать, пан Кауфман.

Йосеф. Неужели вам обязательно все это… Давайте просто покончим с этим.

Ланге. Что это он там блеет?

Йосеф дышит тяжело, словно выброшенная на берег рыба. Ланге и Коппе переглядываются. Ланге не узнает Йосефа, но Коппе, нахмурившись, разглядывает его, словно пытаясь вспомнить, где мог его видеть.

Коппе. Ты говоришь по-немецки?

Румковский. Пан Кауфман… Послушайте-ка. У нас тут срочное дело… Господа офицеры прибыли с внеплановой инспекцией. Мой переводчик слег с тифом, и я вспомнил о вас, пан Кауфман. Переведете?

Йосеф (недоверчиво). Перевести? И все?.. Да, разумеется!..

Он старается унять дрожь, успокоиться, но пережитое волнение все никак не отпустит его. Переводить Коппе он начинает, не сразу понимая, о чем речь.

Коппе и Йосеф (хором). Итак. Принятых мер по уменьшению численности гетто Литцманнштадта оказалось недостаточно. Содержание иждивенцев тянет экономические показатели вниз. Придется вам депортировать еще двадцать четыре тысячи человек.

Румковский и Йосеф. Двадцать четыре тысячи?!.. Фир-унд-цванциг? Но мы ведь совсем недавно… При всем желании, у нас не осталось такого количества стариков и больных… (Пауза.) Вряд ли я смогу набрать больше пяти тысяч…

Коппе расправляет плечи. Ланге подает ему еще одну папку с бумагами, маркированную статистическим бюро гетто. Тот листает документы.

Коппе и Йосеф. Ресурс еще далеко не исчерпан. У вас тут несколько десятков тысяч несовершеннолетних, если верить вашей же статистике.

Румковский и Йосеф. Дети?!

Коппе и Йосеф. Они ничего не производят.

Румковский и Йосеф. Многие дети заняты на производстве текстиля, герр обергруппенфюрер. В легкой промышленности они…

Коппе и Йосеф. Трехлетние? Пятилетние? Вы мне мозги запудрить хотите?

Румковский и Йосеф. Никак нет! Но с семи лет они вполне уже физически крепки и активно участвуют в производстве…

Коппе и Йосеф. Исключено. Думаете, я не знаю, что такое семилетние дети? (Пауза.) Давайте так: отдаете несовершеннолетних, и скостим вам план на пару тысяч.

Румковский и Йосеф. Позвольте хотя бы оставить начиная с девяти лет…

Румковский встает на колени перед Коппе.

Ланге. Кто тебе разрешил вставать на колени, идиот?!

Румковский. Пожалейте!

Коппе. Придется нам подыскать более сговорчивого старейшину, а, Ланге?

Румковский и Йосеф (хором). Хотя бы с десяти… Десятилетних у нас много занято на пошиве… Извольте сами инспектировать производство… Их нам некем будет восполнить… Производство встанет!

Коппе смотрит в бумаги, считает что-то пальцем.

Коппе и Йосеф. Господи, да что вы так за них цепляетесь? Ладно, слушайте… Если сможете отгрузить нам двадцать тысяч, можете оставить своих десятилетних себе. Но каждого младше десяти лет вы мне сдадите.

Румковский. Хорошо, герр обергруппенфюрер.

Коппе и Йосеф. Операция продлится неделю. Будет введен комендантский час. Всех бродяг будем забирать сразу. И я рассчитываю на эту вашу еврейскую полицию.

Румковский и Йосеф. Так точно.

Коппе поднимается со своего места, снимает с крючка шинель, Ланге помогает ему надеть ее. Румковский остается стоять на коленях. Собравшись уже было уходить, Коппе задерживается еще на мгновение, вглядываясь в лицо Йосефа.

Ланге. Все в порядке, герр обергруппенфюрер?

Коппе. Этот еврей кажется мне странно знакомым. Где я мог его видеть?

Йосеф. Я однажды уже переводил для вас, пан начальник.

Коппе. Ах, вот оно что…

Ланге. Удивительно, герр обергруппенфюрер, как вы его могли запомнить. У меня вот их лица уже слипаются в одно…

Коппе. Учитывая, сколько их через вас прошло, Ланге, это простительно.

Они выходят. Румковский подает руку Кауфману, чтобы тот помог ему подняться с колен.

Йосеф. Пан Румковский, неужели вы собираетесь в этом участвовать?

Румковский. Пошел отсюда, Кауфман. (Орет.) Пошел отсюда вон! И не вздумай трепать языком! Иначе в следующий раз ты отсюда уже живым не выйдешь!

Йосеф бредет к выходу. Румковский отряхивается, протирает очки. Йосеф задерживается на пороге. Мнется, но Румковский не гонит его.

Румковский. А что мне остается?! Или я отдаю им эти двадцать тысяч, или они сотрут в порошок все мое гетто! Это все, что я могу сделать! Да любой на моем месте сделал бы то же самое! Вот хоть ты, Кауфман? Ты слышал разговор!

Йосеф. У меня двое детей, пан Румковский. Одному семь лет, другому восемь.

Румковский. Прискорбно, Кауфман. Весьма прискорбно. Семь и восемь. А мне вот Бог детей не дал, Кауфман. И этот вот сиротский приют, которым я управлял многие годы… Теперь его тоже придется… закрыть. А они мне все там как родные!

Йосеф. Я понимаю… Я верю.

Румковский. Они превращают меня в орудие убийства моих собственных воспитанников! Ну, откажусь я – неужели немцы не справятся без меня? Еще как справятся! Убийца ли я? Нет, я просто свидетель! Просто статист!

Йосеф. Неужели ничего нельзя сделать?!

Румковский. Не мели ерунды, Кауфман! Ты же понимаешь, что я отвечаю головой! Мы должны будем выполнить этот приказ. Нам придется совершить ужасное зло, но… Мы сделаем это, чтобы избежать еще большего зла. Если рассуждать логически… Да, я обагряю кровью и свои собственные руки… Но если я имею мужество разрешить это дело сам, то я – именно я – спасаю сто тысяч жизней. Те, кого я обреку, меня проклянут. Но те, кто благодаря этому выживет, будут помнить обо мне с благодарностью. Я однажды встал на этот путь, думая, что смогу защитить наш народ. И игра все еще не кончена. В конце концов, я только что спас четыре тысячи жизней. Я только что вырвал у них из когтей всех наших десятилетних, одиннадцатилетних, двенадцатилетних… Это сделал я, я. А все потому, что я не побоялся взять на себя ответственность. И нечего ныть. Нечего ныть!

Йосеф колеблется, слушая это рассуждение, и наконец решается.

Йосеф. Пан Румковский. Когда-то вы предлагали мне работу в вашей полиции…

Румковский. Вспомнили, пан Кауфман? И что же вы мне тогда ответили?

Йосеф. Я тогда не решился, пан Румковский.

Румковский (усмехается). Отказались, Кауфман. Побрезговали.

Йосеф. Пан Румковский, нет ли у вас сейчас вакансии?

Румковский. Вакансии, Кауфман? Ва-кан-сии? Что же вдруг случилось, отчего такая перемена? Утомились возить дерьмо?

Йосеф. Я слышал, что для тех, кто служит в полиции, делается исключение. По вопросу нетрудоспособных родственников…

Румковский. Ах вот что. Да, Кауфман, у вас верные сведения.

Йосеф. Как я сказал, у меня есть дети…

Румковский. Да-да. Семи и восьми лет. И жена-красавица.

Йосеф. Да… И ради них…

Румковский. Ну конечно, ради них, Кауфман. Все ради детей! Помните мои пять принципов, Кауфман? Работа для безработных. Хлеб для голодных. Заботу для больных. Защиту для детей! И – спокойствие в гетто.

Он нахлобучивает шляпу, принимает важный вид.

Румковский. Нам сейчас потребуется усилить личный состав нашей полиции. Ей ведь предстоит серьезное испытание. Двадцать тысяч человек, Кауфман. Вы к этому готовы? Вы же понимаете, чем там придется заниматься?

Йосеф кивает.

Румковский. Я хочу, чтобы ты это произнес вслух, Кауфман. Четко и раздельно.

Йосеф. Я понимаю, пан Румковский. Я все понимаю.

Румковский. Так-то, Кауфман. Так-то.

23

Квартира Кауфманов. Ривка смотрит в окно, дети сидят тихонько, обнявшись.

Ривка (в окно). Йосеф?

Соседка (за сценой). Ишь, Кауфмана живым отпустили.

Ривка. Дети! Папа домой идет!

Вольф. Папа! Папа!

Шарканье сапогов по лестнице – и дверь открывается. Входит Йосеф. Ривка подхватывает детей и вместе с ним бросается обнимать его.

Ривка. Слава богу, слава богу! Слава богу, Йосеф!

Йосеф обнимает их тоже – но обессиленно, словно отстраненно. Ривка замечает это и делает шаг назад, глядя на него встревоженно.

Ривка. Что они с тобой сделали? Тебя били? Тебя пытали?

Йосеф. Все хорошо, Ривка. То есть… Это было по другому поводу. (Шепотом.) Они… они собираются теперь отдать немцам всех… Несовершеннолетних. Для депортации.

Ривка. Что?! Как?! Скажи, что ты шутишь, Йосеф!

Она отшатывается, хватает мальчиков.

Ривка. Как это «все хорошо»?! (Со слезами.) Как это «все хорошо»?!

Йосеф. Подожди… Не плачь. Нашим мальчикам ничего не грозит. Я… я договорился. Их не тронут. Нас больше не тронут, Ривка.

Ривка. С кем договорился? О чем? Как это?

Йосеф снимает пальто, проходит к окну, закрывает его. Садится на кровать.

Йосеф. Меня берут в полицию. Я буду служить в полиции гетто.

Герман. Ух ты! А тебе дадут пистолет?

Йосеф. Нет, пистолета не дадут. Дадут деревянную дубинку.

Вольф. И ты будешь воров ловить?

Йосеф. Ну да. Буду ловить воров.

Ривка отворачивается от него, становится к плите. Тянется пауза.

Йосеф. Ты ничего не скажешь, Ривка?

Ривка (не оборачиваясь). Что тебе еще придется делать?

Йосеф. Послушай… Ну посмотри на это с другой стороны, Ривка…

Ривка. С какой другой стороны? Я не вижу тут никакой другой стороны. Тут только одна сторона.

Йосеф подходит к ней, пытается обнять ее сзади.

Ривка. Я вот думаю… Может быть, Иппе и понимала, куда идут эти поезда? Понимала и все равно села на один из них.

Йосеф. И что? Немцы хотят нас всех уморить, но разве мы должны им подыгрывать? Послушай меня, Ривка! Послушай! Если они хотят нас уничтожить, значит, мы должны выжить! Выжить! Хотя бы им назло. Чего бы это ни стоило!

Ривка. Чего бы это ни стоило?

Йосеф. Ради спасения моих детей – да! Ты что, с первого раза не расслышала? Они заберут всех детей младше десяти лет. Всех. Всех и каждого.

Вольф. Кто заберет?

Герман. Немцы.

Вольф. Куда?

Йосеф. Никуда… На смерть.

Вольф (испуганно). Я туда не хочу…

Йосеф. Теперь никто вас у меня никогда не заберет, мальчики.

Ривка. Я это поняла, Йосеф. Я услышала. Но неужели нет другого способа?..

Йосеф. Какой?! Какой другой способ, Ривка?! (Пауза.) По крайней мере, нам больше не надо будет их бояться.

Ривка. Потому что больше не будет никаких «их», Йосеф. Потому что теперь мы и будем эти «они».

24

Площадь перед собором Вознесения Богородицы. На возвышении стоит Хаим Румковский. Он окружен толпой. Рядом, внизу – полицай Шломо. Вокруг люди.

Йосеф в полицейской форме вбегает на сцену, протискивается через толпу и встает рядом с Румковским. Тот выглядит подавленным. Он снимает свою вечную шляпу, берет ее в руку. Люди в толпе подавлены тоже и перешептываются совсем тихо.

Румковский. Гетто нанесен тяжелый удар. Вчера днем они дали мне приказ: выслать более двадцати тысяч евреев из гетто, а если я не подчинюсь – они сделают это сами. Возник вопрос: принять ли нам приказ и самим осуществить его – или позволить сделать это другим? Но нас должна тут вести не мысль «Скольких мы потеряем?», а вопрос «Скольких мы сможем спасти?».

Женщина. Двадцать тысяч!

Мужчина. И кто же должен ехать?!

Румковский. Они требуют от нас того, что нам наиболее дорого, – детей и стариков. Я никогда не мог представить себе, что мне придется принести на алтарь такую жертву. Что мне придется протягивать к вам свои руки и молить: братья и сестры, отдайте их мне! Отцы и матери, отдайте мне своих детей!

Мужчина. Не вздумай!! Только попробуйте их тронуть!

Женщина. Умоляем, пан Румковский! Защитите нас от них!

Румковский (набирая силы). И мы пришли к выводу – мои ближайшие сподвижники и я, – что, как бы сложно это ни было, мы должны сами выполнить этот указ. Я, я должен сам осуществить эту тяжелую и кровавую операцию, я должен отрезать ноги и руки – чтобы сберечь тело! Я должен забрать у вас ваших детей, потому что, если я не сделаю этого, других, не дай бог, заберут тоже…

Женщина. Вы не посмеете!

Женщина из толпы пытается наброситься на него, но внизу стоят полицай Шломо и Йосеф. Они отталкивают беснующихся женщин.

Йосеф. Назад! Назад! Назад, я сказал!

Мужчина. Лучше бы ты оставался фекалистом, Кауфман!

Женщина (Румковскому). Будь ты проклят! (Йосефу и Шломо.) И вы, вы тоже!

Румковский откашливается, поднимает руку, прося тишины.

Румковский. Я понимаю вас, матери! Я вижу ваши слезы. Я чувствую, что у вас на сердце. И у вас, дорогие отцы, у вас, кому придется идти на работу на следующее утро после того, как ваших детей заберут у вас, когда всего лишь вчера вы играли с вашими любимыми малышами. Все это я знаю и чувствую. Я совершенно сломлен. Я страдаю вместе с вами, делю с вами ваше горе и тревогу. Не знаю, как я смогу это пережить – где мне найти на это силы!

Женщины в толпе начинают рыдать.

Румковский. Перед вами стоит сломленный человек. Это самое трудное дело, которое мне когда-либо приходилось исполнять. Я протягиваю к вам свои сломанные, дрожащие руки и молю вас: отдайте жертв в мои руки! Так мы сможем избежать еще больших жертв, так мы сможем спасти стотысячное население гетто! Ибо немцы пообещали мне: если мы отдадим им жертв сами, будет мир!

Толпа молчит, парализованная. Румковский слезает с пьедестала. Йосеф провожает его, прикрывая собой от разъяренных женщин, к краю сцены. На трибуну поднимается полицай Шломо, достает из кармана бумажный лист и разворачивает его.

Полицай Шломо. Тихо! А ну, заткнулись все! Буду читать текст приказа!

Тем временем Румковский сходит со сцены. Оборачивается к Кауфману.

Румковский. С почином, Кауфман. Да, хотел сказать. Зачем твоя жена мается на фабрике? Присылай-ка ты ее ко мне. Вакансия машинистки открыта. А?

Йосеф. Я… Да, пан Румковский.

Румковский. Так-то. Помни мою доброту.

Он уходит. На помост поднимается Полицай Шломо и читает с бумажки.

Полицай Шломо. С пятого по двенадцатое сентября всем жителям строго запрещено покидать свои дома! Двери открывать по первому требованию! Любой, кто будет задержан на улице, подлежит немедленной депортации! В город вводятся части СС! Все! Расходитесь, расходитесь!

Затемнение. В темноте постепенно окончательно замолкают все звуки, которые неизменно присутствовали в качестве непременного звукового фона жизни гетто: детские крики и старческое кряхтение, ругань и смех. Наваливается тишина.

25

Свисток. В квартире Кауфманов зажигается ночник. Йосеф вылезает из постели. Ривка спит рядом, отвернувшись от него, полностью одетая. Йосеф выглядывает в окно и начинает одеваться в полицейскую форму. Целует спящих Вольфа и Германа. За сценой снова звучит свисток – нетерпеливо. Йосеф чертыхается и выскальзывает из квартиры.

Вольф (шепотом). Герман! Герман, ты спишь?

Герман (шепотом). Не сплю.

Вольф. Ты сказал кому-нибудь, что папа сказал? Что немцы будут детей забирать.

Герман. Папа же сказал, что это секрет и никому болтать нельзя.

Вольф. Я рыжему Ареле сказал и Ицку.

Герман (вздыхает). Ну, я Сарке сказал, которая цаца. Которая красивая.

Вольф. А вдруг их все равно заберут?

Герман. А что мы можем тут? Ничего!

Вольф. Мы можем Голема на немцев спустить! Он же должен наших защищать!

Герман. Чего? Ты что, дурачок, что ли?

Вольф. Сам ты дурачок! Дед же говорил, что в маленькой синагоге может быть Голем спрятан! Может, он там на чердаке сидит, ждет, пока его разбудят!

Герман. Дед бредил же!

Вольф. Он то бредил, то не бредил! Надо проверить! А если его оживить, он пойдет тогда и всех немцев победит, понял? Он же неубиваемый! Пойдешь со мной?

Герман. Папа запретил выходить! И там темно сейчас.

Вольф. А днем будет светло. И нас тогда точно поймают. Я до новой синагоги дорогу знаю. А ты, если ты такой бздун, сиди тут. Сам старше, а бздит!

Герман. Сам ты бздун!

Вольф. Папа вон – в полицию пошел работать, бандитов ловить, а сын бздун!

Герман. Я тебе сейчас врежу!

Вольф. Идешь или нет?

Герман. Только за тобой присмотреть. А то мне мама потом голову за тебя оторвет.

Они потихоньку выбираются из кровати, одеваются, оглядываясь на спящую Ривку. Потом – один за другим – на цыпочках выходят из дома.

26

Лестничная клетка дома в гетто Лодзи. Йосеф стоит с еврейским полицейским. Полицай Шломо стучит в одну дверь, Йосеф в другую.

Полицай Шломо. Ordnungdienst! Полиция гетто! Открывайте!

Йосеф. Ordnungdienst! Открывайте!

Дверь открывается, в проеме показывается заспанная женщина.

Женщина. Зачем вы так шумите? У меня ребенок спит.

Йосеф прячет глаза, заглядывает в бумажку.

Йосеф. Пани Фридман? Несовершеннолетняя Берта Фридман – ваша дочь?

Женщина. Да…

Йосеф. Вам надо ее собрать. Приказ… немецкой администрации. Всех лиц… всех лиц младше десяти лет депортируют.

Женщина. Моей Берте десять.

Йосеф. В моих документах сказано, что ей восемь.

Женщина. Ей десять. В документах ошибка. Сейчас… сейчас, подождите…

Она уходит в дверь. Йосеф стоит снаружи, потерянный. Женщина появляется снова, в руках у нее сверток. Она разворачивает его – внутри краюха хлеба.

Женщина. Вот. Возьмите, пан полицейский. У нас больше ничего нет. Пожалуйста. У вас там ошибка, в документах. Моей Берте десять.

Полицай Шломо (за сценой). Ты долго там, Кауфман?

Йосеф. Вам надо собрать ее вещи, пани Фридман. Немцы… Они не ждут.

Женщина. Пан… Кауфман… у вас есть дети?

Йосеф. Какое это имеет значение?

Женщина. Она моя единственная дочь. Я так билась за нее, пан Кауфман. Неужели вы бы отдали им своих детей?

Йосеф. Прекратите. Это не в моей компетенции…

Женщина. Вы не отдадите им своих детей, пан Кауфман! Неужели вы не понимаете?

Йосеф. Поставьте себя на мое место, пани Фридман. Если вы не поможете нам… со сборами… я буду вынужден вызвать немецких солдат… И тогда вас тоже, пани Фридман… заберут. Прошу вас! Рассуждайте логически!

Женщина (через паузу). Куда вы забираете их?

Йосеф. Их депортируют на восток.

Женщина. Им ничего не грозит, пан Кауфман? Им там ничего не грозит?

Йосеф (через паузу). Немцы говорят, что их просто будут использовать на работах.

Женщина. Вы верите им? А? А, пан Кауфман?

Йосеф. Я… Да. Я верю.

Женщина молчит, потом кусает кулак, чтобы не расплакаться.

Женщина. Прошу вас. Подождите тут, пан Кауфман. Мне надо собрать Берту в дорогу. Вы сможете подождать полчаса?

Йосеф. Полчаса?

Появляется полицай Шломо.

Полицай Шломо. У нас нет получаса. У нас есть пять минут. У нас план, Кауфман!

Женщина. За пять минут мне никак не собраться. Надо причесать ее. И платье разгладить. И сделать банты. У нас есть пальтишко, красное. Мы берегли.

Полицай Шломо. Зачем? Зачем этот наряд?

Женщина уходит в дверь и продолжает говорить уже не со сцены, собираясь.

Женщина. Ну как же? Если она будет чистенькая и нарядная, то там, на востоке, ее могут приметить какие-нибудь добрые люди. Приметят и возьмут к себе. А если она поедет замарашкой… Подождите, пожалуйста. Берточка, солнышко, просыпайся…

Полицай Шломо корчит гримасу Кауфману. Тот разводит руками.

Полицай Шломо. У тебя еще сорок восемь квартир. На сегодня.

Йосеф выходит на авансцену. Считает, постепенно ожесточаясь.

Йосеф. Сорок восемь. Сорок семь. Сорок шесть. Сорок пять. Сорок четыре. Сорок три. Сорок две. Сорок одна. Сорок. Тридцать девять. Тридцать восемь. Тридцать семь. Тридцать шесть. Тридцать пять. Тридцать четыре. Тридцать три. Тридцать две. Тридцать одна. (Долгая пауза.) Тридцать. Двадцать девять.

Он отрывается и стучит в очередную дверь. Ему открывает мужчина.

Йосеф. Наум Гржибовский? У вас проживают двое несовершеннолетних. Рут трех лет и Леон семи. Приказом немецкой администрации они подлежат депортации.

Наум Гржибовский. Погоди… Постой. У тебя у самого есть дети?

Йосеф. Не ваше дело.

Наум Гржибовский. И ты, и я знаем, что их отправляют на верную смерть.

Йосеф. Я не намерен втягиваться в дискуссии, пан Гржибовский. Собирайте несовершеннолетних и спускайтесь с ними вниз.

Наум Гржибовский. Несовершеннолетних? Скажи – «детей», мразь. Скажи: «Бери своих детей и отдай их нам, чтобы мы их убили». Ты убьешь моих детей и пойдешь к своим, обнимешь их, поцелуешь на ночь…

Йосеф. Ваш долг предоставить полиции несовершеннолетних для депортации, пан Гржибовский. Иначе я буду вынужден доложить о вашем сопротивлении немцам.

Наум Гржибовский. Тварь ты бездушная…

Йосеф. Или ты собираешь их сам, или я иду за СС.

Наум Гржибовский. Они всех нас пустят в расход. И тебя не пожалеют, не думай. И твоих детей тоже. Все это гетто – просто вокзал, откуда поезда прямиком в ад катят. Ты зачем продался? Сегодня-то – мы, а завтра-то все равно – ты!

Йосеф. Но ты-то сегодня, а я-то завтра!

Он свистит в свисток. Появляется Ланге, отталкивает Йосефа в сторону, стреляет в Гржибовского, тот падает замертво, ныряет в открытую дверь. За сценой слышатся выстрелы. Йосеф вздрагивает, разглядывает мертвого Гржибовского.

Ривка (за сценой). Пропустите меня! Мой муж – полицейский! Йосеф Кауфман!

Йосеф. Ривка?!

На сцену выбегают Ривка и полицай Шломо, схвативший ее за локоть.

Полицай Шломо. Твоя?

Йосеф. Что ты тут делаешь?! Тебя могли загрести!

Ривка. Наши мальчики пропали! Я спала… Они исчезли! Их забрали!

Йосеф. Что ты несешь?! Куда пропали?! (Полицаю Шломо.) Вы были у меня дома?!

Полицай Шломо. Остынь, Кауфман! Наши не были, точно.

Йосеф. Вы были у нас! Вы были у нас! Мы договаривались!

Из двери выныривает Ланге, в руках у него пистолет. В раже он направляет ствол на Ривку, но Йосеф закрывает ее собой. Ланге пожимает плечами и, пошатываясь, уходит со сцены.

Полицай Шломо. Бери жену и иди домой, Кауфман! А то еще дров наломаешь. Я спрошу у ребят. Если немцы твоих пацанов еще не загребли, мы их найдем!

27

Квартира Кауфманов. Ривка, приоткрыв задернутую штору, глядит в окно.

Йосеф нервно расхаживает по дому.

Йосеф. Как ты могла их проспать?! Как?!

Ривка. Не знаю, что со мной… Как будто в омут провалилась…

Йосеф. Почему именно сейчас?! После всего, что… на что нам пришлось пойти…

Ривка. Я пойду их искать. Я с ума сойду! Куда они могли пойти? Надо подумать…

Йосеф. Сиди! Не смей никуда…

Дверь распахивается, и полицай Шломо вталкивает Вольфа и Германа.

Полицай Шломо. Поймали их у маленькой синагоги. Ты у меня в долгу, Кауфман.

Вольф и Герман стоят перепуганные. Ривка бросается к ним с поцелуями, но Йосеф отпихивает ее.

Йосеф. Какого черта вы сбежали?! Что вы делали у синагоги?!

Вольф. Мы Голема искали.

Герман. Я, если что, был против.

Йосеф. Какого Голема?! Какого еще Голема?!

Он сдергивает с себя ремень, швыряет Вольфа на кровать и принимается хлестать его ремнем.

Ривка. Не смей!

Герман. Чтобы оживить его! Как дедушка рассказывал! Чтобы он нас защитил!

Йосеф. Дедушка?!

Ривка бросается на Йосефа и виснет у него на руке, но он отталкивает ее.

Йосеф. А! Так это все стариковские бредни! Это из-за него они чуть не погибли!

Вольф. Папа! Не бей маму!

Йосеф швыряет ремень на пол, пинает стул – тот летит кувырком.

Йосеф. Голем! Не Голем вас спас! А я! Я и эта гребаная работенка! От которой ты воротила нос! А папаша твой их чуть за собой на тот свет не утащил!

Ривка плачет, помогая Вольфу одеться.

Вольф. А ты можешь остальных детей тоже спасти? Ицка и Ареле?

Герман. И Сарку!

Йосеф дико смотрит на них, потом поднимает ремень с пола и принимается перепоясываться им. Раздается свисток.

Полицай Шломо (за сценой). Эй, Кауфман! Закончил? Выходи давай, у тебя еще тридцать квартир!

28

Гетто. Йосеф на авансцене – завершает счет. Рядом с ним стоит Ланге.

Йосеф и Ланге (хором). Операция «Gehperre». День первый. День второй. День третий. День четвертый. День пятый. День шестой. День седьмой.

Ланге откупоривает флягу, делает глоток. Йосеф смотрит на него, тоже достает фляжку, прикладывается. Оба нетрезвы.

Ланге. Никогда еще не чувствовал себя таким живым.

Его передергивает – словно от оргазма. Он завинчивает фляжку.

Ланге. Операция к концу подходит, а у нас всего шестнадцать тысяч. Но если бы мы вам не помогли, вы бы и с этим не справились.

Йосеф. Мы работали, как могли.

Ланге. Паршиво вы работали. Давай-ка ты еще раз постарайся, в последний раз.

Йосеф стучится в дверь последней квартиры.

Йосеф. Бунимовичи! Бунимовичи, открывайте!

На пороге появляется молодая женщина, кормящая младенца грудью.

Кормилица. Не надо, пан Кауфман. Не забирайте у меня его.

Йосеф. Он есть в списках. Давай его сюда.

Кормилица. Я знаю, у вас тоже есть дети. Вольф и Герман, такие славные мальчики.

Йосеф (нетрезво). Заткнись, Хадаса.

Кормилица. Прошу, пан Кауфман, что вам стоит? Немцы же верят вам…

Йосеф. А ты меня хочешь подставить, дрянь? Меня?! Ты понимаешь вообще, через что мне тут пришлось пройти, и ты еще добавляешь! Просто заткнись и отдай его!

Кормилица. Я умоляю вас! Я не могу с ним расстаться!

Йосеф (кривляется). Умоляю! (Устало.) Можешь идти вместе с ним, если хочешь.

Он берет ее за руку и передает в объятия Ланге.

29

Квартира Кауфманов. Дети и Ривка сидят за столом. Входит Йосеф, в руках у него накрытая тряпкой корзина. Он ставит ее на стол, открывает. Достает палку колбасы, кладет перед Ривкой.

Ривка. Что это?

Йосеф. Колбаска краковская. Нам в конторе премию выдали. Мальчики, налетайте!

Берет нож, принимается отрезать колбасу и подкладывать ее детям.

Ривка. Я не хочу.

Йосеф. Что за глупости? Это мясо, Ривка! Ешьте, мальчики. Вам расти надо! Ну?

Вольф. Мама, а почему ты не ешь?

Йосеф. Мама кобенится. Да, мама? Брезгует. А вы кушайте.

Герман. Она нехорошая, эта колбаса? Пахнет странно.

Йосеф. Чесночком! Как она должна пахнуть?! Открывайте-ка рот!

Берет кусок колбасы, кормит Вольфа, Германа.

Вольф (жует). Спасибо.

Герман (жует). Вкусно.

Йосеф. Вот! Я же говорил! На Белой фабрике такой не дают! Не попробуешь, Ривка?

Ривка. Нет. Спасибо.

Йосеф. Просто назло мне, да? А что, лучше было времечко, когда я фекалистом горбатился? Когда каждый день домой дизентерию мог притащить?

Ривка. Отстань.

Герман. Это в полиции так платят? Колбасой? За то, что ты воров ловишь?

Йосеф. Да. Воров знаешь сколько? Каждый так и норовит стащить что-нибудь. Без полиции наше гетто живо превратится ужас во что! Порядка не будет, работа встанет, немцы перестанут нас снабжать… Тогда всему конец. Но четыреста человек полицейских – это нешуточная сила! И три действующих тюрьмы. Только за счет того, что всякое ворье и отребье боится нас, мы и выглядим, и функционируем как настоящий город, а не какой-нибудь цыганский табор! Только за это немцы нас уважают и видят в нас, именно в нас из всех евреев, – людей! Только поэтому наше гетто и цело. Потому что у нас тут порядок и закон, в нашем заповеднике. Да!

Ривка слушает его рассуждения, не отрывая глаз от стола.

Йосеф (тихо). А ведь фронт все ближе. Осталось немного уже. Нас освободят… Ты еще увидишь, кто был прав, Ривка. Ты еще посмотришь.

Он отрезает себе большой кусок колбасы и пихает его в рот.

Йосеф. Отличная колбаса. Как раньше. А то и повкусней будет!

30

Отделение почты в гетто. Йосеф Румковский, брат Хаима Румковского, сидит за столом, открывает конверты и читает письма. Входят Хаим Румковский и Йосеф с семьей, за ними – Ланге, у которого в руках фотоаппарат.

Хаим Румковский. Итак, это вот наше отделение почты. Расскажи, братец! Это мой младший брат тут верховодит, с вашего позволения.

Йосеф Румковский. Да… Большая честь. Почтовый оборот очень оживленный. Тут он было снизился, но потом, с прибытием новых жителей, снова подрос.

Ланге. Куда они пишут? Кому?

Йосеф Румковский. Друг другу. За пределы гетто наша почта, увы, пока не доставляет.

Ланге сердечно смеется. Поднимает фотоаппарат, делает снимок.

Ланге. И что пишут?

Йосеф Румковский. Любовные признания. Деловая корреспонденция. Письма родным, с которыми не хочется разговаривать. Обычные житейские дела.

Ланге. Я интересуюсь, потому что сдача ценностей в последнее время почти на нуле. Мы возлагаем надежды на перлюстрацию почты.

Хаим Румковский. Мы – не покладая рук…

Ланге. Пойдите-ка, встаньте рядом с братцем. Щелкну вас вместе.

Хаим Румковский встает рядом со своим братом, и Ланге делает фотографию.

Хаим Румковский. И еще вы просили позвать отличника еврейской полиции с семьей для фотоархива. Вот. Кауфман!

Ланге. А! Ну давайте семейное фото сделаем. Так, ты обними жену, дети рядышком.

Йосеф и Ривка становятся рядом, он хочет ее приобнять, Ривка сторонится.

Ривка. Для чего эти фотографии?

Хаим Румковский. Господин офицер делает карточки для фотоархива создаваемого в Германии Музея европейского еврейства.

Ланге (делает снимки). Ну вроде готово. Благодарю.

Он выходит. Хаим Румковский провожает его до выхода, кланяется и утирает пот. Потом возвращается. Хлопает своего брата по плечу.

Хаим Румковский. Справились! А правда, что почтовую марку новую напечатали?

Йосеф Румковский (добродушно). Ага! Я так и думал, что ты спросишь.

Йосеф Румковский достает кляссер, листает, открывает на одной странице, протягивает брату. Тот вытаскивает несколько листов неразрезанных марок, придирчиво изучает. Йосеф Кауфман с любопытством заглядывает через плечо.

Хаим Румковский. Ну вроде я тут ничего вышел, нет?

Йосеф Румковский. Лучший твой портрет взяли, братик.

Хаим Румковский. Ничего, ничего. Так, синие – это по пять пфеннигов, да? Зеленые по десять… На синих лучше всего смотрится. И что там на фоне? Не вижу, мелко.

Йосеф Румковский. Ну там как бы люди работают. Город труда, так сказать.

Хаим Румковский. Художнику выдать продуктовый набор! Как вам, пани Кауфман?

Ривка. Похоже.

Йосеф Кауфман. Высший класс, пан Румковский.

Румковский разглядывает марки, отрывает себе одну, убирает в портмоне.

Хаим Румковский. Ладно. Так, Кауфман, забирай детей, и идите домой, а вы, пани Кауфман, задержитесь еще немного. Надо кое-что набрать, приказ один.

Йосеф забирает у Ривки детей и идет к выходу. Ривка смотрит в пол.

Йосеф. Увидимся дома!

31

1944 год. Улицы гетто. Разрушенные, истерзанные дома. Сцена завалена чемоданами, скарбом, одеждой. Крики, плач. Слышна артиллерийская канонада, гул пролетающих самолетов. Из одного конца сцены в другой шагают Коппе и Ланге.

Следом семенит Румковский, которого сопровождает Йосеф.

Румковский. Герр обергруппенфюрер… Моего родного брата…

Коппе. Мы депортируем всех по спискам. Он был в списках. У меня приказ.

Румковский. Он выполняет очень важную работу!

Коппе. Его отправляют в Освенцим, Румковский. Замените его кем-нибудь.

Румковский. Мы снабжаем вермахт… Флот! Сто пятьдесят мастерских…

Коппе. Да. Вы тут неплохо обустроились. Но приказ есть приказ. Ваше гетто должно быть немедленно ликвидировано.

Румковский. Но мы столько еще можем сделать! Верните моего брата! Умоляю!

Коппе (к Ланге). Я не понимаю, почему вы сваливаете это на меня.

Ланге одним ударом сбивает Румковского с ног. Коппе и Ланге уходят.

Румковский встает на четвереньки, потом тяжело разгибается, трясет головой. Йосеф помогает ему подняться.

Румковский. Вот и все. Вот и конец.

Йосеф. Это не конец! Он же не сказал, что в списках есть вы, пан Румковский!

Румковский. Они ликвидируют гетто, Кауфман. Они всех заберут. Сегодня Йосефа, а завтра и меня. Какая разница? Лучше я поеду сейчас. Лучше я поеду вместе с братом.

Йосеф. Это еще не конец! Нам нельзя сдаваться! Мы должны выбраться отсюда!

Румковский. У меня нет больше сил, Кауфман. И я не хочу ехать туда один.

Немецкие солдаты гонят мимо нескольких людей. Звучит паровозный гудок.

Румковский. Здесь жило двести тысяч человек, в моем королевстве. Я хотел их сберечь, Кауфман. Прощайте. Я пойду на станцию, искать своего брата.

Он присоединяется к очередной группе, которую гонят немецкие солдаты. Йозеф прячется, чтобы его не заметили, загнанно оглядывается по сторонам. На сцену снова выходят Коппе и Ланге.

Ланге. И все-таки, ликвидируя гетто столь поспешно, не пренебрегаем ли мы экономической составляющей этого проекта?

Коппе. Это приказ рейхсляйтера, Ланге, и не нашего с вами ума дело его оспаривать. Нельзя же, в конце концов, все мерить на деньги!

Ланге. Так точно, герр обергруппенфюрер.

Коппе. Кроме того, я уверен, что, когда мы очистим это гетто, тут найдется еще масса интересной всячины. Сомневаюсь, что эти пройдохи сдали все ценности. Вы же знаете евреев, они будут цепляться за свое шмотье до самого конца. За счет этого, кстати, мы сможем покрыть расходы на особые мероприятия в их отношении.

Ланге. Да… Это вполне разумно.

Коппе. Кстати! А ведь кто-то должен будет разгрести все это барахло. Если мы их всех отправим сейчас в Освенцим… Так. Давайте-ка пока их оставим тут… Человек эдак триста-четыреста.

Ланге. Эй! Нам тут нужны добровольцы для отряда по уборке!

Солдаты, гнавшие очередную партию евреев, останавливаются. Йосеф, который подслушивал весь разговор, выбирается из своего укрытия.

Йосеф. Я! Я! Я и моя жена… Готовы! Я найду ее… Ривка! Ривка!

Ривка (за сценой). Йозеф! Йозеф, где ты?!

Ривка появляется на сцене. Она растрепана, заплакана, одежда на ней разорвана. Она бросается к Йозефу.

Ривка. Господи боже, Йозеф! Я нашла тебя! Слава богу, я тебя нашла! Они забирают всех, всех… Все пропало!

Йосеф. Нет, нет! Они оставляют четыреста человек… Отряд, который будет собирать брошенные вещи… Отправлять их в Германию… Я записал нас, Ривка!

Ривка. Они забрали Вольфа и Германа, Йозеф! Они забрали их на станцию!

Йосеф. Что?!

Ривка хватает его за руку, тянет за собой.

Ривка. Надо скорей бежать, пока их поезд не ушел!

Йосеф. Куда бежать?

Ривка. На станцию! К Вольфу, к Герману!

Йосеф. Ты не сможешь их оттуда выручить, Ривка! Это невозможно!

Ривка. Какая разница?! Нельзя их там сейчас оставить одних, Йозеф!

Йосеф. Ривка… Если мы будем в этом отряде… Мы сможем продержаться…

Ривка. Им сейчас очень страшно, Йозеф! Ты можешь себе представить, как им сейчас страшно там без нас?!

Йосеф. Ты… Если мы уйдем туда, мы пропадем все!

Йозеф прижимает ее к себе изо всех сил.

Йосеф. Мы должны выбраться отсюда, Ривка… Это еще не конец!

Ривка. Мы не можем их там бросить! Это наши дети!

Йосеф. Мы ничем не можем им помочь! Ничем. Умоляю, Ривка! Останься со мной. Умоляю тебя. Ты нужна мне. Без тебя я не выживу!

Ривка делает еще одну попытку вырваться из его объятий, но Йосеф держит ее крепко – и Ривка сникает, обмякает в его объятиях, и они рыдают вместе.

Ланге. Отряд! Стройся для работ!

Работники, среди которых и Йосеф, и Ривка, занимают на сцене те же места, что и работницы шоколадной фабрики, что и работницы Белой фабрики, и упорядочивают разбросанные по сцене предметы, сгребая их в курган. Затемнение.

32

Зажигается ночник. Квартира Йосефа в Бруклине, 1960 год.

Жена Йосефа. Джо! Джозеф Кауфман! Ты меня слышишь?

Йосеф. Что? А? Пора вставать?

Йосеф подскакивает в постели, смотрит на будильник.

Йосеф. Господи, Барб, пять тридцать утра. Еще полчаса можно было бы спать. Зачем ты меня будишь? Ты же знаешь, сегодня большой день… Надо быть в форме…

Жена Йосефа. Тебе кошмар снился. Весь исстонался. Я терпела-терпела…

Теперь становится понятно, что это другая женщина, не Ривка; хотя она и очень на нее похожа.

Йосеф. А… Ладно, Барб. Я тогда еще подремлю.

Он укладывается было, но тут открывается дверь, и в комнату входят Ланге, на которого почему-то напялена судейская мантия, Коппе в наручниках и Старый Йехезкель – на своих двоих и в строгом костюме. Ланге и Старый Йехезкель принимаются двигать мебель, превращая в итоге комнату в зал суда. Ланге занимает место на судейской трибуне, а Коппе в наручниках усаживается за загородкой.

Ланге. Встать, суд идет! Слушается дело обергруппенфюрера СС Вильгельма Коппе.

Все поднимаются на ноги. Йосеф тоже рефлекторно вскакивает, вперяет удивленный взгляд в разворачивающуюся у него дома сцену и садится в постели.

Ланге. Слово обвинению.

Старый Йехезкель. В должности руководителя полиции и СС гау Вартеланд в Польше господин Коппе создал рядом с городом Лодзь лагерь смерти Кульмхофф, где впервые внедрил так называемые «газенвагены». Там в период с 1939 по 1945 год под его контролем было убито путем отравления выхлопными газами семьдесят тысяч жителей Лодзи. Сорок тысяч погибли в гетто Лодзи от голода и катастрофических санитарных условий. Из двухсот двадцати тысяч жителей гетто уцелели менее пятнадцати тысяч. Всего обвинение считает Коппе причастным к смерти трехсот сорока тысяч человек.

Коппе поднимает руку.

Коппе. Возражаю, ваша честь! Я не считаю, что действия, предпринимаемые в военное время в соответствии с приказами вышестоящего командования, вообще могут быть предметом рассмотрения гражданского суда! Кроме того, я неоднократно заявлял, что страдаю мигренями, и мои врачи предоставили документы, подтверждающие наличие у меня высокого артериального давления…

Ланге. Суд ознакомился с этими документами, господин Коппе.

Коппе. К тому же обвинение так и не привело доказательств моего непосредственного участия в принятии решений касательно упомянутых специальных медицинских процедур относительно депортируемых.

Старый Йехезкель. Ваша честь, у обвинения имеется ключевой свидетель, показания которого опровергают утверждения господина Коппе!

Ланге. Свидетель?

Старый Йехезкель оборачивается к сидящему на постели Йосефу.

Старый Йехезкель. Вот он.

Ланге. Хорошо. Заслушаем свидетеля. (Йосефу.) Имя, место жительства, род занятий?

Йосеф (пораженно). Эээ… Меня зовут Джозеф Кауфман. Я американский гражданин. Проживаю в Нью-Йорке. Работаю в юридической фирме «Маккензи, Литтл, Норд и партнеры». Женат, имею дочь.

Старый Йехезкель. Где вы родились и жили до получения американского гражданства?

Йосеф. В Лодзи, в Польше. После войны уехал в Израиль, оттуда эмигрировал в США.

Старый Йехезкель. Годы войны вы провели в Лодзи? Были интернированы в гетто?

Йосеф. Да… Да. Именно так.

Старый Йехезкель. Приходилось ли вам когда-либо сталкиваться с обвиняемым?

Йосеф и Коппе встречаются взглядами. Йосеф поднимается с постели, сует ноги в тапки, подходит к Коппе. Тот принимает предельно незаинтересованный вид, барабанит пальцами по столу, насвистывает.

Йосеф. Приходилось ли мне сталкиваться с обвиняемым? О да. Этот человек лично предписывал господину Румковскому, сколько человек гетто до́лжно предоставить для уничтожения.

Коппе. Возражаю! Для депортации.

Йосеф. Для депортации куда? Эти поезда шли в лагеря смерти!

Коппе. Разве вы сами были депортированы?

Йосеф. Нет… Я – нет…

Коппе. Так откуда же вам известно про непременное применение специальных мер к депортируемым?

Йосеф. Это было известно всем в Лодзи!

Коппе. Ваша честь, гетто Литцманнштадта было перенаселено, санитарные условия в нем были тяжелыми, и наша администрация периодически предпринимала усилия по его расселению. Этим, подтверждаю, я занимался. Но обвинять меня в убийствах!

Йосеф. Ваши подчиненные при мне и при вас убивали невинных людей!

Коппе. При вас?

Он нахмуривается и всматривается Йосефу в лицо пристальней.

Коппе. А я думаю – откуда вы мне знакомы? У меня отменная память на лица, ваша честь. Вы служили мне несколько раз переводчиком в Литцманнштадте, не так ли?

Йосеф. Я… Моя мать из Австрии, ваша честь, поэтому я знаю немецкий, и действительно мне пару раз случалось…

Коппе. Но не только… А в еврейской полиции, случайно, вы не работали, герр…

Ланге (подсказывает). Кауфман.

Йосеф. Я?

Ланге. Вы.

Коппе. Точно! Помню вас в этой забавной униформе еврейского полицая. Где-то должна быть и фотокарточка.

Он лезет в карман и достает снимок Йосефа в форме – вместе с семьей: та самая фотография, сделанная для Музея еврейства. Передает фотографию Ланге.

Ланге. Действительно. Очень интересно.

Коппе. Скажите, господин Кауфман, а во время вашей службы в полиции гетто Литцманнштадт вам не приходилось принимать участие в особых мероприятиях и операциях по обеспечению депортации населения?

Йосеф. Какое это имеет отношение… Я просто исполнял приказы…

Коппе. Точно так же, как и я!

Йосеф. Вовсе нет! Я присутствовал при том разговоре, когда вы потребовали депортировать двадцать четыре тысячи стариков, больных и детей…

Коппе. Эти цифры мне спустили из Берлина. Я был таким же передаточным звеном в механизме, как и вы, господин Кауфман.

Йосеф. Ложь! Как будто у меня было выбор! Я всегда оказывался в ситуации, когда правильного выбора не могло быть! Я просто выбирал жизнь!

Тем временем Ланге-судья передает фотоснимок Йосефа и его семьи Старому Йехезкелю, который с интересом изучает его.

Старый Йехезкель. На фотографии вы с детьми, господин Кауфман. Это ваши дети?

Йосеф. Да. Герман, десять лет, и Вольф, ему было девять.

Старый Йехезкель. Что же с ними стало?

Йосеф. Они погибли.

Старый Йехезкель. А рядом с вами, наверное, ваша жена, Ривка? Мать мальчиков?

Йосеф. Откуда… Да. Это Ривка. Моя первая жена.

Старый Йехезкель. А где же Ривка? Что с ней случилось? Скажи правду, Йосеф!

33

Мы возвращаемся снова в сцену уничтожения гетто. Коппе снимает наручники, Ланге сбрасывает мантию судьи и тоже оказывается под ней в эсэсовской форме. Раздается паровозный гудок. Ривка хватает Йосефа за руки.

Ривка. Надо скорей бежать, пока их поезд не ушел!

Йосеф. Куда бежать?

Ривка. На станцию! К Вольфу, к Герману!

Йосеф. Ты не сможешь их оттуда выручить, Ривка! Это невозможно!

Ривка. Какая разница?! Нельзя их там сейчас оставить одних, Йозеф!

Йосеф. Ривка… Если мы будем в этом отряде… мы сможем продержаться…

Ривка. Им сейчас очень страшно, Йозеф! Ты можешь себе представить, как им сейчас страшно там без нас?!

Йосеф. Ты… Если мы уйдем туда, мы пропадем все!

Йозеф прижимает ее к себе изо всех сил.

Йосеф. Послушай… Посмотри на это с другой стороны, Ривка… Если мы уцелеем… Если мы выберемся… мы сможем завести еще детей… еще… других… Слышишь?

Ривка. Других?.. Других детей?!

Ривка силой выкручивается из объятий Йосефа. Делает шаг, другой. Йосеф не двигается. Потом с размаху лепит ему пощечину. Йосеф стоит на месте, словно обратившись в соляной столб.

Ривка. Ты… остаешься?

Йосеф. Мы начнем все заново, Ривка! Забудем все это, забудем этот кошмар и начнем все заново…

Над их головами раздается вой моторов истребителей.

Ланге. Русские самолеты! Скоро фронт будет здесь.

Коппе. Надо пошевеливаться, а то не управимся со всем.

Коппе, собрав людей в очистной отряд, взмахом руки манит их за собой. Йосеф нерешительно смотрит на него, потом на Ривку – и делает шаг, другой – за Коппе.

Ривка. Я не понимаю… Я не понимаю, Йозеф… Что с тобой стало…

Йосеф (сквозь слезы). Как будто ты сама – святая! Слышишь? Слышишь?!

Раздается очередной гудок паровоза – и Ривка опрометью бросается вон со сцены. Коппе оглядывает гетто, сжимает и разжимает кулак, обращаясь к Ланге.

Коппе. Да, Ланге. Удивительное ощущение, а? Как будто мы с вами можем созидать и крушить миры. Потрясающее ощущение!

Работники очистного отряда, среди которых и Йосеф, занимают на сцене те же места, что и работницы шоколадной фабрики, что и работницы Белой фабрики. Они принимаются упорядочивать разбросанные по сцене предметы обихода, расставляя их вновь как обстановку нью-йоркской квартиры Йосефа.

34

Нью-йоркская квартира Кауфмана, в которой проходит трибунал над Коппе; только теперь на Коппе офицерский китель, наручников на руках больше нет, а судейская мантия наброшена на плечи Ланге небрежно, так что под ней хорошо видна эсэсовская форма.

Ланге. Что вы можете сказать в свое оправдание, Кауфман?

Йосеф. Что?! Какое право вы имеете сравнивать нас?! Он палач, а я, может, и стал его подручным, но только чтобы не быть жертвой! Я просто делал все возможное, чтобы уцелеть, чтобы спасти семью!

Коппе. У меня даже голова разболелась… Послушайте, Кауфман. Это были такие времена. Определим их как времена всеобщего помутнения, природного катаклизма. Кого вы вините, когда ураган ломает ваш дом? В обычной нашей жизни ни вы, ни я не стали бы предпринимать ничего подобного.

Йосеф. Меня никто не заставит в это поверить!

Коппе. Я не собираюсь вас заставлять, Кауфман. Я просто говорю вам, во что вам следует поверить, а уж сама непростая работа по убеждению лежит на вас самом.

Ланге. Господин Коппе, вы сожалеете о своей роли в этих прискорбных событиях?

Коппе. Не признавая себя виновным, я тем не менее сожалею о том, что оказался, как и господин Кауфман, жертвой этих ужасных обстоятельств… Быть может, нам, немцам и евреям, стоило бы создать некую… комиссию по примирению, что ли. Я бы с удовольствием взял на себя такую общественную нагрузку, ваша честь.

Ланге. Суд готов рассмотреть ваше заявление как шаг к деятельному раскаянию.

Йосеф. О какой справедливости может идти речь, если вы тут все заодно!

Старый Йехезкель. Господин Кауфман, верно ли я понимаю, что у вас есть юридическое образование? Вы ведь были одним из первых еврейских выпускников факультета права Варшавского университета?

Йосеф. Именно так, но какое это имеет отношение к делу?

Старый Йехезкель сходит со своей трибуны, уступая место Йосефу.

Старый Йехезкель. Следовательно, у вас есть достаточная квалификация. Это ведь процесс, который ты ждал всю свою жизнь, Йосеф. Я уступаю тебе роль обвинителя.

Он снимает с себя галстук и передает его Йосефу. Йосеф разглядывает галстук, мнет его в руках.

Ланге. В обычной ситуации суд отклонил бы это ходатайство, но, учитывая общественное давление на правосудие… Господин Кауфман, если вы готовы под присягой сообщить суду подробности того, при каких обстоятельствах вы оказались свидетелем причастности обвиняемого к преступлениям, суд согласится с этим назначением. Но должен предупредить, что процесс публичный и все, что вы скажете, станет достоянием общественности. Однако другого способа восстановить справедливость, которая так вам дорога, я не вижу. Что скажете?

Йосеф. Но вот вопрос: что ценней – справедливость или мир?

Ривка (из постели). Мир, Йосеф. Ради Барбары, ради малышки Мэдди. Им не нужна твоя месть, Йосеф, им нужен мир.

Ланге. Так, может, ну его? К чему прошлое ворошить?

Йосеф. Я не смогу вас забыть, Ривка!

Ривка. Сможешь. Постарайся как следует – и забудешь.

Йосеф. Прекрати! Хватит корчить из себя праведницу, Ривка! Как будто я был единственный, кому пришлось переступить через себя, чтобы сберечь детей!

Ривка. Ну ты и мерзавец!

Йосеф. Ага! Правда глаза колет! Ты такая же, как я, Ривка! И ты бы наверняка была сейчас тут, со мной, если бы я не ляпнул тогда эту глупость! Как будто тебе самой не хотелось жить! Прекрати корить меня! Хватит!!

Он вцепляется ей в шею, словно пытаясь задушить.

Ланге. Тишина! Тишина!! Что вы можете сказать по сути дела, Кауфман?

Йосеф забирается под одеяло с головой.

Йосеф. Я… ничего не помню, ваша честь. Я ничего толком не помню. Может, и было что-то, да только я все позабыл. Мне нечего сказать.

Ланге. Тогда так… (Стучит молотком.) Из-за самоотвода обвинения, по причине отсутствия убедительных доказательств участия господина Коппе в трагических событиях, случившихся в ходе войны, а также в связи с плачевным состоянием его здоровья, которое делает его дальнейшее содержание под стражей негуманным, суд принимает решение его освободить.

Коппе поднимается, кланяется, Ланге спускается со своего помоста ему навстречу, они жмут друг другу руки, улыбаясь.

Старый Йехезкель. Прошу прощения, ваша честь. У меня последний вопрос к господину Коппе. Вы упоминали некий механизм, частями которого были и господин Кауфман, и вы сами. Вы не могли бы подсказать, каково именно было предназначение этого механизма? Какую функцию он осуществлял и что именно он производил? Как измерялся его коэффициент полезного действия?

Коппе ухмыляется. Поднимает руку, сжимает кулак, словно пытается раздавить нечто, находящееся в нем, но потом, опомнившись, прячет руку в карман. И вместо ответа пожимает плечами.

Плачет младенец – дочка Йосефа, Мэдди.

Коппе, Ланге и Старый Йехезкель покидают квартиру Кауфманов.

Барбара поднимается с постели, подходит к колыбели, достает из нее Мэдди, обнажает грудь, принимается кормить дочь.

Барбара. Вставай, Джо. Пора! У тебя большой день сегодня, помнишь?

Йосеф выбирается из-под одеяла. В руках у него галстук Старого Йехезкеля. Он бредет к раковине на авансцене, умывается. Смотрит в зал, словно в зеркало.

Йосеф. Я тебе говорил, что стану первым партнером в истории нашей фирмы, который не окончил Гарварда? Они забронировали лучший ресторан в Сохо…

Барбара. Скажи, Джо, а кто такая Ривка?

Йосеф. Что?

Барбара. Ты всю ночь звал какую-то Ривку, на идиш бубнил что-то. И что Вольф какой-то.

Йосеф. Понятия не имею.

Барбара. Говорил ей, что любишь ее.

Йосеф. Ну снится, бывает, чепуха всякая.

Барбара. Ты же не завел себе какую-нибудь потаскушку, Джозеф Кауфман?

Йосеф. Брось, Барб! Может, что-то когда-то и было, двести лет назад, но это еще там, в Польше. Быльем поросло!

Он затягивает у себя на шее галстук.

Йосеф. Ну как, нарядно я выгляжу?

КОНЕЦ

Content

Дмитрий Глуховский
Белая фабрика

Действующие лица

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34