Елена Владимировна Первушина

Галоши против мокроступов. О русских и нерусских словах в нашей речи

© Первушина Е.В., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Предисловие

Вероятно, языки начинают «поглощать» иностранные слова, как только впервые встречаются друг с другом. Можно сказать, что два языка, как две женщины, придирчиво оценивают наряды и украшения друг друга и выбирают, что бы скопировать. Или еще проще: люди решают, какие предметы и понятия им удобнее называть теми словами, которые придумали иностранцы, а какие названия лучше перевести. Эти решения принимаются зачастую бессознательно, а результат получается «сам собой»: какие-то иностранные слова остаются в языке и становятся родными, какие-то, как кукушата, вытесняют старые, «коренные» слова; какие-то, побыв модной новинкой, навсегда вымываются из нашего языка.

И тем не менее каждый по-прежнему может принять свое решение. За ваш личный словарь, за то, какие слова вы будете использовать, отвечаете вы и только вы. Можно называть галоши мокроступами, а архитектора – зодчим. И наоборот: человеколюбие можно называть гуманизмом, а печаль – депрессией. Выбор за вами. Но очень хорошо, если вы будете принимать его сознательно, думая, в каких случаях лучше подойдет иностранное, а в каких – «родное» слово (и родное ли оно на самом деле, или это просто давно забытое заимствование).

Очевидно, «поглощение» русским языком иностранных слов началось очень давно. И неплохо было бы понять, пусть и в общих чертах, как именно это происходило, какие слова приживались, а какие отторгались языком. А для этого полезно вспомнить историю нашего языка, тем более что история эта древняя и славная.

И если вас беспокоит будущее русского языка, то лучший способ понять, как сохранить его богатство, – это изучить его историю, узнать, как он менялся в прошлом и как нарабатывал то самое богатство, которое мы сейчас и пытаемся сохранить.

Часть первая

Чужие или чуждые?

Индийские родственники

Одним из основных способов исследования передвижений народов по планете, кроме собственно археологии, является изучение заимствований слов, рассказывающих, с какими народами наши предки устанавливали контакты.

Славянские племена появились на равнине, которая позже будет называться Русской, в VI–VIII веках нашей эры. Их путешествие, видимо, началось еще раньше – в IV веке нашей эры. Языки древних славян относились к индо-европейской семье, в которую входили языки, сформировавшиеся в 6–4-м тысячелетиях до нашей эры.

На древнейшем праиндоевропейском языке, сложившемся около 5 тысяч лет до нашей эры, говорили арии – кочевники, вторгшиеся в Индию в 1500–1200 году до нашей эры. Возникает естественный вопрос: откуда же пришли эти кочевники, где они жили до того, как попали в Индию? К сожалению, данных об этом очень мало, а версий – очень много, начиная с предположения о территории между Красным и Средиземным морями и заканчивая легендой о Гиперборее. А главное, многие из этих версий имеют отчетливую политическую окраску (что, если подумать, очень странно, а если подумать еще, то уже не представляется таким странным). Поэтому строго научный ответ сейчас дать невозможно. Но есть и хорошие новости: у не сохранившегося до наших дней праиндоевропейского языка остался близкий родственник – санскрит[1].

Священные тексты ариев, «Веды», долгое время передавались устно, позже были записаны и донесли до нас древний жреческий язык Индии, первая грамматика которого была сформулирована около V века до н. э. Именно этот язык и называется санскритом

Этот язык сохранил многие слова из древнейшего, еще не распавшегося индоевропейского наречия, как иногда хранят из сентиментальности детские игрушки и старые семейные прозвища. Прежде всего это слова, обозначающие родственников, членов семьи:

mātar – мать (матерь)

bhrātar – брат

svasar – сестра

sūnu – сын

duhitar – дочь

jani, jāni – жена

vidhavā – вдова

devar – деверь

и некоторые формы самых широко употребляемых глаголов:

jīv – жить (jīvati = живет)

iṣ – искать (ichati = ищет)

dā – давать

grabh, grah – хватать (ср. грабить)

tras – бояться, дрожать (ср. трястись, трус)

plu – плыть

vart (vṛt) – вертеть

budh – бодрствовать, замечать (ср. бдеть, будить)

ru – кричать, реветь (ravati = ревет)

vid – знать, ведать

smi – улыбаться (ср. смеяться)

lubh – вожделеть (ср. любить)

mar (mṛ) – умирать (ср. мрут)

Родственные санскриту слова легко найти в других европейских языках: английском, немецком, латыни, греческом. Они напоминают об их общих корнях.

Например: «дом» на санскрите – damah, на латыни – domus.

Прилагательное «новый» в санскрите – nava, в латыни – novus, в греческом – νέος («неос»), в английском – new, в немецком – neu, во французском – nouveau[2], в испанском – nuevo, в итальянском – nuovo. Русское слово «новый» тоже стоит в этом ряду.

Ночь на санскрите – nаkt, по-гречески – Νύχτα («нихта»), на латыни – nox, по-итальянски – notte, по-испански – noche («ноче»), по-английски – night, по-немецки – Nacht.

Овца на санскрите – avih, на латыни – ovis, по-испански – oveja («овеха»), по-английски – ewe.

А некоторые слова из санскрита родственны словам в европейских языках, но не родственны русским.

Например, «мужчина»: на санскрите – vīra, в латыни – vir. Кроме латыни, этот корень дал побег еще и в… литовском языке, где мужчина звучит как vyras.

«Змея»: в санскрите – sarpa-, по-латыни – serpens, в русском языке есть заимствованные позже слова «серпентарий» и «серпантин».

«Нога»: в санскрите – pad-, в латыни «ступня» – pedis (откуда в русском языке появились слова «велосипед», «педаль» и т. д.)

Слово «отец»: pitar-, в латыни – pater, в греческом – πατέρας («патерас»), в английском – father, в немецком – Fater, в итальянском и испанском – padre, во французском – père. А в русском даже «детское» слово «папа», по-видимому, не является родственным.

Или глагол «нести»: в санскрите – bhar, в латыни – fero, в греческом – φέρω. Их нельзя назвать заимствованиями, но это плоды одного корня, правда, развивавшиеся в разных условиях – с «языковым деревом» такое случается сплошь и рядом. Да и сам санскрит нельзя назвать праязыком, на котором говорили наши предки: это живой язык, на котором и сейчас говорят жители Индии, в основном – на севере страны. И с европейскими языками он разошелся около пяти тысяч лет назад. Он тоже меняется, правда, медленнее, чем большинство его «родственников», так как является священным языком, требующим почтения к своим традициям.

Старожилы и новоселы

Итак, вернемся к славянам.

Коренным населением северной Европы и Азии были финно-угорские племена, говорившие на совсем непохожих на славянские языках: саамы, финны, карелы, вепсы, водь, меря, марийцы, ханты, манси, удмурты, коми, мордва, венгры и проч. Славяне потеснили их, но не изгнали, а позднее торговали с ними, заключали военные союзы, а значит – обменивались словами.

При попадании на чужую территорию очень важно ориентироваться на местности, а для этого неплохо узнать, как называют местные жители реки, озера, горы и другие приметные географические объекты. А узнав эти названия, запомнить их, перенять или переиначить, если так покажется проще или красивее.

И современные лингвисты находят корни названий многих «типично русских» рек и озер именно в финно-угорских языках:

Ока – от финского joki – «река», «поток воды»;

Клязьма – от финского kalaisa maa – «место, богатое рыбой»;

Ландех (приток Клязьмы) – саамское слово «ланнт» – «река, протекающая по болотистой местности»;

Сеха (еще одна река в водной системе Клязьмы) – от саам. «сэфхэ» – «мчаться»;

Ильмень – Верхнее» (по отношению к Волхову);

Пскова (река) – от эстонского pihka – «древесная смола, живица», от реки получил название город Псков;

Ладога – по одной из версий происходит от финского ааldоkаs, «волнующийся» – от ааltо – «волна»;

Вазуза (приток Волги) – вепс. vez’i – «вода» и us – «новый»;

Молокша (приток Волги) – от саам. «мальк» – «извилина», «маллкшэ» – «извиваться»;

Юхоть (приток Волги) – от саам. «юхтэ» – «поить»;

Лама (еще один приток Волги) – от эстонского lame – «плоский, ровный»;

Улейма (река, входящая в водную систему Волги) – от саам. «велльм» – «проток, протока»;

Вязьма (река, а затем город в Смоленской обл.) – от вепского vez’i – «вода» и ma – «земля»;

Сестра (река на Карельском перешейке, а также приток Волги) от эстонского sõstar – «смородина».

Из финского или саммского языка пришло в русский слово «тундра»: по-фински tunturi – «высокая безлесная гора, скала», по-саамски tundar, tuoddar – «гора». Тут нужно сказать, что, в свою очередь, саамы заимствовали много слов из финского языка и наоборот.

Еще саамские слова: «морж» – саамы зовут этого зверя mоršа/moršša. А манси огромных слонов, которых находят в вечной мерзлоте, называли maŋ-āńt – «земляной рог», отсюда русское слово «мамонт».

Из финского и карельского: пурга по-фински purku, по-карельски – purgu.

А еще названия промысловых рыб и зверя: камбала – фин. kampala, корюшка – вепс. koreh, мойва – maiva, ряпушка – вепс. räpus, салака – фин. silakka, salakka, хариус – карел. harjus, нерпа – фин. norppa.

А сибирские угро-финны подарили русскому народу «сибирские равиоли» – пельмени. В языке народа коми есть слово «пельнянь» – «ухо из хлеба». Потом сибиряки научились замораживать их, складывать в берестяной короб – туес (коми «тойис» от «той» – «береста») – и брать с собой в зимние путешествия, чтобы потом готовить на костре.

* * *

Продвигаясь к западу и востоку, славяне встретились с балтами, жившими, как легко догадаться, на берегу Балтийского моря, и тут же принялись обмениваться словами.

На западных берегах жили галинды, пруссы, ятвяги, курши, ламаты, скальвы. На восточных – литва, аукштайты, жемайты, латгалы, земгалы, селы. Их языки также относились к индоевропейской семье (самым близким к санскриту считается, как ни странно, литовский язык), но они уже давно и далеко разошлись друг от друга. А балтские языки «поглотили» много фино-угорских слов, и наоборот (например, на балтском языке северный олень называется širvas, а по-фински – hirvas. Позже и в русском языке появится слово «гирвас».)

Но поскольку балтские и славянские языки являются более близкими родственниками, чем славянские и угро-финские, то понять, идет речь о заимствовании или о параллельном развитии языков, порой сложно.

Так, название современного государства – «республика Литва» – происходит, по одной из версий, от названия реки Lietauka, сейчас текущей по Каунасскому уезду. В этом названии русскому уху отчетливо слышится глагол «литься». И действительно, в праславянских языках зафиксировано слово litva – «ливень», а к югу от Москвы записано диалектное слово «литвá» – «сильный дождь, ненастье». В литовском тоже есть слова lietùs, lýtva, как и в латышском – lietûs, тоже обозначающие «дождь», «ливень». Очень сложно сказать, кто у кого заимствовал это слово, но очевидно, что оно было понятно без перевода и наличие таких слов облегчало общение.

При этом пригодиться оно могло не только для разговора о погоде, ведь по-русски литье означает еще и «получение отливок путем заливки обычно расплавленных материалов (металлов, горных пород и т. д.) в литейную форму»[3], а в литовском языке есть слова lietùvas, liẽtuvas – «форма для отливки» и глагол liẽti, например, žvakès liẽti – «отливать свечи».

А от основы балтского глагола deg- – «гореть» – произошло слово deguti, которое стало в русском языке словом «деготь», обозначающим очень важное вещество в средневековом хозяйстве.

В родстве находятся литовское прилагательное dirvinis, dirvìnis (м.р.) – «пашенный», «пригодный для вспашки», dirvónas – «залежь, целина» и такое русское слово, как деревня. В балтских языках «родственники» этих слов находятся без труда: dirvà (лит.) – «пашня», «разодранная земля» от dìrti – «драть», dìrva (латыш.) – «нива». А в русском языке родственными словами являются… «дорога» (тоже расчищенная «ободранная» территория) и «драка» («драть/драться»).

И конечно, в русский язык попало слово «янтарь»[4], обозначающее одно из главных сокровищ балтийского побережья, пользующееся спросом в Европе на протяжении столетий.

На языке викингов и степных кочевников

Отправившиеся в «европейское турне» народы разделились на балто-славян, германцев, кельтов и италийцев. Пока балты обживали берега Балтийского моря, славяне расселялись на западе, юге и востоке Европы. Их языки тоже расходились на западно-славянскую (себролужикий, польский, словацкий, чешский), южно-славянскую (словенский, сербохорвацкий, болгарский, черногорский, македонский, на основе которого Кирилл и Мефодий разработали так называемый церковнославянский богослужебный язык, и проч.) и восточную (украинский, белорусский и русский) ветви. До XII века эти ветви были настолько близки друг к другу, что носители разных славянских языков могли с большими или меньшими усилиями понимать друг друга без «толмачей» – переводчиков.

Ближайшими соседями восточных славян, продвигавшихся к северу и рубивших города на крупных реках и озерах, оказались их «троюродные» братья по языковой семье – скандинавы.

Древнейшая русская летопись, «Повесть временных лет», рассказывает, что произошло в 862 году от рождества Христова (6370 году от сотворения мира): «В год 6370 изгнали варягов за море, и не дали им дани, и начали сами собой владеть, и не было среди них правды, и встал род на род, и была у них усобица, и стали воевать друг с другом. И сказали себе: „Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву“. И пошли за море к варягам, к руси. Те варяги назывались русью, как другие называются шведы, а иные норманны и англы, а еще иные готландцы, – вот так и эти. Сказали руси чудь, словене, кривичи и весь: „Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами“. И избрались трое братьев со своими родами, и взяли с собой всю русь, и пришли, и сел старший, Рюрик, в Новгороде, а другой, Синеус, – на Белоозере, а третий, Трувор, – в Изборске. И от тех варягов прозвалась Русская земля».

Это событие получило в русской истории название «призвание варягов». Но легко заметить, что варягов сначала не призывают, а изгоняют, а позже «приглашают на княжение» уже других варягов. Чем же последние отличались от тех, изгнанных?

ВАРЯГИ (ед. варяг). Древнерусское название норманнов, дружины которых в IX–X вв. совершали походы в Восточную и Западную Европу с целью грабежа и торговли, а также служили в качестве наемных воинов на Руси и в Византии.

Словарь русского языка: в 4-х т. 1999.

Происходит это слово (voeringi) от varar – «верность, обет, клятва». Подразумевалась, вероятно, верность дружины своему предводителю и верность предводителя слову, данному дружине. Сильная военная дружина могла жить не только набегами и грабежом, но и тем, что в XX веке будут называть рэкетом – сбором дани с поселений в обмен на защиту от других подобных банд. И богатый уже в те времена торговый город Новгород решил сменить одних «охранников» на других, а заодно увеличить свою зону влияния.

Как видим, именно эту дружину, а вовсе не ее нанимателей летописец называет русью. Ruotsi – так северные соседи Новгорода, финны, называли скандинавов (сейчас – шведов). Русских же они по сей день называют venäläinen. Но само слово Ruotsi не исконно финское, а заимствованное. Оно происходит от древнескандинавского существительного со значением «гребец», «участник походов на гребных судах».

Впервые это слово в качестве названия народа, а не профессии упоминается в 839 году в летописях Сен-Бертенского монастыря. Документ рассказывает, как к Людовику Благочестивому, императору франков, прибыло греческое посольство византийского императора Феофила. В составе посольства находились посланники народа Rhos («рос») в Византии. Феофил просил Людовика пропустить их через свои земли. Но Людовик опознал в гостях «свеев» (шведов) «и, сочтя их скорее разведчиками… чем послами дружбы, решил про себя задержать их». Дальнейшая судьба этой «миссии» неизвестна, но для нас это и не важно, а важно, что само древнее название государства славян Русь, вполне возможно, было заимствовано из шведского языка. Но главное, что это нисколько не принижает значения русского государства, а тем более – русского народа и его языка. Просто, как любят объяснять преподаватели, «так сложилось исторически».

* * *

Поскольку старший из трех братьев, Рюрик, стал позже родоначальником первой русской правящей династии[5] – Рюриковичей, его имя, естественно, привлекало историков. Его «выводили» от скандинавского слова Hroerekr («могучий славой»). Для имен его братьев тоже нашлись приличествующие толкования: «Синеус» – Signjotr («победу использующий»), «Трувор» – Ϸórvarðr («страж Тора»).

Но есть и другая версия, которую предложил советский историк и археолог Б. А. Рыбаков. Он считал, что «Синеус» – это искаженная шведская фраза sine hus: «со своими» (с родичами), а «Трувор» – это на самом деле thru varing: «верная дружина».

Еще одну – юмористическую – версию придумали авторы «Всеобщей истории, обработанной „Сатириконом“», юмористы серебряного века Надежда Александровна Тэффи, Осип Дымов, Аркадий Аверченко, и О. Л. Д’Ор (Иосиф Львович Оршер, именно он был автором главы о Рюрике и его братьях):

«Племя Русь в первый раз появилось в России в 862 г. Откуда оно появилось, никому не было известно.

Все в этом племени были беспаспортные и на расспросы летописцев давали уклончивые ответы…

Жили тогда славяне, следуя строго обычаям предков, в вечной ссоре и беспрерывной драке между собой.

Синяк под глазом или вывороченная скула, как у нынешних боксеров, считались почетными знаками и лучшим доказательством мужской красоты и отваги. Несмотря, однако, на отчаянную отвагу, славяне всем платили дань, не желая, по-видимому, отступать от преданий седой старины…

В конце концов славяне всех стран света так перессорились между собой, что вмешательство иностранных держав стало необходимым. Славяне не стали ждать, пока чужеземцы придут в их страну, и сами позвали их к себе.

– Так-то почетнее будет! – сказали умные славяне и отправили к чужеземцам послов.

Летописцы на основании не дошедших до нас рукописей так рассказывают о призвании варягов. Славянские послы обулись в праздничные портянки и самые модные для того времени лапти. Брюк в то время еще не носили. Даже князья, управляя своими народами, оставались без брюк при исполнении своих княжеских обязанностей.

На плечи послы накинули по звериной шкуре, взяли по котомке с хлебом и отправились к варягам. Пришедши к варягам, послы потихоньку заглянули в шпаргалки, которые на всякий случай носили в кармане, и выпалили из Иловайского[6]:

„Земля наша велика и обильна, но порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами“.

За знание истории варяги поставили послам пять…

…После небольшого колебания варяги согласились принять власть над славянами.

Три брата – Рюрик, Синеус и Трувор – с дружинами пошли к славянам.

Рюрика приняли с удовольствием.

– Хоть и не Рюрикович, – говорили про него послы, – но его потомки будут Рюриковичами.

Синеуса приняли благосклонно.

– Усы выкрасим, – решили послы, – и он сделается Черноусом.

Но насчет Трувора возникли прения.

– Пойдут от него Тру-воровичи, – говорили послы, – а мы люди робкие. Раструворуют нашу землю самым лучшим манером.

Но варяги шутить не любили, и пришлось уступить. От Труворовичей и пошли на Руси интенданты, приказные[7], хожалые[8]».

Эта версия, разумеется, ни в коем случае не претендует на достоверность, а, напротив, напоминает, что самые простые и «очевидные» объяснения в лингвистике зачастую оказываются нелепыми и явно ошибочными.

* * *

Позже, уже в XII веке, скандинавские саги начнут называть Русь, особенно северную, «Гардарики» – «страна городов». Тут надо отметить, что в те времена городами назывались не любые поселения, а только те, что имели ограду, то есть крепости. Слово ríki означало «государство» (ср. нем. Reich). А второй корень garð- отчетливо напоминает русское слово «город» (и праславянское – gȏrdъ), которым называли как укрепленный дом со двором, так и крепость, да и просто ограду, забор.

Кто и у кого заимствовал это слово? Явно не скандинавы у русских, ведь в скандинавской мифологии есть «Асгард» (жилище богов – асов), «Мидгард» (средний мир, жилище людей) и «Утгард» (подземное жилище мертвых, приставка ut означает «вне»).

Но если славяне заимствовали это слово у германцев, то почему они перевернули буквы в середине?

Скорее всего, эти слова развились из индоевропейского корня gʰórd-, обозначавшего и ограду (забор), и укрепленный дом, и крепость. Славянам было удобнее произность этот корень как gordos – отсюда «град/город», «ограда», «огород». Германцам – как «гард»: отсюда английское yard – «двор», garden – сад. А латинянам как cors: отсюда францзуское cour – двор.

Может показаться, что этот корень дал и другие «побеги». Например, французское (и испанское) слово guarde, которое означает «хранить, сохранять, охранять», которое, в свою очередь, вернулось в русский язык словами «гвардия» (через итальянское guardia – «охрана») и… «гардероб» (guarde – «хранить» + robe – «платье»).

Но для «гвардии» возможен и другой путь: из готск. vardia, далее из прагерм. формы *wardo- – «защищать, охранять», от которой в числе прочего произошли др. – англ. weard и англ. ward, др. – сакс. ward, др. – сканд. vörðr, др.-в. – нем. wart и др.; восходит к праиндоевр. *wrū-. Именно такой «маршрут» прокладывает для этого слова М. Фасмер, он же замечает, что «Русская гвардия (первоначальное значение „стража, охрана“) впервые в 1698 г. заимствована через польское gwardja или прямо из итальянского».

* * *

Ордынское иго на долгие годы затруднило контакт Руси и Европы, зато обогатило русский язык тюркскими словами, прежде всего – новыми военными терминами:

атаман – тюркск. odaman – «старейшина пастухов или казачьего лагеря», по другой версии от слов ata – «отец»/«дед» с личным окончанием man («мен/мэн» – «я») и буквально означает «я ваш отец»;

шалаш (палатка) – от тюрк., ср. тур. sаlаš, азерб. šаlаš – «шалаш, палатка»;

караул – тат., казахск. karaul, тур. karaɣul – «стража»;

барабан – тат. daraban – «барабан».

Далее шли «административные» термины:

ярлык – тур. jarlyk – «указ, грамота» – письменное повеление или льготная грамота монгольских ханов;

таможня – тат. tamɣa – «клеймо владельца, печать, подать, пошлина», тур. damɣa – «печать»;

ям (почтовая станция), ямщик – тат. «дзям» – «дорога» или от чагатайского jаm – «почтовая станция, почтовые лошади»;

сарай (дворец, ставка) – тюрк. saraj – дворец;

казна – тур. и тат. ẋaznä, крым. – тат. ẋazna, в свою очередь в тюркских языках заимствовано из арабского, где «хазана» означает «запасать, хранить».

Слова, связанные с хозяйством и торговлей:

бугай (бык-производитель) – тур. buɣa – «бык»;

бакалея – турецк. bakkal – «торговец овощами»;

кабак – тур. kаbаk;

чара, чарка – тюрк., монг. čаrа – «большая чаша»;

стакан – казахск. tustaɣan – «стакан, плошка, черпак»;

чулан – алт., čulan – «загон для скотины», тат. čölån – «чулан, кладовая».

Элементы одежды и предметы обихода:

войлок – тюрк. ojlyk – «покрывало»;

вьюк – тур. jük – «груз, тяжесть»;

бешмет – используется в татарском языке в значении «верхняя одежда»;

малахай (шапка) – слово используется в монгольском, калмыцком, татарском языках;

фата – тур. futa, fota – «передник, полосатая ткань индийского производства», далее от араб. fūṭa.

Масти лошадей: чалый[9], буланый[10], караковый[11], каурый[12], бурый[13].

От тюркского корня qara (черный) происходит обозначение масти темно-гнедой лошади, распространенное с XIV века. Через век так стали называть коричневый мех других животных (например, бобров). И лишь в XVI веке слово «карий» приобретает значение «темный цвет глаз», а темные лошади становятся «караковыми», или «каурыми» (слова, происходящие от того же корня).

И еще несколько слов, происхождение которых может вас удивить:

очаг – тур. и крым. тат. – оǯаk, в татарском – «учак»;

штаны – от тюркс. išton – нижняя мужская одежда[14];

башмак – казахско-татарское «башмак» – «ступня», тур. pasmak – «сандалия, башмак»;

чулок – татар. «чолга» – «обмотка», кыпч. čulgau, казахск. šulgau – «обмотка, онуча, портянка»;

карман – от северо-тюркского karman – «карман, кошелек».

Разумеется, проникновение тюркизмов в русский язык началось не после битвы при Калке[15] и не закончилось после «стояния на Угре»[16]. Его началом можно считать первые контакты древней Руси с Хазарским каганатом (VIII–IX век), а наиболее интенсивно заимствование шло не только в XIII–XV веках, в золотоордынский период, но также в XVI–XVII веках: это было время активных политических, торговых и культурных контактов русского и тюркоязычных народов, когда шел приток татар из Казанского, Крымского, Астраханского и других ханств на русскую службу.

В этот период в русском языке появилось слово «басурман/бусурман» – искаженное «мусульманин». А в романе Ивана Ивановича Лажечникова, написанном на основе исторических документов, басурманами называют… итальянцев, приехавших в Москву, чтобы строить Кремль. И действительно, католики в XV веке могли казаться православным столь же чуждыми, как и мусульмане, и относиться к ним могли столь же враж- дебно.

Взаимодействия двух языков (вернее, двух групп языков) продолжалось и в XIX веке, когда в русский язык попали такие слова, как «йогурт» (еще в XIX веке можно встретить такие его написания, как «югурт», «ягурт»), «кефир», «шашлык», «джезва» и проч. А слово «киоск» (от тур. köşk – «цветочный павильон», которое, в свою очередь, произошло от персидского kūšk – «дворец»), возможно, попало в русский язык через европейские: в итальянском языке chiosco сначала значило «цветочная беседка, павильон», затем «маленькая торговая лавка»; во французском kiosque – «будка».

* * *

Современные историки полагают, что орда сделала для становления русского государства ничуть не меньше, чем варяги. Скандинавы «подарили» нам династию, которая правила семь веков (правда, нет прямых доказательств того, что Рюрик был реальным историческим лицом), а орда – административную систему, которая помогала в управлении. И те, и другие, разумеется, сделали это не по доброте душевной, а преследуя свои цели. И те, и другие при случае убивали и грабили славян, но иногда и сражались с ними плечом к плечу. Полулегендарные дружинники Рюрика – Аскольд и Дир – грабили со славянской дружиной Константинополь, затем были убиты родичем Рюрика Олегом, который тоже, в свою очередь, организовал военный поход на Константинополь. А пять веков спустя на Куликовом поле объединенное русское войско во главе с Великим князем Владимирским и князем Московским Дмитрием Ивановичем разгромило ордынского «сепаратиста»[17] Мамая и поддержало его противника – потомка Чингисхана – Тохтамыша. Но, так как Дмитрий отказался выплачивать дань Тохтамышу, через два года тот пришел со своим войском под Москву, сжег город и принудил князя Дмитрия к покорности.

Одним словом, история всегда выглядит сложнее, чем «борьба хороших с плохими до полной победы». Однако в конце XIX – начале XX века такие вопросы, как «Кто лучше – варяги или татары?[18]», «Кто из них больше пользы принес России?», внезапно стали актуальной темой для дискуссий. И Алексей Константинович Толстой, автор юмористической «Истории государства российского от Гостомысла до Тимашева» с ее знаменитым рефреном «Порядка только нет», написал еще одну балладу – «Змей Тугарин», которую позже стал считать лучшей из своих баллад.

В ней злобный Змей Тугарин – воплощение ордынского ига – приходит на пир к князю Владимиру Красное Солнышко и пророчит Руси грядущий позор:

Но тот продолжает, осклабивши пасть:

«Обычай вы наш переймете,

На честь вы поруху научитесь класть,

И вот, наглотавшись татарщины всласть,

Вы Русью ее назовете!

И с честной поссоритесь вы стариной,

И, предкам великим на сором,

Не слушая голоса крови родной,

Вы скажете: „Станем к варягам спиной,

Лицом повернемся к обдорам![19]„»

…

Смеется Владимир: «Вишь, выдумал нам

Каким угрожать он позором!

Чтоб мы от Тугарина приняли срам!

Чтоб спины подставили мы батогам!

Чтоб мы повернулись к обдорам!

…

Я пью за варягов, за дедов лихих,

Кем русская сила подъята,

Кем славен наш Киев, кем грек приутих,

За синее море, которое их,

Шумя, принесло от заката!»

Так российские интеллектуалы спорили о том, что более патриотично: поддерживать «норманнскую теорию» происхождения русского государства «от варягов» или «лицом повернуться к обдорам». На самом деле и та, и другая позиции были обусловлены по большей части эстетическими симпатиями и основывались на том, кому что казалось более симпатичным: образ сурового, несгибаемого князя Рюрика на новгородском Памятнике Тысячелетию России (1862) или дикие экстатические пляски танцовщиц и танцовщиков труппы Дягилева в хореографии Вацслава Нижинского и в костюмах Рериха в балете «Весна священная» (балет был поставлен в Париже в 1913 году и стал одним из самых ярких воплощений фантазии о языческой Руси).

Разумеется, ни тот, ни другой образ не имеет никакого отношения ни к историческим фактам, ни к патриотизму. Они прекрасны, когда остаются в своей сфере, в искусстве, но не больше.

Иностранные слова в XVIII и XIX веках. Язык ремесла и торговли

Новая массовая «экспансия» иноязычных слов в русский язык началась, что не удивительно, после петровских реформ.

Историк XIX века Михаил Погодин, друг Пушкина и Гоголя, писал в эссе «Петр Первый и национальное органическое развитие»: «Мы не можем открыть своих глаз, не можем сдвинуться, не можем оборотиться ни в одну из сторон без того, чтобы не встретился с нами Петр: дома, на улице, в церкви, в училище, в суде, в полку, на гулянье – все он, всякий день, всякую минуту, на всяком шагу!

Мы просыпаемся. Какой нынче день? – 18 сентября 1840 года. Петр велел считать годы от Рождества Христова, Петр Великий велел считать месяцы от января. Пора одеваться – наше платье сшито по фасону, данному первоначально Петром, мундир по его форме. Сукно выткано на фабрике, которую завел он; шерсть настрижена с овец, которых он развел. Попадается на глаза книга – Петр Великий ввел в употребление этот шрифт и сам вырезал буквы. Вы начнете читать ее – этот язык при Петре сделался письменным, литературным, вытеснив прежний, церковный. Приносят вам газеты – Петр Великий начал их издание. Вам нужно купить разные вещи – все они, от шейного платка до сапожной подошвы, будут напоминать вам о Петре Великом. Одни выписаны им, другие введены им в употребление, улучшены, привезены на его корабле, в его гавань, по его каналу, по его дороге. За обедом, от соленых сельдей до картофеля, который сенатским указом указал он сеять, до виноградного вина, им разведенного, все блюда будут говорить вам о Петре Великом. После обеда вы едете в гости – это ассамблея Петра Великого. Встречаете там дам, допущенных до мужской компании по требованию Петра Великого. Пойдем в университет – первое светское училище учреждено Петром Великим.

Вы получаете чин – по табели о рангах Петра Великого.

Чин доставляет мне дворянство: так учредил Петр Великий.

Мне надо подать жалобу: Петр Великий определил ее форму. Примут ее перед зерцалом Петра Великого. Рассудят по его генеральному регламенту.

Вы вздумаете путешествовать – по примеру Петра Великого; вы будете приняты хорошо – Петр Великий поместил Россию в число европейских государств и начал внушать к ней уважение и пр., и пр., и пр.».

Не все слова, приведенные Погодиным, пришли из европейских языков, не все иностранные заимствованы в петровское время. И главное, как это отмечает сам Погодин, ни в XVII веке, ни в XVI Европу и Россию не разделяла непреодолимая граница.

* * *

В самом деле, сближение с Европой начал еще отец Петра I – Алексей Михайлович, а до него – Борис Годунов, который в 1601 году обсуждал в переписке с Елизаветой I, английской королевой, свадьбу своего сына Федора (мальчику тогда было 12 лет) и знатной англичанки, родственницы Елизаветы, Анны Стэнли. Но этот проект так и не получил развития, и царь Борис стал искать жену для сына и мужа для дочери в православной Грузии. Трудно предположить, какое влияние оказали бы подобные браки на наш язык, но точно известно одно: именно при Борисе Годунове в немецкой слободе, основанной еще при Василии III для своих телохранителей – иностранных наемников, поселилось много немецких купцов. Позже завсегдатаем этой слободы будет Петр I.

При Алексее Михайловиче в Москве было устроено театральное представление «Атаксерксово действо» о любви царя Атаксеркса и Эсфири. Очевидным адресатом этого послания была вторая жена царя, молодая царица Наталья Кирилловна Нарышкина, которую воспитывала дальняя родственница Евдокия Григорьевна Гамильтон, жена «великого государя ближнего боярина» Артамона Матвеева, которого историки называют одним из первых западников.

При отце Петра при дворе регулярно с 1665 года издавалась газета[20], правда, еще не настоящая, а только придворный бюллетень, в двух экземплярах, в котором можно было найти сообщения о последних событиях за рубежом. Бюллетень этот назывался «Куранты». Назван он был не от курантов на Спасской башне, как можно было бы подумать. Слово «куранты» пришло в русский, как и во многие европейские языки (например, во французский и голландский), из латыни. В латыни существует слово curriculum. Исходное его значение – «бег, передвижение», часто – «движение по кругу». Оно употребляется в словосочетании curriculum vitae – «ход жизни, жизненный путь, описание жизни, биография». Другое значение этого слова – «круговое вращение небесных светил», и отсюда – «ход времени, часы». В русском языке это слово было впервые зафиксировано в XVII веке.

А первое многотиражное периодическое издание в России стало выходить действительно при Петре I. Еще в декабре 1702 г. Петр I подписал указ «О печатании газет для извещения оными о заграничных и внутренних происшествиях». Через несколько дней после указа вышел «Юрнал, или Поденная роспись осады Нотебурха». В следующем году 2 (13) января в Москве был издан первый номер первой русской газеты под заглавием «Ведомости о военных и иных делах, достойных знания и памяти, случившихся в Московском государстве и иных окрестных странах». А с 1711 года «Ведомости» печатаются в Петербурге и становятся периодическим изданием.

* * *

Мы видим, что сближение с Западом наметилось задолго до Петра I, но никогда прежде перемены не были столь разительны. Итак, вернемся к словам Погодина.

И начнем с календаря. Разумеется, реформа Петра была только одной в ряду многих. Еще в Х веке после принятия христианства сначала при княжеских дворах, а затем и повсеместно был принят византийский юлианский календарь. Согласно ему, летоисчисление начали вести от сотворения мира, названия месяцев были заимствованы из латыни, а год начинался 1 марта. Старинные славянские названия месяцев: сечень, лютый, березозол, цветень, травень, червень, липец, серпень, вересень, листопад, грудень, студень – сейчас сохраняют белорусский и украинский языки.

В 1492 году, при Иване III, женатом на византийской принцессе Софье Палеолог, произошла еще одна реформа календаря – начало года было перенесено с 1 марта на 1 сентября по византийскому образцу. Византийцы переняли этот обычай у римлян: в Италии в это время заканчивали сбор урожая, подсчитывали прибыль, совершали расчеты, отдавали долги, платили налоги.

С 1581 начали издаваться печатные календари. Кстати, слово «календарь» также является заимствованным, оно происходит от латинского слова саlеndае – «календы, первые числа каждого месяца». В эти дни в числе прочего нужно было выплачивать проценты по долгам, и выплаты записывались в специальные книжки: calendārium. А еще в календы на небе появлялась молодая Луна и проводились ритуалы с целью умилостивить и «успокоить» богов. В мартовские календы чтили Венеру, в апрельские – снова Венеру и Фортуну, в майские – Bona Dea, «добрую богиню», в июне – Кардею, хранительницу дверных запоров и защитницу домов и так далее. Январь был посвящен двуликому Янусу, богу границ, конца и начала.

И наконец в 7208 году от сотворения мира вышел указ Петра за номером 1736:

«7208 году декабря в 20 день великий государь царь и великий князь Петр Алексеевич, всея Великия и Малыя и Белыя России указал сказать:

Известно ему великому государю стало, не только что во многих европейских христианских странах, но и в народах словенских, которые с восточною православною нашею церковью во всем согласны, как: волохи, молдавы, сербы, долматы, болгары, и самые его великого государя подданные черкасы и все греки, от которых вера наша православная принята, все те народы согласно лета свои счисляют от Рождества Христова в восьмой день спустя, то есть генваря[21] с 1 числа, а не от создания мира, за многую рознь и считание в тех летах, и ныне от Рождества Христова доходит 1699 год, а будущего генваря с 1 числа настает новый 1700 год, купно и новый столетний век[22]; и для того доброго и полезного дела указал впредь лета счислять в приказах, и во всяких делах и крепостях писать с нынешнего генваря с 1 числа от Рождества Христова 1700 года.

А в знак того доброго начинания и нового столетнего века, в царствующем граде Москве после должного благодарения к Богу и молебного пения в церкви, и кому случится и в дому своем, по большим и проезжим знатным улицам, знатным людям, и у домов нарочитых духовного и мирского чину, перед вороты учинить некоторые украшения от древ и ветвей сосновых, елевых и можжевеловых, против образцов, каковы сделаны на Гостине дворе и у нижней аптеки[23], или кому как удобнее и пристойнее, смотря по месту и воротам, учинить возможно, а людям скудным комуждо хотя по древцу или ветви на вороты, или над хороминою своею поставить, и чтоб то поспело ныне будущего генваря к 1 числу сего года, а стоять тому украшению генваря по 7 день того ж 1700 года.

Да генваря ж в 1 день, в знак веселия; друг друга поздравляя новым годом и столетним веком, учинить сие: когда на большой Красной площади огненные потехи зажгут и стрельба будет, потом по знатным дворам, боярам, и окольничим, и думным и ближним, и знатным людям, полатного, воинского и купецкого чина знаменитым людям, каждому на своем дворе, из небольших пушечек, буде у кого есть, и из нескольких мушкетов, или иного мелкого ружья, учинить трижды стрельбу и выпустить несколько ракетов, сколько у кого случится, и по улицам большим, где пространство есть, генваря с 1 по 7 число, по ночам огни зажигать из дров, или хворосту, или соломы, а где мелкие дворы, собрався пять или шесть дворов, такой огонь класть, или, кто похочет, на столбиках поставить по одной, по две, или по три смоляные и худые бочки, и наполня соломою или хворостом, зажигать, перед бурмистрскою ратушею стрельбе и таким огням и украшению, по их рассмотрению быть же».

Вероятно, вы заметили в этом указе несколько заимствованных слов. Одно из них – «ракеты» (в русском языке зафиксировано с конца XVII века). Речь, разумеется, идет о фейерверочных ракетах. Артиллерия, как и флот, была любимым детищем Петра: еще в Потешных войсках он с гордостью носил звание бомбардира[24], позже уже не в шутку, а в всерьез командовал русской артиллерией при взятии Азова, использовал ее при штурме Нотебурга и под Полтавой, а его первый деревянный дом в Санкт-Петербурге украсил флюгер в виде пушки – знак, что в этом доме живет бомбардир. Кстати, благодаря письму из взятого Нотебурга мы можем убедиться, что Петру было знакомо слово «артиллерия»[25]. Он писал: «Правда, что зело жесток сей орех был, однако, слава богу, счастливо разгрызен. Артиллерия наша зело чудесно дело свое исправила» («Нотебург» по-шведски означает «Город-Орех», перевод старинного русского названия крепости «Орешек»).

Слово «мушкет» было заимствовано еще в XVII веке из польского языка, в который попало из французского. А французский mousquet восходит к латинскому musca – «муха». Позже, в 1796 году, при Павле I будет даже сформирован Томский мушкетерский полк в составе двух батальонов из Екатеринбургского и Семипалатинского полевых гарнизонных батальонов. Правда, эти мушкетеры были уже вооружены не старомодными мушкетами, а ружьями (фузеями).

Что же касается праздничных фейерверков, то мастерить их Петр обучался в 1697 году во время визита в Кенингсберг у главного инженера прусских крепостей Штернера фон Штернфельда. Если он прежде не знал слова «фейерверк»[26] (что сомнительно), то должен был услышать его во время этой учебы. Тогда же, в 1697 году, это слово было впервые зафиксировано в документах. И позже Петр с успехом устраивал «огненные действа» не только 1 января 1700 года, но и при взятии крепости Азов (июль 1796 года), а потом в Москве 12 февраля 1697 года, празднуя взятие того же Азова, в Петербурге 4 декабря 1711 года и проч.

В документе легко заметить еще два немецких слова, относящихся к административной системе, выстроенной Петром I: «бургомистр» («бурмистр»)[27]и «Ратуша»[28]. Оба заимствованы из немецкого языка. Бурмистерской палатой называлось центральное учреждение в Москве по управлению городским населением – купцами и ремесленниками (учреждена 30 января 1699 года). С 7 февраля 1699-го оно было переименовано в Ратушу, которая (учреждение, не здание) состояла из президента и 12 бурмистров и избиралась купцами. В 1720 году было создано новое учреждение – Главный магистрат. При Екатерине II во время ее губернской реформы (1775 года) «ратушей» стали называть сословный судебный орган в посаде. Он существовал до судебной реформы Александра II 1864 года.

* * *

Но вернемся к цитате из книги Погодина.

Может быть, ярче и определенней всего перемены, которые принесли реформы Петра, проявились в смене «дресс-кода». Это слово может показаться неудачной шуткой, так как оно, разумеется, не существовало в XVIII веке. Но тем не менее одежда, особенно дворян и чиновников, в XVIII веке стала именно кодом, своего рода паспортом, декларацией лояльности.

И снова отнюдь не Петр I начал эти реформы. Еще при Алексее Михайловиче боярские кафтаны (тюркское слово kaftan, возможно, заимствованное из арабского ko: ftan) постепенно укорачиваются. А старший брат Петра царь Федор Алексеевич своим указом ввел при дворе «польское платье» – тот же кафтан, но приталенный. И юный Петр носил такие кафтаны из тонкого и плотного голландского сукна, отороченные золотым шнурком. Причиной таких перемен в одежде считали желание Федора Алексеевича порадовать любимую жену – Авдотью Грушнецкую, которая была дочерью «обрусевшего» поляка.

Тот же Федор Алексеевич в 1680 году приказал: «С сего времени столником и стряпчим, и дворяном московским, и дьяком и жильцом, и всяких чинов служилым людем носить служилое платье ферезеи[29] и кафтаны долгополые для того: по его, Великого Государя, указу они… бывают на его государевых службах в полкех носят ферезеи и кафтаны и иное служилое платье, а, к Москве приехав, вместо того служилого платья носят городовое платье охобни и иное и в той перемене чинятца им убытки большие и для того то городовое платье охобни и иное отставить, чтоб впредь вышеписанных и иных чинов служилым людем в том убытков не было, а коротких кафтанов и чекменей никому не носить не которыми делы, а носить всем то служилое платье и в город всем выехать с воскресенья октября с 24-го числа».

Другой источник, «Хронограф русский» 1-го разряда III редакции, свидетельствует, что Федор Алексеевич «указал своего царского синклиту бояром и околничим и думным и ближним и служилым и приказным людем на Москве и в городах носить служилое платье и прежние старообытные городовые одежды: охобни и однорядки оставить для того, что те были одежды долги – прилично женскому платью – и к служилому и дорожному времени не потребно, да и много убыточно».

А автор Беляевского летописца (он писался до середины 90-х г. XVII в. жителем Москвы, хорошо знавшим события в столице) сообщает, что Федор Алексеевич указал «бояром, окольничым, думным, служилым людем и всякому чину древнюю одежду – однорядки[30] и охобни[31] – не носити, а указал носить всякому чину служивое платье: кафтаны не на подъем».

С пытавшихся войти в Кремль в охобне или однорядке верхнюю одежду срывали: «В Кремле городе по воротам, з дворян и с подьячих, охобни и однорядки здирали и клали в караулку до указу».

В Москве появлялось все больше бритых молодых людей, что возмутило московского патриарха и заставило его посетовать, что «благолепная борода» дана Богом мужу, как знак его естественного превосходства над женой, а жена, видя, что лишена подобного украшения, легче осознает свое несовершенство, будет «смиренна всегда и покорна».

Начали носить в Москве и парики, и шпаги на боку.

Длинные ферязи остались только для придворных церемоний, а в повседневной жизни служилые люди могли носить более короткое и удобное «служилое платье», отказавшись от более дорогих и неудобных. Подобные же реформы произошли в то же время в Венеции и Швеции. А значит, Россия, хоть и не сходила решительно с прежнего пути, но все же шла в ногу с Европой.

* * *

Но теперь речь шла не просто о следовании моде.

Нет, при Петре одежда придворной знати, чиновников и городских жителей регламентировалась законом.

Указ от 14 января 1700 года гласил: «Боярам, и окольничим, и думным, и ближним людям, и стольникам, и стряпчим, и дворянам московским, и дьякам, и жильцам, и всех чинов служилым, и приказным, и торговым людям, и людям боярским, на Москве и в городах, носить платья, венгерские кафтаны, верхние длиною по подвязку, а исподние короче верхних, тем же подобным; а то платье, кто успеет сделать, носить с Богоявлениева дня нынешнего 1700 г.; а кто к тому дню сделать не успеет, и тем делать и носить, кончая с нынешней Сырной недели».

Венгерские кафтаны отличались длиной до колен, приталенным силуэтом, левым запахом. Застегивались на пуговицы с воздушными петлями.

В декабре 1701 года был издан новый указ: «О ношении всякого чина людям немецкого платья и обуви и об употреблении в верховой езде немецких седел». А еще через несколько лет был издан указ «О бритье бород и усов всякого чина людям, кроме попов и дьяконов, о взятии пошлин с тех, которые его исполнять не захотят, и о выдаче заплатившим пошлину знаков».

Введенный реформами Петра I мужской костюм в то время и впрямь носила вся Европа. Он сложился во Франции при Людовике XIV и состоял из приталенного кафтана длиной до колен, с разрезами по центру спинки и на боковых швах, камзола[32] и коротких штанов (кюлотов). Кафтаны теперь не застегивались, а распахивались, чтобы был виден камзол, но на них не возбранялось нашивать дорогие пуговицы из драгоценных камней. Камзол был короче кафтана, без складок на подоле, всегда без воротника, с длинным узким рукавом без обшлага. Рубашку украшали кружевное жабо[33] и манжеты[34]. В менее торжественной обстановке обходились шейным платком или галстуком (от нем. halstuch и нидер. Halsdoek «шейный платок»). На ногах – тугие белые шелковые чулки и кожаные тупоносые башмаки на небольших каблуках, украшенные бантами или пряжками. Либо для прогулок по улицам в непогоду, верховой езды или, к примеру, посещения верфей – ботфорты[35]: сапоги с широкими раструбами в верхней части голенища.

Сам Петр, к слову, предпочитал дублеты[36] – удобные, не стесняющие движений куртки[37], форму голландских моряков. Такое платье он носил на верфях в Голландии, но в Петербурге мог позволить себе надеть только на маскараде.

Женское платье состояло из плотно облегающего лифа[38] (корсажа[39]) с глубоким декольте[40], широкой юбки на каркасе (фижмы)[41].

Дома поверх нательного белья надевали шлафроки[42]: летом – шелковые (часто китайские), зимой – бархатные на меховой прокладке. В эрмитажной коллекции костюмов Петра множество таких шлафроков очень нежных и переливчатых тонов. Несмотря на свое немецкое название, они явно китайского производства. Они были без пояса и без застежек, но с широким запахом. Надевали их поверх рубашки и кюлот, и в таком виде можно было спуститься к завтраку, принять близких друзей или перейти через двор, отправляясь из Летнего дворца в Токарню.

На голове полагалось иметь парик или напудрить собственные волосы, которые и у мужчин были длинными (до лопаток) и завязывались лентой. Лицо должно было быть гладко выбрито. В связи с этим появились новые профессии – парикмахер[43] и цирюльник[44](брадобрей).

* * *

Военные и штатские служители должны были носить мундиры[45], фасон, цвет и знаки различия на котором зависели от чина их владельца. Чин – это общеславянское слово cinъ – «порядок». Производные от этого корня слова «чинить» (приводить в порядок), «чинный», «чиниться» – важничать (антоним – делать что-либо «не чинясь» просто, по-дружески), «чиновник», «чинопочитание». А чин и должностные обязанности определяла «Табель о рангах», утвержденная Петром 24 января (4 февраля) 1722 года. Слово «табель» – латинского происхождения, от tabella – доска, таблица. Ранг – от немецкого rang или французского rang – ряд. А в самой «табели» была масса заимствованных слов: генерал – латин. generalis – «общий, главный», в первоначальном значении – «родовой, принадлежащий к какому-то роду», однокоренные слова «генетика», «генеалогия» и проч.; капитан – латинский capitaneus от caput – «голова»; секретарь – снова латынь: secretarius – «доверенное лицо», secret – тайна, однокоренное слово «секретер» – шкафчик с потайными ящиками; коллежский асессор – от лат. collegium: «товарищество, содружество, собрание», assessor – «заседатель»; камергер – нидерл. kamerheer, нем. Kammerherr – «хозяин комнаты»; канцлер – глава канцелярии – лат. cancellaria, от cancelli – «решетка, загородка или помост для обнародования распоряжений властей» и проч.

«Генеральный регламент» – еще одно важное слово. «Регламент» пришел в русский язык из французского reglement, от латинского regium – «властный». 28 февраля (10 марта) 1720 г. Петр I подписал «…ради порядочнаго управления государственных своих дел, и исправного определения и исчисления своих приходов, и поправления полезной юстиции и полиции…» первый в России государственно-правовой акт – «Генеральный регламент или устав, по которому государственные коллегии, також и все оных принадлежащих к ним канцелярий и контор служители, не только во внешних и внутренних учреждениях, но и во отправлении своего чина подданнейше поступать имеют». Этот документ объяснял принципы работы всех государственных учреждений, правила приема и отправления деловой корреспонденции, хранения денежных сумм; в приложениях приводилось толкование иностранных слов, в него вошедших.

Число чиновников за годы правления Петра возросло от четырех с половиной до семи с половиной тысяч. И всем нужны были форменные мундиры из сукна (от глагола «сучить» – «свивать в одну несколько прядей»). Повседневное платье также шилось из сукна или льняной ткани, праздничные наряды (особенно женские) – из шелка (слово заимствовано из китайского языка через византийский греческий σῆρες – «сирес» в латынь – sericus и скандинавские языки – silki). Из нидерландского языка пришло еще одно название чрезвычайно популярной легкой хлопчатобумажной ткани – ситца. Но в нидерландский слово sits попало из Индии, где на санскрите прилагательное citra означает «пестрый». Ситец изобрели в Индии в XI веке, а в Европу и через нее в Россию он попал в XVII веке.

Сукно, шелковые, льняные ткани и ситцы ткали на фабриках (от лат. fabrica – «мастерская»; «завод» с начала XVIII века) и мануфактурах (от нем. Manufaktur, от лат. корней manu – «рука» и factura – «изготовленное», от facio – «делаю, работаю»).

В 1717 г. Петр издал указ об ограничении ввоза дорогих заграничных тканей, а в 1718 году постановил: «Велеть людям боярским либереи[46] или платья носить из сукон российской мануфактуры, а заморских не носить…». При Петре появились шерстяные, шелковые и полотняные мануфактуры в Москве, Петербурге, Ярославле.

* * *

Конечно, нельзя забывать и о том, как важны для Петра I были мореплавание и кораблестроение, военный флот и навигация. Он учился строить корабли в Нидерландах в городе Саардаме, а позже – на верфях в Лондоне, и привез оттуда множество слов, связанных с этой сферой:

бот, ботик – от англ. boat и нидер. boot – «лодка», с первой половины XVII века;

бoцмaн – от нидерл. boot – «лодка» и man – «человек», с конца XVII века;

брезент – от нидерл. presenning – «плотная парусина», с начала XVIII века;

вepфь – от нидерл. werf – мастерская для постройки/ремонта судов и кораблей, с начала XVIII века;

гaвaнь – от нидерл. и нем. haven – часть акватории защищенного водоема (часто – в бухте) для безопасной стоянки кораблей и судов, с конца XVII века;

зюйд – от нидер. zuid – юг; названия других направлений ветра: от нидерл. noord – «север», ооst – «восток», west – «запад», в русском языке – с 1720 годов;

канал – от нидер. kanaal, или нем. Kanal, или фр. kanal, все эти слова происходят от латинского kannalis – «труба», «желоб»;

квитанция – от нидер. kvitantie – «расписка», фр. quittance; нем. quittung, восходит к латинскому quietare – «освобождать от обязанностей», quietus – «спокойный», quies – «покой», с 1720-х годов;

лoцмaн – от нидерл. loods – «лоцман», с начала XVIII века;

матрос (в XVIII веке иногда «матороз») от нидер. matroos – «рядовой военного флота», восходит к французскому matelot – «матрос», с конца XVII века, позже в русские кулинарные книги попало слово «мателот»/«матлот» – «матросская уха», одно из классических блюд французской кухни;

мaчтa – от нидерл. mast;

тюк – из нидерл. tuig – «тюк, связка»;

шкипep – из нидерл. sсhiрреr, ср. нж. – нем. sсhiрреrе и в.-н. schifhërre – капитан коммерческого судна;

штурвал – из нидерл. stuurwiel, образовано сложением слов stuur – «руль» и wiel – «колесо»;

от первого корня происходит еще одно слово – штурман: «человек у руля, рулевой», встречается в документах с 1720 годов;

и т. д.

Но иногда в «морском словаре» встречаются и французские слова. Например, слово «гардемарин» (от фр. garde-marine – «морская охрана»): с 1716 по 1752 и с 1860 по 1882 годы «гардемаринами» называли морских офицеров XIV класса, а в прочее время – только воспитанников военно-морских учебных заведений.

А еще один очень важный термин – «компас» – происходит либо из нем. kоmpass, либо из ит. соmрassо – «циркуль, круг», от глагола соmраssarе – «вымерять шагами, измерять», в русском языке используется с 1720-х годов.

Из-за моря привозили не только сельдь[47] и картофель[48], но и ананасы[49], абрикосы[50], апельсины[51]. Скоро их начали выращивать в России в оранжереях[52].

А вот слово «вино» в русском языке XVIII века имело несколько значений. Хоть оно и является калькой с латинского слова vino, означающего напиток из перебродившего винограда, но в России так часто называли для краткости «хлебное вино», или самогон.

* * *

Хорошо поработав днем, вечером петербуржцы могли отправиться на ассамблею[53].

Сам Петр I в 1718 году так объяснял жителям новой столицы значение этого слова:

«Ассамблея – слово французское, которое на русском языке одним словом выразить невозможно, обстоятельно сказать, вольное в котором доме собрание или съезд делается не только для забавы, но и для дела; ибо тут можно друг друга видеть и о всякой нужде переговорить, также слышать, что где делается; притом же и забава». И далее весьма обстоятельно рассказывал, как именно следует забавляться на ассамблеях.

Чем привлекали ассамблеи? Газета «Ведомости» описывала ассамблею, устроенную 29 июня 1719 года в честь тезоименитства Петра I: «Гулба в вертограде царском, где же все чувства насладилися: зрение видяще неизреченную красоту различных древес в линию и перспективу расположенных и фонтанами[54] украшенных; тут же и речная устремления, веселящая и град, и огород царский. Ухание от благородных цветов, имущее свою сладость. Слышание – от мусикийских, и трубных, и пушечных гласов. Вкушение – от различного и нещадного пития. Осызание – приемлюще цветы к благоуханию. Последи же по западе солнца были преизрядные фейерверки и огня, в гору летущаго и по водам плавающего, было изобильно».

Там можно было увидеть ночной Летний сад, украшенный иллюминацией[55] – ярким освещением разноцветными фонарями. Иллюминацией в XVIII веке называли большой щит с натянутым на раму холстом, на который наносился какой-либо рисунок. Затем либо по контуру рисунка натягивали фитильные шнурки и поджигали, либо рисунок подсвечивали сзади. Или же могли украсить какое-то сооружение – постоянный павильон[56] или временную эфемериду[57]– маленькими фонариками или глиняными плошками с масляными фитилями.

На аллее[58] можно было полюбоваться танцами двух юных принцесс[59]– Анны и Елизаветы.

Можно было и самому поухаживать за дамой[60].

В XVIII веке кокетство[61], которое позже назовут флиртом[62]называли «строить куры»[63]или «курмашить»[64]. А дама могла сделать игривый намек с помощью прикрепленной над верхней губой или глубоко в вырезе платья мушки[65]или помахав веером[66].

Эту увлекательную игру можно было продолжить, станцевав с дамой контрданс[67]или менуэт[68].

Или выпить шнапса[69], выкурить трубку табака[70], обсудить последние новости.

Потом переправиться через Неву на собственной лодке, построенной на партикулярной[71]верфи, и лечь спать, чтобы утром выпить кофе[72]и снова на работу – строить новую Россию.

* * *

А вот в университет[73]недоросли петровских времен поступить не могли: первый университет открылся в Москве в 1755 году при дочери Петра – Елизавете.

А до тех пор приходилось ограничиваться Академией[74].

При Академии работала типография[75], в которой переводили и печатали научные книги. Печатали новыми упрощенными шрифтами[76], которые утвердил лично Петр I.

И так далее.

Длинный этот очерк, конечно, не исчерпывает всех нововведений петровских времен.

На одного из близких друзей, родственника (свояка) и сподвижника Петра – Бориса Ивановича Куракина – этот поток иностранных слов произвел такое впечатление, что он заговорил на каком-то новом, небывалом языке, поистине «смеси французского с нижегородским», а еще – с немецким, итальянским, английским. Например, вот как он описывает первые фейерверки Петра, которыми тот забавлялся еще в Москве: «Его ж Величество имел великую охоту к артиллерным делам и к огню артифициальному[77] и сам своими руками работал по вся зимы.

Как тогда обычай был на конец кроновала[78] или на маслянице на Пресне, в деревне Их Величества, по вся годы, потехи огненныя были деланы. И, правда, надобное сие описать, понеже делано было с великим иждивением[79], и забава прямая была мажесте[80].

Их Величества и весь двор в четверг на маслянице съезжали в шато[81] свое на Пресне, и живали дня по два; где на обоих дворцах бывали приуготовления потех: на одном дворце с Пушкарнаго двора, а другом дворце с Потешнаго дворца строения рук Его Величества. Тут же сваживали пушек по полтораста для стрельбы в цель. И в назначенной день тем потехам поутру начнется стрельба из пушек в цель и продолжается до обеду; и которой пушкарь убьет в цель, бывало награждение каждому по 5 рублей денег и по сукну красному или зеленому на кафтан.

И потом обед даван был всем палатным людям, а по обеде до вечера чинится приуготовление потех огненных, и, чем ночь настенет, начинаются оныя потехи и продолжаются временем за полночь.

И на завтрие Их Величества возвращаются к Москве».

А несколькими строками ниже Куракин сообщает об одном из петровских шутов: «И в первых взят был ко двору дворянин новогородец, Данило Тимофеевич Долгорукой назывался; мужик старой и набожной и препростой, которой больше не имел шуток никаких, токмо вздор говаривал и зла никому не капабель[82] был сделать».

Справедливости ради нужно сказать, что Борис Иванович Куракин стал первым постоянным послом России за рубежом: он трудился в Лондоне, в Ганновере, в Гааге и в Париже, руководил всем посольским корпусом России.

Но иностранные слова в обилии проникали и в речь россиян, не переступавших границы своего отечества.

И поэтому русские литераторы быстро почувствовали, что в обновленном языке пора наводить порядок.

Три стиля или три языка? Язык Ломоносова

В середине XIX века деятельность Петра I и его наследие уже стали поводом для политических споров. Михаил Петрович Погодин в уже знакомой нам статье «Петр Первый и национальное органическое развитие» пишет: «Слава, как луна, имеет свои фазы. Слава Петрова находится ныне в ущербе: многие вновь открытые документы из архивов Тайной Канцелярии бросили в последнее время мрачную тень на его личный характер, а пробуждающееся народное сознание преисполняется в некоторых негодованием на него за насильственное подчинение России иностранному, европейскому влиянию».

Он призывает на защиту Петра Татищева, Ломоносова, князя Щербатова, Карамзина и Пушкина. И подытоживает: «Как потомки Адамовы рождаются, нося в существе своем следствия первородного греха, так точно все мы русские от рождения своего подвергаемся влиянию Европы или Петровой реформы. Как нечего толковать людям, бранить и осуждать, судить и рядить, зачем Адам сорвал и съел роковое яблоко, а должны они думать, как возвратить себе потерянный рай, чтобы в немощи совершилась сила, так точно бесполезно разбирать нам задним числом с практической точки зрения действия Петровы, а должны мы стараться, удержав из них дельное и доброе, присоединять к тому все годное из народной жизни, старой, средней и новой, сколько в ней того сохранилось, – и идти вперед».

В самом деле, хотя «история не имеет сослагательного наклонения», нельзя забывать, что Россия без реформ Петра была бы также Россией без Пушкина и без многих замечательных его современников. А вот «тайной канцелярии» никак не повредила бы смена курса. Любой правитель, куда бы он ни «правил», будет нуждаться в защите. А в XVIII веке лучшей защитой было нападение, причем максимально жестокое, такое, после которого противник уже не оправился бы.

* * *

Нам трудно представить себе Россию без Пушкина. А какой была бы Россия без Ломоносова? Или с Ломоносовым, никогда не бывавшем за границей, не учившемся в Марбурге, а только в Славяно-греко-латинской академии, основанной еще при царевне Софье. Скорее всего, тогда мы не знали бы Ломоносова-химика, Ломоносова-естествоиспытателя, Ломононсова-астронома, открывшего наличие атмосферы у Венеры, что было важно для астрономов всего мира, и, наконец, Ломоносова-художника, занимавшегося производством цветного стекла и изготовлением мозаик.

Ломоносов-литератор, возможно, был бы, но мы никогда не угадаем, о чем и как он бы писал.

Но пора вернуться в реальность из области сослагательного наклонения и немного поговорить о том, что сделал Ломоносов для русского языка.

Первые 14 лет жизни Михаила Васильевича прошли еще при жизни Петра, но известность он получил уже при «дщери Петровой» – императрице Елизавете.

Именно Ломоносов написал первую в истории «Русскую грамматику» (1755), в которой проанализировал законы и формы русского литературного языка. Интересно, что в период работы над «Грамматикой» Ломоносов начал писать маленькую шуточную комедию «Суд российских письмен перед Разумом и Обычаем от Грамматики представленных». В ней Грамматика обращается к Разуму и Обычаю с просьбой решить, какое начертание должны иметь русские буквы, потому что они непрерывно ссорятся из-за этого. Это намек на спор в академической среде по вопросу о не вполне еще устоявшихся к тому времени начертаниях букв русского гражданского алфавита, введенного в начале века. Как видно из текста, заимствовались не только слова, но и начертания букв, и по этому поводу также царили разногласия:

Грамматика

Почтенные, почтеннейшие и препочтенные господа! Я вам доносила, доношу и буду доносить, что письмя письменем гнушается, письмени от письмене нет покою, письмена о письменах с письменами вражду имеют и спорят против письмен.

…

Я должна вам представить российские письмена, которые давно имеют между собою великие распри о получении разных важных мест и достоинств. Каждое представляет свое преимущество. Иные хвалятся своим пригожим видом, некоторые – приятным голосом, иные своими патронами, а почти все – старинною своею фамилиею. Сего междоусобного их несогласия без вашего рассмотрения прекратить невозможно.

Разум

Изволь их перед нас поставить.

Грамматика

В каком образе видеть их изволите?

Обычай

Как – в каком образе?

Грамматика

Ежели вам угодно перекликать их на улице, то станут они для нынешней стужи в широких шубах, какие они носят в церковных книгах, а ежели в горнице пересматривать изволите, предстанут в летнем платье, какое они надевают в гражданской печати. Буде же за благо рассудите, чтобы они пришли к окнам на ходулях, явятся так, [как] их в старинных книгах под заставками писали или как и ныне в Вязьме на пряниках печатают. А когда по их честолюбию в наряде притти позволите, тогда наденут на себя ишпанские парики с узлами, как они стоят у псалмов в начале, а женский пол суриком нарумянятся. Буде же хотите, чтобы они явились как челобитчики в плачевном виде, то упадут перед вами, растрепав волосы, как их пьяные подьячие в челобитных пишут; наконец, если видеть желаете, как они недавно между собою подрались, то вступят к вам сцепившись, как судьи однем почерком крепят указы.

При этом обычай жалуется, что…

Обычай

… Когда же мне другие важные дела исправлять и о том стараться, чтобы все то, что от меня зависит, удержать и утвердить в прежнем своем добром состоянии? Непостоянная госпожа Мода и ночи не спит, стараясь все то развратить или и вовсе отменить, что я уже давно за благо принял.

А Разум пытается его утешить:

Разум

Напрасно для того излишно себя беспокоишь: что худо, то долго устоять не может. И старое скоро назад возвратится, ежели оно нового лучше.

Мир, и порядок, и разрешение всех споров и должна была принести россиянам «Грамматика» Ломоносова.

* * *

Скорее всего, вы никогда не изучали «Грамматику» Ломоносова, но хорошо знаете предисловие к ней: «Повелитель многих языков язык российский не токмо обширностию мест, где он господствует, но купно и собственным своим пространством и довольствием велик перед всеми в Европе. Невероятно сие покажется иностранцам и некоторым природным россиянам, которые больше к чужим языкам, нежели к своему трудов прилагали. Но кто, не упреждаемый великими о других мнениями прострет в него разум, и с прилежанием вникнет, со мною согласится. Карл Пятый, римский император, говаривал, что ишпанским языком с Богом, французским с друзьями, немецким с неприятельми, италиянским с женским полом говорить прилично. Но если бы он российскому языку был искусен, то, конечно, к тому присовокупил бы, что им со всеми оными говорить пристойно, ибо нашел бы в нем великолепие ишпанского, живость французского, крепость немецкого, нежность италиянского, сверх того богатство и сильную в изображениях краткость греческого и латинского языка».

Однако, чтобы не утратить живость, крепость, нежность и величие, язык должен оставаться живым, не становиться памятником своему славному прошлому. Разумеется, Ломоносов не может не признать важности влияния греческого языка на славянский в прошлом и большого количества заимствований как слов и грамматических категорий, так и идей и понятий, выраженных этими словами: «Правда, что многие места оных переводов недовольно вразумительны, однако польза наша весьма велика. При сем, хотя нельзя прекословить, что сначала переводившие с греческого языка книги на славенский не могли миновать и довольно остеречься, чтобы не принять в перевод свойств греческих, славенскому языку странных, однако оные чрез долготу времени слуху славенскому перестали быть противны, но вошли в обычай. Итак, что предкам нашим казалось невразумительно, то нам ныне стало приятно и полезно».

Эта цитата – из краткого, но очень информативного программного трактата «Предисловие о пользе книг церковных в российском языке» (1758). Именно в нем Ломоносов вводит понятие «трех родов речений»: «Как материи, которые словом человеческим изображаются, различествуют по мере разной своей важности, так и российский язык чрез употребление книг церковных по приличности имеет разные степени: высокий, посредственный и низкий. Сие происходит от трех родов речений российского языка.

К первому причитаются, которые у древних славян и ныне у россиян общеупотребительны, например: бог, слава, рука, ныне, почитаю.

Ко второму принадлежат, кои хотя обще употребляются мало, а особливо в разговорах, однако всем грамотным людям вразумительны, например: отверзаю, господень, насажденный, взываю. Неупотребительные и весьма обветшалые отсюда выключаются, как: обаваю, рясны, овогда, свене и сим подобные.

К третьему роду относятся, которых нет в остатках славенского языка, то есть в церковных книгах, например: говорю, ручей, который, пока, лишь. Выключаются отсюда презренные слова, которых ни в каком штиле употребить непристойно, как только в подлых комедиях.

От рассудительного употребления и разбору сих трех родов речений рождаются три штиля: высокий, посредственный и низкий».

Первым можно излагать «героические поэмы, оды, прозаичные речи о важных материях», и «составляется он из речений славенороссийских, то есть употребительных в обоих наречиях, и из славенских, россиянам вразумительных и не весьма обетшалых».

Средний стиль – для театральных драм, а также «для «…писем, сатир, эклог и элегий». Этот стиль «состоять должен из речений, больше в российском языке употребительных, куда можно принять некоторые речения славенские, в высоком штиле употребительные, однако с великою осторожностию, чтобы слог не казался надутым. Равным образом употребить в нем можно низкие слова, однако остерегаться, чтобы не опуститься в подлость».

И наконец, в низком стиле стоило использовать «речения третьего рода, то есть которых нет в славенском диалекте, смешивая со средними, а от славенских обще не употребительных вовсе удаляться по пристойности материй, каковы суть комедии, увеселительные эпиграммы, песни, в прозе дружеские письма, описание обыкновенных дел».

В заключение Ломоносов выражает надежду, что «таким старательным и осторожным употреблением сродного нам коренного славенского языка купно с российским отвратятся дикие и странные слова нелепости, входящие к нам из чужих языков, заимствующих себе красоту из греческого, и то еще чрез латинский. Оные неприличности ныне небрежением чтения книг церковных вкрадываются к нам нечувствительно, искажают собственную красоту нашего языка, подвергают его всегдашней перемене и к упадку преклоняют. Сие все показанным способом пресечется, и российский язык в полной силе, красоте и богатстве переменам и упадку не подвержен утвердится, коль долго церковь российская славословием божиим на славенском языке украшаться будет».

* * *

Достаточно взглянуть на одно из самых знаменитых стихотворений Ломоносова, чтобы убедиться: в поэзии он вовсе не избегал заимствованных слов.

Это стихотворение – написанное в 1743 году «Вечернее размышление о Божием величестве при случае великого северного сияния». Тема, разумеется, достойна высокого стиля. Как же выглядит он в исполнении Ломоносова?

Лице свое скрывает день:

Поля покрыла мрачна ночь;

Взошла на горы чорна тень;

Лучи от нас склонились прочь;

Открылась бездна, звезд полна;

Звездам числа нет, бездне дна.

Песчинка как в морских волнах,

Как мала искра в вечном льде,

Как в сильном вихре тонкой прах,

В свирепом как перо огне,

Так я, в сей бездне углублен,

Теряюсь, мысльми утомлен!

Уста премудрых нам гласят:

Там разных множество светов;

Несчетны солнца там горят,

Народы там и круг веков:

Для общей славы Божества

Там равна сила естества.

Но где ж, натура[83], твой закон?

С полночных стран встает заря!

Не солнце ль ставит там свой трон?

Не льдисты ль мещут огнь моря?

Се хладный пламень нас покрыл!

Се в ночь на землю день вступил!

О вы, которых быстрый зрак

Пронзает в книгу вечных прав,

Которым малый вещи знак

Являет естества устав,

Вы знаете пути планет[84];

Скажите, что наш ум мятет?

Что зыблет ясный ночью луч?

Что тонкий пламень в твердь разит?

Как молния без грозных туч

Стремится от земли в зенит[85]?

Как может быть, чтоб мерзлый пар

Среди зимы рождал пожар?

Там спорит жирна мгла с водой;

Иль солнечны лучи блестят,

Склонясь сквозь воздух к нам густой;

Иль тучных гор верхи горят;

Иль в море дуть престал зефир[86],

И гладки волны бьют в эфир[87].

Сомнений полон ваш ответ

О том, что окрест ближних мест.

Скажите ж, коль пространен свет?

И что малейших дале звезд?

Несведом тварей вам конец?

Кто ж знает, коль велик Творец?

Мы видим, что заимствованных слов тут совсем немного, но если бы их не было, исчезли бы и идеи, связанные с ними – идеи европейской философии и естествознания XVIII века, и стихи утратили бы важную часть своего содержания. А собственно «церковнославянское» слово лишь одно – «естество», оно является калькой греческого слова φύσις («природа»), о чем Ломоносов, изучавший греческий язык, разумеется, прекрасно знал. А если уж высокому стилю иноязычные слова не помеха, то тем более они уместны в остальных родах речи.

«Беседа любителей русского Слова». Кого хвалил мурза Державин и что бранил адмирал Шишков

Ломоносов успел написать оду на бракосочетание великого князя Петра Федоровича и великой княгини Екатерины Алексеевны, и оду на восшествие на престол Петра Федоровича и «купно на новый 1762 год», и даже оду императрице Екатерине Алексеевне в новый 1864 год. Но настоящим придворным певцом Екатерины Алексеевны был Гавриил Романович Державин. Это он в стихах стал называть ее именем Фелица[88], тем псевдонимом, которым Екатерина наградила себя сама в написанной для внука «Сказке о царевиче Хлоре[89]». Позже в своем переводе знаменитой оды Горация Державин писал о своих заслугах:

Что первый я дерзнул в забавном русском слоге

О добродетелях Фелицы возгласить,

С сердечной простотой беседовать о Боге

И истину царям с улыбкой говорить.

Державин был при императрице не только «придворным поэтом», но и секретарем «у принятия прошений», а позже – сенатором, что позволило ему написать о себе:

Хотя б я с пленных снял железы,

Закон и правду сохранил,

Отер сиротски, вдовьи слезы,

Невинных оправдатель был.

И далее…

Пусть тот, кто с большим дарованьем

Мог добродетель прославлять,

С усерднейшим, чем я, стараньем

Желать добра и исполнять,

Пусть тот, не медля, и решится, —

И мой кумир[90] им сокрушится.

Я рад отечества блаженству:

Дай больше, небо, таковых,

Российской силы к совершенству,

Сынов ей верных и прямых!

В конце этого стихотворения Державин просит:

А ты, любезная супруга!

Меж тем возьми сей истукан[91];

Спрячь для себя, родни и друга

Его в серпяный твой диван;

И с бюстом[92] там своим, мне милым,

Пред зеркалом их в ряд поставь,

Во знак, что с сердцем справедливым

Не скрыт наш всем и виден нрав.

Что слава! – Счастье нам прямое

Жить с нашей совестью в покое.

Это очень точное описание интерьеров в доме Державиных. «Серпяный… диван» – это большой мягкий диван[93] в маленькой гостиной петербургского дома Державиных на Фонтанке (дом был фактически загородным, так как по Фонтанке проходила в XVIII веке границе города, и строился именно как загородная усадьба, окруженная небольшим садом и огородом).

Два окна комнаты выходили в сад, между ними перед большим зеркалом на столике стояли мраморные бюсты Гавриилы Романовича и его любимой жены Катерины Яковлевны работы Ж.-Д. Рашетта. Диван закрывал балдахин из белой кисеи на розовой подкладке. На задней стене висело еще одно большое зеркало, и многократные отражения создавали иллюзию бесконечного пространства.

Диван был любимым местом послеобеденного отдыха хозяина дома; наверное, тому легко было, раскинувшись на мягком ложе, воображать себя мурзой[94]. (Так как Фелица в сказке Екатерины, несмотря на свое европейское имя, была царицей «киргиз-кайсацкия орды», то и Гавриил Романович в своих полушутливых стихотворных посланиях называл себя «мурзой Державиным» («Послание мурзы», «Видение мурзы»).

Но почему диван серпяный? В XVIII веке так называли льняную ткань из нитей редкого переплетения, которые выглядели как маленькие квадратики. В XXI веке так стали называть строительную клейкую ленту с подобным узором.

Сюда на диванчик приглашал Державин дорогих гостей:

Сядь, милый гость! здесь на пуховом

Диване мягком отдохни;

В сем тонком пологу перловом[95]

И в зеркалах вокруг усни;

Вздремли после стола немножко,

Приятно часик похрапеть:

Златой кузнечик, сера мошка

Сюда не могут залететь.

Случится, что из снов прелестных

Приснится здесь тебе какой;

Хоть клад из облаков небесных

Златой посыплется рекой,

Хоть девушки мои домашни

Рукой тебе махнут, – я рад:

Любовные приятны шашни,

И поцелуй в сей жизни – клад.

* * *

В гостеприимном почти загородном доме Державина часто собирались члены общества «Беседа любителей русского слова». «Мы четверо, а именно Державин, Муравьев, Хвостов и я, – установили для чтения вечера и в назначенные дни съезжались по очереди друг к другу. Некоторые другие любители русского языка присоединились к нашему обществу, и мы провождали время с пользою и приятностью», – рассказывает один из основателей общества – А. С. Шишков.

А Николай Иванович Гнедич, первый переводчик на русский язык гомеровой «Илиады», хоть и являлся близким другом директора Публичной Библиотеки А.Н. Оленина, друга Державина, но все же был приглашен вступить в «Беседу» как сотрудник, а не полноправный член. Обиженный, он писал поэту Капнисту 2 января 1811 г.: «У нас заводится названное сначала Ликей, потомъ Атеней и наконец Беседа – или общество любителей Российской словесности. Это старая Российская академия, переходящая в новое строение; оно есть истинно прекрасная зала, выстроенная Гаврилом Романовичем при доме. Уже куплен им и орган и поставлен на хорах; уже и стулья расставлены, где кому сидеть, и для вас есть стул; только вы не будете сначала понимать языка его членов. Чтобы в случае приезда вашего и посещения Беседы не прийти вам в конфузию, предуведомляю вас, что слово „проза“[96] называется у них: „говор“, „билет“[97] – „значок“, „номер“[98] – „число“, „швейцар“[99] – „вестник“; других слов еще не вытвердил, ибо и сам новичок. В зале Беседы будут публичные чтения, где будут совокупляться знатные особы обоего пола – подлинное выражение одной статьи устава Беседы».

Первое собрание уже не только дружеского кружка, а литературного общества, претендующего на влияние в столице, состоялось 15 марта 1811 года. Затем заседания происходили каждый месяц и вызвали живой отклик у читающей публики.

С перерывом в 1812–1813 годах эти собрания продолжались до 1816-го и прекратились после смерти Державина.

* * *

Но больше всех в этом славном обществе нас будет интересовать, разумеется, адмирал Александр Семе- нович Шишков, так как именно с ним связано пред- ставление о пагубности засилья иностранных слов в русском языке и необходимости непримиримой борьбы с ними.

Биография Александра Семеновича интересна и значительна, даже если забыть на время о его литературной деятельности. Он родился в 1754 году в Москве, образование получил в Морском кадетском корпусе, ко- торый окончил в числе лучших учеников, а позже, будучи лейтенантом, преподавал в своей alma mater[100] тактику.

На последнем курсе в 1771 году, как тогда было принято, он совершил учебный поход из Архангельска через Белое море и вокруг Европы. Не обошлось и без приключений: у острова Борнгольм во время крушения весь экипаж едва не погиб, но пережитые опасности не отвратили будущего адмирала от морской карьеры. В 1776–1779 годах он отправился в новое морское путешествие: к берегам Турции, в Константинополь, к развалинам Трои, в Афины и, наконец, в Италию, где выучил и полюбил итальянский язык. Также Шишков свободно владел французским и немецким.

В 1790 году он участвовал в Шведской войне под началом адмирала Чичагова.

В мирное время продолжал заниматься литературой и публицистикой.

С 1796 года стал членом Российской академии, с 1811-го – председателем первого разряда «Беседы».

В 1803 году в заседаниях Российской академии Шишковым было прочитано сочинение под названием «Рассуждение о старом и новом слоге российского языка», которое было сочувственно принято академиками и в том же году напечатано отдельной книгой. В последующие годы Шишков переиздавал его трижды – в 1813 г., 1818 г., а также в 1825 г. в составе своего Собрания сочинений и переводов.

В 1812 году Шишков был назначен статс-секретарем Александра I, писал для императора манифесты, указы, рескрипты. С 1813 года – президент Российской академии. С 1824 по 1828 год – министр просвещения. В 1826 году он представил на утверждение Николаю I новый цензурный устав, который получил у современников название «чугунного» и просуществовал лишь до 1828 года.

* * *

Каким же видел Шишков идеальный русский язык? Он описал это в уже упомянутом программном трактате «Рассуждение о старом и новом слоге российского языка», вышедшем в 1803 году.

В основе его должен был лежать тот набор слов, который Ломоносов предназначал для «высокого слога». Это именно те слова, «которые у древних славян и ныне у россиян общеупотребительны, например: бог, слава, рука, ныне, почитаю». Это вполне разумное требование: текст на русском языке должен быть написан так, чтобы для его чтения не требовался переводчик.

А впрочем, всем трем видам слога, описанным Ломоносовым, находится место в русском языке, каким его видит Шишков, если только пишущий обладает… начитанностью и прилежанием Ломоносова: «Я уже сказал, что трудно достигнуть до такого в языке своем познания, какое имел, например, Ломоносов: надлежит с таким же вниманием и такую же груду русских и еще церковных книг прочитать, какую он прочитал, дабы уметь высокой славенский слог с просторечивым российским так искусно смешивать, чтоб высокопарность одного из них приятно обнималась с простотою другого. Надлежит долговременным искусом и трудом такое же приобресть знание и силу в языке, какие он имел, дабы уметь в высоком слоге помещать низкие мысли и слова, таковые например как: „рыкать“, „рыгать“, „тащить за волосы“, „подгнет“[101], „удалая голова“, и тому подобные, не унижая ими слога и сохраняя всю важность оного».

Более того, Шишков признает, что «славенский язык различен с Российским и что ныне слог сей неупотребителен», и тем не менее «я не то утверждаю, что должно писать точно славенским слогом, но говорю, что славенский язык есть корень и основание Российского языка; он сообщает ему богатство, разум, силу, красоту».

Позже в процессе полемики Шишков займет более жесткую позицию: отказываться от церковнославянских корней, с его точки, – зрения значит подрубать корни русского языка, «подпирая» его французскими костылями, а это преступление против русского духа. Теперь, по словам Шишкова, «язык у нас славенский и руский один и тот же. Он различается только (больше нежели всякой другой язык) на высокой и простой. Высоким написаны священные книги, простым мы говорим между собою и пишем светские сочинения, комедии, романы, и проч. Но сие различие так велико, что слова, имеющие одно и то же значение, приличны в одном и неприличны в другом случае: „воззреть очами“ и „взглянуть глазами“ суть два выражения, несмотря на одинаковое значение слов, весьма между собою различные. Когда поют: „се жених грядет во полунощи“, я вижу Христа; но когда тоже самое скажут: „вон жених идет в полночь“, то я отнюдь не вижу тут Христа, а просто какого-нибудь жениха. Сколько смешно в простых разговорах говорить высоким славенским слогом, столько же странно и дико употреблять простой язык в священном писании».

Адмирал весьма терпимо относится к заимствованиям из греческого языка, поскольку они освящены древними традициями и употреблением большинства заимствованных греческих слов в переводах Священного Писания и сочинениях святых отцов.

Его гнев и неприятие вызывают исключительно живые европейские языки, особенно французский: «Древний славенский язык, отец многих наречий, есть корень и начало Российского языка, который сам собою всегда изобилен был и богат, но еще более процвел и обогатился красотами, заимствованными от сроднего ему Эллинскаго языка, на коем витийствовали гремящие Гомеры, Пиндары, Демосфены, а потом Златоусты, Дамаскины и многие другие Християнские проповедники. Кто бы подумал, что мы, оставя сие многими веками утвержденное основание языка своего, начали вновь созидать оный на скудном основании французского языка? Кому приходило в голову с плодоносной земли благоустроенный дом свой переносить на бесплодную болотистую землю?»

Французский язык стал ведущим иностранным языком в России с точки зрения Шишкова совсем недавно – при императрице Елизавете. Младшую дочь Петра одно время планировали отдать за одного из французских принцев. Этот проект не состоялся, но девочка, вообще очень способная к языкам, как и ее отец, успела выучить и полюбить французский. В угоду ей весь двор заговорил по-французски, и этот язык оставался «тайным языком» прежде всего придворных, а затем и аристократии на протяжении всего XIX века. Позже даже «дикая помещица» Коробочка будет жаловаться Чичикову, что мука теперь «больно не авантажная[102]». А Шишков еще в 1803 году называл в числе «обветшалых» иностранных слов, которые «прогнаны уже из большого света и переселились к купцам и купчихам»: «авантажиться» («искать выгоды»), «манериться», «компанию водить», «куры строить», «комедию играть». Сейчас некоторые из них покажутся нам устаревшими, зато другие за два века «прижились» в русском языке и не выглядят больше чем-то странным или чуждым.

Коробочка живет так, как жили русские помещицы в XVI и XVII веках, ведет по сути натуральное хозяйство, угощает заезжего гостя традиционными русскими блюдами: блинами, оладьями, скородумками[103], пряглами[104] и проч. Но в разговоре использует французские слова в русской переделке, сама этого не замечая. По-видимому, перспектива именно такого незаметного поглощения иностранных слов русским языком и неизбежная его при этом порча больше всего пугали Шишкова.

Он пишет о влиянии французов:

«Все то, что собственное наше, стало становиться в глазах наших худо и презренно. Они учат нас всему: как одеваться, как ходить, как стоять, как петь, как говорить, как кланяться и даже как сморкать и кашлять. Мы без знания языка их почитаем себя невеждами и дураками. Пишем друг к другу по-французски. Благородные девицы наши стыдятся спеть русскую песню. Мы кликнули клич, кто из французов, какова бы роду, звания и состояния он ни был, хочет за дорогую плату, сопряженную с великим уважением и доверенностью, принять на себя попечение о воспитании наших детей? Явились их престрашныя толпы; стали нас брить, стричь, чесать. Научили нас удивляться всему тому, что они делают; презирать благочестивые нравы предков наших, и насмехаться над всеми их мнениями и делами. Одним словом, они запрягли нас в колесницу, сели на оную торжественно и управляют нами – а мы их возим с гордостью, и те у нас в посмеянии, которые не спешат отличать себя честью возить их! Не могли они истребить в нас свойственного нам духа храбрости; но и тот не защищает нас от них: мы учителей своих побеждаем оружием; а они победителей своих побеждают комедиями, романами, пудрою, гребенками. От сего то между прочими вещами родилось в нас и презрение к славенскому языку; сие то есть причиною, что мы в нынешних сочинениях наших находим таковые и подобные сим о книгах толкования: „Слог нашего переводчика можно назвать изрядным; он не надут славянщизною, и довольно чист“».

Прежде всего адмирал винит в этом не только самих иностранцев, но и переводчиков, которые, зная иностранные языки, не знают своего родного: «Одни из них безобразят язык свой введением в него иностранных слов, таковых, например, как „моральный“[105], „эстетический“[106], „эпоха“[107], „сцена“[108], „гармония“[109], „акция“[110], „энтузиазм“[111], „катастрофа“[112] и тому подобных. Другие из русских слов стараются делать нерусские, как, например, вместо „будущее время“ говорят „будущность“; вместо „настоящее время“ – „настоящность“ и проч. Третьи французские имена, глаголы и целые речи переводят из слова в слово на русской язык; самопроизвольно принимают их в том же смысле из французской литературы в российскую словесность, как будто из их службы офицеров теми же чинами в нашу службу, думая, что они в переводе сохранят то же знаменование, какое на своем языке имеют. Например: „influance“ переводят „влияние“ и, несмотря на то, что глагол „вливать“ требует предлога „в“: „вливать вино в бочку, вливает в сердце ей любовь“, располагают нововыдуманное слово сие по-французской грамматике, ставя его по свойству их языка, с предлогом „на“: „faire l’influance sur les esprits“ – „делать влияние на разумы“. Подобным сему образом переведены слова: „переворот“, „развитие“, „утонченный“, „сосредоточить“, „трогательно“, „занимательно“ и множество других».

Шишков иронизирует: «Затруднение встретится в том единственно, что не знающий французского языка, сколько бы ни был силен в российском, не будет разуметь переводчика; но благодаря презрению к природному языку своему, кто не знает ныне по-французски? По мнению нынешних писателей, великое было бы невежество, нашед в сочиняемых ими книгах слово „переворот“, не догадаться, что оное значит revolution, или по крайней мере revolle. Таким же образом и до других всех добраться можно: „развитие“ – developement; „утонченный“ – raffiné, „сосредоточить“ – concentrer; „трогательно“ – touchant; „занимательно“ – interessant и так далее. Вот беда для них, когда кто в писаниях своих употребляет слова: „брашно“[113], „требище“[114], „рясна“[115], „зодчество“[116], „доблесть“, „прозябать“[117], „наитствовать“[118], и тому подобные, которых они сроду не слыхивали, и потому о таковом писателе с гордым презрением говорят: он педант, провонял славянщиною и не знает французского в штиле „элегансу“».

В другом месте: «Некоторые имена принимают без перевода и делают из них глаголы, как, например, „энтузиазм“ – „энтузиаствовать“; „гармония“ – „гармонировать“; „сцена“ – „быть на сцене“, „выходить на сцену“ и пр.»

Вы сами можете судить о том, сколько из этих слов прижились в русском языке и от скольких нам придется избавиться, если мы захотим очистить его, воспользовавшись «расстрельным списком» Шишкова. И сколько из рекомендуемых им слов можно было бы использовать в нашей повседневной жизни или хотя бы в повседневной жизни начала XIX века.

А впрочем, не только французские заимствования не нравились Шишкову, но и (как уже упоминалось выше) некоторые греческие, если они попадали в наш язык не в то время и не тем путем (то есть не через церковнославянский язык). Например, он предлагал заменить слово «аристократия»[119] словом «вельможедержавие», ведь слово «вельможа» составлено из славянских корней и должно быть каждому русскому понятно без перевода: «В названии «вельможа» представляются мне многие понятия совокупно: слово „вель“ (от „велий“) напоминает мне о изяществе, величии; слово „можа“ (от „мощь“ или „могущество“) изображает власть силу. Француз назовет cиe grand Seigneur, немец grosser Herr, и оба двумя своими словами не выразят мысли, заключающейся в одном нашем слове; ибо слова их ни первые grand, grosser («велик»), ни вторые Seigneur, «Herr» («господин») не дают мне точного понятия ни о слове «велий», ни о слове «могущество»; они говорят только «великой господин», а не «вельможа». А значит, и слово «вельможедержавие» больше скажет русскому уху, чем слово «аристократия».

Еще меньше «церемонится» Шишков с латынью, предлагая истинно русским людям вместо «оратор»[120] говорить «красноглаголатель», на что один из его критиков резонно заметил:

«Хорошо; но если нам придется сказать: он дурной красноглаголатель, не будет ли тут противоречия в словах, ибо говорить красно принимается у нас всегда в хорошую сторону?»

* * *

А Шишков меж тем продолжает удивляться: «Как могут обветшать прекрасные и многозначащие слова, таковые например, как „дебелый“[121], „доблесть“, „присно“[122], и от них происходящие: „одебелеть“, „доблий“, „приснопамятный“, „приснотекущий“ и тому подобные? Должны ли слуху нашему быть дики прямые и коренные наши названия, таковые, как „любомудрие“, „умоделие“, „зодчество“, „багряница“[123], „вожделиние“[124], „велелепие“ и проч.? Чем меньше мы их употреблять станем, тем беднее будет становиться язык наш и тем более возрастать невежество наше, ибо вместо природных слов своих и собственного слога мы будем объясняться чужими словами и чужим слогом». История рассудила по-своему, и из «прекрасных и многозначащих слов» в современном языке уцелели только «зодчий» и «доблесть» (но не «доблий», вместо него употребляется прилагательное «доблестный»). Почему? Может быть, потому, что их в свое время «подхватил» современный «высокий слог» официальных торжественных речей?

Шишкову казалось странным и нелепым, «когда вместо „жалкое зрелище“ говорим „трогательная сцена“[125]; вместо „перемена правления“ – „переворот“; вместо „сближить к средине“ – „сосредоточить“ и так далее». Сейчас, наверное, даже самый яростный ревнитель чистоты русского языка не опознает в этих выражениях кальки с французского. Скорее уж «коренные русские» (по Шишкову) выражения покажутся нелепыми, вычурными и искусственными.

А вот еще один «стоп-лист» от Шишкова:

«Начну читать, и всякая приятность моя разрушается десятью встречающимися неприятностями: там везде наткнусь я на иностранное слово, везде вместо „явления“ нахожу „сцену“; вместо „действия“ – „акт“[126]; вместо „уныния“ или „задумчивости“ – „меланхолию“[127]; вместо „баснословия“ – „мифологию“[128]; вместо „веры“ – „религию“[129]; вместо „стихотворческих описаний“ – „дескриптивную[130] или описывательную поэзию“; вместо „согласия частей“ – „гармоническое[131] целое“; вместо „предместия“ – „форштад“[132]; вместо „разбойников“ – „бандидов“[133], вместо „возницы“ или „извощика“ – „фурмана“[134]; вместо „осмотра“ – „визитацию“[135]; вместо „досмотрщика“ – „визитатора“; вместо „соборной церкви“ – „катедральную“[136]; вместо „рассматривания книг“ – „рецензию“[137]; вместо „добледушия“ – «героизм»[138] и пр. Фу, пропасть! Думаю, на что такою расточительною рукою и без всякой нужды сыплют они в язык наш столько иностранных слов?»

Разумеется, далеко не все слова и выражения, вызвавшие недовольство Шишкова, стали сейчас литературной нормой. Добросовестный редактор нашел бы что поправить в таких фразах, которые непримиримый адмирал приводит как пример порчи русского языка:

«Жестоко человеку несчастному делать еще упреки, бросающие тень на его характер»;

«Погрузиться в состояние морального увядания»;

«Он простых нравов, но счастье наполнило его идеями богатства»;

«С важною ревностью стараться страдательное участье переменить на роль всеобщего посредничества»;

«Положение Государства внутри, равно как и во внешних отношениях, было в умножающемся беспрестанно переломе»;

«Умножит предуготовительные военные сцены»;

«Отчаяние нужды превратилось в бурливые сцены и движения»;

«Ответы учеников на вопросы, деланные им при открытом испытании из предметов им преподаваемых»;

«Чувствование несправедливости оживотворяло мещан наших духом порядка и соразмернейшей деятельности».

«Он должен был опять сойти с зрелища, на котором исступленное его любочестие так долго выставлялось, и возвратиться в прежнее приватное свое состояние презрения, обманутых желаний и всеми пренебрежной посредственности»».

И все же эти правки касались бы, скорее всего, не поголовной замены заимствованных из европейских языков слов словами со славянскими либо греческими корнями, а приведения к привычным нам нормам употребления иностранных слов (мы чаще говорим «моральный упадок», чем «моральное увядание», а вместо «беспрестанного перелома» нам привычнее «постоянный» или даже «перманентный» «кризис»[139], тем более что перелом совершается мгновенно, а кризис в современном понимании этого слова может развиваться во времени: мы говорим «начало кризиса», «пик кризиса», «конец кризиса».

Тут можно возразить, к примеру, что «моральный упадок» – это калька с английского moral decline, но на самом деле образ, заключенный в этих словах, настолько ясен и очевиден, что мог спонтанно возникнуть в обоих языках независимо друг от друга. Можно было бы, конечно, принудить журналистов писать вместо «моральный» – «нравственный» или пуститься в долгие «философские» рассуждения о разнице между европейским понятием «морали» и «исконно русской нравственностью», если бы само слово «нравственность» являлось калькой «морали»: mor (лат.) традиционно переводится на русский словом «нрав».

* * *

Удалось ли самому Шишкову избежать заимствований?

Прочтем его эпитафию[140] Суворову (точнее, сам автор называет эти строки просто «Стихи для начертания на гробнице Суворова»):

Остановись, прохожий!

Здесь человек лежит на смертных не похожий:

На крылосе в глуши с дьячком он басом пел

И славою, как Петр иль Александр, гремел.

Ушатом на себя холодную лил воду

И пламень храбрости вливал в сердца народу.

Не в латах – на конях, как греческий герой[141],

Не со щитом златым, украшенным всех паче,

С нагайкою в руках и на козацкой кляче

В едино лето взял полдюжины он Трои.

Не в броню облечен, не на холму высоком —

Он брань кровавую спокойным мерил оком

В рубахе, в шишаке, пред войсками верхом,

Как молния сверкал и поражал как гром.

С полками там ходил, где чуть летают птицы.

Жил в хижинах простых и покорял столицы.

Вставал по петухам, сражался на штыках;

Чужой народ его носил на головах.

Одною пищею с солдатами питался.

Цари к нему в родство, не он к ним причитался.

Был двух империй[142] вождь; Европу удивлял;

Сажал царей на трон[143] и на соломе спал.

Как видите, в стихи попал даже «герой», хотя Шишков сам писал, как его огорчает, когда он видит «вместо „добледушия“ – „героизм“». Следуй он сам своим советам, ему надо было называть Суворова «добледушцем».

Здесь можно возразить, что Александр Семенович не всегда считал зазорными заимствования из греческого, и к тому же он использует эти слова потому, что речь идет о подвигах Суворова во время заграничных походов. Но после одного исключения (весьма разумного и обоснованного) тут же возникает соблазн сделать другое, столь же разумное и обоснованное, а там и третье, и так далее.

* * *

Однако при всей своей ярко выраженной франкофобии (которая напоминает жалобы Чацкого на экспансию «французиков из Бордо» и радушную их встречу в двух столицах) Шишков совершенно справедливо беспокоился о сохранении старых церковнославянских и древнерусских слов, уходящих из живого языка. Он пишет, что необходимо сохранить эти слова, по крайней мере, в словаре, но

«составление такового словаря требует великих и долговременных трудов не одного человека, но целого общества. Во-первых, надлежит употребить несколько лет на прочтение со вниманием всех или, по крайней мере, многих славенских книг, дабы выписать из них все те места, которые весь знаменования круг каждого ныне мало употребительного слова достаточно определить могут. Во-вторых, показать все примеры сильных и богатых речей и выражений, коих мы ныне в новейших наших сочинениях совсем не находим или находим весьма редко и потому от часу более отвыкаем от оных. В-третьих, надлежит воспользоваться теми из них, кои в общенародный язык, без нарушения чистоты слога оного, приняты быть могут».

* * *

А что же «мокроступы», объявившие войну «галошам»[144] («калошам»)? В «Рассуждении о старом и новом слоге российского языка» никаких «мокроступов» вы не найдете, хотя, возможно, адмирал такое название одобрил бы. Также как и другие замены: «фортепьяно»[145] – «тихогром», «бильярд»[146] – «шаротык», «шарокат», «анатомия»[147] – «трупоразъятие», «тротуар[148]» – «пешник» («При слове пешник, гораздо приятнейшем для уха, я тотчас воображаю дорожку, по которой ходят пешком; а при слове тротуар надобно мне еще узнать, что во французском языке есть глагол „trotter“ – „ступать“, из которого сделано слово „trottoir“ – „ступальня“. Пешник поймет всякий, а для тротуара надобно всем учиться по-французски») и проч.

В любом случае, слово «мокроступы» не закрепилось в русском языке, а потом время расправилось и с «галошами». Сначала они стали детской обувью. Я еще носила в детстве валенки с галошами, носили их и дети следующего поколения (в начале нулевых годов). Но когда появились по-настоящему теплые, удобные и непромокаемые детские зимние ботинки и сапоги, надобность в валенках, как и в галошах, отпала, и недалек тот час, когда в словарях это слово будет помечено как «устаревшее».

«Арзамас» против «Беседы». Язык Карамзина и Пушкина

Разногласие среди русских литераторов началось со статьи, опубликованной в журнале «Вестник Европы» в 1802 году.

Статья называлась «О любви к отечеству и народной гордости», а написал ее Николай Михайлович Карамзин, будущий великий историк, а пока – автор нашумевших «Писем русского путешественника» (1797), рассказывавших о путешествии по Европе и приглашавших других молодых россиян возобновить петровскую традицию образования за границей. А еще – романтической повести о любви крестьянки Лизы и светского вертопраха Эраста, которая стала первым образцом нового стиля – русского сентиментализма[149] и буквально свела с ума русских барышень, как прежде гетевский Вертер свел с ума европейских и русских юношей. Как и Вертер, Лиза от горя покончила с собой. На повесть Карамзина даже писали эпиграммы:

Здесь бросилася в пруд эрастова невеста…

Топитесь, девушки, в пруду довольно места.

Этот текст должен был быть выгравирован на дощечке, которая стояла бы на берегу пруда близ Симонова монастыря под Москвой, где и окончила свою горестную жизнь героиня романа.

А еще в том же 1792 году Карамзин написал повесть «Наталья, боярская дочь», на этот раз со счастливым концом, и она порадовала бы сердце самого взыскательного патриота.

Теперь и его статья вызвала бурные споры. В ней Карамзин писал о различии понятий «любовь к отечеству» и «патриотизм». Если первая может быть бессознательной и непроизвольной, то патриотизм «есть любовь ко благу и славе отечества и желание способствовать им во всех отношениях. Он требует рассуждения – и потому не все люди имеют его… и если оскорбительно человеку называться сыном презренного отца, то не менее оскорбительно и гражданину называться сыном презренного отечества».

Впрочем, Карамзин ни в коем случае не считает Россию недостойным отечеством – наоборот:

«Я не смею думать, чтобы у нас в России было немного патриотов; но мне кажется, что мы излишне смиренны в мыслях о народном своем достоинстве, а смирение в политике вредно. Кто самого себя не уважает, того, без сомнения, и другие уважать не будут.

Не говорю, чтобы любовь к отечеству долженствовала ослеплять нас и уверять, что мы всех и во всем лучше; но русский должен, по крайней мере, знать цену свою. Согласимся, что некоторые народы вообще нас просвещеннее, ибо обстоятельства были для них счастливее; но почувствуем же и все благодеяния судьбы в рассуждении народа российского; станем смело наряду с другими, скажем ясно имя свое и повторим его с благородною гордостию».

И вполне в духе Шишкова бранит франкофилов:

«Мы никогда не будем умны чужим умом и славны чужою славою: французские, английские авторы могут обойтись без нашей похвалы; но русским нужно, по крайней мере, внимание русских… Некоторые извиняются худым знанием русского языка: это извинение хуже самой вины. Оставим нашим любезным светским дамам утверждать, что русский язык груб и неприятен; что charmant и séduisant, expansion и vapeurs[150] не могут быть на нем выражены; и что, одним словом, не стоит труда знать его. Кто смеет доказывать дамам, что они ошибаются? Но мужчины не имеют такого любезного права судить ложно.

Язык наш выразителен не только для высокого красноречия, для громкой, живописной поэзии, но и для нежной простоты, для звуков сердца и чувствительности. Он богатее гармониею, нежели французский; способнее для излияния души в тонах; представляет более аналогичных слов, то есть сообразных с выражаемым действием: выгода, которую имеют одни коренные языки! Беда наша, что мы все хотим говорить по-французски и не думаем трудиться над обрабатыванием собственного языка: мудрено ли, что не умеем изъяснять им некоторых тонкостей в разговоре?»

Так что же не понравилось Шишкову?

* * *

На протяжении всего XIX века в сентиментализме как литературном направлении видели отголосок масонских идей. Действительно, масонство было модным увлечением среди образованной дворянской молодежи начала XIX века, что хорошо описал Лев Толстой в первых томах «Войны и мира». Не избежали этого увлечения ни Карамзин, ни позже Пушкин. Карамзина не увлекала театральная сторона масонства, но ему была дорога идея совершенствования души. Затем, будучи в Париже в 1790 году, он стал свидетелем первых шагов Французской революции и тоже не пришел от нее в восторг. Но сами по себе эти факты: участие в масонстве и причастность к Революции – создали ему славу вольнодумца. И когда он начал издание нового «Московского журнала», где опубликовал и «Бедную Лизу», и «Наталью», в свете сразу решили, что это будет издание революционного толка. Карамзина обвиняли в тщеславии, в отсутствии скромности и смирения, в космополитизме и отсутствии любви к Отечеству.

А между тем идеалом Карамзина был гуманизм в толковании уже XVIII века, который отрицал превосходство одного народа над другим и одного языка над другим. В его видении русский язык, литература и культура должны были стать вровень с европейскими, но не кичиться превосходством над ними, как это видел Шишков. И (что также было немаловажно для Шишкова) литература, о которой пекся Карамзин, была по преимуществу светской – она требовала светского языка, нового словаря, в котором церковнославянские слова уже не будут «первой скрипкой».

Карамзин писал:

«Мы не хотим подражать иноземцам, но пишем, как они пишут, ибо живем, как они живут; читаем, что они читают; имеем те же образцы ума и вкуса; участвуем в повсеместном, взаимном сближении народов, которое есть следствие самого их просвещения. Красоты особенные, составляющие характер словесности народной, уступают красотам общим: первые изменяются, вторые вечны. Хорошо писать для Россиян – еще лучше писать для всех людей».

В глазах Карамзина французская литература имела то преимущество перед русской, что говорила со своими читателями на простом, понятном им языке:

«Французский язык весь в книгах (со всеми красками и тенями, как в живописных картинах), а русский только отчасти; французы пишут как говорят, а русские обо многих предметах должны еще говорить так, как напишет человек с талантом».

Шишков же уловил в этих высказываниях «опасный душок» тех идей французских просветителей, которые привели их родину к революции. Он возмущался: «Итак, желание некоторых новых писателей сравнить книжный язык с разговорным, то есть сделать его одинаким для всякого рода писаний, не похоже ли на желание тех новых мудрецов, которые помышляли все состояния людей сделать равными?» В 1811 году такие слова вполне можно было расценивать как донос. Карами со стороны правительства он вряд ли бы грозил, но мог испортить Карамзину и его сторонникам репутацию в свете, а светская публика была одновременно и читающей публикой, подписывающейся на журналы, покупающей книги. В других своих полемических статьях Шишков бросается еще более тяжелыми обвинениями: в журналах печатаются сочинения, «в которых от заблуждения ли ума или от повреждения сердца, столько же иногда не щадится нравственность, сколько и рассудок», а отделение русского языка от славянского преследует цель «ум и сердце каждого отвлечь от нравоучительных духовных книг, отвратить от слов, от языка, от разума оных, и привязать к одним светским писаниям, где столько расставлено сетей к помрачению ума и уловлению невинности, что совлеченная единожды с прямого пути она непременно должна попасть в оные. Какое намерение полагать можно в старании удалить нынешний язык наш от языка древнего, как не то, чтобы язык веры, став невразумительным, не мог никогда обуздывать языка страстей!»

Но Карамзин и его последователи вовсе не хотели перевернуть «пирамиду Ломоносова», не собирались рекомендовать литераторам слова, которые Ломоносов отнес к «низкому стилю». Нет, их язык скорее можно было описать как триумф ломоносовского «среднего стиля», недаром дружеские послания, эклоги и элегии были их излюбленными стихотворными формами, а к одам они прибегали очень редко в по-настоящему подобающих случаях, таких, как знаменитый лицейский переводной экзамен, на котором юный Пушкин читал в присутствии Державина оду «Воспоминания в Царском селе». Еще один пример – ода самого Карамзина «Его императорскому величеству, Александру I, Самодержцу Всероссийскому, на восшествие Его на престол». Обе эти оды выдержаны в безукоризненном высоком стиле, но злоупотребление им, по мнению карамзинистов, наносило литературе серьезный вред.

Позже уже взрослый Пушкин напишет в «Евгении Онегине»:

Но тише! Слышишь? Критик строгий

Повелевает сбросить нам

Элегии венок убогий,

И нашей братье рифмачам

Кричит: «Да перестаньте плакать,

И все одно и то же квакать,

Жалеть о прежнем, о былом:

Довольно, пойте о другом!»

– Ты прав, и верно нам укажешь

Трубу, личину и кинжал,

И мыслей мертвый капитал

Отвсюду воскресить прикажешь:

Не так ли, друг? – Ничуть. Куда!

«Пишите оды, господа,

Как их писали в мощны годы,

Как было встарь заведено…»

– Одни торжественные оды!

И, полно, друг; не все ль равно?

Припомни, что сказал сатирик!

«Чужого толка» хитрый лирик

Ужели для тебя сносней

Унылых наших рифмачей? —

«Но все в элегии ничтожно;

Пустая цель ее жалка;

Меж тем цель оды высока

И благородна…» Тут бы можно

Поспорить нам, но я молчу:

Два века ссорить не хочу.

И далее:

Поклонник славы и свободы,

В волненье бурных дум своих,

Владимир и писал бы оды,

Да Ольга не читала их.

Ольга – гораздо менее взыскательная читательница, чем Татьяна, но и Татьяна, несомненно, предпочла бы оде элегию.

* * *

Благодаря карамзинистам в русском языке появились такие слова, как «влюбленность», «вольнодумство», «всеобъемлющий», «достопримечательность», «личность», «нечистоплотность», «остроумец», «ответственность», «первоклассный», «полуголодный», «промышленность», «рассудительность», «сосредоточить», «усовершенствовать» и др.

А еще – такие заимствования, как «авансцена»[151], «антикварий»[152], «будуар»[153], «буффонада»[154], «водевиль»[155], «дилижанс»[156], «карикатура»[157], «полиглот»[158], «тост»[159], «тротуар», «эгоист»[160] и др.

А еще – выражения-«кальки»: «принять участие» – фр. prendre part à qch.; «вести рассеянную жизнь» – mener une vie dissipée; «бросить тень на что-либо» – jetter l’ombres, «буря страсти» – l’orage de la passion, «бумага все терпит» – le papier souffre tout, «быть в цвете молодости» – être dans la fleur de la jeunesse и многие другие.

Можете сами судить, лучше или хуже стал русский язык от этих нововведений.

При этом Карамзин вовсе не был оголтелым новатором, отдельные заимствования, такие как «публиковать»[161] и «рекомендовать»[162], он считал варваризмами, портящими русский язык. Почему именно их?

Надо сказать, что карамзинские критерии отбора слов в литературный язык были весьма прихотливы. Так, обсуждая с И. И. Дмитриевым слова из народной речи, подходящие для поэзии, он пишет: «Имя „Пичужечка“ для меня отменно приятно потому, что я слыхал его в чистом поле от добрых поселян. Оно возбуждает в душе нашей две любезные идеи: о свободе и сельской простоте… Один мужик говорит „пичужечка“ и „парень“: первое приятно, второе отвратительно. При первом слове воображаю красный летний день, зеленое дерево на цветущем лугу, птичье гнездо, порхающую малиновку или пеночку и покойного селянина, который с тихим удовольствием смотрит на природу и говорит: „Вот гнездо! Вот пичужечка!“ При втором слове является моим мыслям дебелый мужик, которой чешется неблагопристойным образом или утирает рукавом мокрые усы свои, говоря: „Ай, парень! Что за квас!“ Надобно признаться, что тут нет ничего интересного для души нашей!»

Видимо, так было и со словами «публиковать» и «рекомендовать»: они тоже вызвали какие-то неприятные ассоциации.

* * *

Но не меньшей порчей представлялись Карамзину и слова греческого происхождения, столь любимые Шишковым. Он считал, что церковнославянский язык, насыщенный греческими корнями, является такой же испорченной версией исконного славянского языка: «Авторы или переводчики наших духовных книг образовали язык их совершенно по греческому, наставили везде предлогов, растянули, соединили многие слова и сею химическою операциею изменили первобытную чистоту древнего славянского. Песнь Игорю, единственный остаток его, доказывает, что он был весьма отличен от языка наших церковных книг. Нестор знал уже, к несчастью, по-гречески; к тому же переписчики дозволяли себе поправлять слог его».

Это отрывок из рецензии Карамзина на «Русскую грамматику», составленную неким французом по фамилии Мондрю и предназначенную для французов, торгующих с Россией. В рецензии Карамзин иронизирует над ошибками Мондрю в русской истории: в частности, в истории русского языка Мондрю считает, что язык, на котором говорят современные ему россияне, они когда-то заимствовали у варягов. Карамзин возражает как истинный патриот: «Князья Варяжские сообщили нам имя Руси, но Славяне не приняли языка их, и мы не видим ни малейших следов его в нашем…»

И когда Карамзин пишет историческую повесть («Марфа Посадница»), он насыщает ее язык славянизмами, которые придают ему оттенок архаизма: «враны», «златой», «храм», «стогны», «хладныя уста», «отвратить лице», «преломить жезлы», «пастырь», «отрок», «влажный», «блато», «сирый», «стража», «граждане», «глава», «глас» и др.

Можно, пожалуй, сказать, что для Карамзина язык был слугой говорящего (и особенно пишущего), он служил тому, чтобы автор как можно яснее, доходчивей и красивее выражал свои мысли и чувства. Учась точно формулировать свои мысли и чувства, человек тем самым воспитывал их. А изучая чужие языки и решая, что заимствовать из них, приучал себя к мысли о всеобщем братстве, единой семье, где никто не будет обездолен и забыт.

Для Шишкова же язык должен был подсказывать говорящему или пишущему возвышенные мысли. Читая или используя церковнославянские слова, человек (а особенно молодой человек) проникался их величием, становился хорошим христианином и настоящим патриотом. Он писал: «Слово должно рождать смысл и наподобие семени пускать от себя отрасли – тогда язык цветет; иначе он только спутывается и безобразится».

И такое воспитание, сопряженное с обучением высокому литературному стилю с его славянизмами, было необходимо, чтобы «разговорной язык стал возвышаться и чиститься от книжного, на разуме основанного; а не книжной упадать и портиться от разговорного, невежественного языка».

* * *

А впрочем, «война» между «Арзамасом» и «Беседой» носила скорее литературный и игровой характер. Два общества (в основном молодые их участники) обменивались сатирами и пародиями.

Один из членов «Беседы», драматург Шаховской, написал в 1815 году комедию «Урок кокеткам, или Липецкие воды», в которой вывел поэта Фиалкина, явную карикатуру на Жуковского, защищавшего Карамзина от нападок ревнителей старины.

Арзамасцы тут же стали называть «противную сторону» «Беседой губителей русского слова».

Известна эпиграмма юного Пушкина («Пушкина Лицейского», как называли его тогда, чтобы отличить от дяди-стихотворца):

Угрюмых тройка есть певцов —

Шихматов, Шаховской, Шишков,

Уму есть тройка супостатов —

Шишков наш, Шаховской, Шихматов,

Но кто глупей из тройки злой?

Шишков, Шихматов, Шаховской!

Менее известен (незаслуженно) длинный стихотворный отчет об одном из заседаний «Арзамаса», написан- ный Жуковским. Там описано видение, представшее перед глазами арзамасцев, собравшихся на даче на берегу Карповки («славной реки, где не водятся карпы»).

С лирой, в венке из лавров и роз, Поэзия-дева

Шла впереди; вкруг нее, как крылатые звезды, летали

Светлые пчелы, мед свой с цветов чужих и домашних

В дар ей собравшие. Об руку с нею поступью важной

Шла благородная Проза в длинной одежде. Смиренно

Хвост ей несла Грамматика, старая нянька (которой,

Сев в углу на словарь, Академия делала рожи).

Словарь – это «Словарь Академии Российской», работа над которым шла 11 лет, с 1783 по 1794 год. Начата она была по инициативе президента Академии, Екатерины Романовны Воронцовой-Дашковой, а среди его составителей были Д. И. Фонвизин, Г. Р. Державин и другие. При Александре I Российская академия возобновила свою деятельность, и Шишков принимал в ней активное участие.

А «светлые пчелы» – это, разумеется, писатели-арзамасцы.

Кстати, название этому обществу было дано в честь особо жирных арзамасских гусей, которых обожали члены общества и с которыми было связано много веселых обычаев: президент благословлял новичка лапкою гуся, а тот прохаживался по комнате перед арзамасцами «с гордостью гуся», арзамасцы же в знак одобрения восклицали торжественно: «Экой гусь!» (Муляж арзамаского гуся можно и сейчас увидеть в столовой дома-музея Василия Львовича Пушкина в Москве).

Между прочим, Пушкин-старший писал о Шишкове и его сторонниках:

Не тот к стране родной усердие питает,

Кто хвалит все свое, чужое презирает,

Кто слезы льет о том, что мы не в бородах,

И, бедный мыслями, печется о словах!

Но тот, кто, следуя похвальному внушенью,

Чтит дарования, стремится к просвещенью;

Кто, сограждан любя, желает славы их;

Кто чужд и зависти, и предрассудков злых!

…

Мой разум просвещен, и Сены на брегах

Я пел любезное отечество в стихах.

Не улицы одне, не площади и домы —

Сен-Пьер[163], Делиль[164], Фонтан[165] мне были там знакомы!

Они свидетели, что я в земле чужой

Гордился русским быть и русский был прямой.

Не грубым остяком, достойным сожаленья, —

Предстал пред ними я любителем ученья;

Они то видели, что с юных дней моих

Познаний я искал не в именах одних;

Что с восхищением читал я Фукидида[166],

Тацита[167], Плиния[168] – и, признаюсь, «Кандида»[169].

…

Но благочестию ученость не вредит.

За бога, веру, честь мне сердце говорит.

Родителей моих я помню наставленья:

Сын церкви должен быть и другом просвещенья!

Спасительный закон ниспослан нам с небес,

Чтоб быть подпорою средь счастия и слез.

Он благо и любовь. Прочь, клевета и злоба!

Безбожник и ханжа равно порочны оба.

…

Что делать? Вот наш грех. Я каяться готов.

Я, например, твержу, что скучен Старослов,

Что длинные его, сухие поученья —

Морфея дар благий для смертных усыпленья;

И если вздор читать пришла моя чреда,

Неужели заснуть над книгою беда?..

* * *

От эпиграмм и пародий с обеих сторон никто всерьез не пострадал (разве что арзамасские гуси).

Кажется, по-настоящему серьезными были только разногласия между Карамзиным и Шишковым. Возьмем для примера такое стихотворение:

Любезный мой Камин, товарищ дорогой,

Как счастлив, весел я, сидя перед тобой!

Я мира суету и гордость забываю,

Когда, мой милый друг, с тобою рассуждаю;

Что в сердце я храню, я знаю то один;

Мне нужды нет, что я не знатный господин;

Мне нужды нет, что я на балах не бываю

И говорить бон-мо[170] на счет других не знаю;

Бо-монда[171] правила не чту я за закон,

И лишь по имени известен мне бостон.

Обедов не ищу, незнаем я, но волен;

О милый мой Камин, как я живу доволен.

Читаю ли я что, иль греюсь, иль пишу,

Свободой, тишиной, спокойствием дышу.

Пусть Глупомотов всем именье расточает

И рослых дураков в гусары наряжает;

Какая нужда мне, что он развратный мот!

Безмозглов пусть спесив. Но что он? Глупый скот,

Который, свой язык природный презирая,

В атласных шлафроках блаженство почитая,

Как кукла рядится, любуется собой,

Мня в плен ловить сердца французской головой.

Он, бюстов накупив и чайных два сервиза,

Желает роль играть парижского маркиза;

А господин маркиз, того коль не забыл,

Шесть месяцев назад здесь вахмистром служил.

Пусть он дурачится! Нет нужды в том нимало:

Здесь много дураков и будет, и бывало…

Если мы прочтем эти строки, то не сразу угадаем, Державин ли написал их или кто-то из «арзамасцев». (На самом деле – Василий Львович Пушкин, арзамасский староста, известный под прозвищем «Вот я вас!».)

* * *

Пожалуй, самым замечательным в литературной войне между «Беседой» и «Арзамасом» было участие Пушкина-младшего.

У великого русского поэта в детстве и юности были сложные отношения с его родным языком. Первое известное нам стихотворение Пушкина было написано им в 8 лет, и написано оно на французском языке. В Лицее, где по-французски говорили многие воспитанники, Александр получил прозвище «Француз», видимо, недаром. Первому его лицейскому стихотворению, написанному в 1813 году, предпослан эпиграф на французском языке.

И стихотворение наполнено иноязычными словами и ассоциациями:

Так и мне узнать случилось,

Что за птица Купидон[172];

Сердце страстное пленилось;

Признаюсь – и я влюблен!

Пролетело счастья время,

Как, любви не зная бремя,

Я живал да попевал,

Как в театре[173] и на балах[174],

На гуляньях иль в воксалах[175]

Легким зефиром летал;

Как, смеясь во зло Амуру[176],

Я писал карикатуру

На любезный женский пол;

Но напрасно я смеялся,

Наконец и сам попался,

Сам, увы! с ума сошел.

Смехи, вольность – все под лавку,

Из Катонов[177]я в отставку,

И теперь я – Селадон![178]

Миловидной жрицы Тальи[179]

Видел прелести Натальи,

И уж в сердце – Купидон!

Вероятно, Пушкин принял участие в полемике, потому что в ней принимал участие его дядя, ему нравилась игра в «Арзамас», нравилось писать ехидные эпиграммы и получать похвалы от своих маститых коллег. А еще потому, что сам он не видел ничего плохого в заимствованиях из французского языка, свободное им владение вовсе не мешало ему, как и всем лицеистам, быть страстным патриотом[180].

И главное, ему не нравились нападки на Карамзина, которого он глубоко уважал и в чьем летнем доме в Царском селе проводил много счастливых часов. (Вообще, Пушкин всегда рвался защищать своих друзей и был беспощаден к их врагам, независимо от того, какой точки зрения придерживались те или другие. Порвать с другом потому, что они разошлись во мнениях, для него было немыслимо; порвать с единомышленником потому, что он плохо отозвался о ком-то из друзей, казалось самым естественным поступком).

Однако, по-видимому, участие в шуточных литературных баталиях «Арзамаса» заставило Пушкина обратить внимание на выбор слов и грамматических форм в его основной «творческой лаборатории» – русском языке. Биографы Пушкина подчеркивают, что при всей внешней легкости его стихов и прозы они давались ему нелегко: он по многу раз пересматривал и переписывал каждую строчку, добиваясь того, чтобы мысль и чувство были в ней выражены как можно яснее и гармоничнее; чтобы они «проскальзывали» в сознание читателя (или читательницы; карамзинисты считали, что настоящими судьями языка являются «милые дамы»); чтобы читателю или читательнице не приходилось думать, как понять сочинителя; чтобы они могли сосредоточиться на том, что именно стихотворение, поэма, повесть или роман хотят им рассказать. И за 20 лет Пушкин создал новый, гибкий, поистине живой, изящный и внятный язык, на котором хотелось читать и которым хотелось говорить.

Когда-то Шишков с едкой иронией писал: «Бедные Русские! Они должны молчать до тех пор, покуда родится человек с талантом, которой напишет, как им говорить должно!» Но не прошло и 30 лет, как образованная публика заговорила на том же языке, на котором говорил с ней «человек с талантом».

Пушкин мог писать эротические сцены, используя устаревшие славянские слова «высокого стиля»:

Нет, никогда средь пылких дней

Кипящей младости моей

Я не желал с таким мученьем

Лобзать уста[181] младых Армид[182],

Иль розы пламенных ланит[183],

Иль перси[184], полные томленьем;

Нет, никогда порыв страстей

Так не терзал души моей!

(Можно представить себе возмущение Шишкова, если бы он это прочел).

И мог просто и понятно, используя самые повседневные слова, говорить на самые серьезные и нужные темы:

Если жизнь тебя обманет,

Не печалься, не сердись!

В день уныния смирись:

День веселья, верь, настанет.

Сердце в будущем живет;

Настоящее уныло:

Все мгновенно, все пройдет;

Что пройдет, то будет мило.

* * *

Разумеется, Пушкин чтил Ломоносова и сознавал его место в литературе. Он писал, что слог Ломоносова, «ровный, цветущий и живописный, заемлет главное достоинство от глубокого знания книжного словенского языка и от счастливого слияния оного с языком простонародным» (О предисловии г-на Лемонте к переводу басен И.А. Крылова).

Но самое удивительное, что, когда отгремели уже баталии между «Арзамасом» и «Беседой», он нашел добрые слова и для Шишкова: «Онегин печатается; брат и Плетнев смотрят за изданием; не ожидал я, чтоб он протерся сквозь цензуру – честь и слава Шишкову! Знаешь ты мое Второе послание цензору? там между прочим

Обдумав наконец намеренья благие,

Министра честного наш добрый царь избрал.

Шишков уже наук правленье восприял.

Сей старец дорог нам: он блещет средь народа

Священной памятью Двенадцатого года,

Один в толпе вельмож он русских Муз любил,

Их незамеченных созвал, соединил,

От хлада наших дней спасал он лавр единый

Осиротевшего венца Екатерины etc.»[185].

Правда, в последней главе «Онегина» Пушкин не удержался и немного подтрунил над нелюбовью Шишкова к салонному французскому языку:

Она казалась верный снимок

Du comme il faut… (Шишков, прости:

Не знаю, как перевести.)

И несколькими строфами ниже:

Никто б не мог ее прекрасной

Назвать; но с головы до ног

Никто бы в ней найти не мог

Того, что модой самовластной

В высоком лондонском кругу

Зовется vulgar[186]. (Не могу…

Люблю я очень это слово,

Но не могу перевести;

Оно у нас покамест ново,

И вряд ли быть ему в чести.

Оно б годилось в эпиграмме…)

* * *

В статье «О предисловии господина Ламонте[187] к переводу басен Крылова» Пушкин излагает свою версию истории русского языка, и поначалу она звучит вполне по-Шишковски.

«Как материал словесности, язык славяно-русский имеет неоспоримое превосходство пред всеми европейскими: судьба его была чрезвычайно счастлива. В XI веке древний греческий язык вдруг открыл ему свой лексикон, сокровищницу гармонии, даровал ему законы обдуманной своей грамматики, свои прекрасные обороты, величественное течение речи; словом, усыновил его, избавя таким образом от медленных усовершенствований времени. Сам по себе уже звучный и выразительный, отселе заемлет он гибкость и правильность.

Простонародное наречие необходимо должно было отделиться от книжного; но впоследствии они сблизились, и такова стихия, данная нам для сообщения наших мыслей.

Г-н Лемонте напрасно думает, что владычество татар оставило ржавчину на русском языке. Чуждый язык распространяется не саблею и пожарами, но собственным обилием и превосходством. Какие же новые понятия, требовавшие новых слов, могло принести нам кочующее племя варваров, не имевших ни словесности, ни торговли, ни законодательства? Их нашествие не оставило никаких следов в языке образованных китайцев, и предки наши, в течение двух веков стоная под татарским игом, на языке родном молились русскому богу, проклинали грозных властителей и передавали друг другу свои сетования. Таковой же пример видели мы в новейшей Греции. Какое действие имеет на порабощенный народ сохранение его языка? Рассмотрение сего вопроса завлекло бы нас слишком далеко. Как бы то ни было, едва ли полсотни татарских слов перешло в русский язык. Войны литовские не имели также влияния на судьбу нашего языка; он один оставался неприкосновенною собственностию несчастного нашего отечества.

В царствование Петра I начал он приметно искажаться от необходимого введения голландских, немецких и французских слов. Сия мода распространяла свое влияние и на писателей, в то время покровительствуемых государями и вельможами; к счастию, явился Ломоносов.

Г-н Лемонте в одном замечании говорит о всеобъемлющем гении Ломоносова; но он взглянул не с настоящей точки на великого сподвижника великого Петра.

Соединяя необыкновенную силу воли с необыкновенною силою понятия, Ломоносов обнял все отрасли просвещения. Жажда науки была сильнейшею страстию сей души, исполненной страстей. Историк, ритор, механик, химик, минералог, художник и стихотворец, он все испытал и все проник: первый углубляется в историю отечества, утверждает правила общественного языка его, дает законы и образцы классического красноречия… Слог его, ровный, цветущий и живописный, заемлет главное достоинство от глубокого знания книжного славянского языка и от счастливого слияния оного с языком простонародным. Вот почему преложения псалмов и другие сильные и близкие подражания высокой поэзии священных книг суть его лучшие произведения. Они останутся вечными памятниками русской словесности; по ним долго еще должны мы будем изучаться стихотворному языку нашему…»

Но тут же добавляет нечто, что, несомненно, вызвало бы гнев у Шишкова: «Но странно жаловаться, что светские люди не читают Ломоносова, и требовать, чтобы человек, умерший 70 лет тому назад, оставался и ныне любимцем публики. Как будто нужны для славы великого Ломоносова мелочные почести модного писателя!» Шишков, конечно, не стал бы жаловаться, но он непременно начал бы возмущаться (и возмущался), говорить, что французы составили заговор с целью отвратить российское юношество от Ломоносова. Между тем для Пушкина кажется вполне естественным, что язык меняется с ходом времени и что сближение русского и европейских языков, ставшее очевидным при Петре I, продолжается.

Что же думает он о галлицизмах?

«Упомянув об исключительном употреблении французского языка в образованном кругу наших обществ, г. Лемонте столь же остроумно, как и справедливо, замечает, что русский язык чрез то должен был непременно сохранить драгоценную свежесть, простоту и, так сказать, чистосердечность выражений. Не хочу оправдывать нашего равнодушия к успехам отечественной литературы, но нет сомнения, что если наши писатели чрез то теряют много удовольствия, по крайней мере, язык и словесность много выигрывают».

Итак, обилие галлицизмов в салонном языке защищает от их избытка язык литературный. Он не стал языком придворных лизоблюдов и педантов, сохранил оттенок бунтарства, столь дорогой писателям-сентименталистам, а позже – романтикам (каким был молодой Пушкин; статья написана в 1825 году, сразу после «Братьев-разбойников», «Бахчисарайского фонтана» и «Цыган»). Непонятно, правда, чего больше в этом замечании – приверженности романтизму или пушкинской иронии.

Но вместе с тем Александр Сергеевич легко признает: «Просвещение века требует пищи для размышления, умы не могут довольствоваться одними играми гармонии и воображения, но ученость, политика и философия еще по-русски не изъяснялись; метафизического языка у нас вовсе не существует. Проза наша так еще мало обработана, что даже в простой переписке мы принуждены создавать обороты для изъяснения понятий самых обыкновенных, так что леность наша охотнее выражается на языке чужом, коего механические формы давно готовы и всем известны».

Самого Пушкина заимствования из иностранных языков, в какой бы форме они ни представали (цитирования прямо на иностранном языке, прямого заимствования или кальки), ничуть не пугали. И довольно рано, еще в первой главе «Онегина», он объяснил, почему они неизбежны, при этом мимоходом кольнув Академию и ее словарь:

В последнем вкусе туалетом

Заняв ваш любопытный взгляд,

Я мог бы пред ученым светом

Здесь описать его наряд;

Конечно б это было смело,

Описывать мое же дело:

Но панталоны[188], фрак[189], жилет[190],

Всех этих слов на русском нет;

А вижу я, винюсь пред вами,

Что уж и так мой бедный слог

Пестреть гораздо б меньше мог

Иноплеменными словами,

Хоть и заглядывал я встарь

В Академический словарь.

На самом деле, слово «фрак» появилось уже во втором издании «Словаря» в 1822 году. В предисловии к этому изданию было сделано знаменательное признание: «Словарь должен… быть сокровищницей языка на протяжении многих веков – от первых письменных памятников до позднейших произведений нашей словесности». И дальше: «Отделение русского языка и словесности… приняло в руководство следующие правила: помещать в Словаре вообще слова, составляющие принадлежность языка в разные эпохи его существования, потому что Словарь не есть выбор, но полное систематическое собрание слов, сохранившихся как в памятниках письменности, так и в устах народа». Можно даже подумать, что до «академиков» дошли памфлеты «Арзамаса» и они сделали соответствующие выводы. Но Пушкин этого тома не увидел, так как был в то время в южной ссылке.

В первом издании первой главы «Евгения Онегина» Пушкин сделал к этим словам примечание, в котором похвалил «Словарь Академии российской» (правда, непонятно в каком издании): «Нельзя не пожалеть, что наши писатели слишком редко справляются со словарем Российской академии. Он останется вечным памятником попечительной воли Екатерины и просвещенного труда наследников Ломоносова, строгих и верных опекунов языка отечественного. Вот что говорит Карамзин в своей речи: „Академия Российская ознаменовала самое начало бытия своего творением, важнейшим для языка, необходимым для авторов, необходимым для всякого, кто желает предлагать мысли с ясностию, кто желает понимать себя и других. Полный словарь, изданный Академиею, принадлежит к числу тех феноменов, коими Россия удивляет внимательных иноземцев: наша, без сомнения, счастливая судьба во всех отношениях есть какая-то необыкновенная скорость: мы зреем не веками, а десятилетиями. Италия, Франция, Англия, Германия славились уже многими великими писателями, еще не имея словаря: мы имели церковные, духовные книги; имели стихотворцев, писателей, но только одного истинно классического (Ломоносова), и представи- ли систему языка, которая может равняться с знаменитыми творениями Академий Флорентинской и Парижской…».

Пушкин цитирует речь, которую произнес Карамзин в Академии 5 декабря 1818 года и обрывает ее на самом интересном месте, потому что далее, воздав хвалу Екатерине Великой, Карамзин сказал: «Но деятельность Академии при новых лестных знаках монаршего к ней внимания не должна ли, если можно, удвоиться? Изданием Словаря и Грамматики заслужив нашу благодарность, Академия заслужит, конечно, и благодарность потомства ревностным, неутомимым исправлением сих двух главных для языка книг, всегда богатых, так сказать, белыми листами для дополнения, для перемен, необходимых по естественному, беспрестанному движению живого слова к дальнейшему совершенству: движению, которое пресекается только в языке мертвом. Сколько еще трудов ожидает вас, милостивые государи! Выгодою или пользою всякого общества бывает свободное взаимное сообщение мыслей, наблюдений, суд, возражения, утверждающие истину. Здесь нет личности, нет самолюбия: честь и слава принадлежат всей Академии, не лицам особенным. Главным делом вашим было и будет систематическое образование языка: непосредственное же его обогащение зависит от успехов общежития и словесности, от дарования писателей, а дарования – единственно от судьбы и природы. Слова не изобретаются академиями: они рождаются вместе с мыслями, или в употреблении языка, или в произведениях таланта, как счастливое вдохновение. Сии новые, мыслию одушевленные слова входят в язык самовластно, украшают, обогащают его, без всякого ученого законодательства с нашей стороны: мы не даем, а принимаем их. Самые правила языка не изобретаются, а в нем уже существуют, надобно только открыть или показать оные».

А далее и вовсе крамольные слова: «Если нам оскорбительно идти позади других, то можем идти рядом с другими к цели всемирной для человечества путем своего века, не Мономахова и даже не Гомерова, ибо потомство не будет искать в наших творениях ни красот „Слова о полку Игореве“, ни красот „Одиссеи“, но только свойственных нынешнему образованию человеческих способностей. Там нет бездушного подражания, где говорит ум или сердце, хотя и общим языком времени; там есть особенность личная, или характер, всегда новый, подобно как всякое творение физической природы входит в класс, в статью, в семейство ему подобных, но имеет свое частное знамение».

Автору этих слов было сложно возражать, так как он был уже и автором многотомной «Истории государства Российского», много лет трудившимся ради памяти и славы своей Родины, изучавшим и спасшим от забвения многие летописи и другие литературные памятники допетровской и петровской России.

* * *

Если герои Пушкина – светские люди, они разговаривают так, как говорили в XIX веке светские люди – по-французски или по-русски, но с обилием галлицизмов.

Пушкин шутя признается в «Онегине»:

Раскаяться во мне нет силы,

Мне галлицизмы будут милы,

Как прошлой юности грехи,

Как Богдановича[191] стихи.

И далее рассказывает, что, конечно же, письмо Татьяны было написано по-французски, а он его лишь перевел, хотя, «переводя» письмо Татьяны на русский, Пушкин и создает образец русского женского любовного письма, который позже будут «шептать наизусть» романтические барышни XIX и XX века.

Не избегал Пушкин (и Татьяна) и калек с литературного французского:

Души неопытной волненья

Смирив со временем (как знать)…

франц. apaiser les agitations de l’âme inexpérimentée – «успокоить волнение неопытной души».

Другой!.. Нет, никому на свете

Не отдала бы сердца я.

франц. donner son coeur – «отдать свое сердце».

Слова надежды мне шепнул.

франц. les mots d’espérance – «слова надежды».

Разумеется, все эти заимствования – не изобретения Пушкина: они были приняты и в галантной поэзии, и в светских разговорах, и поэт решил, что именно так должна писать пусть и не светская, но начитанная девушка, которая «по-русски плохо знала, журналов наших не читала, и выражалася с трудом на языке своем родном». (Тут имеется в виду именно письменная речь, да еще и обращенная к образованному дворянину. С няней Татьяна, безусловно, говорила по-русски).

Разумеется, Онегин тоже допускает в письме несколько французских калек:

С какою целью

Открою душу вам свою?

франц. ouvrir son coeur à quelqu’un – «открыть кому-то свое сердце»;

Чужой для всех, ничем не связан

Я думал…

франц. être fort lié avec qn. – «быть тесно связанным с кем-л.»;

Свою постылую свободу

Я потерять не захотел.

франц. perdre la liberté – «потерять свободу»;

Ото всего, что сердцу мило,

Тогда я сердце оторвал

франц. arracher le coeur, l’âme – «вырвать сердце, душу»; ce seroit lui arracher l’âme – «это разрывает ему сердце».

О самом Онегине поэт говорит:

Вот как убил он восемь лет,

Утратя жизни лучший цвет.

франц. – tuer le temps – «убить время».

Но если можно убить время, значит, можно то же самое сделать и с каким-то его отрезком. И вот уже Онегин интересуется у Ленского, не скучно ли тому проводить каждый вечер у Лариных:

«Помилуй! и тебе не трудно

Там каждый вечер убивать?»

Но аналога во французском языке уже нет. Французы «проводят вечер» – passer une soirée, но не «убивают» его.

Встречаются галлицизмы и в других произведениях, например, в неоконченном «Романе в письмах», где письмами обмениваются две девушки-дворянки:

«Шутки в сторону, ** очень занят тобою. На твоем месте я бы завела его далеко. Что ж, он прекрасный жених… Зачем не выйти за него, – ты жила бы на Английской набережной, по субботам имела бы вечера[192], и всякое утро заезжала бы за мною» —

«завела его далеко» – франц. mener loin – в прямом смысле «увести далеко от привычных мест», в переносном – «поставить в сложное положение»;

«Извиняю от всего сердца» – франц. de tout mon coeur – «от всего (моего) сердца»;

«…способы нравиться в мужчине зависят от моды, от минутного мнения, а в женщинах они основаны на чувстве и природе, которые вечны» – франц. se fonder sur… – «основываться на»;

«он был молчалив и рассеян» – франц. dissipé, distrait – «рассеянный, невнимательный»;

«но все на свете имеет свою хорошую сторону» – франц. prendre quelque chose en bonne part – «взять какую-то вещь с хорошей стороны»;

«ты имеешь дар смотреть на вещи бог знает с какой стороны» – франц. regarder une chose du meilleur côté – «посмотреть на вещи с лучшей стороны»; il regarde tout par le méchant côté – «он смотрит на вещи с плохой стороны».

В «Руслане и Людмиле»:

В лице печальном изменясь,

Встает со стула старый князь.

французское: changer de visage – «изменить лицо, измениться в лице».

В «Моцарте и Сальери»:

И в голову пришли мне две, три мысли,

Сегодня их я набросал…

от французского выражения jeter sur le papier la pensée de… – «бросить на бумагу мысли о…»

В «Борисе Годунове»:

Уж носятся сомнительные слухи,

Уж новизна сменяет новизну;

А Годунов свои приемлет меры.

«Борис Годунов»

Ср. французское prendre des mesures pour qch. – «принимать меры».

В отличие от отрывков из писем девушек, эти кальки не являются стилизацией. Если Моцарт и Сальери в Вене еще могли бы говорить по-французски (хотя едва ли: Сальери знал немецкий, Моцарт – итальянский, зачем бы им вести дружескую беседу на неродном для обоих языке?), то Марина Мнишек совершенно точно не говорила с самозванцем по-французски, не знал французского и князь Владимир. Это Пушкин настолько хорошо знал его, что не ощущал галлицизмы как нечто чужеродное.

И понятно, как легко они приходили на ум поэту, когда он писал о своих мыслях и чувствах:

В неволе скучной увядает

Едва развитый жизни цвет.

(«Наслаждение»)

Франц. développement – «развитие», développer – «развивать».

(Шишков возмущался: «Французы глаголом своим développer изображают перемену состояния вещи, бывшей прежде enveloppé; когда они говорят: l’ésprit se développe, то воображают, что он прежде был enveloppé dans un certain chaos[193]и потом мало-помалу начал оказываться или распускаться, наподобие цветка. Переводя слово сие развитием и говоря: разум его начинает развиваться, по смыслу слова сего должны мы воображать, что он прежде был свит; естественно ли представить себе свитой разум?..»)

И томных дев устремлены

На вас внимательные очи.

Франц. attentif – «внимательный»;

Везде следы довольства и труда

(«Деревня», 1819)

Украдкой младость отлетает,

И след ее – печали след

(«Наслаждение», 1816)

И жизни горестной моей

Никто следов уж не приметит.

(«Элегия. Я видел смерть», 1816)

Позволь в листах воспоминанья

Оставить им минутный след.

(«В альбом А. Н. Зубову», 1817)

И розно наш оставим в жизни след.

(«Послание к кн. А. М. Горчакову», 1817)

Оно на памятном листке

Оставит мертвый след, подобный

Узору надписи надгробной

На непонятном языке.

(«Что в имени тебе моем…»)

Фр. marcher sur les traces – «идти по следам кого-нибудь»; ne laisser point de traces – «не оставить никаких следов»; il n’en reste aucune trace dans… – «не остается никакого следа в чем-либо».

Любой взятый наугад абзац пушкинской прозы наверняка довел бы адмирала Шишкова до белого каления, например, начало повести «Выстрел»: «Один только человек принадлежал нашему обществу, не будучи военным. Ему было около тридцати пяти лет, и мы за то почитали его стариком. Опытность давала ему перед нами многие преимущества; к тому же его обыкновенная угрюмость, крутой нрав и злой язык имели сильное влияние на молодые наши умы».

Видать, Иван Петрович Белкин почитывал в своей провинции Карамзина, Жуковского и того же Пушкина.

И снова вы можете сами судить, какие из этих выражений, заимствованных в XIX веке из французского языка, прижились в русском настолько, что сейчас в них уже никто не опознает «иностранцев».

* * *

Но если архаизмы нужны Пушкину для решения его творческих задач, он свободно пользуется и ими. Например, в стихотворении «Моя родословная», когда речь идет о XIII веке, язык архаичен:

Мой предок Рача мышцей бранной[194]

Святому Невскому служил;

Его потомство гнев венчанный,

Иван IV пощадил.

Но в той же строфе «действие переносится» в XVII век, и слог и набор слов тут же меняются:

Водились Пушкины с царями;

Из них был славен не один,

Когда тягался с поляками

Нижегородский мещанин.

Поэт не боится соединять слова «высокого» и «низкого» стилей в одной фразе, если они создают нужный ему эффект. Например, еще в «Руслане и Людмиле» юный Пушкин описывал чувства кудесника, встретившего влюбленную в него, но уже постаревшую чаровницу Наину:

И между тем – я обмирал,

От ужаса зажмуря очи;

И вдруг терпеть не стало мочи;

Я с криком вырвался, бежал.

И рецензент журнала «Сын отечества» строго выговорил юному поэту за то, что славянское слово «очи» высоко для простонародного русского глагола «жмуриться». Но другой рецензент тут же возразил: «В простонародном русском языке слово “очи” также употребительно, как слово “глаза”, следовательно, и шутка не у места, и привязка совершенно пустая».

Но ни тот, ни другой, кажется, не оценили юмористического эффекта такого смещения. А между тем ирония пронизывает весь текст «Руслана и Людмилы». Возьмем только одну сцену: поединок Руслана с великанской головой. Руслан, несомненно, герой, более того – главный герой рыцарского романа. Его подвиги надлежит описывать «высоким слогом». Но когда в это описание проникают бытовые сниженные слова, то контраст не может не вызвать улыбки у читателей, к чему и стремился автор.

Объехал голову кругом

И стал пред носом молчаливо;

Щекотит ноздри копием,

И, сморщась, голова зевнула,

Глаза открыла и чихнула…

…

Но витязь знаменитый,

Услыша грубые слова,

Воскликнул с важностью сердитой:

«Молчи, пустая голова!

Слыхал я истину, бывало:

Хоть лоб широк, да мозгу мало!

Я еду, еду, не свищу,

А как наеду, не спущу!»

…

И между тем она героя

Дразнила страшным языком.

Руслан, досаду в сердце кроя,

Грозит ей молча копием,

Трясет его рукой свободной,

И, задрожав, булат холодный

Вонзился в дерзостный язык.

И кровь из бешеного зева

Рекою побежала вмиг.

От удивленья, боли, гнева,

В минуту дерзости лишась,

На князя голова глядела,

Железо грызла и бледнела

В спокойном духе горячась,

Так иногда средь нашей сцены

Плохой питомец Мельпомены,

Внезапным свистом оглушен,

Уж ничего не видит он,

Бледнеет, ролю забывает,

Дрожит, поникнув головой,

И, заикаясь, умолкает

Перед насмешливой толпой.

…

Как ястреб богатырь летит

С подъятой грозною десницей,

И в щеку тяжкой рукавицей

С размаха в голову разит.

И степь ударом огласилась;

Кругом росистая трава

Кровавой пеной обагрилась,

И, зашатавшись, голова

Перевернулась, покатилась,

И шлем чугунный застучал.

Тогда на месте опустелом

Меч богатырский засверкал.

Наш витязь в трепете веселом

Его схватил и к голове

По окровавленной траве

Бежит с намереньем жестоким

Ей нос и уши обрубить;

Уже Руслан готов разить,

Уже взмахнул мечом широким —

Вдруг, изумленный, внемлет он

Главы молящей жалкий стон…

И тихо меч он опускает,

В нем гнев свирепый умирает,

И мщенье бурное падет

В душе, моленьем усмиренной:

Так на долине тает лед,

Лучом полудня пораженный.

Широко известно, что Жуковский, прочитав «Руслана и Людмилу», подарил юному Александру перстень с надписью «Победителю ученику от побежденного учителя». Может быть, Жуковский так легко и безоговорочно признал первенство Пушкина именно потому, что почувствовал в его поэме тот добродушный юмор, которого так не хватало трагическим и романтическим балладам самого Жуковского. Василий Андреевич ценил юмор, им полны его письма и стихотворные послания друзьям, но когда речь шла о романтических поэмах, он становился серьезен и драматичен.

* * *

Рассказывая в одной из статей об усилиях французских литераторов XVIII века «облагородить» французский язык, «пересоздать его по образцу древнего греческого», Пушкин замечает: «Язык отказался от направления, ему чуждого, и пошел опять своей дорогою». Пушкин понимал язык как живую стихию и даже более того – как нечто, обладающее разумом и волей, нечто, способное отказаться от того, что представляется ему неуместным для достижения собственных целей.

Как это можно объяснить? Вы когда-нибудь видели съемки движения большой стаи птиц или косяка рыб? Кажется, что это единое большое существо изгибается и скользит перед вашими глазами. На самом деле слаженность движений – это следствие «сложения» инстинктивных решений, которые принимает каждая отдельная птица или рыба: куда ей плыть в данный момент, следовать ли за соседкой или отклониться и изменить направление. Когда суммируется достаточно большое число таких «точечных» решений, возникает общее движение, и стая выполняет свою задачу – защитить как можно больше особей от опасности, затруднив хищнику выбор и «прицеливание».

Точно так же миллионы ежеминутно совершаемых выборов использовать для достижения своей цели то или иное слово, ту или иную грамматическую конструкцию и формируют наш язык. Причем, поскольку условия и критерии этого выбора различны для разных ситуаций (устная или письменная речь, официальное сообщение или повествование, письмо другу или беседа с незнакомцем), формируется несколько разных стилей, каждый со своим набором слов и грамматических конструкций.

Сам поэт сформулировал это так: «Истинный вкус состоит не в безотчетном отвержении такого-то слова, такого-то оборота, но в чувстве соразмерности и сообразности».

Здесь важно, что «сорезмерность и сообразность» для Пушкина – это именно чувство, а не результат формального анализа.

Возможно, гениальность Пушкина и заключалась в том, что он, как никто, чувствовал русский язык в его движении, ощущал, как он меняется, угадывал направление изменений и всегда «убегал» в этом направлении на шаг, а то и на два дальше своих читателей, так что его произведения указывали читателям верную дорогу. Как писал в XX веке другой поэт Борис Пастернак о своем альтер эго[195] – поэте Юрии Живаго: «После двух – трех легко вылившихся строф и нескольких его самого поразивших сравнений работа завладела им, и он испытал приближение того, что называется вдохновением. Соотношение сил, управляющих творчеством, как бы становится на голову. Первенство получают не человек и состояние его души, которому он ищет выражения, а получает язык, которым он хочет его выразить. Язык – родина и вместилище красоты и смысла – сам начинает думать и говорить за человека и весь становится музыкой не в отношении внешне слухового звучания, но в отношении стремительности и могущества своего внутреннего течения. Тогда, подобно катящейся громаде речного потока, самым движением своим обтачивающего камни дна и ворочающего колеса мельниц, льющаяся речь сама, силой своих законов создает по пути, мимоходом, размер и рифму, тысячи других форм и образований еще более важных, но до сих пор не узнанных, не учтенных, не названных. В такие минуты Юрий Андреевич чувствовал, что главную работу совершает не он сам, но то, что выше него, что находится над ним и управляет им, а именно: состояние мировой мысли и поэзии, и то, что ей предназначено в будущем, следующий по порядку шаг, который предстоит ей сделать в ее историческом развитии. И он чувствовал себя только поводом и опорной точкой, чтобы она пришла в это движение».

Однако при этом «язык» для Пушкина не сводится к устной речи или имитации ее в литературе. «Может ли письменный язык быть совершенно подобным разговорному? – пишет он. – Нет, так же, как разговорный язык никогда не может быть совершенно подобным письменному. Не одни местоимения “сей” и “оный”, но и причастия вообще и множество слов необходимых обыкновенно избегаются в разговоре. Мы не говорим: карета, скачущая по мосту, слуга, метущий комнату; мы говорим: которая скачет, который метет и пр., – заменяя выразительную краткость причастия вялым оборотом. Из этого еще не следует, что в русском языке причастие должно быть уничтожено. Чем богаче язык выражениями и оборотами, тем лучше для искусного писателя. Письменный язык оживляется поминутно выражениями, рождающимися в разговоре, но не должен отрекаться от приобретенного им в течение веков. Писать единственно языком разговорным – значит не знать языка»[196].

Не случайно «второстепенные» русские писатели видели в Пушкине и Жуковском защитников русского языка как от грубого подражания просторечью, так и от «офранцуживания», засилья «салонным языком».

И. И. Дмитриев писал В. А. Жуковскому от 13 марта 1835 года: «Заплатя достойную дань своему веку, окажите же вместе с Пушкиным услугу и нашей словесности, как истинные ее представители; не дайте восторжествовать школам Смирдина[197] и Полевого[198] над языком Карамзина. Он, очевидно, теряет свое господство. Большая часть наших писателей, забыв его слог, благозвучный, отчетливый в каждой фразе и каждом слове, украшают вялые и запутанные периоды свои площадными словами: давным давно, аль, словно, коли, пехотинец, закорузлый, кажись (вместо кажется), так как, ответить, виднеется – с примесью французских: серьезно и наивно. Такие и подобные слова нахожу я не только в легких, но и в тяжеловесных сочинениях новейшего времени».

И далее: «Один профессор называет Карамзина слог идиллическим, а другой признает слог Сенковского образцовым в силе, красоте и правильности русского слова. К кому же остается прибегнуть, как не к вам, представителям (еще повторю) нашей словесности! Остановите порчу отечественного языка, если не хотите получить упрека в неумышленном союзе с Францией. Не испугайтесь! Так Франция убила благородный наш язык в домашнем быту высшего сословия. У кого теперь перенимать его нашим детям? Научаться ли ему у семинаристов или в лакейской и девичьей? Я, право, иногда боюсь, чтобы мужики наши не заговорили по-французски, а мы по-ихному. Да мне уже и удалось подслушать на улице пьяного каменщика, приветствовавшего своего товарища: „бонжур, мусье“, а в гостиной крестьянку-кормилицу, она, поднося к ее сиятельству двухлетнюю Додо или Коко (не помню), толкала ее в затылочек и повторяла: „Скажи матушке: мерси, мерси“. Даже и детская благодарность к матери должна быть выражаема на чужом языке».

С другой стороны, современникам случалось и бранить Пушкина порой за грубость и неуместность просторечия в литературе, а порой – за чрезмерную светскость. Правда, лучшим ответом им всем была бы старая пословица: «Не ошибается тот, кто ничего не делает». Не существовало (и не существует) рецептов того, как создать национальный язык из старых церковнославянских книг, народных говоров и салонного жаргона[199]. И все же Пушкину это удалось. Неслучайно еще в 1832 году Н. В. Гоголь писал: «В нем, как будто в лексиконе, заключилось все богатство, сила и гибкость нашего языка. Он более всех, он далее раздвинул ему границы и более показал все его пространство. Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русской человек в его развитии, в каком он, может быть, явится чрез двести лет. В нем русская природа, русская душа, русской язык, русской характер отразились в такой же чистоте, в такой очищенной красоте, в какой отражается ландшафт на выпуклой поверхности оптического стекла».

После Пушкина русский язык стал похож на Неву в гранитных набережных – широкую, сильную и одновременно с четкими очертаниями берегов, выходить за которые она «позволяла себе» лишь во время наводнений.

Так, именно благодаря «наводнению» из новых слов и понятий и сформировался тот язык Золотого Пушкинского века, который мы сейчас считаем эталонным и стараемся защитить от новых заимствований.

Датчанин, сохранивший народный русский язык. И не только…

Одновременно с Пушкиным еще один человек работал над тем, чтобы сохранить русский язык во всей его полноте.

Он лично знал Пушкина, был его другом и оказался в числе тех врачей, что пытались помочь поэту после роковой дуэли.

Сын датчанина и немки Даль вырос в семье полиглотов (его отец, также врач, знал немецкий, английский, французский, русский, идиш, латынь, греческий и древнееврейский язык; мать говорила на пяти европейских языках). Но Владимир Иванович писал: «Ни прозвание, ни вероисповедание, ни самая кровь не делают человека принадлежностью той или другой народности. Дух, душа человека – вот где надо искать принадлежности его к тому или другому народу. Чем же можно определить принадлежность духа? Конечно, проявлением духа – мыслью. Кто на каком языке думает, тот к тому народу и принадлежит. Я думаю по-русски».

Даль учился в Морском кадетском корпусе, два года служил мичманом на Черноморском, затем на Балтийском флоте, затем переехал в Дерпт, где закончил медицинский факультет знаменитого Дерптского университета и получил степень доктора медицины и хирургии. В Дерпте он познакомился с Жуковским, а благодаря первым публикациям народных сказок в своей обработке в «Московском телеграфе» встретился с Пушкиным, фольклористами, братьями Киреевскими, Гоголем, Хомяковым, Погодиным, Гречем.

Его биограф, А. Черкас, описывает военные подвиги Даля: «Еще студентом, в начале турецкой войны в 1828 г., Даль был зачислен в главную квартиру при подвижном госпитале 2-й действующей армии, причем участвовал во многих сражениях: в осаде Силистрии, под Кулевчею и Шумлою, при взятии города Сливны, занятии Адрианополя и др.; в Яссах и Каменец-Подольске энергичными мерами он воспрепятствовал распространению холеры и был награжден серебряною медалью на георгиевской ленте. В 1831 г. Даль отличился в польской кампании: спешной наводкой моста через Вислу, у местечка Иозефова, и геройской защитой его с небольшим отрядом солдат он доставил возможность переправиться через Вислу всему отряду генерал-лейтенанта Ридигера и совершить затем движение, весьма важное в стратегическом отношении; потом Даль с опасностью для собственной жизни лично разрушил мост и за свой подвиг получил от государя в награду бриллиантовый перстень, орден Св. Владимира 4-й ст. и знак отличия военного достоинства 3-й ст., а со стороны ближайшего медицинского начальства за этот подвиг подвергся выговору как за уклонение от исполнения врачебных обязанностей».

После войны Даль работал ординатором в Петербургском военно-сухопутном госпитале, где быстро заслужил репутацию талантливого хирурга-окулиста.

В 1833 году он поступил на службу в качестве чиновника особых поручений к главному начальнику оренбургского края В. А. Перовскому, переселился на берега Урала, позже служил в Министерстве внутренних дел.

Одновременно он писал сказки и рассказы «из народной жизни» и составлял свой «Словарь», заметки к которому начал делать еще в 1819 году.

* * *

Еще в 1820 году известный литератор И. И. Греч опубликовал в журнале «Сын отечества» статью, в которой писал: «Желательно было бы, чтоб почтенные обитатели провинций, особенно же сельское духовенство и удалившиеся от шуму света и службы в поместья свои дворяне, стали замечать и собирать областные наречия, особые выражения, необыкновенные грамматические формы, присловицы и другие особенные свойства языка в разных странах неизмеримой России и тем способствовали составлению сначала обозрения, а потом словаря и сравнительной грамматики русских провинциализмов».

Именно такую работу и проделал Владимир Иванович Даль. Его словарь выходил с 1863 по 1866 годы. Он содержал, по словам своего составителя, «речения письменные, беседные, простонародные; общие, местные и областные; обиходные, научные, промысловые и ремесленные, иноязычные, а еще пословицы и поговорки, присловия, загадки, скороговорки».

Встречаются ли в словаре Даля иностранные слова?

Да, и их немало, впрочем, составитель и не старался избегать их. Если он слышал это слово не в аристократическом салоне, а на улице, на фабрике, в мастерской, на рынке, то добросовестно записывал его. И таким образом словарь Даля в числе прочего отражает и проникновение иноязычных слов в народную среду. Что же это за слова?

Больше всего среди них, разумеется, французских: 26 %.

Это слова бытовые:

ЛАКЕЙ м. франц. комнатный слуга, служитель, прислужник, попросту человек. У меня лакеи все были Мокеи, а ныне Мокею самому пришлось в лакеи. Было у Мокея четыре лакея, а ныне Мокей сам лакей. Лакеев, ему принадлежащ.; лакейский, к нему относящ. Лакейская ж. передняя, комната для прислуги. Лакейничать, раболепно прислуживаться, стоять в передних, выжидая приема. Лакейщина собират. лакеи, прислуга, дворня; | *подлые угодники. Лакала ж. лакуза смол. бран. лакей, соединенье этого сл. с глаг. локать.

АГРАФА ж. франц. брошка, насадка, запонка, застежка, хватка; род украшенной каменьями или отделкою пряжки, крючка; | зодческ. ключ свода, замок, средний и последний камень.

АЖУР франц. прилаг. несклон. ажурный, ажуровый, со сквозниною, сквозничный, прорезной, дырчатый; о золотой, серебр. работе: сквозной и узорочный, решеточкою, узорочными ячейками; | об оправе, посадке камней: сквозной оправы, ободком, обручиком, обечайкою, не коробочкою и без подкладки, без блесны.

КАШНЕ сущ. несклон. франц. носопрятка, теплый платок, для обмоту шеи и части лица, нарожник.

КОКЕТКА ж. франц. женщина, заискивающая, сильно желающая нравиться; прелестница, жеманница, казотка, хорошуха, красовитка, миловидница. Кокетливый, жеманный, ломливый, казотливый. Кокетничать, кокетствовать, нравить кого (норовить), угодничать, умильничать, заискивать угодливыми приемами, миловидничать, пичужить, миловзорить или строить глазки, жеманничать, любезничать, прельщать, прелестничать; красоваться, рисоваться, казотиться, хорошиться, охорашиваться. Кокетство ср. свойство кокетки; действ. по глаг. или кокетничанье ср. миловидничанье, умильничанье.

Военные:

ДЕСАНТ м. франц. воен. высадка; выездное войско, привезенное на судах. Десантный, высадной, высадочный, к сему относящ.

ДИВЕРСИЯ ж. франц. отвлечение, отвод; развлечение неприятельских сил ложной тревогой или заходом с иной стороне. Дивертисемент м. род небольшего балета, с табором, гуляньем, народным праздником и пр.

ДИСЛОКАЦИЯ ж. франц. расположение войск на постое, в стране или местности; расписание, размещенье.

Политические и общественные термины:

КОНСЕРВАТОР м. франц. боронитель, сохранитель, охранитель, охранник; кто блюдет настоящий порядок дел, управленья, противник новизны, перемен. Консерватор музея, хранитель, смотритель, приставь. Консервативный, охранный, сберегательный. Консервы ж. мн. очки, хорошо и верно прибранные по глазам, и потому невредящия зренью. | Запаяная в жестянках или наглухо заделанная готовая пища, яства, для путевого и особенно морского продовольствия; можно бы называть их проками или спориною. Консерватория ж. училище, высшая школа музыки.

ПАТРИОТ, патриотка, любитель отечества, ревнитель о благе его, отчизнолюб, отечественник или отчизник. Патриотизм м. любовь к отчизне. Патриотический, отчизненный, отечественый, полный любви к отчизне. Патримониальный, отеческий, отний, отчий, отчиный[200].

РЕВОЛЮЦИЯ ж. франц. переворот, внезапная перемена состоянья, порядка, отношений; смута или тревога, беспокойство. Революция в погоде, в пищеварении, в общественном мнении, переворот. | Смуты государственные, восстание, возмущенье, мятеж, крамолы и насильственный переворот гражданского быта. Генерал от революции, бран. прозвище людей, бессмысленно стремящихся ко всеместным крамолам и переворотам. Революционный, к сему относящ. Революционер, – нерка, смутчик, возмутитель, крамольник, мятежник.

Научные термины:

ДЕФИНИЦИЯ франц. объяснение, толкование, истолкование, определение слова, понятия или предмета.

АКУШЕР м. акушерка ж. франц. родовспомогатель, – ный врач, родопомощник; повивалыцик, бабич, приемник; повивальная бабка, повитуха, бабушка, приемница, в ряз. дедила, диданя; бабка ученая, бывшая на испытании. Акушеров, акушеркин, им лично принадлежащий; акушерский, к ним и к искусству их относящийся. Акушерство ср. родовспомогательная наука, знание, искусство и самое занятие, бабичье дело.

И – внезапно:

АЛАРМИСТ м. франц. человек, который все государственные и народные события гласно и шумно толкует в дурную сторону, пророча беду и тревожа этим общество; тревожник, сполошник, шумовка, набатчик, неугомон, неупокой; охотник кричать караул.

На втором месте по количеству находятся слова из греческого языка (21 %):

ДИАДИМА ж. греч. головное украшение, в роде повязки, короны, венца, половинчатого начельника; | стар. род царского наплечника или бархы, оплечья. На Государе был наряд большой казны: крест, диадима большая, венец, скипетр, яблоко стоянец. Диадема, подобное женское украшенье.

ЛАБИРИНТ м. греч. запутанные дорожки, переходы, место, откуда трудно найти исход; от древних зданий в Египте и на Крите. | Внутренний слуховой снаряд: преддверие и кружала с улиткою. Лабиринтный, – товый, к лабиринту относящ.

ГИМНАЗИЯ ж. греч. казенное, гражданское учебное заведение средней степени, между низшими и университетами. Гимназический, к гимназии относящийся. Гимназист м. ученик гимназии; гимназистов, ему принадлежащий; гимназистский, им свойственный. Гимнастика ж. ловкосилие, искусство укреплять тело человеческое и делать его сильным, ловким и гибким, упражняя его в телодвижеииях; бег, прыжки, скачка, ломка, лазанье, плаванье, борьба и пр.; иногда так называют и самое устройство для упражнений этих или гимнастическое заведение. Гимнастик м. ловкосил, знающий все приемы телесного упражнения.

ДЕЛЬТА ж. греч. земли, между расходящимися устьями реки, образующие треугольник; межеустье.

АНАТОМИЯ ж. греч. наука о составе и строении орудных тел; биотомия, о строении тела человека; зоотомия – животных; фитотомия – растений; телословие. Она служит основанием физиологии, науке о жизни. Анатомию животную делят на остеологию, учение о костях; миологию, о мышцах; ангиологию, о сосудах; спланхнолоию, об утробе, черевах; аденологию, о железах. Анатомный, анатомичный, анатомический, телословный, к анатомии относящийся. Анатом, анатомик м. ученый, занимающийся этою наукою. Анатомить, анатомировать что, вскрывать и разнимать мертвые тела с научною целью. Анатомление, анатомирование ср. анатомировка ж. об. действие по значению глаг.

ЛИТОГРАФИЯ ж. греч. искусство писать, рисовать на литографическом камне и печатать с него; камнепечатание. | Заведение, где печатают с камней, камнепечатня. | Писание или картина, этим способом сделанная. Литографировать, изображать на камне и переводить с него на бумагу, печатать с камня. – рованье ср. длит. – ровка ж. об. действ. по глаг. Литограф м. кто литографирует. Литохромия, литография в красках, искусство печатать с камня разноцветно. Литохромический, к искусству литохромии относящ. Литохром м. кто литохромирует, тискает с камня красками. Липотомия ж. операция для выемки камня из мочевого пузыря, камнесечение. Литотомический, к операции этой относящ. Литотом м. особого устройства нож для камне сечения. Литотрипсия, литотрития ж. камнедробление, раздробление камня в мочевом пузыре, без разреза. Литотрапсический, к операции этой относящ. Литофит м. коралл, животное с каменистым остовом.

ТЕЛЕГРАФ м. греч. устройство, для подачи условных знаков, маяк. Электрический телеграф передает речи условными знаками, по проволоке, током. | В шулерской игре: условные знаки товарища, дающего знать о картах общего противника. Телеграфная станция, маячный стан. – фические знаки. – фщик, служащий при телеграфе.

На третьем, что немного неожиданно, заимствования из арабского. Их 18 %:

ТАЛИСМАН м. арабск. вещь, в коей, по поверью, заключена спасительная волшебная сила: перстень, ладанка и пр.

МЕЧЕТЬ ж. арабск. мусульманский молитвеный дом; стар. мизгить. Мечетный, к мечети относящ.

МИНАРЕТ м. искаженное арабское слово: каланча при мечети; башня, с которой муэдзин призывает мусульман напевом к молитве. – тный, к минарету относящийся.

И только на четвертом – «ученая латынь» – 13 %:

КОНСПЕКТ м. лат. программа, обозренье, оглавленье, обзор на письме предметов или содержанья сочинения, предприятия.

ФОКУС (термин оптики – из лат.) м. точка на оси горбатых и впалых стекол и вогнутых зеркал, в которой сходятся лучи света; | расстоянье от стекла до сей точки; | расстоянье, на котором глаз хорошо и ясно видит. В фокусе толстого стекла предметы загораются. Фокус этого стекла три дюйма. Фокус здорового глаза около фута.

ТЕКСТ м. лат. подлинник, подлинные, буквальные речи писателя. Приводить текст откуда, делать дословную выписку. По тексту Острожского Евангелия, по тому изданию, подлиннику. Исправить, восстановить текст, выправить ошибки переписчиков.

ЛИБЕРАЛ м. – ралка ж. политический вольнодумец, мыслящий или действующий вольно; вообще, желающий большой свободы народа и самоуправления. Либеральный, к этому делу относящ.; – ность ж. свойство или принадлежность либерального; либеральство ср. укорное, отвлеченное свойство. Либеральничать, выказывать из себя политического вольнодумца; вольномысличать; либеральничанье, действ. по глаг[201].

ТЕРРОРИЗМ лат. устращивание, устрашение смертными казнями, убийствами и всеми ужасами неистовства.

ЭГОИЗМ м. лат. себялюбие, самотность или самотство; забота об одном лишь самом себе, без вниманья к другим. Эгоистический, – чный, к сему относящ. Эгоист м. – тка ж. себялюб, самотник, себятник, кто добр к одному себе, а до других ему нужды нет. Самотник говорит: было бы мне хорошо, а там – хоть волк траву ешь! | Эгоистка, легкий экипаж, линейка с сиденьем для одного (Наум.).

Совсем немного отстал от латыни немецкий язык, также бывший в начале XVIII века языком науки, в более прикладном ее аспекте – 12 %:

ЛАБА ж. немецк. закваска, для створоженья молока, из желудка (сычуга) теленка.

НАБЕЛЬ м. немецк. на стеклянном заводе: раскаленное стекло на конце трубки, для приставки к нему обрабатываемой вещи. Взять стакан на набель.

ШТОФ м. штофь ж. арх. немецк. шелковая плотная ткань, обычно с разводами. Мебельный штоф. Штофные занавесы, сарафан. | Мера питей, кружка, по 8 или ныне по 10 на ведро; осьмериковый штоф содержит две бутылки или 16 чарок, десятириковый – 12 чарок. | Стеклянная посуда в эту меру, четыреугольная, с коротким горлом, печатный штоф, или и вообще, посуда этого образца, немерная. Штофики, штофчики для погребца. Штофная продажа вина; штофная лавочка. Штофник сев. шелковый сарафан.

БАЙЦОВАТЬ что, немецк. красить едкими снадобьями, травить, морить, говорят о дереве, кости, камне. Байцоваться, страдат. Байцованный агат, окрашенный травкою, мореный. Пальму (букс) байцуют под черное дерево в кипящем масле.

ЦИРОВАТЬ немецк. чертить резцом на металле, камне, дереве узоры и вообще украшенья. Цированье, цировка, действие по глаголу. Цировщик, занимающийся этим делом.

ЦЕЙХГАУЗ м. немецк. военная кладовая для оружия или амуниции. Цейхгаузный смотритель, каптенармус.

БАЛКА ж. немецк. брус, переводина, матица, бревно, положенное концами на две стены, на столбы, на стулья под домом или для настилки наката, пола, для подшивки потолка.

Из итальянского – по большей части музыкальные термины: 7 %:

ВИРТУОЗ м. виртуозка ж. итал. весьма искусный музыкант, игрок, исполнитель музыки; музыкант-дока. Виртуозный, до искусства этого относящийся.

АДАЖИО ср. несклон. итал. муз. протяжный, тихий, медленный размер (лад, мера, такт); музыкальное сочинение этого размера.

ДАКАПО нареч. муз. итал. сначала, сызнова, начинай снова.

ДОЛЧЕ муз. итал. сладко, нежно, мягко.

Но не только:

ДОМИНО сущ. несклон. итал. маскарадный наряд, род шелкового охабня с накидкой на голову; || человек, одетый в эту одежду, маска, ряженый, окрутник. || Игра в 28 костей с очками.

И наконец – на последнем месте – английский: всего 3 % (то список всего «чем для прихоти обильной торгует Лондон щепетильный[202] И по Балтическим волнам за лес и сало возит нам»):

ДЖИН м. англ. можжевеловая водка.

ТВИСТ м. англ. пряжа из хлопка, бумаги с шерстью.

ТОСТ м. англ. заздравное, более застольное пожелание, величание; кубок вина, на пиру, с речами или приговором, в честь кого; заздравие, исполатие.

ГАЛЕНОК м. с англ. мера жидкостей, перешедшая к нам через порты или гавани: полосьмухи, полштофа, полкружки, бутылка; || моск. бог. боченочек, баклажка. Галенок чаю, в харчевне порция, дача, моск. пара.

Встречается несколько татарских слов:

ХАЛАТ м. татарск. комнатная, домашняя, широкая одежда восточного покроя. Он живет в халате, из халата не выходит, сидит дома. Полевого, по завещанью его, похоронили в старом халате. | Крестьянский кафтан без перехвата, зипун, армяк. Халатный покрой. Халатная ткань. Халатчики татары бродят. Халатник, кто ходит в халате.

ШАЙТАН м. татарск. черт, дьявол, бес, сатана. Астрх. стопар, заклев, храп, для задержки каната. Шайтанова скотина уф. коза (Наумов).

КАЛЫМ м. у татар: цена за невесту, окуп, выкуп, выводные; у русских, где есть обычай этот, калым называют кладка, столовые деньги, на стол. || Взятка, срыв, слаз, отсталое; поборы всякого рода. Калын арх.

ТАГАН м. татарск. круглый или долгий железный обруч на ножках, под которым разводят огонь, ставя на него варево; треножник. || Краг (траг)штейн, железный гусек под печь верхнего жилья. Таганное варево часто продымляется.

* * *

А что Даль думал о том, какими путями должен развиваться русский язык? О, на этот счет у него была своя теория.

Как и Карамзин, и Пушкин, он считал, что русские с опозданием вышли на европейскую дорогу, стали внедрять у себя европейское просвещение, и именно этим объясняется отсутствие в русском языке соответствующих новым понятиям слов. «Незрелость» словаря – это следствие незрелости общества: «И вот почему и в словесности нашей еще и быть не может народности, родимости, свойскости ни в речи, ни в сущности ее. На разных обществах и сословиях наших нет еще своего лица; в богатом и обильном языке нашем выражения не обусловлены, обороты не приспособлены к новой думе и мыслям – свой язык по ним не выработан, чужой и частию принятой не приходится. Русская речь в них как не в своих сапогах. Русской в новом быту своем еще не устоялся. Схватите мне одним словечком сколько-нибудь удачно нрав разных европейских народов; вы сей час готовы отвечать: немец рассудителен, англичанин чудак, француз легохонек, итальянец мстителен и прочее. А скажите мне: что такое русской? И если вы кой-как, с натяжкой, придумаете, что такое русской в синем кафтане, в алой рубахе, с бородой, и скажете: он хлебосол, или – он смышлен, переимчив, что ли, то попрошу вас сказать, что такое русский нынешнего покрою, с бритой бородой, во фраке иди в вицмундире? На каждом человеке, без сомнения, свое лице есть, но ничего похожего на общесть, его еще нет; а между тем оно должно быть и со временем будет.

Самый быт наш – еще смесь быта вселенной, а язык почти то же и по словам и по оборотам, и ныне еще нет никакой возможности писать таким русским языком, как бы казалось писать должно. Ныне еще легко промолвиться и оступиться, попасть вместо родного в простонародное, потому что средины, которой мы ищем, еще нет; а есть одни только крайности: язык высшего сословия – полурусский, язык низшего сословия – простонародный. У нас нет и среднего сословия, оно только что учреждается, основывается и со временем от этого благодатного правительственного учреждения можно и должно ожидать много, и много для самостоятельности русской во всех направлениях».

И теперь нужно создать чистый национальный литературный язык на основе «живого языка русского, как он живет по ныне в народе».

«Где же нам учиться по-русски? – спрашивал Даль. – Из книг не научиться, потому что они писаны не по-русски; в гостиных и салонах наших – подавно; где же учиться?.. Остается одна только кладь или клад – родник или рудник – но он за то не исчерпан. Это живой язык русский, как он живет поныне в народе. Источник один – язык простонародный, а важные вспомогательные средства – старинные рукописи и все живые и мертвые славянские наречия. Русские выражения и русский склад языка остались только в народе; в образованном обществе и на письме язык наш измололся уже до пошлой и бесцветной речи, которую можно перекладывать от слова до слова на любой европейский язык».

Таким образом он рассчитывал примирить «славянофилов» и «западников» своего времени.

Он писал: «Мы не гоним общей анафемой все иностранные слова из русского языка. Но к чему вставлять в каждую строчку «моральный», «оригинальный»[203], «натура», «артист», «грот»[204], «пресс»[205], «гирлянда»[206], «пьедестал»[207]и сотни других подобных, когда без малейшей натяжки можно сказать то же самое по-русски? Разве: «нравственный», «подлинный», «природа», «художник», «пещера», «гнет», «плетеница», «подножье» или «стояло», хуже?»

Советовал: «Пиши так, как написал бы на твоем месте даровитый иностранец, если бы он был русский».

И обещал: «Вы найдете почти для каждого иностранного слова несколько русских, хотя очень часто ни одно из них не будет вполне соответствовать всем значениям первого; в этом случае их надо будет употреблять с разборчивостью, где одно, где другое; но вместо этого просто их не употребляют, вовсе не приняли, не обусловили их значения, не привыкли видеть в печати».

И еще: «Если вы найдете в народе не много выражений для отвлеченных понятий, то не забудьте, что большая часть прямых и насущных выражений может быть применена к употребление в переносном смысле и что изучение это даст вам во всяком случае понятие о том, куда и к чему нам стремиться, чего искать, каким образом составлять и переиначивать слова, чтобы они выходили русскими, чтобы шли в русскую речь, не обижали русского уха, высказывали то, что мы хотим выразить, и не портили бы русский склад речи. Оно сроднит нас с духом языка, даст вникнуть в причудливые, прихотливые свойства его и даст средства образовать мало-помалу язык, сообразный с современными потребностями».

* * *

В теории все звучало гладко, но на практике получалось… странно.

Известен предложенный Далем Жуковскому перевод отрывка с современной им обоим литературной речи на тот язык, который представлялся Далю подлинно-национальным русским языком:

«Казак оседлал лошадь, как можно поспешнее, взял товарища своего, у которого не было верховой лошади, к себе на круп, и следовал за неприятелем, имея его всегда в виду, чтобы при благоприятных обстоятельствах на него напасть».

У Даля получилось так: «Казак седлал уторопь, посадил бесконного товарища на забедры и следил неприятеля в наˊзерку чтобы при спопутности на него ударить».

Этот перевод с русского на русский сам требовал перевода или как минимум обширных примечаний, как сейчас, так и в XIX веке.

Перечисляя возможные замены, Даль то и дело сбивался на редкие, местные, неупотребляемые широко народные слова, а когда их не хватало – изобретал их сам: «„заимка“, „хутор“ лучше, нежели употребительное у нас „ферма“[208]; „марево“ лучше „миража“; а „путевик“ лучше „маршрута“[209]; „поличие“, „подобень“, по крайней мере, нисколько не хуже „портрета“[210]; даже „окрутник“ и „окрутница“ можно употребить вместо „маски“[211] тем более, что маскою называем мы и самую личину, и переряженного».

Особенно же трудным делом, разумеется, становился перевод устойчивых фраз: «Немец говорит: „это нехорошо выглядит“; француз: „это удивляющее дело“; англичанин „каждый человек ничего не знает“ – это хорошо для него; русский скажет: „это ни на что не похоже“, „это больно неказисто, очень невзрачно“; „удивительное, дивное дело“; „никто ничего не смыслит, ни один человек аза в глаза не знает“; „это никуда, ни к чему не годится, никуда не годно, не гоже“… Итак, нам надобно добиваться того, чтобы высказать ясно, отчетисто и звучно все то, что другие могут вымолвить на своем языке; но высказать так, что оно должно отозваться в русском уме и сердце, сорваться с русского языка».

Благодаря этим попыткам Даля и появились на свет около 250 «русских» слов, которые в лучшем случае вызывают улыбку (попробуйте сначала закрыть правый столбец и догадаться, что значат эти слова):

родовспомогатель, родопомощник – акушер;

боронитель, сохранитель – консерватор;

самотность, самотство, самовщина – эгоизм;

себялюб, самотник, себятник – эгоист;

ловкосилие – гимнастика;

мироколица, колоземица – атмосфера;

проки, спорина – консервы;

носохватка – пенсне;

носопрятка – кашне;

насылка – адрес;

миловидница, красовитка, хорошуха – кокетка.

И знаменитые заместители слова «горизонт»:

ГОРИЗОНТ м. окраина земной поверхности, вкруг наблюдателя, где примыкает небо; небосклон, кругозор, небозем, небоскат, закат неба; глазоем, зреймо; завесь, завесь, закрой касп. озор, овидь арх. оглядь орл. черта, отделяющая видимую нами часть неба и земли от невидимой. | Астроном. воображаемая плоскость, проходящая чрез средоточие земли, отвесно оси наблюдателя; это астрономический, истинный озор; чувственный, видимый, определяется лучом зрения, от глаза наблюдателя до ската или до видимой окраины земного шара, и далее, до небесной тверди; все что ниже черты этой, того мы не видим; что выше, то видим. Леса, горы и др. предметы стесняют и укорачивают овидь нашу, которая образует правильную окружность только в открытом море. Страны света, ветры или румбы (см. ветер, компас) означаются по окружности озора, который представляет картушка (кружек) компаса, а в самых полюсах нет и стран света. | *Круг понятий человека, пределы того, что он может обнять умственным оком, по степени образования своего, по познаниям и уму. Горизонтальный, лежащий по уровню земли, моря; на что свободный отвес падает под прямым углом; водоправый, водопрямый, подошвенный, лежневой, уровенный, лежевесный, подотвесный. Горизонтальность ж. состояние или свойство это; водоправость, водопрямость, подошвеность, уровенность, лежевесность, подотвесность.

Эти примеры показывают, как бесполезно пытаться навязать что-то языку, даже руководствуясь самыми благими намерениями и безупречной логикой. Пушкин, предпочитавший следовать «стихии» языка, а не предписывать ей правила, в конце концов оказался в выигрыше. Он мог бы сказать, что как «ветру, и орлу, и сердцу девы нет закона», так нет закона и языку. Вернее, он есть, и язык может строго его придерживаться, и все же в любой момент волен нарушить его, если так будет удобнее. И снова под «языком, обладающим волей» я подразумеваю множество частных решений говорящих, их бессознательных выборов слов и выражений. Частные выборы хаотичны, но сумма множества хаотичных выборов создает направление движения и развития. Даль сознавал это, но считал, что все же сможет «подсказать» языку те решения, которые казались верными.

Разумеется, это не моя идея, Далю случалось слышать такие возражения и спорить с ними: «Остается еще странное мнение, хоть оно и было высказано заслуженными людьми, что нам вовсе нечего о заботиться о родном слове своем: оно-де живет мировою жизнью своею, спеет и зреет веками или годами, а судьба порядит, и выработается в свое время, сроку, когда ему быть суждено, в какую б сторону мы ни порывались.

Мнение это заключает в себе что-то роковое и, следовательно, довольно горестное; делай что хочешь, трудись сколь сил есть, а все тщетно, все ни к чему, судьба всех нас увлекает. Если принять возражение буквально в этом смысле, то надо передать спор наш – едва ли не в богословие или, по крайней мере, в область философии, а на этом поле мы наперед кладем ружье: не по силам встреча.

Но если мне скажут: не роковая судьба, в смысле мусульманском, а собственно мировая жизнь решает участь языка, т. е. дела, события, обстоятельства, никем наперед не разгаданные и без умыслу оставленные, дают всему в мире – и слову, и словесности нашей – направление, цвет, масть, лад и строй; – то я спрошу уже посмелее: а кто же придает этому общему потоку известное направление, кто обусловливает, хотя большею частию и бессознательно, общее стремление это, если не люди?

Следовательно, люди, мысли их, дела и поучения, если он дружны, усильны, не могут остаться без влияния на будущность вообще, а с тем вместе и на судьбу родного слова… полагаем, что самая жизнь эта и движение в ту или в другую сторону обусловливается стремлением и направлением большинства; и, признавая в каждом из нас свободную волю, допускаем не только влияние каждого из сотрудников по той или другой части на целое, но убеждены даже, что ход и направление целого или мировая жизнь эта составлены и срощены из бесконечных отрывков частных усилий и направлений.

Да как же оно и может быть иначе? Если каждый гражданин, одушевленный общею мыслью, внесет свою лепту, свой шелег и пенязь, то соберется огромная казна; если каждый писатель будет изучать родной язык свой и держаться стихийных оснований, тогда наконец и слово наше необходимо должно выработаться в этом же дух, из стихийных начал своих, и читатели, и писатели поневоле будут уже следовать проложенным путем».

Но, видимо, он все же недооценил силу того левиафана, которого хотел «поймать удой» и направить на нужный путь: ни одно из его сознательных нововведений не прижилось в языке. Пытаться «повернуть» язык сознательно, усилиями небольшой группы «доброжелателей» – это все равно что в бурю выскочить на порог и дуть против ветра, думая, что можно заставить его изменить направление. Будете вы делать это в одиночку или с друзьями – все равно ничего не получится.

И то, что у Даля при всех его несомненно благих намерениях действительно ничего не получилось, можно увидеть хотя бы на примере тех слов, которыми Даль украсил свое рассуждение. Слова «шелег» и «пенязь» знают только специалисты по раннесредневековой нумизматике, слово «лепта»[212] благдаря библейской притче приобрело новое значение, но иносказательное – «посильный вклад в общее дело» – и скоро, вероятно, будет относиться к устаревшим. Как ни пытался Даль «воскресить» эти слова, вставляя их в свой текст, ему это не удалось, потому что они хоть и красивые, но нужны только очень ограниченному числу людей и в редких случаях.

Иностранный – язык образования (греческий, латынь, французский, немецкий, английский)

Если слова, обозначающие какие-то реальные предметы (вроде «шелка» или «абрикоса») проникают в соседние языки легко и так же легко там закрепляются, то с абстрактными понятиями дело обстоит иначе.

Ученая латынь объединяла средневековую Европу, но и разделяла тоже: если знания (особенно технические) можно было получить и на живых языках, а в России со времен Петра – и на русском языке, то для статуса ученого необходимо было штудировать греческий и латынь. Только владея латынью, можно было получить звание доктора[213].

Позже «мертвым языкам» пришлось уступить свои позиции. Диссертации еще долго защищали на латыни, но научные дискуссии[214], особенно популярные, велись на русском языке. Однако латынь и греческий оставили после себя наследие в виде множества терминов, а само это слово происходит от латинского имени римского бога границ – Термина. И они действительно служили границей: не зная их, невозможно было понять, что именно обсуждается, невозможно принять участие в диспуте[215].

В начале XVIII века, в разгар войны Шишкова с «Арзамасом», журналист и литературный критик Петр Иванович Макаров, «который был, наверное, большим карамзинистом, чем сам Карамзин», издатель журнала «Московский Меркурий», выступал за активную «европеизацию» русского языка и всесторонний прогресс.

Своеобразие критики Макарова в том, что прогресс он называл «модой»[216], что одновременно и привлекало внимание к его выступлениям, и делало его очень уязвимым для критики. Он писал: «Итак, моды будут нашею точкою зрения, под которую (что касается до времени) станем подводить и прочие свои статьи – наблюдая притом, чтобы известия о книгах были сколько можно новее».

Речь шла не только о модных фасонах платьев или шляпок (хотя и о них тоже), а о модных идеях, теориях и практике. Так, применяя понятие моды в морали, Макаров находил, что многие существующие нормы приличия условны, но, с другой стороны, именно благодаря «моде на гуманизм» прогресс идет, общество становится все благожелательней к отдельному человеку, его желаниям и потребностям (в том числе и потребностями иметь шейный платок или шаль модного в этом сезоне цвета, платье или фрак модного покроя).

Разумеется, призывы Шишкова вернуть в русский язык церковнославянские слова не находили поддержки у Макарова. Он считал, что архаичная речь сделает сообщество ученых и литераторов еще более замкнутым, клановым, цеховым; оно затормозит распространение просвещения. А если разговорный и книжный язык будет один и тот же, то это поможет приобщить к просвещению тех, кому оно нужнее всего.

«Славяно-русский» же язык «сделался некоторым родом священного таинства, и везде там, где он был, Словесность досталась в руки малого числа людей. Всякой ли может посвятить 30 лет цветущего времени своей жизни на чтение старинных книг, чтобы при седых волосах написать хорошее сочинение, непонятное всем его знакомым, кроме ученых». Такой язык станет совсем непонятным для образованных неспециалистов, желающих расширить свои познания, и тогда «просвещение, вместо того, чтобы разливаться – и, подобно лучам утреннего солнца, играющим сперва на вершинах гор, проникать напоследок в места самые глухие – ограничится теснейшим кругом. Тогда пропадет уже вся надежда сделать для нас Русской язык приятнее других языков».

* * *

Роль «языка науки» в разное время играли разные языки. Для римлян греческий, прежде всего, был языком искусства и языком философии[217]. Историки полагают, что в эпоху высшего расцвета римской империи примерно 20 % римлян были грамотными. Разумеется, большая часть этих людей относилась к аристократии, к финансовой и военной элите, и они были не просто грамотными, а образованными, то есть получали образование у учителей-греков, читали Гомера и других греческих авторов и все говорили по-гречески. Даже латинский алфавит, которым мы до сих пор пользуемся, произошел от греческого. На нем читали и писали трактаты по медицине, астрономии, физике, естествознанию. На нем говорили философы, историки, поэты, он звучал в театре. Часто греческие ученые, поэты, философы попадали в Рим в качестве рабов, захваченных в военных походах, а потом становились вольноотпущенниками и учителями детей своего патрона[218]. Позже греческий язык станет официальным языком Восточной римской империи – Византии, а в латинском языке Западной Римской империи было множество греческих заимствований.

Многие из них остались и в русском языке в качестве научных терминов. Например, в школе вы наверняка слышали название одной из искривленных линий – парабола. По параболе летит брошенный камень. Но у этого слова есть и еще одно значение:

Парабола

ы, ж. (греч. parabolē).

1. геом. Незамкнутая кривая, одно из сечений прямого кругового конуса плоскостью, параллельной одной из его образующих.

Параболический – относящийся к параболе, параболам.

|| Ср. гипербола.

2. лит. Иносказательное нравоучение, притча.

Толковый словарь иностранных слов Л. П. Крысина. М: Русский язык, 1998.

Казалось бы, какая связь? А она – в греческом корне слова: παραβολή («параболи») по-гречески значит «приближение». Камень, летящий по параболе, приближается к земле, пока не упадет на нее, а читающий притчу так же постепенно, не сразу, приближается к ее смыслу.

А еще одно греческое слово, «архитектура»[219], пришло в наш язык через латынь. В русском языке оно существует с начала XVIII века, до этого возведение зданий называли «зодчеством» – от древнерусского и церковнославянского «зьдъчии» – «гончар, строитель, каменщик» и «зьдъ» – «каменная стена». Два этих слова «равноправны», но статья о новгородских средневековых церквях будет, вероятно, озаглавлена «Новгородское храмовое зодчество конца XI – начала XII веков», а об авторе проекта нового современного магазина скажут: «Этот молодой архитектор перевернул наши представления о том, как может выглядеть супермаркет».

Кстати, однокоренным словом с «архитектурой» является слово «тектоника».

В течение XX века оно несколько изменило свое значение:

ТЕКТОНИКА

(греч.). 1) производство, по правилам искусства, изображений из дерева, камня, металла, глины и проч.; 2) искусство украшать различн. вещи резьбой, ваяльной работой; 3) архитектура земной коры; те формы земного рельефа, которые произошли не от действий различных сил на поверхность земли, а обусловлены внутренним строением земной коры.

Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. Чудинов А. Н., 1910.

ТЕКТОНИКА

тектоники, мн. нет, жен. (геол.)

1. Отдел геологии, изучающий строение земной коры и происходящие в ней процессы.

2. Самое строение земной коры и происходящие в ней процессы. Тектоника Урала.

Толковый словарь Ушакова. Д. Н. Ушаков. 1935–1940.

ТЕКТОНИКА, – и, жен. (спец.)

1. Строение земной коры.

2. Раздел геологии, изучающий структуру земной коры в связи с ее движениями и деформациями.

3. В архитектуре: то же, что архитектоника.

| прил. тектонический, – ая, – ое.

Толковый словарь Ожегова. С. И. Ожегов, Н. Ю. Шведова. 1949–1992.

АРХИТЕКТОНИКА, – и, жен. (спец.). Сочетание частей в одном стройном целом, композиция. А. здания. А. романа.

| прил. архитектонический, – ая, – ое.

Толковый словарь Ожегова. С. И. Ожегов, Н. Ю. Шведова. 1949–1992.

Итак, геолог назовет тектоникой науку о строении земной коры, а для искусствоведа «тектоника», или чаще «архитектоника», – это представление о структуре художественного произведения. Именно так формируется научная терминология: значения расширяются, разделяются, но ученые, использующие их, всегда должны четко обозначать границы: что можно называть «архитектоникой», а что уже нельзя.

Неслучайно в любом научном споре участники прежде всего уточняют терминологию, а это слово, напомню, происходит от латинского имени бога границ – Термина.

Есть ли русское слово, которое могло бы заменить «термин»? Да, это слово «понятие». Легко догадаться, что оно происходит от глагола «понимать». И все же «понятие» и «термин» – не одно и то же. Например, задача термина «архитектура», как было сказано выше, определить, что можно называть архитектурой, а что нельзя. Или, например, почему мы можем сказать «архитектурная композиция», а вот «зодческая композиция» говорить не принято. А понятие «архитектура» расскажет нам о том, какие значения мы можем вкладывать в это слово. Например, мы можем говорить об «архитектуре здания», а можем – об «архитектуре компьютера» или об «архитектуре набора команд». Почему слово «архитектура» вполне может быть применимо и к компьютерным системам? Именно на этот вопрос ответит нам понятие «архитектура». И если «термин» – это разграничение, то «понятие» – это обобщение. И наука не может существовать как без одного, так и без другого.

* * *

В Средневековье ведущим языком науки и международного общения ученых стала латынь. Но уже не та, на которой древние римляне говорили на рынках или в банях. Кстати, слово «баня», казалось бы, «истинно русское», на самом деле пришло к нам из так называемой народной латыни в форме bāneum. На высокой, грамотной латыни это слово звучало как balneum, а по-гречески βαλανεῖον («баланейон»). Легко догадаться, что в современном названии «бальнеологический курорт» первое слово также происходит от balneum. А второе – от немецкого Оrt – место и еще одного латинского слова cura – «уход, лечение, забота».

Но в средние века латынь прежде всего стала языком Священного Писания. Весь текст его был переведен на латынь в конце IV века, на латинском языке писались богословские и научные трактаты, на нем велись диспуты, позже он стал языком средневековых университетов. Эпоха Возрождения началась с возрождения интереса к античной литературе, прежде всего – написанной на латыни, затем – на древнегреческом, древнееврейском и арабском языках.

От тех времен нам остались слова «университет»[220], «факультет»[221], «декан»[222], «ректор»[223], «лекция»[224], «профессор»[225], «доцент»[226], «диссертация»[227], «аспирант»[228], а также множество научных терминов.

Например, вы можете сказать: «Мой ребенок легко привык к новой школе». Но если вы будете писать научную статью, то озаглавите ее «Факторы[229], облегчающие адаптацию[230]детей в начальной школе».

Или вы можете сказать: «Эта собака скалит зубы и рычит. Похоже, она злая, лучше к ней не подходить» или «Собака моего соседа очень злобная». Но статья в журнале будет называться «Сравнение агрессивности[231] различных пород служебных собак».

Если вы не поладили с соседом (например, потому, что его собака все время лает), это ссора. А историк или политолог опишет отношения двух государств как «конфликт[232] интересов» или даже «вооруженный конфликт». Разумеется, конфликтом можно назвать и недружественные отношения между соседями, сотрудниками или внутри семьи, но это будет означать, что разногласия их глубже и серьезней, чем при простой ссоре, что помириться будет не так просто, и, возможно, для разрешения противоречий придется обращаться к юристу[233] или конфликтологу. Кстати, слова «юрист», «адвокат»[234], «прокурор»[235], «апелляция»[236]и многие другие юридические и медицинские термины также подарила нам латынь.

* * *

Многие латинские термины сначала «обосновались» в европейских языках, а уже из них попали в русский. Так, недавно упомянутое слово «прокурор» пришло к нам из французского языка, «юрист» – из немецкого.

В XVIII и XIX веке Германия и Франция, а затем и Англия становятся ведущими научными державами, а немецкий, французский и английский – языками науки.

О немецких и французских заимствованиях мы уже много говорили, поэтому я просто приведу несколько примеров именно научных терминов, а вы попробуйте представить себе, можно ли без них обойтись.

* * *

Французские термины:

автомобиль – французское слово automobile составлено из греческого autos – «сам» и латинского mobilis – «двигающийся»; заимствовано в конце XVIII века;

агрегат – от agréger – «соединять, сцеплять», заимствовано в середине XIX века;

аппарат – appareil – «устройство, прибор» – техническое устройство или штат сотрудников (государственный аппарат);

аэроплан – aéroplane от сложения греч. aēr – «воздух» и франц. глагола planer – «парить, летать».

* * *

Немецкие термины:

шина – schiene – «лубок» (мед)., позже – «автомобильная шина», «железнодорожный рельс»;

шпатель – spatel – «лопатка», сначала строительная, для нанесения раствора, позже – в химии и медицине;

шприц – spritze – «шприц, спринцовка»;

висмут – wismut от weisse masse – «белая масса»;

вольфрам – wolfram от wolf rahm – «волчья пасть», название связано с тем, что вольфрам, сопровождая оловянные руды, мешал выплавке олова, переводя его в пену шлаков («пожирал олово как волк овцу»);

цинк – zinke – «зубец» (кристаллиты металлического цинка похожи на иглы);

никель – от имени горного духа (ср. нем. nickel – «озорник»), который «подбрасывал» искателям меди минерал красного цвета, похожий на медную руду, но ею не являющийся (ныне известный как никелин).

А еще немецкий язык подарил нам некоторые названия пород собак, которые тоже можно назвать терминами науки кинологии[237]:

дратхаар – drahthaar – «жесткошерстный»;

курцхаар – kurzhaar – «короткошерстный»;

ризеншнауцер – riesenschnauzer – «огромная морда»;

миттельшнауцер – mittelschnauzer – «средняя морда»;

цвергшнауцер – zwergschnauzer – «карликовая морда»;

такса – dachshund – «барсучья собака» (Dachs – «барсук»);

шпиц – spitz – «острый», из-за острых ушей и заостренной морды;

мопс – mops – возможно это название, в свою очередь, было заимствовано немцами из английского языка, где mор – «гримаса, гримасничать».

* * *

На рубеже XX и XXI веков языком международного общения в науке стал английский, и значительная часть современных английских слов, «внедряющихся» в русский язык, связана с новыми технологиями. Всего несколько примеров:

компьютер – computer – «вычислитель», от лат. computare – считать, вычислять. Интересно, что некоторые европейские языки тоже частично заимствовали название современной портативной ЭВМ из латыни: голландский, итальянский, немецкий, датский, польски и т. д. – computer, испанский – computadora, другие же предпочли перевод по смыслу: французский – ordinateur («приводящий в порядок»), финский – tietocone («думающая машина»), норвежский – datamaskin («машина данных»), шведский – dator, словенский – «рачунар», чешский и словацкий – počítač;

дисплей – display – «показывать» от лат. displicare – «рассеивать, разбрасывать»;

роутер – router – «маршрутизатор»;

таймлапс – time-lapse photography – фотосъемка с определенным интервалом между снимками, которые объединяются в один видеоролик, стала доступна с изобретением цифровых фотоаппаратов;

мультиплексор – multi – «много», plexer – «сплетение» – устройство, имеющее несколько сигнальных входов, один или более управляющих входов и один выход.

* * *

Существует легенда, что «настоящий ученый всегда может рассказать о том, чем он занимается, простыми словами», а если не может, значит, он – плохой ученый и слушать его не нужно. Это не так. Во-первых, талант ученого и талант популяризатора – это разные таланты, и не один раз случалось, что талантливый популяризатор рассказывал своим слушателям откровенный антинаучный бред, который они, «благодаря» его таланту, воспринимали как неопровержимую истину. Но второе возражение важнее. Любая научная работа опирается на работы предшественников, и чтобы рассказать, к примеру, о современных достижениях эпигенетики[238]человеку, не сведущему в биологии, придется сначала рассказать, что такое генетика, ген, хромосома[239], транскрипция[240] генов и трансляция[241], мутация, что мутантные гены бывают доминантными[242] и рецессивными[243], что такое законы Менделя и т. д. И только потом можно приступить к рассказу об иных механизмах наследственности. Это можно сделать, но потребуется прочитать целый цикл лекций, прежде чем мы подберемся к интересующей нас теме. Насколько проще разговаривать со знающими уже хотя бы основы слушателями!

Итак, научные термины хороши тем, что экономят время, и не только время, но умственные усилия. В каждом удачном термине скрыт целый пучок идей, результаты многолетних, а то и многовековых научных дискуссий, которые мы можем подытожить одним словом. Например, термины «геоцентризм»[244]и «гелиоцентризм»[245] рассказывают о научном споре, который тянулся с античных времен и завершился лишь в XVII веке.

С другой стороны, научные термины часто уже и специфичнее, чем те, которые употребляются в повседневной жизни.

Например, произнося слова «разум», «рассудок», «мудрость», мы можем подразумевать под ними разные понятия. А вот слово «интеллект»[246] имеет четкое научное определение.

Интеллект

Общая мыслительная способность, позволяющая преодолевать трудности в новых ситуациях.

Краткий толковый психолого-психиатрический словарь. 2008.

И мы можем даже вычислить его значение благодаря психологическому критерию под названием «коэффициент[247] интеллекта» – IQ.

КОЭФФИЦИЕНТ ИНТЕЛЛЕКТА

(IQ – от англ. intelligence quo tient) – количественный показатель уровня умственных способностей, выводимый по результатам тестирования. Понятие IQ введено в 1912 г. В. Штерном. В 1916 г. впервые использовано в разработанной Л. Терменом шкале интеллекта Стэнфорд – Бине. Нормальному умственному развитию соответствует IQ = 100 (отклонения в пределах 10 баллов считаются не выходящими за рамки нормы). Значительное превышение этого показателя (на 20 баллов и более) расценивается как свидетельство одаренности. В настоящее время большинство отечественных и зарубежных ученых расценивают IQ как показатель состояния интеллектуальной сферы тестируемого на момент обследования, не преувеличивая его диагностической и прогностической ценности.

Популярная психологическая энциклопедия, 2005.

При этом нельзя сказать, что человек с IQ 140 будет умнее того, у кого IQ 110. Это лишь значит, что первый лучше умеет решать задачи на поиск закономерностей, чем второй. А сможет ли он применить это умение в жизни, поможет ли оно ему добиться успеха, на этот вопрос ни один тест не ответит.

Вот еще несколько наборов слов, которые могут показаться однозначными лишь на первый взгляд.

Если мы говорим: «Мне грустно!» или «Печально слышать это!», то просто выражаем наше субъективное ощущение. Но «депрессия» – это клинический диагноз, ее мы можем подтвердить, измерив уровень гормонов[248]и нейромедиаторов[249] в крови, и лечится она не разговорами, а препаратами, которые приводят этот уровень в норму.

депрессия

(в психологии) (от лат. depressio – подавление) – аффективное состояние (см. аффект), характеризующееся отрицательным эмоциональным фоном, изменением мотивационной сферы, когнитивных (связанных с познанием) представлений и общей пассивностью поведения. Субъективно человек в состоянии Д. испытывает прежде всего тяжелые, мучительные эмоции и переживания: подавленность, тоску, отчаяние. Влечения, мотивы, волевая активность (см. воля) резко снижены. Характерными являются мысли о собственной ответственности за разнообразные неприятные, тяжелые события, происшедшие в жизни человека или его близких. Чувство вины за события прошлого и ощущение беспомощности перед лицом жизненных трудностей сочетаются с чувством бесперспективности. Самооценка резко снижена. Измененным оказывается восприятие времени, которое течет мучительно долго. Для поведения в состоянии Д. характерны замедленность, безынициативность, быстрая утомляемость; все это приводит к резкому падению продуктивности. В тяжелых, длительных состояниях Д. возможны попытки самоубийства. Различаются функциональные состояния Д., возможные у здоровых людей в рамках нормального психического функционирования, и патологическая Д., являющаяся одним из основных психиатрических синдромов.

Краткий психологический словарь. 1998.

Интересно, что в начале XX века словари еще не знали «депрессии» в привычном для нас смысле:

ДЕПРЕССИЯ

(фр., от лат. deprimere – сжимать). 1) название одной из глазных операций. 2) понижение барометра вследствие атмосферного давления.

Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. Чудинов А. Н., 1910.

Сейчас же именно депрессия в контексте психологии выходит в словарных статьях на первый план:

депрессия

и, ж. (фр. dépression < лат. dēpressere придавливать, давить вниз, подавлять).

1. Угнетенное, подавленное психическое состояние. У него д. Впасть в депрессию.

Депрессивный – относящийся к депрессии.

Ср. абулия, апатия, дистимия, прострация, сопор, ступор.

2. эк. Упадок, застой в хозяйственной, общественной жизни. Страна переживает депрессию.

Депрессионный – относящийся к депрессии.

Ср. кризис, рецессия, стагнация, стагфляция.

и, ж. (фр. dépression < лат. dēpressere опускать, понижать).

3. геол. Понижение земной поверхности; впадина, котловина, лежащая ниже уровня моря.

4. В сочетании: депрессия барическая (метеор.) – область пониженного атмосферного давления, циклон.

5. горн. Разрежение воздуха в подземных горных выработках, создаваемое высасывающим вентилятором для их проветривания.

Депрессионный – относящийся к депрессии 1–3.

Толковый словарь иностранных слов Л. П. Крысина. 1998.

Точно так же страх, тревога, усталость – это субъективные ощущения, хотя они и могут быть вызваны объективными причинами. Но когда мы говорим о стрессе[250], то перед нами снова комплекс биохимических реакций организма на угрожающие изменения в окружающей среде.

СТРЕСС

В психологии и биологии любое напряжение или препятствие функционированию организма. Человек реагирует на физический или психологический стресс сочетанием физических и психологических защитных механизмов. Если стресс слишком силен или защитные силы недостаточны, результатом может оказаться психосоматическое или иное психическое отклонение. Стресс неразрывно связан с процессом жизнедеятельности и представляет собой сложный феномен современного технологического общества. Нет сомнения в том, что способность или неспособность индивида контролировать потенциально стрессовые ситуации может иметь решающее значение для его функционирования. Способность «справляться» со стрессом явилась предметом многих психосоматических исследований. Была выявлена статистическая зависимость между сердечно-сосудистыми заболеваниями и склонностью индивида к стрессу (тип поведения, обозначаемый как «тип А»). Этот тип связан со стилем жизни, характеризуемым нетерпением, спешкой, жесткой конкуренцией и озабоченностью профессиональным и иным успехом. Существуют разнообразные эффективные стратегии по отношению к психологическому и физиологическому стрессу. Умеренный стресс может быть преодолен физическими упражнениями или медитацией (напр., йогой или иными восточными методами медитации). При сильном стрессе часто необходима психотерапия для раскрытия и устранения его причин. Одна из форм поведенческой терапии, известная как биофидбек, позволяет пациенту осознать внутренние процессы и научиться контролировать реакции на стресс. Иногда изменение окружения или жизненной ситуации может оказать терапевтический эффект.

Философский энциклопедический словарь. 2009.

Мы можем говорить о доброте и милосердии как о прекрасных человеческих качествах, но гуманизм – это более сложное понятие, и далеко не всякий гуманист добр и щедр.

ГУМАНИЗМ

(ново-лат. humanismus, от homo – человек). 1) человечность, человеколюбие. В другом смысле, означает гармоническое развитие нравственных и умственных свойств, характеризующих человека. 2) направление, которым характеризуется эпоха возрождения наук и кот. состоит в изучении литературы и языка древн. греков и римлян, как реакция клерикальной схоластике Средних веков.

Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. Чудинов А. Н., 1910.

гуманизм

а, мн. нет, м. (нем. Humanismus, фр. humanisme < лат. hūmānus человеческий; человечный, человеколюбивый).

1. Прогрессивное движение эпохи Возрождения, направленное к освобождению человеческой личности из-под гнета феодализма и католицизма. Представители гуманизма.

2. Человечность в общественной деятельности, в отношении к людям. Искусство, проникнутое гуманизмом.

Гуманистический – характеризующийся гуманизмом.

Толковый словарь иностранных слов Л. П. Крысина. М: Русский язык, 1998.

И наконец, выбор мы можем сделать из очень большого числа предметов (или возможностей), но когда речь идет об альтернативе, то этих возможностей всего две.

АЛЬТЕРНАТИВА, альтернативы, жен. (от лат. alternus – попеременный) (книжн.). Выбор одного из двух единственно возможных решений. Перед ним стояла альтернатива: ехать в провинцию или оставить службу.

Толковый словарь Ушакова. Д. Н. Ушаков. 1935–1940.

Поэтому старая реклама «При всем богатстве выбора другой альтернативы нет» говорила сущую правду. Альтернатива всегда только одна. Если вы попали в магазин, где продается множество книг на китайском и только одна – на русском и если вы не умеете читать на китайском, то при всем богатстве выбора альтернативы у вас нет.

Именно поэтому ученые часто предпочитают устоявшиеся иноязычные термины: они не только понятны на большинстве европейских языков (благодаря латинским или греческим корням), но и помогают отойти от бытового понимания, взглянуть на изучаемый предмет непредвзятым взглядом. Конечно, мы можем сказать в разговоре с приятелем: «У меня на работе сплошной стресс», «Подростки играют на компьютере, чтобы снять стресс» или «У нее сильная депрессия: все валится из рук и глаза на мокром месте». Никакая «языковая полиция» не арестует вас за это, но неплохо также помнить, что эти слова имеют и строго научное значение.

Неологизмы XX и XXI веков

Когда-то, лет 10 назад, я пришла за сыном в школу, и мы заговорили с учительницей истории о темах для докладов на очередном открытом уроке. Я, как мне это было привычно с детства, назвала события ноября 1917 года Октябрьской революцией. Но учительница поправила меня: «Теперь мы не говорим о революции, мы говорим об Октябрьском перевороте!» Я посмеялась про себя, потому что французское заимствование «революция» буквально означают «переворот» (от лат. revolūtiō). Как мы помним из предыдущих глав, появилось это слово в русском языке еще в петровское время.

Но я, как человек, рожденный в СССР и проживший там первые 16 лет, прекрасно понимала учительницу. Слово «переворот» принижало, а французское «революция» – возвышало. Нам привычно было говорить о Великой французской революции, Великой Октябрьской социалистической революции; теперь же, переименовав «революцию» в «переворот» – «русский бунт, бессмысленный и беспощадный», мы формулировали свое новое к ней отношение. И, как «рожденные в СССР», мы прекрасно знали, что главное – назвать произошедшее правильным словом, подобрать правильную словесную формулу, а что мы будем думать «про себя», никого не касается и никого на интересует. Но, как бы там ни было, как бы ни называли люди в 1917 году то, что происходило вокруг них и с ними: «переворотом», «революцией», «бунтом», «крахом», «агонией старого мира» или «рождением нового мира», – им, несомненно, казалось, что все вокруг перевернулось. В том числе и орфография (из русского языка ушли буквы «ять», «фита» и «ижица», ушли твердые знаки («еры») в конце слов мужского рода, что позволило типографиям значительно сократить расходы на бумагу и на краску), и словарь.

Революция в управлении привела к революции во всех областях жизни, в том числе и в языке. В нем появились десятки новых слов. Среди них было очень много сокращений: «нарком» и «наркомат», «реввоенсовет», «военспец», «продразверстка», «продналог», «ликбез» и проч.

Но были в ходу и иностранные слова.

А. М. Селищев писал в 1927 году, анализируя «по горячим следам» изменения, произошедшие в языке: «Много заимствований введено было уже в 90-х и в нача- ле 900-х гг. и широко распространилось в 1905–1906 гг.: «аграрный», «аграрник»[251] – «осужденный за участие в аграрных беспорядках»[252], «баррикады»[253], «басто- вать»[254], «забастовка», «бойкот»[255], «бойкотировать», «демонстрация»[256], «директивы»[257] (даваемые партийными центрами), «дискуссия»[258], «интернационал»[259] (организация, гимн), «кампания»[260] (избирательная и др.), «курия»[261] (избирательная – при выборе в Государственную Думу), «мандат»[262], «манифестация»[263], «марксизм», «марсельеза»[264], «митинг»[265], «партия»[266] (политическая), «петиция»[267], «провокатор»[268], «прокламация»[269], «пролетариат»[270], «пропаганда»[271] (политическая), «социализм»[272], «социалист», «социаль-демократия[273]» или «социал-демократия», «социаль-демократ» или «социал-демократ», «социал-революционер», «фракция[274]», «экспроприация» и др.

Некоторые слова приобрели особое значение. Появился организованный и сознательный рабочий – франц. ouvrier organisä et conscient; наказ в значении политическом: «Организуйтесь, товарищи! Пусть крепнет и растет организованный пролетариат» (Проклам.).

Большинство слов заимствовали раньше – в XIX, а то и в XVIII веке, но теперь они снова стали актуальными[275]:

коммунизм (военный коммунизм) – нем. Kommunismus от лат. communis – «общий» с середины XIX века: «Эпоха военного коммунизма наложила на нас не только печать революционной решительности, боевого духа, энергии и ненависти к контрреволюции. Она связала нас некоторыми традициями, привычками, излишней нажимостостью, повадками военного периода…» («Красная Правда» № 17. 1925);

гегемония (класс-гегемон, гегемон-пролетариат) – нем. hegemonie, греч. ηγεμονία («игемония») – «руководство»: «Еще другими словами можно сказать: непосредственно решает зачинщик, руководитель, гегемон – пролетариат; решает окончательно в последнем счете тяжелая пехота – крестьянство» (Г. Е. Зиновьев. «Известия» № 118. 1925);

комиссар (комиссарить, коммисарствовать) – нем. kommissar из лат. commissārius – «уполномоченный», с начала XVII века: «Военком, военный комиссар строевой части, – должность ответственная, но секретарь военкома, пожалуй, должность посложнее» («Красная Правда» № 23. 1925);

люмпен – нем. lumpen – «лохмотья», середина XIX века: «Мы должны преодолевать растущие на почве люмпен-пролетарства, лодырничества, „иждивенства“ анархические течения» («Правда» № 296. 1925);

ревизия (ревизионизм, ревизионисты) – лат. revīsiō – «пересмотр» от visio – «зрение» и re- – снова, начало XVIII века: «Ревизионисты уничтожают весь план строительства социализма, указанный нам тов. Лениным» («Известия» № 291. 1925);

реквизиция (реквизировать) – нем. requisition от лат. requisitio – «требование», с конца XVIII века: «Реквизировать – это хлеб отбирать» (полевые записи лингвиста А. Салтыкова в Рыбинском (бывш. Мышкинском) уезде, Ярославской г., в 1925 г.);

экспроприация – от лат. ex – «вне» и proprius – «собственность»; середина XIX века[276]: «Сейчас дело идет только об экспроприации земельной собственности» (Лев Троцкий, «История русской революции. Октябрьская революция», 1929);

солидарность (солидаризоваться, солидаризация) – из лат. solidarité – «единство, цельность»; с середины XIX века: «Варшавское правительство солидаризируется с полицейским «патриотизмом» подлых убийц» («Правда» № 74. 1925);

электрификация – греч. др. – греч. ἤλεκτρον – «электрон», «янтарь» и лат. facere – делать: «Коммунизм есть советская власть плюс электрификация всей страны, ибо без электрификации поднять промышленность невозможно» (В.И. Ленин, 1920);

функционер – нем. funkzionär от лат. functio – «исполнение», «совершение», слово встречается в Толковом словаре Д. Н. Ушакова (1935–1940): «Лицо, выполняющее какие-нибудь определенные функции в общественной организации, аппарате): «Трудностями работы в американском комсомоле являются: отсутствие традиций политической работы и недостаток хороших функционеров» («Известия» № 83. 1925);

фордизация – организация работы по принципам, созданным Генри Фордом, слово встречается в Толковом словаре Д. Н. Ушакова (1935–1940): «В первую очередь фордизация будет введена в телефонном цехе «Красная Заря»; «Для фордизации произволства на электровакуумном заводе из Америки выписываются 15 фордовскнх станций и автоматов» («Правда» № 254. 1925).

Эти слова, прежде используемые очень ограниченным кругом, быстро становились «народным достоянием».

Селищев рассказывает:

«В последние годы это слово («гегемон» – Е. П.) широко распространилось в коммунистической среде. На устах оно и у деревенских комсомольцев. «Ну, долго ли, коротко ли, приходит дело к собранию ячейки. И на собрании на том встает дорогой наш товарищ Никанор Кудыкин и говорит свое веское слово: „Довольно, товарищи, будет. Попропагандили у попа под крыльцом, погуляли в свое удовольствие и хватит. Кончай!“ – „Как такое, – кричим, – кончай? Не ты ли первый насчет пропаганды наворачивал, не ты ли, гад, всему делу голова?!“ – „Верно, – говорит, – не отрекаюсь, а только, что было, то прошло. Теперь наша задача на другой фронт поворачивается. Наше дело теперь авторитет поднимать при помощи практической работы. Потому, – говорит, – знаете, мы кем являемся?“ – «Знаем, – кричим, – мы есть комсомольцы!„– „Нет, братва, подымай выше; мы не только комсомольцы, мы есть гегемон революции – вот мы кто такие“» («Красная Правда» № 162. 1925)».

Новое значение приобрело слово «элемент»[277]. В газетах писали: «Уже теперь есть опасность дискредитации этими худшими элементами госаппарата самой идеи рационализации» («Правда» № 289. 1925).

Не обходилось и без смешных казусов. Маяковский писал:

О «фиасках»[278], «апогеях»[279] и других неведомых вещах[280]

На съезде печати

у товарища Калинина

великолепнейшая мысль в речь вклинена!

«Газетчики,

думайте о форме!»

До сих пор мы

не подумали об усовершенствовании статейной формы.

Товарищи газетчики,

СССР оглазейте,

как понимается описываемое в газете.

Акуловкой[281] получена газет связка.

Читают.

В буквы глаза втыкают.

Прочли:

– «Пуанкаре терпит фиаско». —

Задумались.

Что это за «фиаска» за такая?

Из-за этой «фиаски»

грамотей Ванюха

чуть не разодрался!

– Слушай, Петь,

с «фиаской» востро держи ухо;

даже Пуанкаре приходится его терпеть.

Пуанкаре не потерпит какой-нибудь клячи.

Даже Стиннеса[282] —

и то! —

прогнал из Рура[283].

А этого терпит.

Значит, богаче.

Американец, должно.

Понимаешь, дура?! —

С тех пор,

когда самогонщик,

местный туз,

проезжал по Акуловке, гремя коляской,

в уважение к богатству,

скидавая картуз,

его называли —

Господином Фиаской.

Последние известия получили красноармейцы.

Сели.

Читают, газетиной вея.

– О французском наступлении в Руре имеется?

– Да, вот написано:

«Дошли до своего апогея»,

– Товарищ Иванов!

Ты ближе.

Эй!

На карту глянь!

Что за место такое:

А-п-о-г-е-й? —

Иванов ищет.

Дело дрянь.

У парня

аж скулу от напряжения свело.

Каждый город просмотрел,

каждое село.

«Эссен есть —

Апогея нету!

Деревушка махонькая, должно быть, это.

Верчусь —

аж дыру провертел в сапоге я —

не могу найти никакого Апогея!»

Казарма

малость

посовещалась.

Наконец —

товарищ Петров взял слово:

– Сказано: до своего дошли.

Ведь не до чужого?!

Пусть рассеется сомнений дым.

Будь он селом или градом,

своего «апогея» никому не отдадим,

а чужих «апогеев» – нам не надо.

Чтоб мне не писать, впустую оря,

мораль вывожу тоже:

то, что годится для иностранного словаря,

газете – не гоже.

Маяковский повторял ту же мысль в статье «С неба на землю»: «Конечно, трудно рабочему, в первый раз берущему в руку перо, думать еще и о своей форме. Он только старается верно описать факт, верно изложить мысль, пользуясь для этого „литературным“ языком, т. е. тем словесным материалом, который ему дают сегодняшние публицисты, писатели, поэты.

Один сапожник все время говорил мне про одного хлюста, подозреваемого во всяких темных делишках:

„Товарищ, вы ему не верьте, – это весьма субъективная личность“.

Иностранщина из учебников, безобразная безо́бразность до сих пор портит язык, которым пишем мы. А в это время поэты и писатели, вместо того, чтоб руководить языком, забрались в такие заоблачные выси, что их и за хвост не вытащишь».

В том же 1925 году был написан рассказ М.М. Зощенко «Обезьяний язык». В нем автор создает совершенно абсурдную картину, словно пересказывая притчу о разговоре двух глухих. Только его герои не глухие – они просто разговаривают о том, чего не понимают. Это любимый прием Зощенко – находить юмор на грани сугубо бытовых историй и абсурда. И надо признаться, реалии советского быта нередко давали для этого повод. Итак, вот какой разговор услышал рассказчик «на собрании»:

«Началось дело с пустяков.

Мой сосед, не старый еще мужчина, с бородой, наклонился к своему соседу слева и вежливо спросил:

– А что, товарищ, это заседание пленарное[284] будет али как?

– Пленарное, – небрежно ответил сосед.

– Ишь ты, – удивился первый, – то-то я и гляжу, что такое? Как будто оно и пленарное.

– Да уж будьте покойны, – строго ответил второй. – Сегодня сильно пленарное и кворум[285] такой подобрался – только держись.

– Да ну? – спросил сосед. – Неужели и кворум подобрался?

– Ей-богу, – сказал второй.

– И что же он, кворум-то этот?

– Да ничего, – ответил сосед, несколько растерявшись. – Подобрался и все тут.

– Скажи на милость, – с огорчением покачал головой первый сосед. – С чего бы это он, а?

Второй сосед развел руками и строго посмотрел на собеседника, потом добавил с мягкой улыбкой:

– Вот вы, товарищ, небось, не одобряете эти пленарные заседания… А мне как-то они ближе. Все как-то, знаете ли, выходит в них минимально по существу дня… Хотя я, прямо скажу, последнее время отношусь довольно перманентно[286] к этим собраниям. Так, знаете ли, индустрия[287] из пустого в порожнее.

– Не всегда это, – возразил первый. – Если, конечно, посмотреть с точки зрения, вступить, так сказать, на точку зрения и оттеда, с точки зрения, то да – индустрия конкретно.

– Конкретно фактически, – строго поправил второй.

– Пожалуй, – согласился собеседник. – Это я тоже допущаю. Конкретно фактически. Хотя как когда…

– Всегда, – коротко отрезал второй. – Всегда, уважаемый товарищ, особенно если после речей подсекция заварится минимально. Дискуссии и крику тогда не оберешься…»

И в самом деле «советский язык» часто превращался в настоящую тарабарщину, где «правильные» слова употреблялись почти в произвольном порядке. Например: «Мы должны преодолевать растущие на почве люмпен-пролетарства, лодырничества, „иждивенства“ анархические течения» («Правда» № 296. 1925), «Различные осколки, которые образовались в результате специального распада – деклассированных, лумпенов и т. д.» («Правда» № 144. 1926), «Несмотря на то, что модус представительства на конференции был очень урезан, в зале конференции присутствовало более 2500 человек» («Известия» № 264. 1926), «Флуктуация членского состава» («Правда» № 57. 1926). И даже: «Мы должны организовать крестовые походы в военно-коммунистическом духе» («Правда» № 293. 1925).

С наплывом иностранных слов ничего не смог поделать даже В. И. Ленин, хотя он и предупреждал: «Русский язык мы портим. Иностранные слова употребляем без надобности. Употребляем их неправильно. К чему говорить „дефекты“, когда можно сказать „недочеты“, или „недостатки“, или „пробелы“? Не пора ли нам объявить войну употреблению иностранных слов без надобности и коверканию русского языка?»

* * *

В последующие годы подобные превращения произошли со многими словами: прежде они употреблялись редко, а потом буквально на глазах входили в повседневную речь.

Приведу только один пример: слово «карьера» и словосочетание «делать карьеру» появились в русском языке в XIX веке как заимствование из французского carrière, немецкого karriere или прямо из итальянского carriera.

Н. А. Полевой – русский писатель, драматург, литературный и театральный критик, журналист, историк и переводчик, отличавшийся демократическими взглядами, в первой половине XIX века писал: «Делать карьер – это одна из употребительнейших новых фраз, выдуманных в последнее время вместе с другими, каковы: “делать партию”, “кадр”, “администрация”. Если вы не варвар, то не говорите: “он выгодно женился”; если вы не мещанин, боже вас избави сказать: “основание дела хорошо, но исполнение дурно!” Говорите, М. Г., так: “он сделал прекрасную партию”, “кадр был прекрасный, но исполнен дурно”. Я слышал даже щеголеватого поверенного питейной конторы, который говорил: “администрация нашего откупа отлично хороша”. Как это мило, и можно ли сравнить с этим грубую фразу: “наш питейный откуп хорошо управляется”».

Тем не менее слово прижилось в русском языке, так как возникало немало поводов, чтобы его использовать.

Вот как определяли это слово словари в начале XIX века:

КАРЬЕР м. карьера ж. франц. путь, ход, поприще жизни, службы, успехов и достижения чего. | Карьер, скачка во весь опор, во весь дух; конская побежка вскачь, слань, стелька. | Камнеломня, ломка, прилом, выломка, прииск.

Толковый словарь Даля. В. И. Даль. 1863–1866.

И в начале XX века:

КАРЬЕРА (фр. carriere, от лат. carrus – телега). Поприще жизни, службы; успех по службе или в обществе.

Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. Чудинов А. Н., 1910.

Господин Чудинов ошибся в одном: carrus на латыни означало не только телегу, но и вообще повозку. А со служебной карьерой связан скорее образ колесницы, которая мчится по ипподрому, обгоняя соперников, и может как принести вознице победу, так и разбиться на крутом повороте.

Что же произошло с этим выражением в XX веке?

Сначала авторы словарей были к нему вполне благожелательны:

КАРЬЕ́РА, карьеры, жен. (франц. carrière).

1. Движение, путь кого-нибудь к внешним успехам, славе, выгодам, почету, сопровождающее деятельность на каком-нибудь общественном поприще. Стремиться к карьере. Блестящая карьера. Испортить свою карьеру. Пред ним открывалась прекрасная карьера.

2. Профессия, род занятия (разг.). Служебная карьера. Артистическая карьера. Выбрать карьеру ученого.

Сделать карьеру (разг.) – добиться внешних успехов, высокого положения, выгод на избранном поприще.

Толковый словарь Ушакова. Д. Н. Ушаков. 1935–1940.

В словаре С. И. Ожегова, вышедшем в советское время, слово «карьера» уже названо устаревшим:

карье́ра

Женский род

1. Устарелое.

Род занятий, профессия. «Артистическая карьера».

2. В буржуазно-дворянском быту: положение в обществе, достигнутое деятельностью в какой-н. области. «Блестящая карьера».

Современные же словари трактуют это слово так:

карьера ы, ж. (нем. karriere < фр. carrière < ит. carriera < carro повозка).

1. Род занятий, профессия. К. ученого. Артистическая к.

2. Путь к успехам, видному положению в обществе, на служебном поприще, а также само достижение такого положения. Сделать блестящую карьеру. К. не удалась.

Карьеризм (неодобр.) – погоня за карьерой, стремление к личному благополучию, продвижению по службе в личных интересах.

Карьерист (неодобр.) – человек, делающий карьеру.

Карьерный (неодобр.) 1) относящийся к карьере (из карьерных соображений);

2) характеризующийся стремлением делать карьеру (Он такой карьерный!).

Толковый словарь иностранных слов Л. П. Крысина, 1998.

карьера, ж.

1. Продвижение в какой-либо сфере деятельности, повышение социального статуса, достижение известности, славы.

2. Деятельность на каком-либо поприще.

Толковый словарь Ефремовой. 2000.

* * *

Изменения в языке в конце XX – начале XXI веков происходили буквально на наших глазах. Тогда нам пришлось выучить немало новых иностранных слов. Часть из них была заимствована раньше, но употреблялась редко; часть была совсем новой.

Например: ваучер[288], плюрализм[289], вотум[290], конверсия[291], рекет[292], дефолт[293], аренда[294], шопинг[295], дизайнер[296], менеджер[297],

донатор[298], бонус[299].

Некоторые слова появились в нашем языке лишь на короткое время. Например, после одного из первых показанных в России мексиканских сериалов «Рабыня Изаура» стало модно в шутку называть свои дачи фазендами[300]. Но вскоре эта шутка забылась, как и сериал, который ее породил.

А вот неологизм «шопоголик» (по аналогии с «алкоголиком»), кажется, решил задержаться в нашем языке.

Привычными стали незнакомые раньше слова из самых разных областей жизни: холдинг[301] (агрохолдинг), концерн[302], кемпинг[303], мотель[304], хоумскулинг[305], смузи[306], фрисби[307], спинер[308], скетчинг[309]. Портят ли они язык? Я думаю, что не больше, чем его испортили двести лет назад слова фабрика, трактир[310], лицей[311], оршад[312], оранжад[313] и лимонад[314], футбол[315], бильбоке[316] или скетч[317]. И не больше, чем испортило европейские языки появившееся в них в 1957 году слово sputnik.

* * *

Английские заимствования, как мы уже знаем, появились в нашем языке со времен ботика Петра I, а возможно, и раньше. Однако особенно впечатляющий их наплыв начался в 20 и 21 веках, когда английский стал языком международного общения, в том числе в бизнесе и в науке. И именно с англицизмами связано больше всего жалоб на «порчу» русского языка.

Один из обеспокоенных читателей социальных сетей составил целый список новых для него слов, которым «нет места в русском языке». Вот как этот список выглядел:

«Мерчендайзеры, бренды, тренды, айдентики, тайм-менеджеры, хендмейкеры, барберы, эндаумент-фонды, коворкинги, байбэки, фломаты, прайвеси, фандрайзинги, краудфандинги, аутлеты, шоурумы, коучи, консалтинги, анбоксинги, бокс-сеты, продакт-плейсменты, франчайзи, бокс-офисы, кешбэки, хедлайнеры и дедлайны».

Читатель завершает этот «скорбный список» такими словами: «Язык – основа нашего самосознания, разрушат язык – разрушат русский мир».

Но давайте присмотримся к этому страшному списку повнимательнее:

мерчендайзер (merchandiser от merchandise – «товар, торговля» от merchant – «купец, торговец» – продвижение товаров и брендов на региональном рынке; мерчендайзер, как правило, продвигает только один какой-то бренд, а продавец-консультант должен заниматься продажами всего ассортимента товаров, слово же «товаровед» означает еще более широкого специалиста, который знает «полезные свойства продуктов труда, классификацию, стандартизацию, закономерности формирования ассортимента товаров и его структуру, факторы, обусловливающие качество товаров, способы его контроля и оценки, условия сохранения товаров при их транспортировке и хранении»[318];

бренд (brand – «клеймо») – фабричная марка, торговый знак, имеющие высокую репутацию у потребителей;

тренд (trend – «тенденция») – основная тенденция изменения чего-либо;

айдентика (identity – «идентичность») – узнаваемость бренда и его способность привлекать ту аудиторию, для которой он создан;

тайм-менеджмент (time management) – технологии организации и оптимизации рабочего времени;

хендмейкер (от hand made – «ручная работа») – человек, занимающийся изготовлением и продажей небольших художественных изделий, украшений и т. д. с использованием ручного труда и простых технологий; пожалуй, это слово можно было бы безболезненно заменить словом «ремесленник» (или «кустарь» – ср. – нж. – нем. kunster, kunstener – «знаток искусства, ремесла»), если бы советская пропаганда не превратила эти профессии в малопрестижные, и, когда мелкие предприниматели смогли «выйти из тени», они предпочли называть себя «хендмейкерами», «прирастив» к английскому hand made суффикс – er, обозначающий профессию;

барбер (англ. barber – «парикмахер, цирюльник, брадобрей» от лат. Barba – «борода») – специалисты по мужской стрижке и уходу за бородой и усами; это слово означает то же самое, что и слово «парикмахер», заимствованное двумя веками раньше, но, в отличие от него, правильно указывает на «точку применения усилий» мастера: это, разумеется, не парик, а борода;

эндаумент-фонд (англ. endowment – «вклад, дар, пожертвование») – целевой капитал, предназначенный для использования в некоммерческих целях, преимущественно для финансирования организаций, работающих в сфере образования, медицины, культуры, науки;

коворкинг (от англ. coworking – «сотрудничество») – в широком смысле – подход к организации труда людей с разной занятостью в общем пространстве; в узком – подобное пространство, коллективный офис, и если к слову в широком смысле подобрать замену со славянским корнем легко, хотя слово «сотрудничество» и не отражает участие в работе людей разных специальностей, что принципиально важно, то в узком смысле аналогом является разве что пресловутый «коллективный офис»;

байбэк (buyback – «выкуп») – обратный выкуп акций;

фломаты (flower – «цветок») – автоматы для продажи цветов в букетах; иногда называются «цветоматами»;

прайвеси (privacy – «тайна, уединение, частная жизнь») – юридическая категория, означающая тайну и право на неприкосновенность частной жизни;

фандрайзинг (fundraising – «увеличение фондов») – это сбор денег и других ресурсов, предназначенных для поддержки социально значимых проектов;

краудфандинги (crowd – толпа и funding – «финансирование») – это метод финансирования проектов, идей или предприятий, при котором деньги собираются с большого числа людей;

аутлет (Outlet Center – «торговая точка») – формат магазина, специализирующегося на продаже одежды известных брендов со значительными скидками;

шоурумы (showroom – «комната для показов») – магазин, ориентированный на демонстрацию товара (обычно одежды) и активную работу с покупателем;

коуч (coaching – «тренировка») – специалист, который помогает людям достигать личных и профессиональных целей;

консалтинг (consulting – «консультация») – консультирование руководителей предприятий по широкому кругу вопросов в сфере финансовой, юридической, технологической, технической, экспертной деятельности, оказываемое внешними консультантами для решения той или иной проблемы;

анбоксинги (unboxing – «распаковка») – зафиксированный в видео- либо фотосъемке процесс распаковки нового товара, как правило транслируемый в Интернете в рекламных целях;

бокс-сеты (box – «коробка», set – «набор товаров») – обычно музыкальная или кинопродукция в одной упаковке, который продается как единое целое;

продакт-плейсмент (product placement – «размещение продукции») – прием неявной (скрытой) рекламы, заключающийся в том, что реквизит, которым пользуются герои в фильмах, телевизионных передачах, компьютерных играх, музыкальных клипах, книгах, на иллюстрациях и картинах, имеет реальный коммерческий аналог;

франчайзинг (franchising – «льгота, привилегия») – вид отношений между рыночными субъектами, когда одна сторона передает другой за плату право на определенный вид предпринимательства;

бокс-офисы (box office – «будка билетера») – термин, обозначающий выручку от продажи билетов, применяемый в кинопрокате и театре;

кешбэк (cashback – «возвращение наличных денег») – возврат части расходов за покупки, оплаченные картой;

хедлайнер (headline – «заголовок») – в шоу-бизнесе – «гвоздь программы», наиболее ожидаемый участник передачи или представления;

дедлайн (deadline – «мертвая линия») – крайний срок выполнения задачи или работы; первоначально возникло в жаргоне журналистов и газетчиков: он означал время, к которому нужно было в любом случае сдать в редакцию материал, чтобы газета ушла в типографию в срок.

Как правило, эти слова относятся к производству, бизнесу, управлению, рекламе или юриспруденции. Если ваша работа не связана с этими сферами, они могут показаться вам странными и непонятными, как любые профессионализмы. Если вы услышите разговор двух программистов, или двух моряков, или шахматистов, или футбольных болельщиков, или нумизматов, то заметите в их речи много непонятных (и явно иностранных) слов.

Большая часть этих слов относится к сфере промышленности и (или) торговли. Русские односложные ана- логи подбираются с трудом, а многие из этих слов просто являются экономическими терминами. Пока будут востребованы, они будут существовать в русском языке, как существует в нем как минимум с XVII–XVIII веков множество других терминов и профессиональных слов.

Когда же профессионализмы проникают в повседневную жизнь, они часто используются для создания комического эффекта.

Например, так (шутки с различных сайтов в Интернете, посвященных поискам работы, дополнительному образованию и проч.):

«Небольшое пастбище в горах. Рядом с отарой овец стоит старый чабан и курит трубку. Вдруг неподалеку от него приземляется вертолет, из которого выходит молодой человек в костюме. Парень обращается к старику:

– Простите, а вы пастух? Знаете, при всем моем уважении, но вы совершенно не умеете пасти овец. Вот поглядите.

Парень достает из сумки ноутбук и открывает какую-то программу.

– Вы видите эту карту? На ней видно, что вон за тем небольшим холмом трава зеленее и гуще. Вы же согласны с этим?

Чабан молчит, а парень продолжает:

– Следовательно, вам необходимо перегнать своих овец на это поле, и я могу помочь вам в этом. Для этого я составил три маршрута. По первому вам идти не стоит: там в небольшом лесочке притаилась стая волков. Осталось два маршрута и один из них длиннее другого. Получается, что вам нужно воспользоваться последним маршрутом. Верно?

Старик смотрит на парня, не произнося ни слова. Тот:

– Верно. Я вижу, что вы меня поняли и готовы воспользоваться моим советом. Значит, в качестве гонорара я возьму у вас овцу, – парень хватает животное и направляется обратно к вертолету.

Тут чабан окликает его:

– Эй, молодой человек. Ты, наверное, давно занимаешься консалтингом?

– Давно. А откуда вы вообще знаете это слово и как вы это поняли?

– Во-первых, ты появился на моем пастбище, хотя я тебя и не звал. Во-вторых, ты задаешь глупые вопросы и сам же на них отвечаешь. И в-третьих, дорогой, верни мою собаку!»

Или так:

«Из резюме[319]:

Очень хорошо владею русским языком как в плане орфографии, пунктуации, так и в произношении. Обладаю креативным мышлением, что считаю главным в любой творческой колее. Очень сильно настроен на обучение и развитие в творческой сфере. Уверенный пользователь ПК в плане интернет-серфинга и ориентировки в Сети».

Цели: хочу найти работу, где могу инфицировать других своим энтузиазмом и профессионализмом.

…

Отличная память, владею навыками тайм-менеджмента, эффективный менеджер с опытом в краудфандинге, дотошен, аккуратен, отличная память…

…

Прошлый опыт работы: фрилансер[320]-неудачник».

«Заместитель по персоналу на собеседовании:

– А в своем резюме Вы написали, что являетесь уверенным пользователем ПК. Но Вы даже не смогли запустить Word!

Девушка:

– Ну, я была уверена, что у меня получится».

«Сколько нужно коучей, чтобы закрутить лампочку?

Один, но лампочка должна сама захотеть вкрутиться».

«В дверь постучали. Штирлиц спросил:

– Кто там?

Из-за двери ответили:

– Вопросы здесь задаем мы!

„Коучи“, – подумал Штирлиц».

«Мюллер вызвал Штирлица на допрос. Во время допроса Штирлиц мужественно молчал.

“Он что-то скрывает!” – подумал Мюллер.

“Он непрофессиональный коуч!” – подумал Штирлиц».

«Коуч поймал золотую рыбку… и стала она акулой бизнеса!»

«Тайм-менеджмент:

„Не откладывай дела на завтра, откладывай на послезавтра, и у тебя будет два свободных дня!“»

Итак, если вас не смущает, что в любой поликлинике[321] вас ждут врачи с «иностранными» названиями «хирург»[322], «терапевт»[323], «кардиолог»[324], «окулист»[325]и т. д., то почему должно смущать, что и в других современных сферах деятельности существуют свои профессионализмы? Главное – употреблять их там, где все слушатели знают их значение.

Канцеляризмы, номинализация, профессинализмы, вульгаризмы – что хуже?

Государственный аппарат, доставшийся Петру I в наследство от предшественников, был очень громоздким, а главное, Петр не мог доверять его верхушке – московским боярам, особенно тем из них, кто в свое время поддержал его сестру, царевну Софью. Поэтому в первые годы своей власти Петр часто прибегал к «прямому управлению» – высылал «на места» Меньшикова или кого-то из офицеров Семеновского полка с особыми полномочиями и ждал, что он добьется результата, а какой ценой – не так важно.

Но постепенно государственный аппарат становился все обширнее и действовал все слаженнее. Появилась целая армия чиновников – гражданские чины в табели о рангах. И к XIX веку они выработали особый бюрократический жаргон, над которым всласть посмеялись писатели-романтики.

В.Ф. Одоевский в сатире «Сказка о том, как опасно девушкам ходить толпою по Невскому проспекту» рассказывает об одной такой бедной девушке, которая зазевалась в модном магазине и попала в руки к злому колдуну. А тот взял да и вырвал у нее сердце! «О! как страдала, как билась бедная красавица! как крепко держалась она за свое невинное, свое горячее сердце! с каким славянским мужеством противилась она басурманам. Уже они были в отчаянии, готовы отказаться от своего предприятия, но, на беду, чародей догадался, схватил какой-то маленький чепчик, бросил на уголья – чепчик закурился, и от этого курева красавица одурела. Злодеи воспользовались этим мгновением, вынули из нее сердце и опустили его в свой бесовский состав. Долго-долго они распаривали бедное сердце русской красавицы, вытягивали, выдували, и когда они вклеили его в свое место, то красавица позволила им делать с собою все, что было им угодно».

И теперь красавица, лишенная сердца, превратилась в куклу и заговорила языком чиновников:

«– Ну, теперь знаю, знаю: есть на свете добродетель, есть искусство, есть любовь, не в светских фразах, но в душе чувства и мысли. Примите, милостивый государь, уверения в чувствах моей истинной добродетели и пламенной любви, с которыми честь имею быть…

– О! перестань, бога ради, – вскричал молодой человек, – если ты не знаешь ни добродетели, ни любви, то, по крайней мере, не унижай их, соединяя с поддельными, глупыми фразами…

– Как не знаю! – вскричала с гневом кукла. – На тебя никак не угодишь, неблагодарный! Нет, я знаю, очень знаю: есть на свете добродетель, есть искусство, есть любовь, как равно и почтение, с коими честь имею быть…

Молодой человек был в отчаянии. Между тем кукла была очень рада своему новому приобретению; не проходило часа, чтоб она не кричала: есть добродетель, есть любовь, есть искусство – и не примешивала к своим словам уверений в глубочайшем почтении».

Герою рассказа Одоевского кажется ужасным, когда то, что должно было стать выражением искренних чувств, превращается в заученную формулу. И это действительно ужасно. Место формального языка – в формальной обстановке, место канцеляризма – в канцелярии, где язык должен стать предельно обезличенным, чтобы не допустить нечеткости, двойственности и «поэтических вольностей» в толковании.

* * *

Одним из средств борьбы с нечеткостью является способ, применяемый в науке: использование терминов, заимствованных из иностранного языка. Другим – так называемая «номинализация»[326]: переход части речи в разряд существительного, возможно, с добавлением или удалением суффикса, часто – образование абстрактного существительного от глагола

Этот прием был заимствован на рубеже XVIII и XIX веков из французского языка и стал настолько распространенным, что вызвал гнев нашего старого знакомого – адмирала Шишкова.

Александр Семенович писал: «Обработанность – обдуманность – начитанность. – Помилуйте! Долго ли нам так писать? Не уж ли мы вподлинну думаем, что язык наш будет в совершенстве, когда мы из всех глаголов, без всякого размышления и разбора, накропаем себе кучу имен? Не уж ли мы достигнем до того, что станем напоследок говорить: летательность ума моего гораздо больше твоей – я устал от многой ходительности – он будучи в чужих краях получил великую насмотренность и проч.?»

Соглашался с ним и Владимир Иванович Даль: «Дух языка требует для ясности, точности, краткости и силы, глагола или наречия; а мы, привыкнув видеть на этом месте в других языках существительное, ставим существительное, ломаем остальное по силам своим и разуму, не заботясь о том, что из этого выйдет».

Действительно, излишняя номинализация, как и застывшие формулы, делает язык художественного произведения «сухим», «формальным», «казенным». Кажется, что у героев, как в романе Салтыкова-Щедрина, в голове «органчик», который может играть только бездушные, набившие всем оскомину мелодии. Такой формальный и «формульный» канцелярский язык чиновников был хорошим поводом для насмешек сатириков XIX века.

Тем не менее многие новые существительные, кальки с французского языка, которые так раздражали адмирала Шишкова: «обработанность – обдуманность – начитанность» – стали частью русской речи и больше никому не кажутся неуместными заимствованиями.

Если номинализация в научном тексте или в инструкции еще терпима, то в художественной литературе она режет глаз.

К сожалению, это излюбленный прием начинающих авторов: когда предложение «не складывается», они прибегают к канцеляризмам, так как те являются готовыми блоками, из которых можно «строить» текст, как из кубиков. Только текст получается формализованным, «мертвым», а зачастую еще и наполненным речевыми ошибками. Много лет я читаю произведения молодых авторов, присланные на различные конкурсы, и давно поняла, что такие ошибки стоит выписывать, чтобы пример этих авторов был наукой другим. Так у меня собралась большая коллекция ляпов буквально на все случаи жизни. Я отобрала из нее несколько предложений с ненужной номинализацией.

«Он высказывал любовь к бабушке, но почему-то его визиты[327] к ней были редкими и краткими».

«Понимание проблемы[328] погрузило меня в печаль».

«Главная задача заключается в мимикрировании[329]под рабочую деятельность».

«Врачи не приветствовали долгое пребывание на открытом солнечном пространстве, рискуя заболеванием под воздействием ультрафиолета[330], испускаемого Солнцем».

«Панический[331] ужас прошел сквозь всех нас».

В предпоследней фразе есть также ошибка в использовании деепрчастного оборота: «врачи не приветствовали, рискуя». А в последней встречается тавтология[332] – необоснованное повторение одинаковых или близких по смыслу слов.

К сожалению, даже если автор научился избегать номинализации (а это не так уж трудно), это еще не значит, что теперь с его речью будет все в порядке. Например, вот какую фразу я услышала недавно в одной передаче: «Легким, доступным языком лектор продемонстрировал учащимся основные дизайнерские приемы». Нетрудно вообразить, как можно что-то «продемонстрировать языком», но вряд ли именно это имел в виду говорящий. Он просто, недолго думая, слепил два речевых клише[333] в одно и не заметил, что получилось смешно и глупо. Его подвело именно пристрастие к застывшим устойчивым выражениям.

* * *

Но вернемся в начало XX века.

После революции 1917 года чиновничий аппарат был обновлен, но отнюдь не сокращен. Большевики, по крайней мере, на первых этапах существования нового государства вовсе не собирались отказываться от централизованной бюрократической системы, укреплявшей их власть в стране. В самом деле, без бюрократического аппарата, без учета и распределения, невозможно было бы выжить в разрухе 1918–1920 годов, хотя по-настоящему накормить страну смогла только новая экономическая политика, введенная В. И. Лениным. Она рассматривалась партией лишь как временное отступление, уступка «рыночной стихии», «психологии лавочников». Многие члены партии были недовольны тем, что им пришлось отказаться от планов прямого перехода «военного коммунизма» в полноценный коммунизм.

Вот как выглядело будущее советского государства, по мнению теоретиков научного коммунизма, в начале 1930 годов.

КОММУНИЗМ [ому], а, мн. нет, м. [от латин. communis – общий] (науч., полит.). 1. Общественная формация, идущая на смену капитализму, основывающаяся на крупном научно-организованном общественном производстве, организованном распределении и состоящая из двух фаз: 1) низшей (социализм), при которой средства производства уже являются общественной собственностью, классы уже уничтожены, но сохраняется еще государство, и каждый член общества получает в зависимости от количества и качества его труда; 2) высшей (полный коммунизм), при которой отмирает государство и осуществляется принцип «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Переход от капитализма к коммунизму возможен только через пролетарскую революцию и длительную эпоху диктатуры пролетариата. 2. Учение Маркса – Ленина о коммунистическом обществе и о борьбе пролетариата за это общество. 3. (устар.). Вообще учение, требующее всеобщего социального и экономического равенства (устар.). Утопический к. Я не проповедую коммунизма, кузина, будьте покойны. Гнчрв. 4. То же, что большевизм в 1 знач.

Толковый словарь русского языка» под редакцией Д. Н. Ушакова (1935–1940).

Но государственному аппарату пришлось выучить новый бюрократический язык, который руководители советского государства сочиняли на ходу. А. М. Селищев, автор книги «Язык революционной эпохи. Из наблюдений над русским языком 1917–1926», вышедшей в 1927 году, пишет: «Принадлежность деятелей революции к образованным, книжным людям отражается и в образовании новых слов. В их речи, как и в речи деятелей Великой французской революции, весьма продуктивными являются суффиксы – изм, – ист, отвлеченные от иноязычных слов с такими суффиксами. Большевизм, ленинизм, троцкизм, отзовизм, наплевизм…; троцкист, отзовист, хвостист, активист… Также весьма продуктивны суффиксы – изиро– вать в глаголах, – изация в именах существительных. Соответствующие суффиксы французские – iser, – isation тоже были очень продуктивны в эпоху Великой французской революции: большевизировать, советизировать, политизировать…; большевизация, советизация, индустриализация».

И приводит пример неумеренного употребления канцеляризмов и иностранных заимствований – официальный документ, выдержку из протокола доклада, сделанного на собрании граждан Введенской слободы Свияжской волости, в Татреспублике: «Слушали. Реформа[334], реорганизация, обновление школы и воспитание юношества. Тов. Шеронов пояснил, регулярно выяснил об инициативе[335] молодежи во всех видах, и выяснено следующая резолюция[336] и принципиального[337] исполнения. Постановили: Заслушав доклад тов. Шеронова о настоящей (2 пов. дня) мы, молодежь, принимая во внимание, все эти серьезные тенденции[338] и проекты[339], хоть минимум[340], но направлены стремиться серьезно обдумывая к сему интенсивно преодолевая старые, закоренелые виды, должны идти принципиально вперед, пробуждаясь от вечной спячки и апатичности[341], форсируя[342]влияние в крови[343], ярко отражающей добрые прогрессы[344]и инициативы, хоть медленно шаг за шагом удаляясь от старых и хотя гнилых отрыжков и отраслей… [и т. д. еще много подобного плетения] («Известия» № 62. 1925).

* * *

В XXI веке канцеляризмы никуда не делись, однако, когда они встречаются в официальной речи и юридических документах, там им самое место. Ведь цель такого документа – изложить суть дела четко максимально подробно и, главное, недвусмысленно, так, чтобы не могло возникнуть двух различных толкований одного и того же текста. А для этого можно пожертвовать «живописностью» и «литературностью» изложения.

Давайте теперь рассмотрим с «бюрократической» точки зрения поправки в Закон «О государственном языке Российской Федерации», принятые в феврале 1923 года и напрямую касающиеся темы этой книги.

Сам по себе закон о государственном языке был принят еще в 2005 году. Он зафиксировал статус русского языка как государственного, обязательного в использовании для «федеральных органов государственной власти, органов государственной власти субъектов Российской Федерации, иных государственных органов, органов местного самоуправления, организаций всех форм собственности, в том числе в деятельности по ведению делопроизводства»[345], а также в юриспруденции, образовании, оформлении документов, картографии, в продукции средств массовой информации и рекламе. При этом «должны соблюдаться нормы современного русского литературного языка» (статья 1, часть 3).

Что же это за нормы? Разъяснения содержатся в той же части 3 первой статьи: «Для целей настоящего Федерального закона под нормами современного русского литературного языка понимаются правила использования языковых средств, зафиксированные в нормативных словарях, справочниках и грамматиках. Порядок формирования и утверждения списка таких словарей, справочников и грамматик, требования к составлению и периодичности издания нормативных словарей, предусмотренных настоящей частью, утверждаются Правительством Российской Федерации на основании предложений Правительственной комиссии по русскому языку. Положение о Правительственной комиссии по русскому языку, ее состав и порядок принятия ею решений утверждаются Правительством Российской Федерации».

Иными словами, прежде чем выпустить в эфир программу новостей или рекламу, редакция должна будет сверить текст со справочником и словарем, рекомендованными Правительственной комиссии по русскому языку, где, в частности, будут перечислены те заимствованные слова, которые уже считаются частью литературного русского языка и не рассматриваются как профессионализмы[346] или вульгаризмы[347].

Часть 6 первой статьи закона разъясняет: «При использовании русского языка как государственного языка Российской Федерации не допускается употребление слов и выражений, не соответствующих нормам современного русского литературного языка (в том числе нецензурной брани), за исключением иностранных слов, которые не имеют общеупотребительных аналогов в русском языке и перечень которых содержится в нормативных словарях, предусмотренных частью 3 настоящей статьи».

Проблема заключается в том, что комиссия еще не выпустила свои нормативы и рекомендации, к которым можно было бы обратиться в спорных случаях. Хотя закон предписывает органам государственной власти осуществлять «государственную поддержку издания словарей, справочников и грамматик русского языка, создания информационных ресурсов, содержащих информацию о нормах современного русского литературного языка» и одновременно осуществлять «контроль за соблюдением законодательства Российской Федерации о государственном языке Российской Федерации, в том числе за использованием слов и выражений, не соответствующих нормам современного русского литературного языка, путем организации проведения независимой экспертизы».

Как будет реализован на практике этот закон, на этот вопрос должны ответить юристы. Все изменения, связанные с нормативными словарями, вступят в силу только с 1 января 2025 года.

А пока ясно одно: «официальный» русской язык (и в том числе «бюрократический» его раздел) развивались и будут развиваться параллельно с языком «просторечья», профессионализмами и языком научной и художественной литературы. И литературный язык будет взаимодействовать со всеми остальными языками, будет пользоваться их терминами и приемами, но никогда не будет равен ни одному из них. Поэтому ни новые неизбежные заимствования, ни их законодательные ограничения, касающиеся «государственного» языка, не нанесут ущерба русскому языку как средству общения между теми людьми, которые, подобно Владимиру Ивановичу Далю, говорят и думают по-русски.

Часть вторая

Причуды перевода

Замороженные звуки

В трактате Бальтазаро Кастильоне «Придворный» действие происходит при дворе герцога Урбинского в 1507 году. Компания придворных, отдыхающая вечером в покоях герцогини, обменивается остроумными рассуждениями и занимательными историями. В эпоху Возрождения это называлось dulce otium («сладостный досуг» – итал.), антоним negotium – деятельности, промышленной или торговой, направленной на добывание средств существования.

В числе прочих была рассказана и такая история (кстати, первым ее рассказчиком являлся негоциант – купец, добывавший средства на жизнь negotium, то есть торговлей): «Да какая б ни была эта выдумка, – прервал Джулиано Маньифико, – она не может быть отменнее и искуснее той истории, что недавно рассказывал один наш тосканец, купец из Лукки, клятвенно выдавая за чистую правду… Этот купец, как он рассказывает, однажды, будучи по торговым делам в Польше, надумал купить некоторое количество соболей, рассчитывая повезти их в Италию и сделать ими хороший барыш. И поскольку он не мог самолично поехать в Московию по причине войны между королем польским и герцогом московским, с помощью некоторых тамошних людей он договорился о том, чтобы некие московитские купцы привезли соболей на границу с Польшей, и сам пообещал прибыть туда же, чтобы обделать дело. Отправился, стало быть, этот лукканец со своими товарищами в сторону Московии и, добравшись до Борисфена, увидел, что от мороза река вся застыла, как мрамор, а московиты, которые из-за войны опасались поляков, стоят на другом берегу, не подъезжая ближе. После того как те и другие купцы узнали друг друга по условленным знакам, московиты стали громко требовать ту цену, которую хотели за соболей. Но мороз был столь крепок, что их нельзя было расслышать, ибо слова, не успевая долететь до другого берега, где стоял лукканец со своими толмачами, замерзали в воздухе и льдинками повисали в нем. Поляки, знавшие, как надо поступать в подобном случае, решили развести большой костер на самой середине реки, рассчитав, что именно до этого места голос долетает еще теплым, а потом уже замерзает и пресекается. Лед, представьте себе, был столь крепок, что мог выдержать огонь. И когда это было сделано, слова, вот уже час как замерзшие, стали оттаивать и с журчанием стекать вниз, как снег с гор в мае, и таким образом были услышаны, хотя купцы, их сказавшие, уже удалились. Но поскольку нашему лукканцу показалось, что эти слова требуют за соболей слишком высокую цену, он не согласился и вернулся восвояси без них».

Нам эта история с замерзшими словами, скорее всего, напомнит историю про звуки, замерзшие внутри рожка, рассказанную известным правдолюбцем бароном Мюнхгаузеном. Случилось это, кстати говоря, во время путешествия самого барона в Россию.

Нет ничего удивительного, что Россия в воображении европейцев как XVI века, так и XVIII была связана прежде всего с лютым, невероятным морозом, способным творить всякие чудеса. Но мне эта история также представляется метафорой перевода. Слова иностранца точно так же не достигают наших ушей (точнее, достигают, но в виде непонятного шума), пока не появится переводчик и не «разморозит» их. Совсем не случайно русское слово «перевод» является словом-образом, словом-метафорой: в прямом смысле можно перевести кого-то по мосту через реку с одного берега на другой, в переносном – перевести слова с одного языка на другой.

На английском языке слово «перевод» чаще всего звучит как translation. В этом слове ясно различим латинский корень translatio – «перенос, перемещение», тот же образ, что заключен и в слове «перевод». Неслучайно «трансляцией» в русском языке называется также «передача на расстояние речи, музыки, изображения и т. п. по радио или телевидению, осуществляемая непосредственно с места действия (из театра, со стадиона и т. п.)»[348].

Возможно, вы заметили слова «чаще всего», потому что русскому слову «перевод» в английском соответствует целый «букет» слов, значение каждого из которых имеет свои оттенки. Вот некоторые из них:

shifting – переключение, перевод;

interpretation – интерпретация, толкование, перевод, объяснение, дешифрирование;

conversion – превращение, переход, изменение, обращение, перевод;

rendering – перевод, изображение, передача, исполнение, толкование;

version – версия, вариант, перевод;

transference – передача, перенесение, перемещение, перевод, переброска;

rendition – исполнение, передача, изображение, толкование, перевод;

и так далее.

Да и само русское слово неоднозначно, ведь переводить можно не только текст, но и бабушку через дорогу, деньги со счета на счет, рисунок с бумаги на ткань и так далее.

И переводчику с русского на английский придется хорошенько подумать, чтобы понять, какое именно из этих слов наиболее уместно в том или ином контексте.

Страдания? Нет, страсти!

В процессе перевода неизбежны потери и «приобретения». А еще в тексте могут появляться новые смыслы.

Когда-то, еще в институте, я решила улучшить свой немецкий, прочитав в оригинале «Страдания юного Вертера» Гете, и сделала два открытия: во-первых, язык Гете оказался простым и понятным, без тех архаизмов и громоздких конструкций, которые, кажется, непременно должны быть в романе XVIII века. А во-вторых, сам роман оказался неожиданно страстным и дерзким, полным скрытого (и местами – плохо скрытого) эротизма, так что стало понятно, почему он буквально свел с ума европейскую молодежь.

Все начиналось с первой фразы. По-немецки она звучит так: «Wie froh bin ich, daß ich weg bin!», в дословном переводе: «Как я рад – что я прочь!»

В классическом переводе Александры Струговщиковой (1865) эта фраза звучит: «Как я рад, что я уехал!» Перевод, разумеется, верный и соответствует правилам русского языка, но все же ему не достает энергии оригинала. Ведь в следующих строках Вертер говорит, что радуется потому, что покинул влюбленную в него, но нелюбимую им девушку, чтобы уйти от «чувств, которые напугали сердце, подобное моему». (В переводе Струговщиковой:

«Они запутали мое сердце» – снова снижение накала.) Он радуется, что избавился от неловкой ситуации, которая сильно его тяготила. Может быть, точнее было бы передать смысл фразой: «Как я рад, что сбежал!»

Далее Вертер знакомится с Шарлоттой и на следующей вечеринке танцует с ней. И не просто танец, а модный и дерзкий – вальс, где партнер не только может держать партнершу за руку, но и обнимать ее на глазах всего света (чего раньше не бывало):

Nie ist mir’s so leicht vom Flecke gegangen. Ich war kein Mensch mehr. Das liebenswürdigste Geschöpf in den Armen zu haben und mit ihr herumzufliegen wie Wetter, daß alles rings umher verging, und – Wilhelm, um ehrlich zu sein, tat ich aber doch den Schwur, daß ein Mädchen, das ich liebte, auf das ich Ansprüche hätte, mir nie mit einem andern walzen sollte als mit mir, und wenn ich drüber zugrunde gehen müßte. Du verstehst mich!

В переводе Струговщиковой:

«Я был в ударе и, казалось, стал иным существом. Обнимать прелестнейшее создание и кружиться с ним как вихрь, когда все вихрем и кругом идет – знаешь, что я тебе скажу? – в это время я дал себе клятву, что той девушке, которую буду любить, к которой буду иметь какие-нибудь притязания, той девушке – и умри я на месте! – не позволю вальсировать ни с кем. Ты понимаешь меня?»

Очень милое признание, но снова оно не передает и половины энергии и накала страстей оригинала. Вертер признается, что никогда раньше он не мог так легко «vom Flecke gegangen» – буквально «сойти с пятна», в переносном смысле «выйти из себя», «забыться», «потерять берега». Отчего? От того, что «держал в объятиях очаровательное существо, летал с ним и кружился, как вихрь, когда все вокруг несется». Он «больше не был человеком» (вероятно, в этот миг он чувствовал себя кем-то вроде эльфа или сильфа – духа воздуха, кружившегося со своей сильфидой). И полушутя, полусерьезно он признается: «Вильгельм, честно говоря, я поклялся, что девушка, которую я полюблю и захочу связать с ней судьбу, никогда не должна вальсировать с кем-то, кроме меня – провалиться мне на этом месте! Ты меня понимаешь?» (В дословном переводе: «Даже если из-за этого / ради этого я буду обязан сойти под землю».)

Впрочем, перевод Струговщиковой неплох. Он успешно избегает многих ошибок, которые делали ее предшественники (а переводить «Вертера» на русский язык начали еще в XVIII веке). Например, многие переводчики до нее не справились с одной сценой, когда Вертер и Шарлотта любуются летней ночью после грозы.

Wir traten ans Fenster. Es donnerte abseitwärts, und der herrliche Regen säuselte auf das Land, und der erquickendste Wohlgeruch stieg in aller Fülle einer warmen Luft zu uns auf. Sie stand auf ihren Ellenbogen gestützt, ihr Blick durchdrang die Gegend; sie sah gen Himmel und auf mich, ich sah ihr Auge tränenvoll, sie legte ihre Hand auf die meinige und sagte: “Klopstock!” – Ich erinnerte mich sogleich der herrlichen Ode, die ihr in Gedanken lag, und versank in dem Strome von Empfindungen, den sie in dieser Losung über mich ausgoß. Ich ertrug’s nicht, neigte mich auf ihre Hand und küßte sie unter den wonnevollsten Tränen. Und sah nach ihrem Auge wieder – Edler! Hättest du deine Vergötterung in diesem Blicke gesehen, und möcht’ ich nun deinen so oft entweihten Namen nie wieder nennen hören!

«Мы подошли к открытому окну. Громовые раскаты глухо раздавались еще в стороне; обильный грибной дождь, пробивая землю, шумел, звучал о траву, и благоухание в теплоте свежего воздуха обдавало нас. Она оперлась правым локтем на левую руку и устремила взор в пространство; потом подняла глаза к небу, опустила их затем на меня и прослезилась. Тут как бы бессознательно коснулась она правой рукой моего плеча и произнесла: „Клопшток!“ Мгновенно вспомнил я чудную оду и, полный ощущений, пробужденных ее намеком, не выдержал, наклонился, поцеловал ее руку и снова утонул взглядом в ее черных глазах! Поэт „Мессиады“, видеть бы тебе в них отражение своего божества и не услышать бы мне более о развенчанном имени твоем, благородный».

Переводчица верно догадалась, что Шарлотте пришла на ум ода Фридриха Готлиба Клопштока (1724–1803 гг.) – известного немецкого поэта и драматурга. Поняв, что Шарлотта знает и любит те же стихи, что и он, Вертер еще сильнее почувствовал, говоря словами самого Гете, «избирательное сродство» их душ. И хотя он знает, что Шарлотта просватана, ничто уже не спасет его от любви.

Но не всем переводчикам Гете удалось правильно понять смысл этой сцены. О коллизии, связанной с первыми переводами (Ф. Галченкова – 1781 и И. Виноградова – 1798) рассказывает П. А. Вяземский, вспоминая о Жуковском: «А вот еще жемчужина, отысканная Жуковским, который с удивительным чутьем нападал на след всякой печатной глупости. В романе „Вертер“ есть милая сцена: молодежь забавляется, пляшет, играет в фанты, и между прочими фантами раздаются легкие пощечины, и Вертер замечает с удовольствием, что Шарлотта ударила его крепче, нежели других. Между тем на небе и в воздухе гремит ужасная гроза. Все немножко перепугались. Под впечатлением грозы Шарлотта с Вертером подходят к окну. Еще слышатся вдали перекаты грома. Испарения земли, после дождя, благоуханны и упоительны. Шарлотта со слезами на глазах смотрит на небо и на меня, говорит Вертер, и восклицает: „Клопшток!“ – так говорит Гете, намекая на одну оду германского поэта. Но в старом русском переводе романа. Клопшток превращается в следующее: „Пойдем играть в короли“ (старая игра). Что же это может значить? Какой тут смысл? – спрашиваете вы. Послушайте Жуковского. Он вам все разъяснит, а именно: переводчик никогда не слыхал о Клопштоке и принимает это слово за опечатку. В начале было говорено о разных играх: Шарлотта, вероятно, предлагает новую игру. Клапштос – выражение, известное в игре на биллиарде; переводчик заключает, что Шарлотта вызывает Вертера сыграть партийку на биллиарде. Но, по понятиям благовоспитанного переводчика, такая игра не подобает порядочной даме. Вот изо всего этого и вышло: пойдем играть в короли. Жуковский очень радовался своему комментарию и гордился им».

Но снова интонации перевода отличаются от интонаций оригинала. В переводе «благоухание в теплоте свежего воздуха обдавало нас» у Гете точнее: «теплый воздух, наполненный ароматами, поднимался к нам, во всем своем богатстве/изобилии». После грозы теплый пар действительно поднимается от земли, и эта деталь, отмеченная Гете, создает эффект присутствия. У Гете Шарлотта просто стоит, опершись локтями на балюстраду балкона, и смотрит «на небо и на меня», переводчица заставляет девушку вращать глазами и выписывать сложные фигуры руками. Вертер говорит: «Захваченный бурей чувств, которые вызвали ее слова» (видимо, ода, пришедшая на ум Шарлотте и узнанная Вертером, действительно хорошо описывала картину, которая сейчас была у них перед глазами). У Струговщиковой этот пассаж звучит почти игриво: «…полный ощущений, пробужденных ее намеком». В переводе Вертер, поцеловав руку Шарлоты, «снова утонул взглядом в ее черных глазах!» (романтический штамп). В оригинале он просто и без лишних красивостей «снова посмотрел ей в глаза». Вертер мысленно обращается к Клопштоку: «Благородный! Видел бы ты, как боготворил тебя этот взгляд! И если бы я мог больше никогда не слышать, как кто-то (другой), называет твое так часто оскверняемое (другими) имя!» Перевод же этой фразы Струговщиковой, пожалуй, сам по себе требует дополнительного перевода с русского на русский.

Но почему переводы Гете звучат так «официально», так серьезно и напыщенно? Дело в том, что Струговщикова уже знала, что переводит классика немецкой литературы прошлого века, а это ко многому обязывает. Но Гете, когда писал Вертера, еще не знал, что он классик. Он был молодым, дерзким и хотел задеть публику «за живое», что, как мы теперь знаем, ему блестяще удалось. Причем «Вертер» был любим не только меланхоликами, склонными к самоубийству. Известно, что поклонником этой книги был Наполеон Бонапарт: он читал роман во французском переводе еще в 1786 году, возил с собой в походной библиотеке, а в 1808 году, посетив Эрфурт, захотел непременно встретится с автором и рассказать о впечатлении, которое когда-то произвел немецкий романтик на 17-летнего корсиканца.

Но этот молодой задор ушел из перевода, так как переводчица не учла контекста, в котором создавалось произведение. Она прекрасно знала о нем, но не подумала, что это важно, и невольно исказила перевод от большого уважения к автору.

Лишь одно, на мой взгляд, в старых (еще до Струговщиковой) переводах несомненно хорошо и передает дух оригинала. Если классический перевод названия «Die Leiden des jungen Werther» звучит как «Страдания юного Вертера», то в XVIII веке его порой переводили так: «Страсти молодого Вертера». И действительно, в романе Гете гораздо больше говориться о страсти и страстях, чем о страданиях, и именно страсти довели Вертера до самоубийства.

О сложностях переложения поэзии Гете на русский язык на примере баллады «Лесной царь», переведенной тем же Жуковским, хорошо написала Марина Цветаева в статье «Два лесных царя». Добавим только, что в этом случае и сам текст Гете был переводом «с немецкого на немецкий», а точнее – пересказом народного предания. И при каждом переводе часть смысла была утрачена, а часть добавлена.

Кого повстречал Гейне?

Выше я уже упоминала, что у каждого слова в языке есть не одно значение, а целый «куст», растущий из одного семени. И эта способность значений слова «ветвиться», разумеется, сильно затрудняет работу переводчика. Приведу пример из еще одного хрестоматийного немецкого произведения – стихотворения Гейне «Когда прохожу мимо дома…» Его рано или поздно читают («проходят») все, кто изучает немецкий язык, и оно много раз переводилось на русский. Оно звучит так:

Wenn ich an deinem Hause

Des Morgens vorubergeh,

So freut`s mich, du liebe Kleine,

Wenn ich dich am Fenster seh`.

Когда мимо твоего дома

Я по утрам прохожу,

То мне так радостно тебя, дорогая малышка,

Увидеть у окна.

Mit deinen schwarzbraunen Augen

Siehst du mich forschend an:

,Wer bist du, und was fehlt dir,

Du fremder, kranker Mann?“

Твои темно-карие глаза

Смотрят на меня вопросительно:

«Кто ты и что тебя тревожит,

Чужой, больной человек?»

,Ich bin ein deutscer Dichter,

Bekannt im deutschen Land;

Nennt man die besten Namen

So wird auch die meine genannt.

Я – немецкий поэт,

Известный в немецких землях;

Называя лучшие имена

Ты назовешь и мое.

Und was mir fehlt, du Kleine,

Fehlt manchem in deutschen Land;

Nehnt man die schlimmsten Schmerzen,

So wird auch der meine genannt.’’

И то, что меня мучает, малышка,

Мучает многих в немецкой стране.

Называя худшие боли,

Ты назовешь и мою.

Стихотворение очень короткое, и язык его достаточно простой, чтобы его могли понять старшеклассники. Но что происходит в нем? К кому обращается поэт? «Малышкой», «крошкой», «деткой» немец, как и русский, мог назвать как ребенка, так и юную девушку, которая гораздо младше его.

И поэтому, хотя большинство переводчиков трактуют воображаемый разговор поэта с «малышкой» именно как разговор взрослого с ребенком, когда взрослый объясняет девочке, что его печалит положение в его стране Германии, некоторые переводы рассказывают нам совсем иную, романтическую, историю влюбленности «лирического героя» в «далекую принцессу», с которой он на самом деле не обменялся ни словом и которую может только увидеть в окне.

Вот пример перевода «первого типа»: перевод А. Л. Боровиковского (1878).

Когда мимо этого дома

Иду поутру я, грустя,

Я рад, если ты у окошка

Стоишь, дорогое дитя!

Твои темно-карие глазки

Следят напряженно за мной:

«Чего ему, бедному, нужно

И кто этот странник больной?..»

– Малютка, поэт я немецкий,

Известный в немецкой стране;

Там, лучших людей вспоминая,

Всегда вспомянут обо мне.

А нужно, дитя, мне того же,

Чтоˊ многим в немецком краю:

Назвавши тягчайшие скорби,

Тебе назовут и мою…

А вот два перевода «второго типа».

Перевод Нины Лучининой:

Когда мимо милого дома

Утрами я прохожу,

То с радостью, о, моя фройляйн,

В окошко твое гляжу.

Я чувствую взгляд темно-карих

Твоих вопрошающих глаз:

«Кто Вы? Вы больны? Что Вам надо?

Чего не хватает сейчас»?

И мысленно ей отвечаю,

Что я – известный поэт,

Что в нашем немецком крае

Меня известнее нет.

Как многие, тоже страдаю,

Печален, хоть и знаменит,

О лучшем я, фройляйн, мечтаю,

А сердце саднит и болит.

Перевод Светланы Гончаренко:

Когда прохожу я в печали

Уютный и тихий твой дом,

То радость меня наполняет, —

Я вижу тебя за окном.

Взгляд карий меня провожает,

Вопрос посылая вослед:

«Кто ты? Что тебя угнетает,

Бедный, больной человек?»

Я – просто поэт немецкий.

Прославлен в Германии всей,

Людей называя известных,

Ты вспомнишь о славе моей.

А то, что меня угнетает,

Терзает немало людей.

Кто сильные боли узнает,

Тот вспомнит о боли моей.

Скорее всего, первая версия ближе к мысли автора, но этого нельзя понять, не зная контекста: когда и при каких обстоятельствах было написано это стихотворение. Это еще одна из сложностей перевода: даже правильно переведя все слова, не всегда правильно понимаешь их смысл.

История о том, как одна девица превратилась в трех

А вот еще пример самого невинного «обмана» читателя переводчиком.

Есть очень известные ирландские юмористические стихотворения – лимерики, которые начали складывать в городе Лимерике, а потом продолжили путешествие по всему миру. Они имеют достаточно строгую форму:

– в первой строке указывалось место жительства героя или героини или какие-то его отличительные признаки;

– во второй – что этот герой делал;

– в третьей и четвертой – к каким последствиям это привело;

– пятая повторяла первую с некоторыми вариациями.

Сначала, как легко догадаться, лимерики писали на гэльском, потом – на английском, потом – на всех языках подряд. Но необходимость строго выдерживать форму порождала сложности при переводе. Вот классический пример.

Очень известный лимерик Редьярда Киплинга:

There was a Young Lady of Niger,

Who smiled as she rode on a tiger;

They returned from the ride

With the Lady inside,

And the smile on the face of the tiger.

Жила-была юная леди из Нигера,

Которая улыбалась, когда гарцевала на тигре;

Они вернулись из поездки,

Но леди была внутри,

А улыбка на морде тигра.

Первая проблема, вставшая перед переводчиком, заключалась в том, что в английском языке Niger и tiger отлично рифмуются. А вот в русском «Нигер» и «тигр» не рифмуются никак. Можно было бы превратить «тигра» в «тигера», но это все равно не поможет, так как в русском языке, в отличие от английского, слова изменяются по падежам, и получилось бы, что «юная леди из Нигера каталась на тигере», а это ничуть не лучше.

В 1956 году Самуил Яковлевич Маршак попробовал перевести этот лимерик, и вот что у него получилось:

Улыбаясь, три смелые леди

Разъезжали верхом на медведе.

Теперь же все три – у медведя внутри,

А улыбка – на морде медведя.

Легко заметить, что содержание стихотворения сильно изменилось. Одна леди превратилась в трех, а тигр – в медведя. Видимо, Маршака это беспокоило, и через восемь лет он попытался снова перевести этот лимерик:

Улыбались три смелых девицы

На спине у бенгальской тигрицы.

Теперь же все три – у тигрицы внутри,

А улыбка – на морде тигрицы.

Тигр остался тигром (правда поменял пол, чтобы больше подходить к слову «девицы»). Но девиц (леди) снова три – а не одна. Правда, идея стихотворения от этого не пострадала.

Совсем не случайно между переводчиками кочует фраза, такая удачная, что ее авторство приписывают многим известным мастерам: «Перевод – искусство потери». Точно передать все смыслы текста или даже фразы невозможно, и настоящее мастерство заключается в том, чтобы знать, чем и ради чего можно пожертвовать.

«Как говорят у нас в Англии»

Еще больше сложностей возникает при переводе фразеологизмов. Легко можно догадаться, что английское a bad/rotten apple (плохое/гнилое яблоко) применительно к человеку означает примерно то же, что и русское «паршивая овца». Видимо, англичане считают, что все их овцы «равны, как на подбор», потому что у них поговорка to be a sheep («быть овцой») означает «не выделяться из толпы, быть ведомым».

А as sure as eggs is eggs («так же верно, как то, что яйца – это яйца») – крайняя степень уверенности. Но догадаться, что be (all) water under the bridge / over the dam («быть водой под мостом или над плотиной») означает нечто, что давно прошло, уже сложнее.

А вот еще несколько английских фразеологизмов. (Попробуйте сначала закрыть правую сторону страницы и догадаться, что они значат.)

* * *

Эти примеры я привела для того, чтобы проиллюстрировать очень простую мысль: перевод – это всегда пересказ, авторское толкование переводчика.

И точно так же перевод отдельных слов с языка на язык – не калька. Его нельзя делать механически, он всегда требует знания контекста и сопоставления набора синонимов и набора значений каждого слова. И хотя электронные переводчики становятся все совершеннее, пока еще очень часто нужен человеческий глаз, чтобы оценить адекватность перевода, а иногда и для того, чтобы правильно понять, что хотел сказать автор, живший в той же стране и говоривший на том же языке, но отделенный от нас не «языковым барьером», а временем.

Трогательная сцена или жалкое зрелище? Перевод с русского на русский

Вернемся на минуту к незабвенному адмиралу Шишкову. В его «Рассуждении о старом и новом слоге» есть и такой пассаж: «„Трогательная сцена; занимательная книга или площадь“. Нововыдуманные слова сии в великом ныне употреблении. Почти во всякой книге и на всякой странице мы их находим. Между тем есть ли что-нибудь безобразнее, как слово „сцена“, и еще „трогательная сцена“, в „Россійском“, а особливо важном слоге? Слово „трогательно“ есть совсем не нужной для нас и весьма худой перевод французского слова touchant. Не нужной по тому, что мы имеем множество слов, то же самое понятие выражающих, как, например: жалко, чувствительно, плачевно, слезно, сердобольно и проч.; худой по тому, что в нашем языке ничего не значит».

И далее еще более едкое замечание: «Кто запретит мне писать: летательно, клевательно, кусательно, как, например: птица есть тварь летательная и клевательная; он говорил со мною кусательно, то есть колко, насказал мне много обидных слов? Умствуя таким образом, подлинно составится прекрасный и богатый язык Российский!»

В связи с этим Шишков вспоминает старую историю о том, как первый переводчик «Гамлета» на русский язык – Александр Петрович Сумароков – соблазнился модным словом. Уличенная сыном в измене мужу и мучимая раскаянием Гертруда говорит Клавдию:

Вы все свидетели моих безбожных дел,

Того противна дня, как ты на трон возшел,

Тех пагубных минут, как честь я потеряла,

И на супружню смерть не тронута взирала.

Между прочим, Сумароков не захотел следовать за Шекспиром. Признав, что Гамлет отомстил по праву, он решил, что у пьесы должен быть иной конец: не только зло наказано, но и добродетель вознаграждена: его Гамлет в финале занимает отцовский трон, а живая и разумная Офелия произносит патетическую речь:

Я все исполнила, что дщери надлежало:

Ты само, Небо, днесь Полонья покарало!

Ты, Боже мой! ему был долготерпелив!

Я чту судьбы Твои! Твой гнев есть справедлив!

Ступай, мой князь, во храм, яви себя в народе;

А я пойду отдать последний долг природе[349].

Но похоже, такое свободное обращение с оригиналом не так взволновало ревнителей чистоты русского языка, как маленькая, на наш взгляд, вольность Сумарокова.

Другой выдающийся поэт XVIII века, Василий Кириллович Тредиаковский, тут же написал: «„тронуть его“, вместо привесть в жалость, за французское touche, столь странно и смешно, что невозможно словом изобразить. Вы можете тотчас почувствовать неблагопристойность сего слова на нашем языке из околичности. В трагедии „Гамлет“, говорит у Автора женщина именем Гертруда, в действ. 11. в явл. 2, что она „И на супружню смерть не тронута взирала“. Кто из наших не примет сего стиха в следующем разуме, именнож, что у Гертруды супруг скончался не познав ея никогда, в рассуждении брачнаго права, и супруговы должности? Однако Автор мыслил не то: ему хотелось изобразить, что она нимало не печалилась об его смерти».

Иронию оценил и Ломоносов, отозвавшийся такой эпиграммой:

Женился Блез, старик без мочи,

На Стелле, что в пятнадцать лет,

И, не дождавшись первой ночи,

Закашлявшись, оставил свет.

Тут Стелла бедная вздыхала,

Что на супружню смерть не тронута взирала.

Шишков же завершает свой рассказ о злоключениях Гертруды и Сумарокова такой моралью: «Из сего довольно явствует, сколь много знание языка предохраняет Писателя от погрешностей и несвойственных выражений, в которыя он без того, при всем своем остроумии и даровании, не редко впадать будет». И удивляется, зачем понадобилось изобретать новое значение слова «трогательный», да еще и добавлять к нему столь же иностранную «сцену», если есть прекрасные русские слова со славянскими корнями: «жалкое зрелище». При всех недостатках адмирала в языковом чутье ему нельзя было отказать, и, очевидно, он был уверен, что его современники не увидят в словах «жалкое зрелище» ни иронии, ни осуждения. Для них это выражение будет значить ровно то, что заключено в его дословном смысле: «Зрелище, вызывающее жалость».

А среди черновиков Пушкина можно обнаружить такое замечание: «Множество слов и выражений, насильственным образом введенных в употребление, остались и укоренились в нашем языке. Например, трогательный от слова touchant (смотри справедливое о том рассуждение г. Шишкова). Хладнокровие, – это слово не только перевод буквальный, но еще и ошибочный. Настоящее выражение французское есть sens froid – хладномыслие, а не sang froid. Так писали это слово до самого XVIII столетия. Dans son assiette ordinaire[350]. Assiette значит положение, от слова asseoir, но мы перевели каламбуром – „в своей тарелке“:

Любезнейший, ты не в своей тарелке.

«Горе от ума».

В заметке Пушкин никак не обозначает своего отношения к этим заимствованиям, правда, в «Онегине» мы читаем:

Но получив посланье Тани

Онегин живо тронут был.

Если уж Пушкин описывал этим словом действие письма своей любимой героини на циника Онегина, если он использовал его в одной из самых трогательных сцен романа, то уж точно оно ему было не противно.

При встрече Онегин говорит, какое впечатление произвело на него письмо Татьяны:

Мне ваша искренность мила;

Она в волненье привела

Давно умолкнувшие чувства.

Итак, письмо Татьяны тронуло чувства Онегина и взволновало его.

Может быть, в том и секрет, что в русском языке слово «трогать» в значении «умилять» быстро превратилось в оборот «тронуть чувства», что окончательно русифицировало его. В самом деле, прикосновение рождает ответ, оно напрямую связано с чувствами: если тронуть струну – услышишь звук; трогая снег, чувствуешь холод; трогая атлас, ощущаешь его гладкость; трогая землю – ее неровности; трогая человеческую руку – ее тепло.

В переносном же значении, когда что-то трогает нас, то наши чувства не остаются в покое. В современном русском языке «ответным» словом на слово «трогательный» является слова «чуткий», «чувствительный». В исходном своем употреблении они означали физическую чувствительность: «собака почуяла дичь», «чуткое ухо», «чувствительная кожа». В других славянских языках круг значения расширяется: болг. «чу́вам» – «слышу», сербохорв. «чу́вати», «чу̯вȃм» – «охранять, стеречь», словен. čúvati – «бодрствовать, стеречь». В XIX же веке можно было гордиться не только «чутким слухом», но и «чувствительной душой» или нанести недругу «чувствительное оскорбление» («Невозможно было нанести тщеславию Чарского оскорбления более чувствительного». А.С. Пушкин, «Египетские ночи»). А в конце того же века у Чехова читаем: «[Скворцов] любил и ценил в себе самом: доброту, чувствительное сердце, сострадание к несчастным людям».

То же превращение происходит и со словом «отзывчивость». Об охотничьей собаке говорили, что она «отзывчива», когда даже в азарте погони она хорошо слышала сигналы охотничьего рога и подчинялась им, ее легко было отозвать от зверя. Но уже в конце XIX века этим словом обозначают качество характера. В повести Куприна читаем: «Теперь он занимает довольно крупный, ответственный пост в одном из банков, слывя образцом честности и отзывчивости на нужды бедности»[351].

Что же до слова «жалкий», которое казалось Шишкову исполненным сочувствия, то уже в 1937 году в стихотворении «На смерть поэта» Лермонтов употребляет его в привычном нам значении:

Убит!.. К чему теперь рыданья,

Пустых похвал ненужных хор,

И жалкий лепет оправданья:

Судьбы свершился приговор.

А вот слово «жалость» сохранило прежнее значение – способность сострадать, соболезновать, сочувствовать, а также само чувство сострадания и порой – досады («Какая жалость!»).

Поэтому иногда при чтении старых книг нам требуется перевод «с русского на русский». Чтобы понять автора, мы должны восстановить значение слова, которое оно имело в тот момент, когда было написано.

* * *

И уж коль скоро речь зашла о «трогательности», «жалости» и о «сострадании», то нужно назвать еще одно очень значимое для конца XVIII – начала XIX века заимствованное слово, которое в XX веке несколько изменило свое значение.

Это слово «сентиментальный». Оно заимствовано из европейских языков, скорее всего, из французского – sentimental, но возможно, что и из немецкого или английского, где имеет ту же форму. Такое единообразие указывает на общее происхождение, и мы не ошибемся: в латыни слово sensus – значит «чувство», «ощущение».

В XX веке в русском языке появится слово «сенсорный» – «основанный на ощущении». Например: «сенсорная кора головного мозга» – часть коры больших полушарий, которая получает и обрабатывает информацию от органов чувств, «сенсорный голод» – недостаток новых ощущений, впечатлений и проч.

Что же до слова «сентиментальный», то особую популярность оно приобрело после книги Л. Стерна «A sentimental journey through France und Italy» («Сентиментальное путешествие по Франции и Италии», 1768). Первоначально оно означало «оставляющий яркие впечатления», «впечатляющий», а потом и «впечатлительный», «склонный к сочувствию». Основоположником направления, называемого «сентиментализмом», в России был уже знакомый нам Карамзин. Его «Бедная Лиза» вызывала массу подражаний, которые легко опознать по заглавиям: «Бедная Лилла», «Бедная Маша», «Несчастная Маргарита», «Обольщенная Генриетта», «История бедной Марьи», «Несчастный М-ов», «Несчастные любовники» и прч. Большинство из них написано в начале XIX века. В 1833 году, когда Пушкин пишет о том, как матушка Татьяны, а позже – сама Татьяна были «от Ричардсона без ума»[352], это признак провинциальности и отсталости от моды: сентиментальные романы были «в тренде» в то время, когда юная матушка Татьяны жила в Москве, но когда сама Татьяна повзрослела, столичные барышни уже зачитывались гораздо более «жесткими и экстремальными» романтическими произведениями, где герои испытывали к окружающим их людям не жалость и сочувствие, а презрение (именно такие книги найдет позже Татьяна в кабинете Онегина).

В определении, которое дает В. И. Даль, уже звучат нотки осуждения:

СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЙ (сантиментальный) франц. приторно чувствительный, изнеженно трогательный; – ность, качество это; – ничать, щеголять приторною чувствительностью, нежностью, тонкостью чувств.

Толковый словарь Даля. В. И. Даль. 1863–1866.

Советские словари усиливают осуждение, используя цитаты из классических произведений второй половины XIX века:

СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЙ [сэ] (или сантиментальный), сентиментальная, сентиментальное; сентиментален, сентиментальна, сентиментально (франц. sentimental).

1. Чувствительный, приторно нежный, в проявлении чувств доходящий до слащавости (чаще неод.). Сентиментальный романс. Сентиментальная девушка. «Она была безгранично честна, кротка и сентиментальна» Лесков. «Тетка… находит, что это неприлично – особенно после сантиментальной сцены, которую она перед вами разыграла» А. Тургенев.

2. прил., по знач. связанное с сентиментализмом в литературе (лит.). Сентиментальное направление. Сентиментальный роман.

Толковый словарь Ушакова. Д. Н. Ушаков. 1935–1940.

СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЙ, – ая, – ое; – лен, – льна.

1. полн. Основанный на принципах сентиментализма (в 1 знач.). Сентиментальная повесть.

2. Слащавый, а также такой, к-рым легко растрогать, умилить. С. стишок. С. романс.

3. Способный легко растрогаться, расчувствоваться. С. человек.

| сущ. сентиментальность, – и, жен. (ко 2 знач.).

Толковый словарь Ожегова. С. И. Ожегов, Н. Ю. Шведова. 1949–1992.

И наконец, в XX веке это качество характера однозначно попадает в раздел пороков, начинает обозначать ложную, фальшивую чувствительность: «Неспособные любить склонны к сентиментальности точно так же, как неспособные к братству склонны к панибратству» (Фазиль Искандер).

Не отстают от писателей и авторы словарей:

сентиментализм

а, мн. нет, м. (фр. sentimentalisme < sentiment чувство < лат. sēnsus чувство).

1. Литературное направление, отличавшееся излишней чувствительностью и идеализированным изображением людей, их переживаний, жизненной обстановки и природы.

2. устар. Сентиментальное отношение к чему-н.

Толковый словарь иностранных слов Л. П. Крысина. М: Русский язык, 1998.

Хочется спросить автора: «излишней» с чьей точки зрения? По меркам какого времени?

Этот пример показывает, что переводчикам (как и составителям словарей) нельзя забывать о том, что они часто живут в разных «временных потоках» с авторами, что нечто, кажущееся современным людям «излишним» или признаком неискренности, фальшивости, могло представать перед глазами современников автора в совсем ином свете. И более того: мы не знаем, что будет казаться нормальным, а что – чрезмерным или недостаточным, людям, которые спустя годы будут читать наши книги.

Послесловие

Есть старинная сказка, известная во многих странах Европы, о короле, который решил отдать свою корону той из трех его дочерей, что любит его больше всего. Младшая принцесса сказала отцу: «Я люблю тебя как соль». Король решил, что этого слишком мало, и прогнал дочь из королевства. Наверное, вы уже угадали сюжет «Короля Лира», но у этой сказки, в отличие от трагедии Шекспира, был счастливый конец. Принцесса вернулась тайком, переодетая служанкой, и стала работать на кухне дворца. Однажды на пиру она устроила так, что в блюда, которые подавались на стол, не положили соли. Когда король попробовал несоленое кушанье, он понял, что имела в виду его дочь, раскаялся в своем опрометчивом поступке и послал слуг, чтобы те разыскали принцессу, но та объявилась сама. Отец был счастлив и тут же провозгласил именно ее наследницей престола, так как она доказала свою мудрость.

Иностранные слова, заимствованные нашим языком, можно сравнить с солью. Мы замечаем их либо когда их становится слишком много, либо когда их не хватает. И – в продолжение сравнения – надо помнить, что у разных людей разные вкусы и потребности: кому-то соли нужно совсем немного, а кто-то любит посолонее. Встречаются и такие, кто совсем не употребляет соли, но их считанные единицы.

Поэтому только мы сами можем определить, какие иностранные слова нам нужны, а без каких мы легко бы обошлись. И эти правила будут действенны только для нас. Не стоит указывать соседу, как ему говорить, если хотите сохранить с ним добрые отношения.

Надеюсь, мне удалось показать на примерах, что поглощение иностранных слов русским языком было непрерывным процессом. И те, кто призывает «выбросить» из русского языка иностранные слова и вернуться к «исконно русским», на самом деле (возможно, не сознавая того) предлагают остановить развитие языка в какой-то произвольно выбранной точке, когда им лично все слова казались простыми и понятными (независимо от их реального происхождения). Это желание оставаться в удобной и привычной среде легко объяснимо с точки зрения психологии, но оно не имеет никакого отношения к «порче» или «возрождению» языка. Скорее к очень старой, еще средневековой идее о «порче мира» с ходом времен («золотой» век сменяется «серебряным», затем идет «бронзовый», затем – «век героев» и жестокий «железный» век) и к возрастной психологии. Но, наверное, не стоит путать собственные страхи и желания с естественным путем эволюции, в том числе и эволюции языка.

И напоследок еще один образ: есть реки, поток которых настолько силен, что, впадая в море, они опресняют прибрежную воду, и она становится соленой лишь на большом расстоянии от берега. На этот раз соленой, морской водой пусть будет русский язык, а пресной, речной – иностранные слова, попадающие в него. Если мы черпаем воду близь устья реки, нам может показаться, что вся вода в море стала пресной. Но мы же понимаем, что это невозможно. Море останется соленым, сколько бы пресной воды в него ни вливалось. Так и русскому языку вовсе не грозит гибель от наплыва иноязычных слов. Через сто лет, через двести и даже через тысячу мы по-прежнему сможем думать на нем и рассказывать с его помощью другим людям о своих мыслях и чувствах, не прибегая к услугам переводчиков.

Список литературы

Аверченко А. Всемирная история в изложении «Сатирикона». – М.: ПРОЗАиК, 2009.

Аникин А. Проблемы изучения балтизмов в русском языке. – Сибирский филологический журнал. 2014. № 4.

Андреева Р. Энциклопедия моды. – СПб.: Издательство «Литера», 1997.

Богданова Л. Иностранные слова в контексте русской культуры: когнитивный аспект. – Вестн. Моск. ун-та. Сер. 19. Лингвистика и межкультурная коммуникация. 2008. № 4.

Большой энциклопедический словарь. – М.: Большая российская энциклопедия; СПб.: Норинт, 2000.

Виноградов В. Язык Пушкина: Пушкин и история русского литературного языка. – М.; Л.: Academia, 1935.

Вяземский П. Полное собрание сочинений князя П.А. Вяземского. – СПб.: Издание графа С.Д. Шереметева, 1878–1896.

Гете И. Страдания юного Вертера. – СПб: СЗКЭО, 2023.

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 2009.

Дидковская В. Революции и русский язык: о времени и о словах // Ученые записки Новгородского гос. ун-та им. Ярослава Мудрого. № 2 (14). 2018.

Исторический словарь галлицизмов русского языка. – М.: Словарное издательство, 2010.

Камчатнов А. Русский древослов Александра Шишкова. Лингвистическое наследие А. С. Шишкова в научном и культурном контексте эпохи – М.: 2014.

Карамзин Н. М. Избранные сочинения в 2 т. – М.; Л.: Художественная литература, 1964.

Краткий психологический словарь. – Ростов-на-Дону: Феникс, 1998.

Краткий толковый психолого-психиатрический словарь. – М.: Оникс, 2008.

Куракин Б. Гистория о Петре I и ближних к нему людях. 1682–1695 гг. // Русская старина, 1890.

Ломоносов М. Российская грамматика – СПб.: 1755.

Ломоносов М. Полное собрание сочинений. Том седьмой. Труды по филологии (1739–1758 гг.) – М., Л.: Издательство Академии наук СССР, 1952.

Маяковский В. Полное собрание сочинений. – М.: Худож. лит., 1955–1961.

Одоевский В. Пестрые сказки. – СПб.: Наука, 1996.

Ожегов С. И. Словарь русского языка. – М., 1970.

Повести Древней Руси XI–XII вв. – Л.: 1982.

Погодин М.П. Петр Первый и национальное органическое развитие // Русский вестник. 1863. Т. 46. № 7–8.

Популярная психологическая энциклопедия. – М.: Эксмо, 2005.

Поэтический словарь / Науч. ред. И Роднянская. – М.: Советская Энциклопедия, 1966.

Поэты 1790–1810-х годов. Л.: Советский писатель, 1971.

Пушкин А. Собрание сочинений в 10 т. – М.: ГИХЛ, 1959–1962.

Русская мысль и речь. Свое и чужое. Опыт русской фразеологии. Сборник образных слов и иносказаний. Т. 1–2. Ходячие и меткие слова. Сборник русских и иностранных цитат, пословиц, поговорок, пословичных выражений и отдельных слов. – СПб.: Тип. Ак. наук, М. И. Михельсон, 1896–1912.

Русский биографический словарь. – СПб.: Тип. И. Н. Скороходова, 1896–1918.

Селищев А. Язык революционной эпохи: из наблюдений над русским языком последних лет (1917–1926). – М., 1928.

Сичнин Д. Мокроступы против фраков: взгляд лингвиста // Arzamas.academy. URL: https://arzamas.academy/materials/905.

Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка / Сост. Чудинов А.Н. – М.: 1910.

Словарь русского языка. – М.: Рус. яз.; Полиграфресурсы, 1999.

Толстой А. К. Собрание сочинений – М.: Правда, 1968.

Толковый словарь русского языка: в 4 т. / Под ред. Д.Н. Ушакова – М.: Сов. энцикл.: ОГИЗ, 1935–1940.

Толковый словарь иностранных слов / Под ред. Л. П. Крысина – М.: Русский язык, 1998.

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. – М.: Прогресс, 1964.

Философский энциклопедический словарь – М.: Инфра-М, 2009.

Шамин С. Мода в России последней четверти XVII столетия // Древняя Русь. № 1 (19), март 2005.

Шишков А. Собрание сочинений и переводов А. С. Шишкова, чч. 1–17, СПб., 1818–1839.

Шишков А. Записки, мнения и переписка адмирала Шишкова. – Берлин, Прага, 1870.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. – СПб.: Семеновская Типолитография, 1890–1907.

Энциклопедический словарь крылатых слов и выражений. – М.: Локид-Пресс, 2003.

Goethe J. Die Leiden des jungen Werther. – М.: АСТ, 2023.

Примечания

1

«saṃskṛtā vāk» – «литературный язык»

САНСКРИТ (санскр. samskrta, букв. обработанный) (филол.). Литературный язык древних индусов, памятники которого восходят к глубокой древности, то же, что санскритский язык. (Толковый словарь Ушакова. Д. Н. Ушаков. 1935–1940)

2

В русском языке есть заимствованное из французскиго слово «нувориш» – от фр. nouveau riche, «новый богач».

3

Большой энциклопедический словарь, 2000

4

Лит. «gintãras», лтш. «dzĩtars, dziñtars».

5

Лат. dynastia, греч. δυναστεία («династейа») от δυνάστης («династис) – «властелин».

6

Учебник истории для гимназий, написанный Дмитрием Ивановичем Иловайским.

7

Приказные люди – сотрудники «приказов», «органов центрального управления в Москве, заведовавшие особым родом государственных дел или отдельными областями государства». Словарь Брокгауза и Эфрона.

8

ХОЖАЛЫЙ (устар.). Рассыльный, служитель при полиции для разных поручений, полицейский. (Толковый словарь Ушакова. Д.Н. Ушаков. 1935–1940)

9

Тур. čаl – «серый, седой».

10

Сев. – тюрк. bulan – «светло-желный», тат. «болан» – «олень».

11

Тюрк. karakula от kara – «черный» и kulа – «буланый».

12

Казах. koŋur – «саврасый, буланый», сев. – тюрк. kovur – «карий».

13

Тур. bur «рыжей масти» из перс. bōr «гнедой, рыжей масти».

14

Вы помните, что древние славяне «брюк… еще не носили».

15

Битва на реке Калке – сражение между соединенным русско-половецким войском и ордынским корпусом, действовавшим в рамках рейда Джэбэ и Субэдэя 1221–1224 годов. Половцы и основные русские силы были разбиты 31 мая 1223 года, через 3 дня сражение закончилось полной победой ордынского войска, после чего началось его вторжение на русские земли.

16

Стояние на реке Угре – военные действия в 1480 году между войсками хана Большой Орды Ахмата и войсками великого князя московского Ивана III при поддержке войск вологодского князя Андрея Меньшого и отрядов крымского хана Менгли I Гирея, завершившие свержение монголо-татарского ига на Руси, в частности, в ее северо-восточной части, где оно держалось дольше всего и где шел процесс становления единого Русского государства.

17

Лат. sēparātiō – «разделяю, отделяю».

18

Так в тот период называли орду.

19

К обдорам – на восток (Обдорский край в Сибири).

20

ГАЗЕТА (франц. gazette). Издание, выходящее периодически отдельными листами; название свое получила от итал. слова gazetta, мелкая венецианская монета, которую обыкновенно за нее платили. (Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. Чудинов А. Н., 1910)

21

Латинское названия iānuārius от Jānus попало в русский язык через древнегреческий, где имело форму γενουάρι («геновари»).

22

Петр ошибся, новый век начался 1 января 1701 года.

23

Нем. apotheke из лат. apotheca и греч. ἀποθήκη («эпофики») – «склад».

24

Нем. bombardieren или франц. bombardier.

25

Польск. artyleria из ит. artigleria или франц. artillerie – от лат. artillum – «снаряд, орудие», слово встречается в документах с 1697 года.

26

Нем. feuerwerk – «огненное производство», с 1697 года.

27

Голл. burgemeester, англ. burgomaster или ср. – нж. – нем. borgemester – «управляюий крепостью, городом».

28

Это слово употреблялось еще в XV веке в документах города Полоцка – так называемых «полоцких грамотах».

29

ФЕРЯЗЬ (тур.) – старинная русская мужская и женская распашная одежда, неширокая, без воротника и перехвата в поясе, длиной до лодыжек, с узкими рукавами или без них; застегивалась посредине груди на пуговицы с накладными петлями, могла быть на завязках. Зимние ферязи на меху надевались под кафтаны. В Москве XIV–XVI вв. княжеская, боярская, царская одежда из узорных тканей с кружевом. Долго бытовала в народной одежде (из простых материалов) и в одежде стрельцов. (Энциклопедия моды. Андреева Р., 1997)

30

ОДНОРЯДКА – старинный русский мужской и женский распашной кафтан из домотканого (часто цветного) сукна, с длинными рукавами, однобортный, с прямым запахом, без ворота, с застежкой на пуговицах. (Большой Энциклопедический словарь, 2000)

31

ОХАБЕНЬ (ОХОБЕНЬ) – старинный русский широкий кафтан с четырехугольным отложным воротником и длинными прямыми, часто откидными рукавами. (Большой Энциклопедический словарь, 2000)

32

КАМЗОЛ (фр. camisole, от араб. kamis – сорочка). Старинное платье с рукавами и без рукавов; род кафтана. (Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. Чудинов А. Н., 1910)

33

ЖАБО (jabot – зоб [у птиц]). В XVIII в. – кружевная или кисейная сборчатая обшивка вокруг ворота и на груди мужской сорочки. В XIX в. – высокий большой воротник мужской сорочки, закрывавший низ щек. (Исторический словарь галлицизмов русского языка, 2010)

34

МАНЖЕТА, МАНШЕТА (фр. manchette, уменьшенное от manche – рукав, от лат. manus «рука»). Рукавчик у сорочки, полотняный, кружевной и проч., выходящий из под рукавов верхнего платья. (Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. Чудинов А. Н., 1910)

35

БОТФОРТЫ (франц. botte-forte – «крепкий, прочный сапог»). Длинные сапоги с гладкими голенищами. (Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. Чудинов А. Н., 1910)

36

ДУБЛЕТ (франц. doublet от double – «двойной») – узкая одежда на подкладке, которую носили поверх рубашки в эпоху Позднего Средневековья в XV и XVI в. Дублет для зим делался на меховой подкладке.

37

КУРТКА (польск. kurta, kurtka < лат. curtus укороченный). Короткая верхняя одежда с застежкой. (Толковый словарь иностранных слов Л. П. Крысина. М: Русский язык, 1998)

38

ЛИФ (гол. lijf – корпус). Верхняя часть женского платья, охватывающая туловище от шеи до пояса. (Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. Чудинов А.Н., 1910)

39

КОРСАЖ (фр. corsage, от corps – тело). 1. Часть женского платья, охватывающая грудь, спину и бока, с шнуровкой спереди, вообще покрывающая часть туловища от шеи до талии. 2. Всякий лиф. (Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. Чудинов А. Н., 1910)

40

ДЕКОЛЬТЕ (от франц. decolleter – «обнажать грудь и шею», от лат. decollere, от collum – «шея»). Женское открытое платье, т. е. такое, при котором шея и часть груди обнажены. (Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. Чудинов А. Н., 1910)

41

ФИЖМЫ (нем. fischbein – «китовый ус»). 1. Принадлежность женской моды XVIII и нач. XIX вв. – широкий каркас в виде обруча, вставляемый под юбку у бедер для придания пышности фигуре. 2. Юбка с таким каркасом. «Из пышных фижм возвышалась, как стебель, их (дам) узкая талия». Пушкин. (Толковый словарь Ушакова. Д. Н. Ушаков. 1935–1940)

42

Нем. schlafrock – «халат», от shlaftn – спать и rock – «платье, одежда», употребляется с начала XVIII века.

43

От немецких корней: perücke – «парик» и macher – «изготовитель». В XVIII веке в России людей этофй профессии называли еще французским словом coiffeur (читается «куафер») и английский stylist. Н. С. Лесков в 1883 году придумал еще одно «старинное» название для парикмахера «тупейный художник», от действительно бытовавшего в XVIII веке слова «тупей» («тупея») – франц. toupet, букв. пучок волос, чуб, взбитый хохол волос на голове.

44

Польск. cyrulik из лат. chīrūrgus – «хирург», так как в обязанности цирюльника входили также кросопускания, считавшиеся в XVIII века и ранее общеукрепляющим средством.

45

Нем. montur от фр. monture – «снабжение».

46

ЛИВЕРИ (из фр. livréе) – «выдаваемая государством и высшим дворянством одежда для свиты» от livrer – «выдавать»; лат. liberāre – «освобождать, отпускать, выдавать». «Либереями» называл ливреи также Борис Иванович Куракин (о нем – см. ниже).

47

Др. – сканд. sild, síld, др. – шв. sild, шв. sill, норв. Sil, в русском языке с XV века.

48

Нем. kartoffel и tartuffel от итал. tartufolo – «трюфель» и лат. terratuber от terra – «земля» и «tuber» – «шишка», начало XVIII века.

49

Из нем. ananas или фр. ananas, которое восходит через порт. ananás к названию этого плода на языке жителей Южной Америки.

50

Также в начале XVIII века, от нидерл. abrikoos – фр. abricot – исп. albercoque – мавританского «аль-биркук» – лат. praecox – «скороспелый» либо apricus – «согретый солнцем», однокоренное с «апрель».

51

От нидер. appelsien – «китайское яблоко», «лимоны» (с XVI века, от греч. limoni – от персидского limun).

52

Из фр. orangerie – от orange – «апельсин», в начале XVIII века.

53

Франц. assemblée – «вместе», от него же произошло еще одно русское слово – «ансамбль».

54

Польск. fontana, ит. fontana от лат. fontana от лат. fons – «источник, ключ».

55

От лат. illuminato – «освещение», нем. Illumination, франц. Illumination, в русском языке – с начала XVIII века.

56

Франц. pavillon или нем. pavillon от лат. pāpilio – «бабочка, а также похожий на бабочку увеселительный шатер».

57

Др. – греч. ἐφημερίς («эфемерида») – «на день, ежедневный» от ἐπί («эпи») – «на» и ἡμέρα («имера») – «день» – в XVIII веке временное садовое сооружение.

58

Польск. aleǰa, нем. allee, франц. allée – «дорога с рядами деревьев по обеим сторонам» – с начала XVIII века.

59

Нем. prinzessin из франц. princesse, от лат. princeps – «гла- ва», «начальник», в русском языке – с конца XVII – начала XVIII века.

60

От франц. dame, нем. dame возможно еще в XVII в. через Польский язык – dama.

61

Фр. coquette – «вести себя как петух» – от coq – «петух», во второй половине XVIII в.

62

Из нем. flirt или англ. to flirt, происходит от ст. – франц. fleureter – «порхать с цветка на цветок» – от fleur – «цветок», слово стало популярным в России только во второй половине XIX в

63

Фр. faire lа соur à – в буквальном переводе «делать сердце кому-либо».

64

От нем. cour machen то есть буквально «делать куры».

65

От фр. mouche – «муха» – искуственная родинка из кусочка черного пластыря, тафты или бархата.

66

От глагола «веять» калька с нем. der Fächer; fachen – «дуть».

67

Из франц. соntrеdаnсе, нем. kontertanz – «танец напротив»; кадриль – из франц. quadrille, «танец в четыре пары».

68

Нем. mеnuеtt, фр. menuet – «танец с короткими шагами»; от menu – «маленький».

69

От нем. der Schnapps – «глоток вина, глоток» от schnappen – «жадно глотать, есть».

70

Заимствовано из языка южноамериканских индейцев tobako и испанское – tabako, фр. tabak.

71

Нем. partikular – «частный, индивидуальный».

72

Из нем. kaffee или фр. cаfé, англ. coffee от арабского «кахва», возможно – от названия области Каффа в Эфиопии, где растут кофейные деревья.

73

Лат. universitas – «всеобщий».

74

В русском языке слово существует с 1680 года и происходит от рощей Академа под Афинами, где учил Платон.

75

В русском языке – в 1709 году, нем. tуроgrарhiе или фр. tуроgrарhiе составлено в XV веке из греческих корней τύπος («типос») – «оттиск» и γράφω («графо») «пишу».

76

Нем. schrift от schreiben – «писать».

77

Лат. artificialis – «искусственный, искусственно создаваемый, искусственно вызываемый», здесь и далее – орфография автора.

78

Карнавал – фр. сarnaval, в русском языке – со второй трети XVIII в.

79

Иждивение – слово старославянского происхождения, от глагола «иждити» – «расходовать, тратить», употребляется с начала XVIII века.

80

От фр. mageste или англ. majesty – великолепный, от лат. māiestās – «сила, мощь».

81

Шато́ (фр. château) – во Франции название загородной усадьбы.

82

Capable (англ). – «способный».

83

Природа – калька с лат. nātūra от natus – «рожденный».

84

Из лат. рlаnētа или греч. πλανήτης – «блуждающий».

85

Из франц. zénith (из араб.).

86

Из франц. zéphir – то же, лат. zephyrus от греч. ζέφυρος.

87

Из греч. αἰθήρ – «эфир, верхний воздух».

88

От лат. felix, переводимого как «плодотворный, благословенный, счастливый, удачливый».

89

От др. – греч. χλωρός – «зеленый, молодой, незрелый».

90

Здесь – «скульптура», «бюст», русск. – цслав. «кумиръ», происхождение неизвестно.

91

Здесь – «скульптура», «бюст» – др. – русск., цслав. «истуканъ» – «вырезанный, высеченный», от «истукати» – «резать, лить из металла»; ср. греч. τύκος («тикос») – «резец», τυκίζω («тикисо») – «высекать».

92

Бюст – заимств. из франц. buste от лат. bustum – «бюст покойного, установленный на могиле».

93

Заимствованно из франц. divan – «ложе, диван», а во французский язык попало из тур. – перс. divan – «служебный кабинет, совет»;.

94

Мурза – «тат. князь, наследный старейшина, по русским законам не имеющий особых привилегий», из араб. – перс. emîrzadä – «княжеский сын». (Этимологический словарь Фасмера)

95

Из франц. реrlе, и нем. pеrlе – «жемчужина».

96

Лат. prōsa.

97

Польск. bilet или нем. billett из франц. billet – «билет, записка», начало XVIII века.

98

Нем. польск. нем. nummer, лат. numerus – начало XVIII века.

99

Польск. szwajcar – «швейцар, привратник», из нем. schweizer – «швейцарец, швейцарский гвардеец», затем «привратник».

100

Лат. alma mater («альма матер») – букв. «кормящая мать» – старинное студенческое название университета.

101

ПОДГНЕТ, подгнета, подгнетка —…растопка, подтопка, припас для поджига дров, лучина. Без подгнета и дрова не горят, без подстрекательства и смуты не будет. (Толковый словарь Даля. В. И. Даль. 1863–1866)

102

Фр. avantageux – «прибыльный, выгодный».

103

Яичница с ветчиной и хлебом.

104

Оладьи или лепешки, пряженые (зажаренные) в масле.

105

Лат. moralitas, от mores – «нравы», «обычаи», «общепринятые традиции».

106

Греч. αἰσθητικη («эйсфитики») – «наука о красоте», середина XVIII века.

107

Нем. eросhе – из лат. еросhа, греч. ἐποχή («эпохи») – «задержка, остановка в счете времени, значительный момент», вторая половина XVIII века.

108

Нем. szene из лат. sсаеnа – «подмостки» через этрусск. посредство из греч. σκηνή («скинии»).

109

Лат. harmonia – греч. ἁρμονία.

110

Голл. aktie, нем. aktie, польск. akcja – из лат. actio – «действие», начало XVIII века.

111

Нем. enthusiasmus – лат. enthusiasmus, греч. ἐνθουσιασμός («энтузиазмос») – «божественное вдохновение».

112

Нем. katastrophe – греч. καταστροφή («катастрофи») – «поворот, поворотный момент», XVII век.

113

БРАШНО церк. (борошно – южн. ржаная мука). Яство, пища, кушанье, еда, ежа, харч, блюдо, приспешное, хлеб-соль, корм, варево, выть, продовольствие, съестное. Брашно добро на пашне. Брашенный стол. (Толковый словарь Даля. В. И. Даль. 1863–1866)

114

ТРЕБИЩЕ – ср. жертвеник, место принесения жертв Богу. И вознесе тельца и овна на требище, Числ. Языческий храм, идолище, капище, жрище, поганище, кумирня, божница идолопоклонников. Аще бо кто видит тя, имуща разум, в требищи возлежаща, Коринф. И требища разори, и перуна посече, летописн. Требищный, ко требищу относящийся. (Толковый словарь Даля. В. И. Даль. 1863–1866)

115

рясна (устар.) Украшение в виде подвесок, поднизей из золота и драгоценных камней. (Толковый словарь Ефремовой. Т. Ф. Ефремова. 2000)

116

ЗОДЧЕСТВО – др. – русск., цслав. зьдъчии «гончар, строитель, каменщик» от зьдъ «каменная стена».

117

Прозябание (разг.) Малосодержательное, бесцельное существование. (Толковый словарь Ефремовой. Т. Ф. Ефремова. 2000)

118

НАИТИЕ (книжн. устар.). Вдохновение, как бы внушенное какой-то высшей силой (первонач. собств. – нисхождение на кого-что-нибудь). «Создалось в душе художника как бы наитием какой-то высшей, таинственной силы» (Белинский). По наитию (разг., чаще шутл.) – по внезапной догадке, инстинктивно. (Толковый словарь Ушакова. Д. Н. Ушаков. 1935–1940)

119

Др. – греч. ἀριστοκρατία – от ἀριστεύς («аристейс») – «знатнейший, благороднейшего происхождения» и κράτος – «мощь, власть, вождь».

120

Лат. ōrātor – от oris – «рот», устная речь.

121

ДЕБЕЛЫЙ – матерый, толстый, плотный, здоровый, гладкой, тучный. Дебелый скот. Дебелая стена (архан.) – капитальная, бревенчатая внутри дома, не перегородка. Дебелая буква, дебелое произношенье – твердое, густое, толстое. Буква ъ дает дебелый, ь – мягкий выговор. Дебелость – качество, толстота, плотность, тучность. Дебелеть, плотнеть, тучнеть, толстеть. (Толковый словарь Даля. В. И. Даль. 1863–1866)

122

ПРИСНО (церк. – слав., книжн. церк.). Всегда. (Толковый словарь Ушакова. Д. Н. Ушаков. 1935–1940)

123

багряница – пурпурная мантия, надевавшаяся в торжественных случаях как символ верховной власти; порфира. (Толковый словарь Ефремовой. Т. Ф. Ефремова. 2000)

124

ВОЖДЕЛЕНИЕ – вожделеть, заимств. из цслав.; ср. ст. – слав. «въжделение», «въжделѣти» из «въз-» и «желѣти» – «желать».

125

Сцена – нем. szene, лат. sсаеnа – «подмостки», греч. σκηνή («скэнэ», «скинии»); от того же слова «скиния» в словосочетании «скиния Завета» – походный храм евреев, на иврите называемый «мишкан». Позже – часть театрального действия, еще позже – некий законченный эпизод – «сцена прощания Гектора с Андромахой», «любовная сцена», «забавная сцена» и проч.

126

Польск. akt – «бумага, документ» или нем. akt из лат. actus – «акт, действие» – начало XVIII века.

127

МЕЛАНХОЛИЯ (польск. melancholia < лат. melancholia < греч. melancholia разлитие черной желчи < melas (melanos) темный, черный + cholē желчь). Болезненно-угнетенное состояние, тоска, хандра. Впасть в меланхолию. Меланхолический, меланхоличный – выражающий меланхолию. Ср. сплин. (Толковый словарь иностранных слов Л. П. Крысина, 1998)

128

Греч. μύθος («мифос) и λογος («слово, наука»).

129

Польск. religia, нем. religiös – из лат. religiō, лат. religiōsus – «набожный».

130

Нем. deskriptive, англ. descriptive, лат. descriptio – «описание».

131

Польск. harmonia, нем. harmonie, лат. harmonia – греч. ἁρμονία («армониа») – в греческной мифологии – дочь Афродиты и Ареса.

132

ФОРШТАДТ (нем. vor – «прежде, впереди» и Stadt – «город»). Предместье, слобода, собственно местность за городской чертой. (Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. Чудинов А. Н., 1910)

133

БАНДИТ – нем. bandit, ит. bandito, первонач. «изгнанный, ссыльный» от bandire – «ссылать».

134

ФУРМАН – «возница»; слово вошло в русский язык в начале XVIII века из нем. fuhrmann от faren – возить и mann – человек.

135

От лат. vide – «видеть», visio – «зрение».

136

КАТЕДРАЛ (КАФЕДРАЛ) – лат. cathédrale – соборная католическая церковь. В православии – кафедральный собор. От др. греч. καθέδρα («кафедра») – «седалище; сиденье», в данном случае 1) седалище в алтаре, на которое по временам садится архиерей при богослужении, 2) место, где учрежден епископский престол, 3) место в церквах, с которого говорят проповеди. Позднее – возвышенное место в классах и аудиториях, с которого преподаватель дает урок, еще позже – подразделение учебного заведения.

137

Из лат. recēnsiō – «оценка».

138

См. ниже «герой».

139

КРИЗИС – от нем. krisis, лат. crisis, греч. κρίσις («крисис») – «решение, исход»; κρίνω («крино») – «различаю, сужу».

140

Франц. épitaphe из лат. epitaphium от греч. ἐπιτάφιον («эпитафон») – от ἐπι- «над» и τάφος – «могила».

141

Вероятно, из франц. héros – «герой» от греч. ἥρως («ирос»); в своих теоретических статьях Шишков возражал против использования этого слова.

142

Через польск. imреrаtоr или прямо из лат. imperātor; от imperare – властвовать, командовать.

143

Через нем. thrоn или франц. trônе от лат. thronus из греч. θρόνος («ф/тронос») – «седалище, кресло; трон, престол».

144

Франц. galoches и нем. kaloschen.

145

Ит. fоrtерiаnо – от fоrtе – «громко» и рiаnо – тихо, так называли изобретенный в начале XVIII века интрумент, позволявший, в отличие от клавесина, регулировать громкость звука.

146

Ит. bigliardo, франц. billard, от bille – «шар».

147

Лат. anatomia, anatomicus, греч. ἀνατομή («анатоми»), от ἀνατέμνω («анатемно») – «разрезаю».

148

Франц. trottoir от trotter – «семенить».

149

Сентиментализм (нем. sentimental или англ. sentimental, франц. Sentimental) – литературное направление второй половины XVIII в., исследовавшее человеческую личность вне зависимости от ее социального статуса, ее мысли, чувства, переживания.

150

Прелестный, обольстительный, излияние, воспарения (франц.) – штампы романтической литературы.

151

Франц. avancer, нем. avancieren – «двигаться вперед». О слове «сцена» см. выше и ниже.

152

Antiquus – «древний».

153

БУДУАР (франц. boudoir, от bouder – «дуться, капризничать»). Роскошно убранная дамская комната, предназначенная для отдыха и уединенных занятий. (Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. Чудинов А. Н., 1910)

154

Итал. buffonata – «шутовство».

155

Франц. vaudeville – «комедия».

156

Франц. diligence, лат. dīligēns – «проворный, живой»

157

Нем. karikatur – из ит. caricatura – «перегрузка», от саriсаrе – «нагружать», в переносн. значении – «преувеличение».

158

От греч. πολυ («поли») – «много» и γλώττα («глота») – «язык».

159

Нем. tоаst, франц. toste, англ. tоаst – от лат. раnis tostus – «поджаренный хлеб». Второе значение – «застольная речь» – по легенде связано с тем, что в Англии перед человеком, который должен был выступить с речью, ставили стакан и поджаренный ломоть хлеба.

160

Греч. Εγώ («эго») – «я».

161

Польск. publikować из лат. pūblicāre – «обнародовать», начало XVIII века.

162

Польск. rekomendować, rekomendacja – от лат. recommendāre – «поручать», начало XVIII века.

163

Жак-Анри Бернарден де Сен-Пьер (1737–1814) – французский писатель, путешественник и мыслитель XVIII века, автор знаменитой повести «Поль и Виржини».

164

Аббат Жак Делиль (1738–1813) – французский поэт и переводчик, представитель эстетики классицизма. Самое известное его произведение – поэма «Сады» (1782).

165

Бернар Ле Бовье де Фонтенель (1657–1757) – французский писатель и ученый, племянник Пьера Корнеля.

166

Фукидид (ок. 460 – ок. 400 до н. э.) – крупнейший древнегреческий историк, основатель исторической науки, автор «Истории Пелопоннесской войны».

167

Публий (или Гай) Корнелий Тацит (середина 50-х – ок. 120 г.) – древнеримский историк, один из самых известных писателей античности, автор трех небольших сочинений («Агрикола», «Германия», «Диалог об ораторах») и двух больших исторических трудов («История» и «Анналы»).

168

Плиний Старший (настоящее имя Гай Плиний Секунд; между 22 и 24 гг. н. э. – 79 г. н. э., Стабии) – древнеримский писатель-эрудит или Плиний Младший (Гай Плиний Цецилий Секунд; 61 г. – между 113 и 115 г.) – древнеримский государственный деятель, писатель и адвокат, занимавший в 100 году должность консула-суффекта.

169

«Кандид, или Оптимизм» – наиболее часто публикуемое и читаемое произведение Вольтера.

170

Bon mot – остроумное выражение (франц.).

171

Beau monde – высший свет (франц.).

172

Лат. cupido – «желание». Бог любви у римлян.

173

Франц. théâtrе – лат. theātrum, греч. θέατρον («т/феатрон»).

174

Франц. bal, польск. bal, нем. ball – от франц. baller – «танцевать».

175

«Воксалы» – в начале XIX века, увеселительные сады с помещением для концертов и балов. От англ. Vauxhall.

176

Лат. amor – сын Венеры, божок любви.

177

Марк Порций Катон (известен также как Младший или Утический) – древнеримский политический деятель 1 века до н. э., видный философ-стоик. Символ суровости строгих нравов.

178

Селадон (Céladon) – герой французского романа Astrée («Астрея», 1607–1618) французского писателя Оноре д’Юрфе (d’Urfé, 1568–1625), где Селадон – имя томного, чувствительного, сентиментального влюбленного; в XVIII–XIX вв. имя это сделалось нарицательным для означения томящегося любовника, волокиты, любителя «поволочиться за женскими юбками».

179

Талия, Фалия (греч. Θαλία, Θαλεία от θάλλω – цвету, разрастаюсь) – в греческой мифологии муза комедии и легкой поэзии, дочь Зевса и Мнемосины. Изображалась с комической маской в руках и венком плюща на голове.

180

В 1812 году в рукописном журнале «Лицейский мудрец» появилось стихотворение «Бородинское сражение», записанное рукой Вильгельма Кюхельбекера, но, возможно, являющееся коллективным:

Идут войска уж на сраженье

С обеих поровну сторон

Повсюду страшное смятенье,

Французов душат, как ворон.

…

Но клик всерадостный взывает

От Русских воинов: ура!

Трикратно эхо повторяет

Сей глас – ура! ура! ура!

181

Др. – русск., ст. – слав. «оуста» – «губы».

182

Армида – героиня поэмы итальянского поэта Торквато Тассо (1544–1595) «Освобожденный Иерусалим», красавица волшебница, удерживающая героя поэмы Ринальдо своими чарами в волшебном саду. Имя ее стало нарицательным для легкомысленной кокетливой красавицы, а также женщины легкого поведения. (Энциклопедический словарь крылатых слов и выражений. Серов, 2003)

183

Ст. – сл. яз., где ланита olnita – «щека».

184

Др. – русск. «пьрсь», ст. – слав. «прьсь» – «грудь».

185

Пушкин А. С. Письмо П. А. Вяземскому, 25 января 1825 г. Михайловское.

186

Лат. vulgaris, от vulgus – «народ».

187

Лемонте Пьер-Эдуард (1762–1826) – французский историк, высоко ценившийся Пушкиным

188

Франц. pantaloons, от ит. pantalone – не расширенные, относительно узкие брюки, во времена Пушкина доходили до щиколоток.

189

ФРАК (фр. frac < англ. frock < ст. – фр. froc ряса < лат. floccus волокно). Род парадного сюртука с вырезанными спереди полами и с длинными узкими фалдами сзади. Фрачный – относящийся к фраку, фракам. (Толковый словарь иностранных слов Л. П. Крысина, 1998)

190

ЖИЛЕТ (франц.). Короткое мужское платье без рукавов, носимое под фраком или сюртуком, назв. по имени франц. шута Gille. Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. (Чудинов А.Н., 1910)

191

Ипполит Федорович Богданович (1743–1803) – русский поэт, переводчик, государственный служащий. В историю русской литературы вошел главным образом как автор стихотворной повести (развлекательной поэмы) «Душенька» – вольного переложения повести Лафонтена «Любовь Психеи и Купидона».

192

«Иметь вечера» – а это не галлицизм, а англицизм: have evenings – «проводить время вечером» (подразумевается – «принимая гостей»).

193

Фр. «окутанный каким-то хаосом».

194

В церковнославянском языке слово «мышца» иногда употреблялось в значении «рука»: «Положи мя яко печать на сердцы твоем, яко печать на мышце твоей» – в современном переводе «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою». Ср. также в «Словаре Акад. Росс.», 1814, III, 925: «В славенском языке иногда берется за всю руку. Сня водонос на мышца своя и напои его».

195

Лат. alter ego – «другой я»; здесь: персонаж в романе, прототипом которого является сам писатель.

196

Письмо к издателю. «Русские писатели о языке», 1831.

197

Александр Филиппович Смирдин (1795–1857) – русский книгопродавец и издатель.

198

Николай Алексеевич Полевой (1796–1846) – русский писатель, драматург, литературный и театральный критик, журналист, историк и переводчик; идеолог «третьего сословия».

199

Франц. jargon – «язык замкнутой социальной группы» – из галло-ром. gargone – «болтовня».

200

Из франц. patriote – «сын отечества», от ср. – лат. patriōta, греч. πατριώτης «земляк, соотечественник».

201

От лат. liberalis – «свободный».

202

Цитата из 1-й главы «Евгения Онегина». Юрий Лотман делает к слову «щепетильный» такое примечание: «Щепетильный (неологизм В.И. Лукина) здесь: „связанный с торговлей галантерейными, парфюмерными товарами“».

203

Нем. original, лат. orīginālis от orīgō – «происхождение», оriоr – «возникаю», начало XVIII века.

204

Из франц. grotte, ит. grotta от лат. crypta – «укрытие».

205

Франц. presse – лат. pressus – «давление».

206

ГИРЛЯНДА (фр. guirlande, ит. guirlanda). Сплетенные в виде ленты цветы, листья и т. п. (Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. Чудинов А. Н., 1910)

207

ПЬЕДЕСТАЛ (фр., от pied – «нога», и estal – «место»). Подножие, подставка, основание статуи, вазы, колонны и т. п. (Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. Чудинов А. Н., 1910)

208

Франц. ferme от fermer – «запирать».

209

МАРШРУТ (фр., от marche – «ходьба» и route – «дорога, путь») – определение дорог, ночлегов, дневок, при следовании войск или должностных лиц. (Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. Чудинов А. Н., 1910)

210

Франц. portrait, от устар. portraire – «изображать».

211

Франц. mаsсаrаdе от ит. mаsсhеrаtа, производного от maschera – «маска»; слово араб. происхождения, начало XVIII века.

212

лепта (нем. lepta < греч. lepton монета). 1. Современная греческая разменная монета, равна 1/100 драхмы. 2. ист. Мелкая древнегреческая медная монета. 3. перен. Посильный вклад в какое-н. общее дело. Внести свою лепту. (Толковый словарь иностранных слов Л.П. Крысина, 1998)

213

Лат. doctor от docere – «учить», в России это слово известно с начала XVII века.

214

Лат. discutere – «рассматривать, исследовать, делать выводы»

215

От лат. disputare – «спорить», через польск. dysput, dysputacja или нем. disput, disputation, в начале XVIII века.

216

Нем. mоdе или из франц. mode от лат. modus – «мера (предмета); правило, предписание; образ, способ», начало XVIII века.

217

Греч. φιλοσοφία – любовь к мудрости.

218

От лат. patrōnus – «защитник, покровитель», у римлян: господин вольноотпущенника, также покровитель какого-либо неполноправного лица, называемого клиентом.

219

αρχι («архи») – «высший», τεκτονική («тектоники») – «плотницкое или строительное искусство».

220

Лат. universitās – «всеобщий», то есть университет – учебное заведение, где учат всем наукам.

221

Из лат. facultās – «отрасль знаний», буквально «сила».

222

Лат. decānus – «настоятель соборного капитула», а также «старший над десятью монахами», позже – «руководитель факультета».

223

Лат. rēсtоr – «правитель, управитель» от regеrе – «управлять».

224

Из лат. lēctiō от legō – «читать».

225

Лат. рrоfеssоr – «публичный учитель» от рrоfitеоr – «открыто объявлять, заявлять».

226

Лат. docens – «учащий» от docere – «учить».

227

Лат. dissertātiō; dissertāre – «обсуждаю».

228

Лат. aspirans, aspirantis – «стремящийся к чему-либо», от глагола aspirare – «стремиться» стараться достичь чего-либо.

229

Из ср. – лат. fасtоr – «действующий».

230

От позднелат. adaptatio – «приспособление».

231

От лат. aggredi – «нападать».

232

От лат. conflictus – «столкновение».

233

Лат., от jusjjuris – «право».

234

Лат. advocatus от advoco – «приглашаю».

235

От лат. procurare – «заботиться» (об исполнении закона).

236

Лат. apellatio – «обращение, обжалование».

237

Гр. κινος – «собака» + λογος – «учение».

238

Греч. eπι- («эпи») – «сверх, дополнительно», γονίδιο («генодио») – «ген» («род»).

239

Др. – греч. χρῶμα («хрома») – «цвет» + σῶμα («стома) – «тело».

240

Лат. transcriptio – «переписывание» от scribe – «писать».

241

Лат. translatio – «перевод», «перенос».

242

Лат. dominans – «господствующий».

243

Лат. recessus – «отступление».

244

Γῆ, γαῖα («Геи» «Гайя») – «Земля» и κέντρον («кентрон») – «центр».

245

Др. – греч. ἥλιος («гэлиос») – «солнце» и κέντρον («кентрон») – «центр».

246

Лат. intellectus – «восприятие, разумение, понимание, понятие, рассудок».

247

Лат. coefficiens – «содействующий».

248

Греч. ορμόνη – «приводить в движение, побуждать».

249

От лат. neuro – «относящийся к нервной системе» и mediātor – «посредник».

250

Англ. stress – «напряжение».

251

От лат. agrarius – «земельный, относящийся к землевладению, землепользованию», от ager – «поле».

252

Аграрные беспорядки 1902 года, или Полтавско-Харьковское крестьянское восстание, – крестьянские беспорядки, происходившие в марте-апреле 1902 года в Полтавской и Харьковской губерниях и в смежных уездах, сопровождавшиеся разгромом и сожжением помещичьих имений, экономий и хозяйств.

253

Франц. barricade от ит. barricata – «перекладина».

254

Нем. basta, ит., исп. basta, от гл. bastare – «быть достаточным».

255

Англ. to boycott – «бойкотировать», ср. нем. boykott, от имени капитана Джеймса Бойкота, впервые ставшего жертвой этой меры (1880 г.)

256

Из лат. dēmonstrātiō – «показывать», с начала XVIII века.

257

Франц. directive – лат. direction – «направление» – rectus – «прямой, правильный».

258

Лат., от discutere – «обсуждать», «делать выводы».

259

Лат. internationale – «международный».

260

Польск. kampania, нем. kampagne, франц. саmраgnе – «массовое мероприятие».

261

КУРИЯ (лат. curia). 1) один из 30 классов, на которые Ромул разделил часть патрициев. 2) В римско-католической церкви духовный суд; отсюда слова: куриальный слог, куриальные порядки. 3) Германские средневековые присутственные места. 4) Класс или группа населения, выбирающая отдельно от других классов своих депутатов для участия в Гос. Думе или парламенте. (Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. Чудинов А. Н., 1910)

262

Лат. mandatum от mandare – «приказывать» – «полномочие, даваемое посланникам, или право представительства выборных от народа».

263

Лат. manifestatio – «объявление, обнаружение».

264

МАРСЕЛЬЕЗА (фр., от им. города Marseille – Марсель). Марсельская народная песня во время первой французской республики; ныне народный франц. гимн. (Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. Чудинов А. Н., 1910)

265

Англ. meeting – «собрание, встреча».

266

Польск. partja, нем. partie, франц. partie от лат. partīta, partīri – «делить»; с XVII века.

267

ПЕТИЦИЯ (лат. от petere – «требовать чего от кого, стремиться»). Прошение, подаваемое правительству или монарху. (Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. Чудинов А. Н., 1910)

268

Польск. рrоwоkасjа, нем. prоvоkаtiоn из лат. prōvocātiō – «побуждающий голос», clamare – «кричать»; с XVII века.

269

Польск. рrоklаmасjа, нем. proklamation, из лат. prōclāmātiō – «провозглашение»; с XVII века.

270

ПРОЛЕТАРИАТ (ново-лат., от proletarius – пролетарий). Граждане, живущие только заработком; не имеющие иных источников для жизни, кроме своего труда. (Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. Чудинов А.Н., 1910)

271

Нем. prораgаndа, франц. рrораgаndе – из нов. – лат. congregātiō dе рrораgаndā fidē – название основанной папой Урбаном VII в 1623 г. организации для распространения католической веры.

272

Фр. socialisme – лат. socialis – «общественный».

273

Франц. démocratie, нем. demokratie – ср. – греч. δημοκρατία («димократия») – «народовластие»; с начала XVIII века.

274

ФРАКЦИЯ (лат. fractio, от fractus – «сломанный»). 1) Часть целого, обломок, величина меньше единицы. 2) Самостоятельный отдел парламентской партии, состоящий из людей единомыслящих и расходящихся во взглядах с главной партией. (Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. Чудинов А. Н., 1910)

275

Примеры употребления слов – в основном из книги А. Селищева «Язык революционной эпохи».

276

В словаре Даля есть статья: ЭКСПРОПРИАЦИЯ, выкуп в казну или на обшественые нужды частных недвижимых имуществ: понудительный выкуп, уступка; отчуждение собины. (Толковый словарь Даля. В. И. Даль. 1863–1866)

277

Нем. elеmеnt из лат. elementum – «начало, основа».

278

ФИАСКО (ит. fiasco – «бутылка»). Выражение употребляется в театральном мире в смысле полной неудачи пьесы или артиста; сделалось нарицательным после неудачи знаменитого болонского арлекина, буффонада которого с фляжкой была единогласно ошикана публикой. (Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. Чудинов А. Н., 1910)

279

Из лат. apogaeum, гpeч. ἀπόγαιον («апогайон») – «расстояние какой-либо планеты от земли», ἀπό – «от», γαιον – «Земля», откуда франц. l’apogée de la gloire, de la fortune – «апогей славы, удачи».

280

Беловой автограф (БММ); газ. «Известия ВЦИК», М. 1923, № 39, 21 февраля; «Маяковский улыбается, Маяковский смеется, Маяковский издевается»; «Стихи о революции», 2-е изд.; «Вещи этого года»; Сочинения, т. 2.

281

Маяковский использует название деревни около Пушкина (под Москвой), где он жил летом.

282

Гуго Стиннес (1870–1924) – немецкий предприниматель и политик, основатель горнодобывающей и металлургической бизнес-группы Hugo Stinnes GmbH. Один из крупнейших промышленников Европы первой четверти XX века.

283

Рур – основной район каменноугольной, тяжелой и военной промышленности Западной Германии, являвшийся в годы первой мировой войны и после нее предметом ожесточенной борьбы капиталистических стран. В январе 1923 года французская армия оккупировала Рурскую область.

284

Лат. plenum – «полное» (офиц.), собрание какой нибудь организации в полном составе.

285

КВОРУМ (из лат. выражения: quorum praesentia sufficit – «коих присутствие достаточно»). Число присутствующих на собрании организации, достаточное для признания его правомочным. Заседание не состоялось, так как кворума не было. Проверить кворум. (Толковый словарь Ушакова. Д. Н. Ушаков. 1935–1940)

286

ПЕРМАНЕНТНЫЙ (лат. permanens, от per и manere – оставаться). Беспрерывный, продолжительный, постоянный, остающейся в одном состоянии. (Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. Чудинов А. Н., 1910)

287

ИНДУСТРИЯ (лат. industria, от industrius – весьма деятельный). Промышленность. (Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. Чудинов А. Н., 1910)

288

ваучер (< англ. voucher поручитель; ручательство, поручительство < to vouch ручаться, подтверждать), фин. Выпускаемый государством финансовый документ, дающий право его владельцу на покупку за стоимость чека акций, недвижимости; то же, что приватизационный чек. Ваучерный – относящийся к ваучеру, ваучерам. Ваучеризация – процесс обеспечения населения ваучерами. || Ср. аккредитив, акция, боны, банкноты, вексель, облигация, сертификат. (Толковый словарь иностранных слов Л. П. Крысина. М.: Русский язык, 1998)

289

Лат. pluralis – «множественный»; позиция, в соответствии с которой имеется не одна («монизм»), не две («дуализм»), но много мнений.

290

Лат. votum – «желание, воля», решение, принятое большинством голосов электората или представительного учреждения.

291

Лат. conversio – «превращение, изменение»; англ. conversion – перевод промышленности с производства военной на выпуск гражданской продукции или наоборот.

292

Англ. racket – от итал. ricatto – «шантаж».

293

Англ. default – «невыполнение», суверенный дефолт (государственное банкротство) полный или частичный отказ государства от платежей по внешним и внутренним долгам; форма кризиса государственных финансов.

294

Лат. arendare – «отдавать в наймы».

295

Англ. shop – «магазин».

296

Англ. disigner от design – «проектировать».

297

Англ. manager от manage – «руководить, управлять».

МЕНЕДЖЕР (англ.). Режиссер в английских театрах. (Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. Чудинов А. Н., 1910)

298

От лат. donator – «даритель».

299

От лат. bonus – «хороший» – дополнительное вознаграждение.

300

Португ. fazenda – «имение».

301

Англ. holding – «участок земли; владение».

302

Англ. concern – «участие, интерес».

303

Англ. camping от camp – «располагаться лагерем».

304

Англ. motel, motorists’ hotel – «гостиница для автотуристов».

305

Англ. home – дом, school – «школа».

306

Англ. smoothie – «фруктовое пюре», а также в переносном смысле – «льстец».

307

Англ. frisbee – в начале 1950-х среди студентов Йельского университета (США) стало модно бросать друг другу металлические подставки из-под пирогов местного производителя Frisbie Pie Company. В студенческой среде это развлечение получило название frisbee.

308

Англ. spin – «вращение».

309

Англ. sketch – «набросок».

310

Из польск. traktjer – «трактирщик», traktjernia от лат. tractōria и ит. trattoria, начало XVIII века.

311

Нем. lyzeum – из лат. lусеum, греч. Λύκειον («ликейон») – название одной из гимнасий в Афинах, которая стала называться так по имени соседнего храма Аполлона Ликийского

312

Франц. оrgеаdе – «напиток из ячмене» от orge – «ячмень», лат. hordeum – то же.

313

Фр. от orange – «апельсин».

314

Фр. limonade, от ит. limone – «лимон».

315

Англ. foot – «нога» и ball – «мяч».

316

БИЛЬБОКЕˊ (франц. bilboquet). Игрушка, состоящая из шарика и деревянной чашечки на стержне, в которую ловят шарик, подбрасывая его. Толковый словарь Ушакова. Д. Н. Ушаков. 1935–1940.

317

скетч (< англ. sketch набросок < ит. schiizzo < лат. schedium поэтический экспромт < греч. schedios первый попавшийся, оказавшийся под рукой). Небольшая эстрадная пьеса шутливого содержания. (Толковый словарь иностранных слов Л. П. Крысина, 1998)

318

Большой Энциклопедический словарь, 2000.

319

Фр. résumé – «сводка, краткое изложение».

320

Англ. free – «свободное», lance – «копье»; вольнонаемный работник; термин обычно приписывается Вальтеру Скотту (в романе «Айвенго», 1819 год), одно из моих любимых заимствований – Е.П.

321

Греч. πολλή – «много», κλινική – «лечебное учреждение».

322

Др. – греч. χερί («хери») – «рука», др. – греч. ἔργον («эргон») – «работа, действие».

323

Греч. θεραπευτής («ферапеонис») – «ухаживающий за больным».

324

Греч. καρδιά («кардия») – «сердце», λογία («логос») – «наука».

325

Лат. oculus – «глаз».

326

Лат. nominatio – «наименование» от nomen – «имя».

327

От франц. visite – «посещение», от гл. visiter – «посещать», далее из лат. vīsitāre – «посещать».

328

Польск. problema или стар. нем. problema из лат. problēma от греч. πρόβλημα.

329

Фр. mimétisme, англ. mimicry, от др. – греч. μῖμος – «подражание».

330

Лат. ultra – «сверх, за пределами», violet – фиолетовый.

331

Нем. pаnik из франц. panique от лат. panicus, греч. πανικός («паникос») – от имени лесного бога Пана, которому в Греции и Риме приписывали способность нагонять на людей ужас

332

От др. – греч. ταὐτός («тавтос») – «то же самое» и λόγος («логос») – «слово».

333

КЛИШЕ (франц. cliché). 1. Рисунок, чертеж (в обратном виде), сделанный на металлической, деревянной или каменной доске для печатания (тип.). В настоящее время клише обыкновенно приготовляются фототехническим путем на цинке. 2. перен. Шаблонное выражение, избитая мысль (книжн.). (Толковый словарь Ушакова. Д. Н. Ушаков. 1935–1940)

334

Франц. réforme от лат. reformatio, re– «снова, заново» и formation – «формирование».

335

Нем. initiative или франц. initiative от лат. initium – «начало».

336

Польск. rezolucja из лат. resolūtiō: resolūtus, resolvō, -еrе – «распускать, решать», начало XVIII века.

337

Нем. prinzip или польск. рrуnсур, франц. рrinсiре от лат. principium – «основание», «начало».

338

Нем. tendenz от лат. tendere – «направляться».

339

Нем. prоjеkt из лат. prōiectus или prōiectum – «брошенный вперед» ср. «прожектор», начало XVIII века.

340

От латинского minimum – «наименьшее», начало XVIII века.

341

Греч. ἀπάθεια («апафео») – «бесстрастие», πάθος («пафос/патос») – «страсть, страдание».

342

Нем. fоrсiеrеn, франц. fоrсеr – «напрягать, принуждать», от force – «сила».

343

Как ликовал бы адмирал Шишков, который – напомню – настаивал: «глагол „вливать“ требует предлога „в“: „вливать вино в бочку, вливает в сердце ей любовь“».

344

«Добиться прогрессы» – так в оригинале, польск. рrоgrеs, нем. progress от лат. progressus «успех», с XVII века.

345

Федеральный закон от 1 июня 2005 г. № 53-ФЗ «О государственном языке Российской Федерации» (с изменениями и дополнениями).

346

Нем. profession из лат. professiō – «публичное заявление, собств. официальное заявл. о своем звании; занятие».

ПРОФЕССИОНАЛИЗМ 1. Хорошее владение своей профессией. Высокий п. 2. В языкознании: слово или выражение, свойственное профессиональной речи и употребляемое в общелитературном языке. (Толковый словарь Ожегова. 1949–1992)

347

Лат. vulgaris от vulgus – «народ», сниженная, не литературная речь.

348

Словарь русского языка: В 4-х т. 1999.

349

Имеется в виду «похоронить отца».

350

«В своем обычном положении». Слово assiette имеет во французском языке несколько значений: не только «тарелка», но и «опора», «основание», «расположение» и просто «положение», а в XXI веке может значить еще и «базовую ставку» в финансовых операциях.

351

Куприн А. И. «Чудесный доктор», 1897.

352

Сэмюел Ричардсон (1689–1761) – английский писатель, признанный первым английским романистом, автор романов «Памела, или Вознагражденная добродетель» (1740), «Кларисса» (1747–1748), «История сэра Чарлза Грандисона» (1753–1754).

Content

Елена Владимировна Первушина
Галоши против мокроступов. О русских и нерусских словах в нашей речи

Предисловие

Часть первая Чужие или чуждые?

Индийские родственники

Старожилы и новоселы

На языке викингов и степных кочевников

Иностранные слова в XVIII и XIX веках. Язык ремесла и торговли

Три стиля или три языка? Язык Ломоносова

«Беседа любителей русского Слова». Кого хвалил мурза Державин и что бранил адмирал Шишков

«Арзамас» против «Беседы». Язык Карамзина и Пушкина

Датчанин, сохранивший народный русский язык. И не только…

Иностранный – язык образования (греческий, латынь, французский, немецкий, английский)

Неологизмы XX и XXI веков

Канцеляризмы, номинализация, профессинализмы, вульгаризмы – что хуже?

Часть вторая Причуды перевода

Замороженные звуки

Страдания? Нет, страсти!

Кого повстречал Гейне?

История о том, как одна девица превратилась в трех

«Как говорят у нас в Англии»

Трогательная сцена или жалкое зрелище? Перевод с русского на русский

Послесловие

Список литературы

Примечания