Майя Кучерская

Случай в маскараде

© Кучерская М. А., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

От автора

Мне давно хотелось выпустить сборник собственных святочных рассказов – классических, почти настоящих. Передать привет почтенному жанру и своей филологической юности. Предупреждаю сразу: ничегошеньки не вышло.

Мои нежные отношения со святочным рассказом начались в университете. Это было на излете советской власти. Именно тогда я обнаружила, что во второй половине девятнадцатого века, под Рождество, газеты и журналы пуляли в читателей праздничным конфетти – подборками святочных (или рождественских) рассказов. В основном это были чувственные истории о маленьких незаметных людях, обездоленных, бедных, – но под Рождество им наконец улыбалось счастье. Сочиняли эти истории Диккенс, О’Генри, Достоевский, Чехов, Лесков, Алексей Ремизов – это если называть только самых известных авторов. Изредка, впрочем, вместо чувственных рассказов писатели придумывали веселые страшилки, в духе «Ночи перед Рождеством» Гоголя.

После революции 1917 года веселье резко оборвалось. Святочный рассказ отменили вместе с Рождеством. На некоторое время запретили даже наряжать елку. В книгах классиков о том, что тот или другой рассказ – святочный, сообщали мелким шрифтом в комментариях, да и то не всегда. И мне страшно захотелось разобраться с литературными святками получше, понять, как все это выглядело прежде и так ли уж бесследно исчезло.

Я отправилась в самую главную библиотеку страны – Ленинку.

Решила заказать несколько сборников святочных и рождественских рассказов конца девятнадцатого века… не тут-то было! В те стародавние времена каждой книге в библиотеке соответствовала своя карточка, считай визитка, прямоугольник из тонкого картона – карточки чинно стояли в деревянных ящиках. Однако карточки праздничных рождественских сборников в каталоге Ленинки отсутствовали. Будто их вовсе не существовало. Этого просто не могло быть! В Ленинке хранились и гораздо более редкие издания, а тут речь шла о самых расхожих и популярных книжках.

Вскоре все объяснилось: карточки праздничных сборников на всякий случай вынули из каталога, чтобы рождественские рассказы случайно не отравили доверчивых читателей религиозным опиумом. Впрочем, как выяснилось, заказать отмененные сборники было все-таки возможно, только окольным путем.

И вот мне принесли в читальный зал мой заказ. Старые потертые книжки выглядели так уютно и старомодно! Золотое тиснение на обложках, нарядные дети вокруг елки в игрушках, бородатый святой Николай с мешком подарков. Я почувствовала себя девочкой, перед которой приоткрыли заветную дверь и снова разрешили читать сказки.

Это и были сказки, но для взрослых, трогательные и добрые. Они дарили совершенно особенное ощущение: что бы ни творилось за окном, какая ледяная вьюга ни била в стекла, огонь в очаге все равно полыхает, в доме тепло, елка сияет и наполняет комнату запахом хвои, близкие – рядом за общим столом. И значит, чудо совершенно реально.

В конце концов я прочитала десятки святочных рассказов, даже написала о них диссертацию, потом провела несколько мастерских о том, как писать святочный рассказ, и сама сочинила несколько таких рассказов по заказу. Пока не догадалась: сочинить святочный рассказ совсем уж в духе Диккенса или Достоевского сегодня почти невозможно. Хотя бы потому, что Рождество Христово для большинства нынешних русскоязычных читателей не имеет того значения, что для читателей сто с лишним лет назад. Тем не менее ощущение возможности и близости чуда по-прежнему знакомо всем. И многих оно посещает именно под Новый год. И значит, если не классический рождественский, то рассказ о реальности чуда, пусть маленького, почти бытового, и сегодня звучит естественно.

Таков и этот сборник. Его составили далеко не только святочные истории, но обязательно такие, в которых присутствуют чудо и тепло.

Сувенир на память

1

Вьюжную ночь с 28 на 29 декабря Петр Васильевич Курочкин, сорокадвухлетний менеджер крупного столичного банка, проспал как убитый. Открыв глаза, Петя обнаружил, что лежит на боку, по-детски подложив ладонь под щеку, в голове – приятная пустота, а в теле легкость. Еще не рассвело, но ночник-звездочка рядом уже горел, и было в его сине-голубом свете что-то таинственное, манящее. Ночник включила Катька, значит, она уже встала.

Странно, давно уже Петя не просыпался с ощущением такого острого, но совершенно беспричинного счастья. Вчера он гулял на корпоративе, выиграл в беспроигрышной лотерее отличный набор туриста, спел в караоке любимую «Группу крови», потом даже немного потанцевал, вернулся поздно. Но что он такое пил? Да как обычно – любимый виски с колой…

Петя потянул носом – что-то там на кухне уже жарилось, сладко зевнул, потянулся и почувствовал на голове непонятный зуд. Зудело темя. Он попробовал почесать… не может быть. Там, где последние лет восемь, к некоторому его огорчению, тянулась голая лысина, сейчас обнаружились короткие и мягкие, невероятно мягкие волосы. Петя растерянно провел ладонью по загадочному меху и понял, что мех тянется и дальше, взмывает над головой и крепится к какому-то, что ли, хрящу… а рядом, рядом растет еще один длинный хрящ, тоже меховой. Петя осторожно нажал сзади на тот, что рос правее – хрящ оказался гибким, легко согнулся, и тут Петя вскрикнул: перед ним опустилось заячье ухо, точнее, аккуратный овальный кончик – розовый и пушистый.

Счастье как рукой сняло. Он ощутил неприятную кислоту во рту и холодок в районе солнечного сплетения. Какой дурацкий все-таки сон! Петя перевернулся на спину, в этом положении ему всегда особенно крепко спалось, вытянулся, но понял: что-то снова ему мешает, на этот раз там, где кончается спина, появилось какое-то инородное щекотное тело.

Он сунул руку вниз, проскользнул под резинку – сзади, в аккурат на копчике, торчал прежде никогда здесь не замечавшийся хрящик, покрытый все тем же знакомым плотным и мягким мехом. Петя зажмурился. Полежал. Сердце гулко стучало, сна не осталось ни в одном глазу. И тоскливое подозрение – нет, никакой это не сон, а невероятная, кошмарная, но самая что ни на есть реальность, – забило в грудину злым клювом. Он вскочил, бросился в ванную – изучить природу неясных явлений в зеркале, но тут же столкнулся с Катькой.

Катька шла его будить. В легком халатике, всегда желанная, жена всегда поднималась пораньше, чтобы приготовить завтрак на всю семью. Увидев мужа, Катька застыла.

– Ми-лый.

И тут же дикий и невероятно обидный хохот согнул его благоверную напополам.

– Это, что ли, после вчерашнего корпоратива? – только и сумела она выдавить из себя. – А что? Тебе идет. Ты просто зайка…

Новый приступ хохота не дал ей закончить.

Петя побагровел и двинулся в ванную, но дверь была заперта. Там, конечно, заседал Ленька, их сын, второклашка.

– Сколько раз тебе говорил – пользуйся своим… – проскрежетал Петя в закрытую дверь.

У детей имелся свой отдельный туалет, возле детской.

– Да его внезапно на кухне что-то прихватило, – попыталась объяснить сквозь смех Катька.

– Что здесь смешного? – уже почти проорал Петя и бросился к зеркалу в коридоре.

Но тут дверь ванной отворилась, и в коридор вышел уже умытый, хотя еще и одетый в пижаму сын, он скользнул по папе взглядом и деловито уточнил:

– К Лизке в садик сегодня, на утренник?

Спокойная реакция сына, как ни странно, приободрила Петю, он дошел наконец до коридорного зеркала.

Самые ужасные опасения, которые он не смел пока сформулировать, сейчас же подтвердились.

На него смотрел голый, плотный, покрытый темным, уже седеющим волосом мужчина в красных боксерах, с небольшим круглым брюшком и сердитыми глазами. А из привычной и такой знакомой лысины росли аккуратные заячьи уши. Белые и мохнатые. Выглядели они не как крепкие уши матерого зайца, а как детские. Такие должны были бы украшать какого-нибудь совсем юного зайца, максимум подростка, но почему-то украшали его, руководителя отдела по работе с партнерами, человека вполне солидного, уважаемого, с которым никакой такой вот хери случиться никак не могло! По определению. Петя подергал сначала один отросток, потом другой, потянул – ушки и не подумали поддаться. Дернул посильнее – с тем же успехом он мог попытаться выдернуть свои настоящие уши. Сомнений не было: самозванцы росли прямо из головы и были его собственными вторыми ушами, помимо обычных человеческих двух, которые лопоухо, как-то очень по-родственному, но словно немного потерянно торчали там, где и располагались с самого дня рождения.

Петя снова, уже без всякой надежды сунул пальцы вниз – меховой шарик тоже торчал на месте.

– Кать, ну что ты ржешь, – обреченно прошелестел он. – Как я теперь…

«Пойду на работу», хотел он сказать. Но не смог. Жена явно не понимала масштаба бедствия, а главное, что оно – реальное. Что это не маскарад и не шутки.

Катя тихо подошла к нему и тронула его сзади, там, где трусы неприятно вздымались, оттянула резинку.

– Ой! – произнесла Катька. – Хвостик.

И ее накрыл новый приступ смеха.

– Папа теперь зайчик! – воскликнул Ленька, до сих пор, оказывается, тихо стоявший здесь же.

Петя выпучил глаза и покраснел.

– Вон! – закричал он. – Быстро в свою комнату одеваться. Опоздаешь в школу!

Тем временем Катя, наконец отсмеявшись, осторожно ощупывала его уши, легонечко тянула то одно, то другое. Только теперь она начала догадываться, что мужу ее в самом деле не до смеха и ушки у него выросли не декоративные.

– Ты мой бедный. Так не больно? – спрашивала она жалостливо. И вдруг дернула посильней.

– Больно! – заорал Петя. – Ты совсем? Скорую вызывай по страховке!

– Скорую?

– Да! Буду резать.

– А если… снова отрастут? На старом месте? И хвост же еще… Может, лучше пока не трогать?

– Проклятье, – только и простонал он в ответ. И добавил совсем уже тихо:

– Плакали наши Альпы.

Лететь на курорт они должны были уже завтра, там и собирались встретить Новый год.

Но Катька только легкомысленно махнула рукой: «Главное, чтобы ты был здоров!»

Из дальнего конца коридора послышалось цоканье – проснулся дремавший на своем одеяльце Дик, Петя подобрал его много лет назад слепым щенком у речки на даче. Дик сделал несколько шагов, принюхался, внимательно посмотрел на хозяина и, словно бы вспомнив о родстве с троюродной легавой по дедушкиной линии, сделал стойку и гневно, отрывисто гавкнул.

– И ты, Дик, – обреченно вздохнул Петя.

– Завтракать будешь? – деликатно перевела разговор на другую тему Катя. Она хорошо знала, что после корпоративов у мужа просыпается зверский аппетит. И нет той силы, которая изменила бы этот закон.

– Что-то не хочется, – услышала Катя. Впервые за десятилетнюю совместную жизнь. И только теперь насторожилась всерьез.

– Может… тебе морковку почистить? – растерянно пробормотала Катя, но Петя только качнул головой, вернулся в спальню и плотно затворил за собой дверь. Взял Катькино круглое зеркало, перед которым она обычно наводила марафет, и начал исследование. Да, уши росли точно из лысины, рядышком, белым мехом прихватило и небольшой островок между ними, и темя чуть ниже. На просвет уши были нежно-розовые, теплым розовым цветом отливал даже густой белый мех. В голове они сидели крепко, как два побега на грядке, однако новых слуховых ощущений не прибавилось, значит, были чистой декорацией. Что, пожалуй, внушало надежду. Или ему просто хотелось надеяться хоть на что-нибудь?

2

В дверь поскреблись. Папина любимица, четырехлетка Лизка с распущенными волосами, в ночной рубашечке с утятами уже входила в комнату. Аккуратно закрыла за собой дверь. Ей, конечно, всё уже донесли.

– Папочка, – выдохнула Лизка. Дочка приблизилась к нему и осторожно коснулась стоящих торчком ушей. Медленно провела по ним ладошкой.

Это оказалось довольно приятно.

– Зайка мой любимый, зайка мой беленький. Зайка мой мягкий, – приговаривала Лизка и гладила папе ушки.

Петя почувствовал, что глаза у него становятся мокрыми и что, как ни странно, все в этом мире не так уж отвратительно.

– Я сегодня на утреннике стишки про зайчика буду рассказывать, – продолжала убаюкивать его Лизка, – хочешь, прочитаю тебе?

– Конечно, – кивнул Петя, и знакомый стишок потек, а потом поскакал по кочкам.

Сидит, сидит зайка,

Сидит зайка серый

Под кустом, под кустом.

Охотнички едут,

Едут, скачут в поле

Во пустом, во пустом.

Произнося стихи, Лизка смотрела на папу, широко распахнув свои темно-серые глаза и словно пытаясь его баюкать. Он кивал ей в ритм.

– И еще один мы учили, – продолжила дочка, когда стишок кончился. – Заяц белый, где ты бегал? – Лизка запнулась. – Ой, дальше что-то не помню…

Петя вздрогнул, он тоже не помнил, что там дальше, но саму присказку хорошо знал, ее почему-то любил повторять при встрече его старый закадычный друг и однокурсник Андрюха.

Последний раз они виделись почти год назад.

А может, это как-то связано? – рассеянно думал Петя, – сегодняшний утренник, стишки, Лизка, Андрюха – но мысли этой не суждено было оформиться и сложиться: дверь с треском распахнулась.

На пороге стояла Катька. В руке она сжимала мобильник и почти кричала:

– Эпидемия! Ты такой не один. У некоторых еще вчера вечером выскочило! Кто-то, как и ты. Проснулись, а они… зайцы! Но не только. Кто медвежонок, кто бельчонок, кто барсучок! – Катька опять не выдержала и прыснула. – Одни мужики, в основном начальники, почти все тоже… без волос. Пока только в Москве.

Жена быстро листала перед его глазами цветные картинки инстаграма – на фотографиях мелькали растерянные и отчасти знакомые лица. С наросшими рыжими темными ушками и, очевидно, хвостами… Был и ежиный случай – умную круглую голову одного знаменитого миллионера покрыла густая поросль темных иголок.

Радио, всегда вещавшее у них на кухне, сообщило, что в настоящий момент в Москве зафиксировано тридцать восемь подобных случаев странного «озверения», как сострил ведущий (идиот!).

– А я пока подожду, – раздумчиво произнес Петя, – фиксироваться. Что у нас там на завтрак, кстати?

После завтрака Ленька побежал на автобус их частной школы, Катя повела Лизку в детский сад на утренник, а Петя позвонил главному и шепотом рассказал, что его свалил жуткий грипп: потеря голоса, жар, рвота. Протрубил по ватсапу отбой водителю, надиктовал длинное голосовое с инструкциями ассистентке Насте, попросив отменить три назначенных на сегодняшний, последний перед Новым годом рабочий день совещания. Наконец оделся в домашние джинсы, старенькую клетчатую рубашку, заштопанную, но любимую, еще раз безнадежно взглянул в зеркало и отправился к себе в кабинет.

Это было самое тесное помещение их квартиры, но все необходимое здесь имелось: стол с компьютером, полки с книгами, диван на случай передохнуть от работы. Работал он здесь обычно по выходным, собирался немного и в каникулы. На полках стояли фотографии, и впервые за долгое время Петя остановился: вот он в байдарке – еще совсем молодой, кудрявый, голый по пояс – крепко сжимал весло и смотрел так весело. А вот и вся их компашка: Андрюха, Рома, Валерка, Илюха. Когда-то они сплавлялись каждое лето и даже в зимние походы ходили. Но последнее время виделись только на днях рождения. И то чаще всего он не попадал, вечно был в командировках или работал до ночи. Или ехал с семьей куда-нибудь покататься на горных лыжах, положение обязывало.

Петя вздохнул, поискал Андрюху в телефоне и написал ему краткое сообщение: с Новым годом, Андрюх, че как куда? Сообщение зависло.

Петя сел за стол, открыл почту, ответил на два самых неотложных письма и погрузился в новости. Данные обновились. Было зафиксировано уже двести восемьдесят три случая – к бурундучкам, белочкам, медведям прибавились лисята, оленята, бобрята! Продолжение явно следовало. Интересно, что пострадавшие в основном отказывались от разговоров с журналистами, в сети гуляли только две фотографии, сделанные со спины – лисенок (из круглой желто-розовой лысины торчали два рыжих ушка) и олененок (на яйцевидной голове росли коричневые ушки и пока еще совсем маленькие рожки). И лишь четыре человека на условиях строгой анонимности описали появление хвостов и ушей.

Все было очень знакомо: превращение происходило во сне. Лишь у одного из собеседников (имевшего, как выразилось сообщавшее об этом издание, «отдельные медвежьи признаки») эти признаки появились после крепкого вечернего сна, в который человеко-медведь погрузился, вернувшись с работы. Проснулся он к полуночи, вскочил с ощущением необъяснимой эйфории, впрочем, тут же и оборвавшейся – он увидел свое отражение в стеклянной дверце книжного шкафа…

К середине дня город уже по-настоящему лихорадило. Петя листал каналы и надивиться не мог: рынок отреагировал на эпидемию с волшебной скоростью.

Два ателье уже предлагали шапки новой модели, с учетом «анатомических особенностей черепа». Салоны красоты призывали сделать на ушах праздничный пирсинг. Косметологические клиники продвигали новый тип операции по ампутации ушей и хвостов, и это несмотря на то, что сразу несколько хирургов, согласившихся прокомментировать феномен трансформации, дружно повторяли, что с операцией спешить не стоит и лучше понаблюдать за динамикой. Телеканалы захлебывались новостями об очередных выявленных метаморфозах и включали интервью с жертвами странного вируса. В соцсетях немедленно начали искать глубокий символический смысл происходящего и подозревать, что пострадали лишь те, кто близок к власти, но это не подтверждалось фактами – в итоге все, как водится, вдрызг переругались.

Вскоре на сцену заступили и психотерапевты. Они предлагали пострадавшим бесплатную, впрочем, и платную помощь. Энергичная коротко стриженная дама-коуч в сиреневых очках на своем канале в ютубе советовала нарисовать таблицу «было/стало» и записать в один столбик, что было возможно прежде, в другой – что станет теперь, порадоваться перспективам и принять ситуацию. Ролик немедленно набрал миллион просмотров. Ближе к вечеру подросток Грета взволнованно объясняла взрослым, что они просто доигрались, вот пусть теперь и наслаждаются естественными последствиями варварского обращения с природой.

Наконец вернулась Катя с детьми, и Петя отключил все это мельтешение, вырубил мобильник.

3

Весь вечер он играл с детьми. В прятки, лего, в «папа нас смешит», имаджинариум и любимое Лизкино чаепитие с участием всех кукол и зверей. Петя изображал зайку. Дети хохотали, ползали по Пете, вскоре почти перестали обращать внимание на его дополнительные уши, в общем, были совершенно счастливы щенячьим заливистым счастьем. Папа был с ними, папа с ними играл.

Когда Катя увела их наконец умываться и спать, сидя на детской табуреточке перед столом с игрушечным чайным сервизом, Петя достал все-таки мертвый телефон, включил, но и не подумал идти в новости и мессенджеры. Сделал в «Заметках» табличку «было/стало» и записал в первый столбик: «Я никогда уже больше не смогу: руководить, получать столько money, нагибать партнеров, выбивать из партнеров то, что нужно моему банку, выступать на совещаниях, увольнять, орать на подчиненных, лебезить перед начальством, ездить каждые две недели в командировки, уставать, как пес».

Он выдохнул и застрочил дальше: «Теперь я смогу играть с Лизиком и Ленькой, ходить с ними на прогулки в парк, веселить детишек в детских садах, быть артистом малого жанра, сниматься в фильмах, превратиться в суперзвезду детских сериалов, быть полезным объектом для научных исследований, чаще бывать дома, тусить с Катькой, ездить к маме, встречаться с людьми не только по делу, поехать, в конце концов, с ребятами на рыбалку, третий год зовут». Его поразило, что второй столбик получился намного длиннее.

Новая, гораздо более веселая и человеческая жизнь засверкала перед ним радужным озорным светом, волна утреннего счастья и легкости внезапно снова накрыла его и сделала невесомым.

Умытые дети пожелали папе спокойной ночи, Катька включила им сказку и позвала Петю на кухню. Его чуткая жена все уловила: налила в бокалы брют и произнесла совсем простой тост: «С новым счастьем!»

В минуты усталости он столько раз говорил ей, что мечтает лишь об одном – забыться и уснуть. Никаких совещаний, деловых завтраков и обедов, никакой тонкой и тошнотворной игры между министерством в столице и высшим начальством в Лондоне, этого вечно лежащего на плечах гранитного небосвода ответственности и гулкого одиночества, известного каждому даже не слишком важному начальнику. Он больше не атлант – просто человек, муж, папка.

Звякнул мобильник: это была эсэмэска от Насти, ассистентки. Петя, не читая, отправил ей мигающую гифку-елочку и короткий текст: «На каникулах меня нет, с наступающим!» И снова отключил мобильный.

4

Все кончилось в одночасье. Не прошло и пяти дней.

Ранним утром второго января, когда страна медленно выбиралась из анабиоза, Петр Васильевич Курочкин и остальные официально выявленные и невыявленные пострадавшие обнаружили, что их мохнатые уши исчезли, а хвостики сгинули.

Петя почувствовал, что свободен, проснувшись на рассвете. Катька посапывала, отвернувшись к стене. Петя уже освоенным движением провел ладонью по голове, такая у него завелась привычка: изредка поглаживать свои ушки, проверять, как они там. Но на этот раз ладонь скользнула по знакомой голой лысине. Там было так же пусто, как прежде. Петя медленно провел по голове ладонью еще раз, на всякий случай, – ничего. Сунулся вниз: исчез и хвост. Как никогда и не было. Петя усмехнулся, замер, и сейчас же чувство потери больно укололо сердце.

Да, поездку в Альпы пришлось отменить, но это были счастливые четыре дня – свободы, новой близости с родными, их жалости и его совсем другой, более благодарной любви к ним. Как же славно они встретили Новый год! Сколько смеялись.

Нет, не проклятие это было, а настоящий новогодний подарок.

Петя тихо поднялся, с помощью все того же Катькиного зеркальца изучил осиротевшую лысину и обнаружил на голом, покрытом легким пушком поле три коротких белых волоса. Подумал-подумал и решил их не трогать. Пусть растут, а что? Сувенир на память.

Он усмехнулся и взял молчавший все эти дни мобильный – проверить, как там у остальных, тоже обратно очеловечились? Телефон ожил, засиял знакомыми иконками и десятками полученных в эти дни эсэмэсок.

Первой была Андрюхина: «Заяц белый, через три дня стартуем, на озере такой лов, ты с нами?»

Ноябрь 2020, сентябрь 2024

Кто живет в башенке?

А.М.К.

1

Больше всего на свете Андрюша любил воскресенья.

В этот день он даже просыпался раньше обычного. Бежал к маме проверять.

Не пора?

Ну, куда ты ни свет ни заря, – сонно вздыхала мама. – Босиком! Шесть утра, на улице тьма египетская… Ну, иди сюда. Только, чур, еще поспим. Тут у меня один Барсик, тут другой.

Их дымчатый и уже пожилой Барсик любил поспать у мамы в ногах, но под утро перебирался поближе. Андрюша забирался к ней под другой бочок, мама гладила ему спинку, и просыпался он только от запаха, густого, ванильного. Просыпался с предвкушением счастья: воскресенье! Вот почему сегодня не каша, а оладушки.

Андрюша вскакивал, бежал умываться, кое-как натягивал колготки и футболку, садился за стол. Обжигаясь, глотал оладушки и все равно не успевал… В коридоре звенела озорная торжествующая трель.

Андрюша бросался к двери. До замка́ он не дотягивался, мама мягко отстраняла его, поворачивала защелку – на пороге стоял кто-то такой знакомый. Заснеженный, в рыжей мохнатой шапке, с аккуратными темными усами, в запотевших очках, невысокий, толстый от куртки – папа? Каждый раз немного другой. Андрюше требовалось несколько мгновений, чтобы убедиться, узнать: он?

Папочка! Папа!

Папа всегда был с аккуратной сумкой из черной болоньи, сшитой когда-то мамой, и вынимал из черноты то коробку эклеров, то маленький грузовичок, то фломастеры.

Мама вздыхала.

– Сколько раз просила. Избалуешь его. Всё у нас есть.

– В следующий раз кляну-у-усь. Буду пу-у-уст. И гру-у-устен, – тянул папа шутливо, но мама не улыбалась. Тогда папа поводил носом:

– Как вкусно у вас тут пахнет!

Андрюша знал: если папа так сказал, значит, мама посадит его пить кофе с оладушками. И папа будет пить кофе и что-то рассказывать ей, посмеиваясь, про свою работу, реактивы, пробы, завлаба и еще про каких-то неизвестных людей, которые мешали папе… Потом мама станет что-то папе объяснять, и тут они обязательно начнут ссориться, тогда папа встанет. Правда, в последнее время ссорились они всё реже: мама перешла в другой институт, прежние люди, из раньше общего их института, уже не очень ее волновали, и от папиных разговоров про них мама теперь скучала. Вот и сегодня: обошлось! Папа быстренько выпил кофе, съел парочку оладушков, а вскоре мама проговорила, словно бы с неохотой:

– Ну что? Одевайся.

Через несколько минут Андрюша был готов. Плотные зимние штаны с начесом, пальто, шапка-ушанка, валенки, варежки на резиночке – всё на месте.

– Ты бы так в садик одевался! – качает головой мама. И смотрит на папу строго:

– Вы надолго сегодня?

– До самого до вечера! – выпаливает папа.

Андрюша заливается смехом. Но маме не смешно, она недовольна: а спать? Сон днем? А обедать? Бутербродов хоть возьмите. Замучаешь ведь ребенка.

– Мамочка, но это же только сегодня! – хнычет Андрюша.

– Ладно, – вздыхает мама. – Сегодня мне будет, чем заняться. Так что можете и погулять, – глаза у нее вдруг становятся хитрые.

Папа водил его и в зоопарк, и в кукольный театр – тот, что был рядом, и далекий, с волшебными часами, но сегодня он произносит: ну что, в Бум-бум?

Андрюша подпрыгивает. Он любит в Бум-бум. Когда-то, когда был маленький, он называл так сад имени Баумана.

2

Деревья у них во дворе в белом инее, стоят притихшие, сонные; солнце спряталось, но где-то неподалеку; тучи сочатся светом; по кустам бегают розовые и желтые искорки. Мороз совсем легкий, и снег под валенками поскрипывает глухо, мягко. Папа шумно втягивает воздух: то, что надо! Идеальная для прогулки погода. А пахнет-то!

Андрюша тоже вдыхает поглубже: пахнет морозом, сухим снежком, зимой и жареной картошкой из окна. Кто-то глухо бьет веником по ковру, чистит его снегом. Они выходят на длинную белую улицу. Машин почти нет – воскресенье. Только один троллейбус прогудел мимо, и снова все стихло.

Обычно папа сажает Андрюшу на санки с голубым, сшитым мамой матрасиком, везет до самого сада, но сегодня Андрюше хочется идти рядом, и он шагает, держась за папину руку в толстой перчатке, а другой рукой тянет санки, сам.

Рядом с папой их протяженная улица с домами делается необыкновенной. На одном доме, оказывается, рычит лев с разинутой пастью, на другом устроилась каменная сердитая женщина с длинными волосами, на третьем птица: сегодня только клюв и глаза торчат, остальное покрыто снегом.

– Это улица знаменитая, – рассказывал папа, – здесь даже Пушкин бывал!

– Я знаю Пушкина, – радостно перебивает Андрюша, – нам в садике его показывали. Он писал стихи. И ноготь у него был длинный.

– Точно! Ноготь. И множество прекрасных стихов, – папа замолкает на минуту, задумывается о чем-то. Черная галка спархивает с дерева, с ветки сыплется снег.

– Когда-то здесь и особенно там, поближе к нашему дому, – продолжает папа, – жили иностранцы, особенно много немцев. Место это так и называлось – Немецкая слобода. Простой народ считал, что края тут особенные, непростые…

– Почему?

– Ну, как же, – папа делает круглые глаза и начинает говорить не своим, сказочным голосом. – Вон там, – он машет рукой, – за Проломной заставой жила-была одна странная бабушка, она пекла очень вкусные булочки, посыпа́ла их маком, и внутри у них тоже был мак, так эти булочки и назвались – маковники. Но она никогда не продавала их, а дарила всем, кого встречала.

– Она была добрая? – останавливается Андрюша и даже дергает папу за куртку.

– Да как сказать, – папа пожимает плечами. – На самом деле она была просто колдунья, и по каким-то их колдовским правилам продавать за деньги эти булочки не полагалось.

Папа тянет Андрюшу дальше, и они шагают вперед.

– И волшебная палочка у нее была?

– Нет, палочки, кажется, не было. Зато черный кот имелся. Большущий, с зелеными глазами, – папа расширяет глаза, – утром он выглядел как человек, просто с усами, и разговаривал человеческим голосом, но иногда все равно срывался на «мяу».

Папа громко мурлычет, Андрюша – тоже. Мимо них семенит старушка в коричневом пальто с меховым воротником, бросает на папу изумленный взгляд и аккуратно огибает их, звонко мяукающих, стороной.

– А дальше?

– Да что же дальше? Когда эта бабушка умерла, кот ее тоже сгинул. Но в этих краях жил еще один волшебник. Звали его Яков Брюс. У него была чудесная книга, в ней хранились тайны про все клады на земле, он запросто мог сказать, где что спрятано.

– И он говорил? – Андрюша сжимает руку папы покрепче.

– Никогда! И книгу эту скрывал ото всех, никто ее не видел, но все верили, что она существует. Хотя вообще никто так и не проверил. Брюс увлекался астрономией, изучал звезды, может быть, люди думали, кто рассматривает то, что так высоко в небе, видит и то, что под землей? Говорили, он и будущее тоже угадывал. И разные с ним случались чудеса.

– Мама говорит, что под Новый год всегда случаются чудеса, – важно замечает Андрюша. – А с тобой? Случались?

– Со мной? – папа усмехается. – Если только на Новый год… Но знаешь, да! Нет, не чудо, но совпадение точно. Видишь вон тот дом? – Папа указал на высокое длинное здание впереди. – Представь, буквально вчера я узнал, что здесь учился мой дедушка. Твой прадед. Раньше, еще до революции, тут было училище, а вчера я нашел фотографию с дедом, на обратной стороне год, 1916-й, и название этого училища. Кстати, ты на него похож, тот же нос и брови. Но что самое удивительное, я сам учился в этом же самом здании! Вместо училища здесь открыли институт, химического машиностроения, здесь я и химию по-настоящему полюбил… Получается, мы с твоим прадедушкой ходили по одной и той же улице, по одним лестницам поднимались.

– А я? Тоже тут буду учиться?

– Это было бы и в самом деле чудо, второе. Ну а что, всякое бывает, – откликается папа. – Но если бы ты продолжил традицию, я был бы, конечно, рад. И даже… я бы этого хотел. Ты не представляешь, до чего химия – интересная наука!

Они приближались к высокому и немного облупленному зданию.

– Опять что-то чинят, – папа запрокидывает голову. – И знаешь, раньше, еще до прадедушки, здесь был великолепный дворец, с золотыми люстрами, вышитыми коврами, и хозяин его любил, чтобы все вокруг блестело, сияло. Но однажды царь обозвал его, – папа замялся, – попа! Обозвал важного князя, представь?

Папа смеется.

Но Андрюше не смешно, он морщится и начинает всхлипывать.

– Что случилось? Ты что? – Папа останавливается и даже трясет от удивления Андрюшу за руку.

– Меня тоже обзывают в саду. Пап! Но не попа, а… у нас неправильная фамилия.

– Это еще почему?

– Мальчишки говорят: «Листик – глистик!» А я… – Слезы вдруг брызжут у Андрюши из глаз. – Я… – он вспоминает что-то очень печальное и замолкает.

– Ты должен дать им хорошенечко в нос. Тем, кто так говорит! Обязательно, слышишь? – Папа садится перед Андрюшей на корточки, достает большой клетчатый носовой платок. Велит ему сморкаться. Вытирает Андрюше слезы, что-то ласково объясняет ему, но Андрюша не слышит.

– Твои мальчишки – просто дурачки, – доносится наконец до Андрюши. – Листьев – замечательная фамилия, но хочешь, расскажу тебе один страшный секрет? Обещаешь держать язык за зубами?

Андрюша застывает. Слезы мгновенно высыхают. Он высовывает кончик языка, скашивает на него глаза и тут же прячет язык обратно.

– Обещаю!

– Фамилия у нас замечательная. Но на самом деле никакие мы с тобой не Листьевы. Понимаешь? Я – Петр Лист. И ты тоже – Андрей Лист. И дед твой – Генрих Лист. И прадед. Композитор такой был, кстати, знаменитый. Но не только. Мы все по мужской линии – немцы! Все твои дедушки, и прадедушки, и прапра– тоже были немцами. А мой двоюродный прадед был знаешь кто?

Папа произносит это так громко, что длинный дядька с мохнатой рыжей собачкой, бегущей мимо по снежной улице, останавливается, а собака рычит.

– Пойдем, – папа тянет Андрюшу вперед. Санки послушно едут сзади, но теперь за веревочку их тянет папа. – Так вот. Моего двоюродного прадеда, а твоего прапрадеда, звали Густав Иванович Лист! Великий был человек. Инженер, машиностроитель. Купец. Родом он был из Германии, потом как-то оказался в России. Густав Лист изобрел пожарный насос, так что пожары наконец научились тушить. Так им и скажи, твоим мальчишкам, – но тут папа прервался. – Нет, лучше ничего не говори. Не нужно это… Неважно. Это потом бабушка записала отца Листьевым, потому что к немцам тогда плохо относились.

– Почему?

– Долгая история. Война! Сначала одна, потом другая. В общем, на четвертинку ты немец, гордись!

Андрюша шмыгает носом и смотрит на круглую арку, раз она перед ними, значит, они пришли.

3

В саду Бум-бум Андрюша катается с горки: сначала на санках, потом бросает санки и просто съезжает на «пятой точке» (так говорит папа), на отличной картонке, которую папа ему раздобыл здесь же, возле помойки.

Внезапно словно выключают свет, и из потемневшего неба валит густой снег. Андрюша смотрит наверх – небо большое, как ночь; ловит ртом снежинки, а папа не ругается, разрешает глотать крошечные ледяные шарики и куда-то ведет его. Они снова идут по улице и вскоре заходят в теплое душное место. Папа трет клетчатым платком очки, сажает Андрюшу за высокий деревянный стол и подкладывает ему под попу матрасик с санок, чтобы было повыше. Санки стоят рядом, прямо возле их столика, потихоньку с них натекает лужа. А на стол приземляется вдруг тарелка с дымящимися пельменями, душистыми и горячими! Рядом стоит тетя в белом фартуке, это она ее принесла? Тетя улыбается папе и Андрюше: «Приятного аппетита!» и добавляет, обращаясь только к Андрюше: «Кушай как следует!»

Они едят долго-долго, Андрюша больше уже не может, папа забирает тарелку и жует его пельмени, а Андрюша кладет голову на стол и спит. Во сне бабушка в белом фартуке угощает их с папой бубликом с маком.

Папа тормошит его, говорит что-то ласковое, одевает. Они выбираются на улицу.

Уже темно, стоят голубоватые зимние сумерки. Сугробы отбрасывают сиреневые тени; Андрюша садится на санки, папа везет его домой. Небо густо-синее, а высоко-высоко, в далекой башенке горит желтое окошко. Андрюша хочет спросить папу, кто там живет в этой башне? Волшебник Яков Брюс? Черный котик? Но глаза у него снова слипаются, оранжевые тени скользят и тают под веками.

Он просыпается уже дома, мама с папой осторожно снимают с него одежду.

– Мамочка… – Андрюша очень соскучился и обнимает маму крепко-крепко. – А кто там живет в башенке?

– Башенке? – мама смотрит удивленно. – Что-то тебе приснилось?

И вдруг говорит хитро-хитро: загляни-ка в комнату, ничего там не изменилось?

Андрюша замирает. Потом бежит в комнату. Возле шкафа в углу стоит большая высокая елка. На ветках светятся стеклянные шары, дождик сверкает, и золотой наконечник сияет наверху. В комнате пахнет зимним лесом и хвоей. Пластмассовый Дед Мороз с густой бородой, в синей шубе стоит под ветвями и весело смотрит на Андрюшу.

Барсик мурлычет, трется папе о ноги, папа чешет ему шейку и неожиданно звонко произносит: «Ну, до следующего раза, сынок! Нарисуй мне фломастерами, как ты сегодня катался с горки, договорились?»

Андрюша давно уже не спрашивает, когда папа вернется. Он большой мальчик и все понимает. У папы «другая семья», но что это значит, ему не говорят.

Когда папа уходит, Андрюша рисует темное небо и остроконечную башенку, в которой горит свет.

4

Прошло много лет. Андрюша с мамой переехали из Немецкой слободы на проспект Вернадского. В старших классах Андрюша увлекся историей, окончил Московский университет, а затем несколько лет проучился в Германии, в волшебном городе с остроконечными башенками. В своей диссертации он подробно проанализировал влияние «ученых немцев» на систему российского образования в XVIII веке, а защитившись, вернулся в Москву. Влиять на российское образование, как шутил Андрей Петрович. На самом деле в Москве его давно уже поджидала невеста Маша, однокурсница, на которой он вскоре и женился.

Папа с «другой семьей», женой и дочкой, в начале 1990-х переселился в Кёльн. Узнав, что сын не будет учиться в том самом институте рядом с садом Бум-бум, а пойдет в историки, он огорчился, но вскоре убедил его обязательно поступить в немецкую аспирантуру и утешился. В Германии они несколько раз встречались и каждый раз говорили по много часов – теперь Андрей рассказывал папе массу интересного. Весть о смерти отца застала его уже в Москве: рак печени, диагностированный слишком поздно.

Вскоре после свадьбы, в декабре 201… года, Андрею позвонил его давний университетский приятель – и позвал работать в новый модный университет. Андрей согласился познакомиться с деканом и, может быть, на что-то решиться. От жизни в исследовательском институте, где он работал последние годы, он начал уставать, ему давно хотелось заняться преподаванием. Только вот решаться требовалось поскорее, лекции нужно было читать уже в январе.

5

Андрей смотрел сквозь морозные узоры окна троллейбуса на праздничную Москву. В свете фонарей порхал снежок, витрины магазинов вспыхивали разноцветными огоньками и елочками. Места оказались знакомые, и Андрей улыбался. Он не был здесь почти тридцать лет. Вот и улица, по которой отец возил его на санках гулять. Впереди показалась большая высокая церковь, отец рассказывал ему про нее, но тогда она стояла неотреставрированная, понурая. Сейчас ее покрасили в нежно-розовый цвет, а купола позолотили.

И тут Андрей увидел башенку. Он мгновенно узнал ее. Это была верхняя часть церкви. На круглом золотом куполе стоял узкий розовый барабан с главкой и крестом наверху. Это и была башенка. В ней, как и тогда, горел теплый свет. Но кто там сейчас? Писатель? Сочиняет сказку про Немецкую слободу? Просто церковный сторож?

Когда Андрей вышел из троллейбуса и перешел улицу, он понял, что и мимо этого здания не раз проходил с папой.

Из стеклянных дверей вышел пожилой человек в очках, с аккуратно подстриженными седыми усами, чем-то напоминавший отца. Андрей шагнул внутрь, показал охраннику паспорт и внезапно увидел огромные синие буквы над головой: название того самого химического института, в котором когда-то учился его отец. Их просто не успели снять. Это было то самое место.

Всё, как ты и хотел, папа.

День рождения

1

Из-за очередного карантина уроки в школе закончились на неделю раньше. Стасик оглянуться не успел, как оказался у бабушки, на даче. За тридевять земель от Москвы. Честно говоря, было обидно. Родители словно бы торопились его сюда отправить.

– Лес, речка, купаться будешь, за грибами с бабушкой ходить, – наглаживая футболки, быстро говорила мама. – А тут что? Мы с папой через два дня на гастроли, ребята все равно разъедутся…

За грибами! Ему не четыре года. Скоро тринадцать. И о том, что день рождения ему придется справлять на даче, мама тоже, кажется, забыла.

– Ну, и помощники бабушке нужны, – неслась мама дальше, – сам понимаешь, без дедушки трудно.

Да, она умела давить на жалость. Дед умер прошлой зимой, и вот уже второе лето бабушка справлялась с дачным хозяйством одна. Большой яблоневый сад, огород да еще Тришка, любимый бабушкин кот, которого она тоже вывозила с собой на природу, рыже-белый плут и разбойник. Конечно, Стасик пытался возражать, объяснял маме, что ему нужно еще хотя бы немного побыть в городе, вот эту неделю, пока они с папой в Москве, тоже разобраться с делами…

– Какие же у тебя дела? – недоумевала мама. Она уже заканчивала глажку и торопилась закруглить разговор.

– Это ссылка, ссылка! – взвыл Стасик. – В чем я провинился?

Но на этих словах в комнату вошел папа и сразу же подключился:

– А учебный год ты как закончил?

– По литературе у меня пятерка, – вставил Стас. Больше похвастаться ему было действительно нечем.

– А по музыке? Еле вытянул специальность.

Папа гневно вышел из комнаты. Напоследок оглянулся и прогремел:

– Балалаечник!

Это он про укулеле. Бабушка подарила ему на Новый год пять тысяч, разрешила купить что хочешь. Он и купил. И терзал свою любимицу уже полгода.

Стасика угораздило родиться в музыкальной семье. Папа дирижировал оркестром музыкального театра, мама в том же театре пела, а отдувался за это он, их единственный сын, зубрил сольфеджио и этюды. И да, в этом году с экзаменом по специальности вышел полный факап. На то имелись свои серьезные причины, но родителям о них лучше было не знать.

Мама вздохнула и добила.

– Хорошо, что у бабушки на даче есть инструмент. Такой красивый и большой, порадуй бабушку игрой, – последние слова мама пропела чудным мягким сопрано.

Стас понял, что дело проиграно.

2

Бабушка всю жизнь проработала преподавателем музыки в музучилище, до сих пор давала уроки, и инструмент на даче, к сожалению, действительно был. Черное немецкое фортепьяно стояло на просторной террасе, на почетном месте. Раз в год бабушка вызывала Леонида Германовича, худенького старичка-настройщика с огромными ушами, из которых торчали серые кустики. Тот приезжал из самой Москвы, полтора часа ехал на электричке, очень вежливо входил в их дом, снимал коричневый пиджак, и, оставшись в рубашке в мелкую клеточку, раскрывал пахнущий пылью струнный зев и долго колдовал над инструментом, брал октавы, что-то напевал. А затем целую вечность пил с Анной Даниловной чай с пряниками, вспоминал каких-то общих знакомых музыкантов и концерты столетней давности.

Объяснить родителям, почему ехать на дачу прямо сейчас невозможно, Стасик все равно бы не смог. В музыкалку пришла новенькая, Юлька Корицкая. Зеленоглазая, длинноногая, зайдя своим прыгучим шагом в класс по музграмоте, она так же легко и словно невзначай зашла в его сердце. Тайно Стас сделал несколько фотографий этой новенькой, а дома все смотрел, смотрел в эти зеленые глаза с легким ореховым оттенком, на расплескавшиеся по плечам темно-русые волосы, на смущенную улыбку – кажется, она все-таки заметила в последний миг, что он ее фоткает. Готовиться к экзаменам в музыкалке Стасик не мог. Мог только щипать струны своей гитарки и вечера напролет петь все песни подряд – к счастью, родителей по вечерам обычно не было дома.

Вскоре выяснилось, что Юлька живет в трех остановках от него. И как-то раз они вышли из школы вместе: Стасик шагал рядом, предложил понести ее скрипку в черном футляре, и Юлька отдала, без вопросов. А он всю дорогу травил актерские байки, родители рассказывали их постоянно. Любимая, папина, про Онегина, в которого сдуру выстрелил Ленский, Онегин от неожиданности упал, Ленский в ужасе спел «Убит!», а секундант задумчиво ответил: «Убит, да не тот», имела успех и среди Юльки. Она смеялась до слез, так же легко и просто, как все, что делала.

Уже перед самыми экзаменами Стасик решился и позвал ее в Парк культуры покататься на электросамокатах, кинул нервную строчку в телеграм. Она согласилась. Ну как согласилась: «Давай на следующей неделе, после экзаменов». Но на следующей неделе родители ссылали его на дачу.

3

Старый деревянный дом дышал запахами сушеных трав и цветов. Венички этих трав бабушка развешивала повсюду, а на террасе, на столе, покрытом голубой скатертью, стоял свежий букет сирени в любимой бабушкиной синей вазе.

Бабушка приехала сюда месяц назад. Свои яблоньки и клубмы с цветами Анна Даниловна любила, кажется, даже больше Чайковского и Стравинского. После смерти мужа огород она почти забросила, оставила полторы грядки с клубникой и огурцами, но с яблонями и цветочками возилась по-прежнему. Худенькая, невысокого роста, но все еще очень быстрая и проворная, с самого утра бабушка шла в сад – что-то рыхлила, полола, подрезала. Утомившись, шла в любимую, еще дедушкой поставленную беседку, густо заплетенную жимолостью и виноградом, садилась за деревянный стол, выкуривала «десертную» (она курила с молодых лет) и погружалась в очередной роман. Бабушка обожала классику, глубоко чтила Льва Толстого и Бальзака, знала их, кажется, наизусть, но все равно постоянно перечитывала, однако прослаивала великих детективчиками. Детективы ей исправно поставляла любимая невестка, мама Стасика. Дочитав очередную книжечку с мягкой цветной обложкой, бабушка относила ее в белый ветхий, кем-то выброшенный и навсегда задержавшийся здесь, невдалеке от помойки, кухонный шкаф – дачники устроили местный буккроссинг.

Стасика бабушка почти не тревожила, она вообще стала намного молчаливее, чем раньше, только вечером просила помочь с поливкой. Дни стояли жаркие, и Стасик честно таскал воду в те части сада, куда не дотягивался колодезный шланг. Вечером бабушка садилась за пианино и музицировала; Шопен, Григ, Чайковский – мелодии лились просторным потоком, и однажды Стасик не выдержал, подсел и начал подыгрывать на укулеле. Бабушка не возражала и даже улыбалась благосклонно, когда ему удавались сложные переборы. Так и пошло, они начали играть вместе, и что-то новое словно бы стало рождаться в их отношениях. Кажется, бабушка перестала считать его маленьким. Несколько раз она даже произнесла задумчиво: очень недурно! Изредка подсказывала ему нужную тональность и аккорд, и Стасик всякий раз удивлялся: звучало действительно гораздо лучше. Тришка их концерты недолюбливал и при первых же аккордах недовольно мяукал и ускользал в сад.

Но это вечерами. А днем? Что было делать днем? Учитывая, что интернет отсутствовал, точнее, почти не ловил. Чтобы добыть LTE, нужно было пройти три километра, дойти до речки, подняться на пригорок у сосны и ждать. Но и сеть не приносила добрых вестей. Юлька в ответ на его горестное сообщение о спешном отъезде просто промолчала. В отчаянии он записал под укулельный аккомпанемент «Пачку сигарет» и отправил ей файл. Просто так. Мама говорила, у него приятный голос. Файл грузился целую вечность, наконец уполз, но вот уже второй день висел непрочитанный. Не видела? Или просто не стала открывать? Сердце его было разбито.

4

В понедельник заехала мама, у нее был короткий промежуток между гастролями, они даже съездили вдвоем в ближайший городок, сходили в местный кинотеатр. Но мульт был совсем детский, про русалочьего мальчика, хотя лет пять назад ему бы, наверное, понравилось. Купить нормальный модем так и не смогли. В одном месте было закрыто, в другом стояла длиннющая очередь, а мама торопилась в Москву. Без шансов. В следующий раз она обещала приехать только через две недели, значит, всё это время Стас обречен был куковать без сети. Со скуки он взялся даже за «Двадцать тысяч лье под водой» Жюля Верна, в бабушкином книжном шкафу стояло черно-коричневое собрание сочинений, но двигался еле-еле.

Из прошлогодних товарищей тоже пока никто не проявился, Женька сообщил в ВК, что отправляется в лошадиный лагерь, Мишкин дом вообще стоял беззвучный, даже бабушка его не приехала, и в ВК Мишка не выходил с прошлого года, а Леху его тетка пообещала к середине июня… На дороге колготились только какие-то мелкие девчонки и совсем уж малышня. Из доступных мальчиков обнаружился только Игорек по прозвищу Герыч, хотя и он был малявка, переходил в четвертый класс. Лишь от безмерной скуки Стас согласился покататься с ним на великах.

Вот и сегодня они исколесили весь поселок, два раза доехали до шоссе и, наконец, присели отдохнуть на их любимой полянке за воротами. Здесь стояла почерневшая от времени самодельная лавка, обычно их компания жгла тут костер, но сейчас они сидели одни. Железные кони их стояли рядом, прислонившись к двум юным осинкам.

– А к нам сегодня Андрюха приезжает, мой двоюродный, – похвастался Герыч. – Он знаешь кто?

– Ну? – лениво отозвался Стас.

– Орентолог.

– Кто-о?

– Ну, птиц изучает, – засмущался Герыч. – И фотографирует иногда. Если редкий вид сфоткать, кучу денег получить можно.

– А, орнитолог, – протянул Стасик. – И че он тут делать будет?

– Не знаю. Он сказал, благодатные места, много видов птичьих должно быть, давно уже не приезжал. Он на птицах этих повернут своих, вообще чудной… Хотя папка считает, Андрюха – гений.

– Ладно, го на речку?

– Я дома должен спросить.

Стасик вспомнил, что Герыча отпускать на речку боялись. В прошлом году он ухитрился чуть не утонуть. И где? На Студёнке, где самое глубокое место по пояс. Но Игорек неудачно спикировал с тарзанки, ударился о воду и нахлебался – еле откачали.

Стасик присвистнул, но особо Герыча донимать не стал: вода была еще холодная, течение быстрое, и прогревалась река пока неторопливо, несмотря на начинавшуюся жару. Да и спускаться на велосипеде к речке было неудобно, она располагалась под обрывом, так и так нужно было сначала зайти домой, заодно плавки захватить.

Но Герыча так и так не пустили, видимо, компания Стасика была сочтена ненадежной, и до речки они так и не дошли.

5

После обеда Стасик пошел гулять один. Бабушка попросила его сходить на разведку в ближний, окруживший их дачный поселок лес, поглядеть, не зацвела ли липа, а заодно уж понять, не появились ли грибы, а то тетя Оля с соседнего участка принесла вчера большую корзину опят. Бабушка опрыскала внука средством от клещей, выдала большой целлофановый пакет из «Пятерочки», и Стасик двинулся на охоту.

Семейство лип расположилось на широкой опушке у ручья. Стасик издалека почувствовал легкий, немного огуречный аромат, липы действительно зацветали, но только-только. Самые старые деревья были усыпаны гроздьями бело-зеленых бутончиков. Лишь кое-где цветы распустились, Стасик потянулся к самой пышной грозди, как вдруг навстречу ему вылетел недовольный шмель и грозно загудел. Стасик отошел к другой стороне дерева, посрывал немного цветков и бутонов, вместе с листочками, как учила когда-то бабушка, заодно зверобой с пастушьей сумкой, которые обнаружил на той же опушке. Маленьким он любил ходить с бабушкой и собирать эти травки. До сих пор помнил, что липовый цвет помогает от бессонницы, зверобой – от живота, а от чего пастушья сумка? Забыл. Но всегда узнавал ее по меленьким белым цветкам. Грибов Стасик не обнаружил. Только поганки да красную, совсем маленькую, испуганную сыроежку под елью, но рвать не стал.

На обратном пути, когда он уже подошел к калитке, ведущей из леса к участкам, она вдруг распахнулась. Из прямоугольного проема шагнул высокий парень в очках. Под круглой зеленой шляпой курчавились густые темные волосы; курносый, смуглый, порывистый – парень чем-то неуловимо походил на Игорька. На груди у него висел большой черный бинокль. Капитанский!

Увидев Стаса, парень приветливо поздоровался и тут же деловито уточнил:

– Здешний?

– Ага, – откликнулся Стас. – А вы, наверное, Андрей?

Парень удивился.

– Точно. Откуда знаешь?

– Брат ваш сказал.

– О, Игорь! А ты?

– Я – Стас.

Андрей улыбнулся, немного рассеянно, но все так же доброжелательно и спокойно. Что-то необычное сквозило в его облике, будто был он немного… нет, Стасик не мог понять, в общем, чудной, да, правильно Герыч сформулировал. Смотрел на тебя, но как будто сквозь.

– Места здешние хорошо знаешь, Стас?

– Само собой.

– Лес у вас, вижу, смешанный… даже вязы вон!

Андрей глядел куда-то за спину Стасика.

– За ручьем и елей много, и мшисто довольно.

– За грибами ходил?

– Не, – Стасик почему-то постеснялся признаться, что за грибами тоже и что ничего не нашел, а вместо этого несет бабушке в пакете липовый цвет и пастушью сумку. – Гуляю просто. Скука тут! Интернет никак не проведем, вообще тоска.

– Тоска? – Андрей недоверчиво хмыкнул. – У вас же вязы вон!

Андрей кивнул на два широких дерева, Стас понял, что листья у них необычные, растут рядами и глянцевито отсвечивают на солнце.

– Этим, похоже, лет под сто, старики совсем. Это же вообще одно из самых древних деревьев. Сорок миллионов лет! Динозавров, конечно, вяз не застал, но эпиорниса мог!

– Кого? – Стасик нахмурился. Ему вдруг захотелось пойти.

– Такие типа страусов… Гиганты, три метра в высоту, яйца вот такие, – Андрей развел руками. – Весили полтонны. Да ладно эпиорнисы, сейчас здесь тоже много кого интересного живет.

Он запрокинул голову, тряпочная шляпа слетела в траву, но Андрей будто и не заметил, он внимательно всматривался в листву шумевших над ним деревьев. Остановил взгляд на вершине клена.

– Слышишь?

Стасик вслушался: обычный птичий щебет, ровным скворчащим фоном, кто-то еще покряхтел, вроде вороны.

– Слышу. Птицы.

– Э нет, это не птицы! – вскинулся Андрей. – Это певчий дрозд! Когда он один, он поет красиво, но однообразно. Но вот смотри, только что второй подключился. Конкурент. Сейчас будет потеха.

И действительно, тихое трепетанье птичьего голоса вдруг усилилось, громкость прибавили, мелодия усложнилась. Один голос вывел четкую трель, на которую тут же откликнулся второй – еще задорнее и настойчивее. Первый снова возразил, а затем они стали петь одновременно, словно стараясь заглушить друг друга, но в итоге получился отличный дуэт.

– Понимаешь? – Андрей радостно смотрел на него. – Один хочет перепеть другого и перетянуть внимание девчонок на себя. В итоге лучше получается у обоих!

Андрей поглядел в бинокль и добавил тихим ликующим голосом:

– Вот он! Гляди на клен, наверху, там, где просвет, левее.

Стасик долго смотрел на свежую зелень клена, вглядывался в подсвеченные солнцем крупные квадратные листья, но ничего не видел. Внезапно одна ветвь качнулась, и за листом действительно обнаружилась птичка. Чем-то она смахивала на воробья, только не такая круглая. Оливковая спинка, светло-желтая грудка в темных запятых. Это и был дрозд. Он мелко двигал головкой и пел. Второго дрозда не наблюдалось.

– Волшебники… – пробормотал Андрей.

– Ага, – неуверенно кивнул Стасик.

Андрей строго посмотрел на него.

– Там на речке еще ласточки, – произнес Стасик, словно оправдываясь. – Я видел отверстия в обрыве, гнёзда.

– Да? С речкой вам повезло. Знаешь, что? Встать завтра рано сможешь? Такое покажу! – Глаза у Андрея вдруг засверкали. – Приходи сюда. Только лучше с биноклем. Ровно полшестого утра, не опаздывай!

6

Дома Стасик вручил бабушке первые липовые цветы и спросил, нет ли у нее бинокля. Бабушка задумалась. Был когда-то, точно был, дедушкин, еще военный, от отца деду достался. Поди на чердак, повороши там. Но вряд ли…

Стасик быстро поднялся по хлипкой приставной лестнице на чердак. Здесь валялись доски, в самом углу у круглого окна стояла сиреневая детская коляска, прогулочная, Стасик давно про нее забыл, и вот она явилась – как его возили в ней, он, конечно, не помнил, зато помнил, как играл, когда из нее вырос: сажал любимых зверей, мишку, ослика и обезьянку, катал их по участку, показывал сад. Дедушка смеялся, поглядывал на маму и говорил, вон какой старший брат вырос! Но младшего так и не появилось.

Под горой пустых коробок обнаружились плюшевое, местами добела вытертое кресло, которое почему-то пожалели выбросить, парочка толстых розовых одеял, черные резиновые сапоги… Никакого бинокля. Стас заглянул за кресло, за ним стояло что-то прямоугольное. Дернул и вытянул небольшой деревянный чемодан с железными ржавыми замками и петлями, с истертой металлической ручкой. Сокровище! Кое-как отковырнул петли, накинутые на замки.

Внутри лежали три пары варежек, толстые, грубой вязки, две пары серых и одни темно-синие, чуть потоньше. Рядом в прозрачном целлофановом пакете были аккуратно уложены толстые шерстяные серые носки и такой же серый толстый шарф. Все вещи были на удивление крепкие, новые, ручной вязки. Под варежками и носками спрятался небольшой тряпочный мешочек, завязанный белыми завязками, набитый мелкими твердыми кубиками. Сбоку на дне улеглась и плоская зеленая фляжка, последний трофей. Стасик отвинтил крышку – в фляжке плескалась какая-то жидкость. Пахло знакомо, похоже на больницу. Стасик начал укладывать все обратно и понял, что в серой варежке лежит что-то твердое. Вытряхнул наружу. Бинокль! Маленький, белый с золотыми каемочками. Такие выдавали в театре.

Он застегнул чемодан и понес находки бабушке. По кухне стелился чудный аромат, она как раз заканчивала печь им на ужин оладушки.

– Бабушка, я нашел клад!

Анна Даниловна вымыла руки, осторожно вынула варежки, носки, развязала тряпочный мешочек. На стол посыпались темно-коричневые кубики.

– Знаешь, что это? Сухари! Кусочки окаменевшего хлеба. А в фляжке? – Бабушка открутила крышку, понюхала. – Спирт! Выдохся почти. Бедная, бедная моя мамочка…

Бабушка вдруг заплакала.

– Ба, ты чево? – Стасик тихо погладил ее по руке, но бабушка все равно горько всхлипывала.

Оладушки начали подгорать, Стасик выключил газ.

За ужином бабушка все ему рассказала.

– Ты же слышал про тридцать седьмой год? Людей арестовывали и бросали в тюрьму. Ни за что. Не всех, кто-то жил как ни в чем ни бывало, а кто-то ждал ареста и дрожал.

Вот и бабушкину маму, прабабушку Стасика, аккомпаниатора и певицу, обвинили в антисоветской пропаганде. Слишком открытым и общительным человеком была баба Марьяна. Пять лет прабабушка отсидела в лагере, под Пермью, потом еще год в ссылке. После смерти Сталина ее быстро реабилитировали, признали невиновной.

– И все равно она всю жизнь потом ждала, что однажды за ней снова придут, вот так же под утро, уведут из дома. И готовилась… – бабушка вздохнула. – К старости этот страх усилился. Мама все время сушила сухари, прятала их повсюду. Вот и чемоданчик стоял наготове.

Стасик слушал и не знал, что думать.

– А фляжка зачем?

– Спирт – главная валюта.

– Но почему столько варежек?

– Руки, музыкант, она берегла руки.

– А бинокль?

– Вот бинокль… непонятно. Специально по твоему заказу, – Анна Даниловна грустно улыбнулась. – Оперу она, конечно, любила, но может быть, тоже готовила бинокль на обмен? А может, с ним связана какая-то история, как теперь узнать?

Стасик рассказал бабушке, что завтра отправляется в утреннюю экспедицию с Андреем и что бинокль ему понадобился, чтобы изучать птиц. Бабушка поход одобрила и продела сквозь отверстие в бинокле крепкую веревку, чтобы надеть его на шею.

7

Ровно в полшестого утра Стасик, отчаянно зевая, подошел к калитке, ведущей в лес.

Утро стояло солнечное, тихое, ни ветерка. Тонко пахло зеленым лесом и какими-то невидимыми лесными цветочками. Все в поселке еще спали, даже бабушку он опередил. Только птицы гомонили, кажется, даже громче, чем вчера вечером.

Андрей был уже на месте. Усмехнулся на его белый бинокль, распорядился:

– Ты мой возьмешь, а этот мне. Мой – лучше. Только сначала давай данные твои введем.

Андрей нажал на невидимую кнопочку в бинокле, и из боковой его части выдвинулся маленький экран с цифрами.

– Тринадцать через два дня, – проговорил Стасик.

– О! – Андрей улыбнулся. – С наступающим. Вес, рост?

Стасик ответил, все сейчас же было вбито, экранчик въехал обратно, и Андрей отдал бинокль Стасику. Тот осторожно повесил его на шею – тяжелый, большой; белый по сравнению с ним казался игрушечным.

Андрей уверенно шел к ручью, но не к опушке с липами, а глубже, туда, где лес сгущался и сырел. Подошли к спуску, здесь ручей разливался шире обычного, впрочем, для перехода имелся мостик – толстое бревно с обрубленными сучьями. Они перебрались на другую сторону, миновали ельник, полянку в окружении бересклета и вошли в светлую березовую рощу с редкими елочками.

Андрей остановился, огляделся.

– Здесь.

Посмотрел на него своим непонятным взглядом, чуть заметно подмигнул.

– Готов?

Стасик кивнул.

– Время раннее, особенное, а тут вообще непростое место, полвечера вчера искал, вот обнаружил.

– Особенное?

– Ну, да, – Андрей поглядел на него сквозь очки. – Идеальное сочетание широты, долготы, света, высоты деревьев, уровня влажности и скорости ветра. Скоро сам все поймешь. А теперь правила безопасности. Запоминай! Первое: бинокль держи наоборот. Второе: что бы ты сейчас ни увидел, звуков не издавай. Переживай про себя. Никаких вопросов. Третье: никому никогда не рассказывай о том, что увидишь. Рано!

Стасик сглотнул, кивнул и послушно перевернул бинокль. Вчера Андрей держал бинокль нормально, и увеличение было хорошее.

– Смотри!

Стасик придвинул бинокль к глазам. На мгновение все, как и положено, удалилось, Андрюха в зеленой шляпе стал маленьким, с белым биноклем у глаз, далеко-далеко под ногами трава с пятнышками цветков. Маленькие березки.

– Три, два, один, – отсчитывал Андрей. – Пуск!

В тот же миг лес стремительно начал приближаться и на глазах менять цвет.

Теперь белые деревья словно показывали через фильтры инстаграма. И чья-то невидимая рука эти фильтры меняла, один за другим. Светлее, яснее, ярче. И вот уже поросль берез, юная низкая елочка, рябиновый куст словно помолодели, приоделись. Листва, белые стволы, ветви мягко засветились изнутри, будто в каждом дереве поселилось невидимое солнце. И трава стала нежно-изумрудной, а скромные лютики и ромашки загорелись желтыми, белыми, розовыми огоньками. Андрей тихо подвинул его бинокль выше. Что-то произнес. Стасик не разобрал.

Небо. В густой синеве скользят птицы. Все спешат. Но всех так хорошо видно!

И дальше, дальше, много раз потом он думал, что же случилось в следующее мгновение, но так никогда и не смог понять. Глядя в бинокль, он ясно видел, кто именно здесь летает и куда летит. Словно отдернули вверх прозрачную завесу, и он прозрел.

Вот черная стрижиха торопится с белым сачочком, носится зигзагами, ловит в сачок мух, тут же кидает их в микроскопическую желтую сумочку на плече, а из сумки торчат крылышки, ножки – обед птенцам.

Пестрый дятел, нахлобучив от солнца красную шапочку, что-то упрямо чинит, забивает молотком тоненькие гво́здики, возводит чудесный лесной дворец до неба.

Кукушка тяжело летит с авоськой наперевес. В авоське нежно-голубое пестрое яйцо. Влетает в раскидистые ветви березы и вот уже возвращается налегке: авоська пуста! Забросила драгоценный груз в чужое гнездо.

Хозяйственный зяблик в голубой бейсболке тащит кусок мха – укреплять гнездо.

Варакушка с орденом на груди – белой звездочкой на синей манишке, наградили совсем недавно, – так и трещит. Хвастается! Потрещит-потрещит, встряхнется и взлетает, расправляя крылья и хвост. Все увидели, все полюбовались? Планирует обратно на еловую ветку.

Галки вылетели на танцы, соединяются, сходятся, поднимаются выше и разлетаются в стороны, плетут воздушное кружево, и Стасик вдруг видит его: волшебный орнамент с завитушками, круглыми ягодками и завивающимися веточками. Пеночки вовсю точат ножики, скоро будут готовить обед: фьють-фьють. Смоляной скворец щелкает рыжим клювиком, отбивая крылышками ритм. Горлицы сидят на молодом дубке рядышком… поцеловались! Да так ласково.

Стасик смотрит во все глаза. Андрей тихо называет ему птиц: сойка, мухоловка, пищуха, чечевица, лазоревка, воробей. Ах вот почему все понятно, это Андрей говорит ему, кто здесь кто.

Вдруг одна горлица слетела, подхватила мушку и вот уже несет обратно, кладет любимому в клюв.

Сорока распушила перья и вещает. Неужели читает лекцию о пользе блестящих предметов? Никто ее пока не слушает.

Кукушка с кукухом играют в прятки, мелькнули полосатые штанишки – и снова никого, только ветка орешника качается. Как вдруг звонкий крик: ку-ку! Ну-ка, найди меня!

И кукушачий ликующий хохот.

Погоди. Погоди, вот тут еще целый хор у нас, гляди! – зовет Андрей потрясенного Стасика и разворачивает его кругом, опускает его бинокль пониже.

В окулярах дрожит косматый зеленый шар березы. Поднимается ветер, круглые листочки заливаются колокольчиками, изумрудная волна заливает все, превращает полянку, лес, Андрея и его самого, Стасика, – в зеленое полотно, свежее, солнечное.

Певчие дрозды начинают: раскрашивают новорожденную зелень легким, желтеньким. Прерывистый быстрый узор, стремительное стаккато и вдруг piano, legato, штрихи превращаются в плавные волнистые линии, черные дрозды подпевают в тон, подмешивают легкую, небесного оттенка грусть.

Откуда, откуда же она, эта печаль? – думает Стасик. – Может быть, это прабабушка, ее история, ее голос?

Но додумать не успевает: малиновка, выпятив рыжую грудку, свиристит о том, как любит забираться на макушки деревьев, оттуда виднее зо́ри, закатные и рассветные, розовые, пахнущие малиной. На зеленом полотне распускаются розовые лепестки, кружат хоровод, а малиновка вдруг обрывает мелодию, замирает на одной ноте, пианиссимо. Клавесин кукушки уводит печаль прочь. Forte, presto. Все становится просто, ясно.

Звучит скрипка – это снова ветер подул.

Юлька, ты должна все это услышать! Как же хочется, чтобы ты стояла рядом! – вздыхает Стасик, но мысли его подергиваются флейтой – иволга. В тон ей синица звенит в бубенцы: «Зин-зивер».

Разноцветные полосы сменяющих друг друга голосов поднимаются вертикально, соединяются в воздушный красочный дворец, который тянется все выше, дальше. И он, Стасик, поднимается выше, к самому небу. Да ведь он и сам птица, и Андрей – птица, и все они тут отдельно, но все-таки вместе, и сквозь множество голосов медленно, неотступно прорастает гармония.

Чечевица в красной косыночке чиликает: «Витю видел?»

И в тот же миг все меняется. Березки, рябина становятся маленькими, обыкновенными, птиц снова не видно, и голоса их перестают звучать музыкой.

– Какого еще Витю? – хрипло спрашивает Стасик и глядит на Андрея.

– Не знаю, может, ее дружок? – откликается Андрей и машет рукой. – Всё? Кончился заряд. Значит, пойдем завтракать! У речки давай.

8

Несколько минут Стасик просто молча шагает за Андреем. Сколько времени все это продолжалось? Долго ли звучала птичья музыка? Нередко на концертах он начинал скучать, а тут… Опомниться не успел, все уже кончилось. Он глядит на мобильный: 6:08… Значит, всего-то минут десять?

– А соловей? – произносит наконец Стасик. – Мы его вроде не слышали?

– Он предпочитает сольники, вечером, может, и выйдет к публике. Ну что, больше не скучно тебе? – Андрей улыбается хитро. Карие глаза его на миг светлеют.

Лес редеет, тропа выводит их к речке, но спуска к воде здесь нет, обрыв. Над рекой зависли белые облака – верблюжонок и лопоухий щенок глядятся в свое ребристое отражение на темной воде. Высокий охристый берег словно в сотах: вокруг снуют ласточки, острокрылые, темные, с белыми шейками.

Стасик глядит в бинокль, с правильной стороны – ласточки укрупняются. Каждая мчится к своей глиняной норке, садится и тут же несется прочь. Кормит птенцов? Стасик переворачивает бинокль, ласточки удаляются, превращаются в мушек, и… ничего не происходит. Всё как обычно. И все-таки не совсем. Теперь он знает, что за завесой обычного леса и птичьего гама прячутся чудеса.

Андрей садится на бревно, отсюда обрыв с ласточками особенно хорошо виден, протягивает Стасику бутерброд с колбасой. Несколько минут они жуют, запивают припасенной Андреем водой из бутылки.

– Слушай, что это было? Я спал? – спрашивает наконец Стасик.

– Может, и спал, – откликается Андрей. – В нашей лаборатории много интересного делается, осваиваем новые технологии, с лингвистами в тесной связке работаем, с программистами и музыкантами, вот придумали программу по распознаванию птичьих звуков. Скоро начнем на человеческий переводить. Только длительность одной сессии пока короткая совсем, пять минут примерно, на ласточек вот уже не хватило. Но знаешь… – Андрей замялся.

– Скажи! – Стасик даже жевать перестал.

– Если честно, каждый в итоге видит и слышит свое. И то, что видел ты, я не увижу. И что слышал. Пока система адаптируется под каждого слушателя и показывает ему то, что особенно важно ему. Если можешь, расскажи поподробнее, что ты увидел, что различил. Я диктофон включу, ты не против?

Стасик не возражает. И подробно рассказывает все, что заметил сегодня, всех птиц, которых разглядел. Договорив, он вдруг догадывается:

– Получается, мне именно хор был важен? И что все при деле?

– Видимо, – Андрей пожал плечами и усмехнулся. Он уже поднимался. Да, пора, бабушка, наверное, заждалась.

– Слушай, а… вечером ты выйдешь?

Андрей задумался.

– Вряд ли, надо кое-что отправить из сегодняшних снимков и отчет написать.

– А завтра?

– Завтра я уже уезжаю, в экспедицию пора, в Калининградскую область поедем птиц изучать, там коллеги наши на Куршской косе, наша лаборатория с ними сотрудничает.

9

Весь следующий день Стасик не отходил от пианино. Бабушка была в саду и не слышала его импровизации.

После обеда он позвал ее на террасу и… сыграл. Тришка, вопреки обыкновению, не сбежал, а внезапно прыгнул на стул, стоявший у инструмента, и тихо, недоуменно заурчал. Он слушал и смотрел на Стасика, распахнув зеленые глаза – с тем же выражением Тришка следил за галками и воробышками в саду.

Анна Даниловна присела на диван, как всегда не облокачиваясь, с ровной, прямой спиной. Сначала она по учительской привычке тихонько отбивала ногой такт, но потом начала просто слушать, выражение лица ее изменилось, на глазах выступили слезы, она тихо улыбалась внуку.

Стасик взял последний аккорд. Когда звук растаял, раздались аплодисменты. Ему аплодировала бабушка! Кажется, впервые в жизни. Анна Даниловна быстро поднялась и поцеловала внука в макушку.

– Браво, браво, Станислав Григорьевич! Что это? Неужели сам сочинил?

– Да, – проговорил Стасик, краснея. – Хотел передать, как птицы в лесу поют!

– Что ж, – удивленно качала бабушка головой, – получилось! И превосходно! Все идеи необычные, очень оригинальные. Рамо, он птичью пьеску написал, даем иногда в седьмом классе, по сравнению с твоей пьесой – мальчишка. Вивальди, как ты знаешь, во «Временах года» тоже имитировал птичьи трели, но и он делал это совсем иначе. Римский-Корсаков вообще был орнитологом, писал «Снегурочку» по следам своих прогулок в лесу и считал, что птицы – лучшие наши учителя…

– Ну вот, – перебил ее Стасик. – Всё уже, оказывается, давным-давно придумали.

Ему хотелось плакать.

– Придумали, но другое, ты сочинил что-то очень свое. Слышу тут и твою грусть, и томление, и восторг… Тришка-то недаром заслушался.

Кот, услышав свое имя, немедленно спружинил на пол и начал тереться о ноги Анны Даниловны.

– Ты не хочешь, – бабушка на миг задумалась, – заняться композицией? Родители в исполнители тебя тянут, а тебе, понятно, скучно! Но сочинять, сочинять – это твое!

Бабушка тряхнула головой.

– Мама моя в юности сочиняла. И сонаты, и вальсы, и вот такие же прелюдии… Вот он, композиторский ген, а я уже и не надеялась.

В саду защелкал соловей. Тришка сейчас же спрыгнул на пол и побежал в сад. А соловей уже булькал, свистел, полоскал горлышком, трещал и рассыпался мелкими бусинками:

Пинь, пинь. Уррррр

Чинь пиу чинь пиу

Иу иу иу плюх

Пинь пинь пинь

Ий ий ий

Чирик

Рррррррррр.

Анна Даниловна вышла на крыльцо, посмотрела в золотистое вечереющее небо, на красные и желтые розы у самого дома, на косматые розовые пионы, нежно-фиолетовые ирисы и разноцветные флоксы.

– Ради такого не грех и внеурочную, – улыбнулась внуку бабушка, закурила и выпустила в небо стайку полупрозрачных лиловых колечек.

10

Вечером Стасик отправился на любимый пригорок с сосной. Воздух отсырел, ласточки летали совсем низко, явно близился дождь, долгожданный, за эти дни все уже устали от жары.

Интернет поймался сразу же. Юлька была в сети.

«Сочинил музыку в твою честь. Шлю запись», – написал и решительно нажал на «отправить».

Ответ пришел через десять минут.

«Я послушала. Стасик, ты – гений!!! Поедем кататься, как вернешься?! С наступающим, у тебя ведь завтра?»

Следующим прилетел стикер. Навстречу ему мчалась голубая птичка, в клювике она зажала большое красное сердце.

Тренировки по плаванию

Мужа я полюбила на семнадцатом году совместной жизни. Что самое смешное, в точности под Новый год. Получился вроде как подарок.

Почему? Не из-за праздника, конечно, просто Ромочка наш вырос. Летом еще начал бриться, а когда долго не брился – обрастал по подбородку мхом, такими кусточками темными, кудрявыми. Я вдруг увидела: красивый! И не потому, что сын мой, вот совсем не поэтому, а правда, чистая, как его детские слезы.

И ведь не одна я это заметила – в сентябре, как в школу снова пошел, отбою не стало. И звонили, и писали, но Ромочка всех отвергал, пока сам не втюрился. Как нарочно, безответно. Алена эта Федорова – до смерти буду помнить – его не любила. Вот так угораздило. В их-то годы – что они умеют? Только даже и щенячье, на что в шестнадцать лет способны, Алена к нему не испытывала. Но и от себя не гнала, придерживала. Он ей создавал хорошую репутацию в классе. Девочка при мальчике – совсем не то, что без. Вот и держала на привязи. Но Ромочка все это чувствовал и сильно страдал.

Тут-то я и пригляделась к своему Гене, и как прозрела. Хотя ведь что я в Ромочкины-то годы говорила: «Вот что угодно, девочки, но за человека по имени Геннадий замуж я не выйду! Никогда. И за Вениамина, одно и то же». Как в воду глядела, только наоборот.

А вышло вот как.

Гена спас меня, так получилось, но благодарности к нему я никогда не испытывала. Любовь у меня главная случилась до него задолго, и какая. Сначала-то я влюблялась во всех подряд. Как окошко какое было внутри распахнуто, и каждый, кто посимпатичней мимо проходил – одноклассники, однокурсники потом, преподаватели – из тех, кто помоложе да посимпатичнее, один знаменитый актер даже, – на всех я западала. Но это как ветерки были: полюблю-полюблю денек, другой, неделю, один раз почти месяц выдержала, но быстро и выдувало, проехали, дальше мчимся. А тут – началось.

Перво-наперво красавец он был буквально писаный: золотые кудри, глаза ясные-синие, ну, чистый Олег Стриженов в молодости. Познакомились мы у подруги моей, Васи, на ее, между прочим, свадьбе. Не заметить его было невозможно, и втюхалась я с первого же взгляда. Встречались мы потом полтора года, пока Сережик мой не отвалил вдруг в Америку, причем совершенно молча. Как был, так и сплыл – сгинул из зоны видимости без объяснений.

Уж как я его искала! Везде! Милицию на ноги подняла, но уже и узнав, что случилось, поверить не могла – как? Как можно было так взять и исчезнуть? В субботу сходили с ним в Парк культуры, на колесе обозрения катались, практически единственные – холод стоял! Декабрь месяц, морозище, елки везде уже горели. Он мне руки все время тер, глупости говорил какие-то смешные, и ржали мы, как дети малые, ну это вообще мы часто, а в воскресенье он к телефону уже не подходил. В понедельник тоже. Во вторник я сама к нему в общежитие поехала, на край света почти, в Строгино – шла по ветру на горочку, так меня там и на порог не пустили. Потом-то я выяснила, его уже и не было в это время в стране, он в понедельник улетел, накануне как раз. Ни слова мне не сказав!

Потом я вспомнила, конечно, я ж с ним, дура, все про Новый год пыталась поговорить, как справлять будем, мечтала, как за город вместе поедем, однокурсники мои очень звали, планы разные строила, а он никак этого не поддерживал. Только все смотрел молча, что у нас кончалось одним. Поцелуями.

Так я и попала в психушку, на нервной почве, ничего, выкарабкалась, Гене как раз благодаря. Но пока таблетки глотала, всю эту историю постаралась выжечь – и выжгла. Почти. Только единственное забыть не могла, как совсем в начале еще нес меня Сережечка до метро на руках, дождь льет, воды по колено, а мне срочно нужно на экзамен по философии, преподша такая злючка была! Но как до метро дойти – науке неведомо, настоящее наводнение. Буквально по колено воды, стоки не работают. Так он подхватил меня и понес, сильный был очень человек, спортсмен же – несет, а я держу над нами свой синий в цветной горошек зонтик, но что-то мало это помогает, заливает со всех сторон! Я в одном сарафане, с утра жара была, мерзну жутко, смеюсь от стеснительности, а он сжимает меня крепко-крепко и не улыбается, только в глаза глядит, как всегда, прямо, ровно и так чисто, ясно – вот это забыть не могла, и каждый раз казалось: как я могла, нужно было получше разобраться тогда, в чем дело, и все-таки найти его, может, даже в Америку за ним поехать. Тогда все, все бы могло сложиться по-другому!

Гена приходил в психушку к матери, соседке моей по палате, она была у него с сильным приветом, но довольно тихая. А может, это накачали ее, галочкой. Мне что, я хоть и в отключке, но матери его помогала – она есть не хотела и ходила у него еле-еле, я ее каждый раз уговаривала и водила то на обед, то на ужин, то в туалет. Гена за мать сильно меня благодарил, так и познакомились, а как вышла я на волю, встречаться начали. Был он меня на восемь лет старше, ни разу не женат. Мне всё руки на себя наложить хотелось, а он меня утешал и сильно поддерживал морально – натренировался уже на маме-то, неплохо, кстати, получалось. Более-менее я успокоилась. Потом и замуж позвал. Для бедной Тани все были жребии равны, как в школе мы учили, – я согласилась.

Родили мы вскоре Ромочку. Сынок был похож не на Гену, а на того… тренера! Такие ж глаза – серое с ярко-голубым намешано, и так же цвет меняют от освещения – иногда синие-синие, как небо летом, ослепнешь, а то – сталь. Это при том, что и у меня, и у Гены глаза темно-карие. Не только глаза – ушки той же формы у Ромочки были: чуть отогнутые сверху, и даже форма черепа! И какой высокий, стройный потом вымахал, хотя мы с Генкой оба низкие. Но есть, говорят, такое явление, телегония. С научной точки зрения это, конечно, бред, я не спорю, но ведь факт тоже перед глазами. И факт этот – мой Ромочка. Только смуглый он вышел в Гену – там вся их родня по отцу из Молдавии.

Рос Рома добрым мальчиком, рисовал хорошо, собирался стать дизайнером, и вот напасть. Влюбился в эту Алену, да так, как только в шестнадцать лет случается. Спать перестал, все чего-то рисует да эсэмэски ей эсэмэсит. И нет бы отшила его, так и не отшивает, но особенно и не откликается, а он вот буквально худеет на глазах. Жаль до слез, а как поможешь? Тут звонит его классная руководительница: ваш сын три недели не был в школе, всё в порядке? Как не был? Каждое утро уходил, с рюкзаком, учебниками, вот только, оказывается, не в школу. Призвала я Рому, он на все вопросы отмалчивается, на контакт не идет и смотрит до того… странно! Отсутствующе так. Уговорила его сходить к психологу, но большого толку от этого не получилось, точнее, совет ее был – куда-нибудь переехать, в новое место, в новую обстановку. Но куда же тут переедешь, осталось-то год в этой школе домучиться, и потом, какая разница – все равно и по интернету, и по телефону все друг с другом сейчас связаны. И я надеялась, что как-нибудь постепенно все у Ромы пройдет.

Папа наш вечно на работе, в автосалоне своем, начну ему вечером жаловаться, хочу посоветоваться – молчит; а однажды как сказанет: «Ну а что ты хочешь, Надь, наследственность. Мать моя из депрессий не вылезала, и с тобой мы где познакомились, помнишь ли?» Вдруг вскакивает и к Ромке в комнату – раз, а я – следом бегу! Берет его за грудки, мрачно так, и говорит: «Будешь мать расстраивать, не будешь в школу ходить, ты мне не сын. Дома можешь не появляться!» Ромочка на это смолчал, а потом, как мы с отцом вернулись на кухню, тихо-тихо собрал вещички и вышел. Ночевать не вернулся, на мобильный не отвечал.

Что за ночь мы пережили, рассказывать не буду. Утром пришла эсэмэска: «Мама, всё ок». И опять ни слуху ни духу. Еще два дня прошло. В школу идти выяснять не хочется – выгонят его, будет на плохом счету. Кое-как разведали, что ночует он у друзей, по очереди. Вернулся домой только через восемь дней. Гена вообще с ним не разговаривает, но хотя бы и не трогает, все-таки уговорила его. Что ж, такое время у мальчика, надо пережить. Хотя как пережить – непонятно. И Алена эта вроде как в конце концов вообще его бросила, с другим кем-то начала гулять, вышла уже, значит, в тираж. Ромочка буквально почернел весь. Даже рисовать больше не рисует, целыми днями сидит у себя в комнате и слушает музыку. На все вопросы глядит исподлобья и говорить не хочет. Только с каждым днем всё худее. Бородой зарос, одни глазки серо-голубые остались.

И тут моя хорошая знакомая из нашего же турагентства дала мне совет. Съездить к одной женщине, живет не так далеко, в городе Дмитрове, и женщина эта будто бы прозорливая. Что-то типа гадалки, но не совсем, а вроде и лучше. Этой знакомой она в свое время помогла найти мужа. Смешно мне стало – чушь ведь! И стыдно – к гадалкам ходят малолетки да несчастные женщины. С другой стороны – сын, единственный. К лучшему ничего не меняется, учиться Рома так и не хочет, в школу почти не ходит. Посомневалась я недельку и решилась.

Взяла я, как было велено, Ромочкину фотографию, получила на работе отгул с большими сложностями – под Новый год у нас в турагентстве дым коромыслом стоял, но все-таки вырвалась. Поехала в город Дмитров. Накануне как раз снегопад был, сначала электричку отменили, потом стояла всю дорогу, ничего в этом Дмитрове не чищено, прыгала через сугробы, чуть не упала раза четыре, не знаю сколько искала нужный дом, нашла, наконец – в общем, на одну только дорогу часа четыре потратила, а разговор наш с прозорливой продолжался минут, думаю, десять.

Ни на ведьму, ни на гадалку она мне похожей не показалась, скорее на певицу оперную: статная такая дама, грудь, волосы распущены, но одежда самая обыкновенная, скромная. Хотя вид королевский. Правда, королева показалась мне сильно уставшей. Не успела я дорассказать про Ромочку, она и говорит, глядя прямо на его фотографию: «Психические заболевания мальчика не коснутся, погрустит и забудет, сложность тут другая. В роду вашего мужа по материнской линии жёны не любили мужей. Четыре поколения! Образовался порочный круг. Надо его разорвать, тогда и сына вашего любить будут, от этой девушки он скоро и сам отойдет, но когда появится другая… Принимайте меры!» И – зырк! На меня прям.

Тут меня как ударило: правда. Всё правда ведь! Мать-то Гены, Ирина Васильевна, царство небесное, тоже не сразу свихнулась, сначала трех мужей бросила, в том числе Гениного отца, и про бабку свою он всегда говорил: суровая была женщина, зимой снега не выпросишь, с дедом жили как кошка с собакой.

Вот ведь. Не полюблю Гену по-настоящему, как когда-то Сережечку – Ромка будет мучиться всю жизнь.

Только я открыла рот, чтоб спросить, да как же, как мне Гену-то полюбить, не любила ведь его толком никогда и замуж пошла за него, чтобы в дурку опять не загреметь, он меня очень поддерживал!

Но прозорливая меня остановила, не позволила говорить. Помолчала, посидела с закрытыми глазами, потом снова глянула и говорит: «Другой, другой на сердце у тебя. Сколько уж лет. Надо эту дрянь…» – и рукой так показала, как выбросить из сердца дрянь. Будто гадость какую – раз, и бросила за левое плечо, и поморщилась, как от скверного запаха. «А слов, слов никаких не надо говорить?» «Каких тебе слов? Снова путь свой пройди и уйди, навсегда уйди, ясно тебе?» «Да ведь я… и Гена…» – но она уже прочь меня выпроваживает.

Ехала я в электричке, душно так, и снегом мокрым и мандаринами пахнет, и елкой, кто-то с дачи везет ветки хвойные, что ли? И перегаром, конечно, несет, народ уже выпимши, к празднику готовится – мужики рядом со мной чего-то всё шутят, а мне невесело, я только и думаю: как, как же мне полюбить Гену. И ведь хороший! Работящий, заботливый, слова дурного не слышала от него. Бывает, даже ужин приготовит, и Ромку, конечно, любит, хотя и по-своему, не на словах. Он вообще не очень-то на слова, молчит больше. Зато скажет так скажет. Давно еще, когда женихался, спросила его: «Зачем я тебе? Что ты нашел во мне? В психованной». А он: «Ты – моя женщина». И всё.

Да разве он-то – мой, мой мужчина? Но получается – да.

Думаю дальше: так, сказано ж было – другой на сердце, надо выбросить. Но кто? Тренера я почти забыла, только вот дождик да глаза его синие остались. Стала пытаться прям в электричке этот дождь выгнать из памяти, а как? Да вот так: будто не было! Не было такого – ни дождя, ни рек по колено мутных, ледяных, прям у метро «Университет», и не нес меня никто, не прижимал крепко. Но как же не нес, когда нес? И за плечи сжимал. Только вспомнила, опять аж в жар меня бросило, сердце застучало, и мысли вернулись прежние, как вчера все было. Да я ж любила его! И не отвоевала, не догнала! Вот кто мой мужчина, и никаких сомнений.

И тут как ворота передо мной распахнулись. «Снова путь свой пройди – и уйди!» Поняла я, нужно мне его снова увидеть. Еще раз с ним встретиться и все, наконец, понять. Восемнадцать лет спустя! Если надо – выкинуть, как прозорливая повелела, а нет – значит, судьба моя такая. И Ромочкина.

При нынешних-то возможностях найти человека – пустяки, фамилия у него была редкой, хотя и звали Сергеем, даже отчество я его вспомнила, и нашла очень быстро в «Одноклассниках» и «ВКонтакте», поглядела, почитала – похоже, и правда побывал он в Америке, но как будто недолго, тогда же и вернулся, может, через год или полтора. Фотографии у него были сплошь старые, только совсем молодого его, почти каким я его помнила, недавних ни одной. И объявление прямо там же, на странице его висело, что дает тренировки частным образом. Зайка мой, неужели так ничему больше и не научился в жизни? Написала я ему письмо, не от своего, конечно же, имени, что ищу для сына-подростка тренера. Он ответил не сразу, но быстро, дня через три, очень вежливо, и велел приходить с сыном прямо в бассейн. А надо сказать, что за то время, как я к прозорливой съездила, Ромочка стал чуть получше. Может, увидел, что ничто ему дома не угрожает, и поуспокоился, даже в школу снова начал ходить. Я уже и дышать на него боялась, тем более, думаю, надо дело довести до конца.

Поехала я в бассейн. В бассейне «Школьник» он, оказывается, работал, возле универмага «Заря», теперь уже бывшего, кто из наших краев – знает это место. Подошла к дежурной у стойки, сказала, что нужен такой-то. Вызвали его.

Выходит. В тренировочном костюме, в кроссовках. Неузнаваемый. Раздался! И в плечах, и живот выпер, и красный весь, и лысый наполовину. Где ж, Сережа, твои пышные волосы? И будто ниже стал ростом, совсем как высокий уже не смотрится. Меня, конечно, не узнаёт:

– На тренировку?

– Да, – говорю.

– Мальчик ваш в раздевалке?

– Да нет, я пока сама хотела выяснить у вас кое-что, без него пришла.

Он глаза поднимает, недовольно так, глядит на меня… ба!

Глаза-то. И глаз нету! Вместо того, что было – блеклые и будто умершие блюдечки. Как под целлофаном застиранным, кто советское время пережил, помнит, стирали тогда пакетики, сушили – вот этими пакетиками как будто укрытые – бледно-серые, мутные. Ни твердости никакой, ни ясности.

Я говорить не могу, стою столбиком.

– Так что вы хотели выяснить? – разочарованно так, и даже вроде и злится уже, что молчу или что без ребенка.

– Сережа, я Надя, не узнал? Помнишь меня?

Дернулся он.

– Надя?

Вижу, узнает постепенно. Не обрадовался, улыбнулся криво так, совсем не радостно.

– Вот так да! Не ждал. Надо же. Ну, пойдем, пойдем.

Весь как-то засуетился, завел меня в тренерскую, в каморку их крошечную. Там никого. На столике бутылка стоит початая, шампанское, конфеты шоколадные в двух коробках – видно, родители несут.

– Надо же. Так ты нарочно?

– Ну, не совсем. Сын у меня и правда есть, плавать умеет, но не особенно, хорошо бы ему еще поучиться, вот у тебя, например.

– Шампанское будешь? Вчера уже справлять начали, осталось.

За бутылку схватился, но я, конечно, отказываюсь.

– Ну, чай тогда.

Я не хочу, но он все равно за водой сходил, вскипятил чайник, наливать начал, гляжу: руки дрожат. Вот тебе и тренер.

Спросила я его, конечно, куда он делся тогда, почему не простился. А он вспомнить не мог! Разве я не простился? Наверное, не хотел тебе делать больно! Что ж с собой меня не позвал? Да куда, Надь? Ехал наугад, то ли найду работу, то ли нет… Но сказать «до свиданья» ты мог? Да я сказал, ты совсем, что ли? Нет, ты че, правда не сказал?

А я-то… А он вспомнить не мог. Ну, а как под дождем меня нес, это хоть помнишь?

Тут он сразу разулыбался:

– Помню! Вот времечко было! Девушки меня любили!

– Ты и сейчас ничего, – вроде и утешаю его. – Тоже любят наверняка.

– Нет, – рукой машет, – Надя, нет.

И как-то в сторону все глядит. Но в чем дело, не объясняет. Поговорили мы в итоге недолго.

Узнала я, что из Америки не солоно хлебавши через год он вернулся обратно, женился два раза подряд, две дочки растут в разных браках, сейчас то ли в разводе, то ли нет, до конца я не поняла. Много работ сменил, и не только по специальности, сюда недавно совсем устроился, и то с большим трудом, хотя зарплата – курам на смех… И все вниз косится, в глаза не смотрит. Стала я собираться, а он вроде как тянет, не дает уйти и намекает, что вообще-то рассчитывал провести тренировку… Оставила я ему денег. Пять тысяч, аванс за пять тренировок, сказала. И бегом, бегом домой!

А дома – Гена. Рано сегодня вернулся, выходит ко мне.

Пальто помогает снять, вешает на плечики, а по всему дому дух стоит свежий, лесной, что ли хвойный?

– Чем-то пахнет у нас, не пойму.

– Я елку купил, – и покраснел, застеснялся. – Ромка вырос уже, понятно, но каждый год вроде покупали… Ты же не против? Он и наряжать согласился, за бечевкой на рынок его послал, сейчас вернется.

И точно. Каждый год наш Гена покупал елочку, ставил в большой комнате, и сами с Ромой они ее всегда наряжали, их это было дело, с самых детских лет.

– Нет, Ген, что ты. Я не против.

А он руку мне как сожмет!

– Надюш. Что с тобой? На тебе лица нет.

Молчу я, не отвечаю.

Гляжу на него, в глаза ему – а глаза-то у него… нормальные, смотрит внимательно и так по-доброму! Беспокойно только немного. Но беспокоится-то он обо мне.

Обняла я его покрепче и отпускать не хочу.

Кукуша

Всем самовольне живот свой скончавшим

Звонок не работал, она нажала на дверь ладонью, дверь поддалась, крикнула: «Привет!» Гриша выскочил в коридор из боковой комнаты. Резко, громко засмеялся. Своим новым, настоянным на неполезных травах смехом.

Он стоял перед ней в пестром цветном платке, круглые красные маки, зеленые листья летели по черному фону, в ядовито-оранжевой, какой-то нездешней рубахе и, видимо, трусах. Трусов видно не было, рубашка свешивалась совсем низко, из-под нее торчали голые ноги и детские круглые коленки. Гриша был страшно весел и возбужден.

Вслед за ним так же быстро и резко из комнаты вынырнул другой человек. Молодой паренек, длинный, смуглый, с редкой, кустиками торчащей бородкой, тоже в рубахе по колено, синей в размытый желтый горох, в бандане с черепушками. С таким же нервным и хохочущим взглядом. Оба они слегка подскакивали. Словно бы не могли устоять и танцевали под неслышимую ей музыку. И оба чуть-чуть подсмеивались. Им явно нравилось, как они прикольно одеты и что она на них внимательно смотрит. На их коленки. Но она смотрела недолго.

Из квартиры дохнуло паром, густым белым паром кошемара, толкнувшим в грудь, спеленавшим и сжавшим сердце. Она покачнулась, отступила назад и прижалась спиной к двери. Вот тебе пакетик, роял-чизбургер, детская картошка, стакан с кока-колой, всё как ты сказал. Смуглый парень в заказе отчего-то учтен не был.

Гриша заглянул во влажный бумажный пакет, вынул желтую картофелинку и тут же скорбно поднял брови, произнес нараспев, помахивая ею, как дирижерской палочкой: «Картошка-то уже остыла».

Прости! Но я слишком много времени провела в твоем лифте.

Она вошла в лифт, нажала кнопку. Двери сдвинулись, но свет тут же погас. Лифт никуда не поехал. Она понажимала на разные кнопки еще – без толку. Застряла! Первый раз в жизни. Ей стало смешно. Она снова начала нажимать на все подряд, сверху вниз, снизу вверх, наконец что-то негромко загудело, и стенка заговорила грубым женским голосом: «Что у вас там опять?» «У нас опять застревание», – сказала она и засмеялась. Голос за постепенно проступившей сквозь тьму железной сеточкой панели тяжко, по-лошадиному вздохнул и пообещал прислать механика. «Когда?» – «Ждите». Диспетчер отключилась.

Но вот прошло уже десять (пятнадцать?) минут, а механик все не приходил. Ей было уже не смешно. Сытный сырой запах макдоналдской картошки, слегка разбавленный идущим из подъезда запахом кошачьей мочи, заволок пространство кабины. Было темно и тихо. Нужно было срочно позвонить Сене. Она снова и снова ощупывала карманы, хотя давно поняла, что мобильник остался на сиденье машины: телефон почти разрядился, и она поставила его на подзарядку. Да так и забыла. В машине остался и Сеня, ее муж, он отказался идти к Грише наотрез, потому что был тот самый муж, который не ходит на совет нечестивых. Но Сеня никогда и не знал того Гришу, которого знала она, строгого мальчика в очках, с мягкими, отливающими светлым золотом кудрями, никогда не видел, как он сидит на первой парте в левом ряду, недовольно смотрит на доску, что-то быстро и сосредоточенно пишет. И она пошла к Грише одна, буквально на минутку, только отдать пакет. А лифт застрял.

Она снова нажала на кнопку и услышала все такое же грубое, теперь уже почти развязное: «Идет уже, счас».

Почему же лифт не поехал? Почему тут же погас и даже не подумал отправиться на шестой этаж? Но может быть, это не лифт, это Бог так говорит ей, что Он против? Что Ему совсем не хочется, чтобы она ехала к Грише. Потому что в этом нет никакого смысла.

Снаружи с железным лязгом хлопнула входная дверь. Сеня? Раздался шуршащий ритмичный шум. Шарк-шарк, стук. Шарк-шарк, стук. Она припала к тоненькой прорезиненной щели между сжатыми дверями – к лифту подходила старушка с палкой, в белом платке, плаще, с небольшой сумкой. Из сумки торчал уголок черной буханки. Бабушка явно возвращалась из магазина. Подошла к лифту, нажала на кнопку.

– Он сломан! Лифт сломался, а я в нем сижу! – закричала я. И снова засмеялась.

– Вы в какую квартиру? Может, позвать их на помощь? – довольно дружелюбно откликнулась бабушка.

– Бесполезно. Они вряд ли придут. Сейчас механик меня спасет, я уже вызвала.

– А в квартиру-то вы в каку-у-ую? – снова спросила бабушка. – Номер какой?

Похоже, она умирала от любопытства.

– В сорок девятую.

– А-а. К Григорию, – протянула бабуля. – Этого Григорья удавить мало.

– Почему? – я все так же кричала. Мне казалось, из лифта меня не слышно. И еще мне просто хотелось поговорить с ней; за что она хочет удавить Григорья, я и так примерно знала.

– Бомжи ходят, – потекли объяснения. – На лестнице кучи. И лужи. Уж и в милицию его два раза забирали.

Бабушка замолчала, а я думала, что же, что мне сказать в Гришино оправдание… Но так ничего и не придумала.

– Ладно, пойду позвоню в диспетчерскую, чтоб поскорей пришли.

Кажется, она простила мне Григорья и снова устучала на улицу. Наверх, видимо, решила пока не подниматься. Только вот откуда же она будет звонить?

Механик все не шел, и от скуки, но больше чтобы отвлечься и не думать о Сене, который ждет меня в десяти метрах на улице и уверен, что вот-вот я вернусь, вот-вот, а меня все нет, я вспоминала, как совсем недавно, недели три назад, Гриша заезжал к нам в гости, взять денег и попрощаться навсегда. Сени тогда, слава богу, не было дома.

Гриша уходил в подполье. На шее у него висели разноцветные связанные из ниток бусы: «четки» – объяснил Гриша. А за руку Гриша держал девочку, совсем юную. «Женя. Учится в одиннадцатом классе». И пояснил: «Еще несовершеннолетняя». В подполье они собирались вместе.

Из комнаты выбежала Ляля, увидела Гришу, замерла. В тот день он был одет в шелковую бордовую женскую кофту с вышитыми золотом узорами. И маленькую тюбетейку на макушке. Такого Ляля еще не видела и тихонько приоткрыла рот. Гриша протянул ей «четки». Ляля просияла, сказала «спасибо» и тут же убежала обратно, показывать бусики Мите. Митя не выходил – он боялся.

– Ты знаешь историю нашей любви? – спросил Гриша.

Я не знала. И за чаем Гриша все рассказал.

Женя пришла к нему в гости как раз в день его рождения. Поэтому она была для него даром судьбы. Она осталась у него на несколько дней. Но родители Жени не захотели, чтобы их девочка жила с Гришей в его квартире, и папа девочки с двумя своими друзьями ворвались к нему и дали ему по морде, не сильно, а только чтобы попугать и чтобы он никогда больше не трогал их девочку. И забрали Женю с собой. Но на следующий день девочка сбежала от родителей, потому что понимания у нее с ними не было никакого, то ли дело с Гришей, так что Женя снова вернулась к нему…

Женя слушала историю своей любви беззвучно, отпивала горячий чай крошечными глотками, а Гриша отодвинул чашку, потянулся к Жене и начал целовать ей руки: «Мы как Ромео и Джульетта, сейчас ведь такого просто уже не бывает».

– Какого? – спросила я.

– Чистой любви, – Гриша опустил голову.

Я подумала: «От стыда».

– Ладно, пойду покакаю, – он встал из-за стола и строго посмотрел на нас. – А вы пока поговорите.

Гриша остановился, немного задумался, взглянул на Женю.

– Маша вообще-то хорошая, ты не смотри, что она такая грубая. На самом деле она настоящая христианка.

И он ушел в туалет.

Женя оказалась медленная и знала мало слов. Какие у нее были волосы, какие глаза? Непонятно. За что же она так понравилась Грише?

– Понимаешь, – говорила я в стенку над ее головой, потому что в глаза Женя все равно не смотрела, – он бросит тебя завтра, нет, послезавтра. В самом крайнем случае через шесть дней. Максимум через неделю! Ты думаешь, у тебя началась новая интересная волшебная жизнь, приключения, мальчик, любовь, похищение. Но ведь Гриша не мальчик, понимаешь? Он старше тебя в два, ровно в два раза. Ты девочка, но он не мальчик! Через год, да какой там год, гораздо раньше, ты поймешь, как все это ужасно. Он наркоман, ему на тебя наплевать, и ты, ты тоже станешь наркоманка… Куришь уже травку?

Боже, какой тупой вопрос.

– Так… – мотает головой девочка. – Иногда.

– И будешь наркоманка, – почему-то меня душили слезы.

Женя ничего не замечала. Она сидела спокойно и совершенно неподвижно, замороженно, спрятав руки под стол, опустив голову. Скоро они с Гришей уйдут в подполье, а тут какая-то чужая тетка, старая, вон за стеной орут ее малые дети, говорит что-то неприятное, лишнее – зачем?

Но может, перед приходом сюда они уже покурили и ее молчаливость – естественное торможение после этого дела? Реакции ведь бывают разные. А возможно, Женя реагировала так всегда, на любую человеческую речь.

Ясно было одно – не зацепить. Ничем не выцарапать ее из этой комы, не растормошить никак. Скажи ей сейчас – твою маму убили. Только что ее зарезали бандиты. Посмотрит так же волооко, мотнет головой и все равно поедет с Гришей в подполье. Да какое подполье – обычная квартира, слоящийся серым сумраком сквот, с отключенным электричеством, старыми шубами и пальто вместо одеял, с кухней, в которой только одна неразбитая чашка, зато мешков с мусором целая батарея, но вынести их ни у кого уже нету сил, царство безволия и украденного счастья, здесь зависают на недели, месяцы, потому что «времени больше не будет». Но Грише, Грише первому же там не понравится, потому что Гриша любит комфорт, ну а я люблю Гришу, точнее, того, кто когда-то рассказывал мне про Христа. Кто тихо шагал впереди в поющей легкими ангельскими голосами темноте крестного хода, оборачивался, заботливо зажигал погасшую на апрельском ветру свечку, и круглая золотистая вспышка вдруг озаряла снизу юное, тонкое, полное неземной и пьяной воздушной радости, такое родное лицо. Где он теперь? Где тот светлый юноша не в шутовской, не в женской – в обычной, белой пасхальной рубашке? В какое подполье его упекли? Разве бывает преображение наоборот, Господи? Когда, в какой миг это светлое, отражающее небо зеркало, душа человеческая, идет трещинами, корежится, теряет цельность, раскалывается на сотни неровных острых кусков? Женя, ты меня слышишь? Налить тебе еще чаю?

Гриша вернулся из туалета – спасибо за угощение, мы, наверно, пойдем. В подполье нам очень понадобятся деньги, дай сколько сможешь, Маша. Гриша произносит все это раздумчиво, неторопливо, и не успевает она подумать, что вот она и цель непонятного визита, как он повторяет: «Сколько сможешь». Смогла триста рублей, а еще банку дачного яблочного варенья и – против воли! – самую любимую открытку – Гентский алтарь. Много раз я думала, что если рай все-таки существует, он именно такой, каким нарисовал его Ван Эйк. Сколько раз эта картинка утешала меня, отвлекала от ненужных мыслей. В самодельной рамочке из картонки она стояла в большой комнате, прислонясь к черному собранию сочинений Достоевского. Была видна из коридора, Гриша заметил ее, когда шел одеваться, заметил и сразу начал просить. «Дай, пожалуйста». Гриша, это моя любимая! Не могу. Тогда он встал на колени, плюхнулся прямо на коридорный грязноватый половичок: «Дай, дай мне, пожалуйста! Умоляю тебя».

Девочка Женя сказала: «Ну что ты выпрашиваешь?» Застыдилась. Она же не знала, что такое «Гентский алтарь» и что существует на земле маленький город с домами в треуголках, а люди гоняют там по улицам на великах и могут смотреть на свой алтарь хоть каждый день. Правда, через толстое стекло. Но видно все же неплохо.

В коридор вышла Ляля, отдала Грише «бусики». Он снова повесил их на шею, банку и алтарь уложил в рюкзак и взял Женю за ручку.

Я провожала их до лифта, и ни один человек на земле не знал, а теперь вот – хобана! – узнают все – больше всего на свете мне хотелось попросить их негромко:

– Ребята. Возьмите меня с собой.

Я знаю, там плохо, там наркоманы, ну. Но я и не буду курить и колоться тоже, я просто сяду в углу и буду сидеть, тихо-тихо, вжавшись в стенку спиной, укрыв ноги чем-то теплым и ветхим, и никуда не пойду, и ни с кем не буду разговаривать, только иногда скошу глаза на картинку с белой овечкой, освещенную мягким закатным солнцем, отчего-то мне всегда казалось, что свет невечерний на ней – именно что вечерний. Только изредка полюбуюсь на нарядных, бородатых всадников, оседлавших белых коней, на острые башенки и красивых людей на зеленой-зеленой мягкой траве. Может быть, иногда схожу на кухню попить водички, и опять молчок. Я немножко там отлежусь, отсижусь, я совсем недолго, недолго поживу так, будто я одна и никого у меня нет, ни дочки Ляли, ни сына Мити, ни мужа Семена, никого. Будто я в этом мире совершенно одна. А потом я вернусь, честное слово.

– Не пришел еще? – заговорила панель знакомым лошадиным голосом.

– Не-е-ет! Где же он? Меня ждет на улице муж!

Но панель уже смолкла.

Сеня, да ведь я бы тоже не пошла ни к какому Грише, но просто мы же проезжали сейчас мимо Гришиного дома, когда еще здесь окажемся, и это подполье, мне хотелось убедиться, что всё в порядке, что он уже дома и никакого подполья больше нет. Сегодня ночью наступит Пасха, можно хоть одно-единственное хорошее дело совершить за этот Великий пост? Просто накормить человека обедом. Сеня вздохнул и согласился. Мы тут же позвонили Грише, он был дома, кажется, обрадовался, шутил и хохотал в телефон, да, да, пасхальную картошечку! А заказал всего-то ничего. Но Сеня сказал: «Как же так, еще рано роял-чизбургер, купи ему филе-о-фиш». Имея в виду, что в чизбургере мясо.

И все было бы правильно, конечно, филе-о-фиш, если бы дело происходило на земле, но Гриша давным-давно переехал на другую планету. Какой там «рано», какое мясо и законы гравитации, где он жил теперь, он и его друзья, его девочки? Существует ли на этой планете Пасха, тем более пост?..

Снова ударила подъездная дверь. Я припала к щели. К лифту приближался человек в синем комбинезоне и с чемоданчиком в руке – механик.

– Щас я вас освобожу.

Что-то звонко щелкнуло, и двери лифта с мягким гулом раскрылись.

Спасибо, спасибо, я уже бежала по лестнице наверх, скорее, к Грише, а потом к Сене, но сначала все-таки к Грише! Но из квартиры дохнуло ужасом, взяв пакет, Гриша перестал подскакивать, начал жевать картошку, его друг тоже потянулся к еде, и оба совершенно одновременно полузастыли, отвлеклись, впали в медленное жевание. Чмок в небритую щечку, с наступающим тебя, и ни слова о девочке Жене, о подполье, я и так все знаю – быстрее назад.

Лифт работает, но я сбегаю по лестнице пешком. Машина перед подъездом стоит пустая. Сени в ней нет. Поднимаю голову и вижу, как через проспект Мира бежит человек, лавируя между машинами ловко-ловко и быстро-быстро. Это Сеня. Обиделся и не захотел больше меня ждать, рванул к метро.

– СЕНЯ! Я! ЗАСТРЯЛА! В ЛИФТЕ!

Но шум машин заглушает даже самый громкий ор. Сеня не слышит, Сенина спина растворяется в толпе, теряется за стеклянными дверями.

Ключ от машины у меня в кармане, машина осталась открытой. Мы едем домой по отдельности. Я на машине, Сеня на метро.

Всю дорогу я думаю про моего мужа.

Почему он меня не дождался? Всего минуты ему не хватило, ровно за минуту до моего выхода из подъезда он бросился бежать, хоть бы немного еще потерпел! А может, тогда и бросился, когда увидел, что я наконец-то выхожу? И все-таки дождался, убедился, что я в порядке? Но почему тогда не спросил меня, что случилось? Почему не пришел на помощь? Ведь он знал, куда я шла. А может, меня связали наркоманы и не хотели отпускать? Да, невозможно было додуматься, что я сижу в лифте, но он и не пытался, он сразу решил, что это я веду беседы с Гришей, наверное, объясняю Грише, почему курить марихуану нехорошо, а о нем, о своем Сене, совершенно забыла. И Сеня бросился прочь, машинам наперерез.

Сеня, я ничего ему не объясняла, я пробыла там ровно столько, за сколько можно успеть отдать пакет и выслушать «картошка-то-уже-остыла», а еще произнести «пока» и чмокнуть человека в щеку. Сеня, скажи, о чем нам с Гришей говорить, если там уже не земля, что-то другое, а значит, и курить можно что угодно, и уводить школьниц в подполье, и вставать на подоконник, говоря жене, у которой как раз начались схватки:

– Если вызовешь скорую помощь, я прыгну.

В тот момент Грише казалось, что нельзя открываться миру, надо жить потаенно и ребенка никому показывать нельзя. Нет уж, пусть рожает дома и болеет заражением крови, которым она и заболела потом, да? Только чудом ее спасли. Потому что кто-то все же решил тайно от Гриши вызвать скорую, и врач сказал, что еще два часа – и было бы поздно.

Сеня, тут невозможно сказать «да» или «нет», осудить, назвать это «хорошо», «плохо», потому что это другая планета, а мы-то здесь. Мы не понимаем, как так, чуть не уморил жену, а потом бросил ее с двумя детьми, один из них трехмесячный младенец. Но он просто на другую переехал планету, а у нас плохо с географией, астрономией, вот и всё.

Гриша, возьми меня с собой, по старой дружбе. Я знаю, ты мне не откажешь, мы же все-таки знакомы уже семнадцать лет, посади меня в свой воздушный корабль, пристегни потуже ремнями. Ну, подумаешь, перегрузки, зато потом! Невесомость. Это так странно и смешно, только есть неудобно, улетают помидорчики, маленькие ярко-красные шарики, а ты их хвать, и быстренько в рот. Проблемы и с умыванием, вода течет не туда, неправильно вода течет в космосе, но это тоже все решено уже, учеными эти проблемы, справимся, Григорий, лишь бы побыть без всех.

Но вместо космоса я еду на дачу, прямо в Пасху, сразу после утренней службы, чтобы до самого вечера и еще весь понедельник готовить к сезону дом. Мы готовим его вместе с мамой – и из каждой щелочки, завалившейся за диван пыльной соски и электрической мелодии пластмассовой луны с огоньками выпрыгивает прошлое и позапрошлое лето – невозможное, с бессонными ночами, Лялей, а потом Митей в коляске, вечным томлением духа и желанием быть где угодно, только не здесь, – самое светлое время на свете. Когда ребенок весь, насквозь еще твой и жадно пьет твое молоко.

Он какой-то маленький непонятный зверь. Он моргает глазами, шевелит красными пальчиками и все время издает звуки – по-котячьи чихает, сопит, похрапывает, срыгивает, пукает, несносно и неутешаемо вопит, но каждый издаваемый им звук – труба ангела. Смолкли те трубы и больше не звучат. Смолкло вообще все, стихло намертво. И я говорю маме за ужином, который у нее, как всегда, такой вкусный, говорю между ложками рассыпчатой гречневой каши:

– Мам, а давай я завтра рано утром съезжу на полденька в одно место, а потом вернусь.

И мама кивает, потому что любит меня больше всех на земле, даже боится спросить, в какое место, но я говорю сама.

– В Зосимовский монастырь. Тут рядом.

В этом не так давно открывшемся монастыре поселился нынче старец, что за старец и откуда – неизвестно, но прозорливый. Несколько разных человек говорили мне про него в последнее время и сильно его хвалили. Рассказывали, что отец Василий – настоящий подвижник, принимает народ всегда, в будни и праздники, перерыв делает только на ночь и время служб. Говорили, что он «помогает». И пока я ползаю на коленках и мою в детской и на террасе полы, мне кажется, что, если перед этим батюшкой-богатырем поставить свои связанные в белый узелок проблемы, он положит их на ладонь и сщелкнет одним щелчком в бездонное небо, в бесконечную синюю вечность.

Пустое шоссе, сорок километров проскакиваю за полчаса. Тяжесть лежит на сердце привычной тяжестью, никакой Пасхи я не ощущаю, ставлю машину у каменной белой стены. В монастыре вкусно пахнет куличами и деревянной стружкой, монастырь восстанавливается вовсю, прямо у входа небольшой строительный дворик – брусья, куча цемента, накрытого целлофаном, щебенка и кирпичи. В центре большая зеленая клумба, на ней тюльпаны и нарциссы в бутонах – вот-вот расцветут. Седой человек в пыльной черной рясе в ответ на мой вопрос машет рукой направо, там, в здании, напоминающем сельскую школу, старец принимает. Даже сегодня, несмотря на праздник и вчерашнюю длинную пасхальную службу!

Поднимаюсь на второй этаж, занимаю в просторном, действительно школьном коридоре очередь. Слава богу, на Пасху все празднуют, в очереди всего несколько человек. Две женщины с простыми, немного настороженными лицами, явно из местных и, кажется, подруги, полная, то и дело покряхтывающая бабуля, которая сидит на единственной здесь табуретке, худенькая, высокая девушка в юбке до пят, со светлой косой из-под красного платка и ясным взором, похоже, приехала издалека, юноша с нездоровым блеском в глазах и редкой темной бородкой, чем-то он очень похож на Гришиного жильца. Слушаю разговоры – кого-то отец Василий исцелил, вылечил от страшной болезни, неродице вымолил младенца, а еще кому-то предсказал, как все в ее жизни будет, и про сына ее все-все правильно сказал, вот кто мог подумать, а его и правда искалечили в армии, били там, видать, по голове, зато как вернулся, такой стал «верушшый», такой молитвенный… Это рассказывает толстая бабуся, часто вздыхая и словно бы всхлипывая. Я перестаю слушать и отключаюсь.

На человека в среднем уходит не так уж много – десять – пятнадцать минут, очередь медленно, но движется. Через час белую дверь открываю и я.

Просторная комната, явный школьный класс: высокие окна, много света, вдоль стен расставлены тяжелые школьные стулья на железных загнутых ногах, парт нет. Все стены завешаны иконами. У одной в углу горит лампадка. У окна стол, обитый светлым ДСП, на столе – крашеные яички, шоколадные конфеты «Коркунов», упаковка киндер-сюрпризов, три белых конверта, наверное с деньгами, обувная коробка, в которой из-под сдвинутой крышки видны новые мужские тапочки. Пасхальные дары посетителей. У стола стоит высокое офисное кресло. В кресле сидит старец. Большой, полный, в светло-розовой рясе, он сидит за столом, точно пожилой школьный учитель, подперев голову кулаком. Поднимает глаза и смотрит

бес-

ко-

неч-

но

уставшим взглядом. Но особенно меня удивляет цвет его волос – медный, с красноватым отливом. Волосы завязаны в хвост. На вид старцу не больше шестидесяти.

– Как вас зовут?

Ну вот, даже имени не угадал. Прозорливец.

– Маша.

– Я вас слушаю.

Но я ничего не говорю. Не могу. Вдруг не верю. Ну, батюшка, ну и что? У нас таких своих в Москве пруд пруди, так же смотрят и такие же усталые. Как, чем он может мне помочь, тем более и проблемы-то все мои – одни выдумки, никто не заболел, не умер, никто не сошел с ума. Семья, дети. Объяснять ему, что я больше не в состоянии жить, жить своей прежней жизнью? Но где он найдет мне другую? Говорить, что страшно, запредельно устала и больше не могу? А он не устал? Зачем было ехать сюда, стоять в очереди, бросать уборку на маму? И я произношу еле-еле, из одного чувства долга, из вежливости, потому что нельзя же стоять и молчать!

Мне все время ужасно грустно. И во мне почти не осталось веры…

Объяснять дальше нет сил.

Старец улыбается. И закрывает глаза. Долго, долго молчит. Кажется, он просто дремлет. Я подхожу чуть ближе, встаю напротив, возле самого стола, слышу ровное, немного сиплое дыхание – и правда заснул. Проходит еще несколько мгновений, за окном сбивчиво, весело начинает бить колокол, сегодня всем разрешают подняться на колокольню. И батюшка открывает глаза – они зеленоватые в темную крапинку. Смотрит рассеянно – кажется, он и не заметил, что задремал. Помнит ли он, что и кто я? Но кажется, да.

– Давайте-ка помолимся вместе, Машенька.

Мы встаем перед иконой с лампадкой, он поет из пасхального канона про Пасху, таинственную, всечестную, и в конце пения делается совсем красным, достает платок, шумно (отличная акустика – школа!) сморкается – всплакнул.

– Ну что ж, Машенька, Христос воскрес.

– Воистину воскрес.

Мое время истекло, отец Василий благословляет меня и отпускает.

Ничто не свершилось, даже крошечного сдвига не произошло, просто повстречалась с, кажется, верующим человеком, у которого есть силы слушать тысячи людей, целыми днями, даже в самый главный христианский праздник, чего там, героический, конечно, батюшка, ну и привет.

Я жму на газ. Мне стыдно, что я бросила маму ради глупой надежды решить внутренние проблемы за одну секунду(!) с помощью старца…

Старцы все перемёрли!!!

Старцев на свете нет!

Они!

Давно!

Сдохли!

Христиане скушали!

Их!

На обед!

Я кричу мой злобный хип-хоп в открытое окно машины, и ветер разносит его по бескрайним просторам святой Руси. На мчащемся на меня небе ни облачка, голый синий апрельский простор – солнце осталось позади и светит в спину.

Уже подъезжая к даче, я немного прихожу в себя и думаю – по этому медному батюшке, по тому, как глубоко и проникновенно он пел, по тому, как плакал и совсем просто сказал «Христос воскрес», видно: его жизнь – Бог. Ради Него он и терпит этих бесчисленных разновозрастных женщин, в центре его планеты Христос. И у людей в очереди, кажется, тоже. Они любят Его, хотят Его… Смирение, терпение, помыслы, очищение, преодоление, Бог дал, Бог взял, помолилась – и все за его молитвы прошло; тогда я решила: буду читать каждое утро канон Божией Матери, а через три недели точно рукой сняло; и мы договорились с друзьями за неделю прочитать вместе Псалтырь, каждому получилось две кафисмы, а вскоре услышали, что папе легче, через месяц его выписали совсем. А он меня вдруг как спросит: «Ну, и где твои дети?» А у меня никого и не было тогда, только через год родились, и правда, сразу «дети», родилась-то двойня. Мне одна женщина рассказала – надо с могилы взять немного землички, положить в пакетик и эту землю каждый день прикладывать к больному месту…

Не верю. А если и поверю, все равно не поможет, слишком легкий путь. Нет уж, живи, мучайся, кукуша, – так называл подружку ее муж, а я называю себя, потому что кто еще меня так назовет, – чтобы каждый день, каждую секунду было невыносимо, чтоб трудно было дышать, ноги отказывались идти, руки делать, голова думать, сердце любить – все равно, каждый Божий, напомним, день. Хочешь не хочешь, пробивай башкой эту безнадежность, прогрызай в глухой стене беспричинной муки дыру. И сплевывай отгрызенное сквозь зубы. Называется – честно нести свой крест.

Мама кормит меня поздним обедом, дом готов, но нужно еще разобраться на кухне, перемыть всю зимовавшую здесь посуду, вытереть шкафы и вымыть пол, в огороде тоже полно дел, и мама решает остаться еще на день, а меня уговаривает ехать домой, к детям. Частично разбираюсь с кухней, вечером возвращаюсь в Москву. Дети бегут по коридору, кричат «Мама!», они соскучились, тыкаются мордочками в ноги, по очереди беру их на руки, целую макушечки. Вкусное, пахучее тепло хлева. Вдыхаю, забываюсь на миг, раздается телефонный звонок. Сеня берет трубку, передает мне – «Гришан».

– Маша?

– Привет.

– Христос воскресе.

Ладно, можно еще пожить.

Чувство метлы

Притча

Это было в те незапамятные времена, когда доллар не стоил и тридцати рублей, а бесконечность открывалась в отсутствие горячей воды. Моя первая дочка казалась мне невероятно взрослой, шутка ли, четыре года, сын – тот был совсем мелкий, хотя тоже уже не очень, два года – он прекрасно говорил и сочинял сказки получше Андерсена…

Но концы всё хуже сводились с концами. Папа детей и мой муж слишком любил свое дело, чтобы заняться другим. Он продолжал работать в своем институте и не искал лучшей доли. Я умела совсем немногое – преподавать литературу, раз в неделю я учила писать сочинения старшеклассников на курсах, парочка учеников приходили и к нам домой, один – к мужу, другой – ко мне. Всего этого вместе хватало просто на еду.

И тут мне позвонила давняя подруга – да, да, это было в то время, когда новости сообщали друг другу по стационарному телефону, к мобильным только начинали привыкать. «Знаешь, – сказала она, – в Проект снова нужны люди». Сердце мое упало. Могла ли я о таком мечтать?

Проект придумал один веселый человек, кудрявый и избалованный, как девчонка. Он любил баловать себя. Поэтому и свой вполне серьезный Проект окружил сопутствующими развлечениями. Сотрудники Проекта работали в многоэтажном здании, но на верхнем этаже его дышала вкусными ароматами просторная столовая, по набору блюд напоминавшая ресторан, в подвале поблескивал хромированными ручками отлично оборудованный тренажерный зал. Кудрявый бог сам ходил туда тренироваться. После этого и обедать. И прогуляться по любимому саду. Здание окружал сад. Яблони, груши, вишни, кусты смородины и крыжовника, клумбы с цветами. Вот сюда-то и требовались на этот раз люди – хранить садовое великолепие в порядке. Правда, нужно было еще пройти собеседование.

Дома на подоконнике у меня росли фиалка, герань и алоэ – специально на случай детских болезней, его сок помогал при кашле. Я знала, как поливать цветы, и умела обрезать сухие веточки.

Собеседование я проходила у Королевы сада. Прямо на улице, в беседке, за деревянным столом. Было еще тепло, только начался сентябрь. Вокруг ветвился, кустился и вился сад – аккуратно подстриженный, идеально разноцветный, будто нарочно для фотографий в глянцевых журналах, изданием которых баловень тоже увлекался.

Под стать саду была и Королева – необыкновенно хороша собой. Черноглазая, тонкая, стрижка под мальчика, миндалевидные темно-зеленые глаза, розовые маленькие уши. Браслет из черных кленовых листьев, медное яблочко на цепочке, кулон.

Говорила Королева немного жеманно и слегка лениво, словно бы не слушая, что ей говорят, о чем просят.

Передо мной проходил собеседование какой-то незадачливый лохматый чел, который понятия не имел, как держат ножницы и как метлу – а это, объяснила ему Королева, главные инструменты в саду. Она даже поднялась и показала, как правильно их держать, под каким углом к земле и к веткам; я сидела на лавке, достаточно далеко, но искоса все-таки смотрела во все глаза. Чел был выставлен с приговором: ему лучше попробовать себя в чем-нибудь другом, а я, ликуя, что невольно подслушала урок, просто повторила все только что проделанные Королевой движения. Мной она как будто осталась довольна. Во всяком случае, глядя, как я управляюсь с метлой, а потом имитирую стрижку куста, она дважды благосклонно закрыла глаза. Жестом остановила меня: довольно. Поблагодарила. Произнесла что-то вроде: изрядно. Тем более на первый раз. И спросила нежным, ласковым голосом, словно бы вдогонку и невзначай:

– Майя, а вы имеете представление о садоводстве?

– Конечно! – быстро закивала я. – У меня дома что-то вроде оранжереи. Фиалка, герань, алоэ.

– Это дурно, – Королева внезапно нахмурилась. – Значит, у вас свои представления о прекрасном. А нам лучше бы с чистого листа.

– Нет-нет, – немедленно отреклась я. – У меня никаких представлений, вовсе, ни одного!

Ноздри ее несколько брезгливо раздулись, но она быстро овладела собой и заключила сухо:

– Хорошо, хорошо, Майя, давайте попробуем.

На следующий день мне выдали персональные ножницы, перчатки, метлу из тонких березовых веток. Пропуск для входа в здание и столовую. Бесплатную медицинскую страховку. И первую в моей жизни банковскую карточку, на которую два раза в месяц должна была пикировать зарплата. В долларах. Четыреста зеленых в месяц. Голова у меня кружилась. Это было невероятно много! Особенно по сравнению с нулем. И это только в первый месяц, тихо пообещала Королева. Потом зарплату могут и повысить. Ну, если всем понравится моя работа.

Я старалась. Полола сорняки, обрезала сухие ветки, подметала дорожки. Обедала в корпоративной столовой за смешные деньги. По страховке вылечила в клинике зуб.

На первую зарплату купила хлеб с хрустящей корочкой в магазине, мимо которого прежде пробегала, крепко зажмурившись. И там же, в том же магазине – синюю заводную машинку с мигающими фарами сыну и мышку в кружевном платьице дочке. Дети были счастливы. Мышка каталась на личном автомобиле, свежеиспеченный хлеб всем показался пищей богов.

Все как будто шло превосходно. Я влилась в дружный коллектив помощников садовника. Садовник был лыс, застенчив, бывший биолог, он тайно писал стихи и держался от нас чуть в стороне. Мы, его помощники, были примерно на одном уровне садоводческого искусства. Одна – кандидат искусствоведения, другой – физик в недавнем прошлом. Третий – мой бывший однокурсник, синеглазый философ.

Я начала работать в сентябре и на вторую зарплату купила детям красивые теплые курточки. На просторной ярмарке детских товаров в Коломенском – можно ли ее забыть.

Нас регулярно навещала Королева. Каждый раз в новом головном уборе: то в шляпке-лодочке, то в стильной радужной шапочке и прозрачном голубом шарфе, то в каком-то невероятном зеленом тюрбане, который чрезвычайно шел к ее глазам. Королева внимательно смотрела, как мы справлялись, потом садилась в беседку и зазывала нас по одному, обсудить работу. Неторопливо и как будто нехотя роняла слова.

Мне казалось, я отлично справляюсь. Но я заблуждалась и проявляла недопустимое легкомыслие. Все потому, что никак не могла уловить самое главное.

Королева называла это «чувством метлы».

– Понимаете, Майя, – говорила она, рассеянно глядя на цветущий рядом куст роз. – У вас пока нет этого чувства. Чуть больше наклона, чуть сильнее нажим. Тогда дорожки будут действительно чистыми. А у вас… – Она глядела на только что выметенную мной дорожку. – Видите?

Я не видела. Вроде как чисто, нет? Но это я думала про себя, не смея возражать.

– Во-он там темная соринка. Нет-нет, глядите правее. И во-он между двумя плитками завалился лист. Кажется, с этой вишни. Вы его вообще не заметили.

– Я сожалею, – отвечала я на внезапно ухудшающемся русском. – Действительно.

Скашивала глаза на соседнюю дорожку – ее мела кандидат искусствоведения Нина. На ее уже пройденной дорожке лежали целых два тонких, лимонного цвета листка. Я, разумеется, молчала, я не доносчик брату своему.

Однако Королева сама бросала взгляд на дорожку Нины. И изрекала:

– Да. Там два листка. Но они там уместны. Понимаете? Они вписываются в общую картину нашего прихотливо устроенного сада, наш кудрявый выдумщик – такой фантазер. Эти листы расставляют необходимые акценты. Необходимые в данном случае, – чеканила она. – Это чувство метлы в итоге дает чувство… формата, да. Нина понимает формат. Вы пока нет, Майя.

Вскоре всем действительно повысили зарплату. Кроме меня.

Лысый садовник со мной едва здоровался, а на робкие попытки выяснить, что мне поправить и что я делаю не так, угрюмо отмалчивался.

Королева заходила, шутила с синеглазым одноклассником и садовником (в ее присутствии его обычная мрачность неизменно рассеивалась), подбадривала Нину и все реже разговаривала со мной. Лишь однажды, оглядев только что остриженный мной куст, остановилась. Помолчала. Мне и самой сразу же показалось, что куст выглядел не очень. Недостаточно гармонично.

– Кроме чувства формата, Майя, должно быть еще и другое… – произнесла Королева медленно. И не окончила предложение. Поправила челку под темно-голубым колпачком. Я увидела: руки у нее – рабочие. С вздувшимися жилами, красные, очевидно, когда-то эти руки много стирали, терли замоченные вещи. Наверняка у Королевы были дети, и Королевой она сделалась совсем не сразу… Я не успела додумать эту мысль. Королева сообщала мне в витиеватой форме, что, по-видимому, мне все же стоит подумать об ином применении…

Нет, я ни в коем случае не должна была дать ей договорить, через полмгновения она сообщит мне об увольнении!

– Невозможно не научиться мести дорожки, – перебила я ее неучтиво. – И я очень хочу в этом разобраться. Высокое искусство подметания… Прошу вас, станьте моим личным тренером! Ненадолго, на две-три недели. Вы можете помочь мне понять, как это делается?

Ах, я ушла бы в тот же час, но некуда мне было идти. Я нахально тянула время, да-да.

Королева посмотрела недоуменно. Но да, она, в общем, готова. Давайте попробуем, Майя, хорошо. И она сдержала слово. Каждый день уделяла мне десять минут королевского времени, задерживалась, смотрела, как я держу метлу. Мы учились целую неделю.

Только вот чертов наклон и сила нажима мне все равно не давались. И в щель между плитками то и дело заваливалась веточка или вползала ярко-зеленая гусеница в коричневой крапи, а мне почему-то жаль было ее давить. Да и веточка с двумя последними листками на садовой дорожке смотрелась красиво.

Всем снова повысили зарплату, а мне по-прежнему нет. Но и не выгоняли. Королева милосердно ждала, когда я сама все наконец пойму. Прошло несколько месяцев, зима кончалась. Королева не появлялась вовсе. А лысый садовник сказал мне, что тянуть больше невозможно.

И я написала заявление об уходе. Королева должна была его подписать. Она выдохнула с явным облегчением. Поставила свою размашистую подпись на весу, не присаживаясь в беседку. Проговорила напоследок: «Вы просто слишком хороши для нашего сада».

Сомнительный комплимент. Мне было горько. И горек был воздух над Москвой – под городом горели торфяники.

Ощущение конца света не покидало меня. Я обзвонила всех знакомых – нет, работы ни у кого толком не было. Никакой. Тем более такой, где платили доллары и давали страховку. Изредка я все-таки что-то находила. Прошла три собеседования. Но отсутствующее чувство метлы меня по-прежнему подводило.

Когда и в третьем месте мне сказали, что я не слишком ясно понимаю формат, я догадалась, что это всего лишь эвфемизм. Ты никуда не годишься, вот что он значил.

То на гусеницу заглядишься, то листок с вишни пожалеешь. Прочь.

Дышать было совсем уж нечем. Мы бежали с детьми на родительскую дачу, на подножный корм, взращенный трудолюбивыми бабушкой и дедушкой. Дети не замечали долетавшего и сюда запаха дыма. Они радовались. Мама с ними. Ну наконец-то. Мы много играли. Ползали по траве, прятались в шалаше из еловых ветвей, построенном нашим папой. Однажды в шалаш притопал ежик.

Игрушечные походы в лес с рюкзачком и припасами, перекусы над ручьем. Дочка научилась выговаривать «р» и отлично искала грибы. Сын выучил все буквы. Я сочиняла свою первую, совершенно неформатную книжку. Ни то ни сё. Ни роман, ни рассказы, ни повесть, так, обрывки. Опавшие листья, ха. Бабочки.

По выходным к нам приезжал наш папа. Сказал, что закинул анкету в хедхантерское агентство и его уже позвали заняться логистикой. Он даже готов был идти. И тут к нему постучалось сразу двое будущих учеников, из «дорогих», трехчасовых, невероятно рано – в августе. Это прежние ученики его порекомендовали.

К концу лета дым окончательно рассеялся. Мы готовы были прожить здесь до октября, но 30 августа зазвонил мой мобильный. Меня приглашали работать в новый, не так давно открывшийся университет. Там тоже нужны были люди. Не садовники, просто преподаватели литературы. Я работаю там до сих пор.

Номер тела

1

В тот хмурый день, лишь на несколько часов озарившийся грязноватым декабрьским светом, Ася наконец вырвалась к Верочке: давно пора было поздравить тетушку с юбилеем.

Перед отъездом в очередную глушь Ася все-таки успела заказать и отправить ей подарок.

Запах свежеиспеченной сдобы настиг ее уже в подъезде, а едва Верочка открыла дверь, на Асю бросился шелковистый светло-бежевый щенок. Он восторженно тявкал и прыгал – высоко, словно на пружинке.

– Мячик! Ты назвала его случайно не Мячик?

– Да какой же она Мячик? Это Буся! – Верочка влюбленно глядела на свое сокровище. – Спасибо!

Буся радовалась Асе, уморительно фыркала, скользила и струилась меж ладоней, никак было ее не словить, толком даже и не погладить.

На застеленном голубой скатертью столе их уже поджидало блюдо с фирменными Верочкиными плюшками и чашки с блюдцами в кобальтовый синий квадратик, с золотыми ободками – Ася помнила этот сервиз с детства.

Верочка разливала чай, попутно журила Бусю, которая то носилась по квартире, то прыгала чуть не под потолок, то просила вкусненького, разработав для этого совершенно особенный умоляющий тявк. Верочка напоминала Бусе о купленной в «Бетховене» косточке, закинутой под кровать, рассматривала фотографии сопок и темно-синего вечернего неба в белых крупных снежинках, круглых, как на рождественских открытках. Гора плюшек стремительно уменьшалась.

Ася кивала на тарелки – с за́мками, башенками, лодками и лошадями:

– Может, тряхнешь стариной? Съездишь куда-нибудь в странствия, хотя бы и куда-нибудь поближе.

– А Бусю я на кого оставлю? – недоумевала Верочка.

– Мне? – неуверенно уточняла Ася.

Но Верочка только улыбнулась своими дивными и немного грустными глазами.

Ася вздохнула и который уже раз за последние год? два? подумала про себя: почему? Почему я ничего не успеваю? Почему все время в разъездах?

Послышался легкий скрип, из красных дверок на часах, висевших среди сувенирных тарелок, выскочил пестрый кукушонок, странно гугукнул и снова скрылся: половина шестого. Через час у Аси созвон по очередному большому проекту, подведение итогов года.

В телеграм прилетела напоминалка, и еще одна. На то, чтобы договорить с Верочкой, доехать до дома и нормальной связи оставалось всего полчаса. Ася настрочила коллегам мольбу о пощаде и предложила начать встречу на пятнадцать минут позже – все кротко согласились.

2

Внизу кто-то держал лифт – Ася побежала пешком, перепрыгивая ступеньки и радуясь, что можно немного подвигаться после плюшек. Так и есть: на третьем этаже, подперев дверь, рабочие заносили в кабину допотопный трельяж. Кто-то переезжал? Умер?

Обогнув всю эту композицию, Ася слетела на первый этаж, промчалась мимо серых почтовых ящиков и уже потянулась к кнопке домофона, чтобы выскочить на улицу, как вдруг дверь распахнулась сама.

На пороге в смутной жемчужной дымке ранних зимних сумерек, чуть подсвеченных уже зажженными фонарями, стояла Моревна.

Когда-то их познакомила Верочка. В том году Асе срочно потребовалась няня. Они с Лешей опросили всех знакомых, от отчаяния дали даже объявление в тогда еще живую «Из рук в руки». Мускулистая женщина-гренадер, говорившая басом, бывшая спортсменка, заверяла, что научит их детей отжиматься; тихая, постоянно опускавшая глаза азиатка почти не говорила по-русски; учительница младших классов, хрупкая, в облачке седины, на вопрос, как она относится к маленьким детям, расхохоталась неожиданно низким грудным смехом – каждая из претенденток ужасала их с мужем по-своему. И тут Верочка вспомнила о своей соседке, которая как раз искала подработку.

Вечером следующего дня к ним пришла Ирина Андреевна. После недолгого обсуждения с Асей, что понадобится делать, она отправилась к детям и заговорила с ними до того спокойно и весело, что четырехлетний Ваня немедленно забрался к ней на колени.

Ей было тогда около шестидесяти. Четкая, энергичная, бывший инженер на крупном оптическом заводе в Харькове – Ирина принадлежала к тому поколению советских людей, которое не привыкло опаздывать и держало данное слово. Она никогда не болела, не отпрашивалась и не смотрела на часы: всегда готова была задержаться, посидеть, а на попытки заплатить ей за переработку – махала рукой: что вы! не нужно. Похоже, она никогда особенно не торопилась домой, в свою одинокую квартиру.

Они провели вместе пятнадцать безоблачных лет. Собственно, дети и прозвали ее Моревной. Почему-то именно сказку про эту царь-девицу няня читала им чаще всего.

И вот теперь Ирина Андреевна стояла перед Асей в сумрачном зимнем подъезде – в бордовом праздничном костюме: жакет, юбка, кремовая блузка с кружевным воротничком. С волос наполовину сошла светло-желтая краска, проступила серо-белая седина. Но в остальном Моревна не изменилась: тот же рост и стать.

Костюм Асе был знаком: плотная шерстяная ткань в мелкий желтый штрих – Моревна надевала его, когда шла после работы в консерваторию или в театр, до которых была большая охотница. Казалось, и сейчас она возвращается со спектакля. Но почему без пальто, вообще без верхней одежды? На улице мороз, к вечеру обещали до минус двадцати.

Моревна широко шагнула в тепло подъезда, скользнула по Асе невидящим взглядом и двинулась дальше, к своей квартире, жила она здесь же, в двух шагах, на первом этаже. И было в ее взгляде что-то такое, отчего Ася вздрогнула: если и слушала няня музыку, то музыку сфер: в карих глазах ее сверкнул потусторонний свет, сияние неотмирных люстр.

3

– Здравствуйте, Ирина Андреевна! – произнесла Ася раздельно и громко.

Моревна остановилась.

– Ася! Добрый вечер.

Широкая светская улыбка, наклон головы. Замерзшей она, кстати, совсем не выглядела. Может, она просто выносила мусор?

– Вы не скажете, который сейчас час? – быстро произнесла она.

– Почти шесть, – ответила Ася и ужаснулась. Скоро – зум.

– А какое сегодня число? Не знаете? – снова проговорила Моревна и улыбнулась почти кокетливо.

– Почему же, знаю.

Ася поняла, что звуки вдруг перестали складываться в слова.

Как же так? Всегда такая четкая и дисциплинированная, и не знает, какое сегодня число.

– 29-е. 29 декабря, Ирина Андреевна. Послезавтра Новый год, – медленно отчеканила Ася. И сжалась: сейчас спросит, какой год на дворе, какое тысячелетие.

Но нет, как ни в чем не бывало Ирина поздравила ее с наступающим, спросила про младшенькую, с которой была знакома с самого ее рождения. Она глядела уже совсем по-человечески, и Ася выдохнула: не всегда ведь помнишь, какое число. Да она сама не помнит: принесут после лекции подписать книжку, а рука застывает над страницей, пока не подскажут.

– Ксюха нормально, учится, вроде поздравляла вас на днях.

– Я ничего не получала. Мобильный снова барахлит. Не получала.

Действительно, Моревна давно уже (полгода, год?) стала реже выходить на связь, даже со своей любимицей Ксюшей. Иногда она пыталась звонить, но Ася почти никогда не могла ответить: то лекция, то самолет. Однажды, впрочем, они все-таки пообщались. Звонок настиг ее в очередной поездке.

Где это было? В какой части их бескрайней страны? Коми? Тобольск? Сельцо под Новосибирском?

Ирина поздравляла ее с праздником Успения Богородицы. Впервые. Матерь Божия, неужели ей так одиноко?

Ася отошла подальше от криков и курящих, и они поговорили. Всё те же вопросы: как Ксеничка, как старшие. Ася отвечала – кратко, энергично, стараясь не затягивать. А вы, как вы себя чувствуете, Ирина Андреевна? Но спрашивать было бесполезно.

– Лучше всех! – звучал неизменный ответ.

Кажется, это был их последний разговор. Кажется, позапрошлым летом.

4

И сейчас, стоя под моргающим светом неоновой лампы, Ася даже не пытается спросить Моревну о самочувствии.

Но та вдруг разводит руками:

– Все у меня дома погасло, ничего не работает.

Что погасло? Что не работает?

Возможно, она выскочила из подъезда на минутку, проверить, что творится на белом свете. Вечер, утро, день? За окном ведь просто непонятная хмарь без числа и часа.

Но у нее же были, были какие-то знакомые, она ходила к ним в гости, ездила в небольшие путешествия. И сын тоже был, и внук… Оба жили в Киеве. И еще, кажется, двоюродная сестра в Харькове…

– О вас есть кому заботиться? Кто о вас заботится, Ирина Андреевна? – Ася уже почти кричит.

– Да похоже, никто. – Моревна рассеянно улыбается.

– А ваш сын?! Александр, Саша?

– Саша далеко, – она отводит взгляд в сторону. – Очень далеко.

Саша и внук… Тимофей? Где же они? Саша, кажется, работал на телевидении, вроде бы оператором. Тимофей учился в институте. Сколько ему сейчас примерно? Лет двадцать? Призывной возраст, или студентов там тоже не берут?

– А внук?.. – Ася не знает, как продолжить.

– Жив, – немедленно откликается Моревна и снова умолкает. Старая советская школа, ни лишнего слова, ни намека, даже в таком состоянии, ни-ни.

Внезапно Ирина вскидывает голову, смотрит Асе в глаза.

– Я уехала бы. Уехала бы прямо сейчас! – восклицает она неожиданно энергично, громко. Подъезд откликается удивленным эхом. – Меня здесь ничто не держит.

И повторяет снова с паузами внутри: «Меня здесь. Ничто. Не держит».

– Ну, куда же вам ехать, Ирина Андреевна? Тем более сейчас, – последние слова Ася договаривает почти про себя.

Они наконец расстаются.

Ася влетает в машину, подключается к зуму по телефону. За две минуты до начала. Успела!

5

Дома за ужином Ася рассказывает о встрече в подъезде мужу и Ксюше.

Понимаете, она похожа на тень! В этом своем бордовом костюме. У нее все погасло! А Саша – далеко.

Ксюха морщится и почему-то пытается оправдываться, повторяет, что писала ей недавно, вчера, поздравляла с Новым годом, а Лешу вдруг озаряет:

– Часы! Надо купить ей часы! Электронные, светящиеся, чтобы она видела время, дату.

Ее муж – гений. Часы!

Ася сейчас же, прямо за ужином, заказывает на Озоне отличные часики. Как придут (через четыре дня), она сразу же отвезет их Ирине, заодно настроит наконец ей телефон.

Новый год проходит тихо, под ласковый, почти киношный снежок, он же пороша, в узком семейном кругу. Тост все тот же, как и в прошлом году: за мир.

Часы не приходят даже на Рождество, Озон шлет обещание за обещанием, пока не останавливается на 12 января.

Но ей снова пора в путь. На этот раз в другую страну, долгожданное турне, три недели. Значит, посылка придет уже без нее.

Внезапно пикает мобильник. Открытка от Ирины! Обычная подвижная картинка-снежинка, которую пересылают друг другу все пенсионеры, но как же Ася ей рада! Она немедленно отвечает: с Рождеством Христовым, Ирина Андреевна!

В ответ – молчание. Серые галочки в ватсапе так и не синеют – сообщение не прочитано. Завтра в ночь Асе улетать. И она начинает искать в соцсетях сына Ирины, Сашу. У него та же, что и у мамы, звучная фамилия, Дрозд. Sasha Drozd. Вот и он. Широко поставленные глаза, пышные седые волосы почти до плеч.

Она листает его посты, здесь больше фотографий, чем слов.

Самая последняя – маленькие рождественские бисквиты с изюмом, посыпанные белой пудрой, лежат на прилавке большого магазина. Подписи нет.

Ася листает вниз. Натыкается на поздравления с шестидесятилетием – 2023 год.

2019-й: закат, мосты, сине-розовая река, кажется, это Киев, видимо, Днепр. Летом того же года: выводок белых грибов высыпан на клеенку.

2015-й: темноволосый юноша с большими ушами и удивленными глазами в праздничном костюме – сын? Саша не подписывает фотографии.

Она возвращается в 2022-й, лето. Снова какой-то город, но не Киев, вывески на чужом языке. Саша в Европе! В небольшой южной стране. Вот куда он переехал.

В сентябре сообщение, что нашел работу. И фотография: пирожные-корзиночки с розочками из крема – белые, красные, голубые, – так и хочется куснуть.

Телеоператор из Киева стал кондитером.

Ася смотрит на часы, дело к полуночи, завтра тяжелый день, ночью – вылет. Она быстро печатает послание в мессенджер:

«Здравствуйте, Александр, вы меня не знаете, но, возможно, слышали обо мне, меня зовут… Ваша мама, Ирина Андреевна, много лет работала няней троих моих детей. Незадолго до Нового года мы случайно столкнулись в подъезде ее дома, немного поговорили. Мне показалось, она нуждается в заботе».

Саша выходит на связь через пятнадцать минут.

Sasha Drozd. Здравствуйте, я говорил с мамой позавчера. Мы регулярно общаемся. С ней все в порядке. Хотя возраст, конечно, дает о себе знать. Что, на ваш взгляд, в данной ситуации можно сделать?

Asya Zakrevskaya. Саша, на мой взгляд, надо найти кого-то, кто будет ее проведывать. Два раза в неделю. Может быть, помогать по хозяйству. Я могу поискать.

Sasha Drozd. Ей не нужна помощь по хозяйству, она отлично справляется.

Asya Zakrevskaya. Кажется, уже нет. Давайте попробую найти помощницу?

Sasha Drozd. Не уверен, что мама согласится.

Asya Zakrevskaya. Поговорите с ней, обсудите.

Sasha Drozd. Может быть, лучше вы?

Asya Zakrevskaya. Я звонила ей, она не подходит. Послезавтра я уезжаю в командировку, в другую страну.

Sasha Drozd. Понимаю.

Asya Zakrevskaya. Но я могу попытаться кого-то найти. У моих знакомых есть такая женщина, приходит к двум старичкам, помогает им по хозяйству.

Sasha Drozd. Это платно?

Asya Zakrevskaya. Да.

Sasha Drozd. Между нашими странами сейчас нет связи.

И Саша умолкает. Ася чувствует его недоверие.

Наверное, в его глазах она выглядит как мошенница, которая что-то хочет у его матери отнять? Квартиру, конечно, на Ленинском проспекте, в добротном кирпичном доме.

6

Весь следующий день, последний перед отъездом, Ася собирает вещи, ездит в аптеку, магазины, пакует чемодан, но время от времени жмет на номер Ирины. Абонент не доступен.

Ночью Ася улетает из Шереметьева на свободу.

7

Через две недели Асе приходит сообщение в мессенджере. Саша Дрозд.

«Мама уже три дня не выходит на связь».

Она звонит Верочке, что еще она может?

Верочка, пожалуйста, сходи проведай, позвони ей. Через неделю приеду, займусь.

Верочка с Ириной не общается. Переселившись в Москву, Моревна закружилась в вихре столичных развлечений: концерты, оперы, спектакли, на последнем ряду, на галерке, зато это… Малый! Немировича-Данченко! МХАТ! Консерватория…

Верочка никак не могла за ней угнаться, Верочка была домоседкой, выходила в основном в магазины, гуляла с предыдущей собачкой во дворе, пекла пироги и плюшки, угощала Ирину – а в ответ нет-нет да и слышала обидные намеки на то, что не разбирается в классической музыке и мало читает. И Верочка на Моревну обиделась.

Но после панического Асиного звонка Верочка послушно идет, звонит в дверь на первом этаже, ей никто не открывает. На следующий день Верочка совершает и другой подвиг: на прогулке с Бусей заводит беседу с соседкой Валей, Моревниной подружкой. Что-то Ирину Андреевну давно не видно. Но соседка только машет рукой: видела ее три дня назад во дворе, поговорили даже немного. Она все время спит сейчас. Лежит и спит, говорит, слабость. Может, не слышит.

8

Ранним утром, после долгого перелета Ася оказывается наконец дома.

Воздух в Москве уже предвесенний, влажный, сугробы во дворе за время ее отъезда стали ниже, осели.

В тот же день, вечером, они едут с Лешей к Моревне. В окнах ее квартиры темно. Леша жмет кнопку, слышен звонок, но никто не открывает. Он звонит снова и снова.

«Спит?» – говорит Леша.

Верочку лучше уже не трогать, и они поднимаются к Вале. Им открывает худенькая согбенная старушка с выцветшими глазами, в допотопном халате, слабым хриплым голосом рассказывает то же: да, видела, видела ее на днях во дворе. Давно? Нет, совсем недавно. Дня, может, три-четыре назад.

Внезапно за спиной соседки появляется муж – крепкий выбритый старик с твердым взглядом.

– Не слушайте ее, у нее в голове – хлам. Ничего не помнит. Михаил, – он протягивает Леше, а потом Асе руку.

– Может, завтра выспится, проснется? А вы ей, кстати, кто?

9

Назавтра Ася звонит в полицию. Михаил, муж соседки, обещает подстраховать. Он бодр и словно немного возбужден.

Через два часа он звонит и говорит уже совсем другим, блеклым, убитым голосом.

Ася подключает впн и пишет Саше: «Ирины Андреевны больше нет. Она лежала в спальне, в ночной рубашке, лицом вниз, на полу».

И тут же стирает. «Саша, ваша мама отошла ко Господу». Стирает. «Ирина Андреевна ушла». Стирает. «Ирина Андреевна умерла». Сообщение отправлено.

Саша не перезванивает, Саша пишет.

Понял, позвоню вам скоро, сейчас на работе. У вас есть ватсап?

10

Ася входит в подъезд. Дверь знакомой квартиры приоткрыта. У двери – высокий, кровь с молоком, детина в черной куртке, бритый наголо, с голубыми навыкате глазами. Ася смотрит на него вопросительно.

Сотрудник морга. Так он представляется. Рядом его невысокий невзрачный товарищ, со стертым лицом, какой-то ящик у его ног, Ася не вглядывается, улавливает только черные усики на лице.

Детина смотрит на нее сочувственно, говорит сдержанно и только по делу, ни единого лишнего слова. Профессионал.

На приступочке в серой форменной шинели ютится младший лейтенант полиции. Бледный, худосочный, едва ли достигший тридцатилетнего рубежа, лейтенант пишет протокол. Вид у него измученный, как у человека, который давно не спал, не отдыхал, не ел.

Он поднимается и оказывается ей по плечо.

– А вы ему кто?

Но Асе хочется расспросить его самой.

– Что будет дальше? Понятно ли, что случилось? Отчего наступила смерть?

Лейтенант цедит слова скупо: приезжало МЧС, взломали дверь, ждем перевозку, медэкспертиза покажет. Говорит он с легким, едва уловимым акцентом, глотает гласные. Заморыш из далекой русской провинции, сын алкоголика и работницы какой-нибудь развалившейся фабрики. Может, швейной. С детства знал, что почем. В особенности лихо. Стихотворение Слуцкого, и Асе вдруг мучительно хочется его вспомнить, собрать целиком, но рыхлые куски никак не складываются, оползают.

«Деревенский мальчик, с детства знавший что почем, в особенности лихо, прогнанный с парадного хоть взашей…»

А дальше, дальше? «Свиньи съели. Бог, конечно, выдал»…

– Мне и у вас надо взять показания, – говорит лейтенант. И снова садится на свою приступку.

Она присаживается рядом.

Фамилия, имя, отчество.

– Последний раз общались в декабре, 29-го, как раз накануне Нового года. Столкнулись прямо здесь, в подъезде.

– Кем она вам приходится?

– Няней моих детей.

Лейтенант пишет.

– Троих моих детей, – уточняет Ася.

Лейтенант кивает.

– О чем был ваш последний разговор?

– Про то, какое сегодня число и сколько сейчас времени.

Лейтенант записывает.

– Родных у нее нет?

– Почему же, есть, сын. Гражданин Украины. Как, кстати, и она. Вот его телефон.

Лейтенанта ничем не удивишь, он вбивает Сашин телефон в свой мобильный.

– О чем-то еще вы с ней тогда говорили?

– Нет. Про детей немножко. И всё.

– Она не жаловалась, что ей кто-то угрожал?

– Угрожал?

Лейтенант смотрит измученно. Молчит.

– Нет. Она не жаловалась. Никто ей, думаю, не угрожал.

– Перечитайте и распишитесь.

Почерк у него кривой, летящий, мальчишеский.

– Что будет дальше? – снова спрашивает она лейтенанта.

Он смотрит на нее устало. Он же уже все объяснил.

– Приедет перевозка, потом я опечатаю квартиру, всё.

– Мне туда нельзя?

– Почему? Пока не опечатали, можно.

Ася поднимается – надо же попрощаться с Моревной? Ириной Андреевной Дрозд. Здесь, пока ее не увезли.

– А что там сейчас в квартире? – спрашивает она сотрудника морга.

– Там лежит труп.

11

Ася тихо заходит в квартиру. Она никогда здесь не была.

Двухкомнатная распашонка, комнаты друг напротив друга. Коридор с верхней одеждой. Знакомая шуба королевой висит на вешалке. Розовый пуховик толстой горой вспух на крючке. Дочерна истертый пол, доисторические выцветшие обои, кажется, желтые. Здесь очень давно не делали ремонт.

Московская квартира, сокровище, досталась Ирине Андреевне в наследство от ее бездетной тетки. После ее смерти Ирина и переехала сюда из Харькова. Денег на ремонт у нее, конечно, не было.

В комнате направо вроде как кабинет; на письменном столе – компьютер, вокруг россыпь бумаг, квитанций. Счета, рецепты, бесплатные брошюрки. И на полу – тоже бумаги. В их детской Ирина всегда поддерживала идеальный порядок и приучала к нему детей.

Входит лейтенант, как обычно, цедит сквозь зубы:

– Па́спорта не нашли, обнаружите – скажите. Только быстрее. Едет уже перевозка.

Ася открывает верхний ящик стола – там связка желтых ветхих писем. На имя Ирины от Саши, из пионерского лагеря «Орленок».

Ася вынимает из пачки одно письмо, вытягивает из конверта листочек. Красивый круглый почерк: «Мама, вчера я отгадал две загадки на вечерней викторине и получил приз! Набор акварельных красок. Все загадки были про художников, а я узнал их картины, Серов и Айвазовский, помнишь, ты показывала мне их картины на открытках».

Три полки с книгами, висят друг над другом, на стене, в шахматном порядке. На нижней лежит альбом с фотографиями. Ася смотрит.

Моревна с Сашей, еще темноволосым, в зеленых зарослях, а вот, видимо, и с Тимофеем – длинный лопоухий подросток стоит рядом с бабушкой, выше ее на полголовы, смущен. Тот же мальчик, что и у Саши – в соцсетях. Моревна, чуть моложе, чем когда они встретились впервые, у фонтана, кажется, в своем любимом Крыму. А вот и Верочка! С прежней своей собачкой, черным пуделем Боней, почившим полтора года назад. И снова Верочка – с круглым клюквенным пирогом на кухне, под кукушкой. И опять Верочка – в их дворе, снова с Боней.

Верочка, она любила тебя, знаешь? Возможно, ты была ее единственным другом в Москве. Она просто не умела разговаривать с тобой осторожно, не представляла себе, как ты ранима. Ася вынимает из альбома самую солнечную фотографию Ирины Андреевны, снятую в каком-то парке, рядом с кустами розовых роз, и кладет в карман куртки. Ирина на ней выглядит счастливой.

По квартире гуляет зимний ветер. Они распахнули окно. Асе не хочется думать, зачем. Она идет в комнату напротив, в спальню. Если уж искать паспорт, то там.

В спальне царит страшный беспорядок, все вещи раскиданы, на полу ашановские пакеты, газеты из тех, что кладут в ящик бесплатно, снова квитанции, у кровати одинокий шерстяной носок. Совсем не похоже на Ирину. Она всегда была такой аккуратной, собранной!

Кровать пустует, не застелена, одеяло комом, подушка свисает с кровати, наволочка в голубой цветочек. Ася поднимает подушку, под ней знакомая кожаная лаковая сумочка, расстегивает молнию – вот и паспорт, синий, украинский. И еще одна книжечка, малиновый вид на жительство в РФ. Кажется, лейтенант и не пытался ничего искать. Кошелька нет.

Но где же Моревна?

Чуть поодаль от кровати к стене прижался непонятный куль, огромный целлофановый черный мешок, чем-то набитый. Странно, что она не сразу его заметила.

Только тут Ася понимает, где Моревна. Какое уж там лицо, прощальный взгляд. Мешок крепко завязан.

Вот и всё.

12

Ася выходит обратно в подъезд, протягивает лейтенанту документы. Он равнодушно кивает: хорошо, что нашлись. Ася смотрит на голубоглазого: сколько она так пролежала, можно определить?

Тот охотно откликается, ему явно надоело стоять на сквозняке в подъезде и ждать, ждать.

Удивительно, что они с напарником ждут не в квартире. Видимо, не положено.

– Сейчас. Сейчас точно вам скажу. Кажется, совсем недолго.

Смотрит вопросительно на лейтенанта. Тот разрешает кивком.

Парень уходит в квартиру и почти сразу возвращается. Дня три, не больше.

«Что он там делал? – думает Ася. – Как определил?»

Надо бы погуглить. Но что-то не хочется.

– Я могу забрать альбом с фотографиями? – это она лейтенанту.

– Да.

– А костюм? Костюм, чтобы ее похоронить?

Он смотрит недоуменно, но все-таки роняет:

– Можете.

Ася возвращается в разоренную спальню, открывает старый платяной шкаф. Знакомые кофточки, она все их помнит, новых почти нет. На что Ирина жила, когда перестала у них работать? Почему эта простая мысль не приходила Асе в голову раньше? То есть приходила, но мимолетно – и тогда она отсылала Моревне в подарок какую-нибудь незначительную сумму. Но можно ли прожить на пенсию? Впрочем, сын, сын наверняка ей помогал… хотя как? Особенно последние два года.

Вот и костюм, тот самый, вишневый, в котором Ирина ей явилась в подъезде, вот и кремовая блузка с кружевами. Но рукав у блузки запачкан. Не было у нее ни на что уже сил.

Ася поднимает с пола ашановский пакет, вытряхивает оттуда чеки, складывает в пакет костюм и блузку, другую, чистую, белую. Ей становится чуть легче. Это хоть на что-то похоже. Она вспоминает бабушку из фольклорной экспедиции, которая показывала ей старый деревянный чемодан – с похоронными вещами. В чемодане лежало темное платье, бежевые туфли, ткань для обивки гроба, иконка.

Приходит Михаил, сосед, узнать, как дела. Перевозки всё нет, но Ася решает больше не ждать.

Дверь в квартиру заколотит слесарь, вот кто этот с усиками, оказывается. Голубоглазый из морга говорит ей: «Сейчас увезем, номер тела запишете?» И она послушно вбивает в мобильник: 4412.

Лейтенант велит ей позвонить через три дня, когда в морге напишут экспертизу. Тогда он отдаст ей паспорт, и она сможет похоронить Ирину.

«Ну, да, – вяло думает Ася, – нужно еще убедиться, что Ирина умерла своей смертью, что ее не убили».

13

Она трогается, выезжает из двора, чуть не застревает у арки – там горка и гололед. Газанув, вылетает на волю.

Ей звонит по ватсапу Саша. Что-то грохочет у него там на заднем плане, что-то производственное, пекарня? Но вскоре становится тихо.

Он говорит, что вот только что освободился, что ему звонил лейтенант. Ася пытается рассказать Саше о Моревне, как ее нашли, но Саша перебивает: не надо, прошу вас, я не могу это слушать.

У него горе, он потерял маму. Он явно был не готов. Как и все. Переход от жизни к смерти кажется таким длинным. И он тоже верил: еще не сейчас. Ася прощается и сворачивает с дублера на основной Ленинский.

Машин не так много, воскресенье. Уже темнеет. Странно, едва она села за руль и поехала к Ирине, время словно выключили. Она так ни разу и не взглянула на часы. И совсем никуда не торопилась. Словно чья-то невидимая рука остановила эту вечную гонку. Можно вдруг стало не спешить.

Ася включает радио, звучит любимый «Орфей» – Моцарт, «Реквием». Что ж, хорошо.

Она слушает знакомую погребальную музыку, и ей все вдруг делается понятно.

Под самый Новый год они столкнулись с Моревной в подъезде не просто так. Они столкнулись, чтобы Ася ее похоронила.

14

Но оказалось, похоронить человека, если он не твой родственник, умер один в квартире и к тому же гражданин другого государства, – не так-то просто.

Оказалось, нужно все время чего-то ждать, что-то объяснять, куда-то ехать. Экспертиза из морга все не приходила, доверенность от Саши тоже. Но без экспертизы, то есть подтверждения, что Ирина скончалась своей смертью, без доверенности, то есть доказательства, что Ася имеет право хоронить чужого ей человека, номер тела 4412, лейтенант не мог отдать ей Иринин паспорт. Без паспорта нельзя похоронить.

Выяснилось, что курьеру не так просто объяснить, как правильно пользоваться домофоном, он, впрочем, все равно перепутал номер дома и стоял в пяти минутах езды, двадцати ходьбы, и Ася все-таки садится в свою «КИА» и едет к нему, во двор дома на другой стороне проспекта.

Прямо в машине она разрезает ключами крепкий картонный конверт, вытряхивает оттуда доверенности в трех экземплярах, чтобы не ждать больше, чтобы сразу же отправиться к лейтенанту, но не тут-то было. Он берет трубку, но говорит, что у него выходной, а завтра праздник. Праздник? 23 февраля, День защитника Отечества. Нет, выдать Асе паспорт Ирины может только он. Ася терпит, Ася ждет и изредка вспоминает: все это время Ирина лежит на полочке в морге – как ей там? Не холодно, не одиноко?

После праздника приходит наконец экспертиза из морга, смерть наступила по естественным причинам. Нет, точный диагноз лейтенант не может сказать, он не видел экспертизы. Не забудьте доверенность. Лейтенант снова подчеркнуто немногословен – занят, устал или просто не умеет иначе. Сегодня она сможет приехать только после работы, ближе к девяти вечера. Подъезжайте.

Дверь открывает сам лейтенант. В отделении светло, тепло, Ася проходит в просторный кабинет. Здесь, кроме лейтенантова, еще два клеенных ДСП-шных стола с папками, но сейчас за ними никого. Стены в комнате голые, только над головой лейтенанта какие-то грамоты в золотых рамках. Лейтенант – герой?

Он забирает ее доверенность и пишет, бесконечно пишет, оформляет передачу паспорта, Ася терпеливо ждет. Читает новости: всё как обычно. Столько-то человек погибло, такой-то арестован, такой-то приговорен, обстреляли поселок, погибла пожилая женщина и ее внук, признана нежелательной организация. Госдума одобрила законопроект.

Лейтенанту постоянно кто-то звонит по мобильному, он сбрасывает вызовы, но однажды отвечает.

– Да, приходите забирайте. Он на месте.

Вскоре в комнату вваливается деваха: алые вывороченные ботоксом губы, пышная копна крашеных светлых волос. Она молода, на вид чуть за двадцать, ее распирает энергия, она почти пританцовывает, она с мороза, но серебряная куртка-дутик нараспашку.

Лейтенант протягивает посетительнице длинный, завернутый в фольгу предмет.

– Ваш нож, – говорит он, глядя в стол, но исподволь все же бросает на нее взгляд. – Больше не будете ругаться?

– Нет, – она колышется от смеха, машет головой, и соломенная копна трясется.

Подобие ухмылки скользит и по лицу лейтенанта. Деваха выходит.

Асе очень хочется расспросить про нож, почему он оказался в полиции, и про эту губастую – с кем она поссорилась. Но она молчит: и на гораздо более невинные вопросы белобрысый лейтенант отвечал односложно.

Ему снова звонят, и на этот раз он тоже отвечает. Голос его наполняется злым звоном:

– Нет, я не буду этого делать… У меня еще сорок два протокола, а времени девять. Раньше полуночи и так отсюда не уйду.

Так вот оно что! Лейтенант до ночи пишет протоколы, заполняет бумажки.

Наконец Ася расписывается. Синий паспорт и внж у нее в руках. И снова она огибает сугробы, скользит по раскатанным дорожкам, темно, фонарь горит только на одном конце двора, к машине приходится пробираться почти наощупь.

На красном светофоре, уже возле самого ее дома звонит Саша: «Всё в порядке? Вы себе оставили доверенность?» «Да, конечно». «С апостилем?» «Нет! С апостилем забрал себе лейтенант». «Без апостиля вам ничего не выдадут».

Ася разворачивается на перекрестке и возвращается в отделение.

Лейтенант встречает ее в дверях, протягивает доверенность, забирает у нее свою.

«Поскорее закончить вам все и поехать домой», – произносит Ася.

Он вдруг улыбается, молча, смущенно – на щеках у него обнаруживаются маленькие ямочки.

15

Нужный ей морг, куда свозят «бесхозных», как выразился лейтенант, оттеснен на окраину Москвы. Утром Ася отвозит Ксюшу в школу, Ксюша садится сзади и всю дорогу спит. Третья четверть – самая тяжелая. Никакие будильники ее не берут, каждое утро они с Лешей ее расталкивают по очереди.

Ася вспоминает, когда Ксюхе было недели две, Ирина взяла ее на руки, но дочка тут же проснулась и заплакала. А Ася-то надеялась поработать!

– Нет, – покачала тогда Ирина головой. – Пока ей нужны только вы.

– Разве она понимает?

– Да.

– Но как? Чем?

– Вы – мама. Мама по-другому пахнет.

Потом Ирина полюбила Ксюху больше всех, и Ксюха ее тоже, еще долго отправляла ей по мобильнику котиков и мемы.

Вот и школа, сонная Ксюха, подхватив рюкзак, выскакивает из машины. Ася направляется в сторону МКАДа.

Пробок мало, через сорок минут полторы главы аудиокниги «Идиот» позади – она уже близко.

За окном тянется ржавая, уже выползающая из-под снега земля, торчат краны, шумит какая-то вечная стройка, новостройка, но и она кончается, всплывает квартал хрущевок – Москва здесь неопрятная, захламленная, бедная.

В морге Ася отрывает билетик. Двадцать один. Номер ее очереди.

Оглядывается с любопытством, она в таком месте впервые. Но ничего особенного, просторный зал, у стены пластмассовые стулья, в центре аквариум с сотрудницами, к ним один за другим подходят люди. А где-то там, вне зоны видимости, за табличкой «посторонним в.в.» – холодильники с телами. У каждого тела – свой номер.

На стульях сидят люди, Ася исподволь смотрит.

Внезапно ее ошпаривает: лица здесь у всех перевернутые, красные. Всех исказило рваное, некрасивое горе.

Ася захлебывается, так вот оно, оказывается, какое, горе, когда его много – жгучее, густое, темно-коричневое. Она оседает на свободный стул.

К ней сейчас же подступает молодой человек в темном костюме, светлой рубашке, синем галстуке, протягивает альбом с фотографиями памятников. Не хотите ли сделать всё у нас? Дешевле обойдется. Интересно, что́ он говорит своей новой девушке в ответ на вопрос, где работает.

Очередь движется неспешно, и Ася привычно читает новости, там все то же. Дроны, ранения, смерти, аресты. Фотографии разрушенных домов и подсудимых в клетках.

Наконец, на серо-голубом квадратном экране загорается двадцать один.

– Гражданка Украины? – девушка в окошке хмурит брови. – Нотариально заверенный перевод паспорта?

– Нет, нет заверенного.

– Делайте, приходите.

Ася не удивляется и не злится. Снова садится за руль, включает аудиокнижку, завтра читать лекцию по «Идиоту».

«Знаете, я не понимаю, как можно проходить мимо дерева и не быть счастливым, что видишь его? Говорить с человеком и не быть счастливым, что любишь его?»

Почему вы так невыносимы, Федор Михайлович?

16

К вечеру курьер привозит ей нотариально заверенный перевод паспорта. Можно ехать в морг, но завтра с утра университет, три пары, а морг до шестнадцати, не успеть.

В понедельник Ася не везет Ксюху, ей ко второму, первым урок о важном, и дочка спит. Говорит, что половина класса не ходит, и классная делает вид, что не замечает.

По утреннему простору Ася доезжает до морга за полчаса. Номер очереди – десять. В зале сидят совсем другие люди, но словно бы те же, потому что и эти варят то же варево горя.

Ее наконец допускают к похоронам.

Похоронный агент Мария Сергеевна смотрит на Асю ласковыми каре-зелеными глазами, листает альбом – нужно выбрать гроб. У Марии Сергеевны полные руки, волосы русой волной, правильные черты лица. Она хороша собой. Шпонированная древесина, говорит Мария Сергеевна, да, в вашем случае это самое подходящее. И записывает инвентарный номер гроба.

– Нужен ли покойной костюм? – листает Мария Сергеевна альбом дальше. Действительно, после гробов появляются костюмы, сначала мужские, темно-синие, потом длинные женские платья – сиреневое, голубое, бежевое.

– Нет, у нее есть костюм.

Костюм так и лежит в ашановском пакете в багажнике ее «КИА».

– И кофточка тоже. Когда удобнее передать?

Мария Сергеевна смотрит на нее удивленно, и Ася узнает это выражение: точно так же на нее смотрел в подъезде лейтенант, когда она спрашивала его, можно ли взять для похорон одежду. И та же тень скользит теперь по лицу похоронного агента.

– У вас похороны в закрытом гробу, кофточка не нужна, или можете просто сверху одежду положить.

– В закрытом? Но почему?

Мария Сергеевна разводит руками: времени-то сколько прошло!

– Но как же мамонты, мамонты в вечной мерзлоте? – откликается Ася словно бы где-то подслушанной репликой, словно бы не своей.

– У нас не такая низкая температура.

– Но если хоронить в закрытом, можно похоронить непонятно кого. Вдруг там не она? Как я узнаю? У вас есть номер тела?

Мария Сергеевна показывает ей нужную строчку в документе: 4412.

Но Ася нервничает.

– Я должна проверить. Удостовериться. Можно я посмотрю? Вдруг это не она совсем? Похороним неведомо кого.

– Знаете, не советую, – голос Марии Сергеевны обретает скорбную твердость. – Это будет последнее, что у вас останется в памяти, не надо.

– Пусть тогда ваш сотрудник проверит, она ли это. Пусть посмотрит, какого цвета у нее волосы.

На это Мария Сергеевна легко соглашается, набирает чей-то номер.

– Тимурчик, можешь посмотреть? Да, просто цвет волос. 4412.

Через несколько минут Тимурчик перезванивает, Мария Сергеевна кивает: да, поняла.

– Волосы светлые, наполовину окрашенные, но проступает седина, так что в итоге скорее пепельные.

Они назначают день отпевания и кремации.

17

На отпевание никто прийти не смог: подружка со второго этажа совсем ветхая, ее муж Михаил позвонил и сообщил, что загремел в больницу, в предынсультном состоянии. Верочка собралась было, но внезапно заболела Буся, что-то не то с желудком – вот как ее оставишь одну. Ксюха сначала очень хотела, но в субботу с утра им поставили олимпиаду.

В итоге на отпевании их четверо: Леша, Ася, священник и дедушка с белой бородой, который очень вежливо, почти нежно забирает у Леши плату за отпевание и записывает имя Ирины в список, в большую канцелярскую тетрадь.

За окном солнце, в комнате для отпевания – светло, на стенах иконы, на высоком золотом подсвечнике дрожит огонь лампадки и горит единственная свеча.

Гроб стоит с открытой крышкой, на белом покрывале раскинут вишневый костюм в мелкий желтый штрих. Та солнечная фотография Ирины. И свежий букет сиреневых цветов. Это купил Леша, она такие любила.

Священник начинает тихо и проникновенно читать слова заупокойных молитв, дедушка ему подпевает. Асе кажется, Моревна тоже с ними.

Милости Божия, Царства Небеснаго и оставления грехов ея у Христа, безсмертнаго Царя и Бога нашего, про-о-осим.

Тянет речитативом батюшка.

– Подай Господи! – отзывается его одноголосый хор.

Ирина внимательно слушает.

Ася ощущает ее взгляд – в нем детское изумление и благодарность. Словно никак она всего этого не ждала и рада.

Но вскоре Асе делается не по себе, она вслушивается в слова песнопений и повторяет за батюшкой: «Благословен еси Господи, научи мя оправданием твоим».

Как же так получилось, что за пятнадцать лет общей жизни, ежедневных встреч она почти ничего не узнала про свою няню? А когда та порывалась рассказать что-нибудь, как приучала своего Сашу к музыке, водила его на концерты, как каждый год ездила в Крым с маленьким Тимофеем, как приезжала в Москву в командировки, на оптический завод здесь неподалеку, на Орджоникидзе – Ася изнывала от скуки. Мелькали неведомые имена, фамилии – Валерка, Кац, какая-то, о господи, Галя Ровнова. Почти ничего о двух своих мужьях, о том, кого любила. Зато постоянно всплывавшее «У нас в Харькове…», «А вот у нас в Харькове всегда такая чистота на улицах». «В Харькове мы, когда собирались всей семьей…»

Но вот никого и не нашлось роднее их с Лешей, чтобы проститься с Моревной, – как же так? Где – все? Почему не собрались?

Понятно, где – там, откуда сейчас невозможно приехать. И Ася произносит тихо: простите. Прощайте.

18

Процесс кремации проходит быстро и страшно, после кратких слов и окончательного прощания гроб уезжает в бездну.

19

Через неделю Асе выдают урну, и она отправляется в новое (неужели последнее?) путешествие. С Хованского, где прошла кремация, на Никольское, где, как сообщил Саша Дрозд, похоронены Иринины родственники, дядя и тетя, та самая, что оставила ей свою московскую квартиру.

На Никольском внезапно оказывается хорошо, неподалеку от кладбища она въезжает в густое облако звона: бьют в колокола, заканчивается утренняя служба.

Кладбище окружено лесом, пташки чирикают на все голоса, ну да, конец марта.

В домике с надписью «Ритуальные услуги» сидит молодой лысый парень с длинной темно-русой бородой. В защитной зеленой куртке, штанах и кирзачах.

Ася называет ему фамилии, номера могил, которые по счастливой случайности обнаружил у себя Саша. Парень равнодушно качает головой: эти номера больше не действительны. В 21-м прошла инвентаризация, все брошенные могилы признали бесхозными. Но почему брошенные, Ирина вроде бы ездила к ним на кладбище. Значит, перестала. Что же делать? Парень пожимает плечами. Его мобильный выдает трель, напоминающую звук дрели, парень откликается и повторяет с нарастающим гневом:

– Нет, нет, нет. Говорю же, не можем. Гробов пока нет! Не завезли. Звоните через неделю.

Сердито жмет на отбой, обращается к Асе: можете просто купить ячейку и захоронить прах. Сто тысяч. Но из МФЦ нужно разрешение, в Московской области так. Не хотите платить и в МФЦ, езжайте на Домодедовское, там бесплатно и без разрешения.

Асе вдруг жаль становится новых трат, сто тысяч у нее есть, но они были отложены на Ксюхино лето.

20

Новый день – новое кладбище. Уже третье по счету. Домодедовское. На пути к нему навигатор сбивается, ну да, снова был ночной прилет, защищаются от беспилотников.

Поплутав с полчаса по глинистым проселочным дорогам, среди ангаров и пустошей, Ася наконец останавливается у ДПС, загорелый толстый гаишник, не скрывая скуки, объясняет ей дорогу.

Домодедовское кладбище оказывается громадным полигоном. Скопище коричневых бугров, крестов, венков – издалека кажется, накиданных кое-как, вповалку. Словно бы торопились отделаться. Неухоженно, грязно. Ирину сюда никак нельзя, невозможно, она же чистюля. Или ей уже все равно? Нет! Вот отпевание же ей понравилось.

И все-таки Ася заглядывает в серый, явно только поставленный павильон, там сидит очередной похоронный агент – женщина лет сорока с аккуратно подведенными глазами, голубыми тенями, в синей куртке-пуховике и теплых штанах – здесь и в самом деле не жарко. Несмотря на включенный обогреватель у стола. Ася начинает выяснять детали. Бесплатно, это если только воткнуть табличку. Хотя нет, и табличка платная. Шестнадцать тысяч. Если еще и крест, и каменный прямоугольник – семьдесят, за все про все.

– У вас тут как-то неуютно, – вздыхает Ася. – Тут, что ли, сплошь одинокие старики или бездомные?

Женщина обижается.

– Почему это? Откуда вы взяли? Вон там у нас из правительства Москвы, – она указывает рукой направо, и в голосе ее звучит гордость. – Там, – рука машет налево, – вообще известные люди, актеры есть, музыканты. А вот тут, – показывает она на землю поближе к домику, – участники СВО! И кого только не везут. И полковники есть, и подполковники, даже генерал один был. С оркестром.

– А бездомные где же?

– Ну, вот там, по краю и бездомные, конечно, есть. Просто кладбище у нас новое, только ведь открыли эту часть. Еще не успели благоустроить, не выросла зелень. Да и что вы хотите, март.

Вечером Ася снова звонит Саше. На Никольском не найти могилы Ирининых родных, реинвентаризация. На Домодедовском бесприютно. И Саша говорит:

– Думаю, мама была бы рада поближе к родственникам.

Значит, все-таки Никольское.

Но раньше следующих выходных никак не выйдет. Леша вдруг предлагает: я съезжу в МФЦ, у меня как раз перерыв сейчас небольшой.

Ася ему благодарна. Всю неделю урна с прахом тихо погромыхивает в багажнике ее серебристой «КИА».

21

В начале апреля в Москве резко теплеет, все течет, и солнечный свет превращается в слепящий блеск. В субботу они едут с Лешей на Никольское. Еще до этого Леша побывал в МФЦ, потом приезжал сюда и обо всем договорился. Отдал фотографию, ту самую, где Ирина широко и счастливо улыбается, заплатил. Незаметно включился во все дела.

Они заходят в знакомый домик с ритуальными услугами. Знакомый бородатый парень так же мрачно и раздраженно смотрит на них. Но на этот раз рядом с ним мнется могильщик, мужичок лет сорока, истрепанный жизнью, в сером форменном костюме, он ждет их – Леша с ним уже говорил, – и ведет их к колумбарию – это недалеко, вставляет в ячейку урну, закрывает небольшой черной плитой, с плиты на них смотрит Ирина. Она весела и бодра, как обычно, как всегда, и словно хочет сказать: «Дела у меня лучше всех!»

Ася делает снимок, отправляет Саше, смотрит на радостное Иринино лицо и цифры рядом. Ирина Андреевна Дрозд (06.04.1940–15.02.2024).

Леша, какое сегодня число?

Леша усмехается: шестое! Шестое апреля.

Вот такой мы вам приготовили подарок, Ирина Андреевна. Как раз накануне Благовещения.

22

На следующий день Ася сидит за своим письменным столом и глядит на тополя за окном. На тополях раздулись почки, вот-вот выстрелят липкими зелеными листочками. Она распахивает окно: совсем весна, воздух такой свежий, полный, вкусный.

На подоконнике горы неразобранных, купленных еще на декабрьской ярмарке, книжек. Она так толком их и не рассмотрела – после ярмарки сгрузила улов на подоконник, всё собиралась рассмотреть, но никак не успевала. Эти стопки понятные, это книги, она давно на них смотрит, но что-то ей мешает. Что-то словно застряло в глазу. На уровне цвета. И мешало все эти дни. Синяя коробка. Непонятная синяя коробка лежит рядом с этой горой. Загадочного происхождения. Впервые за четыре месяца Ася наконец находит в себе силы встать и посмотреть, что же это такое.

Берет ее в руки. На прямоугольной коробке нарисован черный экран, на экране крупные зеленые цифры: время, месяц, число, день недели. Часы. Те самые, купленные еще в декабре для Ирины. Курьер в конце концов привез их, когда Ася была в долгом своем отъезде. Ксюха или, может быть, Леша поставили их к ней на подоконник. И не сказали. И она забыла, совсем. Зато теперь у нее есть отличные новенькие часы.

Ася звонит Верочке:

– У меня тут оказались совершенно новые, нераспакованные электронные часы. Показывают и время, и дату. Тебе случайно не нужны?

Верочка задумывается:

– Да вроде ни к чему! Откуда они у тебя?

– Так, достались по случаю.

В трубке слышен заливистый лай. Сквозь него пробивается хрюканье кукушонка.

Ася вынимает часы из коробки, втыкает в розетку. На черном прямоугольнике загораются ярко-зеленые цифры: 14:21. Чуть ниже температура воздуха и дата. Цифры сияют, как новогодняя елка.

В квартиру заваливается Ксюха, приехала после олимпиады. Раздевается, с порога кричит им с Лешей: легко было, все задания сделала, последнее тоже!

И заходит к Асе в комнату. Сразу видит часы.

– Не нужны?

– Нужны, конечно! Они ж с будильником? Может, хоть они смогут меня разбудить.

И Ксюха утаскивает часы к себе.

Светлые стволы деревьев за окном в легчайшей зеленой дымке. Воздух как будто светится. Струится в форточку и пахнет зеленой свежестью и талой водой. Можно больше не дергаться, никуда не спешить.

Ася вдыхает весенний воздух и плачет: ну, вот они наконец и похоронили Ирину.

2024

Маленькие люди уходят вдаль

Утром они сняли низенькую синюю «Тойоту» и покатили куда глаза глядят.

Зеленые горы прятались в сиреневой утренней дымке, море отсвечивало розовой медью. Они неторопливо ехали вдоль берега, впитывали красоту, у очередного живописного места Стас затормозил и предложил размяться.

Ольга подошла к воде совсем близко, и волна окатила ее по пояс, намочив джинсы, забрызгав рубашку и лицо. Она только засмеялась: вспомнила слова гида, что вода здесь непростая, окунувшихся в нее на паспортном контроле обычно не узнают: люди молодеют.

Ольга понимала, это местная дежурная шутка, и все-таки радовалась внезапному купанию в чудотворных волнах. Стас стащил свою ярко-оранжевую толстовку и отдал ей – греться. Догадался сам, без подсказок. Под толстовкой была белая футболка. Молочно-розовый, свежий Стас был, конечно, чуть полноват, но она уже подарила ему карту в фитнес на Новый год.

Вчерашний день был полон внезапных дождей и ветра, но утро оказалось тихим, сквозь облака сочился теплый мандариновый свет.

Стас развернулся и поехал вглубь острова, к точке, заранее отмеченной Ольгой на карте: путеводитель обещал встречу с древней цивилизацией, появившейся здесь семь тысяч лет назад.

Стас быстро освоился с левосторонним движением, лишь однажды выскочил после поворота на встречку. Без последствий: дороги были пустынны. Как и весь этот зимний притихший остров.

Каменные приземистые дома приветливо глядели распахнутыми окнами в синих ставенках. Людей на улицах не попадалось, по мостовым и низким заборам скользили только кошки всех мастей. На выезде из одной деревни они встретили небольшое стадо пегих коз со смешными хвостами-метелочками. Стас тут же им замемекал и захохотал, Ольга умилилась и поцеловала его в ухо.

Они познакомились ранней весной только что завершившегося года, «по работе», как рассказывала потом Ольга подругам.

Но это было самое настоящее уличное знакомство.

В то утро на Москву обрушилась настоящая снежная буря. С неба летел снег, мартовский, водянистый, Ольга выглянула в окно, увидела, что ее бедный «Ниссан» превратился в сугроб и окружен сугробами, не откопаться. Она вызвала такси. Времени оставалось мало, и Ольга вышла ждать на улицу. Чтобы не мокнуть, она стояла в арке, вглядываясь в тихо ползущую на экране мобильного желтую машинку, но таксист вдруг отменил поездку.

Новое такси должно было добраться через четырнадцать минут! Это значило, что она опоздает, неминуемо. Ольга чуть не заплакала: на эту встречу опаздывать было нельзя. Хоть бери самолет и лети.

Ольга вышла под мокрый снежный поток, встала у перехода и обреченно выкинула руку вперед. Можно ли сегодня в Москве поймать машину таким способом? Но что ей оставалось делать? До метро далеко, она в сапожках на каблуках, замшевых, дырчатых, надетых специально для важной встречи… да и не спасло бы уже метро. На машине еще оставался шанс, впрочем, стремительно тающий.

Угрюмое заснеженное стадо машин двигалось мимо, всем было не до нее. Да никто и не видел, наверное, в снежной пелене ее отчаянно вытянутую руку.

Как вдруг перед ней остановилась старенькая синяя «Шкода».

За рулем сидел молодой парень, круглолицый, розовый, не страшный – она молча открыла заднюю дверь, и они сразу же тронулись. Парень ни о чем не спросил, ждал. Ольга выдохнула, сказала, что ехать недалеко, если только пробка, назвала адрес, поблагодарила.

Они даже разговорились. Обсудили снег, а потом Ольга спросила его, чем он занимается.

Парень оказался – держите меня семеро – физиком, жил в Троицке, три раза в неделю ходил там в свой все еще работавший институт, изучал магнитное поле и солнечный ветер. В Москве была другая работа, как раз в центре, так что по пути. Какая работа – он уточнять не стал.

О себе Ольга ему почти не рассказала, намекнула только, что «улучшает городскую среду», она давно освоила эту формулу для светских разговоров.

Они доехали, вот он, знакомый желтый особняк на бульваре. Все попытки расплатиться парень отверг, уверял, что ему было по пути, и уже под самый занавес спросил, когда она поедет обратно, не нужно ли подвезти…

В четыре, – выпалила Ольга, сама не понимая, зачем, – не раньше. И быстро продиктовала ему телефон, может, чтобы отстал? Он тут же отзвонил – обменялись. До встречи оставалось четыре минуты: успела.

Во время переговоров с неприятными, но всесильными собеседниками Ольга напрочь забыла об утреннем приключении. Однако в перерыве, включив мобильный, обнаружила сообщение с неизвестного номера: «Это Стас, я тогда подъеду к четырем на бульвар». На часах была половина. И Ольга не без облегчения набрала в ответ: «Спасибо вам большое, но все затягивается, вызову такси».

После переговоров, мучительно долгих, отчасти унизительных, но в итоге, кажется, выводящих ее компанию на новый уровень, Ольга наконец вышла из желтого особняка. Хотелось подышать.

Оказалось, уже темно. И снова повалил снег, она стояла на крыльце и боялась спуститься по ступенькам в непролазную грязь. Замшевые сапоги, короткая юбка, кое-как запахнутая шуба, ветер дул совершенно зимний, тут только она вспомнила, что без машины. Попыталась нащупать в сумке мобильник, вызвать такси, но мобильник пропал. Внезапно телефон завибрировал – в кармане жакета.

Звонил Стас.

– Вижу, что вы вышли, подъезжаю к крыльцу.

– Вы… вы все-таки меня дождались?

Он подъехал, распахнул переднюю дверь, через мгновение Ольга нырнула в теплый машинный дом. Дрожа, чуть не плача – от благодарности, холода и тоски: сейчас ей казалось, переговоры все-таки провалились. Стас предложил купить ей что-то горячее. Какао? Это было на удивление точным попаданием. Иногда она заказывала себе не кофе, а именно какао, девчоночью радость – Стас этого знать не мог. Вскоре Ольга уже глотала жаркое, дышащее ванилью питье. Потом она не раз ему повторяла: что-то он ей туда подмешал. С каждым горячим глотком она оживала, отогревалась и видела: он жадно смотрит, как она пьет. И не трогается с места. Не спрашивая, не уточняя, она поцеловала его прямо в удивленные губы, он возликовал и чуть не заскулил – истосковался.

О муже она рассказала ему только в ноябре, в очередную годовщину. Дима умер, внезапно, в собственном кабинете, от сердечного приступа. Накануне он решил вдруг справить свой тридцать первый день рождения, широко, со всеми друзьями и приятелями – и справил, получился шумный и жаркий праздник, в их загородном коттедже, с фейерверками и шашлыками. А через два дня умер. Ольга не сомневалась: его, набирающего силу бизнесмена, убили, наверняка кто-то из гулявших на его дне рождения друзей. Диме тогда было столько же, сколько сейчас Стасу. Это случилось девять лет назад, Ольга не дала отжать у нее бизнес мужа, а вскоре открыла еще одно дело, уже свое. Так и прошли эти годы – она занималась бизнесом и растила их с Димой сына, живя в странной коме. Стас стал первым, на кого она запала всерьез.

Когда сын получил стипендию, самый нервный и доходный свой бизнес Ольга продала, второй, менее надежный, но более спокойный, пока сохранила. И с удивлением поняла, работать на одну себя – скучно.

После отъезда сына в Лондон в роскошно обставленной квартире стало совсем пусто, Ольга звала Стаса переехать, но он отговаривался родителями, необходимостью быть рядом с матерью, с которой так и жил.

Стас был не из тех, на кого западают девушки: немного странный, запущенный, диковатый, он постоянно читал свою доисторическую электронную книгу, куда закачивал в основном фэнтези и истории про попаданцев. В воскресенье он ходил квеститься. Она не вдавалась, но каждый раз почему-то случалось так, что билеты в театр или на концерт оказывались именно на воскресенье. И Стас никогда не возражал, покорно шел с ней.

Она воспитывала его аккуратно: изредка дарила рубашки и пиджаки правильных брендов, как бы мимоходом объясняла, чем островной виски отличается от гористого. Легкий торфяной оттенок, да-да. Стас довольно равнодушно принимал ее дары, однако про виски слушал с интересом, он вообще любил узнавать новое. Но на вопрос, который она, как ни удерживала себя, не могла не задавать, на вопрос «тыменялюбишь?» неизменно отвечал: «Ну, а как ты думаешь?»

Брызнул теплый дождичек, погода на острове менялась стремительно. Они скатились с сейчас же отсыревшего склона и ахнули: у дороги росли темно-зеленые широкие деревья, густо обсыпанные мелкими оранжевыми шарами. Стас выскочил под дождь, сорвал один. Отдал ей.

Ольга очистила, проглотила дольку и сунула в карман: мандарин не дозрел и сильно кислил.

– Ну, как?

– Кисловат, но вкусно! – соврала она и не стала предлагать Стасу, он и не попросил.

Все равно это был подарок. О́строва – им. Как и эта поездка – подарок Ольги ему на день рождения. 10 января, послезавтра. Они встретят его здесь, вдвоем. Стасу исполнялось тридцать два, ей через два месяца сорок. Да. Но ведь она не искала, не звала, он сам явился в ее жизнь.

Они уже подъезжали к той самой музейной деревушке в честь древней цивилизации. На полупустой парковке из-за небольшого туристического микроавтобуса к ним вышла изящная дымчатая кошка, потянулась, зажмурилась. Ольга развела руками: ничего для тебя нет.

– Знаешь, – сказал вдруг Стас, – вчера прочитал в Вики, где-то тут не так давно нашли захоронение древнего человека. Похоронен был вместе с котом.

Ольга улыбнулась, кивнула: остров котоманов.

Они поднялись по склону и оказались на каменной площадке с цилиндрическими домами, напоминавшими домики хоббитов.

– …жители были совсем маленького роста, полтора метра, как десятилетние дети, – донеслось до них.

Худой косматый парень в рыжей бороде и очках-бифокалах вел экскурсию для небольшой стайки туристов на родном русском языке.

Ольга и Стас подошли ближе и узнали, что покойников здешние малыши хоронили прямо под полом дома, в позе эмбриона. В могилу клали инструменты, фишки с непонятным, так и не разгаданным орнаментом и – обязательно – разбитые вазы. Продолжительность жизни у них была короткой, в захоронениях не нашлось ни одного старика. Люди умирали молодыми, не дожив до тридцати пяти.

Ольга взглянула на Стаса, ей показалось, на этих словах у него чуть дернулись губы.

Потом она пыталась вспомнить весь этот день по минутам, нащупать то самое место, тот миг. Может быть, вот это – когда экскурсовод упомянул про возраст? Или сказал про позу эмбриона?

Она потянула его за палец, зачем слушать, если все это было написано в путеводителе, но Стас осторожно высвободил руку. Он хотел остаться. И она слушала вместе с ним: здешние люди не знали гончарного круга, ели из кривых андезитовых мисок, растили оливки и инжир, дождливыми зимними вечерами согревались у очага. А однажды, шесть с половиной тысяч лет назад, вдруг поднялись и исчезли без следа.

Несколько сотен человек взяли и растворились. Оставив свои дома, своих мертвецов под полом, распаханные поля и оливковые рощи.

Мужчины подхватили топоры и копья. Женщины – миски, бусы из ракушек, костяные иглы, платья. Дети – каменных человечков-кукол. И пропали. Ушли, уплыли, провалились сквозь землю? Отчего они поднялись и побежали? От холода, голода, неведомого врага? Кто смешал карты – солнечный ветер? И кто повел их вперед – голос их главного бога? Страх? Неизвестно. После этого остров опустел на тысячу лет.

– Ученые выдвинули версию, что в минуту опасности шаманы просто увели свой народ в иной мир, в физическом теле, – явно волнуясь, провозгласил бородач в очках.

Тут Ольга уже не выдержала: «Как можно слушать эту чушь?! Ты же физик!» На словах «своих шаманов они хоронили в энергетических разломах земли» ей наконец удалось оттащить Стаса от сумасшедшего экскурсовода.

Они отправились бродить дальше, спускались по каменным тропам, глядели на развалины крепостной стены. Стас казался рассеян. В одном круглом домике-новоделе он уселся прямо на настил, возле дыры, изображавшей очаг, долго молчал и вдруг произнес: «Хочу как они. Оливки, хлеб».

– Кто? – устало вздохнула Ольга.

– Маленькие люди. Хоббиты.

Они наскоро закусили в придорожном кафе и тронулись в обратный путь. Почти не говорили. Стас думал о своем, она не мешала, только на поворотах неизменно напоминала: сейчас мы в своем ряду, поворачиваем на свою полосу, сейчас – правый поворот, сложный. Уже неподалеку от гостиницы после очередной подсказки Стас вдруг сипло проговорил: «Хватит! Знаю сам».

В гостинице Ольга переоделась и пошла в бассейн, она и в Москве регулярно ходила «на спорт», по вторникам и четвергам. Стас отказался, сказал, что пока почитает или поспит.

Через час бодрая, повеселевшая Ольга поднялась на их восьмой этаж. Открыв дверь, она окликнула Стаса самым ласковым из его имен. Тишина. Она сразу же уловила: Стас не спал, не читал, не принимал душ, нет. Это была тишина отсутствия.

На крючке у входа на привычном месте не висела его толстовка. Из шкафа исчезла стопка футболок. Пропал и черный рюкзак, с которым он приехал. И зубная щетка из ванной.

Его мобильник не отвечал. Во всех соцсетях она была заблокирована. Так быстро! А ведь еще днем он постил фотографию с мандариновой рощей и даже тэгнул ее.

Последним с ним говорил продавец магазина напротив гостиницы, Стас купил бутылку воды и три пакета чипсов. Чипсов она всегда просила его есть поменьше.

После магазина он отправился к автобусной остановке. Такси Стас не вызывал. Молодой человек на ресепшн был предпоследним, кто его видел: с рюкзаком на плечах Стас выходил из холла в раннюю непроглядную тьму.

Ночью Ольга никак не могла найти себе места, слишком широкой казалась кровать, слишком мягкой подушка, одеяло жарким. Позвонила сыну, но он звучал сонно, говорил вяло, простились быстро. Она ворочалась, открывала и закрывала окно, слушала шум моря, включала и выключала мобильный, посмотрела сайты с экскурсиями по острову, послушала несколько любимых песен, а ночь все не кончалась, и сон не шел. Тогда она поднялась с кровати и опустилась на пол, на мягкий меховой ковер их просторного номера. Легла на бок, подложив под голову локоть, подтянула колени к груди. Ей стало уютно и спокойно, она слегка улыбнулась какой-то своей мимолетной мысли и почувствовала, что проваливается, наконец, в спасительный сон.

Птички

1

Скорая пообещала, что приедет через час-полтора. Ждите. Олег знал: они не справляются, час-полтора могут растянуться до вечера, если не до завтрашнего утра, и приготовился ждать. После лекарства жар немного спал, и дышать стало легче. Он приподнялся, подоткнул под спину подушку, сел.

Разбавленное золото первых октябрьских дней залило комнату и горело в зеркале. На потолке, у люстры плескалась радужная лужица. Это студенты – подарили любимому преподавателю многогранный пластмассовый шарик. Олег прикрепил его к ручке рамы и в солнечные дни обязательно звал Сашеньку поглядеть – она всегда так радовалась разноцветным зайчикам! Но сейчас дочки не было дома, уже вторую неделю она жила у бабушки, переехала, как только он заболел.

Он и сам переехал, в свой кабинет, где обычно только работал – Инна постелила ему на старом, еще из родительского дома, диване. Жена заходила в маске, быстро ставила чай, клала лекарство и выходила, стараясь не дышать. И пока что была здорова. Прививка? Может быть. Его вакцина не уберегла, с каждым днем Олегу становилось все хуже, и медленно, неотвратимо он оползал вниз, с остановками и надеждой, что это предел, дальше-то куда. Но сегодня утром температура скакнула к тридцати девяти, кашель усилился и разрывал легкие, облегчение наступало только после ингаляций, и то ненадолго. Значит, все-таки больница. Как же он туда не хотел… какая разница, где умирать. И дома, на заслуженном отцовском диване, было все-таки спокойнее. Но Инна настояла на скорой, и машина уже пробиралась сквозь московские пробки по их адресу, в башню на Каширском шоссе, уже мельтешила бесполезным маячком – вот-вот его накроют и увезут.

Олег смотрел на неровные стопки книг на письменном столе, ослепший монитор в лимонной бахроме стикеров: выписки, имена, обломки слов и мыслей – скоропись, понятная ему одному. Стол и бледное пятно его собственного лица таяли в зеркальном сиянии шкафа-купе, забитого футболками и разноцветными джемперами – Олегу нравились яркие цвета. Галстуки, рубашки, еще носки – целый ящик, серпентарий брачных носковых пар.

Что от тебя останется, бро?

Ничего.

Ворох одежды, лекции, разложенные в прозрачные файлики, книги. Много книг. Когда-то он собирал их, покупал втридорога, на последние аспирантские гроши, а потом не имел сил с ними расстаться. Даже в новую эпоху, точно зная, что половина оцифрована, лежит в открытом доступе, в сети. Куда это всё потом? Олег отчетливо увидел, как эти крепкие монографии в твердых обложках, глуховатых, полных собственного достоинства тонов, болотные, коричневые, синие и темно-серые тома словаря и голубенькие авторефераты – все эти истории перемещений народов и непростых торговых связей, политических интриг и военных конфликтов встанут кривыми башнями на помойке, в их дворе, возле аккуратно разделенных по типам мусора зеленых баков. Жирные голуби будут презрительно огибать бесполезные сооружения стороной, мелкая снежная крупа тихо сыпаться на обложки.

Может, оставить завещание? Распоряжение? Как это называется вообще? Впрочем, три его собственные книги – научную монографию, популярную биографию и методичку – Инна, конечно, сбережет. На память. Но и они скоро одряхлеют, устареют, обратятся в перегной для актуальной науки – через каких-нибудь восемь, десять, от силы тридцать лет.

А ведь в нижней части шкафов, за дверцами, хранились еще папки с его полудетскими письмами из лагерей и археологических экспедиций той далекой эпохи, когда люди постоянно друг другу писали. Мама передела ему всю эту макулатуру после смерти отца, два года назад, когда разбирала бумаги. И коллекцию камней в придачу, Олег собирал их еще в школе: агат, яшма, нефрит, целестин, бычий глаз – каждому присваивал номер, записывал его на клочок пластыря, заносил в тетрадку, у каждого была своя, иногда увлекательная, история обретения. Теперь уже никто не узнает, какая. Когда-то он мечтал поступить на геологический, пойти по отцовским стопам, но передумал – прямо на глазах геология уходила в разлом истории. Пошел в историки, и отец его понял.

– Вот, всё вроде бы собрала. Спортивные штаны, футболки, только что погладила, теплые еще, внизу – зубная щетка, кипятильник, бритва, найдешь.

Инна, в какой-то новой сиреневой маске, поставила у порога его большой черный рюкзак, с которым он обычно ездил в командировки.

– Чай с лимоном принести? Когда они еще приедут…

Олег качнул головой, не нужно, спасибо, и с трудом сдержал себя от шипения: уходи. Лучше иди пока, пожалуйста. Инна закрыла дверь.

Она помогала, заботилась о нем все эти беспощадные дни, приносила еду и лекарства, но вот уже который день подряд ее заботы казались ему фальшивыми, плохо замаскированным враньем. Это она добилась, чтобы он согласился на скорую, а значит, и больницу. Жаждала избавиться от ответственности, сбыть его с рук. Устала заботиться. Положила бритву! Хотя бриться не было никаких сил. Последний раз он брился позавчера, в три захода. Измучился так, будто полдня таскал бетонные плиты.

Инна, терпеливая, ласковая, но деловая, умевшая решать проблемы, так вовремя обретенная – что с ней случилось? После первого, чрезвычайно нервного брака он всегда был совершенно уверен в ней. Но сейчас… почему она так его раздражала? Взгляд, тон, поступь – все это было непереносимо. Сквозь заботу, чашки с бульоном, лекарства по часам он видел только плохо скрываемое презрение к нему, беспомощному ничтожеству. Как же так? Он же просто сильно болен. За что?

Заразу Олег подхватил на институтском собрании. Сделали трансляцию, запросто можно было остаться дома, не заболеть. Но он все-таки поехал, взял такси, чтобы не толкаться лишний раз в чумной толпе, и помчался, потому что заведовал в их институте секцией, был маленьким, но начальником и планировал кое-что обговорить с начальством повыше, что удобнее обсуждать глазами, полуулыбкой, движением бровей и губ. При личной встрече! Да, грант из фонда, который нужно было правильно распределить… но сейчас всё это уже не имело никакого значения. Его босс, сухопарый, лысоватый, полный кипучей энергии и чем-то смахивающий на прораба, Владимир Андреевич Шмаков, и заразил Олега. И еще одну сотрудницу. Все они были, конечно, без масок. Шмаков о том, что заразен, разумеется, не знал. Сам он выздоровел быстро, молодая сотрудница тоже отделалась трехдневным насморком, и только Олег увязал в болезни все глубже. Несмотря на тонны таблеток, которые проглотил по совету знакомого доктора, рекомендованного ему все тем же Шмаковым и лечившего Олега по скайпу. Таблетки неминуемо должны были снизить температуру. Они и снизили, но лишь на первые сутки. Потом столбик скакнул до тридцати семи, топтался там несколько дней и вот, на исходе второй недели, дернулся дальше, а сегодня утром прыгнул на тридцать девять и два. Дышать становилось все тяжелее. Он постоянно кашлял, захлебывался кашлем и все сосал, рассасывал проклятый этот шалфей.

Скорая приехала через обещанные полтора часа, веселые космонавты в белом быстро заполнили бумажки, послушали, как он кашляет, и велели собираться в больницу. Он хотел спросить, так ли это все-таки необходимо, и не стал. Инна помогла ему надеть пальто, ботинки кое-как зашнуровал сам, на улице было тепло, солнечно, и все же Олег обмотался шарфом и ткнул в карман шапку – непонятно, надолго ли, неясно, когда домой. Взялся за лямку рюкзака и тут же опустил: неподъемно.

– Что ты туда положила? – прошелестел он и тут же закашлялся. Высоченный, худой парень-медбрат легко подхватил эту тяжесть, и они двинулись из квартиры прочь. Олег все-таки задержался на миг в коридоре, бросил прощальный взгляд на кабинет, компьютер, книги, диван с кое-как наброшенным пледом – и вновь убожество того, что останется здесь после него, убожество по сравнению… да, да, с цветущей сложностью в нем, проткнуло его так резко и больно, что он застонал. Наткнулся на соболезнующий взгляд Инны. Отвернулся и пошел к лифту.

2

Его положили в отдельную палату. Высокая, застланная белоснежной простыней кровать с железной спинкой, стакан с кислородом на стене, прижатый к подоконнику узкий стол и ветхий шкаф из ДСП с одинокой пластмассовой вешалкой – ничего лишнего. За окном, занимавшим всю стену, плескался золотистый осенний пейзаж – росли деревья больничного парка. И никого. Ни кашляющих стариков-сталинистов, ни записных остроумцев, сыплющих анекдотами с бородой до земли, ни конкретных мужиков с тяжелыми взглядами – один. Неслыханное везение. Всё Инна. В скорой она бросила в фейсбуке клич: едем в такую-то больницу, нет ли у кого знакомых? Срочно! И сейчас же какой-то неизвестный Олегу Иннин приятель откликнулся, спросил, чем можно помочь. Инна написала про отдельную палату, врачей, и вот – результат. Немного совестно, конечно, но в свете грядущей смерти – не так уж.

От переезда, сидения в скорой, прохождения опроса Олегу стало хуже, снова жарко; преодолевая кашель, он кое-как переоделся в футболку, легкие спортивные штаны, лег на свою жесткую ровную кровать, сунул в нос трубочки с кислородом, забылся. Но был разбужен – медсестра с густой русой челкой и влажными серыми глазами над маской просила придвинуть ближе руку и все равно никак не могла поставить катетер; пришла вторая, пожилая, опытная, все сразу получилось. Он глядел на них сквозь дымку забытья и жара.

К вечеру Олег очнулся и понял, что чувствует себя намного лучше, почти совсем хорошо, температура явно упала, кашля не было. Он сейчас же поднялся, переложил в шкаф брошенные кое-как джинсы, свитер, зашел в свой отдельный туалет, обнаружил там даже душевую кабину с ездящей пластмассовой дверью и остался доволен. Тщательно почистил зубы, умылся. Подумал, что надо бы побриться, но отложил, решил поберечь силы. Снова лег, подключил кислород. Отделение шумело и кашляло там, за стеной: кто-то шумно шаркал, кого-то явно везли в палату, расхлябанная каталка звенела на весь коридор. За окном было уже совсем темно, он так и не успел как следует разглядеть, что там. Ничего страшного, завтра.

Но назавтра, вскоре после наспех проглоченной овсяной каши, до которой он дотянулся кое-как – прямо перед завтраком ему поставили капельницу, – дышать снова стало трудно, несмотря на кислород. Медсестра была уже другая, толстушка с забранными под шапочку волосами и мобильником в прозрачном чехле на груди. С фиолетового футляра мобильника сквозь чехол широко улыбались черные Микки Маусы. Сестра измерила ему сатурацию, нахмурилась. Вскоре пришла врач, женщина в очках с черной оправой-бабочкой, с внимательными и печальными темными глазами, Инна скинула вчера ее имя, он не запомнил. И хотя взгляд врача был измученным, говорила она подчеркнуто бодрым, энергичным голосом, объясняла ему что-то про его организм, про то, что организму нужно помогать, и что пока все идет нормально, произносила названия лекарств, которые ему уже влили, Олег даже успел сообразить, что это, вероятно, тоже привилегия – знать в таких подробностях, чем тебя лечат. Он знал, что обычно ничего подобного больным не сообщали. Видимо, снова сработало Иннино знакомство? Но все это – уставшие глаза над маской, пузырьки в стаканчике с кислородом – он снова различал сквозь туман. Страшно хотелось спать, и едва врач ушла, он опять провалился в дрему. Но сон этот был не исцеляющий, не бодрящий, после которого ты снова свеж, – он был вязким, едким дымом и не прибавлял, а отнимал силы. Не нужно спать, хватит спать, повторял себе Олег и все-таки никак не мог вырваться из тянущей мучительной паутины, толкучки мыслей, оборванных, тупиковых; мелькали чьи-то лица, белые халаты, вопросы, он не понимал до конца, во сне или наяву; скользили тени, вырваться было необходимо, потому что чем дольше он пребывал в этой мутной тине, тем неотвратимей терял себя.

Назовите, пожалуйста, ваше имя. Кто-то попросил его об этом, и он даже улыбнулся. Это так просто – имя. И промолчал. Где оно лежит, это чертово имя? На какой из полочек его умирающего мозга?

Но сначала было светло, а потом свет кончился. Да. Нет. Холодно, жарко, не надо, трудно дышать – осталось только самое элементарное, на поверхности, сам он погружался все ниже, тонул. Он постарался припомнить, что там было с рекой, в которой растворяется не только прошлое, но и личность. Как звалась та река? Лета, конечно же, Лета! Переплыв через нее, люди забывали прошлое. И свои имена. У него ведь тоже есть имя? Назовите, пожалуйста, ваше имя. Царство теней, господи, как же верно. Откуда только древние знали всё это, ведь истории о подземном царстве сочиняли живые люди, никогда не бывавшие там. Как хорошо, что он занимается такими дальними эпохами, тогда о потустороннем мире точно понимали больше, а он понимал их… вероятно, это могло помочь. Олег напрягал все силы, и все-таки сообразить, кто он и как его зовут, не мог. Всё проклятый сон, дрема – отравили, выели его память, и всё тот же, уже знакомый поток сносил его куда-то в сторону, прочь от разгадки. Перед глазами плыла только мглистая свинцовая жидкость – надо, надо, он молил, заклинал ее изо всех сил. Пожалуйста. Внезапно на поверхности этой сизой, тихо пузырившейся жижи проступили три слова, записанные чьим-то круглым полудетским почерком, голубыми чернилами: Олег Григорьевич Виденеев. Это был его собственный почерк! Второй класс, так он подписал свою тетрадку, с отчеством, и память вдруг выкинула на берег сознания этот фрагмент. Через несколько мгновений слова растворились, но он успел их прочитать! Олег Григорьевич Виденеев. Он выдохнул и снова погрузился в рыхлую хмарь.

3

На следующий день, после очередной капельницы, блуждания в серых рыхлых сумерках неожиданно кончились, он выплыл на белый свет, выбрался на твердый берег. И обнаружил себя все в той же палате, с новой горсткой сил внутри. Видимо, подействовал тот самый новый биологический препарат, о котором ему что-то втолковывала врач. Но когда она ему это говорила? Вчера? Или еще раньше? Что происходит со временем? Олег вспомнил, как совсем недавно, кажется, все-таки сегодня, пытался нащупать, вернуть себе свое имя, и кое-как вернул, с горем пополам. Он взглянул на часы, круглые, любимые, подаренные Инной – без двадцати десять. Вечер. Но какого дня?

И внезапно гнев, гнев и злоба быстрыми ритмичными толчками начали заливать его душу кипятком.

Он умирает, это было слишком ясно. Вот она смерть, рядом, действительно бабка, и в этом древние не соврали, бессовестная старуха, тускло смотрит в глаза безучастным брезгливым взглядом. Все эти серые коридоры, сумрачная река, ледяной туман – подступы к ее царству.

Как же так? Кто смеет отнимать у него единственное сокровище, его жизнь? В одночасье! Густой искрящийся поток его восторгов, слез, отчаяния, боли, счастливых и мучительных воспоминаний, этот плотный поток полноты, счастья быть живым обречен обратиться в ничто, впитаться в землю! С гулким звуком, с каким вода уходит в раковину, освобожденную от засора. Олег явственно услышал этот сытый, наглый глоток и вздрогнул. Черная яма с аппетитом пожирала его жизнь.

Но как можно было так скучно, так заурядно исчезнуть? Неужели она и есть этот звук и оглушительная чернота? Он попытался вспомнить, что знает о смерти. О ней точно часто рассказывалось в текстах, которые он прочитал в изрядном количестве – ад, рай, грешники, праведники, но все это было слишком неточно и до бешенства неконкретно. Смешные, наивные картинки с грешниками-хулиганами и праведниками-выскочками и круглыми отличниками, нет, совершенно не то. Олег вспомнил, что о смерти много писал Толстой. Небо с тихо ползущими облаками, дверь, в которую она прорывалась, пока болел князь Андрей, был и еще какой-то рассказ о гибели офицера. Этот офицер подорвался на бомбе, но перед смертью вспомнил все незначительное, что случилось в его жизни – неотданный долг, музыку, которую слышал накануне, любимую женщину с лиловыми лентами. Ленты почему-то всегда казались Олегу немного надуманными, и все равно это была сильная сцена! Тот убитый был самый обыкновенный офицер, но и он имел что вспомнить. В избытке! Олег постарался припомнить, а что, что счастливого заключалось в его собственной жизни, да хотя бы просто важного, острого… Он напрягся и начал бросать запросы в пепельную пустоту.

Детство. Дружба. Любовь. Находки, открытия. Рождение дочки. Путешествия, наконец! Он подхватывал эти выклики один за другим, закидывал их в память – и… ничего. Ни эха, ни голоса, тишина. Он ничего не мог вспомнить, совсем, ни хорошего, ни дурного, сознание застилал все тот же уже знакомый ему дым без запаха, выжигающая память дрема. Память отшибло, это выражение он все-таки вспомнил. Значит, и про «всю жизнь, пронесшуюся перед его внутренним взором» – вранье? Зачем же тогда, зачем, Лев Николаевич, вы нагромоздили эти глупые выдумки и, как обычно, обманули всех? Мы вам верили, мы же не видели смерти, мы думали, она именно такая и умирать – это так огненно, эффектно, красиво.

Нет. Смерть – это никакое не небо и облака, не вспышки воспоминаний и лиловые ленты. Смерть – это исчезновение. Погружение в дряблую седоватую пустоту, в небытие. Тебя стирают ластиком, потому что на самом деле ты нарисован на листе бумаги самым обыкновенным простым карандашом.

Тебя больше нет. Но поскольку это не гибель от пули, бомбы или падения из окна, а умирание от болезни, тебя стирают не сразу, стирают медленно, неаккуратными, неровными порциями. И оставшимися линиями ты все-таки еще можешь некоторое время глядеть на жизнь вокруг – оттуда.

Олег ощутил вдруг странный вкус во рту – на зубах хрустела мерзлая брусника. Ледяная, жгучая, землистая и немного сладкая вода. Они шли третий день, заблудились, но в тот момент, когда они набрели на нее и стали рвать, жадно жевать темно-красные, такие вкусные ягоды, он и понял: они дойдут. Обязательно вырвутся! Это и был вкус жизни. Но был у жизни и вес. Она весила как мягкий теплый кулек, который он осторожно принял от Инны на крыльце родильного дома в каплющий талым снегом мартовский день и потрясенно смотрел на темные бровки, длинные реснички, на серьезный, изящно вырезанный рот. Значит, все-таки что-то было и у него? Или пройти туда можно только тайными тропами, через ту самую лужайку, покрытую удивительными цветами с фиолетовыми и оранжевыми кружками на лепестках, на которую они вышли с Сашенькой во время прогулки по тому греческому острову: цветы внезапно вздрогнули и полетели вверх, это оказались бабочки, не цветы! Мелькнула и первая жена, Ленка, легкая, тонкая, резкая, безумная, все хотела покончить с собой, все вскакивала на подоконник перед распахнутым окном. Как же ему было тогда страшно, больно, но это и было его жизнью! Каждое мгновение, несчастное, горькое, безнадежное, волшебное, доброе и злое было ценно. Потому что каждое противостояло Безглазой, Брезгливой. Как он мог этого не понимать? И как могло такое случиться, что теперь у него всё это отбирали? Как вы смеете поступать так со мной? Убивать! Чтобы меня больше не было?

Несколько мгновений Олег глядел на мир из собственного несуществования и вдруг, будто внезапно навели резкость, увидел: с его уходом в мире не изменится ничего. Мир без него останется прежним. Незаметно облетят деревья, листья улягутся на землю, ночи удлинятся, повалит снег. Все оденутся потеплее, сменят перчатки на варежки, береты на шапки. В вестибюле их института поставят его скорбный портрет, с букетиком рядом. И все будут проходить мимо, грустно качать головами: надо же, такой молодой, пожимать плечами: и прививка не помогла! Возможно, такой же портрет появится и в университете? Вряд ли, он преподавал там на полставки, по договору, внештатные, конечно, не удостаиваются. А его пары сейчас же отдадут Красильникову, и вот уж кто точно будет рад, он давно этого ждет.

Да, смерть все это время была рядом, а он ничего не знал о ней. Похоронил отца и многих, многих своих близких и дальних знакомых, ни разу за всю свою сорокасемилетнюю жизнь не подумал, что она имеет к нему самое прямое отношение. Но вот же она, и не на пороге – у изголовья кровати. Дышать становилось все тяжелее, Олег нажал пяткой на звонок медсестре, почему-то звонок располагался в ногах. Тут же появилась сестра Микки Маус, и в его палец снова вцепился пульсоксиметр.

4

Олег очнулся оттого, что его перекладывали на каталку. Переложили, укрыли и повезли. Он был голый. Когда же его успели раздеть?

– Куда мы едем? – спросил он медсестру, катившую его кушетку.

– В реанимацию.

– Почему?

– С врачом надо говорить. Ухудшение. Там всё сделают.

Значит, и правда конец?

До этого у него была хоть какая-то надежда. Теперь – всё. Его ярость, его бунт были призывом. Ором в небеса. Напрасно: ухудшение. Реанимация. Туда ведь людей отвозят умирать? Все новости об известных людях, знаменитостях, за здоровьем которых следят журналисты, после сообщения о том, что такой-то лежит в реанимации, сменялись обычно новостью о том, что он умер. Дальше, как правило, добавляли, что ушла эпоха.

А он… про него ничего такого не скажут. И по радио о его смерти, конечно, не сообщат. Не эпоха. Ничего не сделал. Ничего не успел. Как же так? Почему наука никого не спасает? Он так верил в науку! Он отдал ей жизнь. Он столько понял и объяснил о целой исторической эпохе в Древней Руси! И вот в ответ на все его старания, его поиски подлинной логики событий люди стройными колоннами отправляются на тот свет, а биологи, медики, нейро – чтоб им сладко спалось – физиологи только ласково глядят им в спины.

В реанимации стояло несколько коек, кажется, шесть, и на всех лежали люди, рядом с каждой сиял голубыми и зелеными цифрами экран. Экраны издавали ровный и нудный писк с совсем краткими, точно отмеренными перерывами. Олега разместили у стены. Справа лежал кто-то в маске, судя по худой желтой ноге с жутковатыми загнувшимися ногтями, глубокий старик. Окон здесь не было, или он их не видел, горел белый верхний свет, и вскоре он понял, что его здесь не гасят, никогда.

5

Олег лежал и дышал, наконец-то дышалось не так уж плохо, и кашлять пока не хотелось. Он смотрел на цифры своей сатурации, теперь они высвечивались рядом, на экране. Восемьдесят девять, не самое худшее. Может быть, пронесет? Он скосил глаза, увидел, что у обладателя желтой ноги сатурация девяносто четыре, и расстроился. Медсестра – новая, или он уже видел ее? – явно немолодая, глаза над маской в морщинках, принесла судно, судно было холодным, словно только что вынутым из холодильника, неприятно давило на спину и ягодицы, он ничего не смог. У старика рядом все получилось, послышался характерный звук, и медсестра похвалила его. Олегом она осталась недовольна, а забирая пустое судно, с железом в голосе процедила: привыкайте.

Пережитое унижение растормошило его. Привыкайте! Но он не хотел привыкать. К полной беззащитности, бессилию, судну – нет.

Прозрачная хрустальная шкатулка, подсвеченная изнутри теплым светом, вот что такое мир людей. Замкнутые в четырехугольном пространстве, они яростно украшали свое жилище. Кто-то вешал на стены картины, кто-то рисовал на стенах причудливые ветвистые растения, кто-то – голых женщин и фантастических зверей. Чуть поодаль, в другой зале звучала музыка и кружились пары. Кажется, танго. Он вслушался еще и различил, как кто-то читает стихи, ровно отмеряя ритм, и отдельные слова долетели до него. Вот как люди спасались от страха и смерти. Картинами и стихами, чтобы заговорить зубы смерти. Танцами и музыкой, болтовней и вином, чтобы было весело. Чтобы тепло – обнимали друг друга, целовались и стонали от удовольствия. Чтобы удобно – призывали ученых, собирали все силы науки, и придуманные учеными механизмы делались всё тоньше, всё совершеннее. А чтобы жить в этом кубике подольше, они развивали медицину. Да, и еще, чтобы было не так страшно, утешали себя религией, пели песни, от которых замирало сердце и в это мгновение тоже забывало о смерти. Но снаружи, снаружи ничего не было. Снаружи был только он, Олег, который глядел на этот мир и ужасался.

Господи. Кстати. Где же ты? Да, только теперь он впервые вспомнил о Боге, хотя в обычном своем состоянии верил в его существование. И в общем помнил о нем. Два раза в год, на Рождество и Пасху, вместе с Инной и Сашенькой ходил на крестный ход. И именно в эти минуты тихого торжественного пения, глядя на движение и трепет огоньков в душистом весеннем воздухе, верил: Христос – воскрес.

Но почему же он ни разу не подумал, не вспомнил о Боге во время своей болезни? Хотя возможно, именно Бог, обратись Олег к нему вовремя, исцелил бы его, спас от смерти? Олег попытался помолиться, выйти на связь и не смог, будто бы главный посредник, душа, умерла в нем, и больше молиться ему было нечем. Его понесло дальше.

Сначала его увезут в морг. К таким же, как он, жмурикам. Инна, без сомнения, будет плакать. Четырнадцать лет вместе, и хороших лет! Шмаков вручит ей раздобытые где-то деньги, плотный конверт, но будет лишь недоволен. Зато горько всплакнет их институтский ученый секретарь, Анна Валерьевна, крупная девушка тридцати пяти лет с вечно пунцовыми щеками, большими детскими глазами, добрая и милая, всегда в темной длинной юбке и светлой блузке. Думать, как она еще гуще покрывается краской и как каплют на стол ее крупные горячие слезы, было приятно. И, конечно, огорчится и будет плакать, совсем по-младенчески, десятилетняя Сашенька. Но ведь был еще Димка. Заплачет ли он? Олег задумался: когда он в последний раз говорил с сыном, родившимся в первом браке? Летом. Они даже съездили в августе на три дня к старым Олеговым друзьям, их сын был ровесником Димки, мальчики знали друг друга с детства. В итоге все они отлично провели время, Димка общался с Федей, Олег с друзьями. Ах, если бы только он выжил! Первое, что сделал бы, встретился с Димой, в их любимой пицце, поговорил. Как его жизнь? Куда он надумал поступать? Олег нащупал мобильник, его здесь, по счастью, не отнимали, и из последних сил написал длинное, очень длинное послание сыну: «Привет. Я в больнице, ковид. Пока жив. Как ты?»

Ответа не последовало. Может быть, сейчас ночь?

Олег снова различил белый потолок, капельницу, громыхали голоса врачей, он почувствовал, как завибрировал мобильный – Димка? Нет, Инна, спрашивала его, что нужно, что передать, он напрягся и написал: все ок, я в реанимации, скобочка-смайлик. Хотел добавить что-нибудь смешное, но слова опять куда-то подевались, а вместе с ними и жизнь, его бесценная жизнь медленно вытекала из него, растворяясь все в той же мышиной реке. Белые халаты снова склонились над ним и никак не могли что-то наладить, они подбирались к его горлу, кто-то предупредил, сейчас будет очень неприятно. Жаркая невыносимая боль резко пробила ему шею. Что вы делаете, зачем? Медсестры начали ругаться друг на друга, междометиями, без слов, что-то у них, кажется, пошло не по плану. И снова острая боль прожгла ему шею, тупая игла вошла в кожу, в плоть, Олег застонал, отключился, а когда вернулся, понял, что ничто уже не имеет никакого значения.

Медсестры, цифры монитора, проводок, трубка теперь существовали отдельно, отдельно от него. Отдельно жил и высокий потолок, и дед на соседней кровати, медсестра пониже и постарше, и другая медсестра, повыше и погромче. Все это было уже только игрой. Их игрой в жизнь, которой у него больше не было.

Ему было нехорошо повсюду, во всем теле, как-то дремотно и тошнотно одновременно. Он дышал подведенным к легким кислородом, и все-таки воздуха не хватало. Как-то они догадались, подошли, что-то поправили, дышать сразу стало приятнее и легче. Олег отметил, что вот теперь ему нигде и никак не больно, только немного на шее, но это не боль, беспокойство, а больше нигде ничего не болело. И подумал с облегчением: смерть – это не больно. Совсем нет. Научились. Он улыбнулся им благодарно. Но никто не ответил ему, да, он ведь сейчас отдельно, хотя кто-то стоял здесь же, врач или медсестра. На мгновение Олег испугался: если он все-таки выживет, как он сможет вернуться в этот мир, ведь теперь он от него прочно отделен.

Исчезновение запахов, вот что было подготовкой. Материальный мир должен пахнуть, плоть обязана благоухать, слабо, сиренью, как шея одноклассницы на выпускном, или вонять, тягостно, гадко, как старое тело. Следом пропадают и вкусы. Олег вспомнил, как рассердился, когда Инна принесла ему кофе. Кофейный гурман, он покупал в любимой лавочке неподалеку от института разные сорта, обязательно свежей обжарки. Смолоть кофе, вдохнуть аромат, сварить в джезве – любимое утреннее удовольствие. Внезапно вместо кофе в чашке оказалась отвратительная горькая жидкость. Не сопоставимая с чаем, горячим чаем с лимоном и медом. Он спросил Инну, что это, не перепутала ли она. В ответ Инна принесла пакет с зернами, тот самый, приобретенный совсем недавно и еще неделю назад душистый, вкусный, с оттенком шоколада и вишни. Но эта коричневая жидкость не пахла, не имела вкуса, была просто теплой дрянью – он не смог сделать и глотка.

Пришла эсэмэска. От Димки. «Держись!» Стикер – желтый сжатый кулак. Олег потянулся ответить и не смог. Медсестра что-то говорила ему, но и ей он не в состоянии был ответить, серый ветер снова потащил его, равнодушный и вечный, толкал прочь, потому что он был только сор, его сдувало в какую-то узкую щель и сдуло, но это оказалась не щель, а все та же, давно знакомая ему река. Он плыл в ней и все-таки видел над собой белое, белое, и никак не мог понять, что же это, и не мог связать это с собой. Никакого «собой» больше не было. То, что когда-то было собой, теперь молча отодвинули в сторону. И положили под полог. Сунули, как ненужную вещь, и теперь оно лежало там в стороне от них всех.

6

Через три дня манипуляции, которые так настойчиво производили с Олегом медики, наконец подействовали. Помогло и переливание крови, и более совершенный кислородный концентратор, наступил перелом, и вскоре все показатели начали медленно улучшаться, организм отразил последнюю атаку и пошел на поправку.

Олега перевели обратно в отделение, в поджидавшую его одиночную палату. Он улыбнулся высокой кровати как старой знакомой и изумился стоявшей здесь тишине. В реанимации все время пищали датчики, гудели аппараты, лязгали голоса, он забыл, что бывает иначе, вот так – тихо. И темно. Уютная, мягкая темнота окружала его, и глаза сейчас же благодарно в нее влюбились. В реанимации свет сиял круглосуточно. Кстати, уже в последний день, когда ему стало получше, он обнаружил, что старик-сосед исчез, на его месте грузный, но, кажется, совсем еще молодой человек с всклокоченными темными волосами. Куда же делся старик с желтой ногой? Неизвестно. И так ли важно?

В свою первую после реанимации ночь Олег спал крепко и глубоко, без видений и снов. Наутро он с аппетитом съел молочную рисовую кашу. На каше здесь не экономили, он едва справился. Пошутил с сероглазой сестрой, мерившей ему сатурацию, с трудом, но все-таки встал и даже прошелся по комнате. Кажется, он выжил! Самое страшное кончилось и напоминало о себе только дыркой на шее, и он посасывал эту радость, облегчение, тишину, как леденец, но к вечеру, в наступивших сумерках, уже знакомые вопросы снова поднялись в нем и начали душить.

Вместо облегчения его снова терзала обида, злость, он чувствовал себя обманутым.

Как же так? Без предупреждения. Как так можно со мной? Взять и укокошить. Но еще невыносимее было то, что там, за завесой, куда он заглянул в эти смутные дни, ничего не было. Где же откровение, думал он с досадой. Посмертное существование, мир невидимый, ангелов и духов, душ и дыхания хлада тонка? Ни-че-го. Иначе он наверняка бы расслышал хоть слабый шорох, различил невесомую поступь обитателей мира иного, увидел хоть отсвет, луч! Но нет. Только гаснущий свет по эту сторону и небытие по ту. Вечные сумерки, в которых не разглядишь ни других, ни себя. Обращается небосвод, ночь устремляется из океана. Как сказал один великий поэт. Непроглядная смертная ночь.

7

Через неделю после перевода в отделение Олега Григорьевича Виденеева выписали домой. Доктор в очках-бабочках дала ему последние напутствия, сестра-сероглазка принесла выписку, покачиваясь, он спустился с вещами вниз и вызвал такси. Не позволил Инне приехать, знал, что в четверг ей нужно забирать Сашеньку с танцев, заверил, что прекрасно справится сам. И справился. Тем более неподъемный рюкзак за него несла провожавшая его медсестра-хозяйка. Он и рад был бы отнять у нее эту ношу, но понимал, что все еще не может, пока нет.

Инна открыла ему дверь, подхватила рюкзак, встретила его тепло, но спокойно. Так, будто ничего в общем не произошло. Ну, поболел немного, полежал в больнице две недели, не так уж много, но вот и выздоровел. Всё в порядке! Хотя ничего, ничего не было в порядке. Но она же не знала, по каким рекам он плавал, по каким пустыням блуждал эти дни. Что было злиться? Зато Сашенька, Сашенька, едва заслышала, что он вернулся, выбежала из комнаты навстречу с такой искренней радостью и воплем, растрепанная, с длинными, раскиданными по плечам светлыми волосами, в какой-то новой темно-синей футболке с оранжевым смайликом. Дочка обняла его и немножко потерлась щекой о его живот, приговаривая что-то милое, простое. Папочка, папа, ты вернулся… Олег почувствовал, что из горла поднимается клекот, глаза наполняются слезами, но из последних сил сдержался, отметив про себя эту странность, эту необычную повышенную сентиментальность.

Ему показалось, что за время их разлуки дочь немножко подросла, может быть, даже чуть располнела, ну да, бабушка всегда ее перекармливала, но сейчас ее круглое розовое лицо, блестящие глаза, непричесанные волосы казались ему совершенными – такими живыми и родными. Они зашли к Саше в комнату, поговорили немного про новый танец, который они сегодня выучили, Сашенька плавным шагом прошлась по комнате, показывая что-то из урока, а потом распахнула шкаф. В шкафу висел костюм, который ей выдали для выступления – черно-красный сарафан и белая блузка.

– Пап, ты не слышишь?

Олег понял, что дочка уже второй раз повторяет какой-то вопрос и все время произносит странное слово «хора», а он отключился, устал. Улыбнулся ей, похвалил костюм и отправился в кабинет, решив, что немного поживет здесь, ведь он еще не оправился до конца.

Видимо, и Инна так решила. Белье на диване было застелено свежее, светло-голубое, он любил этот комплект, прилег ненадолго на покрывало.

Башни книг, стикеры на мониторе не вызывали в нем никаких желаний. И все-таки, полежав немного, он поднялся и сел за стол, включил компьютер, раскрыл файл со статьей, которую он писал даже и в первые дни болезни. Прочитал несколько страниц. Смысл сказанного в общем был понятен. Но продолжить, развить, словом, дописать статью он был совершенно не в состоянии – так студент-первокурсник понимает чужие идеи, но не может их подхватить и усилить, тем более породить похожие.

Как же он будет жить теперь? Главный инструмент, мозг, отказывался ему служить. Еще в больнице Олег скачал на телефон несколько приложений – тетрис, игры в слова и судоку, и убедился, что и слова складывает превосходно, и с судоку справляется вполне сносно. Его ничуть это не утешало. Потому что едва он брался за какую-нибудь скачанную на планшет книгу, исторический труд или современный роман, – текст казался ему невыносимо скучен. Мир чужих идей, как и мир предметов, представлялся пустым, плоским. Разумеется, это сам он был пустым и плоским. Сдувшийся шарик. Использованный презерватив. Нет, секса не хотелось тоже. С этой мыслью Олег уснул. Ему показалось, что он проспал совсем недолго, но к окнам снова подступила ночная тьма.

Он сыграл в судоку, в слова, а потом три партии в любимый тетрис, улыбнулся «новому рекорду за день» и высоким баллам, но все это ему, наконец, наскучило. Осталось ли на свете что-то, что ему не скучно? Чего ему всерьез хочется? Очень-очень?

Олег задумался и вдруг почувствовал, что одно острое желание, безусловно, живет в нем, но он прятался от него, не признавался, а сейчас разглядел его и понял. Горько, болезненно он хотел стать маленьким мальчиком. И чтобы мама обняла его. И нежно, но крепко держала в объятиях, и жалела, жалела, жалела, и гладила по голове, а он тихо плакал. Она повторяла бы самые обыкновенные, ласковые слова: вот какой ты у меня молодец. Как ты тяжело болел и справился, выздоровел. Какой ты хороший и умный заяц. Ты мой зайчик.

И в конце концов он обязательно утешился бы. Слезы бы высохли, он снова стал бы веселым и сильным. И снова все было бы хорошо.

Но его мама жила в другом городе. И никогда не называла его «заяц», хотя конечно, любила его, гордилась его успехами, коллекционировала все его статьи, тем более книги… Она знала про его болезнь, переживала, но Олег старался беречь ее и сильно приуменьшал свою немощь, попытался даже скрыть от нее больницу и скрыл бы, но Сашенька проговорилась. Еще по пути из больницы, в такси, он позвонил ей, и она порадовалась, что он выписался и едет домой, но говорить не могла, сама торопилась в поликлинику, разбираться с ногами, которые ходили всё хуже.

Олег подумал, не признаться ли Инне, как он хочет, чтобы она обняла его и пожалела. Он поднялся и двинулся на кухню, Инна была там, готовила ужин. Наверняка вкусно пахло, но он ничего не чувствовал. Инна обернулась: что-то нужно? Налить тебе чаю? Нет-нет, он покачал головой и сказал тихо, смущаясь и глотая слова, сказал, что переживает какое-то дурацкое состояние, когда хочется плакать и чтобы кто-то его крепко пожалел. Инна рассеянно улыбнулась, задумалась, произнесла:

– Знаешь, говорят, после ковида бывает что-то вроде депрессии. Может быть, это оно?

Мясо зашипело, Инна подхватила лопаточку, начала переворачивать большие куски. И не добавила ни слова. Просто поставила ему диагноз. Не подошла и не обняла его – ну да, мясо подгорит. Но она вообще после его возвращения из больницы ни разу не обняла его, держалась чуть в стороне. Почему? Он же больше не был заразным.

Инна, Инна, мне хватило бы нескольких минут! Всего нескольких минут тепла.

Олег сел на лавку – в кухне у них стояли деревянные лавки, – глядел на знакомый кухонный пейзаж, синие прихватки, батарею поварешек, угластый деревянный дом для ножей и все яснее осознавал: человека, который мог бы дать ему эту малость, обнять и пожалеть – а он не сомневался, что это малость, – такого человека нет на Земле. Но как же Сашенька? Она, несомненно, любила его. Обрадовалась ему, когда увидела, запищала, обняла. Но она была девочкой, ребенком, не способным на большую жалость, в которую мог бы погрузиться он, взрослый человек. И когда Олег понял, что его не пожалеет никто, он испытал отчаяние такой глубины, которого не было даже перед лицом смерти.

Он понял, что уперся в дно, но побыв там недолго, неожиданно для себя оттолкнулся и поплыл вверх, дальше: а сам-то он, сам жалел ли Инну вот так? Как необходимо сейчас ему. Да хоть как-нибудь он жалел ее? Думал ли о том, что она, его Инна, чувствует не по отношению к нему, а сама по себе, по отношению к тому, что происходит вокруг, к самой себе? Но Олег быстро отвернулся от этой мысли и вопросов, он не знал и даже не представлял себе, что нужно сделать, чтобы найти на них ответы. Тем более нащупать ответ на самый главный вопрос, в который стекались все эти мелкие: почему все время он думает об одном себе? Своей жизни, смерти? И совсем не думает о других? Неужели только потому, что иначе о нем будет больше некому подумать всерьез?

8

Перед выпиской доктор велела ему гулять. Каждый день нужно выходить и гулять хотя бы понемногу. И зачем-то добавила: восстановление, как после инсульта.

Неподалеку от их дома располагался парк. Олег гулял там с Сашенькой, пока она была маленькой. Катал по аллеям коляску, потом играл с ней на детских площадках, но последние два или даже три года они сюда не ходили.

Олег тихо шагал по залитой солнцем аллее и с изумлением думал, что за целую жизнь ни разу не гулял здесь один. Глаза тонули в текучей подвижной листве, золотой, ясно-желтой. Все красные оттенки в этом году куда-то пропали. Вдруг раздался громкий шорох, с березки спустилась белка и прямо по засыпанной листьями земле помчалась к ели, вспрыгнула на темный ствол, проскользила с едва уловимым чирканьем коготков по коре и исчезла. Он понимал, что все это должно отзываться в нем. Это же красиво? Золотая осень. Вот и белка еще не сменила шкурку на зимнюю, рыжая, быстрая, движется так стремительно, так грациозно. Но он словно не узнавал их всех – белку, листопад и эту осень. Олег в изнеможении сел на скамейку. Он мог пройти без остановки не больше пятнадцати минут.

Парк жил своей жизнью. По лесенкам на площадке напротив ползали дети, толкали друг друга, боролись за право покататься на качелях. Ризеншнауцеры, пудельки и всяческие терьеры надменно выгуливали своих хозяев. На другом конце его скамейки сидела нахохленная старуха, подняв восковое лицо навстречу солнцу, грелась в остатках тепла. Шерстяной зеленый платок, бесцветное пальто. Как ему не хотелось садиться рядом! Но эта была единственная скамейка вокруг, следующий выводок скамей, уже нового модного образца, не зеленых, а глянцевито-коричневых, поджидал его слишком далеко. Не дойти. Он осел здесь, на самом краю.

Мимо все время кто-то ехал. Молодой человек с зелеными волосами на странном велосипедике, с длинный рулем и совсем маленькими, как в цирке, колесами. Следом мчался высокий парень на электросамокате, в черном худи, с темно-зеленым рюкзаком за спиной. Желтый смуглый курьер ехал с прямоугольным чемоданом на старом велосипеде. «Курьер Умед немного опаздывает, но очень скоро будет у вас». Две подружки, дамы средних лет, выгуливали себя.

Олег вяло смотрел на все это мельтешенье, радовался, что хотя бы не холодно, но шапка была не лишней. Он надвинул ее на брови, чтобы было попотешнее. Вот так и проживет до конца своих дней идиотом, который выходит на прогулку ровно в полдень, каждый день, в любую погоду, и смотрит на белок.

После этих прогулок он смертельно уставал. Едва добирался до дома. В три захода. Вваливался в квартиру, еле-еле стаскивал с себя одежду, и снова его оглушали бессилие и гнев.

И все-таки он ходил гулять каждый день. Это было единственное, что он мог сделать, как мог противостоять уничтожению себя. И уже через неделю он проходил без остановки гораздо больше, мог шагать подряд почти полчаса. И со злым удовлетворением это отмечал.

9

В тот день Олег проснулся с ощущением необыкновенной ясности в голове. Эта ясность была новым островом, стоя на котором он чувствовал себя почти тем же Олегом Виденеевым, что и до болезни. Он побоялся спугнуть удачу и провел обычное утро. Сделал дыхательную гимнастику. Поиграл в судоку, поставил новый рекорд в тетрис. Без удовольствия послушал аудиокнигу, детектив. Ничего другого воспринимать он все равно был не в состоянии.

В полдень он, как обычно, был в парке. Заметил, что добрался сюда легче обычного и ни разу не постоял, не присел. Он шел по аллее и понимал, что сегодня вообще все стало немного иначе. Кажется, ночью прошел небольшой дождь, и листья шуршали мягче. Но главное, за хлипкими фасадами лиц и явлений начал проступать объем. Все эти пустотелые мамаши и их звонкие дети, старухи и собаки наполнялись живой, горячей плотью, жизнью. Олег ощущал в груди тихий трепет; что-то, похожее на душу, заскреблось в нем и словно собиралось проснуться.

Он свернул в более глухую часть парка, где было меньше людей. По пустой аллее навстречу ему шла девочка лет трех, с длинными распущенными волосами, в кремовом комбинезоне. Девочка катила детскую коляску, в коляске сидел мишка в белой куртке на кнопках и джинсовой бейсболке. Девочка приближалась, и вскоре он разглядел, что она красива: огромные темные глаза, черные ресницы, разрумянившиеся от прогулки щеки. Девочка деловито толкала свою коляску вперед, держась за нее обеими руками.

Следом появилась и ее мать, невысокая, совсем еще молодая женщина, с такими же темными большими глазами и каштановыми волосами, только забранными в хвост. Тоже, в общем, хороша собой, но фигура несколько тяжеловата, широка в тазу и плечах. Она тоже катила прогулочную коляску, однако настоящую – в коляске спал полуторагодовалый мальчик, вероятно, младший брат девочки. Женщина шла довольно быстро и вскоре обогнала дочку, оказавшись немного впереди.

Поднялся ветер. Деревья охватила дрожь, снова полетели золотые стайки. Девочка остановилась, она стояла сейчас совсем рядом с Олегом. Забыла про коляску и повернулась навстречу деревьям, этому живому движению листвы. Коляска с мишкой откатилась в сторону, уткнулась в бордюр. Листья всё летели: легкие монетки берез, лодочки дуба, широкие пятерни кленов.

Девочка подняла руки вверх, словно в надежде, что кто-то из этих воздушных посланцев опустится к ней на ладони. Но все они летели мимо, уже сплошным потоком, и девочка смотрела на них с веселым ненасытным изумлением, с нарастающим восторгом. Олег замер. Было что-то первобытное в ее созерцании и потрясении. Похоже, она вообще впервые в жизни видела, какой он на самом деле, этот листопад.

– Ти́чки! – выдохнула она вдруг. И повернулась к нему, делясь радостью. – Ти-и-ички!

Девочка засмеялась коротким, тонким смехом, замахала руками и снова поглядела на него счастливым сияющим взглядом, словно призывая его в сообщники. Видишь, что я нашла!

Она разглядела в летящих листьях птиц. И поделилась с ним – доверчиво, совершенно запросто. Бери!

Олег замялся, не понимая, что ответить на эту мимолетную детскую ласку, и просто улыбнулся ей, кивнул, хотел даже добавить: а не бабочки? Но девочку уже звала мама – «Верочка, Вера!» – девочка крикнула ему «Пока!» и побежала к матери, та ушла по аллее далеко вперед.

А мишка? Твой мишка! Он хотел окликнуть ее, но Верочка сама вспомнила о коляске, издала смешной причитающий звук, вернулась назад и снова покатила коляску, крепко держа ее обеими руками, по сухому потрескивающему ковру.

Она заразила его своим изумлением и согрела.

Олег глядел на парк новым взглядом. Прозрачность. Прозрачность накинули на кусты и деревья, словно легкую сеть. Сень. Всюду сияли просветы, и все оказалось сквозным, кусты и крона на деревьях, и даже немного земля под ногами. Он понял, что это приближение зимы, снега.

Снова подул ветер. Олег смотрел вверх, на деревья, вершины, на таяние плотного осеннего золота, соединенного с небесной голубизной. А сзади подкрадывалась зима. Ледяная хулиганка слизывала золото, и оно меркло, тускнело. Олег ощутил, что в воздухе стоит влага и прель, немного терпкая, горькая. Листья запахли.

Солнечный свет струился сквозь деревья, сытые пятнистые голуби быстро перебирали лапками, шуршали по мягкому ковру.

Люди жили в своем мире, в сверкающей, звенящей бубенчиками шкатулке, но сейчас он увидел: свет наполняет ее не изнутри. Свет льется на нее сверху как легкий грибной дождь. И впервые за долгие дни болезни Олег почувствовал не гнев, не обиду, не раздражение. Он удивился.

Случай в маскараде

Что все собираются, я узнала случайно. Перед аудиторией, прям на полу, где мы сидели и ждали очереди на экзамен, чтение партитур, ага. Все вываливались с пустыми зачетками, только двоим Грэгор поставил кое-как. Тройки! Таня сидела рядом на рюкзаке, как и я, прислонившись к стене, уже на последнем издыхании, и внезапно сказала быстро, глядя вперед, будто просто чтобы хоть немного отвлечься: «Ты костюм-то уже выбрала себе?»

– Костюм?

– Дарский зовет, не слышала? Всё как у больших, нужно…

– Я не слышала, Тань, – перебиваю я. – Я все равно на каникулы уезжаю.

Круглое, веснушчатое Танькино лицо покрывается краской.

– Он маскарад устраивает, в ночь с завтра на послезавтра. У его у предков дом загородный, говорят, дворец натуральный. Парк какой-то, что ли, китайский, дорожки, и с фонтаном вроде прям в доме, прикинь!

Прикидывать нечего, видала я этот фонтан, правда, он тогда был выключен. Но я молчу.

И Таня рассказывает дальше, ей приспичило все как можно мне подробнее именно сейчас рассказать. Стресс, может, так действует?

– Бал-маскарад, в общем, гостям велели явиться в костюмах, с масками, типа как раньше, в прежние времена. Чтобы узнать тебя было нельзя! Так и написали в приглашении – вы должны стать «неузнаваемы». Приглашения тоже в старинном духе оформили. Шрифт с закорючками, с масками черненькими двумя!

– Классно, – наконец подключаюсь я. – И кем ты будешь?

– Да я с ног сбилась, дорого все страшно, – чуть расслабляется Таня, видя, что я вроде не злюсь. – Но одна знакомая парикмахерша такой парик мне даст, обалдеть, длинные светлые волосы, буду знаешь кем? Татьяной!

Таня усмехается, стянутый бархаткой короткий темный хвост прыгает вверх.

– А платье?

– И про платье тоже вроде договорилась, со студией театральной из Академа. Напрокат дают, на сутки, но мне в самый раз. Подгонять уже завтра утром, наверное, буду. А еще они суперстар какую-то обещали пригласить, из Москвы, а кого – секрет. Может, Башмета?

– У них денег таких нет, на Башмета.

– Ты считала? Но думаю, да, скорее, современного кого-нибудь позовут. От классики и так уже у всех гонки.

Дима Дарский, сын человека, фамилию которого в нашем городе знает каждый, тем не менее папой своим не хвастался и в Консу, кстати, поступил против его воли, папаня толкал на экономику, в бизнес-скул, чуть не отправил куда-то за границу. Но Димка уперся, отказался ехать даже в Москву – поступил сначала в наше училище, затем в Консу, потом почти сразу выиграл конкурс в Питере, не первое, конечно, место, но все равно привез медаль, диплом, даже денег немного, премию. По телевизору его минуты полторы показывали, как он наяривает на рояле, кудрявый, губастый. Жутко похожий на Мика Джаггера в молодости. И папаша махнул рукой. Раз уж талант Димкин признали даже в Питере. А Димон на папу вообще чихал, хотя и ходил в каких-то канареечных, явно издалека привезенных рубашках, вкусно пах мужским одеколоном и нравился нашим девчонкам до нереального визга. Ему тоже много кто нравился, но по очереди. Очередь двигалась довольно быстро. Но никто особо не обижался, одна Ритка, дуреха, чуть руки на себя не наложила – наглоталась какой-то гадости, девчонки в общаге вовремя заметили – ничего, отблевалась, даже «скорую» не понадобилось вызывать. Дарскому это пересказали, он только плечами пожал: «Я тут при чем?» И как-то все тоже подумали – действительно, он при чем? Ритка – дура, он – гений, да еще и обаятельный, – как перед таким устоять?

Но мне. Хотелось. По-другому.

Хотелось его победить?

И я поехала. Тем более что в гости, домой, никого никогда он не звал, был, кажется, на это родительский запрет. Но вот тут почему-то он его нарушал.

– Ты не думай, просто покажу тебе, как живу. У меня там интересно.

И я сказала «ок».

Щека у Димки оказалась детской, мягкой и очень горячей. Не колючей совсем, вместо щетины – пух! Шлепнула я его вообще-то слегка, кожа на месте шлепка чуть только порозовела. Но он вскрикнул, как от жуткой боли, схватился за щеку, страшно сморщился, согнулся и проговорил: «Гацкая татарва».

Четко так, яростно! Гацкая татарва.

И сейчас же два красно-зеленых попугая ара, качавшихся в клетке под потолком в его комнате, до этого совершенно безмолвные, вдруг запрыгали, засвиристели, клетка так и заходила ходуном. Неужели же что-то поняли? Начали защищать хозяина? Или выражали солидарность со мной. Но это я думала уже на ходу, быстро перемещаясь к выходу, блин, чисто по наитию, в таких хоромах нужна карта, наконец выскочила на широченную мраморную лестницу, рванула мимо круглого фонтана с золотыми рыбками прям у входа, мимо оранжереи в карликовых пальмах и охраны на проходной… И вот уже ехала на сразу же (ура!) пойманном грузовике в город, от ар, пальм, фонтанов и губастого урода!..

Таня этих подробностей, само собой, не знала. Как и никто. Даже с Дарским через несколько дней мы снова начали здороваться, как ничего и не было. Он быстро утешился, желающих хватало, но надо же… мальчик оказался мстительным.

– А кто еще пойдет? – спрашиваю и не смотрю Тане в глаза.

– Да я даже не знаю точно, – Танька мнется. – Ну, то есть Лера идет, Ритка – точно, Тушкевич, Петя, я…

Через пять минут мыканий и отведенных глаз выясняется, что идет почти вся наша группа и кое-кто из других.

Я отталкиваюсь спиной от стены, пружинисто поднимаюсь, моя очередь сдавать.

– Ни пуха! – кричит Танька вдогонку и тихой скороговоркой, уже в самую спину, но так, что я слышу все равно: «Он-же-просто-наверняка-знал-что-ты-уезжаешь-домой».

Я сдаю. Сдаю сволочи и зануде Грэгору! Чтение партитур. Все довольно фальшиво меня поздравляют, кто-то даже чмокает в щечку (Танька, да). Но я-то знаю, в чем дело, – когда я как следует разозлюсь, меня посещает вдохновение, никакой Грэгор не устоит!

После экзамена сразу же еду в кассы, на вокзал, менять билет, чтобы уехать прямо завтра, до, до их тошнотного маскарада. К родителям, к маминым домашним супчикам поскорей, к деревянным домам на окраине и нескольким старым, тоже со всей России съезжающимся на каникулы друзьям. Но билетов на завтра нет.

Весь следующий день я просто собираюсь. Отключив голову, укладываю чемодан, из общаги снова еду в Консу, сдаю в библиотеку книги, захожу на минуту в учебную часть, потом брожу по торговому центру, покупаю всем подарки на Новый год.

Черт, какое все-таки это тяжелое время, конец декабря. Целый длинный год рысью пружинит тебе на загривок. Глядит в затылок ледяным желтым взглядом. И ладно б давили только эти триста с чем-то там дней, но и все, что ты ждал от года, от людей, а оно не сложилось, – тянет, давит тоже. На плечи, шею, заползает в башку, и мне хочется сгорбиться, сжаться и уснуть наконец дома, уткнувшись щекой в свежеодетую прохладную подушку (на наволочке – незабудки), крепко, сладко. И чтоб никто не будил.

На электронных часах в магазине мигает 16:04. Все закуплено, маме, бабушке, брату, всем. На улице холодает, сквозь белый день проступают сумерки. Зажигаются первые огни, всюду в витринах елки. Поднимается ветер, по земле стелется поземка, охота скорее в тепло, переминаюсь на остановке, но автобуса нет, сажусь наконец в маршрутку, снова еду в общагу. Смотрю сквозь окно. Все время хочется протереть глаза. Ну не может быть все таким серым. Закутанная по самый нос бабка сидит на деревянном ящике, просит милостыню возле торгового центра. Два краснорожих мужика в мохнатых шапках и ватных штанах шагают с удочками – рыбаки. На обочинах грязный снег, из сугробов торчат рекламные щиты, народу полно, но в основном женщины. Все закутанные и все с сумками – Новый год. Поэтому и машин так много, тащимся по проспекту еле-еле. Дубак полный, холодно даже в маршрутке.

Вот и общага, за ней серые брежневские дома, вечная стройка, сквозь старое унылое рвется новое, раскрашенные, наглые новостройки. Не знаю даже, что лучше. Прохожу мимо охранницы, она отрывается от кроссворда, косится на пакеты и свертки так, будто сама никогда не ходит в магаз.

В нашей комнате никого. Дина и Аня сегодня уже уехали, Динка вообще, наверное, навсегда, сказала, нашла комнату в городе, и правильно – жить в нашей общаге тот еще депрессняк… Все, кто может, снимают. Я пока не могу. Уроков хватает только на прокорм да вот на подарки. Еще на билет домой. Хотя за это полугодие все-таки удалось немного скопить, пока сама не знаю, на что.

Чемодан стоит у кровати, дожить до рассвета, ну, не в «Бункер» же сейчас переть, тем более в такой нереальный холод. Ложусь на кровать, отворачиваюсь к стене. За стеной ржут девчонки, примеряют наряды, собираются на маскарад.

Странно, почему я переживаю? Мне же плевать на этого Дарского, особенно после той пощечины. Противный, самовлюбленный, пустой. Все равно. Но как он мог меня не позвать? Всех позвал, кроме меня! Ладно, предположим, у мальчика обида до конца жизни. Но остальные… Они ж не знали. Не знали ничего! И все равно никто ничего мне не сказал про этот бал. Скрывали? Или случайно так вышло? Нет, не случайно. До последнего таили, даже Танька, – почему? Да потому что я им все равно не своя. Дерёвня. Хотя мой город совсем не дерёвня, даже не село, а город, хорошо, городок. И к тому же бешеная, ну, почему ты такая бешеная? – вот что Танька любила мне повторять в прошлом году, пока мы с ней более-менее дружили. И никакой талант не спасет. А может, и нет у меня никакого таланта? После Лейпцига и шестого места даже Борис Михайлович, педагог, из-за которого я вообще здесь, сильно во мне, кажется, разочаровался.

Эти за стенкой все орали и заливались. Пойти сказать им, чтобы заткнулись? Что я хочу спать! Разметать общагу в хлам с помощью супероружия, которого у меня нет? Вместо этого иду в общую ванную-туалет.

Под зеркалом лежит забытая золоченая трубочка, Динкина помада, ярко-ярко-красная, крашусь. Вид сразу становится как у продавщицы на нашем рынке. Неместной. А, скажем, из Барнаула. Папа у меня оттуда и есть, и скулы мои – от него. Татарва! Но вот и не гацкая! Натягиваю самый теплый свой красный свитер, бабушка связала еще в позапрошлом году, свитер, но все равно юбку, замшевую черную мини, купленную этим летом в Германии, в секонд-хенде! Yes. Достаю из тайника деньги, накопленную заначку, запихиваю в карман куртки все заработанное за эти месяцы, слетаю с лестницы, вжик!

Выхожу. Колени сейчас же охватывает холод, ноги коченеют, на губах – сладкий привкус помады. Удар ледяного ветра. Хреновато. Натягиваю шапку на самые уши, вжимаю голову в куртку. Хоть бы такси! И надо же, слева, ближе к жилым домам, вижу «Волгу» с зеленым огоньком.

Выбрасываю руку вперед, машина послушно едет прямо ко мне. Дверь отворяется, лицо обдает душным теплом.

– Ты заказал?!

Кричит. Сухонький, с узкими глазками.

– Ты?

Страшно злой. Счас убьет меня!

– Не, не я, но, может быть, вы меня подвезете…

– А по телефону не ты заказал?

– Нет, говорю же. Не я.

Он кивает. Верит. Немного обреченно машет рукой – заходи.

Бухаюсь на шерстяное, каким-то пледом, что ли, укрытое сиденье, душно, но хоть тепло, радио мурлыкает попсу. Водила так себе говорит по-русски и полдороги ругается, правда, не на меня.

Заказали, да, знаю, не ты, но тоже Ипподромская, приехал, никого нет. Звоню диспетчеру, она им, а они к телефону тоже никто не идут. Может, пьяные уже все. Стоял, не знал. Так и не пришли, заразы. Хорошо, ты…

Он наконец отмякает. Что-то спрашивает, а мне ле-е-ень говорить. Мне просто тепло. Я уехала из общаги.

Мычу что-то в ответ, он морщит детские бровки, не понимает, что я ему тихо хамлю, ерзает и начинает опять про свое. Оказывается, он из Таджикистана. Жена, четверо детей, он на заработках. Зарабатываю много! Но без больничного. Болеть нет, нельзя. Заболел – ничего не заработал. Очень плохо. Один раз все равно заболел, неделю лежал. Жена звонит, деньги нужны. Нету! Чем детей кормить, деньги давай. Ой, поругались мы, я трубку бросил – как в фильме, да?

Он смешно качает головой. Я соглашаюсь: ну точно, кино.

– Тут постоянный клиент звонит, переехать надо было. Ой, я много заработал! Жена опять звонит, сапоги нужны, а я такой гордый! Да, говорю, завтра пришлю. Столько денег у меня. Три тысячи ей послал.

Все, что мог, этот человек, кажется, уже рассказал. Опять ко мне:

– А ты студентка? Медицинская академия?

Интересно, почему он так решил. Но я киваю.

– Ага, на врача учусь.

– Трудно?

– Нет, весело! Вот мышек вчера пытали, в мозг ткнешь ей проводок, она лапками дерг! И готова.

– Умерла?

– Да! Сразу же. Но одна недавно такая попалась живучая… Не умерла. Все сдохли, а она дернулась и вдруг опять подниматься начала.

Все у нас так и сели. Новое явление в науке! А это электричество во всем здании отключили. Разряда не было. Не судьба, значит, ей была сдохнуть. Вот я и подумала: раз так, возьму на воспитание ее; это, правда, он оказался. Мышонок. Дома у него на моих харчах волосы отросли, мягкие такие, светлые, так теперь и живем вместе. Лён я его назвала. Учу его разговаривать.

– Кого?

– Кого-кого. Мышонка! Белого. Вот тут мне выходить.

Плачу этому таджику чуть больше, чем договорились. Пусть будет гордый.

Иду по проспекту. Захожу в кофейню. Пахнет хорошим кофе. Розовые скатерти на круглых столах, чашечки такие же – с розой и серыми листочками по кругу. Мелкими глотками цежу эспрессо, крепкий-крепкий. Это место открыли, кажется, недавно, во всяком случае, я здесь первый раз. Но зато и цены… Потому и народу совсем немного, только парочка обжимается у окна да мужик напротив поедает подогретый бутерброд с ветчиной (в меню названный «тост»), тяжело поглядывая по сторонам, замечает меня. И уже не отводит глаз. Оставляю под сахарницей чаевые, смываюсь. На часах шесть. Вечер проходит неплохо. Только на улице дубилово, жаль. Градусов двадцать пять точно. Снова голосую, останавливается белый «жигуль»…

Деньги тают, кружу по городу без всякой цели, культурно развлекаюсь, вешаю всем по очереди лапшу на уши: медсестра – будущий юрист – бывшая гимнастка (перелом позвоночника! Теперь только тренирую) – лаборантка из академа – дизайнер офисов… Прибавляю и отнимаю себе годы, меняю занятия, несу полную чушь, и никто пока не сказал: «Да ты заливаешь!» Какая им разница? Зато мне с каждым новым враньем почему-то легче.

Но примерно на шестом я ломаюсь. Синий «форд», стекло опускается – из машины вылетает волшебный музыкальный хлопок – мама родная, Бетховен! Седьмая симфония, Allegretto!

Кричу:

– Да это ж Бетховен у вас!

Он говорит:

– Ну да. Седьмая. Куда вам?

Веселый, косматый парень на уютном «форде», в черной дубленой куртке – первый из всех самый нормальный. И свой! Седьмая!

– Мне… все равно.

– Не понял, – он хмурится. Сейчас пошлет.

– Я просто покататься хочу. Но за деньги, конечно, я вам заплачу, – лепечу сама не знаю какую ахинею.

Он молчит, что-то соображает. Наконец кивает по-свойски.

– Ладно, садись. Хотя кататься долго придется. Я вообще-то в аэропорт.

Я забираюсь в машину. Парень нажимает на кнопочку, что-то щелкает, музыка меняется. Правильно, под Бетховена не поговоришь.

Наигрывает баян – Tigers Lilies? Точно они! Всегда хочется под них смеяться. При том что слова у них – жуткие немного, если перевести. Но про слова говорит уже водила. Он нравится мне все больше. Каштановые волосы, чуть длинней положенного, глаза темные, большие, хитрые слегка, челюсть чуть вперед – мужик. И улыбается хорошо. На вид ему лет тридцать, но может, и меньше. Чем-то он похож на артиста, хотя вроде как бывшего. Слишком отточенные жесты. Знакомимся. Парня зовут Андрей. Вы артист или музыкант?

– Между, – он усмехается. – Как догадалась?.. Раньше была своя группа, а теперь агентство у нас. Организуем корпоративы, концерты разных знаменитостей для узкого круга – со всего мира едут к нам, из Москвы, Питера – это вообще без вопросов. Только плати, приедут… – он снова снисходительно улыбается.

– Перед праздниками, наверное, совсем завал?

– Еле дышу уже, сегодня вообще трудный день, – он вздыхает и резко тормозит. – Вот придурок!

Это нас подрезал высокий джип.

– А что заказывают? – говорю как ни в чем не бывало.

– Да больше старье, конечно, – он чуть рисуется, отбрасывает волосы назад. – Клиенты-то в основном кто? У кого деньги есть. А богатеют люди не в двадцать лет – вот и заказывают времен своей молодости. БГ[1], Макаревич[2], Антонов. Малинина многие любят. Это из наших. Даже Аллу Борисовну один раз привозили, но это уже давно… А из иностранных – Стинга вот в подарок одному гендиректору друзья заказали.

– И вы привезли?

– А как. На сутки всего к нам вырвался. Зато какой был фурор! Да к нам и Мик Джаггер в прошлом году приезжал, такое отжигал! Даже меня прошибло. Прыгает старичок нехило! Ну, строго, конечно, для своих, без шума. А ты что делаешь?

Неожиданно я говорю правду: «Да в Консе учусь».

Он скашивает взгляд на мои пальцы.

– И правда, руки у тебя… музыкальные.

Я смеюсь: «Ты, я вижу, опытный! Там ведь и теоретики есть. При чем тут руки? Вот ноги – другое дело! Ноги у меня – музыкальные?»

Задираю ногу в ботинке повыше.

Он фыркает и чуть виляет рулем.

– Прикалываешься? При чем тут ноги?

– А ты не знаешь, что на органе играют ногами, ногами тоже?

– Знаю. Я сам музыкальное заканчивал. Коллеги! – он лыбится и щурится слегка. – И вот чем приходится заниматься…

Вдруг до него доходит:

– На органе?

Стоим на светофоре, и хотя давно зажегся зеленый – все ни с места. Нехилая пробка. Андрей поворачивает ко мне голову, смотрит.

– Ты играешь на органе?

– Не похоже?

– Но он же такой… большой. Тяжело?

– В общем, да.

– Сколько видел музыкантов, а органиста ни одного так близко!

– Пригласишь меня на корпоратив?

– Ага, – подхватывает он, – вместе с инструментом.

Я улыбаюсь, а он нет, задумывается.

– Но почему? Почему на органе?

– А ты никому не скажешь?

Он молчит, чуть пожимает плечами.

– Боюсь. Я боюсь зала, Андрей. Людей. Сидят, глядят на меня, я перед ними – голая. Когда никого нет рядом, только препод – знаешь как я играю! А перед залом – кошмар. Не могу. На фортепьяно, в смысле. И вот один наш препод думал-думал и придумал на орган меня посадить. И получилось! На органе ж тебя не видно, только на поклон выходить.

– Правда, что ли?

Как ни странно, да. Но он не очень-то верит.

– А так-то ты вроде бойкая… И не скажешь совсем. Ну и как тебе, как ощущения?

– Да разве это расскажешь, Андрюша?

Он теплеет наконец, усмехается довольно. Ему нравится моя простота. Только что Андрей, а вот и Андрюша.

– Расскажи. Все равно не едем никуда. За подарками, что ли, все набились…

Мы действительно так и движемся еле-еле. Никогда не видела здесь столько машин.

– Хорошо, с запасом выехал… Так что давай.

– Ну, могу рассказать, как я этим летом играла в Лейпциге. Там чудо со мной произошло.

– Во-во, – он оживляется, – валяй.

Даже приглушает звук, и «Лилии» примолкают.

Но я тоже молчу, вспоминаю, как поехала этим летом первый раз за границу, как тряслась, а потом там оказалось не так уж страшно, даже похоже немного на Россию, в Лейпциге некоторые дома оказались совсем как наши – такие же спальные районы с советской архитектурой…

– Ну, – Андрюше не терпится.

– Мы туда на конкурс поехали, – отзываюсь я наконец. – Конкурс органистов, я и один еще парень, Валёк. Играли в разных соборах. Места, правда, мы так никакого и не заняли. Точнее, четвертое и шестое. Но в качестве приза нам разрешили поиграть в Томаскирхе.

– Этта кто такое?

– Собор святого апостола Фомы, или, по-немецки, Томаса, там, где Бах играл.

– Круто.

– Валёк, кстати, так и не пошел в итоге, сказал: что я, органа не видел? В паб отправился, а Бормих в гостиницу…

– Это кто?

– Педагог наш, Борис Михайлович, он с нами был, но он как будто обиделся, что место у меня только шестое. Так что я поехала одна. Собор этот прям посреди города, внутри плита могильная, где Бах похоронен. Но всё скромно. Меня уже ждал у входа тамошний старичок, весь в черном, брюки, куртка с воротником-стоечкой, так и не поняла, кто он был, их священник или просто органист. Волосы у него такие белые-белые, легкие, и лысинка. Круглая, розовая и тоже очень аккуратная.

– Знаю-знаю, – просекает Андрей. – Таких дедков только за границей пекут.

– Как же мне хотелось потрогать эти волосики! Но я не стала. Этот божий одуванчик привел меня к орга́ну. Вообще-то там два орга́на, но старичок, конечно, к «баховскому» меня подвел.

– По-настоящему на нем Бах играл?

– Нет вообще-то, они недавно этот орган сделали, но под восемнадцатый век, чтоб похоже было на баховское звучание. Четыре мануала, регистров где-то шестьдесят, в общем, все как надо, хотя и скромненько.

– Куда ты прёшь! – кричит вдруг Андрей, машина дергается, нас тащит по льду вперед, останавливаемся в сантиметре от красного «опеля».

– Придурок! Выскочил даже не глядя…

Он выругался, перевел дыхание, глянул на меня. Проехали немного молча.

На светофоре он снова смотрит на часы и снова на меня. Странно: мне ужасно с ним хорошо. Андрюша вздыхает.

– К самолету мы все-таки опоздали. Ну, ничего, ребята давно уже там, подстрахуют. Так чудо-то где?

И я продолжаю.

– Да вот же оно. Сажусь, открываю крышку, начинаю играть, фугу сначала маленькую, для разминки, потом…

– Токатту? – угадывает он.

– Да! И вроде бы уж слышано-переслышано, играно-переиграно, но чувствую – забирает, забирает, и всё. И что-то начинает твориться такое.

Я сбиваюсь.

– Какое?

– Странное. Я вырастила дерево, пока играла.

– Елочку? – Он поворачивается, глаза у него смеются.

– Не, не елочку. Просто дерево. Сначала росток на полу появился, я его заметила краем глаза, ладно, думаю, глюки, дальше играю. Но вижу – росток удлиняется, растет прям из пола, тихо-тихо, но быстро-быстро. Выбросил веточки, и они тоже стали расти, крепнуть и темнеть из зеленых.

– Как в научно-популярном фильме.

– Да, как в научно-популярном фильме, – подтверждаю я, – только тут не съемка, тут всё и правда на глазах. Потом вылезли почки, набухли, а из них, без всякого перерыва, поползли листья, я все играю, музыка, зеленые ветви всё гуще и уже начинают оплетать орган, трубы, меня и старичка тоже, он стоит как изваяние рядом, гляжу, а он уже тоже покрыт этими листиками, стал как живой куст.

Я перевожу дыхание, Андрей молча смотрит вперед, руки на руле. Непонятно, что думает.

Пробка кончилась, и мы поехали наконец быстрее.

– Запах такой, будто дождь прошел, – продолжаю я, – играю, а дерево все растет, перекидывается на собор, весь собор мне не видно, но купол в окошечко – да, и купол тоже покрывают зеленые листья, так быстро! Стоит мне остановиться, все кончится, я это точно знаю и играю дальше, хочу дорастить до конца. На ветках появляются новые зеленые почки, темнеют… слышишь?

Андрей отрывает наконец взгляд от дороги, смотрит на меня с иронией.

– Куда ж я денусь, слышу, и даже не спрашиваю, что ты перед этим курила!

Он шумно хмыкает.

– Да. Ты правильно не спрашиваешь, стесняешься, я понимаю. Я все равно тебе дорасскажу. Эти почки вдруг надулись и сразу лопнули. Появились бутоны, которые тут же раскрылись и оказались маленькими цветочками с круглыми лепестками. Вместе с ними поднялось благоухание, тонкое, нежное, смешалось с тем, мокрым, после дождя. И это благоухание и свежесть стали затапливать собор, начался такой странный светлый потоп, заливающий все, сиденья внизу, людей, скульптуры, алтарь, нас, и было уже по щиколотку, по колено… Но я все играла, а дерево все росло. Оно уже давно пробило купол собора, без крика, просто тихо проросло сквозь, и я тоже поднималась за ним все выше, в летнее небо над городом. Крышу у меня тоже как будто снесло, ты прав, конечно, но как-то по-доброму, потому что мне было охренительно хорошо.

Я наконец перевожу дыхание.

– Ну? – он, кажется, тоже въехал. – А потом?

– А потом музыка кончилась.

Поднимаю голову повыше, чтоб не капнуло ничего случайно из глаз.

– И всё?

– Всё.

– А яблоки? – Андрей смеется.

Я тоже переключаюсь, улыбаюсь ему.

– До этого не дошло. Как только музыка кончилась, все исчезло. Стало тихо пропадать и в несколько мгновений пропало. Я очнулась, и знаешь, лицо было совершенно мокрое.

– Ты плакала?

– Кажется, нет. Может, это был тот, невидимый, дождь? Но старичок протянул мне салфетки. Он и сам сморкался. Я вытерлась, еще немного посидела, потом закрыла крышку и пошла. Дедушка шел за мной, что-то лопотал, но я не понимаю по-немецки. Тогда он перешел на английский, но я тоже не поняла. Что-то про ангелов он говорил. Angeles, angeles… Очень хвалил Баха и меня, и звал завтра обязательно приходить играть и послезавтра. Но мы уже уезжали. Нет, говорю, не смогу. Тогда он подарил мне розочку красную, вынул из вазы, стоявшей у скульптуры Девы Марии.

– Кто?

– Да старичок. Ты, что ли, не слушаешь?

Но он уже хлопал себя по карманам и доставал из куртки мобильный, который хмуро жужжал и прыгал у него в руке. Прижал трубочку к уху.

Из мобильного несся квакающий мужской голос, слов я не разбирала, но слышно было, что голос какой-то ненормальный. Дико злой! И сумасшедший! Ква-ква-ква! Ваф! Ваф!

Андрей начал меняться в лице.

– Не может быть. Вы точно проверили? А с Москвой связывались?.. Так, я понял.

Разъединяется. Жмет на газ, и мы снова мчимся, аэропорт совсем рядом. Одновременно набирает чей-то номер, потом еще. И еще. Всем говорит одно и то же: «Она не прилетела. Совсем. Проверили, точно. Не подходит. Абонент не отвечает. Следующий рейс через пять часов. Я сказал нет!» На кого-то он уже сам орет благим матом. Про меня забыл.

Снова жужжит его мобильник: «Что? Сколько? Откуда я их возьму? Вы…?!»

Он опять жутко ругается и на кого-то кричит.

Мы уже возле аэропорта.

Андрей наконец вспоминает обо мне, роняет тихо:

– Конец.

– Что случилось?

– Самолет прилетел, а ее там нет! – он жалко разводит руками. – И к телефону не подходит, ни она, ни продюсер, никто. И неустойку будет платить не она. Ты знаешь, сколько это стоит? – переходит он вдруг на полушепот. Его дергает судорога. – Все, завтра я труп.

– Да кто она? Какой самолет?

– Неужели непонятно? – изумляется он. – Один здешний крутой заказал сегодня концерт, мы три месяца договаривались, еле-еле уломали, не буду говорить тебе, за сколько, всего-то на полтора часа, группа уже на месте. Большой дом, за городом. С фонтаном! – он морщится и замолкает на полуслове.

– И? – толкаю его прямо в плечо.

– Что и? Она летела следующим за группой рейсом… Но почему-то осталась в Москве! И не отвечает ни по одному телефону. Следующий самолет – завтра!

Он начинает дрожать, как в лихорадке. В глазах, огромных, темных, только что таких веселых, – страх. Коверкающий лицо. Напуганный до смерти мальчишка. Снова жужжит мобильный. Андрюша на кого-то истерично кричит.

Всё, больше не могу, – он жмет на отбой, отключает телефон. – Три минуты покоя. Сигарет нет?

– Нет.

– И я завязал. Черт, черт, черт.

– Подожди, скажи, как ее зовут?

– Точно нет сигарет?

Я повышаю голос. Говорю четко и громко.

– Ты можешь мне сказать, кто это? Как ее зовут?

– Могу.

И Андрей называет ее имя.

– А заказал знаешь кто?

И он называет имя заказчика.

Я визжу. Вот тебе и Башмет… Фуфло, фуфло этот наш гений! Андрей ничего не понимает, не реагирует даже на визг, сидит и молчит, мальчик в коме.

А я нервно, и знаю, что страшно похоже на нее, подпуская в последние слова хрипотцы, пою: «Город не спит, в городе СПИД, спидометр сдох!»

– Это любимая моя песня, – почти плачет он.

– Андрюша, это попса для старшеклассниц! А не для студентов консерваторий, – ору я. – Хотя я тоже, тоже ее любила, да и сейчас, наверное, люблю, потому что она…

Талантливая! – в тон мне кричит Андрей. – Пой, пой еще.

И я пою дальше, по куплету из разных композиций – «Звезды за воротник», «Водопроводную», «Фарфор ноября»…

Андрей, словно в забытьи, слушает это попурри и вдруг просыпается, пялит на меня глаза:

– Ты что, знаешь все ее песни? Но ты же… Бах, Бетховен. Орган.

– Да, но говорю же – я обожала ее раньше! Теперь заглядываю иногда по старой памяти на ее сайт, особенно если новенькое что-то выходит…

– Да-да, – сглатывает он. – Новенькое тоже можешь?

– Светлый огонь, но это во сне! Синий трамвай, но красный честней…

Я запрокидываю голову, пою дальше: «Ты слы-ы-ышишь?»

Андрюша внезапно хохочет, как давится. Судорожно достает из кармана узкую металлическую фляжку, откручивает крышку, делает несколько глотков. Протягивает мне: «Виски пьешь?»

Я мотаю головой: «Не хочу пока». Он смотрит на меня все внимательней.

– А ты на нее чем-то похожа. Вы похожи. А поёшь вообще как она. Две капли воды.

– Ты не первый это заметил. Я еще у нас в районе два раза первое место заняла, с подражаниями этими.

– А ты куда вообще, в аэропорт сейчас? Улетаешь?

– Нет, я просто гуляю, забыл? С тобой. В свободный вечер. Сколько с меня, молодой человек?

Я снова ржу.

Но Андрюше не до смеха. Он включает телефон. И выходит из машины. О чем-то ему надо поговорить без меня. Возвращается обратно. За несколько минут разговора он преобразился. Никакого растерянного мальчика – волевой, снова веселый молодой мужик.

– Значит, так, – командует он и включает зажигание. Вижу даже в профиль, как глаз у него горит. – Едем в парикмахерскую, стрижка, экспресс-окраска, покупаем тебе темные очки, кожаную куртку. Только б успеть!

Он крутит руль, мы разворачиваемся и мчим обратно в город.

– Андрей, во-первых, ты забыл спросить меня! Во-вторых, ты забыл еще кое-что – у меня залобоязнь, я боюсь, когда на меня все смотрят. Я не смогу! Я ни звука не спою на людях.

– Да как же ты раньше-то пела? На конкурсах?

– Когда это было? И тогда было легче, а потом, после одной истории, как отрезало. К тому же там была не я, персонаж.

– А у нас, у нас разве не так? – кричит он и, уже не слушая, что я отвечу, говорит, говорит сам, попутно обгоняя все машинки на шоссе.

– Ты лучше всех, ты удивительная, ты вырастила дерево, ты так играешь Баха, я ведь понял, это было от Бога, точно…

– Андрюша, я боюсь залов, зрителей, глаз. С годами это только сильней!

– Темные очки! Наденем на тебя темные очки, ясно? Она тоже ведь это любит, а сегодня ты – это она, она – ты, ты сможешь, у тебя особенный день, сделаем свое чудо, не всё же немцам…

Не знает, что говорит, отключаюсь от этой бессмыслицы, как вдруг слышу:

– Соглашайся, соглашайся, пожалуйста, ты лучше всех, ты такая классная… Я тебя люблю. Люблю тебя…

Я понимаю: он забыл, как меня зовут. И не помогаю. Мне уже все равно. Молчу.

– Ты не думай, мы заплатим, это сто проц, пока не могу сказать сколько… – начинает он новый заход. – Но много, много, поверь.

Что ему ответить? И я не издаю ни звука.

– Голос у тебя как две капли воды, только лучше, – частит он дальше. – Из каждого альбома споешь песни по две, из последнего – четыре. Две еще на бис – какие попросит зал. Ни с кем. Ни в какие разговоры. Не вступаешь! Я всех предупрежу. Ты у нас девушка со странностями. Не секрет, что сидишь на коксе!

Он снова хохочет. На светофоре опять достает из кармана фляжку, повторяет.

– В крайнем случае три на бис, но лучше две, пусть…

Глотнув, он гладит мое колено. Я отстраняюсь.

– Зеленый свет, езжай.

Он жмет на газ и вдруг кричит.

– Я не понимаю! Ни хрена. Ты – какая? Ты слабая или сильная? Ты боишься или плюешь? Ты кто вообще?

Но я снова молчу. Он настаивает.

– Я не понял, ты согласилась? На концерт?

– Да, Андрюша, на концерт я согласилась.

– Вот и хорошо, – он снова расслабляется, опять что-то говорит про звук, микрофон, сцену.

Через два часа мы на месте.

Небо брызжет фейерверками и все время меняет цвет. Немного похоже на северное сияние, только быстрей. Пылающие капли падают на крышу дома, горящего теплым светом, резного, как шкатулка, с флюгером-кораблем, по которому тоже бегут сейчас огоньки. На воротах нас останавливает охрана, охранник внимательно и твердо смотрит мне в лицо, просит снять очки. Но я уже не боюсь. Подъезжаем к стоянке, к нам быстро приближается высокий человек в котелке, фраке и черной маске… Неужели Димон? Бросается к машине открыть мне дверь, но Андрюшины ребята его опережают, мгновенно окружают меня плотным кольцом и не подпускают Димку даже близко. Понял, губастый, кто тут главный? Дарский слегка растерян, но Андрей примирительно и твердо говорит ему что-то. И Димон отступает, плетется за нами на почтительном расстоянии.

Вдыхаю морозный воздух. На мне уже не юбка, а дорогущие черные плотные брюки, только что купленные Андреем. На плечах кожаная куртка с блестками. На голове – бандана, не шапка, но странно – почему-то не чувствую холода.

Посреди двора стоит аккуратная елочка в моргающих снежинках и золотых шарах, быстро идем к дому, по вычищенным дорожкам, мимо круглых заснеженных кустов. Обходим дом вокруг, в глубине парка мелькают несколько освещенных статуй, в прошлый раз я их не разглядела. Слишком быстро бежала, ага.

Заходим с заднего хода (я же – сюрприз!), просачиваемся сквозь узкий коридор, двое Андрюшиных ребят впереди, двое – сзади, поднимаемся на несколько ступеней вверх и оказываемся за кулисами. Димон уже вернулся в зал. На сцене уже все готово, расставлена аппаратура, стоит микрофон, но из зала, сквозь занавес, их не видно, моя группа мнется поодаль, хотя совсем близко ее ко мне не допускают, нет, программу с ними уже обсудил Андрей и теперь шепчет мне, что и после чего играть, аккуратно кладет у клавиш бумажку с порядком. Звучит Шопен, но никто не танцует, в зале уже погашен свет, осталась одна иллюминация, все стоят и болтают, видно, ждут не дождутся сюрприза. Гляжу в щель, пятно света выхватывает фигурки. Все в масках, но многих я легко узнаю: у стены мнется кружевная толстая Тушкевич. Вон Ритка в костюме домино. Петя, наш бас и гордость, в обыкновенной тройке, зато в черной маске, рядом длинноволосая брюнетка в гранатовом платье с кринолином и в красной беретке. Ужель та самая Татьяна?

Меня начинает колотить дрожь, не хватало еще, зубы слегка стучат… Кто-то мягко сжимает мне ладонь. Оборачиваюсь: Андрей. Смотрит на меня молча и ничего не говорит. Но мне кажется, я и так все слышу. «Не бойся, – говорит он, глядя прямо в меня. – Я рядом. Я верю в тебя и жду, жду, слышишь?» «Дешево же ты хочешь меня купить», – думаю я про себя, но вслух не произношу ни слова, просто опускаю глаза.

Андрей уже скользит по сцене, что-то поправляет напоследок. Шопен резко обрывается, сцену озаряет свет, занавес делится надвое и ползет в стороны. Слышен нетерпеливый гул голосов, крики, кто-то громко и высоко гудит, как на стадионе.

Моя группа выходит и деловито рассаживается за инструментами, проверяет звук.

Андрей приближается к микрофону.

– Дорогие друзья! Поздравляю вас с наступающим праздником, с Новым годом! Сегодня у нас в гостях…

Иоганн Себастьян Бах, ангелы, апостол Томас, выручайте!

Плеск ладоней, новые крики, легкий свист. Андрей поднимает руку. Все стихает.

Гулкая, жадная тишина. Я выхожу на сцену.

Pizza Hut

Святочный рассказ

Здесь меня приняли сразу. Не спросив документов, не дав анкету, не пообещав немедленно позвонить, как только появится вакансия, просто уточнили.

– Сегодня вечером ты свободна?

– Да, – изумилась я. – Уж не в ресторан ли меня решил пригласить этот плотный белобрысый парень-менеджер – в белой рубашке и в сдвинутой на затылок фирменной бейсболке цвета морской волны?

– Приходи часов в пять, – рубанул он, нетерпеливо поглядывая на трезвонивший телефон.

– Зачем? – снова не поняла я.

– Что значит? – пожал он плечами и проговорил скороговоркой, уже поднимая трубку. – Будешь делать пиццу.

Так я получила свою первую настоящую работу. Без усилий, без лишних вопросов, усилия и вопросы тянулись до, пока я брела, переходя из магазина в магазин, к этому последнему на относительно оживленной улице серому зданию с веселенькой надписью «Pizza Hut». Работы для меня не было, даже в «Макдоналдсе». Идти официанткой в кафе я не смела (английский!), незамысловатая работа руками – вот мой удел. Но и его никак не удавалось обрести.

Выходя из теплой, пропитанной запахом хлеба «Пиццы», я жалела лишь об одном: что догадалась дойти сюда так поздно. До этого я несколько дней подряд ходила по магазинам и сидела за «Лос-Анджелес Таймс», изучая объявления о работе, по каким-то безнадежно звоня…

«Чистильщик платья, раз в неделю, в доме старой леди». Работка не бей лежачего, но никто так никогда и не взял трубку, а автоответчика не было. «Гуляльщик с собакой, утром и вечером, час плюс час, любовь к животным строго обязательна!» – над этим объявлением я долго просидела в задумчивости и наконец позвонила: выгуливать требовалось бульдога со сложным характером… «Ну что, рискнете?» – подбодрил меня энергичный женский голос. «Все-таки нет», – вздохнула я. «Двойняшкам четырех с половиной лет требуется няня на время отъезда родителей на рождественские каникулы. Семь дней, шестьсот долларов». Шестьсот долларов за неделю! Я немедленно набрала номер. «Мы уже нашли человека», – любезно ответил мне мужской голос.

Наконец дело дошло и до русской газеты, обретенной в магазине русских продуктов в Голливуде, – я откладывала ее до последнего, работать у соотечественников совсем, совсем не хотелось. Но именно в этой газете я почти сразу обнаружила то, что нужно: «Только для девушек. Знание русского языка – обязательно. Escortservice». Отчего-то последние слова были на английском. Что бы это значило? Я бросилась к словарю: «escort – сопровождение, охрана». Девушки-охранницы, девушки, сопровождающие… кого? Видимо, каких-нибудь русских старичков, которые послушно приехали сюда за своими детьми. Непонятно было только, куда их понадобится сопровождать? На прогулку, в магазин, к дантисту? Я уже представляла себе, как бодро качу перед собой инвалидное кресло. В кресле сидит русская бабушка в платочке и что-то тихо поет.

После второго гудка я услышала такое родное и незамысловатое «алле», что на сердце немедленно потеплело.

«Здравствуйте, я прочитала в газете объявление. Я знаю русский и могу сопровождать», – быстро выпалила я.

– Это работа с мужчинами, – неторопливо ответил мне грудной женский голос на том конце провода.

– Со старенькими? С инвалидами?

– Со всякими, – тяжело вздохнул голос, и… я бросила трубку.

Так мой словарный запас расширился еще на одно слово, точнее, еще одно значение слова «escort».

В Лос-Анджелесе полили дожди, бесконечные, ледяные, – наступила калифорнийская зима, выходить на улицу не хотелось, но в моей маленькой съемной комнатке было еще хуже. И после привычного, уже краткого приступа токсикомании (одеваясь, я каждый раз жадно нюхала подкладку своей кожаной куртки, она пахла горьковатым московским октябрем) шла искать работу. Не для денег одних, хотя и они были бы очень кстати, долг рано ли, поздно нужно было возвращать, и все же не для них только, но чтоб не загнуться в глухом одиночестве, пока длятся проклятые рождественские каникулы, пока не надо учиться и ходить в университет. И еще чтоб оборвалась эта дурацкая пленка, кончился явно затянувшийся почти четырехмесячный, девяностосерийный фильм, со мной в главной роли, чтобы перестать быть тенью себя, фантомом – ощущение, которое не покидало меня с первых же шагов по американской земле. И больше не бредить засыпанной снегом синей убогой Москвой образца 1992 года, выпрыгнуть из жизни-сна и стать собой, стать настоящей. Вот зачем нужна мне была работа.

Я искала ее изо дня в день, и – чудо – нашла.

В пять часов вечера Джеф (так звали менеджера) отвел меня в заднюю комнату, выдал мне черные штаны, футболку бирюзового цвета, такую же, как у него, форменную кепку с мелко вышитыми буковками «Pizza Hut». Она и сейчас у меня хранится, эта кепка, выбросить не хватило сил.

– Не снимай никогда, кепка нужна, чтобы твой хаер не падал в тесто, – лаконично объяснил Джеф, – а теперь иди и учись делать пиццу. Вон твой супервайзор, – он кивнул на маленького смуглого человека, который склонился над сковородкой.

Человека звали Салим. Мой супервайзор оказался терпелив и мягок.

– Это топингс, все это называется топингс, – объяснял он мне, указывая на квадратные мисочки с салями, кусочками свинины, говядины, курицы, помидоров, перца… Набираешь топинг в чашечку (пластмассовая чашечка прилагалась) и кладешь то, что написано в заказе, только то, что в заказе, вот здесь, – он указывал на длинную бумажку, которая как раз приехала на веревочке от кассира и повисла перед нами.

Нужные топинги были отмечены на бумажке небрежными крестиками.

Все оказалось просто. В чашечки следовало набирать что потребуется и посыпать этим тесто, приезжающее к тебе в круглой чугунной сковороде.

Под руководством Салима я приготовила пять вполне сносных пицц. А на шестой сделала открытие. Хозяин «Пиццы» – жадина. Капиталист. Вместо того чтобы посыпать каждую пиццу сыром от души, нужно было набирать сыр все в те же мелкие чашечки и посыпать тесто тонюсеньким, почти прозрачным сырным слоем. Так дело не пойдет! Сыра в пицце должно лежать много. Клиент должен быть сыт.

Придите ко мне, и я накормлю вас.

И вместо одной чашечки на следующую же пиццу я положила полторы! Вскоре пицца испеклась, никто ничего не заметил – только гости кафе наверняка изумлялись, почему им так вкусно. Приехал следующий заказ, и я увеличила норму – две чашечки вместо одной! На здоровье. Радуйтесь и веселитесь. Да, я из России, но именно поэтому очень не люблю, когда люди голодают…

Fuck you! Раздался злобный голос. Моя чудесная пицца, от всей души посыпанная сыром, выехала из печки со съехавшей набок набухшей желтой шапкой – уродливая, непропекшаяся.

– Кто это сделал? – грозно спрашивал Джеф.

Но Салим – Салим не выдал меня. Только страшно извинялся и быстро делал вместо загубленной новую грамотную пиццу.

– Нужно брать чашечку сыра, одну, точно-точно, – едва Джеф отвалил, снова объяснял мне Салим, ласково и терпеливо, как ребенку.

Я кивала, красная как рак.

Часам к одиннадцати вечера в «Пицце» стало тихо, смолкли телефоны, наша веревочка больше не дергалась, посетители исчезли. Мы с Салимом стояли и ждали заказов, но их не было. Мы разговорились. Салим приехал в Лос-Анджелес из Пакистана два года назад, приехал надолго, может быть, навсегда.

– А ты?

– Я? Я учусь в университете, пока только три месяца, потом, наверное, вернусь в Россию…

– А сколько тебе лет?

– Двадцать два, – бормотала я. Что это он прям так сразу?

– Отлично. Мне тридцать, – сказал Салим и сейчас же уточнил: – Ты замужем?

Я молчала. Он страшно напрягся, замер. Не стоило его мучить.

– Нет!

– Тогда выходи замуж за меня! – выдохнул Салим.

Я посмотрела ему в глаза. Он был совершенно серьезен.

– Замуж?

– Замуж!

– Шутишь!

– Нет, нет, – он почти отчаянно завертел головой. – Выходи. Ты не думай… Мы всё оформим, документы, паспорта, и будем жить здесь вместе. Я муж, ты жена, вместе в Америке.

Я поперхнулась.

– Но мы знакомы всего несколько часов…

– Я и так вижу, что ты хорошая, – немедленно обезоружил меня Салим.

– Послушай, но у нас разная вера. Ты мусульманин, я христианка.

Этот аргумент казался мне совершенно убийственным.

Я слышала, что мусульмане на христианках не женятся. Никогда.

– Не страшно! – заверил меня Салим. – Бог один, Христос, Аллах, Будда – какая разница. Да к тому же тут не Пакистан – мы в Америке, здесь все веры хороши. Соглашайся!

Я обещала подумать. Салим благородно ответил, что совсем меня не торопит. Надо сказать, что благородства его хватило даже на то, чтобы никогда уже не возвращаться к этому разговору.

Моя лос-анджелесская жизнь переменилась. Рядом появились наконец понятные и теплые люди. Владельцем «Пиццы» был пакистанец, и работали здесь в основном его соплеменники – молодые смуглые ребята, все как один добрые, простые, низенькие. Они гортанно и громко говорили с Салимом на родном языке, со мной робко и тихо шутили по-английски. И только посуду мыл мексиканец – маленький толстый Антонио, отец пятерых детей. Про детей мне рассказал Салим – Антонио не говорил по-английски.

Высокая белая девушка из Европы, которая к тому же учится в университете, – воспринималась здесь как существо инопланетное, экзотическое. Все были со мной обходительны, даже Джеф не смел на меня покрикивать, как на других. Но больше остальных, не считая, конечно, Салима, меня полюбил Антонио. Английского он не знал, буквально совсем, зато имя мое выучил мгновенно. И едва я входила на кухню, где он тер сковородки, начинал распевать его на все лады: «О Майя, о-о-о, Майя, Майя, а-а-а». Иногда уточнял: «I love you». Он явно мучился и хотел добавить что-то еще, может быть, поболтать со мной хоть немного, однако – язык, и потому каждый вечер, завидев меня, он все так же радостно, но бессильно пел: «О Майя, о»…

Наши рабочие дни, нет, вечера и ночи почти неотличимо походили друг на друга. Несколько самых «горячих» часов мы с Салимом быстро сыпали на тесто топинги, закидывали сковородки с сырыми пиццами в печь. Выехав из печи, наши пиццы укладывались в коробки и разъезжались по городу. Или съедались прямо в зале. Ресторан закрывался в полночь. После этого мы тщательно мыли кухню, столики в зале, пылесосили и чистили ковры на полу.

Единственный здесь счастливый владелец машины, один из тех, кто развозил пиццы по клиентам, развозил потом и всех нас по нашим съемным квартирам.

Я возвращалась в свою каморку глубокой ночью. Лечь сразу было невозможно, почти беззвучно я включала музыку и медленно приходила в себя: расшнуровывала кроссовки, стягивала форменную одежду. Одежда, руки и волосы дышали густым, сдобным запахом печеного хлеба.

Я просыпалась к обеду. И обед ждал меня: в холодильнике стояла пицца. Отчего-то каждый день кто-то не забирал заказанную пиццу. И заказчик, звонивший по телефону, бесследно исчезал. Пиццы возвращались к нам. Иногда сразу несколько коробок высилось около кассы. Одна из них всегда доставалась мне. Я грела свой обед в печке, неторопливо ела и чувствовала себя рабочим человеком. А вечером снова шла на работу. И пока я протирала столы, пока отковыривала ночью от пола жвачку, мне снова упрямо казалось: нет, это не я, это чей-то фильм со мной в главной роли. По сценарию Джека Лондона, что ли… Одна призрачность сменила другую, разве что этот сериал чуть, пожалуй, живее. Но это не я расставляю стулья, не я вхожу в кухню, где, как всегда, клубится пар, потому что Антонио моет горячей водой посуду.

Антонио встречает меня знакомой песней, привычно улыбаясь, слушаю напеваемое на все лады собственное имя, но замечаю: сегодня наш мойщик как-то особенно возбужден, он словно не может больше сдерживать чувства, не в силах и дальше удерживать лирический напор. В самом деле: Антонио уже не поет, а кричит:

– Майя, гуау, гуау!

Значить это может только одно: «гав-гав».

Как, на каком другом языке, понятном и мне и ему, выразить чувства? И Антонио долго, громко, восторженно лает. В мою честь.

«Аваав!» – заливаюсь я в ответ. «Ав! ав! ав!» – лаем мы друг другу и покатываемся наконец. Как и все вокруг.

Кухня озаряется ослепительным сиреневым светом. Раздается грохот – на улице бушует зимняя лос-анджелесская гроза. И точно кто-то встряхивает меня за плечи, я просыпаюсь. Прихожу в себя после четырехмесячного обморока. Это все гавк. Он уж точно настоящий, потому что оглушительный дружеский лай двух людей невозможно придумать. Никакой режиссер, никакой творец снов, тем более писатель, такого не сможет.

И значит, это не кто-то, не фантом, не призрак, не тень, это я, Maya Kucherskaya, работаю на каникулах в ресторанчике Pizza Hut и это на меня громко и восторженно лает человек по имени Антонио, отец пятерых детей. И это я отвечаю ему тем же. А еще это у всех у нас завтра – единственный в году выходной. Завтра ведь Рождество.

Станция «Арбатская»

Ветер на «Ждановской» дул такой, что добивал до Арбата.

Рвал сквозь сумрачный зимний город, по Калининскому, нырял в улицу, вспыхивал серебром в троллейбусных рожках, летел мимо «Самоцветов» и «Охотника», обрушивался в проулок с высоким серо-желтым зданием театра на углу и темнолицым дядькой в тулупе, стоявшим напротив. Обтекал его грубые красные руки. Не замечая: на дощатом грязном ящике перед дядькой лежали, испуская северное сияние, освещая весь этот меркнущий зимний день… не замечая, что там.

Просвистывал сквозь высокую арку, влеплял шлепок гладенькому каменному ведру вверх дном, растущему здесь, чтоб повозка не билась о стену, со стародавних времен. Взлетал по вдавленным низким ступенькам подъезда, ударял в деревянную дверь со всей молодецкой дури. Не тут-то было. Обиженный щенячий взвыв, подхваченный стенами парадного, бессильно таял в бесконечной высоте под потолками.

Арбат стоял крепко. Арбат и был дом, крепость, с обжигающими наваристыми щами, шипящими на чугунной сковороде котлетами – растущими в миске горой, ешь скорей, остынет! Студнем, холодцом, капустой, пирогами, блинами (бабушка), рогаликами, сухариками, тортиком, блинчиками (Верочка), ледяной водой, бьющей из начищенного медного крана – колонка с синим огоньком внутри появилась совсем не сразу. С безмерной добротой слов, рук – дед.

Он единственный разговаривал со мной подолгу. Возвращался с работы светлым апрельским вечером, доставал из кармана черепаховый очечник – ну-ка, где там мои очки? Вот же, дедушка, тут! Щелкает упругая кнопка, а там – цветочки желтенькие вместо очков! В бархатной красной подкладке улегся набранный букетик. Тебе нарвал. Мать-и-мачеха. «Снег вон еще лежит», – строго вступает бабушка. А я нашел. На солнышке уже выросли. Мне? Тебе. Я не могу поверить. Но все, что он делал, было для меня. Кораблик, складной, газетный, поплыл по Москве-реке, куда же он доплывет? До моря. Стишки – неведомые, детские, выкопанные невесть откуда, шуточки бережные. Шоколадки с неизменной девочкой в платочке. На тебя похожа, смотри.

Русский сероглазый крестьянин с мягким лицом потомственного интеллигента. Он приехал в Москву из дальней деревни – однако знал все, что необходимо для жизни; например, что ребенку нужно дарить цветочки. Что с ребенком важно разговаривать. Рассказывать ему не по книжкам про звезды на небе, что они вовсе не маленькие точки – громадные планеты, и свет их струится на Землю много лет – возможно, и нет той звезды давно, но мы ее видим. И про воздух, почему он такой вкусный весной, и про наш город, как сначала он был весь в деревянных домиках по краям, каменный только в середке, а в одном таком, деревянном, жил раньше он, мой дедушка. Когда только приехал сюда.

Однажды на дне бабушкиного чудесного ящика с пуговицами – всех мастей, с тряпочной шляпкой и металлической, простушками и королевами, сверкающими драгоценными гранями – обнаруживаются две медали, явно давным-давно здесь забытые, окутанные нитками, с черно-оранжевым полосатым верхом. Что это? «Это дедовы, с войны». Так я узнаю, что дедушка воевал. Медали бабушка забирает и прячет – не место им все же среди пуговиц.

Но стоп-стоп. Кому первому воздать мне? С чего начать? Дедушка сам, помимо авторской воли, уже вырос на пороге, с желтыми цветами, а дальше – кому?

Надо бы бабушке, но сначала все же глазированным сыркам.

Дядька появлялся и исчезал на нашей улице напротив театра Вахтангова в согласии со своим таинственным графиком, чаще его не было, но изредка он все-таки оказывался на месте. Нет, он нарочно ждал нас, пока мы с бабушкой вернемся. После «кружка» зайдем в «Диету» за хлебом, я встану в очередь к прилавку, пока бабушка стоит в очереди в кассу, деловито двинемся дальше – картошка кончается, зайдем и за картошкой в пахнущий сухой землей овощной.

По дороге домой дядька подстережет нас – и выпрыгнет. В ушанке, вечном своем истертом тулупе и с сырками в синей серебристой обертке, выложенными на деревянном, не слишком чистом занозистом ребре ящика. Прибережет для нас ровно два. Отрежет на бабушкин вздох: «Последние!»

В магазинах глазированные сырки не продавались. Они прятались в прохладном тайном подвале огромной сырковой семьей. Никто не знал, где именно они живут. Только дядька. Взять сырки днем было невозможно, зато ближе к вечеру, едва первый сумрак касался земли, сырки – ничего не могли с собой поделать – засыпали, укладывались ровными рядами в коробку, дядька беззвучно прокрадывался к ним, похищал два-три и являлся.

«Кружком» называлась прогулка с Надеждой Сергевной, седенькой старушкой в бежевом пальто с желтым меховым воротником. Надежда Сергеевна гуляла в овальном сквере (отсюда и «кружок»), окаймленном низкой узорчатой оградой, возле высокого каменного строения. Дедушка говорил, кивая в его сторону: «Знаешь, что там делают? Мультфильмы!» Действительно, из низких решетчатых окон сочилось иногда таинственное, зеленоватое свечение – мультики не могут же делать при обычном электрическом свете. Много лет спустя, после ремонта и постановки креста, обнаружилось: это строение – церковь! С другой стороны кружка красовался особняк с неизменным милиционером в будочке; позже выяснилось: это резиденция американского посла.

Надежда Сергеевна совсем не похожа на садовских воспитательниц. Во-первых, она старенькая, во-вторых, никогда не ругается, называет меня по имени и разрешает делать всё. Только она немного глупая. Вот вам пример.

Как-то раз Ленка, моя подружка, приходит от врача и приносит на кружок такую красивую, ровную деревянную палочку с овальными закругленьями на концах. Этой палочкой Ленке смотрели горло. Ленка говорит: это не простая палочка, волшебная, знаешь? Но мне не дает. Даже подержать не дает! Я плачу. Дай, дай мне волшебную палочку! Надежда Сергевна уже торопится к нам. «Что ты, не плачь!» – и протягивает мне подобранную с земли веточку дерева: вот тебе волшебная палочка. Глупая Надежда Сергевна, какая же это волшебная?

Но ссоры случаются редко, обычно мы живем мирно, играем в «колдунчики», «море-волнуется», просто салочки. Рисуем мелками лимонно-розовые домики и принцесс. Вырастем большие, будем играть в классики, как взрослые девочки-первоклассницы, которые иногда забегают на наш кружок и прыгают по квадратам.

На «Ждановской» вместо кружка – садик.

Садик начинался с молока. Чашку теплого, противного молока вливала в меня мама, еще дома, без этого было нельзя. В полусне я входила на кухню, возле высокого деревянного стульчика на столе уже высилась чашка безмерной глубины. Молоко не кончалось, пьешь-пьешь, глотаешь, и все еще больше половины, нужно было зажмуриться покрепче и, вдохнув, сделать несколько крупных глотков подряд. Потом еще раз. Тогда только показывалось дно, и оставался один, самый последний глоточек! Мама требовала выпить и его. За молоком следовала новая неотвратимость – срочное укутывание. Носки скорее натягивай. Натягиваю шерстяные толстые носки (бабушка). Кофту с кармашком-клубничкой (Верочка). Застегивайся быстрей! Эти пуговички, никогда невозможно застегнуть их друг за другом подряд.

Я опаздываю на работу. Я сейчас опоздаю на работу. Если ты еще немного… я опоздаю на работу. Страшней этого ничего нет.

Но я уже в шубке. Верхняя, мам! Тугая, – подхныкиваю я. Мама торопливо запихивает пуговицу в петельку.

Мы спускаемся на лифте и выбегаем из дома. Ветер едва не сбивает нас с ног.

«Ждановская» – место вечной мерзлоты. Бесконечные пустыри, многоэтажки, вьюга. Всегда темно. Синеватые фонари только усиливают холод. Идти невозможно.

Мама хватает меня под мышку, прижимает покрепче и несет – по пустырям между высоченных домов – в садик! За мамой прыгают санки.

В садике еще темно, даже воспитательница только пришла.

Мы соревнуемся с Димкой Гусевым. Кто первый сегодня? Кого первого родители донесут, дотащат, доволокут до места назначения и убегут на работу? Обычно Димку – но иногда выигрываем и мы с мамой. Как я тогда ликую! Как торжествую, посрамленный Димка пытается быстрее перевести разговор на другое, да подумаешь, раз в жизни обогнала, зато завтра… И еще долго-долго никто не приходит. А мы идем в группу. Но играть почему-то совсем не хочется. Санки преданно ждут меня на улице.

Они с алюминиевой спинкой и аккуратным голубым матрасиком, сшитым, понятно, бабушкой, присланным на наш Северный полюс с другого конца вселенной. Санки вечно кто-нибудь выпрашивает покататься; так и быть, приходится давать. Санки такой же красно-зеленой раскраски, но заметно старше, с планочками повытертей, еще у одного мальчика, Миши, не перепутать. У него нет матрасика, но и мой матрасик иногда интересно отвязать (предусмотрены веревочки) и разложить на лавке в желтом домике с зеленой крышей на садовской площадке. Кроватка. Нам со Светкой нравится. У меня тут другая подружка, настоящая, Светка Михалева, я ее очень люблю.

Садик – всегда. В нем Марина Викторовна, любимая, с голубыми веками, но часто болеет, и Галина Михайловна – злая. Бьет по попе непослушных детей. Кричит. В садике меня зовут только по фамилии, даже Марина Викторовна, и надо есть суп. Меня тошнит этим супом. Четыре дня подряд. Но суп побеждает. На пятый уже не тошнит. Здесь я не золотце, не ласточка, не Маечка, не Маюша, здесь я нелепая, неловкая, самая длинная, выше всех… Кучерска́я. С вечно неправильным ударением. Кучерска́я, ешь быстрей, не болтай! Да нет же, нет, но я молчу, не поправляю никогда. Потому что если шумишь, Галина Михайловна берет вафельное полотенце, завязывает рот и ставит у шкафчика. Меня еще ни разу не ставила, но что я думаю, глядя на чей-то завязанный рот? «Какая дурацкая игра! Все равно не поможет. Галина Михайловна – дура».

Полярная ночь длится вечно.

Главное, не забыть адрес, потеряешься – скажешь любому взрослому, но лучше милиционеру: Самаркандский бульвар, дом номер. Квартира номер.

В высоченном двенадцатиэтажном панельном доме работает лифт, мы на четвертом – невысоко, но все равно ездим. На Арбате дом четырехэтажный, и от лифта остался лишь темный проем-колодец, затянутый пыльной рабицей. На «Ждановской» нет не только сломанного лифта, но и арки, и каменного ведра вверх дном, и черного хода, тем более нет сырков. Зато есть «универсам». По субботам мы ходим туда с мамой. Папа по субботам играет в хоккей с друзьями. Вернется вечером усталый, замороженный, ему очень захочется поужинать.

Универсам – диво. В нем не нужно стоять в очереди, бери железную корзинку, сам ищи, сам клади в нее продукты. Из продуктов, правда, интересный только один – газировка «Буратино». Сладкая, прозрачная, с пузыриками – но мама почему-то не любит ее покупать: «я тебе лучше компотик сварю». Как можно даже сравнивать! И одну бутылку я всякий раз уговариваю ее купить. Из универсама мама с сумками идет домой, а я остаюсь гулять.

Во дворе высятся железные качели, карусель и разные лесенки, самая сложная – ракета с круглой дыркой посередине. Мальчишки забираются на самый верх и – о страх! – пролезают сквозь дырку внутрь, а потом еще как-то спускаются вниз, на землю! Непостижимо.

Но однажды папа – в тот выходной он, видно, не пошел на хоккей – спустился во двор и, видя, как я гляжу на быстро снующих по ракете мальчишек, спросил: «Хочешь тоже так?» «Папа, ты что?! Я так никогда не смогу». Папе вообще многое приходится объяснять, он не все понимает про жизнь. Обычно он соглашается или шутит. Но тут папа меня не слушает: «Залезай, все ты сможешь».

Шаг за шагом папа проводит меня по этому пути, ступень за ступенькой, мы вместе забираемся по красным железным кольцам, на самый верх ракеты. Папа стоит снаружи, а мне говорит, как оказаться внутри. Мы царим здесь одни, мальчишки, конечно, разбежались.

Так, переносишь ногу, тут держишься рукой, тут перехватываешь – и вот я уже внизу, прошла и спустилась! Папа меня провел. Второй раз он меня уже не держит, но если делать все правильно, вообще не страшно. Даже на самой высоте. Главное, крепко держаться руками. Смотрите, как я могу! Но никто не смотрит. Только папа одобрительно кивает. И уходит. Я бегу к другой лесенке, взлетаю вверх, прыгаю с визгом в сугроб – мне уже ничего не страшно. Валенки забиваются снегом, ноги леденеют, пора домой.

Лед, снег, зима кончались нежданно, каждый раз без предупреждения – и как отдергивали плотный морозный полог, а там… вместо холода, вьюги, тьмы… Огромная квартира, в которой всегда жарко.

Громадная кухня старого доходного дома, на плите что-то бурлит, шипит, пахнет. В великанской кастрюле кипятится белье, его тыкают короткой деревянной палкой. Вскипятят как следует, повесят сюда же, на звонкие натянутые через всю кухню лески, и будет сохнуть, высоко, дыша влагой и особым запахом кипяченого белья.

Все не так, как на «Ждановской», безалаберней, шире… вкусней. Здесь только две заповеди: накормить и согреть. Согреть и накормить. Ты не замерзла? Руки – ледышки! Дай потру пяточки. Это, конечно, бабушка. Дедушка был добро, бабушка – тепло.

Глазки что-то блестят, ты не заболела? Спать пора, подушку тебе взбила! Грелку налила, положила под одеяло, из окон дует! У-у! Бабушка изображает ветер. Спи сколько влезет. Каждое движение хмурой девочки, а я мало улыбалась в детстве, каждый мой безмолвный жест подхватывается и расшифровывается легко – я живу в жару, меня обнимают, ласкают, холят и спрашивают, чего я хочу еще.

Но я ничего не хочу, мне хорошо, потому что интересно. Здесь совсем не так, в этой арбатской квартире, даже дверей не одна, а две. Первая – входная, потом еще следующая, со стеклянным прямоугольным окошком. Между дверями в простенке – слева высятся полки, обитые клеенкой. На полках банки, баночки, бутылки, бутыли. В них плещется темное, густое. Содержимым их наполняет дедушка – у него в углу комнаты великанская стеклянная бутылища, и трубочка тянется от горлышка, дедушка готовит наливку из дачных даров.

Есть у арбатской квартиры и второй выход, «черный ход» – но как ни искала, ничего черного я там не нашла – крашеные зеленые стены, легкая вонь. Бабушка через черный ход выносит мусорное ведро на помойку. С этой стороны тоже две двери. И простенок, но шире, он тоже забит, не вареньем, а дедушкиными инструментами, из понятных там только клещи и молоток, еще двумя тазиками и ведрами. Это место зовут «кладовка». Первое просто – «между дверьми».

И подоконники на Арбате не ждановские – просторные, крепкие – хоть лежи, хоть сиди, уперевшись пятками в откосы. Один, в бабушкиной комнате, – мой дом. На нем расстелено одеяло и живет со мной кукла, вместе с одежкой – платьями, курточкой, сапогами, сшитыми, конечно, бабушкой. «Зингер» стоит тут же, как раз под окном, но сейчас швейная машинка висит вниз головой, снаружи она просто столик, накрытый серо-бирюзовым вязаным покрывальцем. С куклой по имени Таня – волосы у нее белые-белые – я играю только на Арбате, она Верочкина «свадебная», объясняют мне, но я не понимаю, что это значит. Понимаю только, что однажды Верочка была невестой. Сейчас уже нет, и мужа у Верочки нет, но зачем ей муж, если она такая молодая? Почти подружка моя, хотя и считается «тетей». Она мамина сестра, но на маму, серьезную, всегда с заботой на лице, совсем не похожа.

Верочка – мое дерево, по ней можно карабкаться и лазить, висеть, и снова взбираться, обожаю лазить по Верочке!

Верочка водит меня в кафе-мороженое – там кладут в железную чашку на ножке не только шарики, но и печеньица – так чудно́! И в «Парк культуры» меня первый раз в жизни ведет Верочка – катается со мной на колесе обозрения, каруселях и лодочке. Еще Верочка любит собак, собирает открытки с разными собаченциями и в конце концов исполняет мою давнюю мечту – покупает собаку. Точнее, получает в подарок. Белого шелковистого песика, с болонкой и пуделем в предках. Мы с ним еще поиграем в салки в длинном здешнем коридоре.

Коридор на Арбате и в самом деле бесконечный. Садись на привезенный папой из ГДР четырехколесный велосипед и катись. Из прихожей с закрывавшей одежду соломкой (мне страшно нравится, как она стучит деревянным переливчатым стуком), мимо внутренних коридорных дверей, пузатого шкафа и медной ванной с душем-крючком. Мама рассказывала мне: когда было голодно после войны, дедушка ездил на машине за едой в деревню, однажды привез мешок картошки и живого петуха. Ярко-рыжего с темно-зеленым хвостом. Петух сидел вот на этом крючке для душа, а по утрам кукарекал!

Когда-то мимо этой ванной ходил и сам Сергей Есенин. Поэт. Это когда говорят складно, как в песне. Бабушка читает на ночь его стихи про корову, очень грустные, у коровы выпали зубы, она совсем больная, а потом про няню, еще грустней, но там хотя бы есть избушка и «вечерний несказанный свет». Слова про свет бабушка произносит медленно, задумчивым голосом, и мне кажется, я чувствую его несказанность, таинственность, но и уют. Есенин приходил в гости к поэту Александровскому, который тоже жил когда-то в этой квартире – тогда здесь была коммуналка. Она и при мне еще немножко была, говорят, но я этого уже не помню. Для Александровского, в отличие от Есенина («в черном пальто, красивый»), у бабушки не находится доброго слова, только одно – «пьяница». Как напьется, давай чудить. Подушку ножом проткнет, пух по комнате, дверь распахивает, летит по всему коридору, кричит мне: «Нюрка, гляди, снег пошел!» Бабушка хмурится, шуток поэта Александровского не одобряя и годы спустя.

Двор на Арбате тоже другой. Никаких ракет и качелей. Прямоугольник за низеньким каменным забором, по этому забору очень удобно ходить! Стиснутый со всех сторон домами, нашим, Андрюшки-Генкиным, еще одним, неизвестным, без выхода во двор, и высоченным небоскребом со стеклами в облаках. На улицу Вахтангова нам выходить нельзя, в другие дворы тоже лучше не надо.

Мои главные арбатские товарищи – Андрюшка и Генка, дети алкоголиков дяди Толи и тети Тамары.

Тамара ходит в болотном болоньевом пальто, волосы в пучке или хвостике. Она не очень красивая, конечно, и все же непонятно, почему она «алкоголик»? Почему бабушка говорит про нее с досадой «опять пьяная»? Тетя как тетя. Вот дядя Толя понятно – он вчера так и не дошел до дома, сел прямо на землю у подъезда. Сидел-сидел, а потом тетя Тамара вышла, подняла его и повела домой. Он изо всех сил на нее опирался и говорил что-то непонятное. А один раз дядя Толя даже лежал в нашем дворе, прямо на земле! – отвернувшись ото всех, лицом к небоскребу, может, разглядывал в нем облака? Мне хотелось смотреть и смотреть, как же так? Взрослый человек лежит на земле и не уходит. Но бабушка гнала меня от окна: что там смотреть? Напился.

И морщилась так, что ясно было – все это только ужас и стыд.

Генка был старше меня на год, высокий, резкий и вредный, я пыталась играть с ним поменьше, больше играла с Андрюшей – он был и младше, и ниже меня, и намного добрей старшего брата. Чем-то он напоминал бледного мальчика с картинки «Дети подземелья» в моей книжке. Может быть, поэтому его звали к нам есть овсяную кашу.

Эту склизкую серую гадость невозможно было проглотить ни ложки. Ну, хорошо, за дедушку. За бабушку. ВСЁ. Тогда-то и звали Андрюшу. Кричали прямо в окно, перегнувшись.

Он заходил. Скидывал свои разбойничьи избитые вдрызг ботинки, куртку мышино-истертого цвета, послушно мыл мылом руки, садился за стол.

Перед ним ставили полную тарелку каши.

Господи! Как он ел. И ведь не то чтобы он торопился, захлебывался – нет. Он просто брал ложку, чуть нагибался – раз! И тарелка стояла точно вымытая. Хочешь добавки? Он хотел. Но после второй заглоченной порции без предупреждения поднимался, чуть набычась бормотал «спасибо», торопливо шел в коридор, кое-как завязывал шнурки, беззвучно, с явным облегчением уходил.

Меня поддразнивали – и я съедала еще несколько ложек. Как-то раз, впрочем, я даже попыталась Андрюху догнать, есть с ним наравне, забрасывать в рот кашу с такой же скоростью – это оказалось невозможно!

Однажды бабушка наконец не выдержала «смотреть, как Андрюша ходит», и откуда-то из запасов выдала ему «почти новые» ботинки – мои, которые я и правда толком не поносила, выросла. «Почти новые» вещи тогда, как известно, не выбрасывали, не отдавали, берегли. Мало ли. Для будущих поколений, например. И ярко-голубые веселые ботиночки выпрыгнули из бабушкиного сундука в арбатский коридор. Андрюша смущенно улыбнулся, ботинки пришлись ему в самую пору, аккуратно завязал бантики и ушел счастливый. Хотя выглядело это немного странно: мальчишка в старенькой бесцветной курточке, таких же изношенных, утративших вид и цвет штанах – и сияющих голубых ботинках! Целый день Андрюха проходил в них и не отзывался на Генкины дразнилки. Но на следующее утро снова оказался в прежних, разбойничьих. Голубеньких ботиночек мы так больше не увидели. На мой вопрос Андрюша только махнул рукой и ничего не ответил.

Играл с нами и Васька. Белокурый, кудрявый мальчик-ангел. Как страшно он кончит свои дни (путь профессионального вора, тюрьмы, внезапная ранняя гибель), тогда никому не могло привидеться и в самом жутком кошмаре.

Васька был младше меня на три года – малявка! я его едва замечала. Но наши бабушки дружили, и несколько раз я бывала у Васьки дома. Это была тоже расселенная коммуналка, в которой среди множества родных и близких Васьки – многоголосого женского царства – жил в светлой комнате в клетке зеленый говорящий попугай. Он действительно произносил хрипло и раскатисто «хороший мальчик», «привет», а если очень попросишь, то и «здравствуйте, товарищи».

Очень, очень большая в ширину, но при том коротенькая Васькина бабушка и моя знали друг друга «всю жизнь», обе жили в этом доме с юности.

Бабушка, хлопоча на кухне по хозяйству, зорко посматривала в окошко нашего первого этажа и когда видела идущих через двор любимых соседей, кивала и махала им – заходите! И они заходили. «Я на минутку», говорила Васькина бабушка – и стояла в коридоре целую вечность, не раздеваясь и не соглашаясь попить чай. Моя бабушка закончила семь классов, Васькина работала профессором в институте, но говорить они могли часами. Про родных, про соседей, про их родных и что «выкинули» там, а что там. На последнем этаже, четвертом, жила «спекулянтка», с ярко накрашенными вишневыми губами и фиолетовыми веками – Марина, она резко звонила в звонок и вынимала из блестящей сумки ценные вещи – финские сапоги, колготки, «кофточки». Ее главным клиентом была Верочка, которая Марине всегда радовалась, оживленно мерила принесенные сокровища и иногда даже что-то «брала».

А потом дедушка умер.

От третьего инфаркта, внезапно, в больнице, накануне выписки, жарким июльским днем.

И изменился Арбат.

Все вроде бы шло по-прежнему – варенья, рогалики, холодец. Но без деда словно бы не осталось ничего кроме. Ласковой доброты, невидимо разлитой в воздухе, стало отчетливо меньше. И в самой квартире сделалось вдруг темней, или это просто деревья выросли во дворе?

Вскоре мы переехали со «Ждановской» на Ленинский проспект, родителям очень нравилась наша новая квартира, а я – неожиданно – заскучала по старой. Там было три маленьких комнатки, здесь всего две. О чем только родители думали?

Я сто раз потом бывала на Арбате, как и все, переживала его перерождение из живой улицы в глянцевую, ходила дивиться на хиппи, сидевших прямо на асфальте и что-то наигрывавших на гитаре, а потом привыкла и к такому Арбату. Без троллейбусов и «Зоомагазина», без «Охотника» и кафе-мороженого. Вскоре после смерти бабушки, уже в начале двухтысячных, Верочка с Арбата переехала, продала квартиру давно подстерегавшему лакомый кусок предпринимателю, скупавшему в этом доме все квартиры, одну за одной, и переселилась поближе к нам, на Ленинский.

…Недавно с младшей дочкой мы побывали в театре Вахтангова. На мой вкус, спектакль был шумноват и аляповат, но дочке понравилось. Мы вышли из театра. Стоял пронзительно холодный солнечный ноябрьский день, дул ледяной ветер. Хотелось поскорее спрятаться в тепло, и мы побежали к машине. Но запаркована она была далеко от театра, совсем рядом с тем самым арбатским домом, возле «кружка». И я не выдержала, позвала дочку заглянуть на минутку во «двор, где прошло мое детство». Мы зашли.

Арка осталась прежней, но камень-ведро, которое берегло стены от повозок, исчезло.

Теплые окошки квартиры на первом этаже смотрели холодно, поблескивая стеклопакетами; прежнюю деревянную дверь сменила роскошная, с безвкусной медной ручкой. Мне захотелось вдохнуть знакомого затхлого подъездного запаха, заглянуть в сыроватый проем, затянутый рабицей, дочка дернула ручку – конечно, закрыто.

Домофон. Набрать 17?

Вдоль почужевших окон стояли машины – в нашем детстве они сюда никогда не заезжали. Да и не было их ни у кого. Двор тоже перестал быть двором, превратился в обнесенный высоким железным забором огородик – с пустующей сейчас овальной клумбой, газоном и ярко-розовой лавочкой для сотрудников компании, которая заселилась в бывший Генкин-Андрюшкин дом. Когда-то сверкавшие стекла небоскреба заметно потускнели.

– Где же вы играли? – удивляется дочка.

«Здесь», – показываю я и очень хочу рассказать ей всё, что знаю и помню про это место, – про ящик с перламутровыми пуговицами и двумя запутавшимися в нитках медалями, белокурого поэта в черном пальто и другого поэта, любившего играть в снег, про цветы в очешнике и грелку под одеялом, дедушку, бабушку, белого пушистого песика и петуха над ванной, про щедрые вкусные праздники с пирогами и холодцом, полки с вареньем, запах забродившего вина в дедушкиной комнате, но почему-то не могу. Потом, потом как-нибудь, пусть подрастет немного или просто прочтет однажды этот рассказ.

Примечания

1

Признан иностранным агентом.

2

Признан иностранным агентом.

Content

Майя Кучерская
Случай в маскараде

От автора

Сувенир на память

Кто живет в башенке?

День рождения

Тренировки по плаванию

Кукуша

Чувство метлы

Номер тела

Маленькие люди уходят вдаль

Птички

Случай в маскараде

Pizza Hut

Станция «Арбатская»

Примечания