Киан Ардалан

Одиннадцатый цикл

Моему отцу.

Спасибо, что даровал такую жизнь, которой не имел сам

Kian N. Ardalan

ELEVENTH CYCLE

Copyright © 2022 by Kian N. Ardalan.

All rights reserved.

Перевод Михаила Вострикова

Иллюстрация NinoIs

© М. Востриков, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Предисловие

Внимание!

Ниже упоминаются темы, вызывающие эмоциональный дискомфорт. Их можно счесть спойлерами.

Если вы читаете эти строки, то либо держите книгу в руках, либо перед вами ознакомительный отрывок. Позвольте вставить ремарку, пока вы не окунулись в мир произведения. «Одиннадцатый цикл» повествует о многом и затрагивает весьма неприятные для кого-то темы: физические увечья, психические расстройства, насилие, подробные сцены секса. В тексте они присутствуют неспроста. Отнюдь не для того, чтобы оглушить тупым ударом по лбу. Требовалось вырисовать жестокий мир во всей красе, поскольку книга в сути своей весьма мрачна и не сглаживает острых углов. Она о непримиримой борьбе, даже когда надежда иссякла до капли. О том, как разрывают вуаль и мужественно встречают зло лицом к лицу. О жизни в равнодушном мире, который не прощает слабости, и о поиске своего пути.

Здесь я бы хотел воздать дань уважения покойному Кэнтаро Миуре, создателю «Берсерка». Без него мир бы не узрел франшизы «Dark Souls» и до вас вряд ли дошла бы эта книга.

Не стану указывать, как воспринимать «Одиннадцатый цикл», однако позволю себе совет. Предельно ясных и лаконичных книг на свете исключительно много. Однако жизнь редко бывает ясна и лаконична. Возможно, мое творение покажется бессвязным и непонятным – но, лишь дочитав до конца, вы сложите все кусочки мозаики воедино.

Персонажи и глоссарий

Акары: раса, возникшая на исходе шестого Цикла. Великаны с угольно-черной кожей, наделенные чудовищной силой. Из-за натиска тумана воспылали к Владыкам ненавистью и враждой.

Бэк: друг Далилы.

Болтон: третий по размеру город Бравники и ее промышленное сердце, где собирают и закупоривают Хаар.

Брэдли: лучший друг Норы.

Белый Ястреб: Один из первых зерубов. Имеет человекоподобное тело и голову белоперого ястреба.

Брат Клеменс: слепой член мужского ордена Служителей.

Верховный Владыка: самое могущественное создание в мире и, по преданиям, предтеча всего сущего. Семя всегда рождается от его крови.

Вершительница Фелиция Оберн: судья, выносящая приговоры в Клерии.

Виктор: заместитель Норы. Хладнокровный тактик.

Владыки: причудливые и наиболее могущественные существа, сродни божествам.

Вол’тар: последний дракон, заточенный во чреве утеса Морниар.

Главнокомандующий Орсон: самый высокопоставленный генерал клерианского войска.

Гниль: недуг, при котором тело превращается изнутри в черное месиво.

Говард: правая рука Норы. Сильный и надежный, спокойного нрава.

Госпожа Имри: она же Белая госпожа. Дворянка, вышедшая замуж за Белого Ястреба и за это оделенная плодом Вознесения, который превратил ее в ледяную сущность. Мать Эрефиэля.

Грон: акар из отряда демоноловов.

Далила: деревенская девочка, единственная дочь семьи Рид.

Дева-матерь: провожатая по ходам утеса Морниар.

Дейл: сын Галливакса. Бард, грезящий стать Вдохновенным.

Джаспер: стражник в акарском поселении.

Джеремия: полнощекий мальчик. Брат Норы, выросший в семье Зрящих.

Дункан: дядя Норы, отставной солдат. Ныне работает в Бракене.

Забвенные: те, кого проклятие забвения стерло из мира и памяти.

Зариен: мать Хромы.

Зерубы: первая раса, сотворенная Сэльсидон на исходе первого Цикла. У всех зерубов голова определенного животного и соответствующие повадки.

Ида: слепая, мистик отряда демоноловов.

Иеварус: имя, дарованное одиннадцатому Семени.

Йута: крупный акарский воитель и наставник Хрома.

Кандис: монахиня женского ордена Праведниц.

Клерия: столица и основной военный оплот Бравники, известная как золотой город. Сердце магических изысканий.

Колот: самый выдающийся акар среди друзей Хромы. Обладает низким голосом, покрыт наколками.

Король Астон: король Клерии.

Кузнец: Владыка, кующий реликвии для высших созданий. В наказание лишен нижней половины тела и навеки заточен в своей кузне.

Кэссиди Фемур: сын Джейсона Фемура и дворянин, по прихоти отца делегированный под начало Эрефиэля.

Максин: вдохновенный менестрель-лютнист. Извлекает из инструмента волшебную музыку.

Марта: мать Норы.

Мать Винри: настоятельница монастыря Праведниц.

Мать Люсия: престарелая ведьма, с юных лет служащая в монастыре Праведниц.

Мать Маргарет: ухаживает за больными в акарском лагере. Обучает лекарскому делу сестер.

Музея: город, возведенный исключительно во имя Вдохновенных и искусства.

Мукто: отец Хромы.

Мунасен: настоящее имя – Джеймс. Кулачный боец из «Зубной феи».

Наставник: Владыка с щупальцами вместо лица, общается телепатически. Учитель одиннадцатого семени.

Недалья: возлюбленная Хромы, акарша.

Нора: не выдержав родительской жестокости, сбежала из родного Басксина, чтобы записаться в клерианское войско.

Отец Морис: посредник между людьми и Владыками с утеса Морниар, с которыми общается письмами. Возглавляет мужской монашеский орден Служителей.

Перри: друг и возлюбленный Далилы.

Плитти: виконт, приближенный короля.

Повелитель: загадочное существо в капюшоне с паутиной и живым пауком на месте лица.

Сару: шавину, добровольно прислуживает Эрефиэлю. Третий глаз потерял из-за того, что узрел свою бесславную смерть.

Семя: дитя Верховного Владыки, порожденное носительницей, чтобы завершить Цикл. Бесполое создание, которому только предстоит обрести свою суть.

Симус: главарь отряда демоноловов.

Сирми: Владыка. Наблюдает за одиннадцатым Семенем.

Сиэли: Владыка, долговязое создание в кожаных оплетках.

Стаменс: заместитель Норы. Надежный, но подчас легкомысленный.

Стойя: член отряда демоноловов.

Том: самый юный ребенок в семье Рид, младший брат Далилы.

Трем: добродушный акар, приятель Хромы.

Фредерик: старший брат Далилы. Тощий и высокий.

Фрэнк: отец Норы.

Хаар/Ниф: два названия тумана на границах мира. Второй используют высшие существа.

Хакен: провидец-зеруб с утеса Морниар.

Хитоны: чудовищные насекомые, дремлющие в недрах горы Дюран.

Хрома: акар, рожденный в лагере беженцев Вороньего городка. Мечтает стать достойным сыном своего отца и всего акарского народа.

Эолус: высокий отпрыск юнгблода с розоватым лошадиным телом и шевелящимися рогами. Предположительно, союзник Семени.

Эрефиэль: сын Белого Ястреба и госпожи Имри. Нефилим, то есть наполовину человек, наполовину зеруб. Состоит в высоком чине в клерианском войске.

Эрик Ричардсон: солдат, склонный к азартным играм.

Юнгблоды: отпрыски Владык, произведенные на свет носительницами. Живут в Очаговье и в иерархии стоят сразу после Владык.

Пролог

Изваянная самим Верховным Владыкой, Минитрия возникла из первородной мглы, которую разные народы именуют по-своему. В байрском языке мгла носит название Хаар, в то время как для высших сущностей она – Ниф. Последние заклинают мглу от природы, однако и среди смертных есть одаренные, которым подвластно изваять из нее вооружение или волшебный предмет.

– Обращение с Хааром. Вводное пособие для чародеев Клерии

Над нерожденной землей – белой, словно нетронутый холст, – сеялась мгла. Здесь некуда было ступить, никак не отличить верх от низа. Что могло существовать в этом измерении, то не существовало – и все же этот мир не был пуст.

В нем пребывало яйцо, то ли давным-давно истлевшее в прах, то ли еще не претворенное. Не крупное. Не маленькое. Сравнить его размеры было не с чем.

Его перечертило трещиной, и пустота исполнилась отголоском тонкого хруста. Трещина ширилась, являя не птенца, не младенца, но древесный росток. Шло время, и юное древо мудрости наливалось силой, вгрызаясь корнями в полотнище мглы и раскидывая над собой пышную защитницу-крону.

Не знали шелеста его листья. Кора была груба, бугриста, а меж корней струилась разноцветная река.

Древо ожидало. Ожидало смиренно, в нерушимом безмолвии, пронзающем тишину сильнее любого крика.

И ожидать оно будет, покуда мир не канет в вечность.

* * *

Глубоко в недрах утеса Морниар источенной сетью запутанных ходов расположилась зала. Стоящие в ней кресла выглядели так, словно внутри кишат змеями – те как будто свернулись кольцами и ждут, кто бы присел. На каменных стенах сверкали золотой филигранью раздвоенные светильники. Портреты под ними бесстрастно взирали на оплодотворенную носительницу – иссушенную и тощую, под стать обожженной иве с опаленной, бугристой корой. Ее раздутый живот отливал в зелень.

В нем таилась жизнь, что вот-вот себя явит.

Из плодного мешка, в котором зрело одиннадцатое Семя, пробилась рука.

Носительница взвыла. О черную кладку стен ударил пронзительный, душераздирающий вопль, но нескончаемые туннели под горой Морниар погребли его в своих беспросветных недрах.

– Взываю к вам, братья и сестры! Придите и узрите рождение нового Семени! – раздался шелестящий потусторонний голос, сшитый из разных тембров, разных ритмов, исторгающий подобие слов.

Рука все вытягивалась из живота, полного зеленой слизи, которая мешала увидеть Семя целиком.

Носительница корчилась в агонии, подгибала звероподобные ноги. Грубая безобразная кожа на них сбегалась морщинами. Ее тонкие и гибкие черные пальцы держались за вскрытый живот. Торчащая из него рука сжала кулак и вытянулась на всю длину. Носительница рухнула на колени.

С руки новорожденного Семени звонко падали зеленые капли, шкворча на полу. Рука вдруг втянулась обратно и стала беззвучно разрывать брюхо изнутри. Носительница завопила с такой силой, что не выдержали голосовые связки – и черная спираль на месте ее лица больше не испускала звуков. Растерзанный зеленый живот обмяк и дымился, испуская тошнотно-сладковатый, будто серный, запах. Тело носительницы натянулось и забилось в конвульсиях, конечности издали почти древесный скрип. Теперь она еще больше напомнила фигуру из дерева.

Под ней лежало странного вида тело: голое с головы до ног, сплошь вымазанное в той же зеленой жиже. Его била дрожь. Оно в отчаянии скрючилось, обнимая плечи долговязыми руками, лишь бы не отпускать от себя остатки тепла. Над ним курился пар.

Залу заполонили нестройные шаги.

– Восстань, о монаршее семя! – громыхнул потусторонний голос, проникнутый божественной величественностью.

Семя подчинилось. Слизь стекала по нему полосами, скрадывая телесные черты. С виду оно напоминало человеческое дитя, но весьма необычное: вытянутое тело с тонкими костями, волосы ниспадают серебряными прядями, стан не то мальчика, не то девочки. Тощие и длинные руки и ноги неуклюже торчат из плеч и таза. Мышцы проступают под кожей сухими тонкими шнурками – их будто забыли нарастить. В промежности, где ожидаешь увидеть половой орган, лишь безволосый бугорок. Длинные и серебряные, как из ниток паутины, волосы достигают поясницы. Высокие скулы на узком продолговатом лице туго обтянуты влажной кожей. Широкие молочные глаза недоуменно всматриваются в силуэты странных созданий, собравшихся в кучу.

– Что… – Дитя осеклось. Должно быть, губы – инородные, непривычные – слушались с трудом. – Где…

– Ты – одиннадцатое Семя, зароненное монаршей кровью. Заступник живых. Спаситель Владык. Одиннадцатое чадо рока. – Слова звучали неровно, необычно и тягуче, перевитые языки надламывали слоги.

Говорившие были в черных одеждах и со множеством конечностей. Тела неразличимых очертаний беспрестанно шевелились, одни лица были искажены, другие спрятаны масками и перекрыты непонятными наростами.

Дитя обвело их растерянным взглядом.

– О монаршее семя, монаршая кровь, избавь Минитрию от гнили Зла, как избавляли предтечи твои! И зародится из тумана земля, и положен будет предел одиннадцатому Циклу!

Глава первая

ДАЛИЛА

Что случилось с тех пор, как Хаар начал надвигаться? На карте мира гнойником разрослась Чаща. Дикий зверь обезумел. Чудеса культуры вроде Нетленной библиотеки Делгата и целые города, как Хеймур, считаются навеки утраченными. Да что города – в тумане утопло целое Асаманское царство со всей пустыней. Долго ли осталось нам?

– Из дневников клерианца

Я никогда не чувствовала себя такой ничтожной, как перед ликом утеса Морниар – отвесной громады, черной волны, что взмыла над горизонтом и, казалось, с минуты на минуту нас захлестнет. Мне чудилось, будто эта невообразимая скала подпирает небосвод.

Не было в Минитрии уголка, где не слышали бы ее колокола. Его раскатистый потусторонний бой пронизывал чистой и звучной нотой, отдаваясь в костях и проникая в недра души.

Занимался рассвет. Небо облепило грузными облаками. Временами редкий луч слегка раскрашивал осеннюю хмарь. В такое утро сам мир как будто пребывает в полудреме, ленясь стряхнуть сон. Отцу пришлось силком вытащить меня на двор и поставить в шеренгу к братьям и маме напротив нашей лысой, без единого колоска, пашни, которая, казалось, замерзла не меньше меня. Пронзительно пахло осенней сыростью.

Фредерик сонно потер глаза и прикрыл зевок длинными пальцами. Одевался он определенно на бегу: одна лямка высоких рабочих штанов болталась на поясе, другая была перекручена, но Фредерик держал рот на замке и не выказывал недовольства. Он все в жизни сносил молча.

Бенджамин был бы и рад посетовать, но где взять сил? Веки поминутно смежались, и он осоловело пошатывался из стороны в сторону, словно тростина на ветру.

Я же молчала нарочно. Отец всегда только и ждет того, чтобы я заныла.

Лишь Том, не тая в себе протеста, безудержно надрывал горло. По счастью, ему всего лишь несколько месяцев.

– Уйми сына, Мириам! – гаркнул отец.

Мама, нахмурившись в ответ, закачала моего грудного братика на руках. Его звонкие всхлипы пронзали утренний сумрак – эфемерный, под стать пленке первого льда на озерной глади. Если плач остро ее раскалывал, то колокольный бой дробил в пыль и каждый удар его отдавался во всем моем теле. Страшно представить, какой этот колокол величины!

Бледный свет отражался от соседских домов ореолами, которые мягкая поволока присыпала морозными блестками, только добавляя пейзажу уныния.

– Роберт, ему ведь и года нет! Пожалей малыша. – Мама качала Тома взад-вперед, утешая шепотом.

– И правда, пап. Сегодня же такой день! – подлизался к отцу Фредерик, за что был награжден его гордой, с довольным прищуром, улыбкой.

– Да, сынок. Великий день.

Отец потрепал его по охряным кудрям, хотя Фредерик был почти на голову выше. Рослый, щуплый, с руками и ногами как оглобли, он напоминал огородное пугало, а от вида его жутких пальцев пробирала дрожь.

– Далила! – выбил отец меня из мыслей. – Хватит ворон считать. При нас рождается новое Семя. Это ведь чудо! – Он остыл так же внезапно, как вспыхнул. Вдруг на его лицо легла тень. – Жалко, дед не дожил, – вздохнул отец. – «А вдруг сегодня, вдруг сегодня появится Семя?» Каждый день это лопотал, все рта не мог закрыть.

Я сквозь тонкое полотно дымки оглядывала голый на много миль пейзаж. Утес Морниар высился на границе обжитых земель обсидиановым стражем, поверх которого простерлись владения высших созданий – еще более темные на его фоне. Оттуда смутно проглядывал черный силуэт твердыни неестественных вытянутых размеров, словно из мира сновидений. Обычно чем дольше я смотрю на утес, тем более косым он чудится, будто передо мной загнутый край мироздания.

Порой там видны башни, устремленные в небо сталагмитами, порой – купола зданий и всполохи магии красок. А как-то раз – всего раз! – оттуда донесся ужасающий утробный рык последнего из драконов по имени Вол’тар. Дети болтают, он размером с гору, но я не верила, пока не услыхала. Отец сказал, что он у Владык на привязи. Можно сказать, сторожевой пес.

Но даже Вол’тару ни за что не влезть по отвесной стене утеса – придется простереть крылья и взлететь. Вертикальный лик Морниара вздымался к самым облакам, взирая на нас сверху вниз, а на самой вершине, грезилось мне, наблюдает за своими подданными Верховный Владыка.

Бен стряхнул с себя дремоту и вслушался в раскатистый гул колокольных ударов. Казалось, это бьется сердце лежащего в покое великана.

– Пап, а зачем вообще этот колокол нужен? – полюбопытствовал брат.

Ох и вскинется сейчас отец, думала я, – но нет. Душу он отвел иначе, заведя рассказ о Верховном Владыке и его Семени.

– Давным-давно, когда Владыка только пришел в наш мир, все было окутано туманом Хаара.

У соседей и в Вороньем городе поодаль зажигались тусклые огоньки. Народ смело высыпáл в тягостную осеннюю прохладу, чтобы поприветствовать рождение Семени.

– Он создал страны, города, создал саму жизнь из Хаара и отогнал туман туда, где он сейчас.

– А где он сейчас? – поинтересовался Бен.

– Роберт, он совсем маленький, – встряла мама, предчувствуя отцовскую вспышку.

Отец вздохнул. Колокол усмирил его очередным мерным ударом.

– Хаар – это туман, который окружает все земли Минитрии. – Он для наглядности раскинул руки. – В нем кроется огромная мощь, но не всякий ее обуздает. У Владык Хаар зовется по-своему.

Он распалялся – так, что даже плешивая коричневая борода затряслась. Темно-карие глаза выразительно расширились и загорелись упоенным огнем; Бен увлеченно ловил каждое слово из его кривозубого рта. Отец резво размахивал загрубелыми руками, вдыхая в легенду еще больше пыла и надежды.

– Затем Верховный Владыка сотворил подданных, тоже Владык. Это высшие бессмертные создания, до того могущественные, что горы расколют и осушат моря! А глаза свои монарх превратил в луну и солнце!

Завороженный Бен охнул. То ли колокол виной, то ли всеобщее оживление в столь ранний час, но теперь обычное отцовское предание захватило его на порядок сильнее.

– Но не знал он, что в наших сердцах поселится зло. Мы породили тлен, жестокость, пренебрегли его бесценным даром. И тогда он создал время.

Отец указал на парящий в небе далекий остров с золотым минаретом, вершащий свой путь вокруг Минитрии. Его незапятнанный шпиль сверкал в лучах чистого света.

– И породил Верховный Владыка первого из ангелов, что властвуют над временем, – Великого Архонта. Только гнусное Зло все равно пустило корни.

– А откуда оно вообще взялось? – спросил Бен.

Огромное око Верховного Владыки уже вынырнуло из-за горизонта и вздымалось по небу. Том утих, присосавшись к маминой груди. Мама же с нежной улыбкой смотрела на Бена, чей пыл и вправду одновременно заражал и умилял.

– Из нас! – воскликнул отец. – Каждую тысячу лет ростки Зла всходят вдали от человеческого мира и растут, напитываются нашими грехами. Из-за этого монарх породил первое Семя. Вначале бесполое, оно со временем стало женщиной по имени Сэльсидон – чадом первого Цикла, отпрыском королевской крови. Она созвала союзников и сразила Зло, а сердце его принесла в жертву, чтобы создатель сотворил нам землю, где мы теперь живем, растим еду, трудимся. И грехи людям были отпущены, потому что срезали их с Минитрии, как гнойный нарост.

Отец указал на утес Морниар за полосой широкого луга, несущий свой грозный неусыпный караул.

– А колокол, сын, называется Утренним. Он возвещает, что с рождением Семени, одиннадцатого в своем роду, пришла и новая эпоха. Теперь Архонт, хвала его безграничной мудрости, добавит к году один месяц, и станет их одиннадцать.

Я терла одной голой ступней о другую, слушая вполуха.

– У Владыки Эймира уже было одиннадцатое Семя. – Слова сами прогрызлись из моего подсознания, застали меня, полусонную, врасплох. Я тут же прикусила язык.

Мама вздрогнула, и Том опять захныкал. Фредерик, вмиг побелев, убрал руки за спину и отшатнулся. Один Бен ничего не понял.

Побагровевший отец пронзил меня бешеными глазами навыкате.

– Как ты смеешь звать Верховного Владыку по имени?!

Колокол теперь как будто звонил по мне. Казалось, он расколет повисшую тишину на куски.

– Извини, отец!

– Не было никакого одиннадцатого Семени! – Он за руку потащил меня в дом.

– Прости, прости!

– Не было его! О нем не вспоминают! Не вспоминают! – громом повторял он – скорее себе, чем мне, – и с каждым разом в голосе добавлялось надрыва.

– Отец, пусти! – По моим горящим щекам катились слезы. Дремота в один миг развеялась. – Извини, молю, извини! – Я едва не срывалась на визг.

– Ничего, больше не вспомнишь! Отучу!

Колокол продолжал ронять удары, пока мир затапливало светом. Отец перегнул меня через колено, уж держа наготове ремень с железной пряжкой.

Едва ли за колокольным боем кто-то слышал, как меня наказывают.

Глава вторая

ДАЛИЛА

В нашем мире две самые страшные чумы. Первая зовется гнилью и, не различая ни племен, ни сословий, заживо выедает зараженных изнутри. Эта хворь столь черна, будто стекла с ночного небосвода. Вторая чума – забвение. Преданный забвению бесследно вычеркнут из жизни и памяти – но откуда известно, что он был? Ответ прост: оставшуюся после него пустоту ни с чем не спутать.

– Из высшего учения школы для Праведниц

Не помню, когда колокол умолк. Я сидела на деревянном крыльце нашего дома и вытирала слезы. Мягкое место горело огнем. Вся семья зашла внутрь, а я отдалась в плен осенней прохладе, не вытерпев общего неловкого молчания.

Бдительное око Верховного Владыки, это величественное светило, вздымалось вдали над низинами, взгорьями и городами, за которыми раскинулся морской простор. Угрюмый серый мир обрастал оттенками посветлее.

Шмыгнув носом, я приобняла себя за плечи. Зябко. Унять бы дрожь…

За спиной раздались шаги, и знакомо скрипнула дверь. С момента отцовской порки я ни словом не удостоила родных. Рядом со мной на крыльцо присел Фредерик, нескладно подломив ноги-оглобли.

– Чего пришел? – буркнула я.

Он пожал плечами.

– Мама проведать велела. Она бы и сама пришла, да Том после сегодняшнего не в духе.

Лямки у него теперь были надеты как надо, вылинявшая белая рубаха заправлена в штаны.

– Зря ты, конечно, ляпнула.

– Спасибо.

Он улыбнулся. Не смог удержаться – как всегда.

– Как думаешь, это все правда?

– Что правда?

Я показала на сияющее солнце.

– Правда – это глаз Верховного Владыки?

– Тише ты! – испуганно шикнул брат.

– Что такого? Услышать он нас не услышит!

– Да не Владыку твоего я боюсь! – Фредерик оглянулся через плечо на незакрытую дверь, будто оттуда сейчас выскочит, как демон, взбешенный отец. Пронесло… однако теперь брат перешел на полушепот.

– В сказки, сестренка, я, может, и не верю, а вот что отец спустит с нас шкуру – еще как.

– Так, значит, не веришь в око?

– Верю, не верю – неважно. Важно, во что верит отец, и мне этого предостаточно. Лучше мотай на ус, да поскорее.

Он похлопал меня по коленке и встал.

Фредерик, конечно, прав. У меня перед глазами встало бешеное отцовское лицо, когда он завелся утром. Глаза не просто пылали огнем – в них был страх. Я всего раз видела его таким, застав как-то в хлеву среди коз. Он хлестал себя плетью, и между ударами я разобрала слова «забудь Семя» – их он повторял надсадным стоном. Кожаные плетки стегали его исполосованную спину, раз за разом мучительно впиваясь в плоть алеющими кончиками. Он как будто нарочно забивал ненавистное имя себе под кожу – так мне казалось.

В душе я жалела, что напомнила ему о забытом Семени. О том, кого не называют. Даже думать о нем грешно – но как можно не думать?

За спиной опять скрипнула дверь, и я обернулась. Теперь ко мне вышел Бен. Я насухо вытерла лицо и шмыгнула носом в последний раз.

– Досталось тебе из-за меня? – трогательно посочувствовал он.

– Нет-нет, ты что. Я сама ляпнула глупость. Ты не виноват.

Бен кивнул и оперся спиной о дверь. Он еще ласковее сказал:

– Отец велел тебе сходить за водой.

Что ж, раз велено, надо идти. Собравшись с духом, я заставила себя как можно теплее улыбнуться.

– Спасибо.

* * *

Солнце вернуло миру краски. Птицы с щебетом слетали с крон, передо мной пожужжали дружным дуэтом и устремились прочь стрекозы.

Путь к колодцу вел по косогору, где почти никто, кроме нас, не ходил. Мы жили на отшибе, в стороне от трактов. Над землей до сих пор висел запах позавчерашнего ночного дождя, и раскисшая тропа еще не успела высохнуть. Оставалось лишь подобрать заляпанный подол коричневого платья и шагать по грязи боком.

Я подняла глаза к солнцу. Вот бы отец сегодня отпустил погулять с друзьями – но как к нему подступиться? С извинениями или вообще улизнуть наудачу?

Хватятся меня нескоро: все самые изнурительные хлопоты по хозяйству обычно брал на себя Фредерик, любимый первенец, которому отец уделял почти все внимание, – даром что и в Бене тоже понемногу просыпался труженик. Я с досадой пнула с тропы несчастный камушек.

Как чудесно было, когда он не отсылал меня, выпоротую на коленке, за водой, а потчевал преданиями из Каселуды. Из отпрысков Верховного Владыки я больше всех любила Сэльсидон, на которую всей душой мечтала походить. Светоносная госпожа, первое Семя монаршей крови. Воительница, что вершит подвиги в блещущих доспехах, с мечом из чистого солнечного света в руке. Та, чьими стараниями впервые удалось оттеснить Хаар.

Поначалу отец умилялся при виде меня в плаще и с палкой вместо меча, но с годами мои причуды все больше его злили. «Знай свое место! Святых боготворят, им ревностно служат, а ты!..»

Дойдя до колодца, я поставила на кладку бадью и отогнала мух.

– Ну, Фредерик! – зло фыркнула я.

Веревка не лежала как надо, на кладке, а болталась в колодезном зеве. Не оставалось ничего, кроме как перегнуться за ней через край.

– Глядите все, я Фредерик! Папулечка во мне души не чает! – ерничала я, вытягиваясь все дальше. – Ну же, еще чуть-чуть!

Пальцы уже коснулись веревки…

И тут нога соскользнула по грязи.

Я перегнулась через кладку колодца навстречу бездне. Сердце замерло.

В последний миг я ухватилась за деревянную перекладину для веревки. Перед глазами все застлала чернота пропасти, в груди и в ушах мощно заколотилось. Мое пыхтение гулко отдавалось от стенок колодезной утробы.

И вдруг я поняла, что на меня оттуда смотрят.

Верно, чудится? Я прищурилась и, честное слово, в глуби мне блеснули зеленым изумрудные глаза, по три с каждой стороны, расположенные клиновидным узором.

– Далила! – послышалось сзади.

Вцепившись в веревку, я оглянулась. Ко мне по склону спешил Фредерик. Когда я вновь посмотрела вниз, изумрудных глаз уже как не бывало.

* * *

Отпрашиваться у отца к друзьям – задача не из приятных. Из раза в раз нужно напустить на себя сокрушенный, как можно более жалобный вид – жалобный, но ни в коем случае не жалкий – и в меру приправить его правдоподобными извинениями.

– Иди. Но к ужину – домой.

Сдержать облегченную улыбку было сродни подвигу. Я заторопилась из хлева, где отец кормил коз, но он вдруг подозвал меня:

– Далила.

Я подошла с опущенной головой и разгладила платье. Сама невинность!

Он испустил вздох. Знакомый вздох, который не давал забыть, что мой отец вообще-то достойный человек с любящим сердцем – чересчур любящим, как казалось порой. Он подступил. Я непроизвольно вздрогнула: утренняя порка была еще свежа в памяти.

– Я не обижу. – Отец хотел было сжать мне плечо, но только слабо взял за локоть. – Прости, что наказал. – В его глазах читалась боль. – Я люблю тебя, но пойми, ты… осквернила святое. – Последние слова он уронил с губ так, будто излагал непреложную горькую истину.

Отец хмуро свел брови. Мы оба сейчас думали об одном и том же: об утре – и косвенно о забытом Семени. Да, все-таки отцу не позавидуешь. Как объяснить родной крови то, о чем и заговаривать грешно?

В конце концов он избрал простые слова, зато от чистого сердца.

– Я правда очень, очень тебя люблю, дочь. Тебе всего тринадцать зим, а я желаю тебе долгой и счастливой жизни. Больше никогда не называй Верховного Владыку по имени. Не должно нам его произносить.

Я кротко кивнула, в душе радуясь, что отец меня простил. Ни к чему нам держать обиду, ведь нужно жить дальше.

– Славно. – Он с улыбкой погладил меня пальцем по щеке и отвернулся к козам. – Возвращайся до захода ока.

Я кивнула и вышла.

* * *

Я спускалась к реке, где сидели на корточках Перри, Бэк и Джеремия, швыряясь в воду галькой. Недоставало только Дейла.

– Простите, что так поздно!

– Где пропадала? – заговорил Бэк.

Меня бросило в краску.

– С отцом не поладила.

Мальчики повели бровями.

– А из-за чего? – подал голос Джеремия – пухлощекий, но такой милый мальчишка, на два года младше нас всех. Глаза у него были голубые, а сердце – золотое.

Ответ пришлось взвесить, ведь на ум пришел тот, кого нельзя вспоминать, и я внутренне одернула себя, отчаянно силясь задушить эту мысль. Сказала в итоге уклончиво:

– Я назвала Верховного Владыку по имени.

Все охнули.

– Мне бы отец язык вырвал! – воскликнул Перри.

Один лишь Джеремия равнодушно передернул плечами.

– Мне бы не попало.

– Ой, а вы слушали колокол? – оживилась я, меняя тему.

Джеремия помотал головой.

– Я хотел выйти послушать, но мама с папой запретили. Сказали, мы Зрящие, так что лучше спать или помолиться, а Владыкам мы не поклоняемся.

Я не уставала поражаться их вере. Как объяснила мама, ее зародили те, кто оберегал память о забвенных душах. «Кого узрели, тот существует, а значит, не исчезнет из мира без следа», – говорила она. Недаром семья Джеремии так чтила ангелов, чьи крылья обсыпаны глазами.

Отец же на вопрос о том, кто такие Зрящие, проворчал только:

– Сборище еретиков.

Бэк вздернул нос.

– Да твои родители верх от низа не отличат.

Джеремия угрюмо потупился.

Я подскочила к Бэку и шлепнула по голове. Он с растерянным видом схватился за макушку.

– Ты что?!

– Они пусть верят во что угодно, а ты не смей обижать друга!

– Больно! – только и выдавил он в ответ.

Перри хихикнул, и вдруг мы встретились глазами. Я первой отвела взгляд.

– На всю жизнь запомню это утро. От колокола исходила такая… дрожь. Такой бас, что гудела сама земля, и меня пронзало насквозь, сотрясало душу. Казалось, что…

– Мир трескается, – довершил Перри.

Бэк завороженно кивнул. В нем еще был силен утренний трепет. Им владело ощущение высшего чуда.

– А… а у меня сестра приедет! – ввернул Джеремия, лишь бы хоть как-то влиться в разговор.

– Как она? – полюбопытствовала я.

Он опять весь радостно засиял.

– Они отбили акар к самой границе!

– Везет же некоторым, – насупился Перри. – Все бы отдал, лишь бы вместе с ней оборонять наш дом!

Он с улыбкой замахал по сторонам воображаемым мечом. Я и сама сгорала от зависти.

– Ее разве не должны отослать в гарнизон на заставу? – Бэк нахмурился.

Джеремия замотал головой.

– Она обещала заглянуть, когда закончит дела.

– А мама с папой одобряют, что она солдат? – спросила я.

Он щекасто, по-дурацки осклабился, качаясь взад-вперед на перекрещенных ногах.

– Не-а! Дуются, что не замуж за Зрящего вышла, а в клерианское войско подалась. Да она их будто слушает!

Джеремия рассказывал о Норе с такой пьянящей братской любовью, что даже его вечно выгнутые брови распрямлялись, а лицо озаряло блаженной улыбкой.

– Скажите-ка лучше, куда сегодня пойдем? – сменил тему Перри.

Бэк предложил в лес, но он отмахнулся.

– Может, в Вороний город? Сегодня как раз приедет Галливакс! И Дейла повидаем!

Все были за.

– Только мимо акарских трущоб не пойдем. – Его слова были пронизаны страхом.

Бэк кивнул.

– Как этих акарских беженцев только в войско берут? Я б им пол мыть не доверил! – Он сплюнул.

– От воинственных сородичей они отреклись, – возразил Перри.

– Акар – он и есть акар. Шестнадцать лет живут на нашей земле! Как их только другие лорды терпят?!

– Хватит, – одернула я. Разговор принял такое русло, что добром бы не закончился. – Идем в Вороний город. К трущобам – ни шагу. Все довольны?

Глава третья

НОРА

Средний взрослый акар имеет черную, с пепельным оттенком кожу. При росте в семь-восемь футов он вдвое шире рядового клерианского солдата и, строго говоря, куда опаснее любого противника-человека. В то же время обыкновение бездумно бросаться в бой и малочисленность среднего отряда вкупе с посредственными познаниями в тактике позволяют без труда заманить врага на наши фаланги и с минимальными потерями устранить поодиночке.

– Из офицерского рапорта о битве с акарами. 7 ц. 653 г.

Путь от форта Треба до Седого холма дался нелегко – а уж возвращаться с рубежей после победоносной битвы было просто невыносимо.

Смутно припоминаю наш путь на передовую. Устало, с тяжкой солдатской бранью волочила ноги пехота; в строю ныли, что под гамбезоном все взопрело, хотя утро стояло прохладное. Сердце, конечно, сжималось, однако я бы в жизни не показала жалости. Нет, я просто молча устремила взгляд туда, куда нас вел Эрефиэль.

На обратном пути уже не было брани, не звучало жалоб – напротив, шеренги маршировали в удушливом безмолвии. Лишь шлепали по слякоти сапоги да порой стонали раненые. Виной этому не потери: в наших рядах убили немногих, чего не скажешь о враге.

Все дело в том, что многие впервые сошлись лицом к лицу с противником – этой ходячей смертью, горой мускулов, окрашенной несмываемым углем. Темные бусины их глаз сверкали, как выуженные из бездны жемчужины, из-под нижней губы чуть-чуть выступали клыки, по телам вились выбитые узоры. Несчастье сводило меня с ними в бою уже четырежды, и биться не становилось легче. Джеремия, должно быть, при виде акара тут же бы сжался в комок. Я с сестринским ехидством представила эту картину.

Лениво вздымалось над горизонтом солнце, и в памяти воскресали образы моего первого сражения. Как я в порыве чисто детского героизма ринулась из строя в самую сечу. Заметь тот акар, что у меня в руках копье, я бы давно лежала в земле. Он рухнул на меня, напоролся сердцем прямо на острие, и по древку зазмеилась склизкая кровь.

Тот миг вспышкой молнии выжгло у меня в памяти. Угольная кожа, белый блеск клыков, тугие мясистые мышцы на теле вдвое шире моего и выше на три головы.

Убитый акар погреб меня под собой. Одновременно и утешало, и пугало, что за звуками бушующей битвы никто не слышал моих криков. Война тенями плясала перед взором.

В этот раз я не сглупила. Тело рвалось в рубку, на месте ему было тяжко, но все же я не бросила товарищей в строю и помогла уложить трех громил.

Медленный марш нашей колонны остановился. Эрефиэль выехал на пригорок, по которому вилась наша дорога, и снял шлем в форме головы своего отца – Белого Ястреба. В его убранных назад белых волосах торчали не менее белоснежные перья.

– Почти дома. – Он одарил нас воодушевляющей улыбкой, и та передалась первым рядам, поползла по строю в самый хвост. Все сто пятьдесят изнуренных дорогой воинов просияли. Мы салютовали командиру оружием. Тяготы битвы не подорвали его непоколебимости. Доспех придавал ему царственного великолепия, роняя во все стороны отблески восходящего солнца. Пятнышки высохшего пота присыпали его полузерубскую кожу бляшками.

Вдруг наш клич сокрушило мощным ударом Утреннего Колокола. Звон разливался от утеса Морниар, что высился вдалеке за изящными очертаниями Клерии. Он тянулся как бы черной бесконечной стеной на восток от побережья на западе. На строй обрушилось молчание – и лишь порыв промозглого ветра выл меж рядов, словно сама природа затянула серенаду.

* * *

Перед нами вырос форт Треб – неказистая каменная громадина, стерегущая тракт на Клерию. Твердыня не услаждала взора, но ее и возвели не для красоты. На стенах караулили солдаты, высматривая вдали подозрительное, рядом несли неусыпный дозор баллисты.

Перед нами подняли решетку, и рота втекла в крепость. Внутри располагалась конюшня, казарма на двести человек и учебный плац с мишенями и песчаной площадкой.

Я завалилась на тюк сена, скученный в углу стойла, что очень возмутило чьего-то коня. Гнедой рысак на меня всхрапнул, а я оттолкнула его морду рукой в перчатке.

В двери вошел последний из отряда, а за ним – я поморщилась – и приписанные к нам акарские новобранцы, которые кучкой плелись в самом хвосте. Вначале их было семеро, теперь осталось трое. Они от природы награждены силой и преотлично таскают тяжести – но едва ли этим громилам кто-то в наших рядах доверит спину.

Плевать на них. Я утопла в сене и прикрыла веки, даруя глазам заслуженный отдых.

– Зря ты. Не давай коню повода тебя невзлюбить.

Я приоткрыла глаз и выдохнула облачком пара. Надо мной высился Брэдли с привычной тупой ухмылкой.

– Он твоей рожи испугался и сам отошел.

Солдат хмыкнул и только покачал головой. Не придумал ответной шпильки.

– Будешь дальше ерничать – из мужиков на тебя только акары и позарятся. – Он плюхнулся на сено рядом.

– Не начинай, – усмехнулась я. – Лучше под коня лечь, чем под акара.

Брэдли пожал плечами и на мгновение задумался.

– Ты чего? – спросила я.

Он повернул голову к коню, который пожевывал сено из свободного снопа в сторонке. Рядом гарнизонные солдаты разгружали обоз.

– Что думаешь? – намекнул он. В глазах был шаловливый блеск.

– Ты про… – Его приступ любопытства заражал. Я тоже перевела взгляд на коня. – Какой у акар?

Брэдли кивнул.

Я хлопнула в ладоши и стала их медленно разводить.

– Скажи, когда хватит.

– Гм-м…

Мои руки были уже на ширине плеч. Я охнула с детской озорной улыбкой.

– Надеюсь, меряетесь, кто сколько убил?

Мы с Брэдли подпрыгнули на месте, разметая сено по сторонам. Над нами стоял Эрефиэль с понимающей ухмылкой на устах. Мы встали навытяжку.

– Вольно.

Вблизи он еще сильнее походил на принца. Не на чванливого высокородного сосунка из Музеи, а на идеального рыцаря из сказок. Нос – тонкий шедевр неземного искусства, линия челюсти так остра, что хоть сталь о нее точи, выразительные белые глаза – точно два нимба от зимнего солнца. Кожа – чиста и безупречна. Короткие белые волосы были зачесаны назад, и на макушке проглядывают редкие перья. Пусть до чудовищно высоких акар он недотягивал, отнюдь нет, но ростом все же мог похвастаться: я была ему только по шею.

Мы с Брэдли выдохнули.

– Давай за дело, – приказал ему Эрефиэль. Брэдли кивнул и пошел разгружать провиант.

Командир приблизился ко мне.

– Ты отлично себя проявила.

– Благодарю.

– Да, надежно держала строй и действовала, как учили… Не то что в первый раз.

От жгучего стыда хотелось провалиться под землю. Намек был недвусмысленным.

– Не красней, – с усмешкой отмахнулся Эрефиэль. – Ты молодец. Мне нравится твой запал. – Он скрепил слова теплой улыбкой.

– Ваши приказания, командир? – Я вновь вытянулась в струнку.

Он развернулся.

– Закончишь с обозами и загляни ко мне. Есть разговор.

Тотчас он вновь принял обыкновенный свой вид сурового, но справедливого полководца и зашагал вглубь форта, на ходу раздавая распоряжения рабочим.

* * *

– Так зачем он позвал, как думаешь? – ломал голову Брэдли. Мы вытаскивали из обоза последние ящики с припасами.

Я пожала плечами

– Может, повысит? – предположил он.

– За то, что валяюсь и болтаю об акарских членах?

– Я знаю, зачем позвал! – раздался до боли знакомый тошнотворный голос.

Я повернулась и увидела спину Кэссиди, приобнявшего себя за плечо ухоженной рукой. Казалось, он лобызается с кем-то своим ядовитым языком. Ходячий слизень. Сорняк, который давно пора выкорчевать. Грязно-русые локоны обрамляли изнеженную физиономию со вздернутым носом и змеиными, глубоко сидящими глазами. Все знали, что в гарнизон под началом Эрефиэля его пристроил папаша – высокопоставленный клерианский аристократ.

– Нора, сладость моя! Давай по-птичьи спаримся!

Прыснуло вялым смешком – исключительно от подхалимов вокруг Кэссиди.

– О да, генерал Эрефиэль, залейте меня своим птичьим семенем! – пискляво, противно дразнился он.

– Ну-ка, продолжай. Вспомни, как еще тебя растлили. Тебе бы не хватило фантазии это выдумать.

Он резко крутанулся. Теперь вокруг посмеялись в голос, а не вяло, как прежде. Даже шайка Кэссиди еле сдержалась, закусив губы. Как приятно, что подонок тут же покраснел.

– Сама-то много повидала? – Он злобно ткнул в меня пальцем. – Ты тут одна девка. У кого за щеку взяла, чтобы отрядили к сыну Белого Ястреба?

Кругом звучно заулюлюкали, заводясь: назревала жаркая перебранка. Одни лишь акары опасались обращать внимание.

Я прикусила язык. Не для того я надрывалась на тренировках, пока из пор не брызнет кровь, а по венам не побежит пот, чтобы поддаваться на пикировки сопляка.

– Пошли отсюда, – шепнула я Брэдли и развернулась, однако Кэссиди не унимался.

– Слушай, а не обслужишь нас всех? После такой бойни грех не порезвиться. Я вот убил с десяток акарских мерзавцев. А ты? За нами сидела, тряслась, пока мы делали дело?

Меня взорвало. То ли из-за его настырности, то ли потому, что в бою он съежился в комок, пока весь строй проливал кровь. Перед глазами мелькнули павшие товарищи – и как Кэссиди от страха жмется к земле. Или, может, мне просто надоела его тупая рожа. Не знаю, что виной, но я крутанулась и пошла на него в атаку.

– Тише-тише! Какая страсть! Я же никуда не убегу.

Кэссиди, слизняк, спустил штаны и потряс холодным квелым членом в сморщенной коже.

Я со всего размаха ударила ему лодыжкой между ног – с такой силой, что у него закатились глаза. Публика болезненно поморщилась, завздыхала, заойкала.

Кэссиди со стоном рухнул на колени. Четверо его дружков отшатнулись под моим взглядом – не столько в испуге, сколько в немом потрясении. Я подошла и за волосы вздернула на себя его повисшую голову.

– Значит так, – процедила я сквозь зубы. Весь форт застигла такая тишина, что меня слышали все. – Еще раз увижу твой член, рохля несчастный, срежу с трупа и скормлю Вол’тару.

Его губы дрожали, от глаз остались одни белки.

– Усек? – тряхнула я его.

Молчание.

– Если понял, кивни.

Я рванула его за волосы, но в ответ – ничего.

– Кивай! – Мой крик резко рассек осеннюю безмятежность плаца.

Тут я натянула ему руку под неправильным углом и, вдавив его лицом в грязь, уперлась коленом в спину. До всех слишком поздно дошло, что я задумала.

– Нора! – только и успел вскрикнуть Брэдли.

– Усек или нет?!

Грянул финальным аккордом оглушительный хруст, что отдался от стен крепости. Рука неестественно выгнулась. Кэссиди взвыл от муки – почти осязаемой, – перекошенный рот ронял слюни, из покрасневших глаз полились слезы.

– Усек! – нечленораздельно выхаркнул он в промежутках между воплями и плаксивыми всхлипами.

Злоба утихала. Я перевела дух, и тут до меня стало доходить, что случилось, – сначала по чуть-чуть, а затем плотину прорвало. Что же я натворила? От ужаса все внутри оборвалось и ухнуло куда-то вниз. Меня прошиб холодный пот.

Я оскорбила и искалечила не просто однополчанина, а Кэссиди Фемура, сына Джейсона Фемура.

– Нора! – раздалось сверху.

Весь двор вздернул головы. Из окна своего кабинета на нас смотрел Эрефиэль. Он жестом велел мне тотчас подняться.

Глава четвертая

ЭРЕФИЭЛЬ

Первую после людей расу породила Сэльсидон, привнеся в мир зерубов – сущностей с человеческим телом и звериной головой. Им, как детям первого Семени, было даровано право жить близ богов на утесе. Зерубы довольно редко удостаивают визитом мир смертных. От союза благословенного зеруба и человека рождается нефилим: наполовину зверь, наполовину смертный.

– «Постичь Минитрию. Бесконечное начинание», Калгаци Ленчин

Я привалился на подоконник, потирая переносицу.

– Ты же сказал, что от нее не будет проблем!

Как мне на этот раз целовать Джейсона Фемура в зад, чтобы выкрутиться? Мать бы разразилась очередной тирадой о том, что удивляться нечему, раз принимаю на службу «безродных дворняг».

Мой кабинет кипами заваливали документы, неподписанные предложения об обмене ресурсами и просьбы отрядить солдат. Под слоем развернутых свитков лежала карта Седого холма, над которой я просидел не одну бессонную ночь. В кабинете с трудом развернешься, но он служит мне добром: по правой и левой стене высились шкафы для бумаг, а посередине стоял простой письменный стол.

Лейтенант Хендрикс с досадой в глазах свел брови.

– Она отличный солдат! Надежная, верная, сильная – и с запалом. Ты сам видел ее в бою! Какой огонь, Эрефиэль!

Его густая щетка усов оживленно, пылко шевелилась, как и все лицо в мелких морщинках. На почти пятом десятке лейтенант обладал исключительно острым и проницательным умом, не имеющим равных, пусть и уступал молодым в быстроте и свирепости – из-за брюшка.

– В ее запале и проблема. Джейсону Фемуру наплевать, какая она в бою! Надо же было не поладить именно с его сыном… Папаша потребует суровой кары.

Хендрикс взвешивал возможности.

– Гм, но ведь это не первенец, а четвертый…

– Пятый.

Он кивнул.

– Пятый сын. Может, отец проявит снисхождение.

Я с горькой усмешкой помотал головой: Джейсон Фемур – и проявит снисхождение! Для него простить такую пощечину – все равно что открыто расписаться в своей немощи.

– Ты не понимаешь. До сына ему и дела нет. А вот до своего имени, которое Нора попрала, – напротив. Она, можно сказать, подняла руку на самого отца.

Тут нас прервал стук в дверь.

– Войдите, – отозвался я, опираясь о деревянный стол пальцами.

На пороге возникла вооруженная девушка с забранными в пучок темными волосами. Ее приятные скромные черты искажало возмущение. Нора поникла и не смотрела нам в глаза – точь-в‑точь малое дитя перед отповедью.

– Оставьте нас, – приказал я Хендриксу.

На выходе он рукой в перчатке сжал Норе плечо и что-то шепнул на ухо.

– Лейтенант!

Хлопнул ее напоследок по спине, закрыл дверь.

Я устремил на Нору протяжный взгляд. Все тянулись, тянулись секунды. Было видно, как стыд в ней борется с гордыней – и пока не ясно, кто кого теснит.

Висело молчание, и лишь гомон солдатских голосов со двора его разгонял. Нетрудно догадаться, из-за чего шумиха. Нора мялась, не решаясь заговорить первой.

– Что скажешь в свое оправдание? – подтолкнул я разговор.

– Он сказал, чтобы я перед ними всеми ноги раздвинула!

Слова слетели с ее языка так, будто их заранее готовили к залпу. Едва она открыла рот, я уже поднял ладонь.

– Ты унизила и покалечила отпрыска одного из самых влиятельных дворян Клерии. Того, кто приходится ближайшим советником королю Астону. Самосуд я не потерплю, даже если Кэссиди к тебе лез.

Нора напряглась и с суровой миной вздернула подбородок. Если прежде ее стыд выдавали красноречивые морщинки на лице, то теперь они полностью разгладились.

– А вдруг он бы попытался меня изнасиловать?

– Тогда следовало бы доложить мне, – вздохнул я.

Сам не верю, что говорю и что подразумевают мои слова. Но это будет меньшее из двух зол.

– В прошлый раз, когда я пожаловалась, вы его только отчитали. Он не унялся.

Нора права. Будь по-моему, Кэссиди бы ни за что не получил места в гарнизоне. Тошно было наблюдать, как в битве он прячется за спинами гибнущих товарищей. Даже вспоминать мерзко.

– С обычным солдатом я бы не церемонился, но сейчас у меня связаны руки. Его направили ко мне приказом свыше.

– Выходит, пусть он и дальше ко мне пристает? Дальше тычет в меня отростком? Дальше измывается, а мне ничего не делать? – Она говорила твердо, с холодной сталью в голосе.

Я испустил тяжкий, полный сожаления вздох. Нора и вправду доблестный воин: она с нечеловеческим рвением стремглав ныряет в битву, увлекая за собой всех остальных. Такие солдаты мне очень нужны, но, если к делу примешивается политика, я бессилен.

– Нора Дэмиель Роусом, я перевожу тебя к другому командиру. А до тех пор поезжай домой. За тобой пришлют.

На этих словах ее самообладание дало трещину. Глаза расширились, в голос вплелся страх:

– Нет!

По моему пристальному взгляду она явно поняла, что не совладала с чувствами, и обуздала себя.

– Умоляю, не надо. Я приношу извинения. Можно ведь как-то иначе.

– Извини, Нора. – Я помотал головой. – Это лучший выход. Фемуры захотят тебя распять, и нужно бить на упреждение. Если переведу тебя, возможно, они успокоятся. И больше не придется терпеть выходки Кэссиди.

– А дальше-то что?! – вспылила она. Терять ей уже было нечего. – Вещи таскать? Доблестная тягловая единица – так, что ли? Или караулить поселение акар? – Нора сплюнула. Каким ядом было проникнуто это «акар».

Я посмотрел на плевок под ногами и с прохладцей перевел взгляд на нее.

– С акарами сражаются и в других ротах.

– Но вы командуете только этой, – парировала Нора, на этот раз непоколебимо. Перевод был для нее сродни разжалованию. Вполне понятно.

– Как, по-твоему, если останешься, Кэссиди будет еще приставать?

Она на минуту задумалась.

– После сегодняшнего? Вряд ли.

Я хмыкнул. И впрямь, поразительный душевный огонь – пусть и доставляет мне головную боль…

– Возможно. А вот его отец точно не успокоится.

Она помялась.

– А как же ваш отец? – Ее голос дрогнул. – Белого Ястреба знают и чтут все. Может быть, он…

– Давай-ка проясним. – Я прижег ее взглядом и приблизился, вбивая каблуки в пол. – Ты, безвестная девица из глуши, не вытерпела укол от молодого дворянина и сломала ему руку. Теперь я, Эрефиэль Нумьяна, отпрыск Белого Ястреба и госпожи Имри, сломя голову понесусь к отцу на утес Морниар, чтобы он махнул волшебной палочкой и ты дальше играла в войнушку?!

Я смотрел на нее сверху вниз, тяжко дыша. Мой голос с каждым словом возрастал, распалялся; от ярости я утратил привычную лаконичность фраз.

Ее веки чуть дрогнули – от испуга. Я вдруг понял, что надвинулся слишком близко и своим резким дыханием обжигаю ей щеки.

Нельзя командиру позволять себе такие выходки. До чего безобразная сцена… Я взял себя в руки и отошел к столу.

– Вы… в конюшне вы велели мне зайти, – мягко напомнила Нора.

Я повернулся. Она опять смотрела в пол.

– Забудь. Мне доложили, что в Роще грез замечены акары. Я хотел, чтобы ты это проверила, раз твой дом все равно в той стороне.

– Я готова!

– Нет, я отряжу других. Отправляйся к родным.

Мой гнев иссяк, слова больше не обжигали. Я вновь оперся о стол лицом к окну, слыша за спиной, как униженная Нора выходит и закрывает за собой дверь.

С «безродными дворнягами» и правда пора кончать.

Глава пятая

ХРОМА

Когда акарские беженцы пришли сдаваться на нашу милость, Клерия закрыла перед ними врата. Лишь глава Вороньего города – человек своеобразных взглядов и редкого упорства – распорядился дать им кров. К несчастью, всего через год лорд Оллисьер скончается из-за гнили. Сын, хотя и не разделял отцовских убеждений, все же позволил беженцам остаться. Их численность ограничивают, урезая паек для многодетных семей и насильно вербуя жителей в клерианское войско. Остальных уносят ежегодные вспышки Бурра.

– Офицерский рапорт об акарском лагере спустя пять лет с его основания. 11 ц. 1954 г.

Сегодня я впервые пришел за утренним пайком самым первым. Всему виной звон колокола. Его бой застал меня еще в безмятежной дреме, пронзил гулом все тело и кости, заставляя сердце быстро зайтись и сотрясая мысли. Он возвещал всей Минитрии, что родилось одиннадцатое Семя и одиннадцатый Цикл на исходе. Но, что важнее, давал понять высшему Злу, где бы оно ни таилось: век его на исходе.

На-пле-вать. Пока все соображали, что к чему, я уже схватил наши с мамой миски. Мама крепко спала, ворочаясь под тонким слоем соломы. Еще бы: вчера она вернулась от приятелей за полночь. Приятно же ей будет проснуться от запаха не мерзлой слякоти, а теплого завтрака!

Я бросился через наше поселение – лагерь, разбитый на скорую руку из палок, соломы и грязи целых шестнадцать лет назад. Жить тут тесно, особенно мне: я ведь только-только встретил шестнадцатую осень.

Из-за рождения детей лагерь с годами уплотнился. Жилище приходилось часто латать – благо грязи, соломы и палок было в изобилии. Те, у кого водились средства, жили в юртах. Грязевые хижины грудились уже вплотную одна к другой. Под нашим боком неусыпно бдел Вороний город – вернее, его крепостная стена, за которую было не заглянуть. Всплески беззаботного смеха оттуда – это все, чем людской быт соприкасался с нашим подневольным миром, очерченным с трех других сторон высоким, даже по акарским меркам, частоколом.

С лагеря еще не сошли следы позавчерашнего урагана, под ногами хлюпала грязь. В ту ночь мы с мамой не сомкнули глаз. В вышине то и дело щелкал гром, будто небосвод дробило трещинами.

Я встал у стола в ожидании, пока все кругом отомрут. Что стражники, что акары, все как один устремили взгляд на зловещие очертания утеса Морниар – бесконечной черной гряды, что подпирает небосвод. Не противься я ощущениям, тоже бы, вернее всего, оцепенел. Было в этом бое нечто магическое – не только мощь, несшая его до самых окраин Хаара. Он точно голод, точно позыв вздохнуть, что не позволяет от себя отмахнуться, упорно перетягивая внимание.

Я попробовал занять себя мыслями о завтраке. Что там сегодня? Перед нами томился пузатый котел, из которого вкусно пахнуло… картошкой и вроде бы травами – кажется, розмарином? Землистая нотка грибов, морковка, тонкий аромат свинины, пастернак. Но рано радоваться. Котел наверняка доверху разбавлен водой. Врагам, пусть даже мирным беженцам, жалуют только самую дешевую кормежку.

Колокол вновь грянул. Я против воли глянул на утес Морниар – туда, где простирались угодья Владык. Громовой рокот воскресил в памяти позапрошлую ночь и нашу с мамой беседу.

– Мама, они еще бьются? – заговорил я, поняв, что не усну.

Ее звали Зариен. Мы лежали на земле в нашей тесной хижине, слушая капель. Соломенная крыша протекала, но не настолько, чтобы это беспокоило. Мамин облик был одушевлен красотой могучего тела: черты лица четко выточены, бусины-глаза источают первородное тепло. Она лежала затылком на согнутой руке. Сдавленный бицепс под заплетенными волосами как будто надулся.

– Да, Хрома. Наш народ сражается с людьми на границе Мууч’кана. Для людей это Седой холм.

– А почему мы не с ними?

– Сам знаешь. Акарам эта война ни к чему.

– Лучше терпеть унижения? Для людей мы хуже собак!

Тысячу раз мы возвращались к этому разговору. Ничего нового не скажем, лишь облечем избитые доводы в другие слова.

– Не вини людей.

– Да не о людях речь. – Мои слова подкрепило очередной молнией. – О них всех! Зерубы, ангелы, проклятые Владыки с их Верховным властелином! Они, а не люди, отняли у нас землю, против них мы и воюем. Люди просто стоят на пути.

– Нет у нас земли, Хрома. Мы кочевники.

– У нас нет ничего, – исправил я. – Мы никто.

Мы с мамой переглянулись в сумраке нашего «дома» – в сущности, кривобокого грязевого шалаша с соломенной подстилкой.

Молчание угнетало. Вскоре я попросил рассказать об отце, что всегда помогало отвести душу.

– Опять? – Молния выхватила из тьмы ее мимолетную улыбку. Тускло блеснули клыки.

– Все равно не усну, – хмыкнул я.

Мама со вздохом уступила.

– Твой отец Мукто – самый сильный и отважный из акар.

Я улыбнулся и опустил глаза, теребя пальцами соломину. Люблю слушать о нем, о его силе, о неукротимой воле. Он бился не просто так, ведь его вела благородная цель. Воевал он за жизнь нашего народа.

Вился мамин рассказ, все дальше уходя в прошлое – давние годы, задолго до того как пришлось бежать из Бравники. Отец любил ее без памяти, но стеснялся чувств. Он поднял кланы на борьбу, вдыхая в нас надежду, – и, я точно знаю, до сих пор не сложил оружия, несмотря на раскол войска. Да, не сложил.

Вскоре мама умолкла и сразу уснула, а я же так и пролежал, теша себя мечтой когда-нибудь с ним встретиться.

* * *

Безмолвием колокол оглушал даже сильнее, чем боем. Утес Морниар умолк, но воздух после этого еще долго сотрясало, и у меня покалывало в пальцах.

Первым из стражи к нам вышел Джаспер, по обыкновению с кругами под глазами после бессонной ночи.

– Так, становись в шеренгу! Концерт окончен! Живей, а то на всех не хватит!

Измученные сонные акары с ворчанием построились.

Стражник влез на ящик, чтобы проще было разливать еду по мискам, но все равно до многих недотягивал ростом. Лишь на меня злорадно глядел сверху вниз: я оказался ему по нос.

Я охотно подставил миску под половник теплой жижи и поискал в бульоне то, что унюхал. К завтраку дали буханку хлеба.

– Еще миску. Прошу. Можно? – проворочал я языком человеческие слова.

От звуков байрского стражник на мгновение растерялся.

– По… по миске на одного.

– Для матери.

– Пусть сама подходит. – Он глянул сердито: я задерживал очередь. – Следующий!

Я отнес еду маме. Она сладко зевала и потягивалась, как видно только что проснувшись.

– А твое где? – Мама какое-то время держала миску, грея о нее ладони.

– Уже съел, – солгал я. Она заглотила полную ложку. Вот бы и мне так. – Выспалась? – Я спрятал голодную зависть за улыбкой.

– Ага. – Голос еще заспанный. – Ой, кстати, совсем забыла.

Мама повернулась и достала из-за спины неказистую бурую плитку. До меня не сразу дошло, что это.

– Шоколад! – Моя улыбка расползлась до ушей.

– Тише ты! На весь лагерь не хватит.

Я жадно схватил плитку и, отломив маме, почти целиком затолкал свой кусок в рот.

– Хрома, ну что ты! Оставил бы Недалье. Я только хотела предложить!

У меня щеки вспыхнули. Повезло, что акарская кожа не краснеет.

– Так ведь это секрет.

– Ну, с любимой можно и поделиться, – подмигнула она. Я закатил глаза. – А вообще странно это. Говоришь, ел, а сам такой голодный. – Они хитро прищурилась.

– Я пошел, меня человеческая лекарша ждет.

– Погоди! – только и донеслось вслед. Догонять мама не стала.

Лагерь мало-помалу возвращался к жизни, стряхивая сонную дряблость. Вдруг я услышал:

– Не умеешь ты врать!

Я крутанулся и увидел, как мне лукаво улыбается мать Маргарет – та самая лекарша из монастыря Праведниц, к которой я спешил. Если бы не грязная бахрома в самом низу белой рясы, она бы практически лучилась сверхъестественной чистотой.

– Держи. – Она протянула мне миску горячей похлебки и еще две буханки хлеба.

У меня слюнки потекли.

– Н‑нет, не могу… Как же вы?

Праведница мягко улыбнулась. Из всех людей я больше никому не был так рад.

– Я уже поела, – ответила она с дружеской усмешкой.

– А вот вы врать умеете.

По ней и вправду не скажешь, правду говорит или лжет. Я какое-то время мялся, пока брюхо не сдалось и не высказало утробным пронзительным урчанием все, что думает.

Мать Маргарет от души рассмеялась.

– Бери и ешь. Вижу, что тебе это куда нужнее.

Я без лишних слов ее поблагодарил.

* * *

Мы сидели на старой косой лавке. Воздержанная и аскетичная, монахиня внешне напоминала вяленую сливу: бока имела округлые, щеки – полные, однако в силу возраста мышцы лица одрябли и кожа висела мешком. Так, что, казалось, скоро брови сползут на глаза.

– Даже не верится, что тебе уже шестнадцать, – заговорила она. Я расправлялся с похлебкой.

– Пафыбо.

Она увернулась от моих слюней и покривилась.

– Акар, сколько тебя учить! Не разговаривай с набитым ртом!

Мать Маргарет наслюнявила палец и принялась счищать крошки с рясы. Ко мне она привязана с малых лет: все-таки была повитухой при моем рождении. Широтой знаний, воспитанностью – порой кажется, слишком человеческими – я обязан ее наставлениям.

Я насилу сглотнул.

– Извините.

– Жуй! – потрясала она пальцем, глядя хмуро. – Неужели так трудно запомнить?

– Не трудно.

Я не показывал раздражения, лишь стыд. При желании я бы сокрушил ее в одно мгновение, пусть пока что не догнал в росте старших сородичей. Останавливало хотя бы то, что я по-своему с ней породнился.

– Позор. Не учишься и учиться не хочешь. – Она выставила на меня узловатый палец.

Бесстрашная женщина: так отчитывать акара… Будь я из воителей-налетчиков, что в Чаще, уже бы готовился к боевому крещению – но я глотаю упреки от человека в лагере для беженцев. И как ей только хватает смелости?

– Простите, – сумрачно повторил я.

– Хотя бы достает ума извиниться! – Она говорила с любовью и теплой улыбкой. – И байрский, я слышу, подтягиваешь. Если бы не внешность и не бас, приняла бы тебя за человека!

Я хмыкнул и вдруг поймал на себе косой взгляд двух акар. Они тут же отвернулись.

– Не обращай на них внимания.

Она не знала, отчего стаяла моя улыбка, но лицо наверняка все выдало. Многим не нравилась наша дружба с матерью Маргарет. Мне есть за что презирать людей, но только не ее.

– Как вы все успеваете? – переменил я русло разговора.

Она этого явно не ожидала и озадаченно нахмурилась.

– Что «все»?

– Мне помогаете, больных лечите.

Монахиня пожала плечами.

– Раньше казалось, что я столько всего не выдержу, но поживи моей жизнью день-деньской – и уже не бросишь ее: совесть не позволит. – Мать Маргарет выгнула спину и, болезненно морщась, подперла поясницу обеими руками. – Хотя тело уже понемногу сдает.

– Вы пришли из-за Бурра? – спросил я. Все-таки близилась его пора.

– Сначала осмотрим Йуту, – кивнула мать Маргарет. – Зукин уже не знает, как еще мне намекнуть.

* * *

Йута был боевым наставником для всех лагерных подростков. Неудивительно, что жил он в личной юрте из чистой кожи. Над ним – великаном даже по меркам акар – заботливо склонилась мать Маргарет. Снаружи кто-то сетовал на тяжкий день, а внутри раздавалось лишь надсадное дыхание силача и полушепот Зукин, его утешавшей. Она приникла губами ко лбу возлюбленного.

Год от года с приходом осени в лагерь вползал Бурр – хворь, которой, считалось, болеют лишь акары. Сваленные Бурром мужчины и женщины лежали по хижинам и юртам, и всех навещала самоотверженная мать Маргарет.

Йута весь был покрыт испариной. Его клыки влажно поблескивали, а брови свело на переносице: сражение с заразой протекало тяжко. Это чудище, этот медведь метался под заботливыми касаниями матери Маргарет.

Я разрывался, одним глазом смотря на нее, другим – на больного. Для Йуты воинская честь – не пустой звук; он и пальцем не тронет тех, кто сам не держал в руках оружия. Однако сейчас великан не владел собой. Я посматривал на его пугающе массивные руки, которым, сдается, ничего не стоит раздавить монахине череп.

– Хрома, слушай и запоминай. Отвар сжимки с щепоткой устричника поможет унять судороги. – Она протянула микстуру сидящей рядом Зукин. Та поднесла чашку к растрескавшимся губам любимого и приподняла ему голову за затылок. Йута поперхнулся горьким питьем.

– Это что за дрянь? – пробасил больной на чистом акарском, дрейфуя на грани сна и яви.

– Лекарство, мой милый, – ответила Зукин.

– Отравить вздумала? – Его грудь тяжко вздымалась, горло скреб надсадный хрип. Глаз больной не открыл, но обращался явно к матери Маргарет.

– Йута, свет мой, она тебя полечит.

Зукин взяла его за руку, оплела могучие ветви-пальцы своими, длинными и сильными, точно лоза. Они шептались по-акарски.

– Хрома, – подозвала меня лекарша. Я наклонился. – О чем они?

Я вслушался, стараясь разобрать слова.

– Ни о чем. Зукин его утешает.

Она кивнула и досыпала трав на лоскут мокрой тряпицы.

– Здесь мокролист и корень йима с щепоткой бархата с оленьих рогов…

И тут вулкан взорвался.

Едва тряпка коснулась лба Йуты, лопнула последняя ниточка его рассудка. Он с рыком вскочил на кровати и замахнулся внушительной рукой на мать Маргарет.

Я едва успел нырнуть между ними. Ударом меня отшвырнуло назад, прямо на Праведницу, и мы рухнули наземь.

Она отрывисто вскрикнула.

Глава шестая

ХРОМА

Акары – гордый народ, чья культура пестра и диковинна, под стать непредсказуемому нраву. Один акар, к примеру, поделился со мной таким сказанием – легендой о клане Израненной земли. В эпоху Асаманского царства акарское племя снялось с места и дерзнуло отправиться в кровавое паломничество. Акары шли, покуда не стерли в кровь ступни и путь их не устлало багрянцем. Остановились паломники, лишь достигнув оазиса, где и обрели новый дом.

– «Знакомство с акарской культурой». Шона Лоулесс

– Вы как? – спросил я у матери Маргарет.

– Жить буду.

Она сидела на табурете, укрытая покрывалом. Джаспер принес ей теплого чая, который она держала здоровой рукой. Другая, ушибленная, была такой иссиня-багровой, что даже вен не различить. Кости, к счастью, целы, но рука все равно наверняка болела.

Йуту перенесли, Зукин не отходила от него ни на шаг. Отныне им оставалось только ждать и надеяться на лучшее.

– Не смотри на меня так, – проворчала мать.

– Как?

– Как на побитого щенка. Я знала, на что иду.

Она пригубила чай. Я опасливо покосился на стражу. Мы сидели у ворот лагеря, и я чувствовал, как в спину вонзаются их взгляды. О чем шушукалась их кучка, я не слышал и, пожалуй, не хотел слышать. Вдруг из ниоткуда появился Джаспер и зашлепал их по шеям.

– А ну, марш на пост!

Я перевел взгляд на мать Маргарет и улыбнулся одними уголками губ. Как внезапно все перевернулось: теперь я переживаю за нее.

– Он вас чуть не убил. – Я только сейчас заметил, что ее белая ряса вся в грязи.

– Но не убил же. За это спасибо тебе, – ласково ответила лекарша.

Мне сказать было нечего.

– Ладно, иди уже. Хватит мне на сегодня играть с огнем. Да и проку от меня сейчас… – Она с деланым возмущением махнула ушибленной рукой.

Я кивнул. Что ж, тогда к друзьям. Как приятно будет увидеть Недалью.

* * *

В лагере было мало моих ровесников, но кое с кем я все же водил дружбу. Их я и отправился искать сразу после встречи с монахиней.

Я пересекал поселение, нырял в узкие проходы между хижинами. Собирались мы обычно возле пня в дальнем укромном углу.

При виде Недальи у меня застучало сердце. Она сидела в общем кругу, метая резные кости.

Истинная акарша до кончиков ногтей. Наделенная могучими рельефными плечами, она походила на пантеру – в том числе и нравом. Лицо – квадратное, угловатых очертаний, с резкой линией челюсти и подтянутыми щеками. Небольшие темные глаза украшены длинными ресницами.

Она заметила меня и одарила приветливой улыбкой. О Гуган, голова пошла кругом!

– Хрома, – громко шепнул Трем, когда я подошел. – Опять ешь ее глазами. Нам оставь!

Они с Сиэмени покатились со смеху. Недалья и Колот молчали. Я вновь порадовался, что акары не краснеют.

– Перестань. – Она прижала меня таким взглядом, что я чуть не рухнул под его тяжестью.

У меня дрожали поджилки. Как я о ней мечтал – но Колот был выше и мощнее меня, а на таких девушки заглядываются чаще.

– Садись, любовничек, – подозвал меня Трем.

Мы все одногодки, с самого детства вместе, но со временем мне становилось в их обществе все неуютнее. Я рос не столько могучим акарским воителем, сколько жилистым и проворным вором.

Сиэмени нахмурилась и склонила голову набок. Бряцнули, как кости, вплетенные в ее косы украшения.

– Любовничек? – переспросила она.

Трем чуть замялся.

– От стражника услышал. Он так назвал Джаспера.

Я посмеялся со всеми. К счастью, обо мне тут же забыли. Между собой мы общались в основном по-человечески, на байрском. Трудно сохранять уважение к своему народу, если все люди кругом мнят нас низшим сортом. И даже от такой жизни мы старались брать лучшее.

– Любовничек! – пробасила она голосом Трема.

– Иди ты. – Он игриво бросился в нее грязью.

Колот заворчал.

– Трещите прямо как они. – В голосе зазвучал укор.

Колот был связующим звеном между нами и утраченной жизнью нашего народа: кожа покрыта традиционными воинскими узорами, поперек носа вставлен продолговатый кусок обсидиана. На скуле шипами торчат серьги, как и на обоих желваках, и пара – в бровях. По лицу и по шее извиваются длинными струями выбитые белые полосы. Один лишь голос ничем не украшен и могуче басит, как будто из недр бездонной пропасти. Мощнее лишь бой Утреннего колокола.

– А ты сипишь, будто Гуган тебя в глотку отодрал!

Все расхохотались. Даже Колот тепло усмехнулся.

Трем – по-акробатски сухой и жилистый – тоже успел меня перерасти, но не сильно. Лицо он имел вытянутое, с глубоко посаженными глазами. Были в нем, таком сухопаром и длинноногом, какие-то крысиные черты.

– Кстати… – Трем выудил из-за бревна, на котором сидел, небольшой сверток и воровато оглянулся. Никто чужой не смотрит, можно развернуть. – Гляньте-ка, что раздобыл. – Он плутовски ощерился.

– С ума сошел? – поразилась Недалья. – Узнают – прибьют!

– Не узнают. И не прибьют!

За пнем мне не было видно, что там. Я обошел и чуть не вскрикнул: в руках Трема дымился свиной окорок. Слюнки потекли.

– Ну а если узнают? – волновалась Сиэмени.

– Предки, дайте мне сил… Кончайте ужиматься, нет бы порадоваться! – возмутился Трем. – И не глазейте так, иначе точно погорим.

Я оглянулся на караульных у ворот, которых, по счастью, скрыли от нас хижины.

– И это еще не все. – Он выразительно передернул бровями и с зубастой улыбкой достал кожаный бурдюк, который тут же выхватила Недалья. Он не возражал.

Она откупорила бурдюк и поднесла к носу. Ее глаза округлились.

– Вино!

– Оно самое. Окорок бы все равно выбросили, а вина у них – сами не знают, куда девать.

– Где ты этим всем разжился? – допытывалась Сиэмени.

Он заговорщически улыбнулся, подаваясь вперед, и мы все тоже сдвинулись.

– Одна деревяшка в заборе за моей халупой прогнила, а земля под ней рыхлая. Можно ее вытащить, протиснуться и вставить обратно. Со стороны и не заметишь.

Трем выхватил бурдюк и вволю отпил.

– Ну, присоединяйтесь. Впятером пить веселее, особенно если вино и закуска ворованные.

* * *

Стараясь не шуметь, мы перешли в общую юрту для небольших собраний, захватив с собой кости для игры в янахам: продолговатые, с вырезанными рунами – почти как человеческие кубики, которые точно так же нужно метать. По обычаю кости должны быть из трупов сраженных в битве врагов, но с этим сырьем у нас туго, поэтому пришлось ограничиться коровьими и свиными. Люди считали верхом благородства отдать их нам, когда разделаются с плотью.

Суть янахама проста и отражает полную опасности акарскую жизнь: верь, что ведом нитью судьбы, и ныряй в гущу схватки, а там будь что будет. Вот и в нашей игре так же. Ставь на одну руну, на две, три, на все – и смотри, за кем удача.

Окорок мы смаковали, а вино закончилось быстро. Повезло, что у нас была припрятана отрава под акарским названием «пирин», она же «демонская моча». Око Верховного Владыки понемногу клонилось к закату, сгущая румянец лучей, пирин жег нам глотки.

И вот кости брошены, ставки сделаны, раскаты смеха улеглись.

Можно бросить четыре или пять костей, но сначала назови, что ставишь и на какую руну. Явят ли себя око Гугана или череп Анку? Выпадет ли нить Некфет, Великой ткачихи, Со’Ра – благословение для заступников – или кровь Хо’шаха? Если повезло, забирай общую ставку, а нет, сам расплачивайся перед ставившими соперниками по очереди. Играть при этом можно на что угодно.

Чем лакомее кон, тем старше набор костей должен выпасть. Серьезный выигрыш сулили пара или тройка одинаковых рун, особенно если бросил всего четыре. Ну а за целую комбинацию – особенно из пяти символов – можно выпросить все на свете.

Разгульный вечер перетекал в ночь. Все же как точно пирин обозвали «демонской мочой»: этот вкус не описать иначе. Желчную, будто отрыгнутую жижу присыпáли перетертыми панцирями крабов и бросали перебродить на летнем пекле. Получался напиток с привкусом тухлых яиц, что раздирал горло, но свое дело делал: перед глазами все плыло и думать было все труднее.

Он придавал предкам смелости в бою, притупляя страх, – как и нам, пусть и совсем не для боя.

* * *

– Ничего… Ничего… – приходил в себя Трем.

Они с Колотом разыгрались, и Трем поставил на три руны – око, кровь и паука, – чтобы Колот вырвал серьгу-шип из щеки. Не повезло, и уже Трему пришлось рвать дальний коренной зуб. Тот вылез весь в крови, и по подбородку потянулась алая струя. Мы все ликовали.

Сгущалась ночь, и с каждым коном вокруг нашего запаленного очага разгоралась страсть.

– Теперь мне загадывать проигравшему, – объявила Сиэмени. – И загадаю я, чтобы Трем разделся.

Эту похоть, разлившуюся по шатру, было ни с чем не спутать. Сиэмени и Трем, чувствовалось, знакомы с ней уже не понаслышке.

Все заулюлюкали, а она посмотрела хищно. Глаза мерцали в пламени костра, разложенного посередине юрты. Остальные молча наблюдали со своих мест.

Я сглотнул, дыхание стало неровным. Не знаю, то ли от возбуждения, то ли от трепета.

Проигравший повиновался и спустил штаны. Я с любопытством его рассматривал. Член немаленький. Чужих мне еще не приходилось видеть.

Сиэмени стала на четвереньки и, закусив нижнюю губу, поползла. Было видно, как ее сжигает голод. Огонь костра поблескивал в глазах, обсыпал золотыми бликами ее угольную кожу, колыхаясь возбужденным зрителем.

Все онемели, а Трем даже не пытался скрыть блудливого оскала.

Очаг потрескивал, рисуя на стенах бурный танец теней. Сиэмени вдруг нырнула Трему между ног и схватила что-то надежно укрытое тьмой. Рука ласково, бережно заскользила туда-сюда, и вскоре Трем издал стон.

Неосязаемые прикосновения желтого света переливами скользили по Сиэмени и Трему, ощупывали их тела.

Я дышал часто, чувствуя, как у меня каменеет в паху. Зрелище завораживало. «А у Трема или у меня больше?» – змейкой мелькнула мысль в голове. Наверняка одинаково. А у Трема средний? Колот, глядя на него, и бровью не вел – и я стушевался, хотя во мне все полыхало.

Нет. Нет. Эту каменную физиономию он держит всегда.

Я поймал на себе взгляд Недальи. Мы сразу отвернулись, но у меня в груди загромыхало.

Трем бормотал имена наших богов.

Колот между делом потянулся помять красноречивую припухлость в паху – с прежним невозмутимым взглядом. Я чувствовал, как наши сердца бьются в унисон, заполняя слух, как жар наших тел затапливает шатер.

Я нашел смелость опять взглянуть на Недалью. Пламенное пиршество тела и духа завораживало ее. У меня кровь вскипала, так я вожделел ее плоть, мечтал о ней. Пирин кружил голову, чужая страсть, которую я мечтал вкусить, манила взгляд – и пляска огненных языков являла ее во всей красе. Я утопал в теплых объятиях влечения. Свет струился на матовую кожу шатра.

Между ног у меня разливалось тепло. Я только и видел, что бисеринки пота, устлавшие росой кожу Недальи.

Она посмотрела на меня, и теперь я не дрогнул. Ее тоже, как видно, сковывала некоторая робость. Ее пронзительный взгляд чаровал – под ним я сам себя не помнил. Меня влекло к ней неведомой силой.

– О Гуган, да я каждую неделю готов еду воровать, – пробормотал Трем в полузабытьи.

– Честно-честно? – усмехнулась Сиэмени и заработала бодрее. Пирин придал нам храбрости, выжег страх, чтобы тот не погреб под собой влечение.

Колот поднялся с достоинством в руках – до того чудовищным, что я вздрогнул. Настоящий стенобитный таран. Он не таясь подошел к Сиэмени, и та с похотливым огнем в глазах потянулась к его члену. Теперь она ублажала двоих. У акар это в порядке вещей. Вполне… Но что же меня тогда так гложет?

Недалья направилась ко мне. Между ног сразу задеревенело, а сердце рвалось из груди вон. Я дышал судорожно.

– Не бойся, – сказала она, отчасти себе. – Я давно хотела сделать это с тобой.

Ее выдохи ласкали мне подбородок, и я затрепетал: по спине и рукам пробежали мурашки. Она пахла потом и землей с ноткой розы. Руки – сильные, в мозолях; одна нежно провела мне по бедру.

На ее лице читалось волнение. Я тонул в ее глазах – столь маленьких, столь чувственных. В них пожаром полыхало вожделение, к которому как будто примешалась любовь.

Недалья медленно прикрыла веки, трепетно дыша. Моя рука скользнула ей за шею; блестки ее пота, казалось, сговорились склеить наши тела в единое целое. Она задышала ровнее, и я притянул ее, смакуя выдохи на своей щеке.

Весь мир таял.

И вот мы слились в поцелуе. По животу бережно зашарили ее пальцы. Теперь незачем было сдерживать себя: наши языки сплелись в танце, извиваясь в стенах наших ртов. Нас обливало бликами, угли трещали, бросаясь искрами, точно горящими лепестками роз, – так костер чествовал этот долгожданный поцелуй.

И в это мгновение я дрогнул. Чувства перехлестнули через край, и сердце зашлось все чаще, чаще. Меня сковал ужас – первобытный ужас, который подчиняет себе, как ни противься.

Я оттолкнул Недалью. Она посмотрела с невыразимой смесью обиды и недоумения.

– Прости, – только и выдавил, прежде чем сбежать.

* * *

На лагерь налегли черты грядущей ночи. Закатное солнце красило все вокруг в рыже-бурый. Ноги уныло несли меня домой с камнем на душе.

Какой позор! Я весь горел от стыда. Что теперь подумает Недалья?

– Ничтожество, – прижег я себя вполголоса.

Кулаки сжались. Штурвал у меня в душе перехватила жгучая тоска.

Ну почему я не Колот? Почему даже Трему хватило смелости, а я… трус. Для Недальи – точно трус. Вручила мне себя, а я сбежал. Пусть лучше выберет акара потверже духом.

И член у Колота – не ровня моему. Чем я думал? Они с Тремом куда сильнее, шире меня.

Может, если еще подрасту… Но вдруг нет?

На глаза попалась мама снаружи нашей хижины. Вокруг безмолвными рядами грудились чужие жилища.

Я хотел ее окликнуть, но что-то меня остановило. Может, свежая рана на сердце, может, мамин одинокий вид – или то, как опасливо она зашагала к воротам лагеря. По хижинам и юртам еще не разошлись только считаные сородичи.

Мама настороженно прошла по пустой дороге прямо за ворота. Ее не остановили, тишину поздних сумерек не рассекло кличем тревоги…

Но мой разум задернуло туманом. Я ни о чем, кроме Недальи, думать не мог, пережевывая позорное бегство. Так я и бродил меж чужих лачуг, один на один с ядом черных мыслей.

* * *

При мысли о Недалье сердце сжималось. С какой болью она посмотрела… Я обхватил голову руками. Открылась мне, а я так отверг…

Нужно хотя бы извиниться.

Я зашел к ней в лачугу, но там – никого.

– Хрома?

Ко мне хмельно подбрели окрыленные Трем и Сиэмени. Поняв, зачем я сюда пришел, оба замялись.

– Привет, – уныло выдавил я. А что еще сказать?

– Хрома… – Осоловелая улыбка Сиэмени померкла с последним лучом света, и на лице осталось одно сочувствие.

– Где Недалья? – Я боялся ответа.

Они виновато поникли.

– Ушла вместе с Колотом.

* * *

Под хижиной Колота земля ходила ходуном – так бешено они трахались.

Изнутри слышался истошный кабаний рык, шуршала солома, плоть шлепала о плоть, басил, как пламя в горниле, Колот.

Но что больнее всего – Недалья стонала. Стонала нежным голосом, в который я влюбился: голосом спокойным, но твердым. Крепким, точно дерево в земле, и неподдельным, как морской пейзаж. Голосом, в котором, я знал, нет и никогда не прозвучит сомнения. Я любил его звук – и вот как его осквернили! Иллюзия разлетелась осколками, что пронзили мне грудь незримой болью.

Мысли вихрились в уме круговертью пестрых цветов. Как я хотел, чтобы она стонала мне, а не Колоту. Знаю, подло, ведь мне никто ничего не должен – но боли от их жарких стонов это не утишало.

При мысли, как Колот в нее входит, у меня разом вспыхнули щеки, кольнуло в груди и набухло в штанах. Как тошно, что это заводило! Вскоре я не выдержал.

Не знаю, сколько я подслушивал их первобытную страсть, но в конце концов отошел к хибаре Трема, откуда тоже лился его и Сиэмени рык. Не такой, казалось, дикий, как у Недальи с Колотом.

Я беззвучно, лишь бы не поймали, отодвинул прогнившую деревяшку, про которую сказал Трем, просочился за частокол и вернул ее на место.

Вдаль тянулся простор безмятежного луга. Так я и стоял. Просто стоял перед ним, а грудь тяжко ходила вверх-вниз. Лес вдалеке еще не расстался с зеленым покровом, хотя осень уже набирала силу. От этого пейзажа я вновь задышал, стихли ревевшие в черепе стоны Недальи и Колота. Траву незримым языком вылизывал ласковый ветерок. Здесь, за стеной, бурьян затапливало рыжим желточным сиянием. Кое-где осень уже посеребрила тленом его гобелен, точно плесенью.

И тут я сорвался с места. Бросился очертя голову в объятия воли под пологом надвигающейся ночи. Я в жизни не заглядывал за лагерные стены, но с каким радушием меня приняли потемки, сморившие всю Минитрию. Забылся дремой и лес, чьи очертания напоминали тело уснувшего великана.

Глава седьмая

ДАЛИЛА

Время есть наша привязь, что отделяет богов от смертных. Забыть об этом не позволит золотой шпиль, что плывет по небу вокруг Минитрии. Там, среди облаков, царствует Великий Архонт, первый из ангелов и охранитель завета времени – тот, кто после каждого цикла добавляет к году по месяцу.

– Из Каселуды

В Вороний город мы брели неспешно. Брели вначале по клочковатой тропке и, миновав очертания Басксина, вышли на проторенную дорогу.

Джеремия поделился с нами пайком на день.

Бэк сетовал, что натер мозоли на руках, потому что отец сегодня велел передоить скотину.

– Зато не заскучаешь! Мой-то отец – писарь… – досадовал Перри.

– Ну и что? – влез Джеремия. – В Басксине вообще скука смертная! Зрящим ничего нельзя, все грех! – Он набил рот хлебом, как бы насильно затыкая поток крамолы.

Говорят, Зрящие посмеиваются над теми, кто не верует в Осулара: якобы им не миновать забвения. Отец же считает, что, когда настанет конец времен, таких, как Джеремия, Владыки не спасут. За кем же, интересно, правда?

Я на секунду посмотрела на Перри, который улыбнулся в ответ. Больше не смогла: всего секунда его взгляда, а у меня уже затрепетало в груди.

Какое любопытство, какая жизнь плескались в его глазах! Сколько всего они выражали, вплоть до самых тонких чувств! Щеки круглы, подбородок – маленький и скошенный. Перри быстр, быстрее нас; где бы ни оказался, он без труда очаровывает окружающих, даром что еще ребенок. Бывало, я так заглядывалась на него, что мысленно соединяла черточками его редкие веснушки.

– Чуете? – оживился Джеремия.

Я едва не вспыхнула, поняв, что открыто глазею на Перри, и отвернулась к предместьям скромного Вороньего города. С той стороны и вправду веяло запахом сливочного масла, который обычно сулит свежую выпечку. Городок гудел и, по-видимому, готовился к спонтанным гуляниям по случаю утреннего набата.

Оказалось, никто не знал точного дня, когда родится Семя, – на это была отведена тысяча лет. Однако стоило колоколу пробудиться, о делах тотчас позабыли, чтобы справить новый, неожиданный праздник.

Мы направлялись в гущу торжества. Акарские трущобы, приобнимавшие каменную городскую стену с одного бока, были скрыты от нас. Впереди тракт расширялся, и я воображала, как дохожу по нему до самой Клерии. Фантазиям добавляли красок грандиозные, лучшие предания о ней.

Мы прошли в распахнутые городские ворота, и до нас донесся оживленный гам. Туда-сюда сновал между прилавков люд.

Булочники и разносчики еды светились от счастья: кто в такой день откажет себе в удовольствии по праву чем-нибудь угоститься?

Аппетитно тянуло хлебом с маслом и дымком тлеющих углей. Осенний день был хмур, но это не омрачало веселья. Даже под серым небом всеобщий грай поднимал настроение. Нам улыбались навстречу, не скупясь на добрые пожелания.

– Храни вас одиннадцатое Семя!

Из нас сильнее всего происходящее околдовало Джеремию.

– Ребята, а расскажите про Хаар, – попросил он.

– Что именно? – уточнил Перри.

Мы успели протиснуться в просвет между взрослыми.

– Да так. Ничего, – замялся он. Мясистые щеки затянуло румяными, как на яблоке, крапинками.

Прилавков было столько, что глаза разбегались, но мы шагали строго в одно место: в трактир под шутливым названием «Розмариновый постой». Шутливым потому, что хозяйку звали Розмари.

Раз в неделю трактир открывал двери для детей. Розмари нанимала бардов, которые потчевали нас преданиями о далеком прошлом, о сотворении Минитрии, о надвигающемся Хааре. На сей раз детский день по случайности выпал на рождение нового Семени.

Мы впорхнули на крыльцо и перешли на быстрый шаг, легко ступая по деревянным половицам. Еще не началось!

Столы и стулья в зале раздвинули, образуя сцену. Дети сидели с подогнутыми ногами прямо на полу. Пахло пролитыми элем и вином, въевшимися в половицы, и жженым жиром от сальных свечей. До чего добрый, родной запах, ведь без него представление немыслимо.

Нам с дурацкой улыбкой резво замахал Дейл, подзывая. Он ждал нас четверых. Мы прошаркали в его угол и уселись рядом, скрипнув половицами. Бард перед нами настраивал лютню.

Сегодня выступал Галливакс. Золотистые локоны его свободно ниспадали растянутыми валиками. Худощавый, как Фредерик, с такими же тонкими длинными пальцами и узким станом, Галливакс все же держал себя с определенным изяществом: сам расслаблен, на вытянутом лице играет тонкая добрая улыбка. Даже острый клинышек бородки ему шел. Было видно, что бард живет не на широкую ногу, но ему хотя бы достало дохода купить бурый жилет и чистую белую блузу – а та, вернее всего, стоила немалых денег. Немалых, но не таких, чтобы прослыть в Вороньем городе богачом из богачей.

Галливакс улыбнулся, пленяя нас еще сильнее. Мы зачарованно ждали, когда он начнет. Его взгляд скользнул по тесной юной публике, запечатлел каждое лицо.

– С какой песни начнем?

Взметнулся лес рук.

– Об Эрефиэле и Белом Ястребе! – предложил Перри, не в силах выбрать кого-то одного.

– О магии красок! – выкрикнул Джеремия.

– Об акарской войне!

– Об асаманском конфликте!

– О третьем Семени!

– О столетней драконьей войне!

Голосили наперебой, перекрикивая друг друга. В конце концов Галливакс выбрал счастливчика.

– О сотворении солнца и луны! – По-видимому, его ухо уловило лишь эту просьбу.

Не знаю, кто ее выкрикнул. Возможно, Галливакс нарочно указал между детьми, чтобы каждый подумал на соседа. Он перекинул изящную лодыжку через колено, поерзал, упер лютню в бедро и извлек из струн первую ноту.

Галливакс свел брови, погружая себя в водоворот вдохновения, отдаваясь душой музыке.

– В утробе бездны ждал туман,

Бурлил, кипел в тревоге,

Не ведая ни лет, ни зим,

Пока прибудут Боги.

«Нам нужен свет, пусть сгинет тьма,

Мы слепы от рожденья!»

И вот явились Божества

И даровали зренье.

Блеснули золотом глаза

Владыки, будто пламя,

Сожгли покров небытия,

Раскрасив мир цветами.

Лучи смогли туман прогнать,

Владыка встал у власти,

Сошла на землю благодать,

Но нет конца несчастью.

Заполз туман в сердца людей,

И с алчными глазами

Они сметают все подряд

И мнят себя Богами.

Бог на истерзанной земле

Рыдал, и в полной вере

Архонту крылья сотворил,

Колеса молнией скрепил,

А людям век отмерил.

Но милостивым был указ:

«Цените, люди, время,

Пришлю вам в помощь Семена».

Не всем по нраву Семя.

О, горе им, у Бога глаз

Укравшим, чтоб оковы

Разрушить, – время не унять.

И приговор суровый.

Осела пыль в ночную тень,

Сплетаясь шалью звездной.

Запомните: не страшен день,

Но не гуляйте поздно [1].

Галливакс взял последний аккорд и пышно, по-менестрельски раскланялся.

– А кто украл у Верховного Владыки глаз? – спросил Перри, когда улеглись овации.

– Королевство Эстрия. Ныне забытое. В нем царят смерть и тлен.

– А правда, что по ночам оно восстает?

Галливакс кивнул.

– Эстрия связана с луной узами и просыпается лишь под ее светом.

Дальше голос подал один ребенок с озадаченной миной.

– А в году что, не всегда было десять месяцев? – Его брови хмуро сошлись.

– Счет месяцам ведет первый ангел, Великий Архонт, по тому, где сейчас парит его золотой шпиль, – с улыбкой отвечал менестрель. – Завет времени велит ему добавлять по месяцу после каждого цикла, когда Семя воссоединяется с создателем. Циклов было десять, вот и месяцев у нас десять. Чем их больше, тем дольше мы живем.

Не успел он договорить, тут же зазвучал следующий вопрос:

– А раз у Верховного Владыки украли глаз, он ослабел?

– Его могущество безгранично, – помотал Галливакс головой. – Пусть одно око померкло, нашему властелину все равно нет равных в силе.

– Даже его Семени? – вставила я.

Зал обволокло густой тишиной. В меня влепились округлые глаза, лица изумленно вытянулись. Даже у Галливакса улыбка сползла с губ – но, кажется, не от злости.

– Даже Семени. Потягаться пытались и Владыки-отступники, и жуки Дюрана, но тщетно. Даже у драконов Крема ничего не вышло.

Я только и ощутила, что трепет при мысли о невообразимой мощи Верховного Владыки.

* * *

Галливакс побаловал нас еще парой-тройкой историй. Про обитателей Дюрана, которых Верховный Владыка сотворил примерно в одно время со своими собратьями. Жуки, мухи, муравьи размером с валун, с башню – такими их рисовало предание. Отец как-то сказал, что, если прижаться ухом к горе Дюран, услышишь мягкий гул: якобы это в темных недрах жужжат крылья и клацают жвалы.

Дальше бард поведал о порождениях третьего Цикла – неописуемых морских исполинах. Чудищах под толщей волн, что поджидают храброго – или безрассудного – морехода. Все же, говорят, Верховный Владыка дал им жизнь, чтобы отвадить нас от путешествий в столь опасные дали.

Напоследок музыкант рассказал о Пепельном лесе – уж больно просил один мальчик.

Далеко за Седым холмом в недрах Чащи есть место, которое стерегут маги церкви Праведных. По слухам, его запечатали Мистики – одна из церковных ветвей.

Ввысь, над деревьями, описывал Галливакс, рвется пламя огненного кольца, опоясывающего лес, и льет с неба инфернальное сияние. По слухам, там царит пугающая тишина и все устлано одеялом пепла, что валит вечным дождем. Порой наемные следопыты отправляются туда добыть демона для опытов.

– Пожалуй, на сегодня все, – вздохнул бард. Юная публика застонала, а он усмехнулся. – Ну правда, мы уже засиделись.

– Вот-вот, – вышла вперед Розмари. – Мне еще гостей кормить, так что, ребятки, пора.

Из нашей гурьбы вырвалась скромная, замкнутая девочка и подбежала ее обнять. Я знала только, что ее зовут Георгия. Как-то пыталась завязать с ней разговор, но она была не в настроении. Розмари приласкала дочку, погладила по спине, и та, не оборачиваясь, убежала в кухню.

Кипучая, с добрым лицом, хозяйка лучилась жизнью, точно двадцатилетняя, хотя мелкие морщинки выдавали ее зрелый возраст. Казалось, сами стены трактира пропитаны ее душой. Галливакс так приковал меня, что я вообще позабыла о ее существовании.

Вдруг мелькнула странная мысль, что в годы прежних Циклов, когда месяцев было меньше, Розмари бы уже давно умерла, а я достигла бы ее возраста.

* * *

Дети высыпали из трактира к ждущим родителям, пока Розмари, Галливакс и другие двигали столы на место.

Ко мне подбежал Дейл.

– Ну как, ну как? – У него восхищенно горели глаза.

Я слегка растерялась от его кипучего восторга.

– Твой отец просто чудо.

– Да не то слово!

Дейл был сама пылкость и бурно выплескивал что досаду, что задор. Чаще второе.

– Вот бы и мне научиться играть как он! – добавил Дейл.

Бэк на это ядовито усмехнулся.

– Твой отец академии в Музее не кончал. Он музыкой даже цветка не вырастит, что уж там чудо сотворить. Вот где талант нужен!

На этот раз я со всего размаха шлепнула негодника по шее и упилась его криками.

– Почему ты вечно такой вредный?!

У меня щеки вспыхнули, а внутри все кипело. Бэк отшатнулся, одной рукой держась за шею, а вторую, в попытке защититься, боязливо выставил вперед.

– Далила, брось, – придержал меня Перри. – Не нужно.

Дейл еще улыбался, но уже тускло, и меж бровей пролегла хмурая морщинка, давая понять, как сильно его подкосило.

– Да ничего… он прав.

Я подошла к нему.

– А вот и нет. Пусть твой отец не заживляет ран и не придает сил солдатам, как Вдохновенные из Музеи, зато послушать его истории стекаются отовсюду и детей они очаровывают. Вот что такое настоящая магия!

Сын барда оживился и в этот миг заметил, как я близко. Он потупил светло-карие глаза и вполголоса поблагодарил:

– Спасибо, Далила.

Я кивнула, как будто не замечая, что он зарделся.

– И вправду, спасибо.

За нашими спинами стоял Галливакс. Бэк вмиг побелел.

– Это действительно так, – сказал ему бард. – В детстве я мечтал вести полки в бой, воодушевлять своей музыкой, но, увы и ах, лишен дара. – Он взглянул на сына. – То ли дело Дейл. У него от природы талант, а не как у меня. Жаль только, не оттачивает его как следует. – Он перевел взгляд на Бэка. – А мне достаточно раз в неделю видеть, как загораются ваши юные лица. И никакой магии не требуется.

Галливакс говорил так спокойно, но, гадала я, вдруг он из гордости не показывает, что душа по-прежнему болит? Или он просто слишком хороший артист и преотлично это скрывает?

– Отец, можно погулять? – попросил Дейл.

– А репетиция? – Он нахмурился. – Как же ты станешь менестрелем, если не репетировать?

– Да я и так уже опытный.

– Ты, сынок, талантливый. Это разные вещи. Ты еще даже не освоил баллады Микриона.

Дейл посмотрел на нас с мольбой.

– Господин Танли, понимаю, упражняться очень важно, но ведь сегодня родилось одиннадцатое Семя. Такое не каждый день случается. – Моя мягкость, я знала наверняка, его покорит.

– Отец, умоляю! – дожимал юный лютнист.

Галливакс сдался и с удрученным вздохом нехотя кивнул. Сын стиснул его в пылких объятиях.

– Спасибо, пап!

– Главное, осторожнее. Не повреди руки! – напутствовал бард.

Дейл закатил глаза.

– Обязательно.

– Да, и вот еще… – Галливакс вернулся в трактир за лютней Дейла. – Порепетируешь на ходу!

– Но, пап!

– Никаких «но»!

Я прыгнула между ними, пока Дейл не наломал дров.

– Обещаю проследить, чтобы он играл.

Галливакс кивнул и ушел. Юный бард неохотно повесил лютню за спину.

– Куда пойдем?

– Может, в Рощу грез? – Я улыбнулась. – Говорят, там являются такие яркие грезы, что любой дар пробудится!

Мы все взглянули на небо, затянутое рябью рыжевато-серых пятен, за которыми проглядывало вечернее солнце.

– Но мне можно только до заката, – прибавила я.

– А это мысль! И домой ты успеешь: все равно живешь у самой Рощи. – Перри ехидно покосился на Дейла. – Вдобавок никто не услышит, как ты ужасно бренчишь.

– Ну-у! – возмутился Дейл.

– Поэтому я и предложила Рощу.

Дейл светился в предвкушении.

В этот миг к нам подступил понурый Бэк. Он потирал шею.

– Прости. Наговорил ерунды.

Дейл кивнул, а Джеремия, лучась улыбкой во все зубы, дружески хлопнул Бэка по спине. Тот рухнул ничком.

Мы расхохотались – и тут наш задор беспощадно срезало леденящим воплем из-за спины.

За мной стояла на коленях исступленного вида женщина и кричала громче полночной банши.

– Что с ней? – Я оцепенела от ужаса.

Опять вопль – острый и неподдельный, из таких глубин нутра, что голосовые связки вот-вот должны лопнуть, как перетянутые струны.

– Сыно-о‑ок! – выла несчастная.

Волосы свалялись сальными клоками, словно она не один месяц прожила в лесу. Под глазами набрякли тяжелые мешки, растрескавшиеся губы дрожали.

– Мой сын! Кто мой сын?! – повторяла она, хватаясь за кого придется.

– Это миссис Джонсон. – За нами стояла трактирщица Розмари с сумрачным выражением. – Уже несколько дней кряду ищет своего сына. Кричит, что он стал забвенным, и обвиняет всех кругом, что не обращали на него внимания.

Джеремия сложил большой и указательный пальцы колечком и с закрытыми глазами приложил ко лбу.

– Да пребудет он узренным, – с придыханием произнес он.

– Миссис Джонсон? – недоумевал Перри. – Но ведь не было у нее никакого сына.

Взгляд Розмари наполнился неизъяснимой скорбью. Мне было жутко от происходящего, но почему, я сообразила не сразу – лишь благодаря тому, что Розмари ничего не ответила Перри. Осознание сначала просачивалось по капле – и затем нахлынуло волной.

Сердце стиснуло хваткой глубокого холодного ужаса. Я оглядела вопящую, ее тонкие руки и надломанные ногти, матово‑серую кожу и гнездо волос на голове – перепутанные пряди рассудка.

Ее сын забыт? Как его звали? Мы дружили? Множились вопросы, на которые не найти ответа, – от этого меня пробирал холодок. Вдруг я правда его знала, а он просто канул в никуда?

Этот тягучий страх не описать словами. А вдруг и меня точно так же забудут?

Розмари посмотрела на нас и сказала, что могла, ободряюще, как сумела:

– Лучше идите себе, ребятки.

Глава восьмая

ДАЛИЛА

Известно, что Роща грез пробуждает вдохновение. Кто-то мнит, что, если там заночевать, обретешь сокровенное высшее знание, однако верится с трудом.

– Предания и легенды Минитрии

Заходящее солнце подмигивало нам через просветы в небе и меж домов, а облака губкой впитывали его брызги. Мы впятером шли по Ньюмонскому тракту.

Сцена с миссис Джонсон выбила всех из седла. Заразила гнетущей тоской, которую никто не смог бы объяснить. Нас одолевало то чутье, которым дети от природы распознают общее уныние и угадывают, когда нужно проявить уважение или скорбь. Мысль, что можно просто взять и исчезнуть, обрушилась на меня и остальных безликим ужасом и стала сродни черному пятну в глазу, которое никак не смыть.

Но вот все дальше оставался Вороний городок. Дейл отрешенно бренчал на лютне, и мрак постепенно рассеивался.

Я шла в хвосте, как будто не замечая, что Перри смещается все ближе ко мне. Моя рука повисла плетью: пальцы расслаблены, ладонь от волнения взмокла. Я не смела ей пошевелить. Впереди Бэк перешучивался с Джеремией и Дейлом.

Я лишь пискнула и сразу сжала губы, ощутив, как пальцы Перри сплетаются с моими. Он, видно, заметил, как я напряглась, и хотел убрать руку, но тут уже я придержала его и взволнованно заглянула в глаза.

Перри этого не ожидал и, краснея, отвел взгляд. Его рука – сильная, уверенная, нежная – сжала мою в ответ.

Я заметила, как Дейл впереди отвернулся от нас. Тронув струны, он запел громче:

– Златая Минитрия прошлых веков,

Нежный лик твой усеян рубцами.

Огради своих чад от жестоких врагов:

Черны тучи сгустились над нами.

Это была Песнь Верука, которую я уже слышала раз-два. Чем явнее с годами вырастала на горизонте акарская угроза, тем больше сочиняли подобных творений.

– Ну как, чувствуете что-нибудь? – поинтересовался Дейл.

Не очень-то. Мы все только развели руками – и вдруг Бэк встал как вкопанный.

– Тихо. – Он согнулся пополам, схватившись за голову, и натужно закряхтел: – Чувствую… чувствую…

Мы все оцепенели. Вдруг Бэк гротескно, по-шутовски взорвался:

– У‑у‑уши вя-я‑ну-ут! – пропел он.

Все покатились со смеху. Даже Дейл. Он замахнулся на Бэка лютней и забегал за ним кругами вокруг хохочущего Джеремии.

Вскоре переполох улегся, и Дейл вернулся к разговору, с растравленной, но безрадостной улыбкой.

– Я, вообще-то, серьезно! Сколько ни пытаюсь хоть что-то наколдовать своей музыкой, ничего не выходит. – Его лютня повисла на ремне.

Сейчас Бэк наверняка не удержится от очередной едкой, обидной шуточки. Я пригвоздила его взглядом, но он вроде бы усвоил урок.

– Стать бы как Верук, Ясин и Лоран. Под их началом вселять отвагу в воинов, которые бросаются в бой с акарами.

– Не так-то это просто. Ничего, научишься, – подбадривал Перри, которому самому хотелось оказаться на передовой.

– Верук в мои годы уже целые леса заколдовывал музыкой, а я даже цветка в горшке не выращу. Тьфу! Стараешься, стараешься, а дар Вдохновенного не просыпается.

– Может, в Роще грез проснется, – обнадежила я.

Даже Бэк не остался в стороне:

– Ну да… да. Туда многие великие музыканты шли, чтобы разбудить талант.

Из всей нашей пятерки лишь Джеремия молча любовался пейзажами, стесняясь подать голос. Было видно: его что-то гложет.

– Правда? – В голосе Дейла теплилась робкая надежда.

– А то! – кивнул Бэк. – Прикроешь глаза, и сразу нахлынут красочные, вдохновляющие грезы. Раз! – он щелкнул пальцами. – И готов всем бардам бард.

– И будет кому воодушевлять меня на фронте! – бодро воскликнул Перри.

– Тогда что мы плетемся? – Дейл просиял. – Поднажмем!

* * *

Лишь возле Рощи, когда мы продрались через первые ветки, Джеремия наконец-то раскололся. Губы сжаты в ниточку, щеки будто вот-вот лопнут – с таким выражением лица он осмелился заговорить.

– Ребята, есть вопрос. Только, чур, не смеяться, идет? – Еще ничего не спросил, а уже вспыхнул до ушей.

– Ничего не обещаю! Меня о таком просить неприлично!

Перри, сама тактичность, встал между Бэком и поотставшим Джеремией. Тот крутил большими пальцами, уткнув взгляд в лесную подстилку.

– Я не знаю… – А конец фразы он пробормотал под нос.

– Что-что? – переспросил Дейл.

– Я не знаю, что такое магия! – почти прокричал он и зарделся пуще прежнего.

– В смысле? – Бэк встрепенулся от неожиданности и широко ощерился, хищно сверкнув глазами. Почуял новую почву для шпилек в адрес Джеремии. – Ты поэтому спрашивал Галливакса о магии красок?

Я коротко пнула его, и ухмылки как не бывало.

– Как это? Совсем не знаешь? – спросил Перри без намека на укор.

Джеремия все еще не поднимал смущенного взгляда.

– Мама с папой ничего о ней не рассказывают: наша вера магию запрещает. Я все хотел разузнать у Галливакса или еще кого, но боюсь спрашивать.

Мальчика с золотым сердцем раздирала тихая внутренняя борьба: постулаты веры боролись с врожденным детским любопытством.

– А что же столько ждал? – недоумевала я.

Он стыдливо пожал плечами, тупясь и теребя листву ногой.

– Стеснялся… Ждал, ждал, а потом уже неловко было спрашивать. А теперь я как будто не с вами.

Не то чтобы я поняла его, однако искренне сочувствовала.

– Так, ну а что тебе известно? – уточнил Перри.

Джеремия понял глаза.

– Что Дейл хочет быть Вдохновенным и поступить в академию в городе Музея. Колдовать чудеса музыкой мало кто умеет, только горстка одаренных.

Перри кивнул и подступил сжать ему плечо.

– Ну вот, а говоришь, не знаешь. – На половине фразы он бросил взгляд на Бэка. Без тени гнева, но все равно недвусмысленно намекая следить за языком.

– Так, с чего бы начать… Ты знаешь про Хаар? – продолжал он. Джеремия приподнял подбородок. – Хаар – это туман, что окружает наш мир. Верховный Владыка может сотворить из него землю. Это по силам и некоторым смертным. В Болтоне есть те, кто закупоривает его в особые сосуды и доставляет заклинателям.

– А краски? – спросил Джеремия кротко, но уже не так зажато.

– Магия красок, – кивнул Перри. – Чернила для нее делают из особенных цветков. Каждый обладает своей силой. Красные вот будят гнев, любовь или страсть, а еще разжигают огонь. Магия красок много где пригождается. Что же до Вдохновенных, Дейл наверняка объяснит лучше.

Тот явно не ожидал подачи, но быстро собрался и заговорил не просто отцовскими словами, а еще и с отцовской мелодикой в голосе.

– Отец говорит, что искусство, в сущности, есть само по себе волшебство. Те, кто от рождения связан с духовной нитью мира, способны творить подлинные чудеса, если достигнут полной гармонии в своем виде искусства. Вдохновенным может быть любой из творцов: писцы Музеи, например, исписывают свитки стихами, что вселяют отвагу, силу. Есть скульпторы, есть танцоры…

Джеремия кивнул и наморщил лоб, вмещая в уме долгожданные ответы.

– И поступить в Музею очень трудно, да? – спросил он у Перри, а тот взглянул на Дейла.

Сын менестреля с мрачной улыбкой стиснул кожаный ремень лютни до хруста. Костяшки пальцев побелели.

– Почти невозможно. Не зря ради дара Вдохновенных возвели целый город.

– Потому-то мы и шли сюда, – успокаивал Перри, убыстряя шаг. – Говорят же, что Роща грез – мистическое место. Вздремни – и постигнешь такие глубокие тайны своего ремесла, что смертным и не снились.

– Правда? – вставил Джеремия.

– Чушь, честное слово, – фыркнул Бэк. – Знаете Грейс с фермы Джонсов?

– Которая тебе нравится? – поддела я.

– Захлопнись, – шикнул он, едва заметно порозовев. – Так вот, ее брат тоже мечтал музыкантом стать и ушел в Рощу на целую неделю! Родители уже думали, он помер, и послали людей на поиски. Как его потом распекали!

Бэк противно загоготал, как всякий раз в минуты слишком бурного восторга. Гогот возрастал и не падал, заедая на одной бесконечной ноте.

Теперь уже юный музыкант робко помялся:

– И как, помогло?

Бэк вмиг утих и посмотрел на него в упор.

– Ну, музыкантом-то он не стал. Окрылило его, видно, не сильнее, чем от скунсовой струи.

* * *

Мы продирались вглубь Рощи, наслаждаясь ускользающими минутками свободы, дарованной Утренним Колоколом.

Лес дышал неукротимым очарованием. На неровной почве вплотную высились два мощных извилистых дерева. Они так переплели ветви, прильнув друг к другу стволами, словно замерли в танце. Уступы и кручи растравляли в нас жажду исследования. Навстречу близкой ночи устремляли свою серенаду первые сверчки.

– Может, в следующий раз захватить подушку? Или даже покрывало? – прикидывал Дейл, пока мы поднимались.

– А что не кровать сразу? – поддел Перри.

Он первым влез на уступ и подал мне руку. Я не упущу шанса вновь к нему прикоснуться.

Вот Перри втягивает меня, и мы сталкиваемся друг с другом.

– Прости, ногой за подол зацепилась.

Что я, что он взволнованно улыбаемся… Как близко наши губы!

– Можно руку? – некстати попросил снизу Джеремия, у которого никак не выходило уцепиться.

Мы с Перри напоследок еще обменялись улыбками и помогли юному другу влезть.

* * *

Ранняя осень уже вступила в права, однако листья пока никак не желали менять сочную темную зелень на положенные по сроку охру и ржу. Под ногами хрустела лесная подстилка из хвороста и травы.

Румяный закат косыми лучами высвечивал пылинки в воздухе. Где-то вдали ухал филин. Не знаю, почему я раньше не замечала, до чего волшебен вечерний лес.

– Ну как, вдохновился уже? – ворчал Бэк, снимая с себя колючую веточку.

– Разве что на псалом, – вздохнул Дейл.

– Чей-чей лом? – подшутил Перри.

Дейл шутки не оценил и вздернул нос.

– Ну тебя!

– Ладно-ладно, я так. Подкалываю, чтобы ты бодрее переставлял ноги.

И тут в довершение шутки Дейл со всего размаху задел ногой колючий куст. Звучно затрещала ткань штанов.

– Прекрасно, еще и штаны порвал! – всплеснул он руками.

– Можно написать об этом песню, – опять подшутил Перри, но Дейлу было не до смеха.

– Обхохочешься!

Между тем лучи все утекали и сумерки понемногу переходили в ночь.

– Пойдем уже отсюда, а? – волновалась я.

Вдруг Перри с коротким «о!» подошел к одному широкому узловатому дереву. В его корнях рос одинокий цветок с бутонами столь насыщенной голубизны, что либо он перенесся сюда из горячечного бреда, либо его раскрасили за минуту до нас.

Перри сорвал его. Могло показаться, что бутончики висели поникло, даже угрюмо, но я, наоборот, увидела в этом знак уважения: они как бы кланялись навстречу гостям леса.

Он зачесал мои темно-русые волосы за ухо и вставил в них цветок. Перри, сдержанный Перри – тот, кто не проявляет ко мне чувств в открытую, – отдался любовному порыву. Не устоял. Я прочла это в его сосредоточенном взгляде.

– Это лазурчик. Будет твоим оберегом.

Меня бросило в краску, по груди разлилось тепло. Я лелеяла мгновение, не обращая никакого внимания, что цветок называется лазурчиком.

Вдруг Бэк где-то сзади издал звук, будто его тошнит. Я зло крутанула головой – и тут рядом подозрительно хрустнули ветки.

Позади нас высился акар.

Глава девятая

ХРОМА

Когда раскололось левое око Верховного Короля, мир окутала ночь. Лучи его соткались в луну, а осколки усеяли небосвод звездами… и неведомо, что таится в черноте беспросветной пустоты между ними.

– Академические размышления клерианского мага

Ноги сами несли меня по лесу. Листва сухим хрустом вторила моим безрадостным мыслям. Я был не в себе. В ушах раздавались отзвуками стоны Недальи и Колота.

Возлюбленная отдалась другому… Он – истинный акар, да? Не чета мне? Или, может, дело в росписи наколок? Я‑то скорее сложен врачевать, лечить недуги по заветам матери Маргарет, а не проливать кровь в бою, как Колот. Он вообще подумал, как меня обидит?

Предположения роились самые гнусные, однако, что больнее, правда была еще хуже. Я отгораживался от мысли, что Недалья открылась мне, а я ее отверг.

– Болван… Какой болван!

И в этот миг меня словно водой окатили. Я шагал по вечернему лесу куда глаза глядят, как вдруг столкнулся лицом к лицу с горсткой людских детей. У меня упало сердце.

– Бежим! – вскрикнул мальчик и под руку с девочкой помчался с пригорка вглубь лесного полотнища.

– Стойте! – Не знаю, на что я надеялся.

Тонкую тишину Рощи рассек громкий, пронзительный девочкин визг.

Гуган их разбери! Ругнувшись, я бросился следом.

Ничего хуже не придумаешь. Акарам и так запрещено выходить из лагеря без конвоя, а еще и встретить детей… Мне несдобровать! Нельзя, чтобы на меня донесли.

– Стойте! – повторил я, перемахивая через поваленное дерево, под которое нырнул самый грузный мальчик. – Я вас не трону!

Если они и слышали, то даже не думали замедлиться и унять крики.

Я мог бежать шире, во весь мах, но боялся потерять опору на косогоре – и вскоре потерял, врезался в ближайшее дерево.

– Не убегайте! Прошу!

Меня наверняка насильно призовут в войско или хуже: казнят. Как бы поступил отец?

Я отчаянно силился подняться, но куда наступить? Земля была скрыта ковром листвы. В конце концов я шатко встал и опять устремился в погоню.

Дети между тем бросились врассыпную.

Я перемахнул одно бревно, лежащее поперек оврага, второе, третье, четвертое и перегнулся через пятое, хватая мальчика с девочкой…

Но та с визгом поднырнула под моей рукой. Тут мальчик крутанулся на месте и тяжко ударил меня палкой – та переломилась, угодив мне в глаз. Меня отбило от бревна, земля ушла из-под ног. Лес, дети – все пролетело перед глазами сверху вниз. Я грузно рухнул на спину, дух вышибло из легких. Испуганно кричали. Разом отовсюду.

Я попытался подняться. Дышать больно. Зажмурился раз-другой, чтобы не так двоилось в глазах.

– Умоляю! Я все объясню! – просипел я, хватая ртом воздух, приходя в чувство. Начал было вставать, но тут меня вновь повалило навзничь мощным ударом в бок.

Я наскреб сил, как сумел, и откатился – очень вовремя, потому что в дюйме от меня в грязь вонзился клинок. Я закряхтел, встряхнул головой.

В узком овраге стояла напротив человеческая женщина в белой рубахе, коричневых штанах и солдатских сапогах с заклепками, а в ее руке сверкал меч. Сдув с лица выбившуюся прядь, она с нетерпением дотронулась пальцами до клинка и встала в широкой стойке.

– Я‑то все думаю, чем бы унять досаду… Акарской кровью.

Женщина сделала выпад. Жажда кровопролития ее растравливала. Я отскочил как можно дальше.

– Умоляю, не надо! Я вам не враг!

Тут я пяткой зацепился о ветку и рухнул – и тут же по звериному чутью перекатился вбок. Меч вгрызся в землю там, где миг назад было мое сердце.

Пришлось против воли пнуть ее в живот. Она отшатнулась, а я вскочил на ноги.

– Я из акарского поселения! Не трону я вас!

Меч вновь рассек воздух. Я увернулся. Сердце частило, и я чувствовал, как понемногу начинаю звереть. Удар, второй, третий, я подныриваю, а сталь клинка ударяется о дерево.

– Знаю-знаю, – ядовито пропела она, стоя теперь чуточку привычнее. Глаза все так же сыпали искрами. – Знаю и откуда ты, и что ты за тварь. Выродок паршивый. Вы все как один. На что тебе дети? Зачем гнался? Убить хотел? Сожрать? Принести в жертву своим гнусным богам? – плевалась она с едкой желчью в голосе.

Я закипал; по телу, по венам расходился огонь. Всякий акар на моем месте бы полыхал. Ярость подзуживала, нашептывала выплеснуть ее, суля заветную свободу, разрушение оков.

Уворот, еще уворот, и еще. Из-под шепотков гнева пробивался голос Йуты: «Смотри по сторонам!» Я увильнул влево, на склон оврага, и обогнул дерево.

– Отбивайся! – требовала моя противница.

Она рубанула в развороте, метясь мне между головой и плечами. Меч свистнул по воздуху и глубоко вгрызся в древесную кору.

Мечница не успевает заметить, как я со всего маху лягаю ее под дых.

Меч выскользнул из рук, и несчастная полетела спиной в грязь. Всю рубаху перепачкало, клинок так и остался торчать в дереве.

Я смотрел ей прямо в глаза. Как заражала ее тлетворная злоба! Меня затягивало в пленительную пучину слепого бешенства, круговерть ненавистных мыслей о том, что люди мешают нас с грязью, нарочно бьют по самым больным местам копьями слов, чтут Владык, которые сидят себе на горе! Я все им припоминал, доводя себя до белого каления, чтобы хватило ненависти дать отпор. В голове один раз страстно вскрикнула Недалья.

– Не враг я тебе, – процедил я сквозь зубы. – Но если хочешь боя, уважу.

Движения и приемы, которым учил Йута, воскресли в памяти, настраивая тело на битву.

Я шагнул к противнице по склону. Она встала и вскинула кулаки без малейшей тени сомнения на лице. Ее карие глаза прыгнули на меч в дереве за моей спиной.

– Рискнешь? – дразнил я. Не из веры в свою победу, нет: просто красная пелена застила глаза.

Женщина шаркнула вперед, не отрывая ног от земли. Не торопилась, понимала: одна ошибка – и конец. Кругом все как-то неестественно смолкло, точно лес затаил дыхание, наблюдая за нашей схваткой.

И тут раздался оглушительный визг.

Это же голос той девочки. Но люди так не кричат. От этого дребезжащего, чудовищной силы вопля воздух будто пронизало иголочками. Даже деревья и те стряхнули с себя оцепенение, покачнувшись. Моя вспышка гнева стихла, и мы с противницей переглянулись. Она опустила кулаки, свирепый огонь в глазах сменился испугом.

Мы, тяжко дыша, стояли секунду, две. Хватило бы, впрочем, и одной. Слов не требовалось, решение было принято вмиг.

Вытащив меч из дерева, я протянул его воительнице, и мы вдвоем помчались на крик.

Глава десятая

ДАЛИЛА

…нашествие ненасытных раши в конце десятого цикла. Их жажда крови опустошала целые города, но им дал отпор один необыкновенный герой: деревенский мальчик, что не убоялся взять судьбу в свои руки. Вскоре, увы, его не стало.

– «Суровая правда о жизни и об истории Минитрии». Зон Моксин

Акар несся за нами сродни пантере, скачущей по деревьям на запах дичи. Он что-то выкрикивал; его бас рокотал, точно землетрясение, но за бешеным стуком в ушах и свистом ветра я не могла уловить ни слова.

Перри увлек меня в узкий овраг. Акар мазнул по нам тенью, перемахивая бревна. Я еле увернулась от его хватки: Перри нагнул меня и врезал чудищу веткой.

И тут из занавеси листвы вырвалась Нора с мечом наголо и что было мочи влетела в акара, отшвырнула его на спину. Клинок чуть-чуть промазал.

– Там Нора! – крикнула я Перри, но он так и тянул меня, подгибаясь под ветками. – Нора, Перри!

– Знаю! Шевелись! – лихорадочно выпалил он.

В конце концов мы налетели на Джеремию – столь загнанного, что бедняга оперся о колени, а из горла вырывался сиплый свист. Бэк был не лучше: еле стоял, держась за бок.

– Где Дейл? – встревожилась я.

Тот словно по команде вылетел из куста, держа лютню на манер дубины. Порванная штанина разошлась до колена.

– Нельзя тут стоять, – сказал Перри.

– Где чудище? – вставил Дейл.

– Там, – махнула я назад. – С ним Нора бьется. Выпрыгнула из ниоткуда.

– Нора… здесь? – вопросительно свистнул Джеремия. Слышалось, как ему больно дышать.

Он то ли не поверил, то ли испугался за сестру – или все сразу. Ноги шатко понесли его назад. Перри поймал его за шиворот.

– Куда?!

– Сестре помочь!

– Глупостей не говори. – Перри притянул его. – Она солдат и умеет биться с акарами, а мы – нет.

– Это не акар, – помотал головой Дейл. – Не опасный.

– В смысле? – недоумевал Джеремия.

– Одежда, размеры… Он наверняка из поселения.

– Не знаю, я разглядела только громилу с угольной кожей. – По правде, я лишь видела, как между деревьев стрелой мечется огромная тень.

– Он прав, – поддакнул Перри.

– Что ж ты побежал? – Бэк все не отпускал колющий бок.

– Все побежали, Далила закричала! Или, скажешь, надо было стоять?

– Он все равно акар! – продолжал Бэк. – Им из лагеря никуда нельзя.

– Ладно, бежим в город, – сказал Перри. – Сообщим страже, вдруг Норе нужна помощь. – В его голос, что странно, вплелась стыдливая нотка.

И в этот миг перед нами выросло самое громадное существо на моей памяти.

Да, теперь я поняла Дейла: прошлый акар и вправду не опасен, ведь этот, перед нами, был сродни демону из жерла вулкана.

Чудовище. Исполин. Отец бы даже до груди ему не достал. По рукам меж литых могучих мускулов змеями вились вены. Акар зажимал глубокую рану на боку, из которой сочилась кровь, удивительно похожая на человеческую, и было видно, как больно ему дышать.

Дикарски зверскому лицу придавали жути большая вставленная поперек носа кость и выбитые на коже белые завитки. За собой великан волочил неподъемную дубину, как тролль из маминых сказок. На нас он смотрел как на муравьев и просто натужно дышал.

Изможденное лицо вдруг перекосило гримасой, и акар, закряхтев, медвежьей лапищей навалился на ближайшее дерево – то застонало, обнажило корни, с них в нас полетели комки земли.

– Бежим… – едва слышно выдавил Перри.

Высоченный, нагой по пояс акар опять с рыком толкнул дерево, выкорчевал его окончательно, и оно громко рухнуло наземь, выбивая нас из оцепенения.

– Бежим! – повторил он звонким недвусмысленным криком.

Этот акар – настоящий. Теперь мы и вправду на волосок от смерти!

Нас понесло под гору. Сердце неистово трепыхалось. Впереди струился чахлый ручей, а где-то сзади великан с ревом обрушил второе дерево. Я не оборачивалась, чувствовала его спиной. Бум, бум, бум – грохотала его поступь раскатами грома.

– К ручью! – Перри бросился к журчащей воде, мы – за ним, разгоняясь под гору.

Я крутанула головой. Акар с разгона влетел в невысокий выступ за нами, его осыпало землей. Тут он грянул таким рыком, что у меня отдалось в позвонках. Я едва почувствовала, как по ноге тепло заструилось.

Акар нагонял. Перри вильнул вбок, и вот мы уже неслись по колючим кустам, не обращая внимания на шипы.

Вдруг в просвете между деревьями как будто блеснуло что-то стеклянное. Так же блистал изумрудом треугольный узор глаз на колодезном дне. В это мгновение мною что-то овладело, ноги сами поневоле куда-то свернули.

– Сюда! – Я потянула Перри за собой. Никто не возразил: когда на хвосте чудище, спорить некогда.

Теперь я бежала первой, выискивая отсвет изумрудов, что маяком прокладывал мне путь. Друзья доверились мне, а я – ему.

А вдруг и в этот раз мерещится? Нет, вовсе нет: изумруды вспыхивали с каждым разом все четче, живее. На одном повороте чудище поскользнулось на грязи и влетело в дерево, а мы скрылись в узком проходе – слишком узком для его широких плеч.

Но погоня не кончилась. Мы петляли среди изломанных деревьев, кустов, по оврагам, где акару не пролезть. Солнце к этой минуте уже совсем село.

– Не могу… – невнятно пропыхтел Джеремия. Мы пробирались к вершине уступа.

Секунда – и он, поскользнувшись, перевалился за край пропасти. Наряженную тишину вспорол хруст кости, и Джеремия завыл от боли. Я похолодела.

Мы вчетвером подбежали к краю, и первое, что бросилось в глаза, – его вывернутая нога с торчащей костью. У меня сердце упало.

– Джеремия!

Если он и слышал, от боли не мог ответить. Руки дрожали над лодыжкой, не зная, что предпринять.

Мы осторожно спустились и затащили грузного Джеремию в яму под земляной навес уступа. Бэк заткнул ему рот кляпом, чтобы вопли не выдали нашего укрытия.

Нас облепила густая тень. Ночь уже вступила в права. Я не видела друзей, лишь слышала их загнанное дыхание. Я чувствовала, как нас всех бросает то в жар, то в холодный пот. Кругом зашелся оркестр сверчков, наращивая симфонию стрекота до предела, подстегивая и без того бешеный стук сердца.

Пронесло, едва подумала я, и сверху тотчас тяжко загромыхали акарские шаги. Вся наша пятерка затаила дух. Чувствовалось, как под его чудовищным весом промялся свод, осыпая нас земляной пылью… от которой Дейла потянуло чихнуть.

Он раз, другой схватил воздуха, и Перри подполз зажать ему рот. Чих приглушило, но мне все равно показалось, что я в жизни не слышала ничего громче.

Я не дышала. Время замерло.

Великан походил влево-вправо. Секунды обрели размеры вечности. Вскоре шаги заухали прочь, но мы еще долго сидели в бесконечном молчании, от которого мутилось в уме, и никто не осмеливался его нарушить.

– Надо уходить, – наконец заговорил первым Перри. Как можно тише.

– Да как? – шепнул Бэк.

Я дотронулась до лба Джеремии. Вздрогнула.

– Он ледяной!

Бэк потер переносицу.

– Мы его не дотащим.

– А что тогда делать? – спросил Дейл.

Джеремия сдавал: был то в сознании, то нет.

– Подержите кляп, – нерешительно произнесла я.

Было видно, что друзья колеблются не меньше меня, но все же они кивнули и прижали Джеремию к земле. Бэк оторвал кусок рубахи и дополнительно затолкал бедолаге между дрожащих губ.

– Джеремия… – шепнула я. – Будет больно.

Я понятия не имела, что делаю. Рука сама легла на перелом, коснулась обломка кости. Я вздрогнула и похолодела. Кляп заглушил адские вопли Джеремии. Сколько крови! Все руки в ней. Я вытерлась о землю под коленями.

– Что ты делаешь? – недоумевал Бэк.

– Не знаю.

По щекам катились слезы. Хоть что-то бы сделать, хоть как-то помочь! Надломленному разуму казалось здравым просто втолкнуть кость на место – и дело сделано.

Происходящее казалось сном. Видением из далекого потустороннего измерения.

Джеремия какое-то время мучился и постанывал, корчась от боли, пока в конце концов не утоп в забытьи.

Тянулись секунды.

Я закрыла глаза. Руки дрожали. Вдох-выдох. И еще. И снова.

– Далила! – потрясенно охнул кто-то из друзей.

Я почувствовала тепло – видимо, от натекшей крови. Открыла глаза и увидела, как из моих рук в перебитую ногу струится нежный и мягкий свет.

– Что ты делаешь? – изумился Дейл.

– Не знаю…

Нет, знаю. Я его исцеляла… но как? Вспыхивали и таяли в воздухе похожие на желтые одуванчики огоньки. По краям свет мерцал, как будто подернутый эфемерной дымкой. Сияние, которого больше никто не видел, окружило нас пузырем. Друзья не знали, что думать, и наблюдали за этой картиной в ужасе. Кровь, кожа и кость сами зашевелились под плотью, а затем натянулись, понемногу вправляя перелом, и лодыжка стала на глазах заживать.

Перри посмотрел на всех с улыбкой.

– Побудьте тут. Вы двое защищайте ее, – приказал он Бэку с Дейлом.

– А ты куда? – встрепенулась я.

У него в глазах стоял черный ужас; руки било дрожью – я почувствовала, когда он сжал мне плечо. И все равно Перри напустил на себя твердости, решительности.

– Я за подмогой. Если наткнусь на чудище, уведу от вас.

– Почему ты? – спорил Бэк.

– Я самый быстрый. Если что-то пойдет не так, пусть гонится за мной: у меня шансов больше и я выиграю вам время. – Он взглянул на ногу, которая залечивалась сама, и прибавил как можно тверже: – Все будет хорошо.

Да. Все будет хорошо.

Перри кивнул и выскочил из нашей рытвины, громко заголосил. Рухнула дубина, и его сплющило на месте в кровавую кашицу. Меня накрыло брызгами, вмиг смывшими теплый след от его прикосновения.

Как… как же это?

Все оцепенели с открытым ртом. Перед глазами вновь и вновь проносилась эта ужасающая секунда – но что именно во время нее произошло, мозг упорно отказывался осмыслить.

Свет из рук иссяк, а с ним и лечащая сила: из кожи так и остался торчать обломок кости. Перелом исцелился только наполовину.

Джеремия промычал, приходя в чувство. По его холодному лицу струился пот.

– Где я?.. Кровью пахнет, – слабо, полупьяно стонал он.

Дубина поползла вбок, ужасающей кистью размазывая мясную лужу по земле. От нее отскребало жилы, кости и плоть. Перед нами показались великанские ноги с грязными надломанными ногтями.

Акар опустился на колено и хладнокровно заглянул в нашу яму.

– Kula, sik tu jar fal Ikh meh Googan, – грянули слова на акарском. Гулкие и раскатистые, как звук арфы в туннелях под вулканом.

Стрекот сверчков по всему лесу набирал силу. Акар потянулся за нами. Мне оставалось только трястись перед лицом гибели – и тут…

Вначале – шепот. Мягкий, едва слышимый.

Затем – слово. Слово, что сорвалось с моих дрожащих губ.

В конце – крик. Он поднялся из недр живота и вырвался из глотки беспощадным шквалом бури, зарожденной ядовитыми испарениями.

Мощь вопля сотрясла саму ткань мироздания. Бэк с Дейлом заткнули уши, а Джеремия потерял от него сознание, будто сморенный колыбельной.

Под напором моего голоса акар застыл на месте. Вдруг у великана выбило землю из-под ног и отшвырнуло в воздух, впечатало в одно, два, три, четыре дерева кряду. Взрывы щепок громоподобными раскатами вторили моему вою.

Горло адски раздирало. Ногти впились в ладони, кулаки были в крови. Мышцы жгло одновременно огнем и холодом – казалось, шея вот-вот лопнет и голова оторвется от плеч.

Лишь когда утих мой взрыв, когда зеленая листва посыпалась с веток, как цветочные лепестки на церемониальном торжестве, а слух заполонило пронзительным писком, я мгновенно ощутила такое бессилие во всем теле, что веки неимоверно отяжелели.

Чудище, это мутное сероватое пятно за пеленой сонного тумана, оглушенно поднялось на ноги.

– Далила! – донесся откуда-то издалека голос Дейла. Он подполз ко мне и тряхнул за плечи. – Далила, не засыпай!

Сбоку возник Бэк и влепил мне пощечину, но бодростью всплеснуло всего на миг, краткой вспышкой. Гудящая голова налилась свинцом, и шея сгибалась под ее весом.

– Далила! – Оба дергано озирались на акара, который уже враскачку шагал к нам.

Великан затрусил, набрал скорость, волоча за спиной дубину, как неуклюжий боевой отросток собственного тела.

– Кричи, Далила! Сделай хоть что-нибудь!

В глазах уже начало двоиться. Я заметила, как из уха Бэка выкатилась капелька крови.

Дейл с ужасом смотрел на меня. Громыхали, приближаясь, акарские шаги.

– Далила!

И тут к одному топоту примешался другой – мельче, дробнее. Мне хватило сил сообразить, что это прошлый юный акар. Сейчас с трудом верилось, что тогда он нас напугал, – в такой омут кошмара мы нырнули теперь.

Я заглянула Дейлу за плечо. Юный акар вылетел сбоку и снес сородича на полушаге. Был он жилистее, всего по грудь великану, но это не помешало ему с жаром наброситься на противника.

Надо мной вдруг выросла Нора.

– Целы? – встревоженно спросила она и тут заметила Джеремию, дернулась к нему. – Проклятье, что с ногой?

Все молчали.

– Где Перри?

И вновь красноречивая тишина.

Нора глянула на то, что от него осталось. Мне уже не хватало сил повернуть туда голову. Или я просто боялась невыносимого зрелища.

– Пресвятой Осулар! – ужаснулась она.

Как далек ее голос. Значит, не привиделось? Перри и вправду не стало?

Нору перекосило от бешенства. Она рывком обнажила меч и бросилась к дерущимся акарам.

На этой секунде чувства меня оставили и я утопла в черноте небытия.

Глава одиннадцатая

ХРОМА

…но остерегайся той, кто волшбу творит без всяческого средства стороннего, ибо отличает таковая сила ведьму.

– Из трудов Музеи о видах магии

От вопля сама реальность будто сотряслась, покрылась трещинами и сколами вдоль безупречных контуров. Деревья закачались, в ушах зазвенело так, как не звенело после Утреннего Колокола. Крик с каждой секундой все больше искажался, распускаясь, как пряжа, вытягивался, истончался, звучал нечеловечески.

Мы с солдаткой не перекинулись ни словом. Она не отказалась от помощи – и наверняка знала нечто такое, что не оставляло ей иного выбора, кроме как довериться мне. Ну а я тешил себя надеждой, что за помощь в бою мне смягчат наказание.

Или, может, все проще. Я мчался не на вопль, а на проникнутые отчаянием крики о помощи. Это ведь, в конце концов, просто дети. Отец бы поступил точно так же.

Я слетел с уступа и кувырнулся, чтобы не потерять разгона. Женщина неслась по пятам.

Вначале показалось, что глаза меня обманывают, но я встряхнул головой – и нет: впереди высился акар. Такой же, как я. С костяными бусами и в традиционной юбке из шкуры. Он, должно быть, из Чащи! Мы поговорим. Вместе разберемся с воительницей, и он отведет меня домой, к отцу, к моему народу!

Акар с неистовым огнем в глазах рванулся с места, загрохотал по земле – но не я был целью. Сородич смотрел под каменный навес, за свисающую лозу, где в тени мои акарские глаза уловили силуэты детских тел.

Я бросился туда, не думая. Слетел вниз и влепился в акара. Сородич был крупнее, но моего веса хватило, чтобы он зашатался, сбил шаг.

Великан дышал натужно. Между серебряных наколотых завитков на ребрах зияла глубокая рана.

Он бессильно упер в меня взгляд, пар изо рта вылетал все слабее. Как же он измотан! Тут я заметил струйки крови из ушей и, более того, взрытую за его спиной землю и перебитые деревья. Что же тут было?

Некогда думать. Я ринулся в атаку. Да, он куда крупнее, прирожденный воин, – зато ранен и вдобавок измотан куда сильнее меня.

Я взмыл в небо, метясь ему локтем в голову. Акар едва повел головой, и локоть угодил ему в плечо.

Он замахал гигантскими кулачищами. Я нырнул вниз и подгадал секунду, пнул точно по бедру толщиной с древесный ствол. Нога подломилась, но он не упал.

Дубина – настоящая корабельная мачта – пролетела у меня над самой макушкой и, обдав ветром, влепилась в соседнее дерево. Мой черед атаковать. Я опять в прыжке замахнулся и нанес удар в грудь – твердую, как валун.

Он зажал мое запястье и лбом боднул в лицо. Из глаз посыпались искры, и тут меня отбило в дерево. Титан не разжимал хватки.

Я встряхнулся и хотел обхватить его руку, но та была слишком длинна и мясиста, никак не вышло зацепиться. Громила вновь ударил мной в дерево, вышибая дух.

У него подломилось колено, и он оступился, непроизвольно разжал пальцы. Я грохнулся на землю. Рот наполнился кровью. Встал я на чистой силе воли, чувствуя, как мое акарское тело само по себе притупляет боль. Харкнул кровью, и снова в бой.

Я молотил по суставам, по открытым местам, наращивал натиск, не позволяя себе задуматься, как меня измотало.

Перед глазами мутилось. Тут чудовищная дубина ударилась в меня всем весом, как дикий бык с разгона.

Воительница с мечом наголо мчала на акара сзади. Силач неуклюже ударил в развороте, но она пригнулась и поразила его в уязвимую точку: под коленом сзади.

Акар и бровью не повел. Он ударил рукой наотмашь, но женщина вовремя закрылась клинком, отлетела и проскользила по земле. С ума сойти! У меня от его кулаков трещали кости, едва не переламываясь, но ее было ничем не поколебать. Это дорогого стоит.

Воительница тотчас ринулась на врага. Ее страсть заражала, распаляя во мне одну мысль: не дай человеку себя затмить!

Я встал на дрожащие ноги и, отдышавшись, с ревом ринулся в схватку.

Женщина разила точно, быстро.

Я сознательно наблюдал за ней: что она делает, как двигается.

Для нее, казалось, это вовсе и не бой, а своего рода янахам: делаешь ставку, идешь на риск, блефуешь, ждешь, когда противник распалится сверх меры, потеряет голову, и срываешь куш.

Женщина искала, куда ударить.

Я пнул акара в колено. Он зарычал и развернулся – и в эту секунду клинок опять ужалил мякоть, пустил ему кровь. Я плясал перед ним, отвлекая на себя, и вот в прыжке нанес удар ему в заплывший левый глаз – скрепя сердце, но все равно резко.

Перебор. Он отдернул голову и зашатался прямо на солдатку, которой было некуда увильнуть из-под него.

Она вскрикнула. Акар оперся о соседнее дерево и упрямо выбросил кулак в очередном ударе.

И попал.

Меч лопнул на осколки, а его хозяйку отбросило на землю плашмя.

Акар настиг ее и с чудовищной силой обрушил ногу сверху.

Я взмыл в воздух, влетел коленом ему в щеку. Голову свернуло набок, изо рта вылетел обломанный клык, рука непроизвольно выпустила дубину – но противник был неумолим. Он кое-как встал, весь истерзанный, в крови, и впился в меня подбитым глазом-щелкой.

И вновь я прыгнул. Взревел – куда слабее, тусклее его. Он вытолкнул руку мне навстречу, и я с разгона налетел на кулак сверху. Меня отшвырнуло назад и перекатило по земле на живот.

Акар измотанно подступил и топнул по мне сверху. Вот теперь я взревел почти как он.

Все кругом было залито его кровью, и она струилась даже по моим щекам. Ее запах кружил голову.

Акар подался вперед, наваливаясь на меня всем своим немыслимым весом. Спину прогнуло под его ногой – человеческий хребет бы уже раздробило в пыль. Гнев оплетал, протягивая усики по закоулкам зрения, овладевая сознанием.

Великан громыхнул на чистом, мощном акарском:

– Ты позоришь свой род! – Голос был точно скрежет жерновов. – Снюхался с человеческой шлюхой. Живете как скот, а могли бы сражаться с теми, кого они защищают, – Владыками, которые нас изгнали!

Я завыл под его невыносимым весом.

– Якшаешься с людьми – по-людски и сдохнешь.

Раздувая щеки, я пыхтел в панике, сжимал и разжимал кулаки, лишь бы совладать с болью.

И тут женщина издала клич – дикий, первобытный, будящий что-то в душе. От него даже великан на секунду перестал меня топтать. В этот миг я перевернулся и что было мочи вцепился ему в ногу.

Солдатка взмыла ввысь с булыжника, и акару в шею вонзился обломок меча.

Все было кончено. Он снял с меня ногу и со стоном попятился. Я зашелся кашлем. Все тело горело огнем, но переводить дух еще рано.

Женщина сбивчиво дышала, держась за ребра, – надеюсь, не сломанные, а только ушибленные.

Великан силился устоять на слабеющих ногах, ухватить вытекающую из тела жизнь. Грудь вздымалась все слабее.

Нельзя медлить: мне еще нужны ответы. Перебарывая мучительную боль, я приблизился к нему. У акара тряслись ноги, и вот он припал на колени у огромного валуна, вздымая тучу пыли.

Умирающий гигант сам был с него величиной. Он хрипел. Кровь стекала по каменной поверхности струями – казалось, валун сам оброс алыми сосудами.

Я перешел на свой как можно более чистый акарский:

– Расскажи о Мукто.

Акар, хмыкнув, сплюнул кровью мне под ноги.

– Расскажи об отце, – повторил я.

Тот лишь усмехнулся еще сильнее, невзирая на близость смерти. Одна гигантская шишковатая рука держалась за рану на ребрах, язык слизнул кровь с губ.

Великан отпустил бок и натужился, вытащил обломанный меч из шеи, приближая кончину.

– Рад, что с людьми спутался? Надеюсь, рад. Я ухожу к великому Хо’шаху жить среди предков. Меня зовут Йи’сура из Камня, и меня запомнят воином. А тебя – свиньей. Акаром, у которого нет чести.

Я бросился к Йи’суре и зажал рану в тщетной попытке отсрочить его последний вздох.

– Расскажи мне о Мукто! – напирал я. Все немощнее смеживались и поднимались его веки.

– Ло’Сай заполучит твою голову, как заполучил Сун’Ра.

Акар, назвавшийся Йи’сурой, поднял меч и опять всадил в шею – теперь глубже. Здоровый глаз расширился, вспыхнул таким живым огнем, каким не горел даже в битве, – то испускала последние искры его пламенеющая душа.

С какой одержимостью, каким одухотворенным взором он смотрел на меня в эту секунду – решающую, последнюю. Йи’сура бесстрашно шагнул во мрак.

Кровь хлынула по трясущейся руке. Та неумолимо продавливала меч, распарывая глотку. Я с замиранием сердца ахнул, будто его душа вылетела из моего рта.

А этот глаз! Черный, большой и бездонный, он лучился такой верой, такой решимостью, такой честью, сияя высшим светом, – мне даже захотелось благоговейно отвести взгляд, но я не смог: роковой исход этого воителя меня заворожил.

И вот шея вспорота, кровь хлынула рекой. Не дрожит больше обмякшая рука. Йи’суры не стало.

– Ты бился доблестно, – проговорил я по-акарски. – Наши предки примут твою кровь. – Слова слетали с языка холостыми, неуклюжими, будто они вовсе не мои.

В ушах еще звучал его голос. Я – предатель. Изгой, упрятанный от людских глаз за клетью людских стен, кому не подают руки, кто не достоин славы.

Я поднялся в глубокой задумчивости, никак не ожидая удара тяжелой ветки по затылку, лишившего меня сознания.

Глава двенадцатая

ДАЛИЛА

Среди остатков северных человеческих цивилизаций обнаружены следы загадочных племен. По слухам, одни при помощи особых браслетов умеют подчинять волю зверей, а другие поклоняются ложным божествам.

– Из рапорта для короля Бальсема в период бурного роста Чащи. 11 ц. 1460 г.

Я видела размытые пятна зеленого, синего, сиреневого, красного, желтого. Они проплывали по моему освобожденному от оков сознанию. Видела блистающий высшим совершенством узор шести изумрудов на величественной оленьей голове. Видела переплетенные нити паутины.

Видела бесформенные сгустки, что пульсировали и вяло переползали по лесной поляне, стекаясь в блестящий ком.

Видела многокрылых птиц с несколькими головами. Крылья втягивались в тело, уступая место ногам с неестественно длинными пальцами, которые скользнули под рябь воды.

Влага исказила смешанные в пестрое пятно цвета, рождая из каждого по хорьку с глазами на месте сосков – глазами, в которых отражалась паутина.

Видела разноцветное колесо, связанное с безграничным калейдоскопом возможностей.

Тому, что я видела, попросту тесно в рамках смертных слов: они не вместят всей сути. Разве что если написать их на тряпке, макнуть в бадью и смотреть, как чернила расползаются по воде, – вот каково одним глазком заглянуть в юдоль безудержного морока, куда я окунулась с головой. Одно лишь в этом горячечном наваждении было знакомо: слабый, но стойкий запах Перри, и мне даже показалось, что он смотрит на меня с улыбкой.

* * *

Первое, что я увидела, очнувшись, – нависшее надо мной взволнованное лицо Норы. Она была в испарине и грязи. Растрепанные волосы как бы в испуге прильнули к коже.

– Слава Осулару, жива! – Чувствовалось, что у нее камень с души упал. Она сжала меня в объятиях.

В голове была сплошная путаница – и тут я заметила корку запекшейся крови на руках. Моментально обрушилось осознание, тяжкое и беспощадное.

Кровью пахло преступно густо. Я села, и мой взгляд упал на мирно дышащего раненого Джеремию. Перелом не исцелен: полузажившая кожа обтягивала торчащий обломок кости. Нога уже не срастется как надо.

– Перри, – коротко произнесла я.

Дейл и Нора молча потупили глаза.

– Бэк побежал за подмогой, – тихо сообщила она, как бы избегая жуткой правды.

Я оттолкнула Нору. Сердце упало и раздробилось в крошево при виде изувеченных останков моего любимого. Слезы хлынули дождем. Я задрожала, будто сама вот-вот расплетусь на волокна.

Поляна, вся в его кровавом фарше, походила на тошнотворную художественную панораму. Смутно вспомнилось, как я кричала. Горло и сейчас саднило.

Я вытянула вперед дрожащие руки. Они сами, по своей воле, излили тот мягкий исцеляющий свет, пробуждая те же ощущения. Я нависла над кровавой кашей.

– Далила… Что ты делаешь? – удивилась Нора.

Я молчала. Нарастало колдовское сияние. Не знаю, какой приказ я отдала плоти, но зрелище он претворил столь безобразное и гротескное, что меня даже заворожило. Мясо вспухало пузырями, куски кожи и сухожилий липли друг к другу в попытке сшить несшиваемое.

И вновь я начинаю трястись. Чувствую: рассудок на изломе. Дышу часто-часто, ничего перед собой не вижу. Хватаю воздух, а легкие уже отказывают. Сдает рассудок. Из глаз брызгают слезы.

Нора хватает меня за руку.

– Хватит! – рассек тишину ее резкий голос. – Перестань. – А теперь голос смягчился, просит добром, даже молит. С таким же отчаянием, что владело сейчас и мной.

Нора обняла меня за плечи, и я не выдержала: разразилась душераздирающими рыданиями от неизъяснимой боли. Тоска пролилась в безмятежную ночь ливнем из набухшей тучи, что вырвалась из раненого сердца. Даже когда Бэк вернулся со стражей, я не успокоилась.

Так завершился день, когда появилось на свет одиннадцатое Семя.

Глава тринадцатая

Неизвестно, сколько всего существует Владык. Сущность многих из них неподвластна воображению – однако есть и те, кто обладает своим сложившимся образом. Как известно, Сопрано, извечно стенающая, сеет голосом смерть. В академиях Музеи принято возносить ей молитвы о вдохновении. Среди прочих есть Анеизо – Владыка с тремя головами и тремя парами рук, кто прикрывает на одной голове рот, на другой – глаза и на третьей – уши, ибо, если даст волю всем трем чувствам, откроется свету его худший кошмар.

– «Народные предания о Владыках: научный труд». Тьяго Ганме

Со звона Утреннего Колокола минуло по меркам смертных три дня – и все три дня Семя почти неотрывно сосало ветвь, что сочилась живицей, как грудь молоком. Тело его вытягивалось, набирая массу и наращивая силу в сухих мышцах.

В какое загадочное царство его исторгло. Среди извитых катакомб и коридоров утеса Морниар копошилось живое безумие; то и дело волной накатывал бесплотный топот грузных, как бревна, ног, пролетая мимо, растворяясь в дали.

Семя сопровождала Дева-Матерь – гибкое и высокое существо в облачении из эфемерной тени, подернутой мерцанием звезд. Из-под капюшона смотрело подобие лица с узкими прорезями глаз и слепком губ, но без носа – как будто фарфоровая маска, но маска ли, неведомо. Рук по бокам было три, и все без плоти, без мышц, словно из чистой глазури. Сложенные узкие кисти отвесно оттянуты вниз.

Слои необъятных одежд раздвинулись, и из недр выпросталась еще одна бескровная сухая рука с фонарем. Луч светил странно, будто расталкивая оцепенелые тени, что перевивались вокруг него в причудливой пляске.

Длинные ходы подчас обрывались резкими провалами, что сбивало с толку, не давая отличить верх от низа. Путь было не запомнить; он сводил с ума, однако Дева-Матерь не терялась в коридорах ни на секунду – и по пятам за ней шло Семя.

Зерубы бродили по этому лабиринту словно во сне. Неприкаянными духами бесцельно парили тени, словно отклеившись от стен, на которые их отбросило.

Здесь мокро шлепала плоть, выли, звучно стенали – так, как стенал бы горюющий великан. Здесь даже Безмолвие обладало голосом и нашептывало в уши из сумрака за спиной.

Раз, второй, третий неведомые сущности испытывали, ощупывали Семя. Зала сменялась залой. Где-то на монаршего отпрыска извергли поток света из отверстых пастей. Где-то зеруб с вороньей головой запустил ему пальцы в серебряные пряди, и те вдруг заострились, напряглись, порезали руки белыми молниями. Зеруб равнодушно наблюдал, как бисеринки крови из порезов, вопреки силе тяжести, капают вверх.

Все отметили необычные свойства волос. Еще они становились гибкими и острыми, точно проволочные пилы, и тело вторило им: то дубело тверже стали, то гнулось, словно гуттаперчевое.

В конце концов вороны хитрой наружности заключили так:

– Крепкое и здоровое тело. Не то что у Кэйлу. Но нет воли. Глаза пусты и бездушны, таят в себе нетронутый туман Нифа. Большие возможности. Много сил после живицы. Можно положиться.

И вся стая каркнула в безликом единодушии.

* * *

И вновь устремилось Семя по петляющим ходам, по обширным коридорам, в которых Дева-Матерь казалась меньше. Прошли через неприглядные с первого взгляда двойные двери на круглую песчаную арену.

Вверх, покуда хватало глаз, взметался каскад балконов, а за балюстрадами виднелись самые загадочные из местных обитателей – Владыки. Даже просто уловить их черты, наметить глазом контуры несуразных тел уже было нелегкой задачей.

Нагое Семя с любопытством взирало на них снизу вверх, как вдруг раздался голос.

– Узрите одиннадцатое Семя, о собратья Владыки, и возликуйте, – произнес некто безголовый в мантии, на которой шевелились фантасмагорические узоры.

Тут из-под его воротника возникли три бескостных руки-щупальца, как три головы гидры. Одну ладонь перечерчивал рот – из него и доносились слова, – другая сжимала большой глаз, устремивший на Семя пронзительный взгляд. Остальные конечности извивались в воздухе змеями.

– Возликуйте, ибо кровь властелина вашего породила новое Семя! Возликуй, мой властелин, ибо ты узрел свое чадо!

Семя возвело глаза на, по-видимому, своего отца, но увидело лишь клочки его ипостаси. Верховный Владыка был укутан тенями, как человек – шарфом: проглядывали из-за них одни лишь загнутые рога да неровные зубцы короны поверх сгорбленного силуэта, выдающего его иссушенную вековечную наружность. Длинные пальцы морщинистой руки обхватывали перекрученный посох. Одеяние Верховного Владыки покрывали текучие чернильные пятна, плывущие по темно-синей ткани, как по воде.

Но ярче всего было око, что играло за сумрачной занавесью светом далекого солнца, протягивая лентами по краям золотые лучи.

– Утренний Колокол возгласил о тебе, чадо крови моей, изнова порожденном, без греха, без страсти, без алкания. Ты станешь сосудом дня грядущего. – Голос властелина напоминал древесный скрип – спокойный, тягучий. Слова были исполнены весом веков. – Полым сосудом, кой сразит невиданное зло и не преступит порога двенадцатого Цикла.

Семя выгнуло шею. Балконы до самой вышины запрудило порождениями неописуемого обличья – и все устремили на него древние свои глаза.

– Однако же, кровь моя, Семя мое, прежде изволь доказать силу, ибо нелегка будет стезя твоя. – Верховный Владыка подал знак рукой, и под струящийся ниоткуда свет кто-то вышел. – Белый Ястреб, первый из стражи моей, добудь главу чада моего, – грянул он без колебаний.

Белый Ястреб мгновенно перескочил балюстраду и спрыгнул на песок с подлинным птичьим, под стать облику и имени, изяществом. Он руками в латных перчатках снял шлем, обнажая неотразимую белую ястребиную голову с хищными глазами, смотрящими вперед.

– Я польщен, одиннадцатое Семя, – коротко поклонился воитель. Голос, выражение – все было таким, словно он спит.

Семя поглядело в ответ молча, отрешенно, будто и не замечая никакого Белого Ястреба.

Зеруб надел шлем и звонко обнажил меч с безупречным длинным стальным клинком, столь же лучезарным, как доспех в филигранных орнаментах.

– Бейся во всю силу, – призвал он. – Я не хочу, чтобы мир еще тысячу лет прозябал в мучениях.

Миг – и Ястреб разит. Воитель спикировал на добычу, вскрикнул хищной птицей, готовой терзать плоть когтями. Семя гнулось, скручивалось, словно веревочный человечек, едва уворачиваясь от мельтешащей стали. Отпрыгивало, увиливало, не отвечая на выпады. Его метало из стороны в сторону – бессознательно, как серебряную травинку на ветру.

Ястреб, казалось, сейчас взлетит – до того трепыхался его серебряный плащ. Разящая сталь задавала направление следам ног на песке; мечник бил метко, исключительно собранно. Лезвие порой чиркало по Семени – и так тело новорожденного отпрыска впервые познало боль, уронило первые багряные капли. Из глотки вырвался чудовищный болезненный вой, и противники отдалились.

Зеруб опустил центр тяжести. Меч вскинут, блестящий плащ стелется по песку.

Семя с бесстрастным видом зализывало раны. Воитель вновь ринулся в бой и на этот раз встретил отпор.

Танцуя туда-сюда, Семя дернуло головой так, что волосы стегнули Ястреба растрепанной плетью. Меч схлестнулся со смертоносными прядями – и породила их встреча сноп искр.

Искусный воин теснил противника к стене. Семя вдруг подскочило, как от взрыва, – иначе в тот же миг его рассекло бы поперек точным рубящим ударом. Ноги размягчились, упруго толкнули тело от стены к середине арены.

Зеруба это не смутило. Подлинный хищник, он оправдал грозное обличье и ринулся за целью в неистовом, поистине ястребином броске.

Семя вовремя напрягло кожу, выставило плечо, упершись в песок, и меч соскользнул. Тут отпрыск на миг замер: в равнодушных глазах как бы тускло блеснула мысль. Голова описала круг, разгоняя волосы, и те в полете застыли в форме острых серпов.

Всплеснуло искрами, скрежетнуло, как ногтями по камню, – то пряди царапнули по доспеху Ястреба. Он отшатнулся.

Теперь Семя перехватило инициативу и оттесняло врага. Хлесткие конечности разгонялись плетьми и за миг перед ударом твердели, обрушивались на мечника сокрушительными молотами. Белый Ястреб отступал.

Но на его стороне был опыт. В одну секунду зеруб вернул свое и приготовился дать сдачи, занял защитную стойку.

Зазубренные пряди лязгнули по мечу – и в этот миг расслабились, оплетая клинок, резко вырвали его из рук грациозного Ястреба. Его пробросило вперед.

Семя заскочило ему на плечи и стиснуло в каждой руке по пряди. Те стальными проволоками обвили перистую шею Белого Ястреба, и он едва успел просунуть под них ловкие пальцы. Волосы прорезались сквозь латные перчатки, и с них теперь капала кровь.

– Довольно! – низвергся по балконам на арену монарший приказ.

Семя и глазом не моргнуло, лишь крепче перехватывая пряди. Бесчувственные туманные глаза смотрели отрешенно. В мертвой тишине звучали только тяжкие хрипы душимого. Песок вяло кропило багряными каплями. Белый Ястреб корчился в муках, задыхаясь.

– Сиэли, – холодно изрек Верховный Владыка.

В мгновение ока на арене выросла сущность по имени Сиэли, подобная чахлому дереву из заглоченного туманом леса. Длинная, нескладная, она высилась громадиной, хотя стояла на полусогнутых ногах.

Ее плотно облегали темные одежды, притянутые к телу кожаными ремнями. Маска поверх лица была из блестящего металла, с одними лишь глазными прорезями, и под левой чернела нарисованная слезинка.

Сиэли с одиннадцатым Семенем равнодушно переглянулись. Белый Ястреб кряхтел, пятная кровью безупречную поверхность лат.

Тонкой теневой молнией щелкнул между ними резкий удар, сбивая Семя с зерубского воителя. Монаршее чадо впечаталось в стену, взрывая в ней воронку.

Взгляд Сиэли упал на Белого Ястреба, рухнувшего на колени. По скрюченным пальцам змеилась кровь, зато на благородной голове все так же не было ни пятнышка, ни царапинки.

Тишину арены нарушал лишь его кашель.

Глава четырнадцатая

Слово Безмолвного Кэйлу изменяет ткань бытия. Однажды он шепнул о погибели, и в тот же миг все вокруг тронуло тленом. Хитродей создал для этого слова особый ларец, который, по слухам, отныне заключен в самых потаенных недрах утеса Морниар.

– «Предания о Владыках». Друми. Примерно 6 ц. 154 г.

Утес испустил долгий вздох. Вой его прокатился по катакомбам, где за каждым углом обитало Безмолвие.

Семя отмыли и одели в торжественное, отороченное мерцанием облачение из лунного света, что так шло к серебряным прядям и неестественно бледным глазам.

Как и прежде, по длинным туннелям, по телу утеса Морниар первой шагала непорочная фигура Девы-Матери с фонарем в сухощавой руке, а по пятам за ней следовал королевский отпрыск. Вскоре они достигли двойных арочных дверей, окованных поперек железными штырями. Фонарь нырнул под мантию – полотнище сумрака вмиг сшило края, Безмолвие заговорило немым шепотом – и вынырнул вместе с другой рукой, держащей древний бронзовый ключ с причудливыми узорами на основании. Дева-Матерь неторопливо вставила его в скважину.

Двери распахнулись, и тут она почему-то скользнула в тень, предоставляя подопечного самому себе.

Впереди простерлась обширная зала с ковровой дорожкой переменчивых красок – она вела к пьедесталу с престолом, на котором восседал Верховный Владыка.

– Подойди же, кровь моя, – приказал он, и дитя повиновалось.

Зала была поистине огромной, но будто излишне пустой, необставленной. Скудное убранство придавало ей строгости, преисполняя ощущением, что рядом – высшая сила. Вдоль колонн по обе руки горели светильники, высились громадные скульптуры Владык-стражей с тремя руками и заостренными книзу масками. В тенистых альковах слева и справа висели гобелены, изображения на которых как будто шевелились. Семя безразлично рассмотрело вышитые вихри драконьего огня, что медленно захлестывают волной несчастных смертных. На другом гобелене смертные явились вознести дары Верховному Владыке, третий повествовал о каком-то прошлом Семени. А вот огненный и морозный рыцари рассекают гобелен на пламенную и ледяную половину.

Сиэли, то живое дерево с арены, высилось нагромождением скрюченных ветвей подле королевского престола. Напротив толпились зерубы-вороны, что изучали Семя, а правее всех стоял великан, живая дозорная башня, в плотном, застегнутом до верха плаще и маске чумного врачевателя.

Ниже у пьедестала находился кто-то раздутый, с кожей цвета бледно-зеленой топи – без рта, зато со щупальцами, что копошились как бы сами по себе. Глаза его – точно россыпь больших черных бусин.

Последнее существо, совершенно нагое, было бы одного роста с монаршим отпрыском, если бы не кривые рога на лошадиной голове. Они колыхались, ветвились во все стороны, как ветвится тракт, чтобы соединиться с соседними дорогами. Кожа была нежно-розовая, а ноги кончались копытами. Нос – точно как у коня, только без волосков; толстый у основания хвост истончался книзу, оплетая копыта.

Семя подступило к престолу и возвело глаза на Владыку – своего отца.

Верховный Владыка переменился. Горящий золотом диск глаза погас, истлел: правая глазница чернела пустотой, зато прежде мертвая левая отныне таила тусклое око сумеречного света, точно лучистый камень, избавленный от своего сияния.

Невозмутимое Семя едва ли заметило, что отец еще не удостоил его прямым взглядом.

– Семя крови моей, ясны ли тебе слова мои?

– Да, – монотонно ответило Семя.

– Семя мое, ясен ли тебе долг твой?

Оно кивнуло.

– Глупое дитя! – гаркнул голос Сиэли. – Разве ты не видишь, что королевский взгляд ослаб? Молви устами!

– Полно. Не кори плоть мою, ибо она лишь вчера рождена на свет. Ведь мы не желаем устрашить мое чадо?

Какое спокойствие источал властелин. Безбрежное, точно море.

– Подойди, дитя. Увы, мое зрящее око лишь восстает на небосклон, посему я не в силах рассмотреть тебя как должно. – В голосе как будто скользнуло сожаление.

Семя подступило. Что это все-таки за мир, за жизнь? Что за странные создания напротив? Неведомо.

Из-за чудовищного престола вдруг хлынул свет и разлился по благородным просторам тронной залы теплой божественной благодатью. Как она упоительна!

– А‑а, воистину… Позволь же, Семя мое, явить царство, коим я властвую.

Верховный Владыка нетвердо поднялся, являя себя в истинном виде. В левой глазнице переливалась тусклым тоскливым светом серебряная сфера, а на губах играла любящая улыбка заботливого, чуткого бога. Кустистые седые брови топорщились пучками, с подбородка ниспадала длинная белая борода. Старые кости иссохшей руки обтягивала тонкая кожа, ногти были длинные и острые, а вторая рука пряталась под облачением.

Король облизнул тысячелетние губы изнуренным, как бы нескончаемым языком. Он вдвое превышал чадо, которое само было выше любого человека, но явно уступало в росте исполинам акарам.

Украшала королевское чело ясеневая корона – казалось, водруженная на макушку, но, если вглядеться, она росла из черепа наравне с завитыми рогами.

Он без помощи подручных сошел с престола, опираясь на дубовый посох.

«Не страшись отца, одиннадцатое Семя», – пробурились в голову слова. С того конца тронного зала красноречиво блеснула черными глазами тварь со щупальцами.

Семя обогнуло престол вслед за отцом. В это мгновение королевское око, солнцем ползущее ввысь, облило его лучами, и пришлось прикрыться рукой.

– Не страшись, Семя мое, ибо ни одно мое сотворение не дерзнет причинить тебе вред.

За широким балконом открылась панорама истинного благолепия – первое, что Семя узрело за темничными стенами Утеса. По щекам впервые покатились слезинки, и каждая искрилась отблесками звездного небосвода, будто пойманными в склянку.

– В груди… – Чадо приложило руку к сердцу. – Больно. Колет.

– Сердце трепещет, – кивнул Верховный Владыка. – Узри сие пресвятейшее творение мое и содрогнись! Все, над чем восстает мое око, претворено по наказу Создателя. Все претворено мною!

Он обвел рукой Минитрию: обширные равнины, точно зеленые моря, раскидистые леса, нескончаемую горную гряду на западе и блещущие вдали города.

А в небесах неумолимо прокладывал свой курс великолепный золотой минарет. Где-то на горизонте свечным огоньком трепыхалось кольцо пламени. Землю, подобно венам, изрезывали долы и извилистые реки.

– Таково мое творение. Я радею о сим царстве, посему даровал тебе жизнь, – объяснял Верховный Владыка. – Ты сразишь возросшее зло и принесешь его сердце, дабы я сотворил из Нифа землю, а затем соединишься с собратьями, вознесшись к нашему Создателю. – Монарх повернулся к Семени. – Таков мой наказ, дитя Сребряной Ивы. Таков твой долг, Иеварус, мое одиннадцатое Семя.

Так одиннадцатое Семя было наречено именем.

Глава пятнадцатая

Эрефиэль

Сыночек. Я не забуду тебя. Ты моя жизнь, мой свет. Пусть хоть небо наземь упадет, я не забуду твоего лица, твоих глаз. Нет. Нет. –, вернись. Лицо, какое лицо? Я забываю. О ком я пишу? О ком пишу? О ком пишу?

– Из дневника миссис Джонсон

С несчастья в Роще грез минуло три дня. Да, там видели акар, я знал, но не придал должного значения – и вот моя халатность сгубила одного ребенка, а другого искалечила.

Утешало одно: теперь я знаю, чем спасти Нору от гнева Джейсона Фемура, – но какой ценой…

На третий день я лично отправился в Рощу верхом на своем Зефире. Кличка пусть и не самая оригинальная, зато меткая: он и вправду резв, как ветер.

Однако прежде нужно было наведаться в Вороний город.

Я спешился. Мне отрывисто, заученно салютовала Нора. Как и думал, явилась на место встречи заранее: солнце едва встало. Ее волосы были убраны в хвост, она неотрывно смотрела на меня.

– Ты рано.

– Жду уже час, командир, – сказала она как бы невзначай.

– Не сомневался в тебе, – не то подшутил, не то похвалил я. Ну да ей явно все равно.

Возможно, что Нора – лучшая из всех новобранцев на моей памяти. Пламенная, с несгибаемым стержнем внутри, она заткнет за пояс многих ветеранов. Тем досаднее, что ее пришлось перевести в другой полк. Она еще устроится где-нибудь, и преотлично, – но в ушах все равно звучали упреки матери, что я слишком пекусь об окружающих.

Мы шагали по городу, и Нора по-воински сжато рапортовала о бое в Роще. В тот день она ехала на обозе в Вороний город и перед самым закатом сошла, чтобы прогуляться по лесу, собраться с мыслями. Вдобавок тревожила весть об акарских лазутчиках.

Сразу после случившегося Нора адресовала мне два письма. В первом, официальном рапорте, она сухо описала цепь событий, а вот во втором, более личном, изложила правду целиком, уже не опуская щекотливых подробностей. Стоило бы послать зачарованный список с чародейской печатью, но, конечно, они редки и дороги.

Хвала Владыкам, Нора Роусом доверилась чутью. Без нее и того акарского паренька трупов было бы больше.

– Я велела взять акара под стражу.

– Что?!

Уму непостижимо!

Нора от недоумения на секунду запнулась.

– Где он? – добавил я.

– В карцере, – растерянно ответила она.

Пришлось устремить шаги на другую половину города. Солнце уже отрывалось от горизонта.

Пройдя врата, я зашагал по акарскому лагерю. Полусонную стражу при виде меня встряхивало.

– Эрефиэль.

– Это Эрефиэль.

– Гляди-ка.

Один веснушчатый, с гнездом рыжих волос, зевая и на ходу застегивая штаны, выбрался из палатки – и уперся заспанными глазами в меня. Его пронзило молнией, натянуло в струнку.

Не обращая внимания на их шушуканье и неуклюжие салюты, я шагал к большому сараю, который с первого взгляда легко принять за конюшню.

У входа по обе стороны сидело по стражнику. Оба при моем приближении ахнули.

– Открывайте, – скомандовал я сквозь зубы.

– Слушаюсь, господин. То есть генерал. Эрефиэль. – Недотепа еще и неловко поклонился, прежде чем открыть.

Я вошел в полумрак. Да, почти что конюшня, но маловато сена. Внутри – ни души. Сделав четыре шага, я сдвинул ногой хилый тюк.

За мной вбежал стражник с фонарем, разгоняя вялые обрывки тени. Следом вошла Нора.

– Открывайте, – холодно повторил я.

Он поспешно дернул задвижку и отворил спуск под землю.

– С фонарем за мной, – приказал я Норе. Она подчинилась, боясь меня злить.

Стражнику я велел остаться.

Спуск вел в сырой, пропахший плесенью каземат. Гулко капала влага, в глуби позвякивали кандалы.

Луч фонаря явил сокрытую во мраке тайну: железные клетки, скованные по углам железными гвоздями. Пол устилало соломой, поверх нее в клетке валялась пустая миска, рядом стояла облепленная мухами бадья. В душной тесноте зловоние резало глаза.

За прутья клетки держался сгорбленный акар-подросток с настороженным лицом. Руки и ноги закованы в цепи.

– Отпустить его, – распорядился я.

– Командир, он же…

Тут мой задавленный гнев хлынул через край. Я рявкнул на весь тесный каземат:

– Живо отпустить!

Нора неохотно сняла ключ с гвоздя и открыла замок. Скрипнули петли, она вошла. Падали капли, шаркали сапоги, звякали оковы.

Она не боялась его – презирала, как всех акар, но не боялась. В конце концов, освободив несчастного паренька, она вышла ко мне.

– Я свободна, командир? – Голос подрагивал. Нора вот-вот взорвется.

Я кивнул. Она вжала ключи мне в грудь и тяжко зашагала вон.

– Идем, – вздохнул я. – Приношу извинения за арест.

* * *

Звали его Хрома. Он источал дикий, но не злобный пыл. Клыки время от времени обнажались в искренней светлой улыбке, несмотря на то что бедняга почти двое суток томился под землей.

Мы сидели на соломенных кучах у выхода из казематов. Я велел принести парню теплой еды, питья и одеяло – достойных, а не отбросы и рванье, которые обычно подсовывают акарам.

– Объеденье! – Хрома глотнул похлебки и зажевал куриной ножкой.

Радуется, точно человеческий подросток в поджаром и мускулистом теле акара. Он куда цивилизованнее, сдержаннее сородичей, а значит, более сговорчив.

– Можно возьму порцию маме? – попросил он.

Я улыбнулся. Какой беглый байрский. Из закоулков разума опять послышалось: «Хватит подбирать безродных дворняг!»

Нет, сейчас же отсечь эту мысль.

– Безусловно, – чинно кивнул я. – Я прослежу, чтобы ей тоже досталось.

Хрома на миг заглянул хищными акарскими глазами в мои белые. Сейчас что-то спросит.

– Вы так добры, – удивился он, будто лишь сейчас заметил.

– Считаешь, напрасно?

– Я ведь акар.

– А я нефилим.

– Это другое, сами знаете, – помотал он головой и недоверчиво продолжил: – Ваши доспехи, волосы… А как на вас смотрит стража! Для них вы полубог, а я чистокровный дикарь.

Хрома кивнул на двери конюшни над казематом. Я успел заметить, как солдаты отвернулись.

– Вас любят, а нас ненавидят. – Его улыбку смыло покорной угрюмостью, словно иней с камня водой.

Я облизнул губы, подаваясь ближе и подбирая нужные слова.

– Пусть они и смотрят косо, но ты герой, сам понимаешь. Спас детей.

– Не всех, – слегка нахмурился он.

– А без тебя, без твоей отваги не спасся бы никто.

Хрома сидел понуро, но вроде бы прислушался ко мне. Он чуть заметно качнул свешенной головой.

– Жаль, ваши солдаты иного мнения. – Акар кивком указал на Нору поодаль. Ее взгляд был непоколебим, руки сложены на груди.

– Да, – смущенно хмыкнул я. – Этот «мой солдат» другой…

– А что, она не ваша?

– Я, в сущности, ее не знаю. Зовут Нора. Отважная. Верная. Несгибаемая.

– Умеет сражаться.

Что есть, то есть. С виду мысль о Норе слегка его оживила.

– Да, но ее ослепляет гнев к твоему народу. Столь сильный, что может сбить с пути.

На лице акара вырисовалось недоумение.

– Мы чем-то досадили ей?

– Не так все просто, – помотал я головой с улыбкой. – Кого-то гнев просто слишком сильно манит.

Хрома кивнул. Легко забыть, как он юн. Даже разговаривает лучше львиной доли взрослых людей. Всего чуть-чуть ниже меня, но речь обнаруживает зрелую, развитую сторону души.

– Хрома, и вот еще…

Он поднял голову.

– Не рассказывай, что видел той ночью.

Далилу не пришлось упоминать: Хрома понял намек и отрывисто кивнул. Остается надеяться, что он не проговорится.

* * *

На выходе из лагеря Нора поравнялась со мной, широко шагая в ногу.

– Командир Эрефиэль, разрешите обратиться, – резко начала она.

– Ну, изволь.

– Этот акар нарушил закон. Сбежал из поселения.

– И спас детей.

– Это не отменяет…

Я крутанулся на каблуках и прижег ее взглядом.

– Он не просто спас детей, он сам еще дитя!

– Вы его видели?! – вскинулась она. – Какое дитя? Да, выглядит молодо, но…

Я бы хмыкнул и отмахнулся, если бы так не кипел.

– Ему нет и шестнадцати!

Нора оторопела и даже слегка зарделась. В самом деле, откуда ей знать об особенностях акарского тела, если в акаре ей интересно одно: как его убить.

– Ну и что!.. Он все равно преступник! – гнула она свое.

Я устало прикрыл лицо рукой.

– Да ведь дело совсем не в этом, Нора. Признай, ты просто их ненавидишь.

– Они звери! Почему вы их защищаете?

«Хватит подбирать безродных дворняг», – пробился из подсознания голос.

– Как награждают за благое дело? Карцером? Нет! Взгляни-ка мне в глаза и скажи, что не злилась, не сожалела, что не воспользовалась предлогом сорвать досаду на невиновном акаре. Если бы держала себя в руках, может, Перри бы выжил!

Она осталась без слов. На дне глаз угадывалось сознание вины. Я перегнул палку. Мой упрек завис в воздухе, по капле подмешивая боли в разговор.

– Забудь об акаре. Он молодец. Я видел труп вашего врага. Будь ты одна, мы бы сейчас не разговаривали.

Я чувствовал, как Нора изнурена. Не знаю, чего ей стоило отрывисто кивнуть, соглашаясь на перемирие.

– Вдобавок у меня добрая весть.

У нее загорелись глаза.

– Вы вернете меня в полк?

Я нахмурился. Она все поняла, и взгляд сразу померк.

– Ясно.

– Теперь я смогу замолвить за тебя слово. Перейдешь в достойный гарнизон и, может, даже получишь звание. Гарантирую, уже скоро отправишься на передовую биться с акарами.

– Благодарю, генерал.

Нора отдала честь – и вот вмиг возвратилась ее холодная солдатская невозмутимость. Все же она мне благодарна, чувствовал я.

* * *

Увидеться с Джеремией, в отличие от его сестры, оказалось непросто – не только из-за того, что мальчик пребывал в тяжкой горячке. Родители ревностно привержены церкви Зрящих, так что я, слуга Верховного Владыки и заступник клерианской державы, окажусь в щекотливом положении. Пришлось примириться с тем, что я к ним не поеду.

Я переговорил с Бэком и Дейлом. Золотое око Владыки уже стояло в зените, и теперь конь нес меня к последнему, самому важному из четверки, ребенку.

В голове крутились слова и письмо Норы. О том, как тринадцатилетняя Далила частично исцелила ее брату перелом, когда он лишился чувств. Правда, как понимаю, кости все равно срослись неправильно. По счастью, мальчики ни словом не обмолвились об этой «истории».

Нора ясно дала им понять, что ради блага Далилы лучше держать рот на замке.

Я потер переносицу. Омут мыслей утягивал. Зефир мерно выступал по дороге к хозяйству Ридов.

Действовать нужно крайне осмотрительно, иначе по суеверному Вороньему городу и особенно Басксину поползет слух о ведьме. Помню, как отец рассказывал о последнем ведьмовском ковене, что сеял по Минитрии смуту и разруху. Когда это было? В третьем цикле? Девять тысяч лет назад?

Главной была могущественная ведьма Найриен из числа Вдохновенных, которых хотели отдать в услужение Владыкам. Она взбунтовалась и подняла на восстание сестер, чему ведьмы и обязаны дурной славой. Отнюдь не за чары их подвергают гонениям: ведьма воплощает в себе бунт против Владык, а символы бунта нещадно растаптывают. Далила повинна лишь в том, что родилась женщиной и от природы творит магию без посторонних средств.

Сплетни имеют гадкое обыкновение жить своей жизнью, разлетаться поветрием все дальше, дальше, покуда их уже будет не обуздать. Поэтому в народе так недолюбливают всякого, кто творит чары без музыкальных инструментов, красок или Хаара.

Вид пашни Ридов пробудил меня от дум. Я устремил коня вправо мимо поля, которое перепахивал худощавый рослый мужчина с щетиной и в испарине. Из рядов кукурузы вдруг вынырнул похожий юноша в штанах на лямках и рубахе.

Оба наблюдали за тем, как Зефир вышагивает по дороге. Отец семейства – это ведь он? – отряхнул руки и вытер лицо рукавом. Меня здесь явно ожидали, но, судя по угрюмым лицам, в страхе.

Роберт Рид – его имя сообщила Нора – махнул сыну в сторону дома, и тот потрусил к матери на пороге, что-то выкрикивая.

Риды вышли встретить меня всем семейством, выстраиваясь шеренгой. Я спешился. Зефир повел мордой, как бы брезгуя навозным душком.

– Я его уведу. – Кудрявый младший мальчонка потянулся к вожжам – скорее завороженно, нежели из вежливости. По виду ему нет и десяти.

– Лучше не стоит. – Я придержал вожжи и погладил коня по шее. Он резво встряхнул головой. – Зефир порой слишком… норовист.

Старший сын, высокий и нескладный, понял намек и вытянул руку.

– Тогда я. – Он, чмокая, отвел коня к безобразного вида корыту.

Вперед шагнул отец. Он отер лицо и руки тряпкой, но только размазал по коже грязь. Ничего, не возражаю. Все-таки чужая душа раскрывается как нельзя лучше в родной среде.

У него между бровей пролегла суровая морщинка. Он смотрел исподлобья. Я даже перед акарскими полчищами не отступаю – что мне пронзительный взгляд простого пахаря?

Строго говоря, эта их скованность нимало не удивляла. Нора упомянула, что Риды не просто почитают Утес Морниар, а практически слепо боготворят все, что с ним связано. Они наверняка сразу узнали мою характерную внешность.

Но вот отец потупился, теребя нитку на штанах, и все сразу встало на свои места.

– Вы приехали забрать мою дочь? – Он поднял на меня красные, влажные от слез глаза. Голос не дрогнул: Роберт собрал всю волю в кулак, чтобы не сломаться.

Какой я глупец! Из-за моего внезапного появления семья заподозрила худшее: увидела во мне длань Клерии, что отнимет у них родную плоть и кровь. Я положил отцу на плечо руку в перчатке и обнадежил мирной улыбкой.

– Я приехал всего лишь кое-что узнать, не более.

Отец был потрясен. Он с содроганием выдохнул, едва держась на ногах.

– Мне незачем забирать вашу дочь.

И это так. На ведьму положено донести, и ее ждет ссылка, а самые незадачливые встретят смерть на костре – и все из-за грехов прошлого.

– Спасибо, – неслышимо уронил Роберт с губ. Голос задрожал, едва не переламываясь. – Спасибо… – Он рухнул на колени и забормотал единственное, на что сейчас хватило ума: – Хвала Владыкам. Хвала первым заступникам Клерии.

Я перевел взгляд на мать с младенцем у груди, тоже сияющую от облегчения и благодарности. Она качнулась вперед – отдать должный поклон не позволил вес малыша на руке.

Меня проводили в дом. Я рассыпался в извинениях за лопнувшую подо мной половицу у порога.

Отец семейства так воспрянул духом, что, даже сгори все хозяйство дотла, определенно не омрачился бы. Он извинялся втрое, впятеро чаще: за небогатую обстановку, за то, что нечем угостить драгоценного гостя…

Я пригнул голову в дверном проеме, и вот передо мной возникла Далила. Она со скорбным, поникшим видом сидела за семейным столом лицом к двери и отрешенно вертела пальцами, уперев взгляд в тень от них. Ноги под стулом болтались туда-сюда.

Вид простых стола и стула не внушал доверия. Из страха еще что-нибудь разломать я заторопился вон.

– Не возражаете, если мы с Далилой побеседуем на воздухе?

* * *

Роберт остерегался отпускать дочь, но что он посмеет мне возразить, как запретит?

Мы с Далилой какое-то время шли молча вдоль границы семейных владений: я впереди, она – за мной.

Назвать хозяйство обширным язык не поворачивался, но шесть ртов оно вполне способно прокормить.

У них было поле под кукурузу, курятник с несушками, в хлеву – дойные козы. Я не лез девочке в душу, вверив ей право определять русло беседы. Понемногу справлялся о хозяйстве, о семье, об обязанностях, не упоминая друзей даже вскользь. Она отвечала односложно, под нос. В основном мне только и удалось выудить, что имена ее братьев.

Я подвел Далилу познакомиться с моим преданным верховым. Громада Зефир пугал бедняжку, но было видно, она хочет приблизиться. Я расстегнул переметную сумку и достал морковку.

– Держи.

Девочка несмело взяла ее и с моей поддержкой поднесла угощение к его морде.

Зефир – свирепый и беспощадный в кипени битвы, валящий с ног любого воина, которому не под силу обуздать ветра, – встречал за годы немало детей. Ему хватало ума отличить, когда к нему тянут лакомство, а когда – копье.

Вид жующего Зефира умилил нас обоих. Я не упустил шанса взять девочку за руку.

– Не бойся, не укусит, – ободрил я. Зефир и вправду бережно доел морковку и даже не прикусил руки, а наоборот, что поразительно, лизнул ее. – Смотри-ка, ты ему понравилась. Зефир мало кому доверяет.

Она повеселела, даже посмеялась; на лице впервые расцвела улыбка.

Мы присели за конюшней поодаль от дома, что еще больше ее расположило.

– Что случилось той ночью? – в конце концов спросил я.

Далила, смелая Далила кивнула: надо рассказать – значит, надо. Она собралась и заговорила.

Тем вечером их пятерка пошла в Рощу грез, чтобы помочь Дейлу разбудить вдохновение. Если бы не плачевный исход, я бы даже посмеялся.

– Это я предложила… Из-за меня Перри… – Печальную фразу обрубил спазм в горле. Как тихо бедняжка произнесла его имя – голосом тоньше тончайшего стеклышка.

Далила зачесала волосы за ухо, являя спрятанный лазурчик – тот уже слегка зачах.

Сердце тотчас ухнуло в бездонную пропасть, и меня пронзило нестерпимой болью.

– Ты его… – Как лучше сказать? Любила? Они ведь так юны… Хотя подчас детей обручают еще раньше.

Между нами повисло молчание. Как я только мог не отрядить в Рощу дозор?!

Далила встрепенулась.

– Ой, а как там акар?

Что-что? Бедняжка, верно, оговорилась. Не может ведь она печься о своем убийце!

Я не сразу сообразил, что речь идет о Хроме, – и это удивляло еще больше.

– С ним все хорошо, – с улыбкой сообщил я благую весть. – Его зовут Хрома.

Далила крутила пальцами.

– Я волновалась. Увидела его тогда в лесу и… закричала. Так испугалась, но он потом нас спас.

– Он рад, что вы целы.

Далила кивнула.

– А друзья как?

– Отделались синяками и царапинами, кроме, конечно, Джеремии. Но он поправляется. Жить будет.

Только уже не сможет нормально ходить. Я нарочно об этом умолчал.

– Нам уже, наверное, не разрешат видеться, – мрачно заключила она.

– Зато он жив – вот что главное. Благодаря тебе.

Далила шмыгнула носом, не зная, чем занять руки. Ее мучила совесть. Я похлопал ее по спине. Не умею все-таки с детьми обращаться.

– Перри погиб из-за меня. – Ее голос надломился, слезы безудержно хлынули. Тихие всхлипы поминутно нарастали.

– Зато ты спасла Джеремию. – Я заглянул ей в глаза. – Нет, спасла всех. – Брови у меня сами хмуро сдвинулись, лицо посерьезнело. – Далила, я приехал не просто расспросить о ночи. Нора сообщила, что именно ты сделала. – Лучше, сообразил я, не говорить больше, чем требует положение. – О твоем даре никому не следует знать.

«Зачем ты с ними нянчишься?» – опять зазвучало в ушах.

Далила, смахнув слезы, понимающе кивнула.

– Отец недавно увидел, как я исцеляю Фредерику порез, и ударил меня.

Я проглотил возмущение.

– Он боится, и не зря. Если кто-нибудь узнает, тебя ждет ссылка или даже смерть.

– Я ведьма? – уныло произнесла она.

– Ты юная, отважная и любящая девочка. Ты Далила. Вот кого я вижу перед собой.

Наградой мне была ее улыбка.

– Можно совет? – добавил я.

Она нерешительно кивнула. Я вынул цветок из-за уха.

– Засуши его в книге. Да, Перри не стало, но пусть хотя бы память о нем живет.

* * *

Вскоре Далила успокоилась, и мы вернулись в дом.

– Спасибо, спасибо! – ликовал Роберт. – Знали бы вы, как ваш приезд нас осчастливил! – По всему кажется, отец семейства втайне дал волю рыданиям: улыбка ярко лучилась, а вот держался он изнуренно.

Тут меня снизу дернули. Как оказалось, юный Бен.

– А у вас перья настоящие? – Он показал пальцем мне на голову.

– Бен! – ужаснулась мать Мириам и вместе с Робертом побелела от ужаса.

Я посмеялся.

– Полно, не страшно. – Нагнувшись, я стиснул зубы и вырвал одно перо. В макушке больно кольнуло. Теперь там день поболит и будет зудеть, еще день – неприятно свербеть, и на месте одного пера отрастут несколько.

– Держи, – дал я его Бену. Мальчик так просиял, будто обрел редчайшую в мире драгоценность. – На удачу. Смотри не потеряй.

Бен кивнул, хотя уже ничего, кроме пера, не замечал. Он засеменил к родителям, которые вполголоса его любя пожурили.

– Мне пора в путь. – Я оседлал Зефира. Ему явно не терпелось оставить позади местные ароматы.

Предстояло самое трудное. Отчасти успокаивало, что родители Перри столь благоразумны, – однако над ними беспросветной тучей висела скорбь.

Глава шестнадцатая

Далила

В каждой душе искусство находит свой отклик – и тем он сильнее, чем душа тоньше. Покорить возможно даже дикаря – например, собрав аудиторию. При виде глубоко очарованного соседа даже самая непросвещенная личность преисполнится чувств.

– Высшее учение Муз. Голанад Рикс

На следующий день после приезда генерала Эрефиэля хоронили Перри.

Я надела темно-синее, в тон моей тоске, платье. Оно стало теснее. В последний раз я надевала его на дедушкины похороны.

Жизнь отчасти текла мимо меня. Слабо помню, как мама гонялась за Беном. Он ни на секунду не расставался с генеральским подарком – даже в постели. Вчера ночью, пока горел ночник, я все наблюдала, как брат засыпает с зажатым в руке пером.

Разговор с Эрефиэлем подарил мне некоторое умиротворение. Он не поучал по-маминому, не поддался папиной незрелой вспыльчивости. Честный и открытый, он скорбел вместе со мной, не принижая чувств, не насмехаясь. Все-таки родителям порой не всегда можно открыться.

Мимо пролетел Бен, а за ним – мама. У нее вот-вот жилка на виске лопнет. Я помогла поймать брата и одеть перед церемонией – он поканючил, но в конце концов сдался.

Из ночи в ночь меня теперь мучили кошмары. Не загадочные, как видение в Роще, нет, – мне являлся Перри. Его любовь изводила меня, точно неприкаянный дух. Вновь блистали изумрудные глаза на дне колодца, из которого он выкарабкивался, прежде неутомимый и жизнерадостный, а ныне – изъеденный червями.

Он смотрел на меня – уверенно, нежно, с улыбкой. Смотрел в бездыханном трупно-синем обличье, остекленевшими глазами. Обнажалось мясо, и вот образ моего любимого сменялся кашей из костей и жил, а где-то раскатисто хохотал незримый акар.

Прозвучит избито, но в ту ночь вместе с Перри и во мне что-то умерло. Частичка души навеки сгинула в Роще грез.

Не было сил отвечать на выпады Фредерика и, что уж там, даже просто сердиться. Я два дня не вылезала из кровати. По счастью, родители держались отстраненно и не допытывались – лишь один раз проявили настойчивость, когда я отказалась от еды.

Голод бледен, неслышим на фоне жгучей скорби. Эрефиэль ощутимо ее развеял, но только на мгновение, а затем грозовые своды вновь сомкнулись.

* * *

Лишь на похоронах я сообразила, что не видела ребят с той ночи. Фредерик остался с Томом: малыш мог помешать церемонии. Сам день навевал грусть. Низкие серые тучи сулили скорый дождь – а ведь мы собрались на воздухе.

В сторонке стояли Бэк с Дейлом. Последний приветливо заулыбался мне и подозвал на стул подле себя. Я направилась к друзьям; мать с отцом меня не остановили. Джеремии я нигде не видела, что было вполне понятно, но легче от этого не становилось.

У самого края стояла Нора в наряде темных, намешанных вразнобой тоскливых оттенков. Никакой гармонии. Юбка вообще была почти темно-бордового цвета вместо положенного синего. У нее что, нет траурной одежды? По-видимому, она одевалась на скорую руку. Вокруг толпились родные и близкие Перри, и у всех лица были то омрачены суровой скорбью, то увлажнены слезами.

Я посмотрела вперед, на закрытый вопреки обычаю гроб. Сразу вспомнилось почему, и в горле вспух комок. Только бы не зарыдать!

У отца Перри было вытянутое, со щетиной, лицо и залысины, из-за которых короткие курчавые волосы сходились на макушке стрелкой. Мать держалась стоически, хотя по красным щекам катились слезы.

Дейл тронул меня за плечо и показал на какого-то мужчину в толпе. Тут я заметила его футляр и вышитую филигрань на лазурном жилете поверх рубахи. Изысканный и располагающий наряд.

– Это Максин! – Он так упоенно улыбнулся, будто что-то празднует, а не друга хоронит. Но нашего юного барда можно понять: все, что связано с музыкой и академией Вдохновенных, повергало его в восторг. Такое рвение вызывало зависть.

– Он известный лютнист! Говорят, получил уже четвертую Струну и метит в Музы! – выпаливал Дейл. – Сколько же родители Перри за него отдали?.. – Он на миг сильно наморщил лоб, прикидывая сумму.

Тут его зычно шлепнули по затылку.

Я повернулась и увидела за ним Галливакса, отца.

– Постыдился бы! – шикнул он.

– Да, отец. – Сын понурил голову.

Вскоре церемония началась. К гробу вышел облаченный в черное жрец самой заурядной церковной наружности. Лысый. На рябом лице – длинный нос крючком. Брюхо натягивает рясу, округляя силуэт. Ему лет пятьдесят. Он даже говорил шаблонно. В руках у него была Каселуда в кожаном переплете – символ могущества высших сил.

– Я благодарю всех, кто пришел проститься с юношей, чья жизнь безвременно оборвалась.

Бэк рядом шмыгал носом – от холода, подумала я, но нет: он искренне прослезился по другу. Каково же тогда родным, друзьям семьи? Дейл тоже не поднимал головы, но трудно сказать, то ли от отцовского упрека, то ли от глубокой печали, которую я лишь сейчас заметила.

– …До первого цикла человек купался в щедрости Верховного Владыки. Жизнь наша длилась вечно и исполнена была безграничной благодати. Но заронили мы в сердца свои семена глупости, и взошли они колосьями зла, порождая самодуров и мучителей, кои угнетали обездоленных. И сотворил наш властелин первого ангела и стража вечности, Великого Архонта, а с ним водворил Завет времени. Мы, не оделенные кровью Владык, подчиняемся Завету и обречены сгинуть, поскольку дни наши конечны. И все же даже после того, как королевство Эстрия восстало против Творца и похитило око Верховного Владыки, он проявил милость к смертному роду.

Пламенная речь повергала присутствующих в благоговение перед могуществом Владык. Монах вскинул палец и театрально выдержал паузу.

– Один. Один месяц добавляется к году после каждого цикла. Один месяц для смертных, чтобы вымолить у нашего господина, создателя, прощение и стать ближе к утраченной вечной жизни. – Он обратил лицо к гробу. – Перри Немиас почил, и пусть кончина эта послужит напоминанием о нашем грехе. Грехе, из-за которого его не стало так рано. Восславим же Владык, посвятим себя служению им, дабы возвратилась пора благодати и не обрывались более столь юные жизни.

Я взглянула на отца. Он не кивал, одобрения не выказывал, а лишь опустил голову и сцепил руки перед собой. Мама тоже силилась выдержать траур, но мешал Бен, поминутно теребя ее за подол.

Когда жрец кончил, его сменил у гроба лютнист, в котором Дейл признал Максина. Он ловко отщелкнул изящный футляр и извлек на свет безупречную лютню.

Жрец наблюдал равнодушно.

Мать рассказывала, что обычай петь на похоронах пошел от церкви Зрящих. В память об усопшем сочиняют песнь – в идеале столь звучную, столь проникновенную, столь одухотворенную, что навеки запечатлеет прошлый образ человека в настоящем. Иные музыканты так искусно вплетают память о нем в свою музыку, что те струятся в унисон – и чем талантливее Вдохновенный, тем глубже в душу проникает песнь.

Я смотрела на небо, а небо – на меня. Мир полинял под его хмарью, померк, точно старый мазок на холсте. Тучи набухли дождем.

Запела лютня Максина, и тут же чья-то незримая любящая рука покрыла мир подлинными красками – не разгоняя прискорбия, не пытаясь развеселить, будто мы на празднике.

Мелодия бережно, без прикрас писала картину траура. Аккорды дрожали так, словно лютня сама оплакивала покойного.

Цветы в горшках оттенило в цвет осенней тоске голубым, густыми полосами легла на мир чернота из бездонного омута нашей печали, каждую слезинку прорисовало в мелочах, сделало стократ заметнее. Я чувствовала, как воет промозглый ветер. Скорбит наравне с нами. Чувствовала, как колышется трава. Чувствовала, как в гармоничном ритме пульсирует наша боль.

Так вот кто такие Вдохновенные…

Я нежила захлестнувший меня мрак, упивалась им. Ловила каждую ноту, каждый полутон, растворяясь в их потоке. Меня как будто несло кубарем по заросшему цветами косогору, несло к обрыву и к жадной пучине волн под ним.

Слезы взяли надо мной верх. Сердце саднило. Я охотно отдалась во власть этой муки, поскольку заслужила ее. Страдай, твердила себе, страдай!

Как все-таки закаменело мое сердце – настолько, что я лелею нестерпимую боль, которая мечется в душе, разрывая на себе трущие цепи.

Лютня, ее мелодия меня поработили, связали узами со всеми вокруг, удесятеряя скорбь и нагнетая стук сердца в такт музыке, пока ее тихая бесцветная боль не стала чем-то желанным.

Я чувствовала, как друзья и семья Перри горюют. Горевала и сама, выплакивая всю боль, которую сменяло чувство избавления. Много кто дал волю рыданиям. А когда лютня умолкла, я поняла, что мои оковы спали.

Над похоронами сгустилась тишина – непроницаемое безмолвие, славящее талант Максина красноречивее аплодисментов.

И в этот миг, миг неизъяснимого молчания, само небо как будто прослезилось: тучи пролились дождем, бесцветный шелест которого заглушил мои измученные мысли.

Лишь теперь шестеро мужчин взялись за веревки и синхронно опустили гроб в могилу. Мой Перри, любимый Перри уходил под землю. Натруженные руки фут за футом скармливали веревку тьме. Я зажмурилась. Хоть бы помнить его всегда, хоть бы после смерти он не стал забвенным. Я боялась не вспомнить Перри даже сильнее, чем самой истлеть в вечности без следа.

Глава семнадцатая

Хрома

Нельзя не воздать должное могуществу первого из драконов. Считается, что Золас был не меньше черного утеса и после гибели его труп возвышался над Минитрией настоящей горой. Из его зубов и чешуи Кузнец создавал артефакты гнева – что ныне, увы, невозможно, коль скоро труп Золаса поглощен Хааром.

– «Итоги тысячелетней эры Четвертого цикла». Схоласт Эннай

Я вернулся к своим на заре. Мягкая прохлада бодрила тело. Шел я с пустыми руками: мне пообещали, что еду маме принесут.

Еще был свеж в памяти каземат, его сырые и мозглые объятия кромешного мрака. Кап, кап, кап – мерной пульсацией стучали капли. Я уже проникся неким смирением, свойственным моим лагерным сородичам, – и тут меня явился вызволить нефилим.

Мысли смешались в кучу. Что я скажу Недалье? А Колоту? Сиэмени и Трем рассказали им, где я был? Как мама, испугалась? Кто вообще обо мне в курсе?

Я ходил туда-сюда у ворот, и вдруг передо мной вырос взъерошенный Джаспер. Одевался явно второпях. Отчитает? Нет, непохоже. Было видно: он взволнован, ищет, как подступиться.

– Хрома.

– Джаспер.

Помолчали. Он подбирал слова.

– Слышал тут, что ты сделал. – Он хлопнул меня по плечу, не глядя в глаза.

– Спасибо…

А что еще сказать?

– Знаю, мы в страже не особо добродушны, а я подавно, но один из спасенных ребятишек – мой племянник… Убежал ты, понятно, зря, но если б нет, чем бы все кончилось?

Я тупо смотрел на него, не находясь с ответом. Суровый, небритый Джаспер всегда выглядел так, словно недоспал час-другой. Тело и лицо были длинные, но отнюдь не безобразные.

Он вновь хлопнул меня по плечу, как бы пытаясь показать, что держится непринужденно, но это только усугубило неловкость.

Ураган мыслей в голове все нарастал.

– Брось, Джаспер. Любой бы бросился на помощь.

Я и правда не возносил себя, пусть моим словам недостало искренности.

Джаспер сдержал смешок.

– Нет. Нет, Хрома. В том-то и дело, что акар и пальцем не пошевелил бы…

Я стиснул зубы. До него дошло, что он ляпнул. Стражник попятился и чуть не опрокинулся.

– Что ж это я. Прости, вырвалось…

– Призывники есть? – перебил я. Помню, как тем роковым вечером мама тоже ушла из лагеря, но никакой шумихи по этому поводу не чувствовалось. Неужели ее призвали в войско?

Ужас в глазах Джаспера сменился растерянностью.

– В смысле?

– Да так, – отмахнулся я и зашагал прочь.

* * *

Лагерь, думал я, встретит меня мирной полудремой, а встретил россыпью клыкастых улыбок. Все, улюлюкая, хлынули мне навстречу. Был даже Йута. Он похлопал меня по спине. Маму я заметил в последний миг и тут же приготовился получить удар, а она лишь – я не поверил – сжала меня в крепких объятьях. Клацнули украшения в ее волосах. Как я соскучился!

– Ты меня напугал, – заговорила она.

– Прости. Я цел.

Я прижал ее в ответ, пусть и не так крепко.

– Ты чем думал, а? – Она отстранила меня за плечи, чтобы я видел ее сердитую мину.

– Ничем.

Мама тотчас оттаяла. Вдруг она встала сбоку и вскинула мою руку.

– Мой сын – воин!

Все заликовали, выбрасывали в воздух кулаки.

Губы поневоле расползлись в улыбке. Тут я высмотрел в толпе лицо Недальи. Мы весьма стыдливо переглянулись, но меня это почти не покоробило.

В груди стало тесно. Я окинул всех взглядом, и душа скандировала в один голос с толпой:

– Баатар! Баатар! Баатар!

Земля тряслась от громоподобного топота. Подумать только, я – воин! Раньше это и в голову не приходило. Считалось, что рожденным в лагере не заслужить чести назваться воином, – а я заслужил.

Всего-то стоило убить сородича.

Я поймал еще чей-то знакомый взгляд – взгляд Колота. Общего восторга в его глазах не было.

И тут единогласный клич умолк: всех отвлекло что-то за моей спиной. Я резко обернулся. Люди толкали в нашу сторону повозки с такими горами яств, что хватит попотчевать целый воинский клан.

– По распоряжению генерала Эрефиэля, сына Белого Ястреба, сегодня ночью в акарском лагере объявляется праздник! – разнесся громкий голос Джаспера.

* * *

На моей памяти у нас ни разу не случалось таких торжеств. Впервые пили не пирин, а эль, и целыми бочонками. Матери смешали цветные мази и раскрасили детям лица. Часто акары по ту сторону лесов так пируют?

С моего возвращения минуло несколько часов. Все были заняты приготовлениями. Длинные столы ломились от еды, о которой мой народ знал лишь понаслышке. Взять хотя бы «торт» – так его обыденно называла стража. Главным ингредиентом самых вкусных лакомств был сахар, из-за которого от каждого кусочка нас встряхивало, как от разряда молнии.

Даже неудобно, что мы так пируем за счет Эрефиэля. Я же только маму просил накормить, а не весь лагерь!

На ум пришла Нора. Как, должно быть, она бы взвилась при виде того, сколько угощений переводят на акар… Я про себя зубоскалил.

Над столом передавали щедрые куски мяса, которого у нас сегодня было не меньше, чем грязи под ногами.

Жаль, я на этом празднике – лишь зритель. Рад за своих, но мне никак не разделить их восторженного упоения.

Я держался на границе сумрака. У костра плясали тени моих смеющихся сородичей – растянутые ожившие плюмажи черноты. Брызгали от углей искры, как бы силясь взмыть в небо звездами, но тут же растворяясь в ночи.

Стража все так же бдела по краям лагеря, однако теперь, что любопытно, не столько враждебно надзирала за нами, сколько нас охраняла. Солдаты, в сущности, не знали, что думать: да, дети спасены, но эта гульба вызывала у них двоякие чувства.

На меня с ухмылкой поглядывал Колот. Он отвернулся и сгорбился, стал похож на валун.

Тут ко мне подсел Йута. Гигант подбирал слова, надувая и сдувая могучую грудь. Я поежился: на миг перед глазами встал Йи’сура.

– Тебе уже лучше.

– Мне уже лучше, – подтвердил он. – Зукин рассказала, как вы с шаманкой меня лечили.

Я усмехнулся.

– Она, вообще-то, не шаманка, – поправил я в едкой, столь присущей подросткам манере и сорвал былинку, принялся расщеплять на длинные равные волокна.

– Ну, лекаршей. – В хриплом голосе скользнуло недовольство. Тут великан взволнованно, будто виновато, кашлянул. – Она цела?

– Почти, – кивнул я. – Отделалась синяками, тревожиться не о чем.

– Славно. – С его исполинских плеч груз упал. И больше, чем сейчас, Йута уже не обнажит чувств.

Я не отрывал от него взгляда. Мой наставник двигал челюстью по кругу, как бы меля что-то на зубах. Акары часто так делают при тяжких раздумьях.

Мы сидели в сторонке, довольствуясь клочками света, пока у костра все вволю нежились в его сиянии.

– Молодец, что спас ребятишек. – Он лениво махнул в сторону Рощи, скрытой где-то за хижинами и частоколом. – Чему-то я, видно, да научил. – И шутя пихнул меня в бок солидным локтем, добиваясь того, чтобы я растянул поджатые губы в улыбке.

Мы помолчали.

– Убитый назвался? – посерьезнел Йута.

– Йи’сура.

– Хорошо, – кивнул он. – Имя всегда стоит знать.

И вновь я молчу.

– Жалеешь, да? – наконец спросил он.

– Я и сам не знаю. – Мысли суматошно толкались в голове. – Чему радоваться? Тому, что спас людей ценой одного из наших?

– Он не наш, – мотнул головой Йута и широко обвел рукой лагерь, подчеркивая глубину слов. – Вот наши, Хрома. Все, с кем ты с рождения неразлучен.

Я думал о далеких горах, о родине, которой не знал. О наследии, которого лишен.

– Ты скучаешь по родным землям? Вернуться хочешь?

– Еще бы, это ведь дом! День ото дня мечтаю… но не вернусь. Мне там не рады. Пути назад нет, так что нельзя цепляться за прошлое.

– Как там жилось?

Он усмехнулся.

– Свободно. – Одно слово, короткий ответ, а как он окрылил исполина. – Вольные просторы, еды в достатке. Своя жизнь, свои тяготы – а если жизнь проста, тяготы просты не всегда… Но было чудесно. – Он поморщился. Лицо стало точно обветренный камень. – А потом все изменилось. Хаар день и ночь поглощал наши земли, лес превратился в непроходимые заросли. Дичи на всех не хватало. Лес как будто мучился от голода и пожирал сам себя. – Он покачал головой. – Тяжко пришлось.

– И тогда отец объединил племена, – додумал я вслух, но Йута, видимо, услышал в моей фразе вопрос.

– Мукто раздул пожар, – помолчав, угрюмо кивнул он. – Поднял собратьев на войну с Владыками. Сплотил кланы. Мы же выбрали свой путь.

– Но ты же воин, Йута. Такой жизни ты хотел?

Он не то усмехнулся, не то рыкнул – не в отпор мне, а скорее из-за самого вопроса.

– А воин – он кто, Хрома?

Я задумался. Ответ напрашивался сам.

– Кто воюет.

– Это только с внешней стороны. Воюет с кем? Воин ли я, если зарублю вон их? – Он украдкой показал на стражников. – А если вырежу на корню весь Вороний город? Убью беззащитных матерей, заколю детишек?

Пока было не вполне ясно, куда он клонит, но тут согласиться нельзя.

– Нет.

Йута удовлетворенно кивнул. Бряцнули его косы. Он смочил губы, собираясь с мыслями.

– Воин – не мясник. Не просто льет кровь с секирой и щитом в руках. Воин ведом целью. Я сделал свой выбор и решил защищать родное племя, семью – этим и подпитываю воинский дух. Как видно, Йи’сура был доблестным акаром. По многим причинам. Вот только, считаю, убийство невинных детей не сделало бы ему чести.

Я уже хотел раскрыть, что мечтаю вернуться к нашему народу и воевать, но в этот миг он хлопнул меня лапищей по плечу и встал.

– Ты все сделал правильно. Знай: я тобой горжусь.

Так непривычно и на удивление приятно от него это услышать. Он вдруг указал в толпу.

– Иди-ка. Тебя кое-кто ждет.

Я проследил за его пальцем и увидел Недалью. Она, развернувшись, ушла от лучей костра за хибары.

* * *

Я направился к Недалье. Чем дальше уходил от праздника, тем сильнее стучало в груди.

Привыкшие к мраку глаза уловили в нем знакомый, столь милый сердцу силуэт.

– Недалья… – заговорил я, но она заткнула меня поцелуем. После него я мечтал лишь об одном: откинуться назад и смаковать ее прикосновения.

Она взглянула на меня с болью.

– Я все знаю, – сказала она и потупилась. – Сиэмени и Трем рассказали. Той ночью в юрте мы с тобой одного хотели.

Спрашивает или утверждает? Как резко начала!

– Ты меня хочешь. – Она заставила себя поднять глаза. – Еще с детства знаю. И это взаимно. – Тут взгляд вновь упал, сильные руки соскользнули с моей груди и повисли вдоль тела. – Но ты меня оттолкнул и… – Ее голос затих, растаял в ночи. Умер. – Просто пойми. Я была пьяна, ты меня ранил, куда-то делся, зато рядом оказался Колот…

Она сама будто просила прощения. Меня покинул дар речи.

– Не молчи, – молила Недалья.

А что сказать? С первой секунды бегства мысли роились в уме сотнями, сотни фраз лезли на язык, но вот настал момент истины – а в голове пустота, как на пергаменте, с которого сошли чернила. У меня перехватило горло. Я боялся. Не просто боялся отказа – боялся заполучить желаемое. Вдруг я не готов?

Недалья медленно переменилась в лице. Приподнятые брови брезгливо надвинулись на переносицу.

Она нечленораздельно рыкнула и оттолкнула меня.

– Забудь. Напрасно я это затеяла.

«Стой. Я люблю тебя. Ты ни в чем не виновата».

Слова застряли в горле. Моя любимая гневно уносилась в ночь, и я чувствовал, как оцепенение перерастает в ужас.

– Ты Колоту в подметки не годишься.

Какая жестокая фраза и какой сочилась желчью. Не представляю, что бы ранило меня столь же глубоко.

Я недостоин Недальи. Таков приговор. Ее смертный приговор мне.

Она нарочно нанесла укол, надорвала, пропорола душу кривым лезвием, и я чувствовал, что совсем скоро воспалится мое вожделение и брызнет гнойными каплями тоска по несбывшемуся.

Глава восемнадцатая

Далила

Внемлите! Настал священный день, ибо родилось одиннадцатое Семя! Зло вновь будет повержено, и одиннадцатый Цикл подойдет к концу! Славься и здравствуй, о –! Славьтесь, о Владыки, безмерные в мудрости своей!

– С архивного плаката в честь рождения –

С похорон Перри минуло полгода. Полгода я не жила, а существовала, все больше поникая перед приближением весны.

Он часто мне снился. Когда трупом, а когда – таким, каким запомнился. Порой с ним являлся колодец, где зеленели шесть изумрудных глаз.

Мы много говорили, но о чем, я не помнила поутру. Я хваталась за любой шанс сбежать от действительности в мое светлое рукотворное царство грез, к нему, а после пробуждения вновь становилась фантомом, тенью себя. Зачем-то куда-то слонялась точно во сне, выполняла какие-то поручения без единой мысли.

– Далила. – В хлев, где я доила козу, вошел отец. Опять я так забылась, что незаметно для себя натерла ей вымя докрасна. – Ты мои ножницы не видела? Нигде их нет. – Он поскреб затылок, оглядывая хлев со скотиной.

– Ты их уже не один месяц ищешь, – с блеклой улыбкой ответила я.

– Ищу. И никак не найду. Не провалились же они под землю?

Пожав плечами, я опять взялась за вымя, стараясь теперь так не дергать, а как только отец ушел, занесла над ним руку. Вспышка целебного света залечила потертость. Я теперь прятала его, этот свет, от посторонних глаз – особенно родительских.

У меня отныне две тайны: первая – дар лечебного света, а вторая – причудливые создания из того моего видения в лесу, что ныне приходят во снах. Когда они только начали меня посещать, я было обмолвилась об этом, назвав их фейри, и отец незамедлительно решил выбить блажь из моей нездоровой порченой головы.

* * *

Ели мы сегодня похлебку с плавающей порубленной картошкой, яйца и по доброму ломтю хлеба с маслом. Отец все не мог нарадоваться прошлым урожаем, хотя уже близилась весна. Собрали мы и вправду столько, что хватит до осени, а излишек он продал и купил матери искусное серебряное ожерелье – якобы работы Вдохновенного, но тут его определенно провели. Маме было без разницы, и она все равно с удовольствием прилюдно им щеголяла.

Бен по-прежнему жизни не представлял без пера. Даже сейчас допивал из миски – по подбородку тек бурый бульон, – а оно удобно пристроилось за ухом. Воображение его жило своей жизнью, мешая взрослеть и набираться ума. Брат гордо нарек себя Белым Волшебником и без конца как будто насылал чары, взмахивая пером на манер волшебной палочки.

Всего раз за эти полгода я обрела хоть какое-то утешение и то злорадное при виде несчастной, удрученной мины Фредерика. Его намеревались обручить с соседской дочерью Марией, у которой вместо лица крысиная морда. Брат не скрывал досады.

За столом при всех он не решался протестовать – лишь вполголоса с отцом, с глазу на глаз, когда считал, что никто не услышит разговора. Тщетно. Тогда Фред искал поддержки у мамы, но и от нее уходил ни с чем.

Отец уважал семейство Табунноров за набожность и доброхотство – ну и, разумеется, не могло расстроить планов их доходное дело: конюшня с призовыми лошадьми.

Я шутила про себя, что дурнушку Марию просто никто не берет, вот соседям и пришлось согласиться на Фреда.

* * *

Ничто – ничто! – не изнуряло, не отвращало сильнее, чем потуги изображать, что со мной все хорошо.

В перерывах между приступами тяжкой, пустой тоски я натягивала улыбку, ведь так проще, чем открыть правду. Отец, знаю, тянулся ко мне. Велел думать о хорошем, смотреть в завтрашний день, уйти от тягостных мыслей в хлопоты. Он привык по жизни решать проблемы, но пытаться помочь мне – что голыми руками ловить дым.

Мама тоже от меня не отставала, но хотя бы пыталась разговорить, предлагала излить душу. До чего ее ранила эта тупая отрешенность дочери!

И я врала. Врала, ведь так проще, чем открыть правду.

Однако весь день держать улыбку не выйдет. Со стороны казалось, я понемногу теряю рассудок от гнили либо, как миссис Джонсон, от приступов истерики – но приходилось делать вид, будто я оправляюсь, будто улыбка вновь обретает утраченный блеск.

До чего противно!

Противно, что надо натягивать маску, когда сердце рвется на клочки.

Вечером после ужина я ушла в хлев, наконец-то позволив себе минутку уединения.

Закат еще не отжил свое. Обрывки солнечного сияния красили горизонт в лавандовый и разливали на небосвод румянец.

Козы заблеяли при виде меня. Я затворила за собой дверь хлева и направилась к снопу сена в углу, подсвечивая путь фонарем. Козы, по обыкновению, уперли в меня прямоугольные зрачки и дергали ушами. Одна жевала жвачку, безучастно наблюдая, как я шарю в сене.

Есть. Я нащупала и выудила на свет железные ножницы, которые так долго искал отец.

Они были в форме щипцов с упругим сгибом и после сжатия пружинисто возвращались в исходное положение. Пламя фонаря подрагивало в лезвии. Его былой блеск подпортило ржавчиной – она язвочками расползалась по ножницам.

Проблеяла коза.

Я закатала рукава, обнажая лик моей скорби, храм моей утраты. Руку покрывала вереница поперечных черточек, свежих рубцов – плачевная летопись моей боли. Их я нарочно не залечивала.

Я посмотрела на одно лезвие и вдавила его в кожу. Рука дрогнула, набухла первая капля, потянулась полоска крови. Я застонала от острой рези и горестного облегчения.

В багрянце танцевал огонек фонаря. Острие ползло, ползло по коже.

Струя хлынула по локтю, и капли оросили сено под ногами. Я морщилась, чувствуя, как боль распускается, под стать красочному цветку.

Таково мое раскаяние. Плата за то, чтобы ощутить хоть что-то наяву. Ножницы оставили после себя две раны, и кровь из них свободно хлестала, унося с собой жгучее чувство вины. Рука с ножницами дрожала от натуги – и от сладостного избавления.

Сколько ни вырывай этот сорняк из почвы моего сердца, вскоре, я знала, он вновь покажет ростки: слишком уж глубоко вгрызлись корни.

Однако на краткий миг боль и чувство окоченения в душе отступили. Руку жгло, душу кололо сожаление, ум душило печалью. Я будто слушала игру Максина, только в извращенной форме, стремилась вновь разбудить ту избавительную печаль, но выходило нечто вычурное, аляповатое.

Какое я ничтожество! Где же теперь прежняя ласковая Далила, что сталось с ее любовью?

По щеке покатилась слеза – соленая и священная наравне со всеми уже пролитыми. Она капнула в лужицу крови, подернулась розовым и через миг уже растворилась в красноте.

– Далила! – крикнули снаружи.

Я в ужасе содрогнулась. Минута сокровенного одиночества осквернена, прерван запретный траурный обряд под тупыми козьими взглядами.

Судорожно спрятав кровавые ножницы, я раскатала рукав.

– Далила? – В хлев торопливо вошел Фредерик. – Далила, ты что здесь? Отец зовет.

Он вышел на свет фонаря, втянул тяжкий застойный дух вокруг меня и коз.

С пальцев моей руки за спиной капала кровь.

– Да ты порезалась!

Брат подошел и увидел раны. Удивление, что сестра закрылась в хлеву, сменилось испугом.

Я отдернула руку, не в силах смотреть ему в глаза.

– Ерунда.

Ну вот зачем он явился?!

– Покажи. – Фред схватил руку. Я приготовилась к тому, что сейчас начнется.

Он округлил глаза и рванул рукав. Вся правда была навеки высечена в рисунке рубцов.

– Это что такое?!

– Ничего, – с мольбой протянула я, упрашивая поверить.

– Ты сама?

Молчу. Фредерик смотрел на руку, как бы вычитывая в шрамах все искомые ответы. Я выдернула ее – и тут он отмер, в ужасе и неверии уставился на меня с открытым ртом.

– Пошли к отцу. – Он ухватил запястье.

– Нет! – вопила я, пинаясь и силясь свободной рукой расцепить длинные пальцы брата. Кровь кропила землю за нами и ручейком сочилась под его хватку.

Я уперлась ногами, схватилась за столб, но тщетно: меня неумолимо волокли навстречу приговору и каре.

* * *

Я мало что запомнила. Сознание опять забилось в излюбленный уголок, и я впала в ступор. Отец с влажными глазами отчитывал меня, спрашивал, почему и зачем, а мама жалась к стене, не в силах унять слез.

Он кричал, за что я так с ним, как могла ранить всю семью. Да и что подумают соседи?

Уняв истерику, отец прибег к мольбам. Упрашивал вернуться ту нежную и невинную любимую Далилу. Как хочется исполнить их желание. Как хочется стать прежней, кем была до этой безумной поры.

Фредерик в углу виновато приобнял себя за плечо и теперь уже сам избегал моего взгляда.

* * *

На ночь меня заперли в комнате – зализывать раны. Кровь запеклась, намечая два новых рубца. Бен и Фредерик спали в другой комнате, а мне было велено думать о своем поведении. Вдобавок отец оставил Каселуду – учение Владык – однако я не нашла сил даже открыть ее и покорилась усталости.

Я смежила веки, призывая сладостное забвение, где ждет Перри, где на несколько часов можно притвориться, что все хорошо.

По щекам скатились слезы, подбородок затрясся. Я тихо всхлипнула.

Как хочется сбежать от этой безысходности в прошлое, где жизнь еще не отравлена бесконечной осенью на душе.

Как хочется умереть.

Перри так и не явился той ночью. Зато наутро по мою душу явились совсем уж нежданные гости – стражники.

Глава девятнадцатая

Далила

Ущербная ветвь одиноко взрастет

Там, где смерти заронено семя.

Врага помяни и сорви с нее плод,

Дабы с ним разделить одно бремя.

– Поэма о роковом бремени

То утро ничем не отличалось от остальных. Встать с кровати было так же адски трудно: кости залиты свинцом, простыня, как налипшая грязь, сковывает движения. На грудь тяжко давит, а внутри бурлит осточертевшая скорбь, желая излиться плачем, но пробиться ей не дает ком в горле.

Я уперла глаза, эти два замызганных окна в вышине над моей душой, в крышу из соломы и грязи.

Семья объявила мне бойкот. Бен и тот меня сторонился, хотя явно не понимал, в чем дело.

По всему казалось, родители хотят так меня проучить. Или, может, еще не созрели для утешений. Наверняка все сразу.

Во дворе вдруг поднялся переполох. Я даже отвернулась от стенки: часть меня порывалась встать и посмотреть. Что-то стряслось – что-то нехорошее. Маме плохо?

Воли хватило лишь дернуть указательным пальцем. Глаза еле-еле хлопали. Я словно чужая в своем теле, зритель, а подлинная Далила кричит, беснуется в груди, но слишком тихо, и мышцам, скелету не услышать ее приказов.

Голоса за окном нарастали, переругивались. Отец кричал. Мать умоляла. На звуке хлесткого шлепка я вздрогнула.

Мама взвизгнула. Сердце заколотилось, медленно и неумолимо разливая по телу силу, но ее все равно пока ни на что не хватало.

– Роберт! – Мамин вскрик приглушило стенами.

Суматоха все приближалась.

– Молю, пощадите! – стенала она.

Распахнулась входная дверь.

Тут наконец-то чары спали, и я села – но что дальше? Бежать некуда. Раз, другой, третий громыхнули тяжкие сапоги.

Отлетела еще одна дверь. Видимо, родительская.

– Не надо! Нет! – рыдала мама.

– Рот закрой, деревенщина! – гаркнул мужской голос.

Опять хлестнула пощечина. Я на дрожащих ногах просеменила ко входу и открыла дверь.

– Мама!

– Далила! Беги! – Мать лежала на полу, держась за красную щеку.

Над ней высился клерианский стражник в сюрко золотого города, держащего на себе солнце.

– Вот она! – крикнул солдат на улицу.

– Не-ет! – невнятно проскулила мама, пускаясь в рев, и ухватила стражника за бронированную лодыжку. – Беги!

Я бросилась к порогу, но на пути вырос тенью развязного вида мужчина.

Он едко щерился. Дряблый индюшачий подбородок покрывала плешивая щетина, под нижней губой был косой шрам слева направо. Ранение зажило неправильно, обнажив десну как бы в вечной кривой ухмылке. Солдат опустился на колено и обдал меня холодным взглядом. Лицо обрамляли сальные волосы.

– Ты, значит, ведьма? – спокойно спросил он.

Мама умолкла и только всхлипывала в углу, не отпуская его. Молчали все: незваный гость полностью приковал внимание.

– Меня зовут Далила.

Он слегка растерялся.

– Что ж, прошу извинить. Я сержант Ричардсон. Для тебя можно Эрик. – Говорил он, как и выглядел, развязно, с ленцой тянул слова. Не удивлюсь, если изо рта сейчас выскользнет змеиный язык.

Стражник – Эрик – палец за пальцем сдернул правую перчатку и коснулся моей щеки. Я вздрогнула и чуть не отпрянула – но он не причинил мне боли, а лишь зачесал прядь за ухо. К горлу моментально подкатило.

Я рухнула на колени, и меня вырвало бесцветной желчью.

– Прости, Далила. – Голос выдал сожаление. Эрик подался ко мне и шепнул на ухо: – Я не обижу. Мне нужна только ты. Пойдешь подобру-поздорову – никого не трону. – Пахнуло гнилью, но не просто изо рта, а от самих слов – так он их произнес.

Я коротко кивнула, и стражник хмыкнул, хлопнул меня по спине.

– Умница.

Я инстинктивно сгребла остатки воли в кулак и оцепенело встала. Не позволю навредить семье!

– Поехали отсюда. – От его притворного добродушия не осталось и следа.

– Молю, не забирайте мою Далилу, она еще совсем дитя! – Казалось, мама всерьез надеется прослезить самодура и ждет ответа.

Ответа не последовало. Эрик лишь показал глазами, чего хочет. Я прошаркала к матери.

– Мама, не бойся за меня. – И улыбнулась как можно убедительнее.

Улыбка явно вышла совсем холостой, но мама все равно поверила и сдалась. Хватка разжалась, и руки бессильно опали на пол. Раздался поверженный всхлип.

Сержант отпихнулся от нее ногой, будто брезгуя, что позволил дотронуться до себя жене пахаря.

– Пора в путь. Извините, если что не так. – Он весело осклабился.

Я подступила к нему.

– Сержант…

– Ну что ты, просто Эрик. – Улыбка расползлась шире. Я кивнула.

– Можно взять кое-что в дорогу?

– Что? – нахмурился он.

– Священное слово Владык, Каселуду.

– Там, куда мы поедем, Каселуд предостаточно.

– Это наша семейная. Чтобы помнить родных.

Я сделала как можно более покорный, смиренный вид – в моем состоянии это нетрудно. Подумав какое-то время, Эрик кивнул.

– Но будешь тише воды.

Я побежала в комнату за книгой.

Мы вышли на двор, и я увидела отца – его скрутили двое солдат. Левая щека понемногу отекала, подбитый глаз-щелка уже налился иссиня-багряным цветом. Он брыкался и, когда его отпустили, упал на вытянутые руки. Том смирно лежал на руках у Фредерика, а Бен куда-то запропал.

Я бросила последний взгляд на дом, запечатлевая его в памяти. Обшарпанный. Старый. Покосившийся. Но родной.

Солнце стояло высоко, проливая весеннюю теплоту на кожу – казалось, чужую, не мою. Где-то вдали играли дети, не подозревая, как жестока бывает жизнь.

В какой-то миг я запнулась и уперлась взглядом в босые ноги – столь маленькие рядом с сержантскими следами. Семья молча смотрела мне вслед, а маму душили рыдания. Она правда так меня любит?

Братья и отец не махали, не кричали – может, думали, если попрощаться, станет слишком очевидно, что это не сон. Я не знала, что сказать, и посмотрела в сторону убранной, готовой к очередной весне пашни.

Мы прошли мимо колодца. Я так хотела сохранить в памяти его очертания, зарисовать в душе неровную кладку, торчащие тупоугольные камни и местами слишком глубокие щели. В нем звучно плескалась вода. А изумрудный свет еще там? Или, может, в лесу? Вот бы он вновь указал мне путь.

Все слишком быстро пролетало мимо.

Хотелось запомнить землистый запах прелой палой листвы. Хотелось запомнить шелест безмятежных деревьев, когда ветер качает их растопыренные пальцы-ветви. Хотелось опять вскинуться на Фредерика, зажать уши, когда плачет Том, и смеяться, когда агукает. Хотелось, чтобы Бен бегал и колдовал, а я ехидно улыбалась. Хотелось открыть душу маме. Умоляю, отец.

Как быстро все пролетало!

Меня посадили в запряженный фургон. Стражники устроились спереди, Эрик оседлал гнедого жеребца, и мы тронулись в путь. Таяло в дали место, которое я четырнадцать лет называла домом. Когда-то я с замиранием сердца мечтала покинуть его безопасные стены – но не таким образом.

Предоставленная самой себе в тени под навесом фургона, я раскрыла Каселуду.

Не слов ее я искала, не мудрого совета на страницах, а единственное, что связывало меня с любимым.

Да, голубизна померкла, лепестки пожухли, но вот он, лазурчик. Покорно ждет меня.

Я закрыла книгу, гадая, какая судьба уготована пойманным в силки ведьмам.

Глава двадцатая

Эрефиэль

Из всех порождений Минитрии реже всего себя обнаруживают Хитоны Дюрана. Лишь раз эти жуки жужжащей волной пронеслись по небесам вслед за своим темным вожаком, когда Верховный Владыка призвал их на бой с драконами.

– «История Минитрии до четвертого цикла». Примерно 4 ц. 430 г.

У генерал-лейтенанта, стража Клерии, и привилегии генеральские. Завидное жалование, связь с высшими созданиями, и только одной роскоши удручающе недостает: сна.

Я посмотрел в окно на сад и трудящихся в нем садовников. Воздух стоял уже совсем весенний. Я впил его легкими.

За вратами поместья кипели жизнью ухоженные улочки Клерии, а под окнами ходила прислуга. День был самый заурядный.

– Прошу. – Сару внес в мой кабинет на подносе дымящийся чай с печеньем и поставил на кленовый стол.

Я как можно искреннее поблагодарил дворецкого и потуже закутался в покрывало. Сару наверняка и накрыл меня.

То, что он шавину, а не человек, выдавали два признака: характерная лавандовая кожа и вертикальная щелка на лбу – там, где должен быть распахнутый глаз. Щелку пересекал уродливый рубец. Клеймо изгоя.

Если бы не фрак, не утонченный вид, он сошел бы за бродягу.

– Эрефиэль, так нельзя. Нужно выспаться как положено, а вы опять.

– Высплюсь, высплюсь.

Мы оба знали, что очень скоро этот разговор повторится. Сару тягостно вздохнул.

– Я не шучу. Вы опять чужие проблемы решали?

– Когда спас тебя, ты не жаловался, – ушел я от ответа.

Сару на миг замялся.

– Не оправдывайте этим, что так пренебрегаете собой.

Я молча подошел к столу и взял чашку. Горячий чай обжег язык. Не то чтобы я очень любил черный, зато он бодрит сильнее других.

Между тем Сару все не выходил.

– Что? – Я поставил чашку.

Он помедлил с ответом.

– Вас хочет видеть некая Нора.

Так меня даже пряному чаю не взбодрить.

– И? Зачем явилась?

– Не говорит, – помотал он головой. – Сказала лишь, что дело важное.

– Давно ждет?

– Уже час.

Я сдержал возмущение. Он явно это заметил.

– Сердитесь сколько угодно, но вам надо было поспать, – тут же оправдался он. Сару ниже меня, до смешного упрям, зато под моим взглядом никогда не отводит амарантовых глаз.

– Веди ее.

Он с кивком вышел. Я для пущей бодрости обжег рот большим глотком и повел плечами, сбрасывая плед на кресло.

Вскоре вошла Нора. Я был во вчерашнем: в свободных штанах, белой рубахе и с босыми ногами. Полководец и в таком виде не утрачивает авторитета.

Она отдала честь.

Последний раз мы виделись полгода назад, и с тех пор я устроил ее в новый полк, где она быстро заработала повышение.

– Сама Симург, Сумеречная птица. Или Нетленное пламя? Как тебя только не называют в народе.

Она попыталась скрыть смущение.

– Рада видеть, командир. – Нора коротко, почтительно кивнула. Каштановые волосы были убраны в хвост. Она позволила себе чуть скрасить образ челкой почти до бровей.

– Если ты по поводу вспышки гнили, я все уже знаю. Других дел нет?

Нора мотнула головой.

– Я в увольнении. У меня кое-что важное.

Я опустил руки. Видел: она не горит желанием открываться.

– Что случилось?

Тут она посмотрела мне в глаза. Без слез, но с тенью вины.

– Правда о Далиле всплыла. Я не знаю, к кому еще обратиться.

Самообладание слетело с меня, точно покрывало с плеч.

– Что? Как?!

Она молчала.

– Что ты скрываешь? – Я подступил.

– Родители раскололи Джеремию. Знаю, и вы, и ваш отец здесь бессильны, но она так юна. Без нее брат бы погиб…

– Демонова срань! – не сдержался я.

Нора явно готовилась меня уговаривать, но это оказалось ни к чему.

Я вылетел из кабинета.

– Эрефиэль! Стойте!

Ни за что. Я свернул к своим покоям. Нора неслась следом.

– Это не все!

Я резко развернулся.

– Ну что? Что еще?!

Нора окаменела под моим взглядом. Я отражался в ее испуганных глазах. Надо успокоиться. Вдох, выдох.

– Прости, ты не виновата. – Я сжал ее плечо, призывая себя к порядку. – Хочешь как лучше, и только.

«Еще одна дворняжка в коллекцию?» – громче прежнего дразнил голос.

– За ней отправили Эрика Ричардсона.

У меня упало сердце. Я ускорил бег, на ходу срывая одежду.

Нора ойкнула. В иной день это бы позабавило: как просто оказалось смутить непоколебимую Симург! Но сейчас я ни о чем не думал, кроме Далилы. Что же с ней будет?

– Когда на нее донесли? – крикнул я Норе через дверь моих покоев.

– Четыре дня назад. Я сама узнала только сегодня из письма брата и сразу навела справки. За Далилой послали вчера.

– Молодчина. – Я закрепил новые сверкающие поножи. Страшно представить, что бедная девочка сейчас в обществе этого змея.

Взгляд уперся в стойку с латами. Доспех придаст мне лишней солидности.

– Суд уже назначен? – осведомился я.

– На полдень.

– Сару! – высунулся я из двери. Нора от неожиданности отпрянула. – Сару!.. Проклятье, да где он?

Глаза сами перескочили на Нору.

– Идем, поможешь. – И нырнул обратно в покои, приладил начищенную сталь на ногу.

– Что? – не поверила она ушам. – Нет, я не умею…

– Ну же, времени нет!

– Я позову шавину.

Она развернулась, но я раздраженно втянул ее за руку к себе.

– Некогда!

Пришлось ей совладать со стыдом. Я по мере возможностей руководил делом: вот здесь затянуть кирасу, здесь – поножи, не забыть взять перчатки, которые я надену позже.

Мы выбежали из дома. По пути попался Сару, который мечтательно созерцал в окне кухни стаю задорно щебечущих птичек. Объясняться было некогда: я спешил в конюшню.

Мой конюх Гарри в этот миг кормил и расчесывал Зефира.

– Седлать слишком долго, – заключил я.

Нора увлекла меня за руку на улицу.

– Тогда придется так. – Она окликнула едущий мимо экипаж.

Тучный кучер бросил на меня взгляд с козел, и в глазах мелькнула искра узнавания. Он исключительно деловито тронул полу шляпы и спросил, куда изволим ехать.

– Внешнее кольцо, – указала Нора. – Малый район.

Кучер кивнул, и мы забрались в карету.

* * *

Экипаж катил по улице. Норе не сиделось на месте: ее мучил какой-то вопрос.

– Вижу, тебя что-то гложет. Выкладывай. – Может, я сейчас резковат, но в этом нет злого умысла. Все мысли занимала Далила. Как уберечь ее от гибели?

Нора набралась смелости и заговорила.

– Я внутренне готовилась, что моя просьба вас возмутит. – Было непривычно видеть, как она нерешительно колеблется. – А вы вспыхнули огнем от моего известия и помчались одеваться. – Она надвинула брови еще ниже. – Дитя Белого Ястреба и госпожи Имри, нефилим от священного союза, урожденный хранитель Клерии… Почему вы так печетесь о деревенской девчушке?

Я на миг задержал на ней пронзительный взгляд.

– По-твоему, не стоит?

– Нет, что вы! – замялась она. – Я совсем не…

Я выставил руку. Конец фразы слетел с ее губ беззвучным выдохом.

– Все хорошо. – Я заставил себя улыбнуться и на время унять галоп мыслей. – Вспомни Сару, моего слугу шавину.

Нора кивнула.

– Я подобрал его совсем маленьким. Встретил во время экспедиции в Чащу сразу после асаманского конфликта. Его изгнал отец, выколов глаз.

– Чудовищно. – В ее голосе слышалась сдержанная жалость.

Воистину чудовищно.

– Я вырастил его как родного. Такова моя дурная привычка. Вечная потребность помогать ближним.

Нора задумалась над моими словами.

– Но почему?

Я дал скользнуть по губам самой призрачной улыбке.

– Потому что могу. Потому что это в моей власти.

Нора удовлетворилась ответом. Как жаль, что нельзя раскрыть ей всей правды.

* * *

На месте обнаружилось, что я в спешке забыл кошель. Нора без лишних слов заплатила за поездку.

– Мы не рано? – гадала она.

– Боюсь, поздно.

Клерия олицетворяла собой богатство и процветание. Тот, кто по жизни ведом алчностью и холоден к Музее, которая исповедует почти слепое поклонение искусству, влеком и Клерией. Улицы здесь опрятны и вымощены, проложены меж двухэтажных домишек; отовсюду слышится звон дверных колокольчиков, когда в лавку входит покупатель. Город насквозь пронизан запахом денег и цветов.

Однако Малый район с его исключительно суровой наружностью был серым пятном на лике столицы. Всю красоту, все живое своеобразие города его унылые стены отторгали полностью. Дома глядели сверху вниз с гнетущей строгостью, беспощадно довлея над всеми, кому не посчастливилось здесь оказаться.

Кроме горстки бродяг в стоках на улицах и в Клерии почти нет преступников – но сейчас это не искупало того, что здесь собрались судить за магию юную девочку.

– Там! – указала Нора.

Напротив тюрьмы высился суд – по-военному неприветливого вида трехэтажное здание обширнее тюрьмы, расположенной напротив. Посередине располагался декорированный двор, опоясанный аркадой, которая держала колончатую галерею второго этажа.

Через этот самый двор и шагал Эрик с убитой горем Далилой.

– Эрик! – окликнул я.

– Ах, генерал-лейтенант Эрефиэль! Какая дивная встреча! – жеманно пропел он. Широкая улыбка лучилась радушием – но только не взгляд.

– Прекрати. Куда ты ведешь эту девочку?

Эрик перевел озадаченный взгляд на Далилу.

– Ведьму? К вершителю, само собой, куда же еще.

Я кивнул. Повезло: позорное судилище над бедняжкой еще не началось. Она взглянула на меня. Я было хотел пообещать, что не дам ее в обиду, но какие опустевшие, мертвые увидел глаза! Узнала ли она меня вообще?

Безразличие Эрика сменилось любопытством.

– А у вас на нее планы?

– А тебе что? – С трудом сдерживаясь, я осанисто смотрел на шакала сверху вниз. В его холодном взгляде читалась усмешка.

Он не отворачивался, не содрогался.

– Да ничего, – в итоге пожал стражник плечами. – Велено мне доставить Далилу вершителю, я и доставил. – Он принюхался. – Чую, цвет клерианской знати имеет возражения.

Эрик зашагал прочь. Тут я заметил у него в руках цепь – негодяй дергал ей Далилу за оковы на манер поводка.

У меня кровь вскипела. Я вырвал цепь и прижал его к колонне.

– Генерал, вы что? – делано растерялся он.

Я потряс у него перед лицом цепью.

– Нравится издеваться над беззащитной девочкой? На смерть ее гнать?! – чуть не шипел я сквозь зубы. Так надвинулся, что видел щербины на его лице.

– Мне-то какое дело? – передернул он плечами. – Приказали – выполняю. А все замечания можете высказать моему командиру. – Эрик держался равнодушно. Этот спектакль явно его утомил.

– Выскажу! – пообещал я, скорее, себе и вырвал у изверга ключ. Приятно было согнать с его лица ухмылку.

Нора дисциплинированно ждала своей минуты в стороне.

Я опустился на колено. Далила в ступоре смотрела куда-то мимо, будто не видя меня.

– Далила, взгляни. – Я с бледной, тревожной улыбкой легонько встряхнул ее за плечо. – Далила, я Эрефиэль. Помнишь?

Девочка наконец-то уловила мой взгляд, пошарила глазами по лицу, пытаясь вспомнить.

– Э… Эрефиэль?..

Я свирепо повернулся к Эрику.

– Что ты с ней сделал?

Тот с не меньшим возмущением вскинул руки.

– Пальцем не тронул! Бука ужасная, за всю дорогу из нее и слова не вытянул. Пялилась вот так в никуда, и только. – От его напускной любезности не осталось и следа.

Я подался к ней.

– Далила, послушай. Все будет хорошо, даю слово. Понимаешь?

Она похлопала глазами, словно опять только заметила мое присутствие.

– Эрефиэль…

– Да? – Я с обнадеживающей улыбкой подставил ухо, стараясь не упустить ни единого слова.

– Семья.

– Что «семья»?

– Проведаете мою семью? – произнесла она так, будто не слышала моих увещаний.

– Безусловно, – кивнул я.

Тут рядом присела Нора.

– Я обязательно навещу их.

– А, Нора… – кротко обронила Далила, плутая во мгле полузабытья. – Джеремия поправился?

Нора кивнула. Я еще не видел эту непреклонную воительницу такой сокрушенной. У нее подрагивала нижняя губа.

Впереди отворились двери розового дерева, и на свет вышел светлокожий лысоватый мужчина в годах – судебный чиновник, судя по бордовой мантии и складным очкам.

– Эрик Ричардсон? Проследуйте в зал суда. – Он скривился в ухмылке, не тая неприязни к мерзкому стражнику.

– Иду. – Эрик повернулся к нам и как ни в чем не бывало добавил: – Меня здесь задержали.

Я снял с Далилы кандалы. Как трудно было не взорваться при виде ссаженной железом кожи на запястьях.

– Эрефиэль, – впервые подала она голос сама. – Что со мной станет?

У меня свело скулы. Хотелось все объяснить, но суд больше не мог ждать.

– Ты будешь жить, – только и смог ответить я.

Глава двадцать первая

Далила

Какая участь грозит тем, кто оказался в Хааре? Согласно некоторым преданиям, сама ткань их существа развеется в первородную мглу, из которой соткана. Неужели это ждет и нас, когда он всех поглотит?

– Академические рассуждения в эпоху до одиннадцатого Семени

Меня будто несло течение реки – плавной и спокойной, но стоит моргнуть, и не поймешь, сколько времени минуло. В таком состоянии я прожила два дня. Явь все сильнее напоминала дурной сон: меня насильно вырвали из дома, бросили в круговерть неожиданных событий.

Так далеко, как с Эриком, я еще не бывала. Мы миновали Вороний город, миновали даже перекресток трактов и в тот же день прибыли в самое поразительное на моей памяти место. Со всех сторон лился многоголосый говор, а под ногами оказался холодный камень вместо привычной теплой земли.

Как неловко я чувствовала себя здесь босой и в ночной сорочке. Я словно грязная клякса, которую нужно смыть. Прижимая к сердцу Каселуду, я рисовала в мыслях цветок: это не давало пасть духом. Жаль, никак не собраться с мыслями – до того перетягивал внимание гомон голосов. Я вертела головой в надежде уловить непрерывный поток шума. Яркие наряды горожан смешались перед глазами в огромное пестрое пятно, ароматы духов захлестнули волной, как бы требуя: нюхай!

Вот кто-то окрыленно щебетал о романе с дворянским сыном, а вот рассказывали, за что уплатили портному. Вот горячо хвастались своим изваянием работы Вдохновенного и звали всех полюбоваться. В одну минуту все звуки слились в невыносимый гам.

Чем еще потряс город, так это роскошью улиц и домов. Мощеные дороги были так широки, но почему, думала я, никто не ходит посередине? Все стало ясно, когда там прокатила позолоченная, с лакированным деревом карета.

Сверху веяло тюльпанами. Я подняла голову и увидела горшки на балкончиках. Распахнутые окна словно пили свежий воздух, колыхались на ветру развешенные простыни.

В окне напротив симпатичный юноша прижал к подоконнику хорошенькую девицу. Она с кокетливым смешком отклоняла его заигрывания, но ей явно нравилось. Тут она резко повернулась и задернула занавески.

Дома были почти как в Вороньем городе: с каркасом из брусьев, с надстроенными деревянными этажами, с надежным каменным фундаментом – но изысканного вида и незапятнанной чистоты. К каждому вело крыльцо с перилами, двери были выкрашены в бирюзовый, в спокойный бурый и прочие мягкие цвета.

Я прижалась к Эрику и уже от него не отступала. Конвойный не возражал: натура у него змеиная, но он точно так же чувствовал себя здесь не в своей тарелке. Мы вклинились в людской поток и прошли в более приземленного вида район. Здания нависли надо мной грозной тенью, наводя на мысли об утесе Морниар.

До завтрашнего слушания меня заперли в тесном помещении, а Каселуду конфисковали. Эрик с натянутой улыбкой уверил, что после суда ее вернут. Препираться не было сил. Меня сморил спасительный сон, где уже ждал Перри. Он частично врос в дерево, обратив ко мне трупно-серое гниющее лицо.

Душой я была дома, с семьей, а тело ощущалось чуждой выжженной оболочкой. С онемевших губ не слетало ни звука. Невидящие глаза приклеились к деревянной стене.

Наутро меня как в чаду повели на суд, и я впервые осознала всю причудливость этого места: мраморные полы, обширные галереи – неохватное, точно жилище великана, царство!

В глубине сознания я пребывала с Перри. Древесина, в которую он врос, обрамляла его бледное, с сомкнутыми веками, лицо. Как он безмятежен… Будто спит.

Из ступора меня выдернули Эрефиэль и Нора.

Я хотела улыбнуться – но увы.

Глава двадцать вторая

Эрефиэль

Ведьмам в монастыре Праведниц возбраняется колдовать, однако сестер, которые заклинают Хаар или краски, это предубеждение не затрагивает. Они вольны сотворять чары сколь угодно.

– Устав собора. Грешелл Файма

Вестибюль суда оказался просторным и по-военному аскетичным. Вверх и затем вправо взмывала широкая лестница. В зале, куда нас в конце концов ввели, была пара-тройка душ вместе с вершителем за головным столом у дальней стены – точнее, вершительницей.

Ее честь Фелиция Оберн. Наслышан. Всей наружностью соответствует образу старой мегеры: усохшая, увядшая, кожа висит на тонких и хрупких костях. Волосы ломкие и угольно-черные. Умные совиные глаза остро смотрят из-за очков на цепочке-бусах, тонкие губы созданы сжиматься в ниточку. Легкая, точно лозинка, и столь же хлесткая, Оберн слыла проницательной, бойкой, неотступной в приговорах и сверх всякой меры честолюбивой.

Повезло, что процесс ведет не Брансон и ему подобные – пузатые, незыблемой глупости, а не убеждений, судьи. Одного слова «ведьма» им хватит, чтобы приговорить Далилу к сожжению или в лучшем случае к темнице.

Я сведущ в законах. Ее честь Оберн – единственный лучик надежды на пожизненное заключение в монастырь Праведниц.

В зале как раз присутствовала монахиня в белой рясе, олицетворяющей непорочность. Также были пристав и одинокая чиновница с пером, чернильницей и свитками в углу.

– Добрый день, судья Оберн. – Эрик тронул невидимую шляпу.

Фелиция в ответ не то прокряхтела, не то угукнула.

– Ступай. – Я легонько подтолкнул Далилу в спину. Она коротко обернулась на меня и подошла к трибуне, расположенной вровень с головой Фелиции.

Мы с Норой сели в последнем ряду, а вот Эрик наблюдал за процессом вблизи. Он закинул грязные сапоги на спинку передней лавки – на что судья Оберн недовольно покашляла.

Далила взошла на трибуну, но оказалась слишком низкой.

– Пристав. – Судья кивком подала знак. Покорный дюжий стражник понял приказ и подставил девочке стул, позволяя выглянуть из-за трибуны.

– Имя? – отрывисто произнесла Оберн.

Далила что-то буркнула.

– Громче. – Судья царапала по свитку пером.

И вновь робкую, не принадлежащую себе бедняжку не расслышали. Вершительница молчала как бы в ожидании третьей попытки. Я на долгую щекотливую минуту затаил дыхание, ожидая, когда царство судьи вновь содрогнется от ее голоса.

– Чуточку громче, дитя, – в конце концов подсказала мать-Праведница – сухопарая, в летах, дама уверенного осанистого вида. Удачно, что от церкви на суд прислали не желчную жабу.

– Далила! – почти вскричала девочка, но ее все равно было едва слышно.

– Фамилия? – Слышалось, как Оберн заводится.

Я поднялся со скамьи.

– Ее зовут Далила Рид. Право, перейдем дальше. Эта девочка невиновна.

Застыла гробовая тишина. Даже изумленный смешок Эрика не развеял напряжения. Я тотчас прикусил язык, страшась не за себя, а за Далилу. Нужно держать себя в руках.

Я до хруста стиснул деревянную спинку скамьи перед собой. Нора в утешение сжала мою руку.

– Эрефиэль Нумьяна. – Судья сняла очки и устремила взгляд на меня. – Не знаю, зачем вы явились, да и, если честно, не желаю знать. У суда свой порядок, свои положения, свои документы. В суде свои законы, которые нужно соблюдать! Эта женщина – ведьма и ответит перед законом.

– Не женщина, а девочка. Она совершенно безобидна.

– Это не вам решать, – парировала вершительница. – Закон гласит, что после обнаружения силы ведьма обязана незамедлительно сообщить о себе властям, в противном случае, если не сознается, будет осуждена по всей строгости.

– Сообщить, чтобы ее разлучили с родными? Чтобы вся жизнь перевернулась? Этот закон – пережиток прошлого!

Не говоря уже о привычной каре за его нарушение, о чем я умолчал.

Оберн опустила перо и с крайне неприязненной улыбкой обхватила цепкими пальцами кулак.

– Эрефиэль Нумьяна. Скажите на милость, я прихожу гадить у ворот вашего гарнизона? Учу командовать войском? Учу хоть чему-то, что не входит в мои полномочия?

Я молчал.

– То-то же. Если вы так неравнодушны к судьбе девочки, выскажетесь позже, а до тех пор потрудитесь уяснить, что здесь мой тронный зал. – Оберн как ни в чем не бывало вновь водрузила очки на острый нос.

Эрик безуспешно пытался давить в себе смех. Стиснув зубы, я сел.

– Все будет хорошо, – подбодрила Нора.

Далила поняла ошибку и на третий раз четко представилась как Далила Рид, дочь Роберта и Мириам Рид.

– Отлично, – смягчилась судья. – Итак, мисс Рид, вы привлечены к суду священного города Клерии по обвинению в колдовстве. – Театральная пауза. – Что скажете в свою защиту?

Девочка не отвечала, тупо уткнув глаза в пол. Секунды складывались в минуты, хрупкая тишина твердела, но Далила все не решалась подать голос.

– Если будете молчать, я вынужденно констатирую отказ сотрудничать и вынесу приговор, – сухо пригрозила Оберн.

Когда уже казалось, что чаша терпения вот-вот переполнится, послышался голос Далилы, больше похожий на отдаленный хрип.

– Я не знаю, за что здесь оказалась. В чем моя вина?

– Вы – ведьма, – улыбнулась судья так, словно весь мир об этом уже знает.

– Я понятия не имела. Хотела помочь. Вылечила друга, только и всего.

– И выкорчевали деревья голосом, – нарочито строго добавила судья.

– Чтобы защитить друзей! – воскликнула девочка. Дерзко, бойко, даже осмысленно.

Оберн хмыкнула под нос, не отдавая себе отчета, что детям грозила гибель.

– Закон есть закон, моя милая. Закону не важно, зачем вы колдовали, важен сам факт. Если дар и правда пробудился в лесу, следовало в тот же день сообщить об этом, а вы все утаили. Да и, может статься, уже давно скрывали свою натуру.

Я опять стиснул спинку, гася негодование. Ясно же: Далила – невинное дитя с трудной долей и не собирается чинить козни, не помышляет предать мир огню.

Она было хотела что-то сказать, но передумала и закрыла рот. Я больше не выдержал этого издевательства.

– Все из-за меня, – вскочил я с места. Нора на это встревоженно запричитала. Поразился даже Эрик – то ли из-за внезапной правды, то ли из-за того, как глупо я ее выдал.

– Сядьте вы! – шипела Нора, дергая меня за руку.

Оберн второй раз прижгла меня взглядом. Я стоял на уровне ее глаз.

– Объяснитесь.

– Я все знал с первой встречи: Далила мне открылась. Это я велел держать язык за зубами, чтобы избежать тяжких последствий.

Тонкая ложь. Я умолчал о рапорте Норы и что чете Рид тоже все известно.

Оберн сощурилась и так сжала губы, что они напомнили иссохшую трещину в земле.

– Если вы не лжете, ваша тайна может дорого обойтись. Так что же, Эрефиэль Нумьяна, сын Белого Ястреба и госпожи Имри? – Ее слова падали мерно, выверенно. Вершительница словно советовала передумать, пойти на попятный, а именами родителей намекнула на мое положение.

Я не отступлюсь.

– Не лгу. – В моем голосе звучала сталь.

Да, этим я действительно брошу тень на репутацию семьи, но такова плата. Отец осудит, мать – огорчится. Я давно дал слово добиваться желаемого самостоятельно, но сейчас придется обратиться к их именам.

– Смелое упорство, Эрефиэль, – вздохнула она. – Но безрассудное. Вы не оставляете мне выбора. Я вынуждена призвать вас к ответу за утаивание сведений государственной важности.

– Он лжет, – еле слышно произнесла Далила. – Я никому ничего не сказала. – Удивительно, но ее удрученный голос не дрогнул, не выдал и намека на страх. Слова сотрясли зал неожиданным весом. Однако не мужество в ней говорило, а скорее смирение перед судьбой.

Оберн прикрыла уставшие глаза и потерла переносицу.

– Советую подумать. Если Эрефиэль говорит правду, приговор можно смягчить.

– Врет, – холодно отрезала девочка. – Он ни при чем.

– Но…

– Довольно! – одернула меня Фелиция. – Подсудимая сказала свое слово, генерал-лейтенант Эрефиэль. Будьте любезны помолчать. – С какой издевкой она процедила мое имя, с какой неприязнью к званию и наследию. – Еще раз заговорите без разрешения – прикажу вас выпроводить.

Как можно не подчиниться судье? Я подрубленно, поверженно осел на скамью.

Нора сжала мне руку. Хотелось приободрить ее, обнадежить, но, что поразительно, вместо печали я увидел в ее глазах свирепый огонь. Она не опустила рук. Теперь вспоминаю, за что так ее ценил под своей командой: за неистощимый запас заразительной отваги. Бой еще не кончен, дала она мне понять – так же, как однополчанам на поле брани.

Начался допрос. Далила отвечала по мере сил. Дар ее проявился в день, когда звонил Утренний Колокол.

Она пересказала, как исцелила перелом, издала крик, как потеряла любимого. Нора якобы не застала ее колдовства, а друзья пребывали в обмороке. Все знали, как обстояло дело, но молчали. Закрыли глаза на то, что выдал Джеремия и пересказали страже его родители. В конце концов, правосудие жаждет лишь крови ведьмы.

– Мать Винри, – коротко произнесла судья Оберн.

Прежде молчащая мать собранно, уверенно смотрела на Далилу.

– Я считаю, что она действовала не со зла, – рассудительно, как пристало набожной и праведной монахине, заключила она.

– А я не спрашивала. Мне нужна только оценка ее сил. Все остальное к делу не относится.

Умела Оберн в минуту недовольства вырвать ковер из-под ног. Уважаю эту способность всегда отстоять свое – однако сейчас ее выпад встретил отпор.

– Еще как относится! – завелась мать Винри. – Мы оцениваем не только силы, но и нрав. Не знаю, открылась ли девочка господину Эрефиэлю, но это и не важно. Важно, что не оболгала невинного ради снисхождения, а самоотверженность считается у Праведниц высшей добродетелью. Мы счастливы самоотверженно исполнять свой долг. – Конец фразы она произнесла не без благоговейного придыхания.

Вершительница кивнула. Своим уколом она проверяла монахиню на прочность, и та не подвела.

– Что же до сил, – продолжала Праведница, – девочка обладает даром Вдохновенной – конечно, колдуя без сторонних средств, а посему является ведьмой.

– Примет ли ее церковь?

Забрезжил лучик надежды. Жить как прежде Далиле точно не суждено – а просто жить?

– Это возможно, – заключила мать Винри. – Остался вопрос ответственности: нужен подходящий представитель. Раньше ведьму представляли родные, но Далила выросла вдали от взора Клерии, так что нужно подыскать благонадежного кандидата. Лишь тогда мы сможем преподать ей учение Праведниц.

– Это лишнее.

– Не поняла?

– Далила Рид, будучи ведьмой, вы не сдались власти в отведенный срок. Избрать для вас представителя невозможно, посему я обвиняю вас в колдовстве и намерении учинить заговор против державы. Я с прискорбием приговариваю вас к сожжению на костре.

Старая змея! Недооценил ее. Этот процесс покроет ее славой и продвинет по службе – а значит, ей нужна кровь.

Позабавленный Эрик протяжно свистнул.

– Нет! – Самообладание монахини дало трещину.

– Я стану ее патроном! – вскочив, судорожно выпалил я. С одышкой?

– В каком смысле? – настороженно уточнила Оберн.

– Возьму эту девочку под свое начало.

– Ее нельзя удочерить, – усмехнулась судья.

– И не собираюсь. Лишь связать со своим именем, именем дома Нумьяна. Ее поступки отразятся на моей репутации.

– И ваших родителей, – добавила судья.

Я на мгновение замолчал, крепко стиснув кулаки. Пришлось переступить через себя и коротко кивнуть.

Фелиция Оберн перевела взгляд на мать Винри – не менее потрясенную.

– Это можно устроить?

– Чтобы Праведницу – ведьму! – представлял некто столь высокого положения… Чтобы сам Белый Ястреб!.. Такое впервые. – Она задумалась. – Устроить можно. Представителя лучше, чем приближенный Владык, и быть не может.

Может, мне показалось, но с ударом молотка у судьи как будто груз с души упал.

– Решено. Под покровительством дома Нумьяна, оказанным Эрефиэлем Нумьяна, Далила Рид приговаривается к удалению в монастырь Праведниц в качестве послушницы на следующих условиях: все ее поступки отразятся на доме Нумьяна; если она проявит неповиновение, суд призовет к ответственности дом Нумьяна. По согласию сторон Далила Рид будет в допустимой мере представлять вышеозначенный монастырь и дом Нумьяна. Также отныне и навсегда Далила Рид обязуется не прибегать к колдовству, иначе приговор теряет силу и осужденная незамедлительно подвергается сожжению на костре.

Зал объяло молчание.

– Есть возражения? Возражений нет.

Финальный удар молотка определил судьбу девочки.

Глава двадцать третья

Далила

Есть на свете предания древнее времени. Их пламя давно отжило свое – но тлеет еще одна такая легенда, кою шепчут опасливо, страшась навлечь на свет ее уголька взгляд утеса Морниар. Молвят, что однажды были сотворены семь реликвий из семи первородных цветов, некогда раскрасивших Минитрию. Каждая – орудие особенного свойства. Если они существуют, то неведомо, где ныне сокрыты.

– Еретическое писание изгнанного ученого. Брициус Ливвери

Мать Винри будила мое любопытство. Сразу я ее не раскусила: хорошая ли, строгая или добрая, жестка или ласкова? Стан тонок, на щеках румянец, глубокие глаза – под стать двум мрачным неподвижным ледникам. Волосы спрятаны под изгибами покрова с золотым кантом, а шея и грудь укрыты платком.

Сразу после заседания незримые руки оттянули меня в сторону. Эрефиэль не скрывал беспокойства, что-то обещал, но что именно? Как я отвечала? Этого память не сохранила.

Меня вывели из здания суда на воздух, где уже ожидала сказочного вида карета на изогнутом замысловатом каркасе – казалось, его завили из распущенных локонов. Карету изысканно оторачивала золотая кайма.

Дверцы были двойные, под ними – ступенька, а внутри лучились киноварным багрянцем столь изысканные подушки, что я стыдилась сесть. Особенно в грязной ночной сорочке. Мать Винри устроилась напротив.

Мои руки на коленях стиснули сорочку в ком – в такой же ком все сбилось и в душе. Пальцы на ногах поминутно сжимались, сучили друг о друга. Взгляд приклеился к полу кареты, мерно катящей в потоке экипажей по улицам Клерии.

Мы почти не говорили. Монахиня роняла редкие фразы и указания, я молча кивала – вот и все. Что бы я сейчас услышала от мамы? Вернее всего, слегка потянула бы меня за ухо и шепнула: «Что нужно сказать?»

– Спасибо, – робко вымолвила я. Поблагодарить как подобает не хватало сил.

Мать Винри помотала головой.

– Пока не стоит, дитя. Быть может, еще успеешь меня невзлюбить.

Я сильнее сжала ночнушку и вновь сломленно, боязливо подала голос:

– Куда мы едем?

– В монастырь Праведниц.

Почти не доводилось о нем слышать. Отец, бывало, упоминал церковь вскользь, но не мне лично и всегда с уважением. Почему такое чувство, будто всем вокруг известно что-то, чего я не знаю? Для меня это всего лишь обособленный женский монастырь.

– Я стану Праведницей?

Монахиня кивнула.

– А как это? – добавила я.

– Будешь жить с нами, заботиться о святых образах Семян и Владык. Церковь – это место, где царит почтение. В церковь приходят вознести Владыкам молитву, преклониться перед ними. А еще там раз в год собирают великую подать для лордов.

На улице шумела толпа. До меня доносились смех и бодрая речь – слишком оживленная, чтобы разобрать изнутри кареты. Да и мешала этому тоска.

– А с родителями можно увидеться?

Лишь этот вопрос монахиня обошла молчанием.

* * *

Карета остановилась, кучер открыл дверцы… и увиденное меня потрясло. Я затрепетала, невзирая на то что сердце уже успело закаменеть.

Мрамор монастыря был столь белым, что я сочла его слоновой костью. Над окружающими домами возвышались его огромные двойные врата – казалось, под рост истинного великана, пусть и не очень широкие. Стены были, вероятно, этажей в пять, хотя сказать наверняка трудно.

На вратах красовались рельефы двух женщин лицом к лицу, скрупулезно вырезанные от ресниц до морщинок на струящемся священном одеянии. Обе – на коленях, руки молитвенно сложены в замок, головы склонены в вековечном благоговении. А эти напряженные точеные ноги с упертыми в пол пальцами и поднятыми пятками! Я так залюбовалась этим произведением искусства, что даже не заметила ступеней.

– Осторожнее. – Настоятельница не шла, а почти парила над ними.

Неужели она и откроет врата? Откуда только возьмет силы? Наверное, надо постучать? Детские наивные вопросы отпали сами собой, когда снизу врат я разглядела неприметные обычные двери.

Внутри по длинным начищенным коридорам расхаживали исключительно женщины, и все, под стать матери Винри, в белом – в знак невинности и благочестия. Бурный молочный ручей меж голых, аскетичных стен. Я напоследок возвела глаза к желто-серому небу. Пахнуло чем-то безжизненным.

– Не стой! Нужно еще тебя отмыть! – Мать Винри втолкнула меня в поток сестер.

* * *

Я вошла в полупустое помещение. По счастью, мыться мне позволили самой.

– Не засиживайся. Мать Маргарет поможет одеться, и затем отыщи меня.

Лязг двери пробрал тело. После неумолчного гула тишина давила на уши. Мне дали время обдумать прошлый день, и я вдруг сообразила, что даже не пыталась трезво вместить в уме происходящее.

По плиточному полу комнаты стелился мягкий пар. Посередине стояла непривычно большая деревянная ванна-лохань. Скинув ночную сорочку, я оглядела грязевые кляксы на себе и подошла, бережно влезла в воду.

Чудодейственный жар объял мое скрюченное тело, тотчас расковывая холодные конечности и расслабляя сведенные судорогой пальцы на ногах. Я погоняла, поплескала воду туда-сюда.

Сколь неуловима и скоротечна эта передышка, минута покоя перед новым нырком в пучину. Каково же быть Праведницей, молиться, разговаривать кротко и умиротворенно?

Засохшая грязь отходила кусками с кожи и таяла, а с ней из пор вытекали воспоминания о доме, о скучных деньках, о встречах с друзьями. Как я за что-то дулась на Фреда. Как Бен ссадил коленку, слезая с дерева, и рыдал, умолял не рассказывать маме с папой. Память вытекала, теряя привычные очертания, рвала себя на клочки, покуда не истекла до последней капли.

– Мама говорила, что Хаар обладает безграничными возможностями, – произнесла я в пустоту ванной. Вот бы и мне истаять в туман, соскрести краски с холста и написать себя заново.

Подходила к концу дарованная мне передышка. Я жесткой щеткой принялась отскребать самые заскорузлые пятна грязи. Взгляд упал на дорожку шрамов, что говорили об утрате, о скорби, о любви. Я скользнула пальцем по их бугоркам, как по меткам в календаре, силясь припомнить, когда какой нанесла.

Один – в тот день, когда Бен особенно рьяно помогал по хозяйству. Естественно, с новым пером за ухом. Хорошо помню, потому что порез вышел глубже и шире и тогда меня на миг охватил приступ паники.

Другой будил смутное воспоминание, как Фредерик молча отдает мне свой кусок хлеба. Я взяла – не от голода, а потому что он редко так искренне проявлял чувства.

Где-то среди отмеченных рубцами дней был самый первый, когда измученное сердце билось как будто издали, а прерывистые вздохи спотыкались друг о друга. Я ничего не чувствовала. Тогда впервые и вспорола руку, чтобы с кровью излить из себя горе и гной истлевающей души. Этот шрам где-то здесь, затерян в полчище собратьев.

Палец скользил ниже. Вот день, когда отец взволнованно преподнес маме серебряное ожерелье…

И тут одну отстраненную мысль перерубило другой.

– Книга! – вскричала я и заметалась в лохани, выплескивая на плиточный пол воду с разведенными воспоминаниями.

Почти весь пар уже осел. Я, поскальзываясь, бросилась к сложенной в углу одежде. Полагалось, что нужно позвать на помощь другую Праведницу, но некогда: Эрик забрал мою книгу!

* * *

Я наспех натянула рясу и на третьей судорожной попытке повязать покров сдалась: затянула под подбородком простым узлом, а не наложила как надо – поверх пучка волос. Ряса вообще оказалась задом наперед.

Зашлепали по мрамору коридора мои мокрые пятки. Белые башмачки с белой же каймой я сжимала в руке, петляя между моими новыми сестрами – шаг их был размерен, не суетен. Смотрели на меня так, словно в святая святых ворвалась мокрая собака.

Все видели, что я бегу не просто так, и расступались – но ни одна не дрогнула.

– Куда это ты летишь? – грозно нависла надо мной мать Винри, но, вглядевшись, чуточку поостыла.

– Мне надо к Эрику! – воскликнула я.

Она нахмурилась.

– Солдату, который тебя привез? И зачем же?

– Он забрал мою книгу.

Настоятельница виновато замешкалась. Сестры оборачивались на нас и шушукались, но она будто не замечала.

– В это путешествие ничего с собой брать нельзя. – Она сжала мне плечо.

– Умоляю, это всего лишь Каселуда. Наша семейная, чтобы помнить родных.

Мать Винри испустила вздох и с пониманием кивнула.

– Что-нибудь придумаю.

* * *

Пожурив меня за выходку, мать Винри направилась со мной к матери Маргарет, чтобы привести в человеческий вид. Ее пальцы порхали над одеянием, будто ваяя шедевр искусства. Она показала, как повязать покров, как затянуть – и все умиротворенно, ласково. Я затаила дыхание, когда на глаза ей попались шрамы, но напрасно: монахиня промолчала. В мгновение ока ее не по годам ловкие пальцы прошлись по швам и плотно затянули на мне белую рясу, красивее которой я ничего в жизни не надевала. Увы, любоваться ей было некогда.

– Иди к настоятельнице, она ждет. – Монахиня одарила меня напоследок теплой улыбкой.

Я постеснялась спросить, куда конкретно идти, и молча шагнула за порог.

Тотчас меня оглушило непередаваемым чувством того, что я не в своей тарелке. Не готов еще мой отскобленный от краски холст к новому мазку. Меня швырнули в воды новой жизни, не позволив даже отдышаться.

Я плутала по монастырю, пока не наткнулась на мать Винри – точнее, она на меня.

– Далила! Весь день тебя ждать? – Ее рука ухватила меня из ниоткуда и втянула в кабинет. – Понимаю, слишком насыщенный день, но соберись уже! – негодовала монахиня. Я почти ничего не поняла. – Далила, слышишь меня?

Пришлось сосредоточиться, пока она вкратце объясняла мои будущие обязанности

Во‑первых, мне предстоит помогать в храме и являть собой светлую, безукоризненную служительницу Владык. Во‑вторых, день ото дня учиться истории, постигать правду о мире – отец бы многое за это отдал. В‑третьих, не отказывать в помощи страждущим, олицетворяя все самое лучшее и бескорыстное в человеке.

На четвертой обязанности – точнее, запрете – я смутилась.

– Нельзя прибегать к чарам?

Мать Винри замолчала и посмотрела на меня.

– Естественно, ведь ты ведьма. Одно из условий помилования – полный запрет на магию. А иначе тебя отлучат от церкви. – Она помялась. – И Эрефиэля это очень обременит.

Я поникла. Не то чтобы дар мне очень дорог или нестерпимо тянуло им воспользоваться – просто меня лишили самого важного: права выбора.

Мать Винри вздохнула, сгоняя с себя напряжение. В мгновение ока возвратились ее благодушие и доброхотство вместе с прежним обликом – обликом преданной долгу монахини. В мимолетном порыве откровенности она присела ко мне и участливо заглянула в лицо. Я позволила себе впить ее доброту.

– Послушай, что я скажу. Мир вокруг тебя несправедлив, но так уж он устроен. Да, твоей участи не позавидуешь. Тебе еще многое предстоит обдумать, но, поверь, иного выхода у нас не было. Только костер. – Она кивком указала мне на руку. – У всех свое бремя, так что я не стану выпытывать твоих тайн, но и снисхождений от меня не жди: я не допускаю лицеприятия. Хотя, конечно, сочувствую тебе, и если захочешь открыть душу, то всегда постараюсь выслушать.

Я кивнула. Смысл ее слов отчасти ускользал, зато все возмещала ласка в голосе. Мать Винри заранее извинялась за взыскательное отношение в будущем. Отец всегда делал так же. Я отстранилась, чувствуя себя беззащитной.

– Есть тут еще такие, как я? – Моя голова свисла на грудь, пальцы теребили узел на рясе, за что монахиня тут же шлепнула мне по рукам.

– Ведьмы? Да, но старше. Последней уже семьдесят, и она из самых старых Праведниц. Раньше ведьм было больше, но, по счастью, вас все меньше с годами.

По счастью? Значит, я зря родилась – такого она мнения? Стало обидно.

– Я с ней встречусь?

– Обязательно, – уверила мать Винри.

Глава двадцать четвертая

Далила

Если Клерия – золотая столица цивилизации, а Музея – обитель искусства, то Болтон – уродливая, но действенная промышленная махина. Он облачен в шапку отрыгнутого смога и выкашливает в отравленное небо скверну из черных легких. По слухам, жители Болтона покрыты слоем сажи, под стать домам. Именно в Болтоне создают цистерны для Хаара, в которых туман доставляют заклинателям Клерии.

– О Болтоне и его экономике

Следующий зал, куда меня ввели, источал белоснежную безжизненность наравне с остальной церковью. Опаловые колонны огибали стены, частично в них утопая. Это крыло монастыря было пустым.

Чувство потерянности никак не ослабевало, хотя я и нашла, чему порадоваться: новым белым башмачкам. Смотрелись они чудесно и сидели по ноге.

В целом облачение смотрелось на мне непривычно. Я прежде всего раз видела белый наряд: на монахинях, которые брели через Вороний город. Сердце кольнуло при мысли о том, как бы восхитил семью мой непорочный вид.

Мать Винри привлекла мое внимание к морщинистой старухе напротив с тростью.

В дальних углах зала высились два причудливых, как из готического замка, изваяния стражей. Оба стояли навытяжку, сомкнув раздвоенные острия копий. Лица были скрыты под железными масками с затейливым плавным рисунком, изображающим непоколебимые ангельские черты. По серой стали извивались филигранные лозы, протягиваясь побегами вдоль краев и сплетаясь в простертые крылья.

Белые одежды стражей покрывал эфемерный узор падающих перьев, а с плеч струилась плащом прозрачная вуаль. Оба были странного иссиня-землистого оттенка, будто рождены из плесени, что подернула рассохшийся, в трещинах, лоскут кожи. В трехпалых кистях они сжимали металлические копья.

Искусные изваяния, думала я, – и тут они вонзили в меня безжизненные нечеловеческие глаза из недр масок. Я спряталась за настоятельницей.

– Не бойся, не обидят, – со смешком успокоила она. – Это ангелы, посланцы Великого Архонта. Они поставлены здесь оберегать монастырь.

Я кивнула, но под их взгляд не вышла.

– Подойди-ка, дитя. Дай тебя рассмотреть, – подозвала старушка у круглого мраморного столика, будто и не замечая стражей за спиной.

Вместо церковного белого она была в темнейшем черном. Морщины ямочками и бороздами изъели лицо, веки висели желтыми мешками, зато глаза лучились неугасимым пламенем жизни. Сухими дрожащими губами она прикрывала редкие зубы.

Я робко подступила.

– Как тебя зовут? – Старушка взяла меня за подбородок обеими руками, не столько внемля словам, сколько вглядываясь в лицо.

– Далила, – сказала я.

– Далила… Доброе имя.

– А вы кто?

Она усмехнулась.

– Ведьма, как и ты. Я Люсия. Люсия Гиэван.

– А почему вы в черном? – нахмурилась я.

Теперь уже посмеялась мать Винри.

– Мать Люсия отслужила отведенный срок. Теперь она – Нечистая.

Я посмотрела на старушку в неприкрытом испуге.

– Не волнуйся, это почетно. – Она успокоила меня сердечной улыбкой и коснулась моей рясы, потерла ткань морщинистым большим пальцем. До чего аккуратный, ухоженный на нем ноготь, с таким небольшим краем.

– Взгляни, – сказала она. – Белый цвет, так? Это потому, что тебе только предстоит отдать церкви и ее добродетелям свою чистоту. – Люсия указала на мать Винри. – Чем ты старше, чем ревностнее отдаешься служению, тем меньше в тебе чистоты остается, покуда она не иссякнет. – Теперь она показала на свою рясу. – Моя – иссякла. Я отдала все, что было, и уже ничем не обязана церкви… Почти ничем. Черная ряса означает, что мой долг исполнен. – Может, показалось, но это «почти» едва-едва было подернуто грустью.

– Так что вас здесь держит?

– Ты, – ответила за нее настоятельница.

Люсия осторожно, но крепко взяла меня за руку.

– Идем-ка. – Она куда резвее дозволенного в ее годы заковыляла с тростью к круглому мраморному пьедесталу в углу – тот был мне по шею.

Поверх пьедестала стояла запаянная снизу и сверху железом цилиндрическая склянка, внутри которой клубился и закручивался белый дым. Хвосты его перевивались мерно и ритмично, как будто по велению разума. Рядом стояла миска с порошком самой насыщенной, самой яркой на моей памяти синевы.

И тут я осознала, на что я смотрю. Глаза потрясенно округлились. Одно – слушать об этих диковинках в чужих преданиях, и совсем другое – наблюдать их воочию. Обе и были для меня не больше чем преданием, пустой сказкой, – и вот я стояла перед тем, что даже не чаяла когда-нибудь увидеть.

– Это же… – конец фразы повис в воздухе.

– Хаар, – договорила она за меня.

Я опять бросила взгляд на сосуд, где волокна тумана пресмыкались по-змеиному.

– А это чернила. – Старушка показала на миску. – Для магии красок.

– Зачем это здесь?

– Проверить твои силы.

Я недоуменно посмотрела на обеих монахинь.

– Мне же запрещено колдовать.

Мать Винри кивнула.

– В последний раз можно. Мать Люсия поможет тебе, даст указания и удостоверится, что ты правда владеешь магией. Ей в виде исключения тоже позволено колдовать, чтобы все прошло гладко. Сначала посмотрим, можешь ли заклинать краски и Хаар, а затем проверим твою врожденную силу.

Я покосилась на загадочные и грозные фигуры ангелов по углам. Начало доходить, для чего они здесь на самом деле.

– Не бойся, – заметив мой страх, шепнула мне на ухо Люсия. – Я тебя от них защищу.

Да, верю. Защитит.

Я нерешительно подступила к столику и взялась за холодный мрамор, наморщила лоб.

– Что мне делать?

– Заклинать.

Люсия повернула задвижку снизу цилиндрического сосуда. Тихо, как будто издалека, зашипело, затем угрожающе засвистело. Из отверстия с булавочную головку вытекал и собирался в комья белый туман.

Меня захлестнула необъяснимая паника.

– А что делать-то? – тупо повторила я, осознав вдруг, что в голове совсем пусто.

– Ваять, – без тени волнения сказала Люсия.

Я сосредоточилась на тумане. Кот, стул, орел, колодец, цветок, олень, паук. Вспыхивали в уме образы и мысли, но туман упорно отказывался принимать форму, клубясь и вспухая все беспокойнее с каждой секундой.

– Дитя, ваяй, – надавила престарелая монахиня: время утекало.

Я вглядывалась в белую пелену, напрягая ум, – даже стиснула зубы и закряхтела от натуги. Тщетно.

И вдруг по краям облако обросло четкими гранями, в него просочились цвета. Неужели получается? На минуту от сердца отлегло, но Хаар все бурлил, перевивался, на миг в нем сплелась тварь с круглой шеей, чья морда прижалась изнутри к облаку в немом вопле. Когти скребли из-за преграды тумана, вырисовался вьющийся хвост, и тварь стала переменять коренастые обличья. Вдруг на ее месте возникло око. Оно уставилось на меня с жутким любопытством, моргнуло – и вот глазное яблоко уже будто слеплено из живого месива червей.

Натиск ужаса окончательно меня сломил. Я спасовала и с визгом отвернулась.

Вмиг растаял чудовищный образ, и на моих глазах клубок тумана собрался в небольшое яблоко в руке Люсии.

– Видимо, не твое. – Старушка впилась в мякоть.

Я спряталась за матерью Винри и без поддержки Люсии не подступилась бы к чернилам. Синий цвет воплощает гармонию, исцеление и заботу – так она сообщила, окуная мой дрожащий большой палец в порошок. Тщетно: магия не пробудилась.

– Она точно ведьма? – В голосе Люсии послышалась недовольная нотка: вдруг все напрасно?

– Так гласит отчет, – заверила мать Винри.

Старая монахиня перевела на меня взгляд.

– Что же ты умеешь, дитя?

Я с минуту думала, затем взяла ее руку и занесла свою, излила сияние – без малейшего усилия, точно подала голос.

– Невероятно, – пробормотала мать Винри.

Золотые лучи обволокли руку Люсии. Она вздрогнула при виде того, как подтягивается и молодеет обвисшая кожа на пальцах, как округляются резкие костлявые очертания. Старушка одернула похорошевшую руку и обхватила второй, старой.

– Поразительно, – вторила она сестре.

Столь же быстро рука вернула положенный по годам вид.

– Прямо как госпожа боли… – Люсия завороженно кивнула и с невообразимой прытью схватила мои ладони. Упала трость, стук разлился позабытым эхом. – Тебе ниспослан высший дар, дитя. Пусть им нельзя пользоваться, но это знак! Предзнаменование чего-то великого! – восторгалась моя наставница.

От лучистого восхищения в ее широко распахнутых глазах мне стало не по себе.

Глава двадцать пятая

Нора

Смертным случалось вопреки здравому смыслу бросать вызов Владыкам. Таковым был и Плут Хегир. Он заявил, что признает мастерство Кузнеца непревзойденным, коли тот создаст щит, который ни одним ударом не сокрушить. Кузнец принял вызов. Хегир наперед знал, что соперник преуспеет, и когда довелось навесить щит на руку, преисполнило сердце Плутово ликованием. Не ведал он и не мог ведать, что всякому удару суждено пройти сквозь щит. Так и не успел Плут Хегир воздать по справедливости мастерству Кузнеца.

– «Сказания об утесе». Блэк Саммер

Мой клинок обрушивался на щит Эрефиэля. Вновь и вновь нефилим отказывал мне в удовольствии ударить как следует. Да, я держала его в напряжении, но при этом и сама уже запыхалась, обливаясь потом.

– Довольна? – поддел он.

– Никак нет!

И вновь выставил учебный щит. Мечом еще ни разу не взмахнул, чтоб его!

Я зашаталась, изнуренно осела на пол, силясь отдышаться; мокрые от пота волосы налипли на лоб.

Эрефиэль все понял и кивнул, складывая оружие. Он стоял босиком на деревянном полу бойцовского зала: штаны закатаны до колен, свободная рубаха колышется на сквозняке, несущем из окна запах одуванчиков и заливистую птичью трель.

Когда мы только вернулись в его дом – совсем скромный, уверил он, на фоне родительского имения, – генерал предложил чаю, но при виде сумрачной тени на моем лице решил переменить подход. Так мы и оказались в бойцовской.

Это был пустой зал с начищенными половицами, где хватит места по меньшей мере на двадцать человек. По углам красовалось декоративное оружие: булавы, копья, мечи на подставках и даже два-три набора лат для красоты.

– Разминка – лучший способ выпустить пар, – сказал Эрефиэль. Я тоже отбросила меч. – Где училась сражаться?

Помню, как сурово и официально он держался со мной на первых порах, а теперь – с такими приязнью и добродушием. Видимо, потому что перестал быть моим командиром.

Я молчала. Он продолжил сам:

– Точно не в армии. У нас такому не учат.

– Дядя научил, – наконец ответила я.

– Дядя? Что это за дядя, раз умеет так драться?

Я смешалась.

– Весьма… сложный.

– А‑а… – Он явно понял намек. – Вот какой дядя.

Эрефиэль подступил и присел рядом.

Я не уставала восхищаться его статными чертами. Чистейшими белками глаз – вдумчивых и красивых, как ранний лед на озерной глади, – длинными ресницами, сродни сосновым иголкам в раннем снегу.

Повеяло из окна, и я с замиранием сердца посмотрела на перья, ожидая того, как они затрепещут.

Он посмотрел на меня с улыбкой, возвращая из забытья. Слишком я залюбовалась.

– Молодец, что сегодня пришла ко мне за помощью. Без нас все кончилось бы плачевно.

Я какое-то время молчала.

– Что станет с Далилой?

Эрефиэль пожал плечами.

– Будет служить в церкви, оберегать святыни и заветы Владык здесь, в Клерии, а затем отправится по городам, где нужна помощь Праведниц.

– А вы? Она ведь теперь связана с вашим именем.

– Формальность, – отмахнулся он. – Меня это ни к чему не обязывает. Но если Далила нарушит условия помилования, отвечать придется моему дому. – Его лицо стало непроницаемым.

– Как отвечать?

– Должно быть, штрафом. Ну и разумеется, общественное положение пошатнется. – Он посмотрел сочувственно. – Всей серьезности тебе не понять. Скажем, Далила вырастет жестокой и предаст всю Клерию огню. Такой позор моей семье уже не смыть. Влияние, репутация – все понесет урон. От нас не только королевский двор отвернется, но и простой народ. – С каждой фразой он все сильнее мрачнел, но вдруг ожил: – Хотя я абсолютно убежден, что зла от нее не будет.

– Ей нельзя колдовать?

Он грустно кивнул.

– И с родными видеться. Жизнь ее теперь принадлежит Владыкам.

Мы неловко помолчали. Тут мне пришло кое-что в голову, и я зашарила глазами по стенам. Виду старалась не подать, но Эрефиэль все равно заметил.

– Что такое? Что потеряла? – заговорщицки, игриво спросил он.

Я потупилась, как застуканная за воровством конфет с верхней полки девчонка.

– Ваш меч. Берениэль, – созналась я поневоле скромно.

Нефилим улыбнулся во все зубы – такое с ним нечасто.

– Жди.

Он тут же вскочил и вышел, а я не успела и слова вымолвить. Оставалось только ждать, но зал такой просторный и пустой – куда себя деть? Я было встала и оперлась о стену, но нет, не годится. Так несколько минут и ломала голову, выискивала естественную непринужденную позу, но все выходили нарочитыми.

Надобность в этом отпала, когда Эрефиэль вернулся с зачехленным мечом.

Мне еще не доводилось видеть нефилима в бою. Ему это и не нужно. За боем генерал наблюдает со стороны верхом на Зефире, отдавая приказания, – но, право, какие слухи о нем ходят! Якобы от его боевого танца взгляда не оторвать: он точно перо на ветру; чужим клинкам его не настигнуть, а воздух вокруг себя он превращает в длинные разящие ленты.

Эрефиэль еще не обнажил меча, а я уже трепетала и чуть не отговаривала его.

– Брось. Мой же меч, в конце концов.

Генерал положил Берениэль на ладони. Сталь переливалась, будто отполированная самоцветной крошкой, эфес украшало золотое навершие, кожа рукояти была с виду безупречной. Длинная, тонкая, мраморного узора гарда не даст вражескому мечу ссечь пальцы.

Длиной клинок не потрясал, да и в целом имел привычный вид. По рассказам я думала, он больше, и совсем не ожидала такого лучистого сияния.

Единственное, что в нем удивляло, – особенность лезвия.

С первого взгляда клинок имел обычную обоюдоострую форму, но вблизи одна грань ближе к острию становится на две трети уже другой, как если бы кузнец уснул за точильным кругом.

– Взмахни, – разрешил Эрефиэль.

Я отшатнулась и в священном трепете вскинула руки.

– Вы что, как можно!

Он усмехнулся и сам положил мою ладонь на рукоять.

– Не бойся ты так.

Рукоять и на ощупь оказалась весьма привычна, зато каким балансом обладал меч, невзирая на форму. Казалось, брось его – и он вспорхнет на крыльях.

– Взмахни.

Я так посмотрела на генерала, будто Владыки вот-вот разразят меня молнией. Но повиновалась.

Странное чувство. Я покосилась на Берениэль, взмахнула опять, с силой. Да, очень странно.

Удар, еще удар. Нужно как следует прочувствовать замах, тяжесть – и вдруг тяжести не стало. Меч выскользнул? Я глянула на руку – и нет, он крепко зажат в хватке, налит прежним весом.

Ничего не понимаю. Я наморщила лоб.

– Он как будто…

– Исчез из руки, да? – закончил Эрефиэль.

Главного вопроса он так и не дождался и сам перешел к объяснению:

– Меч становится невесомым как перышко. Потому и носит название Берениэль.

– А удары убыстрились.

Он кивнул.

– С замахом струя воздуха за узкой гранью закручивается и разгоняет клинок.

Я мало что поняла. Эрефиэль подступил так близко, что пахнуло потом и чуточку лавандой.

Он провел пальцем вдоль тонкого сужающегося лезвия.

– Эта грань сделана так, чтобы закруглять за собой ветер и придавать скорости каждому удару. Чем чаще разишь, тем гуще поток воздуха и невесомее клинок.

Он взял у меня меч.

– Так что при должной быстроте… – Меч замельтешил шумным смерчем, расплываясь в неуловимое для глаза пятно. Вскоре прервался и ветряная занавесь вокруг него развеялась. – Он как будто растворяется в воздухе.

* * *

Визит в генеральское имение помог унять тревожные чувства, вознаградив усталостью. Думать о Далиле и о том, как несчастной девочке удружили мои родители, не было сил – зато меня заняло другое.

Кем мы с Эрефиэлем все-таки приходимся друг другу? Я с первого дня на службе его почти что боготворила.

Стать, достоинство, доблесть при обороне Седого холма стяжали нефилиму небывалую славу, еще когда я только мечтала связать жизнь с армейской службой. На него молились. Мне исключительно повезло, пусть и недолго, побыть его подопечной. Он обаятельный, отзывчивый, приятный во всех отношениях. Но мне нужен не друг, а командир – воодушевляющий пример для подражания.

Что только не лезло в голову по пути на выход. В какой-то миг меня окликнул Сару и в благодарность за сегодняшние хлопоты угостил пирожным.

Что утром, что теперь я растерялась при виде шавину. Он не грязный, как я ожидала. Учтивее меня. Внезапно, к своему стыду, я поймала себя на том, что таращусь на шрам, и покраснела. «Изгой», – промелькнуло в мыслях. Хотя, если его и покоробил мой взгляд, недовольства дворецкий не выказывал.

Я вновь направилась к железным воротам и за вязью кованых завитков разглядела женщину в белом. Праведницу из суда. При виде ее на ум опять пришла Далила, что, конечно, не скрасило дум. Как там эту монахиню звали? Мать Винри?

Меня она приветствовала спокойной улыбкой.

– К генералу? – коротко справилась я. – Он дома.

– Вообще-то, я бы предпочла поговорить с вами, – невозмутимо обозначила женщина.

Ее прямота обезоружила. Пожалуй, не стоит с ней так резко. Без матери Винри я бы не сетовала о судьбе Далилы, а оплакивала ее смерть.

Она прямо смотрела мне в глаза.

– Как Далила? – спросила я.

Монахиня кивнула.

– Станет достойной сестрой нашей общины.

Опустилось молчание. Монахиня нарушила его первой.

– Меня зовут…

– Я знаю, кто вы.

– Не имею удовольствия похвастаться тем же.

Я замешкалась.

– Нора. Нора Роусом.

Мать Винри кивнула.

– Что вы хотели? – спросила я.

* * *

Мать Винри попросила отыскать Каселуду Далилы. Когда она вернулась за Эриком в суд, его вместе с книгой уже след простыл. Монахиня бы сама разыскала стражника, но он покинул Клерию – и я подозревала, куда держит путь. Лучше бы мне там не появляться… Нет, ради Далилы я обязана.

До Бракена добраться нетрудно, но только если не на своих двоих. Повезло, что по дороге попался обоз с рабочим дюжей, отеческой наружности. Я заплатила рубленым серебром. Дорожная беседа началась и кончилась его вопросом «Как звать?», что весьма порадовало. Я опасалась, попадется такой попутчик, у которого рот не закрывается.

Дорога ползла по круче, слева от которой бликовала река Дельбур. Свежий воздух и панорама ласкаемых ветром лугов нежили сердце после сегодняшних потрясений.

Я временами вспоминала об Эрике, гадая, где в Бракене его искать. Проще и безопаснее всего наведаться в подпольные бойцовые ямы. Если нет, то пройтись по борделям – кретин явно не прочь впихнуть в любое отверстие.

Перед глазами, к моей досаде, встало безразличное лицо Далилы. Где же та прежняя ясноглазая бойкая девочка? Всегда она была мне по душе и особенно умиляла, вступаясь за Джеремию перед язвой Бэком. Я даже с улыбкой воображала их с Джеремией свадьбу. Пусть я не создана для семейной жизни, масса женщин счастливы пойти под венец.

Мысли маятником качнулись в грядущее, и вырисованная в голове картина полиняла. Обтрепало краску по углам, мазки подернуло трещинами, насыщенный яркими цветами холст окропило грязными брызгами.

Джеремия взрослеет, и от этого, хочешь не хочешь, становится грустно. Даже после того как я четко дала понять, что стоит на кону, он все равно донес на подругу, обрек ее на подневольное существование.

Впрочем, всего я не знаю. Не исключено, что родители просто выдавили из него правду – и, скорее всего, это так.

Теперь вместо брата я тихо бранила их. Как повезло вырваться из логова этих лицемерных изуверских дикарей, будь оно трижды проклято. Впервые я ощутила укол стыда. Хотя нет, не впервые: стыд – давний мой спутник по жизни, но, если не взнуздывать его, они вновь накинут на меня удавку.

Ради свободы я, по сути, бросила Джеремию на съедение этим варварам. Раньше их пагубное влияние делилось между мной и братом пополам, а ныне он терпит его один. Когда отыщу Эрика и верну книгу, придется наведаться домой на пренеприятный разговор.

Тяжкая дума о горе-родителях породила новую, о дяде Дункане. Не заглянуть ли к нему в Бракене? Пока что я отложила эту мысль под сукно.

Глава двадцать шестая

Нора

Не стоит клеймить Бракен бандитским логовом. Здесь попросту иной взгляд на происходящее. Кто не знает о подпольных бойцовских притонах и картежных? О жестоких собачьих боях? Знают все! Знают, но закрывают на это глаза. Обходят проблему молчанием, пока она не раздуется настолько, что ее нарекут городской изюминкой.

– «Неизбежное беспутство». Пол Раймен

За последним холмом простерла длинные закатные тени бражная и промышленная обитель. Удобно гнездясь в венце холмов, пыхтел в небо вечным чадом городок Бракен. Слева по широкой долине с пригорка, куда мы взбирались, мирно катил воды Дельбур.

Бракен располагался ближе всего к Болтону и был этаким его сопливым младшим братцем.

Я поблагодарила возницу за место в обозе, доплатив за то, что не донимал разговорами. Он привычно немо тронул полу шляпы с лентой и скрылся.

На ум опять пришел дядя Дункан: в конце концов, он живет в Бракене. Я отбросила эту мысль. Прежде всего – дело.

Не поспоришь, что с годами мы с ним отдалились. Я боялась опять наткнуться на него где-нибудь в стельку пьяного.

Потом о нем подумаю. Я быстрее зашагала по улице. Если Клерия преисполнена роскоши и помпы, то Бракен – суров и прагматичен.

За краску, за позолоту, за площадь нужно платить. Оттого улочки здесь тесные, дома жмутся вплотную и тянутся ввысь плотным бурьяном этажа на три: вширь городу уже расти некуда.

Ночью уныло свешенные головы фонарей льют на дорожный камень скудный свет. Тепла здесь недостает даже, кажется, скученным домам.

Снаружи весь Бракен облачен в оттенки серого – трупные, безликие, – а внутри под соломенными крышами и на каркасах стен царствует грязно-бурый. Любви в обличье города почти не вложили.

По тесной дороге враскачку плелись редкие горожане. Я спросила у местных дорогу до «Зубной феи» – есть тут где-то такой кабак. Днем он еле сводит концы с концами за счет опустившихся пропойц, готовых хлебать мочу под видом эля.

А сбоку от кабака была неприметного вида лестница в подвал.

Гвалт оттуда было слышно даже с улицы. Я распахнула дверь и шагнула в вакханалию. В ноздри ударило зловоние толкотни и пота. Сквозь него только и прорезалось, что острая нотка пролитой крови. От этой помеси мутило. Так пахнут спаянные в союз мордобой и ставочный азарт.

Я протиснулась сквозь хмельную от зрелища и напитков толпу. Все здесь гонятся за неуловимой пьянящей госпожой, за призрачной надеждой на выигрыш, на ее поглаживание по щеке, и одной победы этим одержимым всегда мало. Их тешит сама погоня. Они ею порабощены.

Посередине арены возвышался гигантский по людским меркам боец в плотном доспехе мышц и жира. Последний измолоченный великаном противник со стоном отползал по песку, густо обагренному его кровью.

Рыжебородый гигант взревел и напряг бицепсы, зажигая зрителей. Я невольно усмехнулась. Как бы, любопытно, они повели себя при виде акара?

Эрика я нашла позади купола ямы. Он с постным выражением сидел на скамье, будто не замечая общего ликования.

Я подошла к нему.

– Эрик.

Он нехотя повернулся и недоуменно повел бровями. У него в зубах дымился окурок сигары.

– Надо же, Эрефиэлева псинка. Какими судьбами? – Казалось, он рад внезапной встрече, но я ни капли не сомневалась: язвит от удивления.

– Я Нора.

– Да помню я, солнышко. – Эрик посмотрел теперь с неприкрытым холодом и досчитал монеты в мошне. – Мне просто наплевать. – Он вытащил окурок и побрел делать ставку.

Я шла следом.

– Книгу.

– Какую книгу? – Его лицо покривило такой гримасой, будто я спросила, из чего сделано око Верховного Владыки.

– Верни Каселуду, которую забрал у Далилы.

Эрик все вспомнил и усмехнулся чему-то своему.

– Опоздала, солнышко.

– Да ты пьян, – заметила я.

– Ба! Словили на горячем! – ерничал стражник. – Все на бугая, – подал он монеты распорядителю, и тот взвесил ставку в руке.

– Точно? – переспросил тот.

– Что значит «опоздала»? – влезла я.

– По губам читай, псинка: о‑поз-да-ла, – отцедил Эрик, растягивая слоги и подаваясь ближе. Из гнилого рта одуряюще пахнуло табаком и дешевым пойлом, а ухмылка в тусклом свете арены выгнулась сильнее прежнего.

– С невестой ворковать катись на улицу. – Распорядитель протянул ему талон, на что Эрик хмельно кивнул.

Невесту ему только в свинарнике искать – так я хотела ответить и перечислить, почему именно, но вдруг заметила Каселуду под ворохом бумаг на столе у распорядителя.

Я вышла из очереди и рывком развернула Эрика к себе.

– Ты ее проиграл?!

– Руки! – вскинулся он. Сигара выпала изо рта.

– Как ты мог? Она не твоя!

Стражник вздохнул.

– А была у меня! Не тягать же ее всюду. Да и, видно, не такая она и ценная, раз про нее забыли.

Я вспыхнула грозным свирепым пламенем.

На арене за спиной расточали хвалу Великану Мунасену и призывали смельчаков попробовать силы в бою.

В это мгновение меня посетила гениальная мысль, план столь нежданный и ловкий, что я поневоле улыбнулась сулимому им исходу. Слишком уж романтично и благородно все складывалось. Я вернулась к распорядителю и влезла без очереди, оперлась о стол. Распорядитель отпрянул.

– Вписывай.

– Не понял?

– Меня вписывай. Я буду драться и ставлю на себя.

Мужчина захлопал глазами, осмысливая всю нелепость сцены.

– Ставка?

Я положила отстегнутый меч и сверху добавила кошель с десятью серебряными кусочками.

– Когда выиграю, вернешь вместе с той книгой.

Распорядитель обернулся на кипу и, разглядев Каселуду, кивнул.

– Только книгу? – Он озадаченно выгнул бровь.

– Только книгу.

Удрученно вздохнув, будто я только время краду, он потер загривок и погодя бросил на меня взгляд исподлобья.

– Победителю полагаются деньги. Сейчас ставки…

– Наплевать, – срезала я и повернулась на пятках.

Ко мне подошел Эрик и сквозь зубы прошипел:

– Нора, ты что творишь?!

Поворот событий явно спутал ему карты – так, что даже хмель выгнало из головы.

Я скривилась в зубастой улыбке. Надо же, по имени назвал!

– Восстанавливаю справедливость.

Это был сиюминутный порыв. Я даже не оценила рыжеволосого великана и своих шансов на победу. Жаждала исправить положение – и больше не мыслила ни о чем.

* * *

Едва распорядитель выкрикнул мое имя, толпа с горящими глазами ломанулась к столу распорядителя, чтобы бросить себя ниц к ногам госпожи Удачи.

Круглую песчаную арену освещал невнятной формы фонарь с волшебным огнем.

Я босой вышла на песок, чувствуя песчинки между пальцев, и про себя сосчитала расстояние до противника в середине. Вышло пять больших шагов.

Пространства, что удивительно, вполне хватало для маневров – хотя при виде Великана Мунасена, как его прозвали, здесь казалось тесновато.

Может, напрасно я все это? Нет, поздно колебаться. Как учил дядя Дункан, загнали в угол – пробивайся.

Зато как подогревала злорадная мысль, что Эрик проиграется в пух и прах. Я с удовольствием рисовала в воображении его мину.

Громила передо мной был рыжий и с залысинами. Низ лица покрывала редкая и колючая бородка с пучками на щеках, сродни плешивой лесной опушке.

В прошлом бою ему, видимо, выбили зуб: запекшийся багрянец окрасил губы и тянулся в заросли на подбородке.

Глаза Мунасена источали звериный голод без тени насмешки, без глумливого посула бить нежно. Обезумевшие от жажды кровопролития ставочники вокруг заходились ревом и подначивали гиганта не церемониться со мной.

В толпе я на миг уловила силуэт Эрика и сдержала улыбку. Он со скамьи вгрызался в меня взглядом, до белизны костяшек стискивая ставочный талон.

Моя рука то и дело порывалась выхватить снятый меч. Как же драться с гигантом без оружия?

Я одернула себя и выслушала краткие правила, а вдобавок мне всучили на подпись договор об ответственности – хотя какой орган власти его одобрил, осталось загадкой.

Драться честно. Царапать глаза и бить в пах запрещено.

Кусаться запрещено.

За пределы арены не выходить.

Бой завершается при сдаче, потере сознания или нарушении вышеозначенных правил одним из соперников.

Ко мне подошел распорядитель.

– Как тебя?

– Нора.

– Да нет же… – Он стиснул зубы и вздохнул, будто я слабоумная. – Объявить тебя как?

Только теперь я поняла. На ум пришло всего одно имя:

– Симург, – сухо произнесла я.

На миг опешив, он расплылся в улыбке, а глаза хищно блеснули. Он посмотрел на меня по-новому – вероятно, с мыслью, что мне все-таки есть чем зацепить зрителя.

Он повернулся к публике. В руке у него был кусок черного мрамора в форме яйца, разносивший голос поверх горячечного гомона.

– Здорово, азартный люд! Выродки! Чую, жаждете побоища! Ну так встречайте свежее мясо, новый деликатес, живодеры ненасытные! Симург, нетленная сумеречная птица!

Толпа разразилась ликованием – больше в предвкушении того, как я паду без чувств.

Я вышла в середину ямы, а Мунасен попятился. Он был на голову выше того акарского подростка Хромы на момент боя в лесу, и ему я тоже оказалась по грудь.

Мы стояли на расстоянии, где ни рукой, ни ногой друг до друга не дотянуться.

Не было тишины, паузы, выжидания – лишь острая и нещадная жажда насилия. Миг растягивался, отчаянно силясь не перевалиться за край последней секунды.

– К бою!

Я – тут же в оборону.

Бугай грузным шагом ринулся на меня, вынуждая отпрыгнуть.

Он подался вперед, открыл лицо. Я сбила с него спесь первым ударом и тут же отпрянула назад.

Он невольно зажмурился и замер на месте.

Я испытующе рыпнулась, он – в ответ и затем выбросил в меня кулак. Поднырнув, я не упустила краткого шанса лягнуть его в бедро.

Мунасена подкосило. Он чуть не завалился на колено, но потом опять бросился на меня. Уложить такую тушу на лопатки будет непросто.

Да, он истинный силач, но тактика – не самая его сильная сторона.

Замолотили в меня его кулаки. От мощных размашистых ударов я увиливала, пригибалась, а те, что послабее, блокировала, парировала, отводила телом – но надолго меня точно не хватит.

Днем я уже изрядно пропотела с Эрефиэлем и теперь запыхалась, против воли разила вполсилы. Глаза бегали по его телу, высматривая, какой мышцей дернет, куда отклонится – словом, откуда ждать удар? И тут разлившийся от сердца жар натолкнул на мысль.

Долго ли он сам выдержит в подобном темпе? Это ведь не первый его бой за сегодня.

Вселял надежду и бездумный напор, с которым Мунасен бросался в атаку. Не блефовал, не сочетал приемы, не маневрировал. Я петляла от стенки к стенке, порхая над песком, в точности как учил дядя Дункан в детстве.

– Да не юли, гадюка! – взревел он, промахнувшись двойкой.

Мой кулак точно настиг его в лицо. По корпусу можно и не пытаться бить. Лучше – по самому уязвимому.

Я увильнула к середине ямы: руки вскинуты, пятки подняты, перескакиваю на носках, молниеносно отвечу на любой ход.

Публика освистывала, задирала меня.

– Отлипни от стены! Сколько можно!

В противном случае великаньи кулаки загонят меня в могилу.

Соперник вновь рьяно бросился в атаку, и я готовилась увернуться. Нужно взять его на удушающий.

Мунасен повел правым плечом, но лишь для вида, и поразил левой. Удара я не помню – лишь как отлетаю прочь. В голове тотчас помутилось, в глазах почернело.

Не давая опомниться, великан рванул меня за волосы вверх. Носки едва чиркали по песку, я в голос стонала.

– Провести удумала? – В прежний его непоколебимый бас вплелась хитреца. Он сам меня провел и этим гордился.

Подлинный артист, он рисовался добычей перед ликующими болельщиками: руки широко раскинуты, в одной зажата я. Как больно было висеть!

Гигант замахал свободной рукой, заводя толпу.

– Мунасен! Мунасен! Мунасен!

Вскинул руку, вскинулось и всеобщее пламя, теша его тщеславие. Косая улыбка говорила красноречивее слов.

Он со всего размаха впечатал кулак мне в лицо.

Меня встряхнуло, из глаз посыпались искры. На губы неприятно хлынуло теплым. Как видно, в какой-то миг между проблесками сознания великан сломал мне нос.

– Мунасен! Мунасен! – разгоряченно скандировала толпа. Слова слеплялись в кашу. – Мунасен! Мунасен!

Еще удар – теперь под дых, от которого я сжалась в ком и тут же вновь обмякла, мучительно хватая ртом воздух. Хоть бы внутри ничего не разорвалось. Дух выбило из груди, глотка издавала болезненный хрип, пока пальцы тщетно силились разжать мертвую хватку Мунасена.

Второй удар в грудь, и столь же невозможный. Я всхлипнула. Сознание угасало.

– Мунасен! Мунасен! Мунасен!

Вокруг левого глаза больно пульсировало.

– Мунасен!

Гигант разразился злорадным победоносным гоготом, и в этот миг я взревела по-демонски, с диким жаром пнула его мыском в гортань.

Мунасен зашатался и разжал хват, припал на песок, держась за пораженное горло. У него перехватило дыхание.

Я с трудом стояла на ватных ногах – но отдыхать рано. Боль растекалась по телу, как чернила по странице.

Подстегнув себя истошным воплем, я взгромоздилась на противника и размолотила лысеющую голову кулаками и локтями в кровь. Я не ощущала разлившегося по телу огня, не замечала, как при каждом движении в груди простреливает из-за сломанного ребра. Не замечала даже, как больно дышать.

Мунасен от безысходности лишь закрывал голову мясистыми руками.

Пламень криков задохнулся до тлеющих углей, да и те стремительно затухали.

Мои исступление, бешенство, злоба срезали на корню всеобщий кураж, и притон объяло оглушительной тишиной – я заполнила ее хрустом великаньих пальцев.

По арене разлился вопль. Не мой. Мунасен вскочил на ноги, сбрасывая меня со спины.

Я упала навзничь. Он замахнулся на меня изломанным кулаком, но я рванулась влево и вцепилась в руку, по-змеиному ее оплела.

Мунасен со стоном забрыкался, но все никак не падал.

Была не была. Разжав руку, я раз-другой лягнула его в голову. Сначала попала в лицо – голова запрокинулась, – затем в подставленное горло. Он же отплатил чудовищным ударом в бедро.

Я оборвала резкий вскрик, превозмогая боль. Сквозь сжатые зубы просачивалась кровь.

Внезапная тяжкая атака на миг его оглушила. Вновь сцепив захват, я уложила гиганта на песок.

Мои руки сковались намертво.

– Сдаешься? – крикнула я. Вопрос увяз в крови.

Мунасен лишь изрыгнул рык.

– Сдаешься?! – Я напрягла хватку. Натянулись жилы у него в руке, зажатый большой палец вилял, силился вызволиться, но синеющая кисть слабела.

Больше я не спрашивала – крепче заломила болевой, окончательно и бесповоротно укрощая руку.

– Сдаюсь! – провыл он громче, чем хрустнули бы кости.

Я бревном повалилась на песок. Взятые взаймы силы тут же иссякли, вместо них в тело влилась боль. Грудная клетка адски ныла, на бедре – я тихо застонала – уже вспухал отек. Как домой-то добираться? Разбитый нос все сильнее горел огнем. Душок притона начисто перебило запахом крови.

Я встала под ошарашенное молчание и оглядела публику. Ставочники все как один оцепенели. Незваную тишину взламывали только мои сиплые вздохи. Сплюнув кровь, я опять настороженно окинула всех взглядом и заковыляла прочь на чугунной ноге.

– Драться умеешь.

Его-то слов я совсем не ждала услышать. Тем более таких. Мунасен распластался на песке и упер глаза в потолочный фонарь.

– Спасибо. – Прибавить «и ты» как будто значило принизить его могучесть.

Я захромала к выходу с арены и затем сквозь толпу, стараясь особо не заглядывать в лица.

– Награду, – выставила я руку, подойдя к столу распорядителя.

Тот очнулся от забытья, засуетился. Через секунду мне предстала громаднейшая на моей памяти гора монет. Я с трудом держала каменное выражение, не позволяя челюсти отпасть.

– И книгу, – напомнила я.

Мужчина судорожно крутанулся. Его прежнего делового апломба как не бывало. Он ловко подал мне Каселуду.

Я кивнула и, набросив перевязь с мечом, направилась на выход. Злобные взгляды так довлели, что под их весом колени едва не подламывались. Но я держала голову высоко поднятой. Не имею права дать слабину.

Выигрыш был нелегким – а мысль, что с ним еще как-то надо убраться отсюда живой, и подавно.

Вдруг меня цепко ухватили за руку. Я повернулась и увидела лицо Эрика.

– Не надо! – процедил он сквозь зубы. В глазах плескались ярость напополам с мольбой.

– Раньше бы думал, когда книгу Далилы ставил. – Я одернула руку и продолжила путь.

В тишине мои шаги оглушали, гулко разносясь по всему бойцовскому притону.

Мысли разбегались. Как пережить ночь? Сбежать ли из города, остаться ли? Да что там, все одно.

Какими зловещими, змеиными глазами меня в меня вгрызались… Им не было счета. В них горело нестерпимое желание обобрать меня под покровом ночи в безлюдной тесной подворотне. Несчастный сброд. В жизни не наберутся смелости честно бросить мне перчатку, зато едва живую, вымотанную, с радостью подкараулят шайкой.

Вот поэтому я гордо приосанилась, хотя и ковыляла, подволакивая ногу. Монеты в мешке за плечом дразняще дзинькали.

Я дошла до двери тонкой и ничтожной, ведущей к встрече с моим роком.

Вдруг путь мне преградили. Мунасен. Он дышал изможденно. Сжимал взятую на болевой руку, которая еще неделю будет болеть. Я посмотрела в его бесстрастные глаза, дыша скрипуче – и все поняла. Наивная! Неужели правда думала, что отпустят?

– Идем, – проронил он. Я растерялась. – Провожу до дома. – И обдал всех столпившихся коротким воинственным взглядом.

Силач пропустил меня в открытую дверь.

Я секунду гадала, не ударит ли он со спины и как тогда быть, – но уж лучше подставить спину ему одному, чем прорве обнищавших ставочников.

Я вышла в ночь. До чего она безмятежная. Никогда еще эта тишь так не радовала.

Глава двадцать седьмая

Нора

Истинность некоторых божеств весьма спорна. Существование Владык и их властелина не подлежит сомнению, что предполагает и вероятное существование Создателя. Серьезные же вопросы вызывают божества вроде Осулара. Действительно ли он не обнаруживает себя или просто является плодом воображения? Более того, как возможно, что верующие в силу лицезрения обожествляют незримую сущность?

– «Трактат о церкви Зрящих». Джон Моро

Боль подбиралась тупым приливом ломоты, медленно оседая россыпью очагов по всему телу. Не помню ни как дошла до дивана, на котором проснулась, ни кто укрыл меня одеялом.

Откинув его, я с кряхтением села. Как же везде болело.

Последнее, что помню, – блеск ущербной луны и как меня провожает до дома Мунасен за спиной.

Едва в голове прояснело, до меня дошло кое-что и остатки сна тотчас стряхнуло.

– Сволочь! – Я закрутила головой по сторонам. Он украл мой выигрыш!

– О, проснулась.

Я гневно повернулась на радушный голос, готовая опять отделать пленившего меня силача, но увидела, как мне подносит дымящийся чай дядя Дункан.

– Ты?

– А кого ты ждала?

Я покраснела и потупилась.

– Да так.

Надо будет поблагодарить Мунасена.

– Откуда я здесь?

– Приятель-силач привел. Видок у вас был… – Дункан кивком указал на мою поклажу, книгу и меч у стены. Я промолчала. – Рассказал, что к чему.

Я испустила облегченный и в то же время усталый вздох.

Пусть лысоватый, с округлым брюшком, дядя Дункан источал природную силу. Ухоженные усы перетекали в окладистую бороду, а его нечеловечески громадные кривые руки пошли бы больше грузчику угля с фактории.

Он был в бурой конопляной рубахе с пятнами – древней, удручающего вида, в которой просто никак не может быть удобно.

Дядя водрузил на жухлый трехногий столик поднос с чаем и бережно поставил мне чашку на блюдце.

Я потянулась, давая боли растечься по конечностям, прочувствовала спазм в неподатливых побитых мышцах. Размяла было пальцы; мозолистая кисть и даже связки в плече протестующе заныли.

Подтянув жесткое покрывало, я взяла чашку, подула. Дядя Дункан устроился рядом на деревянном стуле и молча потер внушительными ладонями, пока я собираю мозги в кучу.

Я осмотрелась и наконец-то узнала обстановку.

В доме царил все тот же полумрак: соседний дом заслонял солнце. Стены – голые и в одном унылом тоне. Койку в углу некому пригреть, кроме проспиртованного дядиного тела. В углу напротив ютился неказистый платяной шкаф, а у грязного окна – квадратный стол с двумя деревянными стульями.

Только теперь сломанный нос учуял, чем пахнет. Зрелым, с землистой ноткой перебродившим солодом, будь он неладен.

– Как оно в целом? – подал голос дядя.

Неловкости было не утаить. Все-таки заглядывала я сюда последний раз не один год назад.

– Я тут по делам… и уже пойду, пожалуй. Спасибо, дядя.

Дункан сидел. Я насилу подтащила свое помятое, закоченевшее тело к пожиткам.

Хоть бы он молчал, хоть бы не спросил то, что, я подозревала, вертится у него на языке.

– Куда ты? – подсунул он вместо этого фальшивый вопрос.

– Домой.

– В свой бравый гарнизон, да? Казармы, верно, достойные?

– Сойдет, – сухо ответила я спиной к нему.

– А кормежка?

– Сколько?

Он поперхнулся словами. Я посмотрела на него.

– Сколько тебе нужно? Давай быстрее, и я пойду, – произнесла я холодно и твердо.

Дункан мастерски состроил укоризненный прищур.

– Зачем ты так с родным дядей? Когда я от тебя чего-то требовал?

Я со вздохом зачерпнула из мошны пригоршню искристого золота и серебра.

– Последнее слово. Возьмешь – уйду, а нет – останусь.

Он вскочил со стула. Взгляд наполнился сожалением.

– Как знала, – выплюнула я и швырнула монеты на пол, затем спешно оделась, борясь с подступающими слезами. Мерзавцу их не видать.

– Нора, погоди. – Он несмело потянулся к моему плечу.

– Хватит! – Я сердито глянула на него одним глазом. Второй заплыл. – Я тебя боготворила! – И опять отвернулась, презирая себя за то, что сейчас сломаюсь. – Когда мать с отцом меня били, ты дал мне кров, научил, как за себя постоять. – Нет, не могу. Задавленное горе прорывалось сквозь трещины в плотине. – А теперь на себя погляди! Забулдыга, проиграл все на свете! Ждал, пока я проснусь, чтобы денег попросить!

Мой голос дрожал. Я тихо дала себе зарок не проявлять больше слабины, не плакать перед теми, кто не достоин этого видеть.

– Нора, не нужно так!

У меня сбилось дыхание. Прикусить бы язык, собрать вещи да выгнать себя вон, но в душе теплился проклятый лучик наивной надежды. Глядя Дункану в лицо, я дала ему последний шанс.

– Если прямо сейчас попросишь остаться, поклянешься, что не налижешься опять, как последняя свинья, и ни монетки не попросишь, останусь.

Дядя остолбенел, глазами шаря в поисках ответа по моей отекшей щеке, сломанному вспухшему носу, всматриваясь в здоровый глаз – и всем видом моля простить, что не имеет над собой власти.

Чему-чему, а милосердию он меня не учил.

– Прощай, дядя. Надеюсь, у тебя все сложится.

Я забросила мешок с вещами за плечо и толкнула ветхую дверь, заковыляла по ступенькам вниз. Не сразу выйдя из оцепенения, он бросился вслед.

– Нора, да ты понятия не имеешь, что такое война! Я всякий раз их вижу, вижу акар, едва закрою глаза! – впустую сотрясал он воздух. – Я мог взять из мешка сколько угодно, пока ты спала, а не взял, слышишь! Это ведь что-то да значит!

Я распахнула дверь на улицу, впуская в дом перегуд разбуженных факторий. Надо ведь, уже полдень.

– Ангел во плоти, чтоб тебя! – бросила я дяде напоследок и хлопнула дверью.

Будь проклята моя ущербная семейка. Будь проклят весь этот балаган!

Как я мечтала, чтобы Джеремия тоже однажды прозрел и вырвался из их вздорного, проникнутого горем плена.

* * *

Прежде чем нанять экипаж до дома, я встретила у бойцовского притона Мунасена – Джеймса, как его звали на самом деле. Поблагодарив силача, я протянула горсть монет.

Он оказался вежливым и вдумчивым, не обиженным смекалкой и вообще бойким человеком.

Рука его висела на повязке, что не могло не причинить огорчения Дэниелу, вчерашнему распорядителю боев. Все-таки лучший из лучших временно выбыл из строя.

Я пообещала Джеймсу заглянуть, когда еще наведаюсь в город, и поставить ему выпить.

* * *

Приятно, когда имеешь удовольствие выбрать любой экипаж на свой вкус. Напомаженного, в ливрее кучера оттолкнул мой вид, но звон монет сдул с него все пренебрежение – хотя извозчик все же косился на меня потом, когда я забросила грязные сапоги на противоположное сиденье.

* * *

Заканчивая начатое, я первым делом отвезла Каселуду в монастырь. Внутрь меня не впустили: я не из Праведниц и вдобавок на мне живого места не было.

Мать Винри умело скрыла потрясение при виде меня и лишь справилась, не угодно ли обработать увечья. Я вежливо отказалась, и тогда монахиня предложила вознаграждение за труды, но и этого, сказала я, у меня уже с лихвой. Пожалуй, дерзковато. Если она и смутилась, то не подала виду – лицо у нее в целом было непроницаемое.

Дальше я наведалась в маленький, но оттого не менее помпезного вида банк. Заносчивые служащие, под стать извозчику, сразу перестали задирать нос, стоило плюхнуть на стол комично пузатую мошну.

– Хочу открыть счет.

Худосочного вида клерк не сразу пришел в себя. Его ухоженный ус по-бурундучьи дернулся.

– Всенепременно.

* * *

Запросив продление увольнительной, я позволила подлечить себя магией красок и сняла удобную комнату в дорогом трактире. За счет ставочников из «Зубной феи» можно и побаловать себя роскошью.

Вплотную к трактиру располагались бани с проточной водой и занавесью неиссякаемого пара. Из резных голов единорогов на стенах били на плиточный пол струи.

Я не один час кряду просиживала в теплой воде, разминая пальцы на ногах. Жар любовно обвил меня согревающими объятиями, бережно расковывая ноющие спазмы по телу.

Завсегдатаи бросали на меня любопытные взгляды. Воительниц, должно быть, прежде и не видели. Какую историю, интересно, они вычитывали в красноречивой летописи моих рубцов? Наплевать. Я влезла в свободную теплую ванну и откинула голову, пустила к груди волну-другую.

А когда синяки пожелтели и боль стала бледной тенью себя былой, я вновь отправилась в дорогу.

* * *

С боя на арене минуло чуть больше недели. Я вновь катила на экипаже, но теперь не таком пышном, подешевле. Скоро в Басксине меня ожидает очень неприятная встреча – встреча с дикарями-родителями.

На ночь пришлось остановиться в Вороньем городке, в «Розмариновом постое». Давно я сюда не заезжала, и до чего приятно было видеть Розмари в добром здравии. Как страшно, что образы прошлого подчас так просто стираются из памяти.

Наутро я отправилась в Басксин пешком.

В детстве мне даже по улице там было боязно пройти. Теперь же, приближаясь к родному городку, я почти и не смотрела на дугообразную железную раму ворот с большим фиолетовым оком. Меня вел праведный гнев.

Всюду, куда ни взгляни, поверх настоящего ложились слоем тени прошлого. От них здесь никуда не сбежать, не скрыться.

Прежде чувство страха было моим верным спутником по жизни. Я с глубоким содроганием вслушивалась в родительскую поступь по деревянному полу нашего дома, ожидая, что меня в любую минуту опять придут за что-то наказать.

Был и второй приятель, что редко меня покидал.

Стыд.

Стыд за то, как выгляжу, какая я неженственная, за мальчишеские повадки – в целом за себя. От одной мысли об этом кулаки сжались.

Помню ту прозябающую в плену Нору, которая мнила себя ниже всех и верила, что заслужила такую жизнь.

Сегодня я – Симург, Нетленное пламя, Сумеречная птица. Какими только напыщенными прозвищами меня не снабжают. Мой запал хвалят, любопытствуют, как обрела такой внутренний стержень.

Я всегда с улыбкой отшучиваюсь, а товарищи смеются. Истина уныла и не обнадежит, как им кажется, не всколыхнет патриотических чувств.

Вновь и вновь в памяти возникала та запуганная, замкнутая девочка, не смеющая и слова сказать против. «Да, мама», – говорила я. «Да, папа», – говорила я.

Как стало тошно. Я до глубины души презирала ту убогую девчонку, которой была в детстве. Презирала за кротость и за то, как по-щенячьи содрогалась, стоило отцу положить на стол ремень.

Губы тронула сокровенная, предназначенная только для меня улыбка.

Вот потому-то у меня такие светлые воспоминания о дяде Дункане. Он приютил меня, пусть и временно, и научил драться, давать отпор.

На бой с акарскими полчищами я иду не из безрассудной бравады, не одушевленная чувством воинского долга, а лишь из страха. Страха, что все кругом разглядят во мне ту робкую, беззащитную девочку, которой нужно помочь. Лишь потому я стремглав бросаюсь на врага, чтобы меня не утянуло обратно в тень.

Этой ложью я укутывалась, как плащом, но в то же время она вдыхала в меня нечто новое. Сейчас я вышагивала по улицам Басксина с поднятой головой и городок уже не мог сломить моей возведенной обороны.

Когда я здесь жила, он был деревней домов на десять-двенадцать, а церковь Зрящих только возводилась – за немалые средства.

Ныне же Басксин оставлял впечатление мирной и обманчиво радостной идиллии. Местные обитатели – люди весьма видного положения, поскольку все желающие здесь жить платят внушительный ежемесячный взнос и это считается данностью.

Дома напоминали клерианские, но более провинциального обличья. Позолоте и замысловато обстриженным кустам уступили место спокойные бурые и голубые фасады; сада никто не держал – попадались разве что редкие и скромные лужайки-клумбы. Каркасы домов окрашены лавандовым оттенком. Извилистые улочки вымощены брусчаткой, но встретить на них экипаж – это целое событие, ведь городок мал и все находится под рукой. Ничего гротескного в Басксине нет, отнюдь – городок на первый взгляд располагает к себе уютом и радушием. Но это как повстречать общительного, улыбчивого человека пригожего вида, с крепким рукопожатием, в котором подсознательно чувствуешь подвох. Что-то настораживает – то ли его слишком долгая, неестественная улыбка, то ли немигающий пристальный взгляд широко раскрытых глаз.

Словом, что-то неуловимое придавало Басксину неприятный флер.

– С добрым утром.

– Утро доброе.

– Здравствуй, солнышко.

– Пребудь узренной, дитя.

– Пусть тебя узрят.

– Пусть тебя запомнят.

Встречные горожане осыпали меня приветствиями, от которых холодок пробегал по коже.

Чьи-то лица я помнила, кто-то наверняка помнил меня, но не показывал вида. Улыбки были широки и лучезарны. От них становилось неуютно. Я шла своим путем, не удостаивая жителей ни словом.

И вот моя тень легла на порог родительского дома. Я с облегчением ощутила, что в душе нет ни намека на страх, и постучала.

– Иду-иду! – послышался изнутри мамин голос. – Фрэнк, это, видимо, пирожные пораньше принесли!

Дверь распахнулась, и улыбка матери тотчас исчезла с лица, полные напудренные щеки разгладились. Какое приятное зрелище!

– Нора? – не поверила она глазам. – Ты что здесь делаешь? – Мать силилась говорить строго и с укором, но не могла скрыть удивления.

Из коридора направо вышел отец.

– Кто там, дорогая? Из церкви? – При виде меня он тоже сразу потемнел лицом.

Мать оробело прижала руки к груди и отступила в сторону.

– Это наша дочь, – произнесла она, точно извиняясь.

Дородный отец, пожалуй, несколько уступал матери в округлых размерах. Живот элегантно обтягивала белая рубаха под аккуратным бурым жилетом, брюки идеального покроя обнаруживали, что деньги у него водятся. Бородка была расчесана, как перед выходом в свет.

Мать же оказалась в пышном платье в пол – таком едко-розовом, что в глазах рябило. Широкополая шляпа с прозрачной лентой к нему весьма шла.

– Ты зачем явилась? – процедил отец сквозь зубы и подошел, тыча пальцем на предмет беспокойства. – Захлопни дверь!

Я со вздохом вошла и закрыла за собой. Не одну долгую секунду мы с родителями молча смотрели друг на друга. Я вскипала под их взглядами, а отец наверняка недоумевал, почему не вышло сломать меня грозным голосом.

– Нора! – донеслось из коридора, и ко мне вышел Джеремия – уже не тот маленький мальчишка, каким мне запомнился.

Брат помогал себе тростью; при виде этого у меня сердце сжалось – но как было не умилиться его любящей, преподнесенной мне одной улыбке? С прошлой встречи Джеремия подрос, укрупнился, и непохоже, чтобы его в чем-то ограничивали.

В душе я жалела брата, оплакивая его долю. Не знаю, что сама бы делала, окажись я в его шкуре. Как прожила бы, не имея больше возможности служить в клерианском войске.

Мать с отцом замолкли в присутствии Джеремии. Незачем ему видеть наших сцен.

Не заподозрив скандала, брат привалился на меня в объятиях. Я со смешком его поймала. Какой он уже большой – и как обидно, что столько лет его детства я пропустила!

– Тихонько. – Я помогла ему встать ровно и поводила по нему глазами, рассмотрела, каким он стал. На искалеченной ноге взгляда почти не задержала.

– Джеремия, выйди. У нас разговор к твоей сестре, – сухо сказал отец.

– Но, отец! – пригорюнился брат.

– Сыночек, иди. Скоро уже пойдем.

Джеремия тоже был в качественном, изысканном наряде. Мясистым телом он, пожалуй, пошел в мать.

Он ушел с поникшей головой. Нагнулся было за тростью, держась за меня, – я подала ее – и угрюмо проковылял из прихожей.

– Зачем ты явилась? – повторил отец, когда стук трости утих в глубине дома. На деле же, я знала, брат зашел за лестницу и подслушивает через тонкие стены.

– Как смогли?

– Что смогли?! – Мать пламенно затрясла руками. В моем детстве она чаще всех считала необходимым оправдываться. Любопытно, что ни тени стыда при этом не обнаруживала.

– Как заставили Джеремию рассказать о Далиле?

Отец прищурился с целой палитрой чувств на лице: настороженность, ненависть, удивление, гнев.

– Ах, вот оно что. Поганая ведьма тебя, значит, волнует, из-за которой брат не может нормально ходить!

По бокам зрения у меня все заволокло красным.

– Далила пыталась помочь.

– Отлично помогла, благодарим покорно! – всплеснул он руками. – Наш сын – калека! Ты хоть знаешь, что соседи говорят? Улыбаются как ни в чем не бывало, а сами жалеют! Мы для всех теперь «несчастные Браи»! Ах, бедные Фрэнк и Марта! Такая дивная чета, но вынуждены ухаживать за увечным!

А вот и подтверждение, что Джермия все слышал: по лестнице нестройно загромыхали шаги, перемежаемые стуком трости. Наверху хлопнула дверь.

Отец вздохнул и потер наморщенный лоб.

– Схожу к нему. – Мать поднялась, на ходу окликая «зайчоночка».

– Довольна? – Отец переметнул на меня взгляд. – Вечно ты все портишь!

– Я?! Ты сам гадостей наговорил!

– Нет уж, не отвертишься! Видел я, как ты слезливо на него смотришь. Теряешься, как перед хромым конем, просто вслух не говоришь. К себе боишься подпустить: не знаешь, что с ним делать.

В груди заныло, будто туда вонзилась колючка.

– Неправда… – возразила я не без фальши.

– Вот и он себе так говорит! Накануне спросил ночью, разлюбит ли его теперь сестра.

Сердце распадалось на куски. Без трещин, расколов – просто рассыпáлось.

– Ни за что! Я его люблю!

Моему зароку не показывать слез перед недостойными всего неделя, а я уже боялась его нарушить.

– Дочка, дочка… Как же ты такой выросла? Мы просто хотели воспитать добрую Зрящую, которая нас всех запомнит.

Он сам вложил мне в руки нить густо-багряного цвета – дал то, чем выплести бесформенную злобу.

– Да это секта! – крикнула я, словно заглушая все слова и мысли.

Отец пошел на меня с выставленным пальцем и фанатичным огнем в глазах.

– Еще раз услышу в моем доме ересь – язык отрежу.

– Оглянись! Улыбаетесь, машете друг другу, отдаете все деньги церкви, которую нельзя покинуть. С посторонними не общайся, обряды соблюдай, иначе будешь забыт! Да это же игра на ваших страхах!

Он схватил со стола тарелку с явным намерением запустить в меня, но вдруг охолонул: сверху истошно завизжали.

– Отстаньте все! – донесся надрывный вопль Джеремии. Что-то вдребезги разлетелось.

Мы с отцом ринулись в узкий проем и затем по лестнице справа.

Мать сидела в луже воды между разметанных цветов и фарфоровых черепков, поминутно дотрагиваясь до пробитого лба и смотря на пальцы, как бы в надежде, что кровь исчезнет.

– Проклятье, – выругался отец.

– Ничего, цела, – успокаивала мать, сама то и дело вздрагивая, жмурясь.

– Убогая разбитая семейка, – разбито, под стать самим словам, под стать разбитым вазе и моему сердцу, произнесла я.

Отец посмотрел на меня с глубочайшим презрением.

– Будь проклят день, когда ты появилась на свет! – в сердцах выпалил он. – Как я сразу не понял, что от тебя добра не жди? Веру предала, живешь, как не пристало даме. Надо было, пока еще слушалась, отдать тебя кому-нибудь на воспитание. Стала бы приличной женщиной!

Он надеялся меня задеть, но не вышло. Слова рикошетили от моего загрубевшего сердца с такой силой, что от ударов рождались алмазы.

– Попомни мое слово. – Отец стоял возле матери и с пламенем злого укора в глазах грозил мне пальцем. – Обо всем пожалеешь! Пожалеешь, что от семьи отреклась, пожалеешь, что пошла по стезе еретиков и дикарей, пожалеешь, что служишь гнусным нечистым Владыкам. Вот придет день, когда всех предадут забвению, и только мы… – Он дробно застучал пальцем в грудь. На вытянутой вперед шее вспухли вены. – Только мы спасемся.

Довольно слов. Довольно мне изливать тоску, ярость, сожаление. Давить слезы, как поклялась себе, было все труднее.

Я выбежала из дома в надежде, что глаза еще не подернулись влажным блеском, и стрелой понеслась через городок.

Не было больше приветствий – местные смотрели мне вслед бестелесными фантомами, провожающими взглядом потустороннюю сущность. Отклеились от лиц дешевые улыбчивые маски, сменились пристальными, сводящими с ума взглядами. Я для горожан – чужачка, взбаламутившая тихие воды их омута. Меня пожирали глазами.

Вырвавшись из Басксина, я устремилась в луга прочь от всех и вся и лишь наедине с качаемой ветрами травой дала волю горю: повалилась наземь и разразилась нечеловеческим плачем.

Я стенала, захлебывалась рыданиями. Слезы оросили лепестки безмятежных цветов. Ветер сам налетал задушенными всхлипами и уносился вдаль не то шелестом, не то шепотом.

Если, думала я, мои завывания услышат, пусть меня сочтут неприкаянной душой и не тревожат уединенного горя.

Один, другой, третий приступ стихал до перебивок дерганых всхлипов – и по новой. Горло саднило от напряжения, голос дрожал от отчаяния. Я думала о дяде, о матери с отцом, о Джеремии. Думала о той девочке, которой некогда была, а ныне ее чуралась.

Почему же у меня такая ненормальная семья?

Глава двадцать восьмая

Далила

Отсчет Циклов может запутать. Следует учесть, что первый цикл начался с зарождением Зла, когда был водворен завет времени, а око Верховного Владыки пытались похитить. Спустя восемь сотен лет Зло дало всходы – тогда первое семя, Сэльсидон, положило циклу конец. Наступил второй цикл, который окончит уже второе Семя.

– «Кратко о Циклах». Пособие для юных сестер ордена Праведниц

Потянулась моя новая, церковная жизнь. Я мало-помалу привыкла к мраморным коридорам без запаха, к узору прожилок на мраморных стенах, ветвящемуся от пола до самых сводов крыши.

Что оказалось совсем непривычным, так это шум – многоголосая речь вперемешку с шепотом.

Со временем он стал для меня сродни шуму прядающего на песок моря. Я его не видела, но мама порой рассказывала о беспредельном водном просторе, чьи взъяренные волны сокрушают берег с силой тысячи кувалд, а в спокойствии бережно ласкают босые ноги, словно льнут к теплу твоего тела.

Гомон монастыря больше напоминал первое: беспощадный вал, что грозит подмять под себя. Чем бороться с натиском, я пыталась ему покориться.

Каким все-таки новым и чуждым, неведомым и пугающим был этот мир.

Поначалу сестры искали ко мне подход, мягко улыбались, кротко приветствовали, но я не шла навстречу. Меня столь внезапно швырнуло из дома в круговорот неясного и странного, что уста отказывались размыкаться.

В конце концов сдались все, кроме одной самой, самой неутомимой и непреклонной. Почему-то девочка казалась знакомой, но почему именно, дошло не сразу: я увидела в ней себя. Ту Далилу, которую уже не вернуть.

Ангельски невинная Ясмин, на год старше, лучилась надеждой и смотрела на мир с беспредельной пытливостью в широко раскрытых глазах. Лицо щедро усыпали веснушки, а волосы – они выбивались, когда у нее раз за разом сползал покров, – были густо-охряными.

Невзирая на юный возраст, она самоотверженно служила церкви и уже носила бледно-желтые одежды.

Я редко подавала голос, поэтому Ясмин одна могла похвастаться тем, что добивается от меня, пусть и кратких, фраз – прочие сестры и их не слышали. Спасибо ей за упорство. Она отвлекала от мыслей.

Какими завидными казались ее жизнерадостность и вера в то, что все непременно образуется!

Когда-нибудь придется перед ней извиниться. Я недостойна таких ее внимания и любопытства. Временами она заставляла забыть о Перри, временами – о магии, о которой ученицы и большинство преподавательниц не знали.

До чего это странно, когда привычная тоска милее сердцу, чем шанс вспомнить о счастье! Разве вправе я радоваться, когда останки Перри пришлось соскребать с земли? Как можно вообще думать о светлом, когда мир преподносит такой ужас?

В первый день я тешила себя мыслью о новой жизни, но душа так истончилась, что была не толще намазанного на тост масла. Прошлое меня не отпускало. Я по отцовскому примеру пыталась уйти целиком в хлопоты.

Добрую половину дня нас учили новым обязанностям: следить за чистотой, ухаживать за коридорами и в целом поддерживать благопристойный облик церкви.

На деле церковью, хоть так и называли все сооружение, был отдельный храм с рядами скамей и высокими террасами, балконами и алтарем на громадной виме, вздымающейся над нефом. Он бы вместил по меньшей мере тысячу прихожан.

Настоятельницу я видела редко, лишь на уроках этикета истинных Праведниц. Моей сокровенной отдушиной стала мать Люсия. Встречи с ней умиротворяли, не давая силе вырваться из цепей.

Еще нам преподавали арифметику, языки, культуру и, самое главное, – историю. Особенно историю сотворения мира.

Вдобавок я в какой-то миг осознала интерес к матери Маргарет и ее учению о травах. Травами дело не ограничивалось: нас учили обрабатывать и сшивать ранения, определять болезни и даже готовить яды, чтобы уметь их обезвреживать.

* * *

Как-то днем на вторую неделю я вошла в наши общие с сестрами покои, а на моей кровати мирно покоилась книга.

Сердце сразу же зачастило. Моя Каселуда! Сверху она была снабжена запиской:

«Нора явилась в таком виде, словно отбила ее у акара. – Мать Винри».

Я с улыбкой мысленно поблагодарила Нору и быстро-быстро пролистала страницы, не обращая внимания на запекшуюся кровь по уголкам. Вот они, очертания моего голубого талисмана. Я тут же захлопнула книгу, пока никто не заметил, и заозиралась по сторонам.

Дормиторий наполнялся сестрами. Они судачили, готовясь отойти ко сну.

Я тоже разгладила ночную сорочку, напустила на себя смиренный вид, а затем схватила Каселуду за толстый корешок и втолкнула под матрас. Там ее не найдут.

* * *

Мать с отцом не скупились на предания о Минитрии и Владыках, но кое-что все-таки упускали. Предание – это, в сути своей, обрывочный пересказ, слепленный из растерзанных останков, что колышутся на волнах. Четкой картины они не создают.

Не знаю, правдивы ли рассказы матери Эльзии, однако после родительских они вырисовали образ бытия куда четче прежнего.

* * *

Вначале мир был алебастрово‑бел и бесформен, состоял из одного лишь Хаара.

Можно было ходить не проваливаясь, но пространство, время, верх, низ – всего этого не существовало.

В этом мире безраздельной пустоты было никак не определить своего положения. Каково это – бесцельно перемещаться по нему без всякой опоры под ногами? Идешь ли вниз головой, боком ли, под гору или с горы – как установить?

Узрев эту бренность и бесплодность, Создатель послал в мир сына, первого из Владык.

Корона чистейшего золота, точно выплавленная в огне его солнца, росла прямо из головы, безупречная кожа искрилась блеском бриллиантов, а сердце было проникнуто неизмеримым благородством.

Верховный Владыка повиновался воле творца. Высек он из тумана первые древа, изваял тонкокрылую птицу и выдул ветра, чтобы она воспарила. Осознав, что не всевластен, сотворил властелин из Хаара себе подобных, не стесненных оковами мужского и женского, кто воплощал в себе чистую суть, предназначение.

Затем Верховный Владыка в своей безграничной мудрости просил Создателя претворить в жизнь человека.

– Для чего, дитя мое? – вопрошал Создатель. – Для чего творить кого-то неподвластного нам, наделять его свободой воли и прививать личность?

Король ответствовал так:

– Именно потому, что ни ты, ни я, ни другие Владыки не возымеем власти над ним. Пусть он будет свободен. Ты сотворил меня, чтобы мир обрел форму – но какую, если все предопределено? Не лучше ли миру самому избрать свою стезю? Не изгибать древо так, как угодно нам, а предоставить ему расти вольно?

Увы, отец исполнил сыново пожелание и произвел на свет людей. Хозяин всего сущего, он разделил нас на мужчин и женщин, дабы воля Хаара и Владык не препятствовала нашему процветанию.

Узрел он тогда наши невежество и безрассудство, как мы поедаем ядовитые ягоды, как слепы, – и оделил милостью, насытив мир красками, позволил увидеть сияние пылающих над землею очей.

И выкатилось на небосклон первое солнце и явило все очарование семи цветов и их слуг-оттенков.

Человек зажил по собственному велению: предвозвестник ненависти и войны, но вместе с тем любви и надежды.

И дал властелин своему детищу второй шанс, сотворив Великого Архонта. По преданию, тот явлен сгустком света, перепоясанным колесами, что сплошь усеяны глазами. В золотом шпиле он водворил завет времени, чтобы с утекающими мгновениями утекала ныне и смертная жизнь.

Множил землю для нас Верховный Владыка, множил и созданий. Взять хотя бы хитонов из-под горы Дюран – громадин насекомых, нередко огромнее самих Владык. Верховодит ими, развалившись на престоле, тучный и могучий Царь-жук, а кругом копошатся невообразимые мухи, чудовищные осы, проносятся жирные стрекозы и даже кровожадные комары.

И вот ширить мир стало невозможно. Тогда-то Верховный Владыка и породил первое Семя, Сэльсидон, – и с концом ее Цикла туманы Хаара впервые двинулись на обжитые земли. Она даровала Минитрии полузверей зерубов и самого славного из них – Белого Ястреба. Он не один в своем роде, отнюдь.

Второй Цикл завершил Мурия, он же Страж. Его мощь, его удары молота, его обет защищать все живое долго еще будут отзываться в веках. После себя он оставил свирепых чудищ в непроглядной толще волн, что отваживают мореходов от путешествий в опасные неизведанные воды.

Третье Семя, Кэйлупо прозванию Дитя-Загадка, разлило по Минитрии безмерную драконью ярость. Оружием ему служил не меч, как сестре, не молот, как брату, а шепот. Щуплой и болезненной наружности, с волосами цвета водорослей, Дитя-Загадка шепотом повергло Зло в прах и вознеслось, не произнося ни единого слова.

Викма Объединитель в женском обличье очаровывал всех и вся. Облаченный в человеческие одежды, он пронесся по Минитрии с шиком и удалью, однако новой жизни не произвел – как и Наин из Света и Йернун из Хивра после него.

Следующему Циклу положила конец Закатная Хейру с чакрамами из лунного света. Она возвещала приход акар, чей барабанный бой, этот стук непокорного сердца, требовал себе внять.

Кивран Тлеющий породил племя шавину, обремененных невыносимым знанием: третий глаз являет им уготованную смерть.

От Зэо из Луса остались Люмари – причудливые лесные порождения с изящными телами, что испускают голубое свечение.

От Владыки мора Нифри – раши, мерзостные кровососы, сидящие по норам вдали от людских глаз, от цивилизации, где-то за горящим демонским лесом.

* * *

Рассказы матери Эльзии слегка коробили. Я будто упускала какую-то подоплеку. Может, пережитое сделало меня черствой? Или поведанная в классе легенда просто утрачивает шарм?

Едва она довершила сказ о Нифри, у меня проснулась порочная мысль о подлинном одиннадцатом Семени – и столь же внезапно угасла: эта тайна уже не будоражила кровь, как некогда.

Одна сестра спросила о новом Семени. Именно о новом, словно сама боялась оступиться на тонком льду. Любопытно, кого из девочек старше и младше кольнула совесть за то, над чем не властны?

Мать Эльзия кивнула. Будучи моложе других преподавательниц и не такая морщинистая – на вид ей сорок-пятьдесят, – она источала живость и ученую стать, а на уроках была собранна, чутка, тверда и в первую очередь обладала нечеловеческой проницательностью. Она не отчитывала бестактно, как некоторые, а бережно призывала к порядку и вновь вовлекала в урок.

Эльзия была, под стать нам, в белом, но красный кант рясы обнаруживал ее авторитет, право учить своей мудрости и высокое положение в церковной иерархии.

– Одиннадцатому Семени не исполнилось еще и года, – пояснила она.

Значит, его все-таки можно и нужно считать одиннадцатым?

– А как его зовут?

– Имя еще не известно. Его откроют народу, когда все будет готово.

Я озадаченно нахмурилась и подняла руку. Любопытство взяло верх над робостью.

– Да-да? – Мать Эльзию явно порадовало, что я готова вставить слово.

– Что будет готово?

– Чуть громче, дитя, – возвысила она голос, как бы в пример.

Я прокашлялась и сглотнула, подготавливая вечно немое горло, и повторила вопрос – казалось, криком.

Мать Эльзия с тонкой улыбкой сложила руки.

– Семя – это не только мостик между Циклами, но еще и сосуд. Поначалу оно впитывает все, как любое дитя. Внутри утеса Морниар его взрастят, привьют ему знания, представления о мире, устои, затем Владыка-Кузнец создаст для него доспехи и оружие. Со временем Семя отправится на поиски Зла, а помогут ему зерубы, юнгблоды и прославленные люди.

– Зачем столько всего? – спросила одна из сестер.

– Чтобы, когда настанет час, поделиться обретенными мудростью и опытом с Создателем. Да, он всеведущ, но как всевластному богу постичь суть смертной жизни?

* * *

Кончился урок, и наш класс высыпал за дверь. Тут меня окликнула Ясмин:

– Далила, идем вместе обедать?

– Прости, у меня еще дело.

Нельзя говорить, что я хожу к матери Люсии. Ясмин огорчилась, но смолчала.

Я повернула голову и вдруг поймала взгляд одной сестры постарше. Она не впервые так смотрела меня, да и теперь не спешила отвести глаз. Я спросила о ней Ясмин.

– Это Кандис. Из зажиточной семьи. Говорят, сама захотела пойти в монахини.

– А здесь многие по своей воле?

– Разве что дочери, которым ничего не светит, – уныло помотала она головой. Должно быть, я разбередила старую рану.

Кандис была старше, с копной роскошных русых волос, скрытой ныне покровом. Потрясающие бирюзовые глаза и правильной формы, пусть чуть скуластое, лицо придавали ей подлинного очарования.

Вот только в меня глаза всегда впивались с холодом, а лицо принимало каменное выражение.

Кандис отвернулась к подругам, вновь изображая дежурную улыбку.

– Ты что? – забеспокоилась Ясмин.

– Да так.

Я поспешила к Люсии – с нелегким сердцем. Чем же я не угодила Кандис, почему она так смотрит? С первого моего дня в Праведницах мы и словом не обменялись. Я всячески старалась ее избегать.

* * *

На встречах с матерью Люсией мы теперь, помимо остального, практиковали медитацию. Я погружалась в ощущение мерной качки на волнах, свыкалась с ним и направляла вглубь себя, ощупью изучая шестерни душевного механизма и вихрение сил в невидимой глубине.

Я не говорила, что сияние моего сердца давно придушено холодной мертвенной мглой, которая погасит любую вспышку чувств.

Однако мне нравилось с ней. Между нами установилось некоторое подобие откровенности. В ее обществе незачем притворяться такой же, как остальные послушницы; я даже находила в себе силы задавать вопросы. В конце концов даже окаменелый вид недвижных ангелов перестал вселять страх.

– Мать Люсия, – заговорила я как-то после медитации.

Она коротко мыкнула – дала понять, что слушает.

– А когда у вас прорезалась сила?

Старая монахиня с задумчивым прищуром запрокинула голову, переносясь в далекое-далекое прошлое.

– Вроде бы на восемнадцатое лето. И тоже из-за любви, как и у тебя. – Ее голос стихал, стихал до мягкой, нежной хрипотцы. – Без любви никогда не обходится. Любовь подвигает нас на необходимые поступки и обрекает на горе.

– И с Найриен так было?

Она какое-то время помолчала, не поднимая на меня глаз от стола.

– И с ней, – вскоре кивнула Люсия. – Правда, в ее истории больше горя, а не любви, как у нас. Ее сестра истлела на глазах от гнили, и Найриен захлестнула такая скорбь, что само небо разверзлось нескончаемым ураганом. Так любовь отмыкает нам ворота к силам мироздания. Владыки возжелали себе такую могущественную слугу, она воспротивилась… Много людей сгинуло.

– Каким он был, ваш возлюбленный?

– В том-то и дело, что не возлюбленный, – помотала она головой. Старое лицо дрогнуло от печальной улыбки.

– И что случилось? – Я робела, боялась перегнуть.

Тут Люсия опомнилась: явно не ожидала от себя исповеди.

– Лучше в другой раз.

Она коротко улыбнулась, и на том мы разошлись. Ей явно хотелось побыть наедине и по понятным причинам собраться с силами после тяжкой минуты.

Глава двадцать девятая

…юная девочка, сотворенная Владыкой, что пребывает в глубоком сне. Тело ее оплели корни, а из живота пробилось дерево и раскинуло ветви, и стали те ветви стенами, и стали те стены крепостью. Все кругом изменялось по своему велению, как изменяется твердь мира грез. Воплощением девочки служила Дева-Матерь, плоть от плоти ее, и прокладывала она всем, кому необходимо, путь по вечно сдвигающимся ходам утеса Морниар.

– «Постичь непостижимое: история существования Владык». Юджин Малик

О

диннадцатое Семя, Иеварус, шагало по бесконечным коридорам сквозь непостижимые недра утеса Морниар. Его темно-синее облачение походило цветом на бесцветную морскую глубь, куда свет протягивает последние свои нитки.

Впереди вдоль каменных стен шла Дева-Матерь в слоистой непроглядной накидке, стелящейся по полу гобеленом ночи. Сложенные бескровные руки висели вниз, а одна, выпростанная из полуночной тьмы одежд, освещала путь фонарем.

Она подвела спутника к вроде бы обыкновенной двери, но, если приглядеться, – наклоненной странным образом. Ее перекосило? Может статься, перевернуло? Или же сами коридоры так загадочно преломились, что этому нет и не может быть логического объяснения?

Сюрреалистичная дверь отворилась, являя Наставника – ту несуразную сущность из тронного зала, раздутый мясной шар, парящий посреди помещения над рунным кругом. На его трупно-серых боках извивались и дергались как бы сами по себе длинные щупальца. Одни перелистывали раскрытые кожаные гримуары, другие вертели сосуды с сомнительной, непонятного вида жидкостью.

Глаза Наставника были закрыты.

– Ну что же, Иеварус? – начал он, как только дверь затворилась. – Угодно ль тебе изучать мир отца твоего?

Вместо ответа королевское дитя просто шагнуло ближе.

– Да преумножится твое знание.

Семя осторожно подступило к рунному кругу мимо книжных шкафов, на полках которых дремала мудрость, и прошло под сияющий купол с колоннами посередине залы. В лучах его света плавали пылинки. Под куполом располагалось круглое углубление с тремя ступеньками.

На мраморном полу была вычерчена соединенная россыпь несуразных фигур, но в их узоре угадывалась закономерность. На ступенях и в точках схождения грудились зажженные восковые свечи – воск натекал под них белыми кругами.

– Что я изучу сегодня? – Чувствовалось, что Иеварус спрашивает не столько из жажды знаний, сколько из вялого любопытства.

Щупальца продолжали извиваться, невзирая на вопрос. Если Наставник что-то и доносил, то прямо в мысли, – но сейчас Семени ответствовала тишина.

Выглядел он как порождение вязкого, дурманного ночного кошмара. Одними отростками сжимал раздвоенные позолоченные подсвечники, другими водил по раскрытым научным книгам, густо вымазывая их слизью. Болезненно-бледная кожа и пухлое тело под одеянием придавали Наставнику сходство со вспухшим от знаний трупом.

Он выпустил еще щупальца и простер к Иеварусу.

Семя уселось нога на ногу. Молочные безучастные глаза наблюдали за Наставником.

Сначала он медленно оплел бледную шею монаршего чада, затем потянулся к лицу. Один отросток вполз в угол глаза, тонко растянулся и запульсировал, другой проник в ноздрю, последний, третий, зарылся глубоко в ухо. Они осваивались в новом жилище.

Все в глазах вдруг побелело и растворилось точно во сне, сменяясь чернотой.

Из черноты вырос Верховный Владыка – юный и сильный. Корона его венчала высоко поднятую голову, а рельефное тело с шестью руками было налито силой. Он крепко сжимал искривленный дубовый посох.

Возведя руку к небу, властелин претворил из тумана деревья, покрывало сочного леса поверх холмогорья вдали.

Следом из Хаара соткался первый из Владык – нескладного обличья, словно из сна бредящего художника. Сиэли. То нечто с конечностями-ветвями на вытянутом теле. Лицо скрывала стальная маска, а в прорезях мерцали черные жемчужины глаз.

Из моря тумана выползли хитоны горы Дюран. Они уже обитали в нем, бесцельно, бездумно прозябая во власти холостых инстинктов. То был гудящий рой исполинских жуков, подобных обычным, но в разы крупнее, хотя были и такие, как Царь-жук: прямоходящие титаны с чертами и насекомого, и человека.

Явило видение и девочку, совсем кроху на фоне всей окружающей дикости – тоже Владыку. Владыку, погруженную в глубокий сон, чьи грезы рождали подвижные стены из камня и извести, воздвигая вокруг ее дремлющего тела утес Морниар.

Дальше шли циклы.

Перед глазами проносилась история, надвигались неохватные дали, давая прочувствовать поступь веков.

Семени предстала светоносная Сэльсидон в окружении зерубов – столь лучезарная, что трудно было не отвести взгляда. Она высилась на вершине отрога и указывала мечом в сторону далекого врага.

Возник Страж Мурия, огромный силач, чей молот дробил панцири кошмарных извивающихся тварей и разверзал земную твердь.

С приходом Кэйлу, молчаливого Дитяти-Загадки, настала эра драконов, перекроившая мир в опаленное и взрытое шрамами поле брани. Видение соткало первого из драконов по имени Золас – змея с гору, чьи крыла одним взмахом насылали ураганы и наводнения, выдирали с корнем деревья, и вся Минитрия сотрясалась под их мощью. Отрывались от материка клочья, островами уходя в морскую даль.

Сменяли друг друга образы войны и стодневной ночи, когда Владыка Эймир возвратил с небосклона оба глаза, чтобы противостоять драконьему гневу.

На помощь ему из царства Великого Архонта снизошли ангелы – и даже семь оставшихся архангелов на спине исполинского червя с несколькими конечностями. В них было зажато по мечу, а молочно-бледное тело изъязвляла россыпь глаз. Вел ангелов Зерафиэль с ликом столь непостижимого очарования, что тот искрился лучами, под стать оку Верховного Владыки. Немало драконов, дерзнувших взглянуть на этот свет, пали от руки архангела.

Небо рассекла молния, озаряя бурлящее скопище людей на земле под разверзшимся хаосом.

Роем взмыли в небеса жуки Дюрана: черная туча гигантских ос-воинов, мухи, другие насекомые.

В бой с оружием наголо ринулись зерубы, юнгблоды выплетали чары бок о бок с Владыками.

И вновь видение переменилось.

Перед Иеварусом простерся Пепельный лес. Над заметенными деревьями плясало пламя Огненного кольца. Не снег замел лес, отнюдь, а пепел, тихо и безропотно устилающий все вокруг. Здесь под конец цикла Наин появились на свет демоны – позже этих бесовских отродий запечатают в их проклятой юдоли.

Наставник являл еще много всего причудливого и непостижимого, туманного и невероятного, осененного бахромой его собственной тени.

Цикл завершился горячечной вспышкой образов – и на том все было кончено.

Щупальца отпустили подопечного. Он приходил в себя.

Кончен очередной урок, явлены Семени очередные знания, дабы ему хватило сил и разумения завершить очередной Цикл.

Однако к истинной своей цели Иеварус не приблизился ни на шаг.

* * *

Что только не закладывали в королевского отпрыска. Дни напролет его обучали истории, обязанностям и бою.

Утес Морниар дышал жизнью. За все новыми дверьми открывались все новые миры, новые места, о которых грезила уснувшая на камне девочка. Никому, даже Деве-Матери, не под силу было ее отыскать. Где-то среди мириад входов и выходов, испещривших гору-сон, пребывала в плену вечной дремы одна из Владык.

* * *

Снаружи утес Морниар был головокружительных размеров твердыней с широкими протяженными мостами, бесконечными иглами шпилей, тесными дворами, что, наоборот, казались парадоксально бескрайними. Извилистые лесенки многих бы свели с ума; сами здания, казалось, живы и наблюдают за тобой.

Из местных обитателей чаду властелина представили Отца вранов и Летописца.

Первый выпускал в мир тучные вороньи стаи, которые затем шептали этому сухому горбатому великану обо всем увиденном в полете. Он поведывал это Летописцу – тот сидел в позе лотоса, погруженный в вечную медитацию. За ним ухаживали странные, снующие из стороны в сторону крысоподобные зерубы. На месте головы у Летописца находился один тугой большой бутон, что разворачивался лишь навстречу Отцу вранов, обнаруживая посередине громадное ухо – туда великан пересказывал все изведанное своими пернатыми сынами. Раскрылся бутон и навстречу Семени, но вместо уха был один большой глаз. Тот оглядел Иеваруса с ног до головы, и лепестки вновь сложились.

Парадокс, но больше всего Летописец удивлял другим – множеством рук по бокам. Они безмерно удлинялись, записывая за Отцом вранов слова в пустые фолианты.

Еще на утесе, в мастерской под куполом, где вся влага мгновенно испарялась, обитал Кузнец. Его каменное, в трещинах, тело беспрестанно сияло от пламенеющего внутреннего жара. Слева из его груди росло тело синего, как лед, младшего брата, а на месте сердца зияла пустота.

Немало Владык пребывало в местных стенах – удивительных существ переменчивых пропорций и обличий. Масочник, Хитродей, Кукольник, Сопрано и самое неуловимое из всех – Безмолвие.

Одно лишь затмевало все непостижимые дива этого царства: простирающаяся с вышины монаршего балкона панорама. Иеварус созерцал необозримую ширь Минитрии, ее незыблемость и спокойствие – и неведомо было, какие мысли в этот миг его занимают.

Глава тридцатая

Хрома

Выезд в акарский лагерь открыл мне глаза. Акары – не звери. Я ощутил в этом народе преданность, страсть и гордость. Опасность вторжения растет с каждым днем, и, если мы намерены дать отпор, помощь мирных акар просто необходима.

– Рапорт для главнокомандующего Орсона от Эрефиэля Нумьяна

Джаспер со стражниками разгружали последний обоз с провиантом, когда к ним подошел я.

– Давай помогу.

При виде меня Джаспер встрепенулся.

– Все не привыкну, что ты так быстро вырос.

Я глянул сверху вниз – и лишь тогда дошло. С битвы в лесу минуло без малого четыре года, и за них я сравнялся с сородичами: рос такими темпами, что мама едва успевала перешивать одежду. Хотя в плечах уступал могучим Колоту и Йуте.

– Ничего-ничего, сам когда-нибудь подрастешь.

Он с усмешкой от меня отмахнулся.

Двое стражников в стороне на это заворчали под нос.

– Что это они?

– Плюнь, – вздохнул Джаспер. – Новенькие. Еще не в курсе, что порядки переменились.

Между людьми и акарами теперь царило шаткое, но ощутимое перемирие. Отчасти за это спасибо Эрефиэлю и предоставленной им за годы помощи, но в первую очередь виновато, конечно, происшествие в Роще грез. С той поры Джаспер проникся ко мне добротой. То ли из чувства долга, то ли после нашего разговора – да какая разница?

– Поговаривают, с западных гор идет крупное акарское войско, – поделился он. – Все на взводе.

Смешно.

– Крупное войско? Навряд ли. Мама говорит, племенам ни за что не объединиться.

На деле меня втайне грела мысль, что там может быть отец.

– Люд что только не болтает, – пожал плечами стражник. – Но враг точно на подходе, хотя разведке все не удается установить численности. Наши окапываются у Седого холма.

Я кивнул и зашагал прочь с двумя мешками риса на плечах. Навстречу шли Трем с Колотом. Первый почти не изменился, второй оставил только украшенный костями хвост, а на бритом черепе теперь места не было от белых завитков.

Я поздоровался. Трем ответил добро, а вот Колот невразумительно буркнул. Опять не в духе? По нему вообще не скажешь, то ли у него тяжесть на душе, то ли он просто всегда сердит.

Мы ходили взад-вперед, пересыпая рис в городской силос. Я старался не смотреть на Колота.

Хотя пора бы прощупать почву.

– Надо доложить Нокне, что наполнили силос, – заговорил я.

Он помотал головой.

– Отец знает.

– А он все расхаживает в человечьей одежонке, как велели? – поддел Трем.

Колот обнажил клыки.

– Я даже думать об этом не желаю.

Трем не распознал его гнева и усмехнулся.

– Еще бы! Но тога хотя бы мышц не прячет. Скажи спасибо, что не нарядили в дворянский наряд, в котором не продохнешь.

Скулы Колота пошли желваками.

– Это унизительно. Он вождь, а его рядят, как ручного зверька.

– Вот вы где, – послышался голос Сиэмени.

Она подошла к нам с Недальей.

– Здравствуй, свет мой. – Недалья, не глядя на меня, пылко приникла к губам Колота, а он привлек ее мясистой рукой. Я потупился.

Сиэмени, видимо от зависти, тоже страстно потянулась к любимому Трему, но тот с округленными глазами оттолкнул ее.

– Отлезь, раши! Кровь из меня высосать удумала?

Она попыталась скрыть стыд, а я – не засмеяться.

Мы все выросли. Даже у девочек оформились бугры тугих мускулов.

– Ну как? – поинтересовался Колот.

Недалья выразила мнение красноречивым плевком.

– Нас учили шить, готовить, быть примерными женами. А еще, что хуже, наших гонителей рисовали богами. Все перевернули с ног на голову.

Сиэмени отфыркнулась.

– Да не может быть, что все так плохо, – усмехнулся я не без досады, что нам велят боготворить заклятого врага. Из-за Владык наш народ и взялся за оружие.

– Еще бы ты не засомневался, – хмыкнул Колот. – Мы, Хрома, воины, а не прислуга, чтобы нас готовить учили.

– Есть и светлая сторона. Хотя бы получим образование, научимся грамоте, счету, – возразил я.

Он поморщился.

– Ты давно с ними снюхался, убил одного из наших. Под крыло нефилиму залез. Неудивительно, что их выгораживаешь!

Все парализованно замолчали: поняли, что назревает потасовка.

Вот он и выложил карты на стол. Колоту нужен повод разрешить дело на кулаках.

– Что ты ходишь вокруг да около? Есть что сказать – говори, – не дрогнув, двинулся я в наступление.

– Успокойтесь, – влезла между нами Недалья.

На любимого она сердито посмотрела, а мне – сердце сжалось – положила руку на грудь. Ее долгого взгляда хватило, чтобы я отступил.

– Колоту просто не нравится, что все так внезапно. Оставят нас в покое или нет? – вступился за него Трем.

Я будто оказался в западне.

– Вы меня к людям причислили, раз я люблю учиться? Раз теперь с нами делятся едой, лекарствами и знаниями?

– Ты стал воином, убив акара. Отстаиваешь перемены, которые от нашего наследия камня на камне не оставят, – процедил Колот басом. – Раньше тоже противился нашим угнетателям. Что с тобой, Хрома?

– Я, по-твоему, значит, предатель? Только из-за того, что ценю знания? Ты затаил на меня зуб с того дня, как я вернулся, – так за что? Недостоин я называться воином, по-твоему? – подначивал я.

Теперь отступилась Недалья. Здесь я проигравший, я мучаюсь, что возлюбленная отдалась другому, так почему возмущается он?

– Ты к ним ближе, чем к нам, – кивнул Колот и проговорил ядовито: – Ты недостоин титула баатар.

Моя грудь мощно заходила, кулаки сами по себе сжались.

– Воин – я! – с жаром стукнул он себя в грудь. – Моя любимая – воин! – Колот махнул на Недалью. Она не смотрела ни на него, ни на меня. – Мы все воины, все гордимся нашим наследием. А ты – нет.

Недалья нашла силы подать голос.

– Ничего подобного!

Колот срезал ее сердитым рыком.

– Не смей затыкать мне рот! – ощетинилась она и встала между нами лицом к лицу с Колотом. – Плохо кончится!

– Мы все – воины. Хрома поступил правильно, – перехватила разговор Сиэмени. Не от возмущения, а просто изложила то, во что верила.

Я не знал, что сказать. Колот глядел на меня в упор.

Так мы и молчали, пока ссора не приняла резкий поворот.

– Выясняете отношения, так выясняйте по обычаю, – предложила Сиэмени.

Намек весьма прозрачный. Мы посмотрели на нее.

– Что? – остолбенела Недалья.

– Пусть на арене выясняют, кто прав, кто виноват.

Колот жадно ухватился за мысль, в глазах полыхнул азарт.

– Сразимся, Хрома. Сразимся, как предки. – Чернильные глаза не отлипали от меня, словно умоляя принять вызов.

Вместо ответа я развернулся и зашагал прочь.

* * *

Я шел к юрте, а в голове бушевала буря разъедающих дум. Мама сидела с подогнутыми ногами и плела из лозы корзинки. Не под это скроено ее мускулистое тело, а под битву.

– Все хорошо? – спросила она.

По мне явно было видно, что нет. Я присел рядом и помог ей, как бы сплетая вместе с корзиной и мысли из беспорядочных обрывков.

– Колот на меня за что-то злится. После той ночи с Недальей разговаривает сквозь зубы.

– Он всегда такой, разве нет? Камень непробиваемый.

– Ну да, – усмехнулся я. – Может, накручиваю и он просто с годами грубеет. Один день он смирный, второй – черствый. Порой меня не замечает, порой рвется помочь. А сегодня на что-то озлобился. – Я дал мысли укорениться и довершил: – Хотя заполучил Недалью.

Мама тепло усмехнулась.

– Сын, ты ничем ему не обязан. И Недалье тоже. – Она мрачно кивнула. – Недалья – дикая натура, а таких, увы, не подчинить. Ты в себе усомнился, вот она и ушла к другому. Таков ее выбор.

Это правда. Горькая правда.

– На что он зол, не сказал?

Я помотал головой.

– И нет, и да. Назвал предателем за убийство Йи’суры. Якобы я не заслужил называть себя баатаром. Наверное, и переменами в лагере недоволен.

– Многим трудно привыкнуть, – закивала она и подняла недоделанную корзинку. – Даже мне. Но приспособляться порой необходимо. Все понимают, сколько будет пользы. Кормить начнут лучше. Обучат. Преимуществ много, пусть они нам и в новинку.

Мама положила корзинку и взяла меня за руку. Каким уютным и умиротворяющим был ее взгляд.

– Ты молодец, что спас тех детей. Колот – гордый акар, весь в отца, предан всему, что они олицетворяют. Но у него тяжкий груз на плечах: от сына вождя многого ждут. Дай ему время, он успокоится.

– Не знаю… – печально улыбнулся я. – После той ночи все изменилось и уже вряд ли вернется на круги своя.

Я убрал руку, и тогда мама, взяв меня за голову, запечатлела на лбу нежный поцелуй.

– Мы, акары, пламенный народ. Живем глубокими, истовыми чувствами: гнев черпаем с самого дна души. И любим без памяти. Это уже о многом говорит.

– Правда?

– Правда, сын. – Ее улыбка, в отличие от моей, была уверенной и обнадеживала так, что я решился на откровенный разговор.

– Меня давно мучает один вопрос, – издалека начал я.

– Задавай.

– Куда ты уходишь по ночам?

Мама обмерла. Она не знала, что сказать; улыбка сползла с лица.

– Я замечаю это уже несколько лет, и все чаще. Думал, тебя призвали в гарнизон, но нет, ты по-прежнему здесь.

– Да так, ерунда.

– Ну, зачем-то же тебя вызывают.

Мама сжала мне плечо, а во взгляде отразилась мольба. Не прежние любовь и нежность, а именно умоляющий страх. Мама упрашивала не допытываться.

– Гм, ну ладно, – скрепя сердце пошел я на уступку, вновь принимаясь за корзину. Работу заканчивали в тишине.

* * *

Прежде я был меньше и незаметнее, но с годами смотрелся в тени все более громоздко. Я крался вслед за мамой. Та направлялась к вратам лагеря.

Со временем надзорный режим ослабел настолько, что войти и выйти стало проще – главное было не уходить далеко от лагеря. Однако посреди ночи не выпускали никого.

Я проник за хибару Трема и нащупал хлипкую деревяшку, как вдруг за спиной послышались обрывки перепалки. Подслушивать было некогда, но любопытство пересилило. В хижине Сиэмени сетовала, почему поцелуи Трема растеряли былой пыл. Сдержав смешок, я пробрался в дыру.

Пусть я меньше Йуты, Колота и им подобным, а вырос уже под семь футов – и проскользнуть мимо стражи мне было все труднее: приходилось искать укрытия вроде груды ящиков – видимо, с провизией или материалом для хижин.

Лишь сейчас до меня дошел вопрос: а где искать маму? Я стоял и соображал, как вдруг послышался тихий, не громче шепота, ее голос.

Я подошел к дому и влез в щель между бочек, слыша маму за приоткрытым окном.

– Что стряслось? – прозвучало оттуда, но я не решился заглянуть.

– Я… Хрома все знает, – взволнованно ответила она.

Оба помолчали.

– Он так сказал?

– Не совсем, но знает, что я ухожу по ночам. Спросил, куда и зачем.

– Ты рассказала?

Вновь тишина. Видимо, мама помотала головой, потому что Джаспер продолжил:

– Ясно. Да мы понимали, что рано или поздно так будет.

Теперь она ответила подлинно тягостным молчанием. Затем бессильно продолжила:

– Не стоит нам больше.

– Да брось, Зариен. – От вкрадчивых ноток в его голосе стало тошно.

Я понимал, к чему все идет, и от этой гнусной правды воспылавшее сердце загромыхало.

– Хоть раз я тебя обижал? – гнул свое Джаспер, но мать молчала. Тогда он со вздохом сдался. – И плюсы свои есть.

Красноречиво звякнула мошна с монетами. Градус мерзости нарастал.

– Ну ладно.

Напрасно я стоял, напрасно слушал, но от ярости ничего не мог с собой сделать. Джаспер купил ночь с мамой. Шелестела одежда, слышались поцелуи, мамины стоны. Вились, переплетались в единое потное целое тела. Шлепки кожи о кожу были хуже пытки. Я чувствовал, как свет оттуда струится в ночь, дразня меня, подбивая взглянуть, как мою мать оскверняют.

И тут все встало на свои места. Как я раньше не понял очевидного?

На что еще маме кормить меня сверх меры, на что покупать сокровища вроде шоколада и всего, чем она баловала меня за годы? На что же доставать мне приличную одежду?!

Я не задавал вопросов. Она говорила, что подрабатывает – на пашнях, думал я, или еще где-нибудь, куда берут акар. Мне и в голову не приходило, что мама продает себя.

Не выдержав больше, я развернулся – как вдруг совсем рядом постучали в стену. У меня сердце упало. Я бессознательно нырнул за бочки.

– Потише там! – крикнул стражник в шаге от меня. Его тень тянулась ко мне, точно стремясь спрятать.

Он со смехом зашагал прочь, а мама лишь громче застонала.

Меня сейчас стошнит.

Я бросился обратно к дыре за жилищем Трема. Гнев не отпустил даже в стенах лагеря, ведь в ушах продолжали звучать ее крики.

Уснуть удалось лишь под утро – и даже сквозь сон я слышал шлепки плоти, страстные стоны и омерзительный звон монет.

* * *

Мамино возвращение разбудило меня от чего-то, что никак не назвать сном: то ли я урывками дремал, то ли сознание просто погасло под напором затаенного гнева.

– Хрома, ты не спишь? – спросила она мягким голосом шепчущего призрака. Слова были проникнуты сожалением.

Я не поворачивался, как будто сплю.

Мама легла и какое-то время всхлипывала, прежде чем забыться сном. Я по-прежнему горел от злости. Так, что весь взмок, а сердце колотилось о ребра.

Наутро я проснулся первым и сразу пошел за завтраком: большой порцией овощей с рисом под черствый хлеб. Ел я в тихом уединенном углу, не отвечая на приветствия. В большинстве своем акары знают, что к угрюмому собрату лучше не лезть с расспросами; знают, но считаются с этим не все.

– Что кислый такой?

– Потом, Трем.

– Брось, дядюшка Трем в беде не оставит. – Он лениво взял мой ломоть хлеба и куснул. – Опять из-за Колота? – добавил он уже серьезнее.

Я с такой силой схватил его за руку, что друг поморщился и выронил хлеб.

– Сказано – потом, – выдавил я сквозь зубы, не поднимая глаз.

– Ладно, ладно! Гуган вас разрази. – Он отдернул руку, поняв, что мне не до шуток. – Оба с катушек послетали.

Доедал я в одиночестве, выискивая по сторонам, на чем бы сорвать злобу. Имя Колота только сильнее меня распалило.

Так я и томился в желчи мыслей. Думал, как Джаспер шутит и улыбается мне в лицо, а за спиной глумится над тем, что сделал из моей матери личную шлюху. Как же я не замечал? Почему не спрашивал, откуда деньги на подарки?

На долю секунды Джаспер перед глазами перерос в могучую темнокожую фигуру – не в пример внушительнее.

Ложка в пальцах затрещала и лопнула. Я опустил взгляд. Из кожи торчали щепки. Их я выдергивал, как в трансе. Гнев притупил боль.

Я чувствовал, как от вида сочащейся крови заходится сердце. Пальцы сами сжались в кулаки. Ярость требовала выхода.

* * *

Я не унялся, покуда не выискал гиганта в наколках. Он прошил меня взглядом. Я подошел со сжатыми кулаками, держа перед глазами образ Джаспера поверх мамы. Колот весь натянулся. По-видимому, он меня ждал. Стоял с Недальей и всеми нашими – и они явно чувствовали перемену.

– Не знаю, за что ты взъелся, ну да наплевать, – проговорил я в лицо сыну вождя. – Я принимаю вызов. – В глазах то прояснялось, то все застилало красным. Мгновениями чудилось, что передо мной стоит Джаспер.

Колот не отступался. Он был как никогда холоден, хотя сам явно искал боя.

– Бьемся по правилу Ба’Кха. До конца.

– Что?! – остолбенели все.

Он осклабился и утробно, абсолютно незыблемо проговорил:

– Ты готов умереть?

Я подступил, гневно вперившись в его невозмутимые глаза.

– Кончай болтать. Жду на арене.

* * *

Новая арена была немаленькой, но при нашей акарской внушительности ее хватало на пять размашистых шагов. Тесновато для боя, но своей цели она служила.

Под ногами лежал песок. Кругом теснились акары и акарши разной величины с обнаженными клыками – а напротив стоял Колот. Он хрустнул шеей и размял плечи, незыблемый, точно вросшее в землю древо.

Я подтянулся и оглядел песок, затем окинул взглядом противника, выискивая уязвимые места.

Пухла толпа предвкушающих. В непривычной тишине чувствовалось, что все напряженно и с уважением ожидают обещанного кровопролития. Сбоку Йута, судья, справлялся, осознаем ли мы опасность и что начатый поединок уже не остановить.

Правила просты: бой продолжается, покуда один из двух не окажется за пределами арены или не упадет без чувств – возможно, и замертво. Последнее – не редкость. Все-таки правило Ба’Кха освобождало соперников от нужды сдерживаться.

Йута напоследок оглядел нас.

– Сходитесь по готовности.

– Хрома, ты с ума сошел?!

Я повернулся на голос и увидел мамино встревоженное лицо. Тут же вспомнилась порочная ночь, и я с рыком стиснул кулаки, повернулся к Колоту.

Маму успокаивали Сиэмени и Недалья с Тремом, однако едва ли ей требовалось. Не было в лице ни страха, ни горя – лишь растерянность: лоб наморщен, в глазах – непонимание. Она искала ответа, который не ранил бы сердце.

– Я докажу, что ты никакой не акар, – грозил Колот.

Сын вождя походил на зверя. Громадный, сложенный шире и куда грознее, чем я надеялся; тело увито наколками, нос проколот поперек, а глаза – глубокие омуты непроницаемой черноты с едва заметной каймой белка. Ноги укрывала народная акарская юбка, пуще всего обвешенная костями. Я же был в коричневых штанах, а рубаху снял, чтобы не дать ухватиться. Как смешила наша разница в массе.

Колот смерил взглядом мое более сухое и увертливое тело.

Не отводя глаз, мы сошлись в середине и встали в баатарскую стойку: лбы сомкнуты, правая рука обхватывает загривок соперника. Бой еще не начался, а я уже чуть не осел под его чудовищной лапой.

Мы намертво сцепили левые руки. Жар от наших тел смешивался. В его глазах, этих бездонных пропастях, я боялся утонуть. От мертвой хватки Колота я поморщился.

Мы сжигали друг в друга взглядом и вот-вот, понял я, дадим волю кулакам.

– В бой! – изрек Йута.

Толпа тотчас всколыхнулась. Зазвучали советы, крики поддержки; одни болели за темную лошадку, вторые призывали Колота устроить дохляку короткую расправу. Поверх урагана голосов густо басил Нокна, веля сыну не подставлять ногу.

Сквозь гнев колоском пробилось сожаление, что меня отец не подбодрит. Не о том я думал – и еще поплачусь за это.

Вес руки на загривке рванул меня вправо.

Край арены был в шаге.

Я подпрыгнул и обвил Колота ногами, не упустил шанса нанести удар локтем. Мы застыли у кромки – под моим весом и ударами он чуть склонился над ней, подобно дереву над расселиной. Затем с ревом отшагнул и бросил меня в середину.

Я поднялся и вновь кинулся в захват, сжал противника вокруг пояса. Он растопырил пальцы на ноге и уперся в песок, ударил мне по ребрам, вышибая дух. Мой хват ослаб – еще два удара его расцепили, и я отпрыгнул. Колот высился надо мной горным отрогом.

Его кулак промахнул в дюйме; я контратаковал с такой силой, что кости в руке заныли, – но отступаться поздно. Что он, что я обрушивали друг на друга шквалы ударов. Мощь его каменных кулаков чуть не валила меня с ног, но сложиться не давало какое-то звериное исступление. Я выбивался из сил; казалось, великан вот-вот раскроит мне череп. Сердце подлаживалось под ритм атак.

Я им проникался. Ноги под него двигались. Наши кулаки выбивали музыкальный такт. Он меня подхлестывал, и я чувствовал, как удар за ударом сбиваю напор Колота.

Чутье призывало рискнуть по-крупному и приблизиться, лишить его замаха. Я боднул противника лбом и пробарабанил в затвердевший живот. Если на нем это как-то сказалось, вида он не подал.

Теперь разил он. Еле уворачиваясь, я отвечал что есть мочи, всем весом, – однако сын вождя оказался не просто могуч, но вдобавок и непреклонен.

По его рыку все было ясно без слов.

Я выставил блок и боднул еще раз; в глазах на миг почернело. Его голова запрокинулась, и в это решающее мгновение я вцепился ему в запястье, затем притянул к себе и вывернул руку, захватил шею ногами.

Мы рухнули на песок. Я не отпускал его запястья; руки, как два рычага, силились разжать мой захват: мышцы дрожали, сосуды вспухли от натуги. За счет звериной мощи он умудрился поднять меня в сидячее положение. Рука была согнута под прямым углом – и тут от безысходности Колот выбросил кулак назад. Тот угодил по моей побитой голове, и этого хватило, чтобы меня оглушить. Он тут же схватил меня за волосы и сам ударил лбом. Растравленный гнев не дал мне провалиться в забытье; пронзительно пахнуло кровью.

Мы извивались, как два змея. Он карал меня сокрушительными ударами по ребрам. Боль взрывалась вспышками в туловище.

Я отпрянул и ударил снизу вверх, но только ссадил ему подбородок.

Мы переползали на коленях. Я вновь нырнул ему в ноги и обхватил одну, но ненадежно, и мне на спину обрушился локоть.

Я отполз. Колот в этот миг хотел насесть сверху и кое-как насел. Посыпались атаки. Я закрывался, чувствуя, как от них кости в руках прогибаются. Приоткрыл блок и мотнул головой, затем рванул противника вниз за руку.

Одну его ногу я все так же держал своими, а теперь руками взял в захват и голову.

Кажется, мама подбадривает? И Недалья? О зрителях я вообще позабыл.

– Я не проиграю! – взревел Колот и заколотил по моему измолоченному корпусу, вынуждая разжать захват.

Сын вождя кувырнулся и встал с одышкой. Я запыхался сильнее. Великан чуть не падал назад.

И вновь я атаковал, хотя все тело жгло огнем. Колот готовился сцепиться – я притворился, что и сам хочу, но в последний миг в прыжке нанес удар коленом.

Силач зашатался. Толкнуть его, скорее! Шаг, второй. Его ноги разъезжались на песке, пропахивали глубокие борозды. Я оттеснял соперника к краю.

Грянул мощный рык. Мой. Толпа вторила – и это раздразнило Колота. Он закаменел не дальше чем в дюйме от края арены и неумолимо, даже отчаянно, зарычал в ответ.

Как ни наваливайся, песок теперь вспахивал я. Гигант выдавливал меня через всю арену, распаляя себя криком. Высвободившись, я так сокрушил его правой, что у него губы затряслись, – и раз, два, три, четыре прибавил.

Из его левой рассеченной брови хлынула кровь, занавесила глаз полотном. Глаз и у меня заплыл, понял я вдруг. Все тело стенало, моля о пощаде, но дух был охвачен горячкой боя.

Колот с лихвой давал сдачи. Этот акар – сам себе оружие. Инструмент сокрушения, смерти, превосходства над противником.

Меня вгоняло в первобытный транс. Что мы там не поделили, за что бьемся? Я лелеял этот приступ слепоты, тупого оцепенения, в которой скорбь, боль, гнев теряли краски, а пульсация по телу глохла, смаривая и увлекая к берегам избавительного очищения. Я покорился власти мучительного побоища. Отыскал в море густого багрянца неразбавленную ярость, что пережигала все едкое во мне в нечто божественно притягательное. Как это пьянило!

Кто кого за руку схватил? Я его или он меня?

Плевать, нас уже не остановить.

Наши кулаки молотили и молотили, славя кровопролитие в бессмысленном торжестве, ритмично перемалывали лица. Из глоток рвалась помесь инфернального хохота и рева. Я сплюнул кровь. Сплюнул и Колот. На нашем празднике она была вином. Мы зашлись в Кровавой Пляске.

Боль, кровь, лоскуты стесанной кожи на кулаках – вот что значит быть акаром. Непередаваемое упоение!

– Немедленно прекратить!

Я слышал, но не видел. Это был человеческий голос. Арену запрудили солдаты с мечами наголо.

– Как это понимать?! – громом грянул Нокна.

– Вот и я спрашиваю, – раздался голос Джаспера. – Неужто вы все-таки звери?!

Вождь издал низкий гортанный рык.

Меня обступили, хотели заломить руку.

Я еще не все!

Свободной рукой я отпихнул стражника – тот повалился. Мое неукротимое буйство обратилось на новую добычу.

– Держи его!

– Хрома, успокойся! – кричала мама с далекого берега, ласкаемого багровыми волнами.

– Хватит! – послышался издали голос Недальи.

Я валил солдат с ног, впечатывал кулаки в свалку людских тел.

Мне глубоко распороли руку. Слабое, но живое тепло обволокло борта моей лодки средь волн багряного моря. На меня накидывались, я отбивался – пока на арену не вышел Йута и не знаю как, но утихомирил меня.

Все внутри противилось, требовало избавительного грохота в груди. Требовало продолжения Кровавой Пляски.

Глава тридцать первая

Нора

Безудержное разрастание Чащи объясняется продвижением Хаара. Уцелевшие лесные культуры ныне оберегаемы на землях Бравники, тогда как цивилизации прошлого, вроде Эстрии, считаются навеки погребенными среди зарослей – или же в объятьях Хаара.

– Трактат о державах, затерянных до одиннадцатого Цикла

Я ехала во главе своего пятидесятиголового отряда. Двадцать лучников, пять конных вместе со мной и пехота – мечники и копейщики. И ни одного акара.

Выступив из Клерии, мы сначала направились в форт Треб за провизией и снаряжением, чтобы встретить врага во всеоружии.

Разведка сообщала о крупном скоплении акар в недрах Чащи. Едва ли этим безмозглым дикарям хватит ума созвать войско.

Они уже пытались лет двадцать назад, но кончили расколом в своих рядах, после которого их отступники сели на шею нам. Остальные, как понимаю, вновь раздробились на дикарские кланы и погрязли в междоусобице. И все же сбрасывать врага со счетов опрометчиво, потому-то я первая со своим скромным отрядом выдвинулась на передовую по зову Эрефиэля. Четыре года. Четыре года я добивалась командирского поста – и добилась, невзирая на отсутствие ключевого атрибута: пениса между ног.

Наш уголок Бравники отгораживала горная гряда с единственным перевалом, Седым холмом, куда и рвались акарские силы.

Туда мы и держали путь, и чем ближе была застава, тем сильнее мною овладевало волнение. Сбоку приблизился Брэдли и вполголоса озвучил мой вопрос:

– А где все защитники?

Я молча пришпорила кобылу.

Справа на взгорье поодаль возвышался бастион, служивший сторожевой башней. Из-за ширины перевал было не перегородить стеной, посему оборону приходилось держать силами солдат.

Я всмотрелась в Чащу и перевела взгляд на Брэдли – моего заместителя и самого первого рекрута. Рядом были Стаменс, Говард и Виктор, закаленные ветераны, а за ними плелись мои птенцы, еще не познавшие акарской мощи. Многим ли суждено выжить?

* * *

Вид лагеря вселял еще больше тревоги.

– Выгружайся! Укрепляй, что можно починить! Затем всем отдыхать: силы понадобятся! – командовал Виктор. Подчиненные кивали и рассеивались согласно приказам.

Ко мне подошел Брэдли.

– Это шутка? – Судя по голосу, ему совсем не смешно.

Я оглядела взрытую землю стана. Ни клочка зелени, сплошная грязь. На небе пухли тучи, суля скорый дождь.

Сколько же крови здесь уже пролилось – и сколько еще прольется за сегодня?

Я задумчиво осмотрелась, подсчитывая бродящих по лагерю солдат. Одни тащили ящики с оружием, другие – напиленную древесину; кто-то мастерил заграждение из кольев, как будто оно спасет от врага.

– Ваши догадки? Сотен шесть? – подскакал к нам Стаменс, а за ним следом и Говард с Виктором.

– Меньше, – ответила я поневоле мрачно. – Повезет, если не меньше пяти.

Говард покривился.

– И вместо воинов одни бравые пажи, да?

На душе было все нервознее, но мне нельзя показывать страх.

– Поищем Эрефиэля. – Я направила лошадь к стойлу.

* * *

Положение оказалось совсем плачевным. Никаким заявленным полуторатысячным войском здесь и не пахло. Солдат я не узнавала, и вдобавок было видно, что заглядывать в лицо смерти им приходится слишком редко.

Корни всего безобразия отыскались быстро. Я шла к пышному белому полководческому шатру, гадая, кого из дворян, пристроенных по дружбе или родству, встречу.

Изнутри слышался голос Эрефиэля. Недовольный голос. Я вошла…

И не сдержалась:

– Ты!

Мне ухмылялся Кэссиди. Теперь ясно, откуда ноги растут.

Рядом играл желваками рассерженный Эрефиэль.

– Ах, капитан Нора, сколько лет, сколько зим! Как поживает ваш отрядик? – Он восседал на бархатной кушетке из начищенного тиса с волнообразной спинкой, вкушая виноград на манер карикатурного сказочного императора.

– А как твой вялый член? Руку разработал или тебе слуги передергивают?

Неподвижный, словно тоже мебельный, стражник в недрах шатра коротко прыснул – и вновь одеревенел.

Ухмылку Кэссиди смыло.

– Следи за словами, шлюха, я старше по званию, – погрозил он пальцем. – Сломаю в два счета.

– Я тебя уже сломала, командующий Кэссиди.

Он откинулся на спинку и поковырялся языком в зубах.

– В чем проблема, где основные силы? – перешла я к сути. Эрефиэль определенно уже сказал свое слово.

– Здесь, – невозмутимо ответил он.

– Эти?! Их хватит только на короткую стычку.

– С какой стати? Всегда обходились нынешним.

Эрефиэль сохранял самообладание дольше, чем я ожидала.

– Обходились, но в донесениях сказано об орде. Я запросил подкрепления.

Кэссиди посмотрел на него с тупой кривой ухмылкой и разгладил красный халат. Удачный цвет: если вспорю ему брюхо во сне, крови не заметят.

– А я отклонил ваше прошение, генерал-лейтенант. Вы, может, и старше по званию, но властью надо мной не обладаете, – как ни в чем не бывало изрек мерзавец. – Подданные и так платят предостаточно, а еще и перебрасывать из-за простого слушка войско за их счет… Сквозь эти дебри все равно ничего не разглядеть! – Кэссиди махнул рукой в сторону леса и подошел к соседнему комоду плеснуть в стакан чего-то темного. Благосостояние подданных его не волнует, тут и спорить не о чем, – он больше печется о том, как бы присвоить денежки своих спонсоров. Ему даже меч из ножен вынимать не придется.

– Коньячку?

Все промолчали. Он предложил истукану стражнику, но тот не шевельнулся. Тогда Кэссиди осушил стакан сам.

– Кэссиди Фемур, а если к нам и правда движется полчище акар? Примете ответственность за кровавую бойню?

Он потер переносицу, будто у него разгоралась мигрень.

– Да перестанете вы ныть? Я выслал еще лазутчиков проверить, собрал ли враг войско. Чего, кстати, не случалось больше пятнадцати лет. Все обойдется!

У меня сердце захолонуло. Первым подал голос Эрефиэль – и тут-то сгинули в огне последние клочки его терпения.

– Что?! – Генерал шагнул к мерзавцу. Тот съежился под его свирепым взглядом.

– Я… выслал дозорных… проверить. – Его апломб дал трещину.

– Тебе не приходило в голову посоветоваться с тем, кто возглавляет оборону?!

– Гм… При всем уважении, это солдаты из моего личного отряда. Командующий волен поступать как считает нужным!

Не знаю, что Эрефиэль пробормотал под нос, но его тень прямо-таки сгустилась. Показалось даже, Кэссиди тихо заскулил.

Эрефиэль еще приблизился, а тот отшагнул.

– То есть, когда противник копит ударные силы в надежде, что мы раскроем карты, ты не просто отказываешь в подкреплении, а еще и, может статься, предоставил акарам языка. Дозорные же сообщат, что оборону держат всего пять сотен.

Выбитый из седла Кэссиди не сразу возвратил хоть какое-то присутствие духа.

– Арнольд с подчиненными – не новобранцы сопливые. Свое дело знают, – пролопотал он.

Тут снаружи грянули барабаны. Весь лагерь поднялся на уши. Мы с Эрефиэлем встревоженно переглянулись и без лишних слов выбежали на воздух.

За время перебранки стемнело еще больше; тянуло сырой землей. Гром отзвуками катился по черному небу, громоздились тучи – как раз к началу битвы. Солдаты мчали к переднему защитному рубежу, дыша затравленно и глядя в одну сторону. Все молчало.

Тут я и поняла, что всех привлекло: у кромки леса стояла горстка акар – как подобает, высоких, широкоплечих и могучих. Они двинулись на нас от зарослей.

Один – сухощавее других, но не менее грозный – вышел вперед на изрытую боями землю, поиграл мышцами.

Вслед за собой акар волочил за волосы одного из наших. Бедолага вопил и отбрыкивался, вцепившись ему в широченное запястье.

Акар швырнул солдата перед собой. Тот лежал плашмя, не вставая – от страха, подумала было я, но затем приблизилась и заметила искривленные ноги. По-видимому, перебитые.

Замерший за моей спиной Кэссиди немощно дохнул имя Арнольда – хваленого разведчика, которому вот-вот настанет конец.

Арнольд звал на помощь, но его было едва слышно. Акар потянулся за топором и обвел взглядом всех солдат, выдерживая паузу, порабощая долгие секунды.

Дозорный стенал, моля о помощи, захлебываясь рыданиями, но все застыли в немом параличе. Опустился топор, обагрил поле брани человеческой кровью – кровью первого из многих.

Палач с хлюпким хрустом выдернул топор и вернул хозяину. Акары отступили, но от его исключительной резкости взора мы отмерли не раньше, чем тень зарослей заглотила последнего из гигантов.

* * *

Паника расползлась поветрием. Все сновали, мастерили баррикады и частокол, которые слабо защитят от акар. Глаза солдат метались от дерева к дереву: где враг, откуда наступит?

Что выродки задумали? Эта показная казнь растревожила и меня. Если они все знают, почему не атакуют, не застигнут врасплох? Акары обычно идут в лобовую, а тактические приемы им чужды, разве что совсем незамысловатые.

А вдруг они… Нет-нет, я наверняка накручиваю.

Однако вид солдат только подтверждал мои тревоги. Все сошли с ума. В лагере буйствовало безумие.

Неужели в этом и цель спектакля? Дезорганизовать нас, посеяв ужас? А этот палач – их вождь? Не знаю его. Все, довольно. Плевать, чего они добивались; нужно исправлять положение.

Двое, согласно донесению, вообще пытались дезертировать. Жаль их, но не время давать слабину. Они встретят врага лицом, как велит воинский долг.

Приготовления, однако же, по большей части шли исправно. Командиры моего отряда обуздали подчиненных и выстраивали боевые порядки.

Эрефиэль удалился в шатер полевого штаба, где был стол с картой. Все присутствующие вглядывались в нарисованные на ней очертания Седого холма в поисках ответов.

Кэссиди сидел на отделанном деревянном стуле, как бы подчеркивая свой статус. Он уже облачился в латы с кольчугой, которые на его разнеженном теле смотрелись нелепо, и теперь тупо глядел на стол.

Что отчасти успокаивало, так это знакомое лицо барда из Музеи и присутствие чародея в темно-серых одеждах заклинателя тумана.

Барда Максина я помнила с похорон Перри. Его растрепанная копна, казалось, в жизни не знала расчески, а глубоко посаженные глаза лучились острым, хитрым умом, стремящимся перевести бардово видение мира на язык музыки. Его безукоризненный туалет отвечал престижу академии и не сковывал движений, чтобы не мешать в битве.

Максин был в буром кожаном жилете и с коричневым галстуком, а на плече голубела ромбом нашивка с эмблемой Музеи и вышитой лирой. Воздерживаясь от участия в совете, бард оперся о жердину и наблюдал за нами с лютней в руках.

Чародей же стоял, приосанившись, со сцепленными перед собой руками. Его взгляд проникал глубоко в душу.

Еще в шатре был лейтенант Хендрикс, мой и дяди Дункана давний приятель. Из-за общей службы неловко было ему признаваться, но у меня он вызывал исключительно восхищение. Присутствовали здесь и остальные командиры.

– Нора? Вовремя, – произнес Эрефиэль. – Мы как раз продумываем стратегию.

– Стратегию? Не сочтите за дерзость, но уже поздно. Да и какая стратегия, если ничего не известно?

Чародей посмотрел на меня сверху вниз и с нескрываемым пренебрежением процедил:

– Что на мужском совете забыла женщина?

Я подступила, собираясь парировать.

– Чародей Гурик, ее присутствие на совете ценнее вашего, – вступился Эрефиэль.

Маг сощурил провисшие веки до щелок.

– Вдруг она помешает мыслить здраво? – пробормотал он.

– Кто бы говорил, – вставила я прежде Эрефиэля. – Сами еще в себе, дедуля? Если что, не в баню пришли. Не раздевайтесь.

Его глаза злобно полыхнули.

– Продолжим? – вернул себе поводья Эрефиэль и принял напряженное молчание за согласие.

План продумывали скрупулезно, с учетом вражеской тактики. Что-то упорно не давало покоя. Почему акары не нападают? Чего ждут?

От прошлой утвержденной стратегии тотчас пришлось отказаться. Предлагали поставить на холмах расчеты баллист. Много что отвергли из-за нехватки то времени, то предусмотрительности.

Основную ставку сделали на то, где и каким порядком развернуть пятьсот солдат.

Учли и вооружение неприятеля. С акарской силой не совладать ни одному луку. Пригодные делает единственное тесное племя, и сейчас этот фактор не играл особой роли. Будут, вероятно, привычные дикарские дубины и примитивные топоры.

Все явнее веяло близким дождем. Все жарче распалялись и наши споры в свете скорой битвы.

Тень угрюмого Максина в углу вдруг растянулась, а пальцы сильнее сжали гриф лютни.

Предложили было построение клином, чтобы блокировать противника, но наших сил не хватит их остановить. Придется, по обыкновению, положиться на копья и стрелы.

Я подняла голову. Вот-вот застучат по шатру первые капли.

Дождь.

– Я поняла!

Мой голос потонул в беглом гомоне голосов.

– Я знаю, когда они нападут!

И вновь меня не услышали.

Собрав волю в кулак, я выпростала меч и вонзила в стол с картой.

Обмерший Кэссиди вытянулся в лице и захлопал ртом, силясь заговорить впервые за совет.

– Ты хоть знаешь, сколько он стоил?!

На него не обратили внимание – то ли дело на меня.

– Говорил, напрасно ее допустили. У женщин слабые нервы, – хмыкнул чародей Гурик.

Я ткнула на него пальцем.

– Пасть закрой.

Упершись ногой, я вытащила застрявший клинок. Глаза всего стола не отлипали от меня – и как приятно было растянуть это мгновение.

– Я знаю, когда ждать атаки, – спокойно, без нужды повышать голос, сообщила я.

– Когда? – спросил Эрефиэль.

– С дождем, генерал.

– И как вы узнали, скажите на милость? – влез заклинатель тумана.

– Их вожак…

– Вожак? – перебил меня Хендрикс.

Я тряхнула головой, сосредоточиваясь.

– Тот акар-палач.

– Положим, он вождь, но зачем нападать во время дождя? Ненастье мешает обеим сторонам, – возразил нефилим.

– Это случалось раньше.

– Они бьются не благодаря, а вопреки дождю – из гордости.

– Скорее, из тупоумия.

Я на какое-то время задумалась.

– Дождь скроет акар, скроет их перемещения.

– Для чего так усложнять?

– Утаить от врага свою численность? И чтобы конница завязла? – без особой уверенности перебирала я мысли, давая генералу пищу для размышлений. – И вдруг пойманные соврали, что нас больше? Вот акары и создают впечатление крупного войска за завесой ливня.

– Занимательная гипотеза, – опять вмешался Гурик. – Но вы переоцениваете дикарей.

– И вправду дикарей, но с проницательным, жутким вожаком. – Даже мне пришлось это признать.

– Объяснись. – Эрефиэль будто гадал, об одном ли думаем.

– Жестокая казнь Арнольда, разведчика… Он хотел посеять страх. Умышленно.

Гурик закатил глаза.

– Не смешите! Это же первобытные аборигены! Это была простая расправа, и только!

– Нет, – наконец-то упало самое весомое слово того, кто почти не говорит. Максин подступил к столу. – Главарь в самом деле проницателен. Как держался, как ухватил взгляды и уже не отпускал. – Максин не без уважения потряс головой. – Это артист. От начала и до конца отыграл спектакль на публику. И своей жестокостью… вдохновил солдат на панику.

– По-вашему, он Вдохновенный? – проворчал маг.

– Помилуйте, – помотал головой бард. – Акары действительно аборигены, и пути Муз им не постичь… но действие оказалось весьма схожим. Хотя, мнится мне, была и другая цель… – Неприятное пояснение не лезло сквозь баррикаду его сжатых губ.

Теперь – как поздно! – и до меня дошло, что еще один из наших козырей выбывает из игры.

– Вас не услышат, – закончил за него Эрефиэль. Максин кивнул.

– Ну, предположим, – прорезался слабый голос Кэссиди. – А для нас плюсы есть?

Снаружи застучали первые дождины. Поначалу отчетливая и редкая капель постепенно перерастала в неразрывное шуршание.

– Плюс в том, что выяснилось одно: наш противник не лишен полководческого таланта, – хладнокровно проговорил нефилим.

Подобно пробужденным от сна стражам, мы встали и отправились готовиться к кровавому побоищу.

Глава тридцать вторая

Нора

Среди отдельных народов бытуют поверья, что дух смерти является с косой в руках, дабы отсечь душу от тела. Глупости. Орудием смерти служит не коса, но время.

– «Необходимость смерти». Визиан Плюм

Первое, что мы увидели за пологом шатра, – как солдаты занимают позиции. Самые крепкие и опытные воины в первых рядах выиграют время для того, чтобы свое дело делали лучники.

Рокотал гром. Сухое дерево на холме поразила молния.

Я чаяла встретить врага плечом к плечу с товарищами, но по настоянию Эрефиэля расположилась с ним в центре, вручив свой отряд в руки Брэдли. Справа от нас на возвышении виднелась фигура Гурика под прикрытием защитников. Рядом ждала своего часа цистерна с Хааром.

Там же, под навесом, был и Максин. Его лютню зачаровали бурой краской, лишь бы хоть как-то донести воодушевляющую, придающую сил музыку до солдат.

Он извлек первые ноты – те вправду прорвались сквозь дождь и далекие громовые раскаты, хотя и хуже задуманного. Чары все равно достигли рубежей, окутывая солдат спокойствием и унимая сомнения и страх.

Проникли они и в меня. Растущую тревогу вымыло из души, умиротворяя и давая трезво осмыслить грядущее. К уверенности и покою примешался посторонний привкус – совсем тонкий, как в блюде амбициозного и увлеченного своим делом кулинара. Легонько расцвела экзотическая пряность, мягким поцелуем раскрылась чужеземная травка. Подлинное волшебство! Эта нотка придавала мелодии глубины, не перетягивая внимание на себя. Так звучала отвага.

К Музам Максин еще не причислен, но его талант все равно пробирал до мурашек. Помню, слышала о прославленном барде, что музицировал не войску, а скорее ради самой музыки. Из страсти, из внутреннего зуда, жажды играть любому, кто отважится слушать. Вот и теперь мелодия не стремилась всколыхнуть нарочно, а попросту требовала себя излить – вопреки громам с молниями и подползающему дыханию смерти.

Я огляделась. Мы находились в тылу, за спинами пехоты. Копейщики походили на скульптуры: головы скрыты под шлемами, в руках зажаты древки. Что бросалось в глаза, так это подразделение призванных в наши ряды двадцати акар. Сразу за нами ждали своего часа лучники со стрелами на тетиве, а еще дальше расположился жалкий сотенный резерв.

Справа от меня восседал на Зефире Эрефиэль. Шлем в виде ястребиной головы придавал ему царственности на фоне простых солдат. Клинок Берениэль покоился в ножнах на поясе, а на левой руке сверкал стальной каплевидный щит.

Из остальных позади были только скованный мандражом Кэссиди с горстью седоков. Из-за скользкой для конницы слякоти о конном ударе не шло и речи, зато пригодятся гонцы на верховых – организовать сообщение между флангами.

Я опять посмотрела на плоскую возвышенность, где солдаты повернули вентиль, и из цистерны заструился туман. Белые волокна изгибались и растягивались под движениями Гурика. Налицо мастерство опытного заклинателя.

Ко мне верхом приблизился Хендрикс.

– А ты точно не ошиблась? – с надеждой спросил он.

– Как я надеюсь на это! – крикнула я сквозь грозу.

– Может, лучше было выж…

Хендрикса беспощадно сорвало с коня и пригвоздило к земле метательным копьем немыслимого размера. Меньше чем за секунду.

Я обмерла, вся в его крови, ожидая, что он договорит, – но старый приятель уставил остекленевшие глаза в небо.

– Сверху! – силился Эрефиэль докричаться до передних рубежей. Это меня отрезвило.

Я посмотрела на стену Чащи, в вышину, озаренную далекой раздвоенной молнией, – и на тучу иголочек над кронами. То взмыли в небо копья, устремляясь к верхней точке дуги, а затем и обращая острия на наши головы.

Мы с Эрефиэлем были зажаты между шеренгами, и лошади под нами нервно преступали, мощно били копытом по раскисшей грязи – как и под остальными всадниками. Вонзались в землю копья, истребляя наших людей одного за одним.

Пал уже второй офицер. Его вскрик кони заглушили еще более испуганным топотом.

Гурик действовал по мере сил, разворачивая над войском простыню Хаара на манер щита. Та отныне распыляла выброшенные копья, но акары добились своего: лошадей охватила паника, первая пролитая кровь была нашей. Мы и предположить не могли, что у них найдутся умельцы и сырье для изготовления такого оружия.

Ударила молния, и тотчас моя кобыла вздыбилась, выбрасывая меня из седла в грязь.

Я вовремя подняла голову, заметила сквозь ливень ее занесенные надо мной копыта. Еле успела откатиться. Они обрушились в дюйме от меня.

Грязь была во рту, в глазах. Я скинула шлем и встряхнула головой. От жалобного лошадиного ржания у меня внутри все упало.

Вскочив, я обнажила клинок, но враг по-прежнему выжидал за полотном зелени, с чудовищной силой зашвыривая нас снарядами.

К счастью, чары Гурика выдержали, а вот от Максина уже не будет никакого толка. Я бросила взгляд на возвышение. Обязательно поблагодарю менестреля лично.

В этот миг очередное копье с треском вонзилось в их платформу, пригвоздив старика заклинателя к камню.

Бард с конвоем уже поспешно отступали.

Эрефиэль тем временем умудрился утихомирить Зефира и пару-тройку чужих коней. Кэссиди на своем, в богатой попоне, как сквозь землю провалился.

– Цела? – справился Эрефиэль.

– Цела! Помогите остальным!

– Нельзя, чтобы войско осталось без командования.

– Да скоро и войска не останется!

И вот явили себя вражеские силы – но вместо акар в первой волне наступали исполинские быки и туры.

Четверо быков с грохотом мчали на нас по грязи, а за ними шагали их хозяева-великаны. Шагали неспешно. Сверкнула вместе с молнией россыпь их блестящих агатовых глаз.

– Пли! – скомандовал Эрефиэль, и сорвался с луков залп стрел – жалкий ответ на ливень громадных метательных копий, вдобавок тщетный, поскольку враг закрылся деревянными щитами.

Под ногами все дрогнуло – то наши акары, упершись в размытую землю, остановили быков за рога. Тут как будто вновь прогрохотал в небе гром, и я не сразу поняла, что это противник в один голос издал рев.

Акары хлынули из Чащи лавиной, переходя с шага на заполошный бег под низкий рокот боевых кличей.

– Держать строй! – крикнула я. Тщетно.

Хоть бы продержались, думала я, хватая первое попавшееся копье и устремляясь в бой.

– Нора! – прорезал какофонию голос Эрефиэля, но меня уже было не остановить.

* * *

Просвистывали еще с неба стрелы, сваливали по акару то тут, то там, однако противник сам по себе был мощен, к тому же держал над головой щиты. Они все вытекали, вытекали из леса, и конца им не было.

Кругом царила неразбериха. Командиры кричали держать строй, паникующие солдаты – отступать, и все из-за этого шло кувырком.

Одного нашего акара по ошибке закололи – настолько истончилась грань между своими и чужими. Другого, борющегося с туром, зарубила столь безобразная акарша, что на первый взгляд показалось, будто лучники расстреляли ее лицо в лохмотья.

Я искала свой отряд, но битва раздробилась на очаги, а отряды перемешались. Надеюсь, Брэдли еще жив.

Нас оттесняли пугающими темпами, пусть не без отпора. Копейщики задерживали врага, баррикады дали время перестроиться и проредить акарскую орду.

Прошлый раз я бросалась в сечу, впервые вкусив крови, в порыве исступляющего бешенства. Теперь же не было выбора. Строй должен устоять!

Первого показавшего рожу акара я ткнула копьем, перехватила древко, закрутилась по сторонам. Кому череп пробить?! Акарские трупы грудились перед нами защитным валом – и все равно акары продавливали нас, уничтожали целыми десятками.

Сверкнула молния, лопнул гром. Отступать поздно.

Мощный удар дубины по шеренге раздробил копья в щепки и отшвырнул солдат. Я распласталась на земле, оглушенная.

Взгляд упал на тела двух дезертиров: погасшие глаза уставлены в смертную бесконечность. Я вновь стиснула копье. Акарское полчище взломало первый рубеж обороны, и они хлынули поверх едва живых дальше. Один мчал прямо на меня.

Я вильнула вбок, припала на колено. Его удар просвистел над макушкой, и я не осталась в долгу: мечом в другой руке кольнула монстра в открывшуюся глотку.

Приближался второй. Сбив с него спесь филигранно точными разрезами сзади колена и над пяткой, я пронзила сердце. Третья была пьяна от кровопролития. Она слишком высоко вскинула дубину, сама напросилась на чистый удар по горлу. Вся в ее крови, я в пируэте отскочила от падающего тела.

Рос курган павших от моей руки акар; к нему я призывала всех, кому хватает дерзости вторгнуться на мои земли.

Клинок срубал противников одного за другим, но силы иссякали. Запястье уже ломило. Колени ныли. Кнутом щелкал над самой головой гром, подстегивая раж, но драться в крови и потрохах становилось все труднее и труднее.

Я больше не могу.

Царапнул по плечу топор, как бы снимая с меня пробу. Подранил бедро – пустил кровь и разрезал ремешок лат.

Ноги грозили разъехаться. Топор проломил мой клинок и всем весом обрушился на грудь. Если бы не кираса и то, что я уже падала, внутренности бы уже вывалились.

Я рухнула навзничь. Сильно ранена, грудь пробита? Из-за акарской крови, грязи и ливня не понять.

Проносились кругом акары – и один собирался вот-вот меня добить. В наших рядах царила анархия. Сколько погибло с обеих сторон? Две, пять, семь сотен? Сейчас к ним присоединюсь и я.

И тут перед глазами мелькнуло серебряным, будто спикировала хищная птица. То был Эрефиэль с мечом наголо. Сколько совместных битв у нас за спиной, и ни разу еще нефилим не обнажал свой Берениэль – до нынешней минуты.

Клинок обратился в смертоносное нечеткое пятно. Генерала закружило в вихре прыжков и вольтов – нечеловечески быстрых и яростных. Я едва успевала следить. Берениэль то исчезал, то появлялся уже обагренным и на каждом замахе ветром стряхивал акарскую кровь, словно ею брезговал.

Эрефиэль остро напоминал художника с алой кистью в руке.

Молоты, булавы, топоры, дубины и мечи – все отскакивало от щита, стесывая герб Белого Ястреба.

С какой скоростью он выкашивал великанов! Я на его фоне просто тянула кота за хвост. И все же остановить орду даже ему было не по силам – но этого и не требовалось. Нефилим надеялся выиграть время.

Наши силы сплачивались, перестраивались, пока он перелетал туда-сюда по полю брани, невесомый, невзирая на тяжесть доспехов, а белоснежные перья и волосы на его обнаженной голове трепетали от шквалов грозового ветра.

Сколько же он убил? Не больше ли, чем мы все, вместе взятые?

Порядки перегруппировались, лучники стреляли, пехота держала позицию.

Я переборола боль во всем теле и поднялась, снимая кирасу.

– За Бравнику! – проголосила я.

И тут грянуло нечто вдвое громче моего боевого клича.

Все замерло. Что нас, что акар поверг в ступор пронзительный инфернальный звук прямиком из ночных кошмаров.

Мы повернулись к утесу, где вытекал из цистерны неукрощенный туман, собираясь в неописуемую жуткую массу. Чародей Гурик стал частью этой чудовищной картины – его тело заглотило сбоку, пока клубы вились и уплотнялись по своей воле.

На наших глазах гурьба трупов собиралась в живой бесформенный ком. Из многоцветной туши выпирали руки, плоть покрывало гротескное месиво, которое мало кому хватит глупости назвать лицами.

Огромные глаза выпучились, во рту гнилыми сталактитами торчали кривые зубы. Вдруг мясная туша с растопыренными конечностями покатилась под гору с истошным воем – адской пародией на человеческий.

Ком влетел в акарскую гущу. Испуганно вскрикнули, брызнула в воздух кровь. Тела кулисой скрыли от нас всю мясорубку.

Тварь прогрызала себе путь, и вот знакомо затрубили отступление. Наконец-то страх угнездился и по ту сторону сражения. Прервав штурм, акары ретировались поверх своих и наших трупов.

Я окинула взглядом ковер бездыханных тел.

Чудище выло, скрежеща, издавало кошмарные звуки, а конечности бескостными плетьми стегали акар. Ком преследовал отступающих в Чащу.

Сверкнула молния – и не раздалось с нашей стороны ни одного победного возгласа.

Победу мы встретили тишиной.

* * *

Оправившись от горячки боя, мы под ливнем двинулись по полю в поисках выживших. Стоны путеводной нитью вели к искомому.

От наших изначальных пяти сотен в строю осталась, верно, половина, если не меньше.

Я осматривала убитых, пока не наткнулась на взгляд Брэдли. Его глаза были устремлены в никуда, кожа совсем посерела, а нижняя половина тела застряла в груде трупов. Бедняга едва шевельнулся, когда в кучу бросили новый.

Я разгребла мертвецов, чтобы рассмотреть товарища целиком, и отпрянула: нижней половины вообще не было. Я прикрыла рот рукой, отвернулась. Даже зажмурилась, но не помогло.

Вскоре вышло себя приструнить, открыть глаза, но только не взглянуть на него вновь.

Конь Кэссиди выискался у границ лагеря – один, без седока, и обезумевший от паники. Он умудрился так лягнуть одного солдата в корпус, что список павших пополнился еще одним именем. Остальные усмирили животное.

Сам Кэссиди, как я и догадалась, второпях собирал вещи в своем шатре. Латы, кроме отдельных щитков, скинул и жадно сгребал все, что подчеркивало его знатность.

Меня он заметил в самый последний миг.

Обернуться я не дала: вцепилась ему в пышные золотые локоны и раз, другой, третий приложила крысеныша об стол, пока кровь не хлынула cтоль отрадной рекой.

Кэссиди рухнул на пол. Уже второй раз я награждаю его переломом.

Он дрожащей рукой тронул нос и остался с открытым ртом от потрясения.

– Безмозглая шлюха! Ты еще…

Не было настроя терпеть угрозы. Я заткнула недотепу резким ударом и за шкирку поволокла через лагерь по грязи. Встречные солдаты при виде нас с любопытством замирали.

В палатке штаба находились только задумчивый Эрефиэль с горсткой раненых офицеров. Пустых мест было столько, что я волей-неволей смотрела почти только на них.

Эрефиэль не отреагировал на меня. Прежде всегда безукоризненно чистый, а ныне в запекшейся кровяной корке, он смотрелся жутковато. Я швырнула Кэссиди на суд, как словленного разбойника. Слякоть выкрасила его в серо-бурый.

Очнувшись, он со стоном потянулся к голове и тупо осмотрелся под тяжкими, требующими возмездия взглядами.

– Спокойно, спокойно, – залепетал он с натянутой, без намека на всякий шарм, улыбкой. – Победа же за нами, да?

Все молча посмотрели на Эрефиэля.

Сын Белого Ястреба подошел к Кэссиди и поднял за ворот атласной рубахи, словно невесомого. Как приятно недомерок заскулил.

Заговорить Эрефиэль не дал, швырнув его через плечо на стол. Затрещало дерево, впилась ему в спину россыпь фигурок на карте.

Кэссиди со стоном выгнулся.

– Победа?! – Генерал обеими руками стиснул ему щеки и вновь дал волю нечеловеческой силе – дару отцовской крови, – отшвыривая Кэссиди вбок. – Какая победа, кретин, щенок избалованный?! Думаешь, раз подлизываешь папаше, он замнет твой позор?!

Гад отползал, хватая ртом воздух.

– Не смейте… – сипел он противным ломким голосом. – Мой отец…

– Нет его здесь, – зловеще перебил Эрефиэль, в третий раз откидывая виновника кровавой бани.

На замызганную грудь Кэссиди длинными нитями закапала кровавая слюна.

Нефилим пошел на него с занесенным кулаком и бешенством в глазах. Его занесло. Даже мне это ясно. Как хотелось еще и еще вкушать со стороны эту пытку, смаковать божественное очищающее отмщение, – но цена слишком высока.

Я бросилась к Эрефиэлю и ухватила занесенную руку, а другие его оттянули. Генерал при желании все равно мог бы ударить Кэссиди, но это секундное замешательство как будто дало ему опомниться.

Кэссиди с округленными глазами вертел головой и, казалось, готов был зарыться в землю червем.

– Убийство сына Фемура мне не простят, но знай: я – сын Белого Ястерба, я – генерал-лейтенант Эрефиэль, я – защитник Бравники от акарского нашествия. Я – владелец Берениэля, которым сразил тьму врагов, – бравировал он. Тон тирады нарастал, как шум разъяренной бури. Кэссиди пришел в себя ровно настолько, чтобы трепетать под взглядом Эрефиэля.

– А ты – побрякушка. Позолоченное папашино яичко, болтаешься и будешь болтаться перед лицом у народа. Ты и над своей-то жизнью не имеешь власти, вот и, клянусь, отныне будешь безвылазно в стенах Клерии, подписывать никому не нужные бумажонки. Помяни мое слово!

Сдается, Кэссиди только и мечтает об этом, но все равно – как отрадна была сцена его разноса!

– Пошел с глаз моих! – прошипел Эрефиэль.

Кэссиди вскочил и бросился на выход, по пути налетая на стул. Вдобавок от ужаса и замешательства он еще умудрился распластаться на земле – и только потом вылетел под ливень.

Глава тридцать третья

Далила

Сущность магии весьма расплывчата и не может быть облечена в рамки незыблемых постулатов. Однако при должном изучении даже самый смутный из феноменов обнаружит свои законы и пределы. Так, магия нерушимо связана с волей – а что есть средоточие воли, возможностей и цвета, как не кровь?

Тем не менее колдовать на крови не принято. И по очень веской причине.

– Запретные писания из клерианской школы чародейства. Унакин Плак

Тем же утром в храме моего страдания добавилась новая святыня – очередной порез.

Еще недавно я пребывала в вечном ступоре, покуда где-то внутри отчаянно изнывало мое прежнее существо. Понапрасну предавалось оно стенаниям. За толстыми обсидиановыми стенами из камня и извести его не было слышно.

Ныне же вой унялся. Если и жива еще прежняя Далила, то неприкаянным духом блуждает по коридорам своего лабиринта.

Я и теперь наяву чувствую себя точно во сне. Из уважения к сестрам влачу мучительную ношу в молчаливом паломничестве, открываясь лишь одной – моей наставнице, моей подруге. Ведьме Люсии Гиэван.

Она стояла у моря моего одиночества и глядела на мой крошечный остров. Берега с ее стороны, казалось, бесконечно простерты влево и вправо, но на деле их тоже окружала вода. Мое море было неподвижным, смиренным и, как ни странно, изящным в своем уединении.

По ночам мне являлся Перри – то в образе мертвеца, то живым и полным сил, с круглыми щеками и лучезарной улыбкой. Часто с ним вырисовывался тот проклятый колодец, куда я заглядывала, но не могла заставить себя спуститься.

Наяву я вновь становилась собой лишь в один миг, лишь тогда затерянное сознание соединялось с телом, когда я вытравливала горе на коже, позволяя муке излить свое пение через кровь. Мое тело – это музыкальный инструмент. Лезвие – смычок, а плоть – струны.

Рано поутру, уединившись в общей ванной, я высекала на холсте тела узор страдания, а затем одевалась и шла исполнять долг с заботливой, утешающей, даже обнадеживающей улыбкой.

Я приветствовала юных сестер, которые грезили облачением нового цвета и ревностной службой в рядах Праведниц.

Всего неделю назад и меня наградили рясой лазурного оттенка. Отныне я в числе монахинь, чьи заслуги отмечены уважаемым церковным кругом.

«Мать Далила» звучало интересно, но среди сестер меня, вопреки желанию, снабдили и прозвищем: мать Фэй. Во сне я бормотала о сущностях, что мне являются, – фейри, как их называла. О них я рассказывала только Ясмин.

Фэй. Красивое имя.

Учениц вдохновляла моя преданность. Месяц за месяцем я отдавала себя служению слабым и голодным, ездила туда, где требовалась моя помощь. Я перевязывала раненых и даже провожала в вечность тех, кого больше некому проводить. Держала их за руку, пока освободившееся от души тело не разожмет хватку. Смотрела, как люди засыпают последним сном, и гадала, будут ли они преследовать меня в смерти.

* * *

Церковь Праведниц жила по распорядку, задававшему коридорам постоянную пульсацию. Но порой в минуты сумятицы гулко разливались по их мрамору белые реки сестер, закручиваясь в людские водовороты.

Неделю назад нас взбудоражил слух о новом жертвоприношении. Осмелевший убийца якобы отныне составлял из растерзанных трупов ритуальные узоры – демонического, как полагали, характера.

За месяц до этого сестринской помощи потребовала вспышка гнили в Хамерсбурге.

А в прошлом году все Праведницы ощутили на себе неприятное касание забвения: имя, лицо, тело сестры заволокло завесой небытия.

Сегодня случилось иное.

Позабыв устав, все набились в коридоры и наблюдали, как высокочтимые Праведницы второпях собирают вещи.

Я схватила за руку бегущую мимо монахиню с испуганными глазами.

– Сестра, в чем дело?

– Акарская орда пыталась прорваться через Седой холм! Много кто погиб, а раненых еще больше!

Я оглядела молочный поток, льющийся в сторону обозов сквозь двери.

– Я с вами.

Сколько жизней уже оборвалось, а сколько еще можно спасти? Сразу надо было ехать в бой, а не томиться в церковных стенах!

– Это лишнее. У вас другие обязанности, – раздался непоколебимый голос матери Винри. Она незаметно подошла сбоку со строгим выражением.

Я отпустила сестру.

– При всем уважении, мать Винри, я завершила обучение и уже имею голубую рясу. Я тоже там нужна! – Поток сестер подгонял и меня в путь.

– Да, вы отныне мать и немалого добились, но не следует забывать и о другом… долге, – с нажимом проговорила она.

– Прикажете сидеть здесь и медитировать, пока люди умирают? Наш долг – спасти их!

– Не забывайтесь, мать Далила, – властно произнесла монахиня. – Наш долг – сделать так, чтобы вы не представляли угрозы, а ваш – повиноваться. Научитесь хоть как-то себя сдерживать, и, быть может, нам достанет уверенности вас отпустить.

– А сейчас недостает? Я уже не один месяц помогаю людям!

– Не в полевом госпитале, где слишком много страдающих. Положение отчаянное, вы к такому хаосу не готовы.

– Я держу себя в руках, – не унималась я.

– С такими словами вы себя увечите? – Острая, не тупее моего лезвия, фраза рассекла мой парус, обрекая на дрейф в открытом море. – Так я и думала… Через час вас ждет у себя мать Люсия.

Я подавленно кивнула.

Мать Винри испустила полный нежности и печали вздох. К обозам выбежали последние сестры.

– Даю слово, когда будешь готова, я лично сниму с тебя ярмо. Будешь спасать всех, кого пожелаешь. – Она сжала мне плечо. – Ты достойная, истовая Праведница. Это не подлежит сомнению.

– Когда я буду готова?

– Когда научишься собой владеть, как мать Люсия.

– И когда же это?

– Когда она так скажет.

* * *

По пути в библиотеку не встретилось ни одной живой души. Я заняла время чтением о том, как сращивать переломы и унимать горячку.

Тоски это не развеяло. Я вполне понимала мать Винри, но все равно было досадно остаться позади. Живы в ней еще страх и сомнения из-за моей сущности, пусть она и молчит. Старается быть ко мне добрее и терпимее, но как будто лишь из чувства вины. В конце концов, у нее в руках моя жизнь. Она уберегла меня от участи первой из ведьм. Да, я уже в голубой рясе, но чувствую себя не столько матерью, сколько поощренной послушницей.

Как это раздражало. К матери Люсии в заброшенное крыло монастыря я пошла непривычным путем. Она ждала меня в кресле – что удивительно, без наших стражей.

– А куда делись ангелы? – спросила я.

Люсия по-старчески скрипуче усмехнулась.

– Считай, это уступка.

Я затворила за собой. Она явно заметила мое замешательство.

– Мать Винри пошла навстречу. Решила, что довольно с тебя надзора и нечего больше им стоять над душой.

– А так можно? – нахмурилась я, садясь на свое место.

Монахиня пожала плечами.

– Вообще-то нет, но кто ее упрекнет?

– Значит, я готова, – с чувством произнесла я. – Зачем тогда посылать меня к вам?

– А я не сказала, что готова.

Невысказанное повисло в воздухе.

– Значит, по-вашему, не готова?

– И этого не сказала, – подразнивала Люсия. Я нарочно не говорила ни слова. – Поздравляю с новой рясой, – напрасно попыталась монахиня переменить тему.

Она со вздохом налила себе чай.

– Ну ладно, что тебя туда так тянет?

– Я хочу помогать людям.

Престарелая наставница – вот странно – равнодушно отмахнулась.

– И почему же?

Какой нелепый вопрос.

– Потому что это правильно, – не помедлила ответить я.

Она призадумалась.

– Да, пожалуй, – сказала она, будто впервые осознав.

– А вы другого мнения?

– Нет. Но стоило бы начать с себя, не думаешь?

Я инстинктивно одернула рукава рясы.

– Не прячь, не спасет. Я и так все знаю, – лукаво улыбнулась она.

Мы поговорили какое-то время и затронули мою учебу.

– Как успехи?

Я пожала плечами.

– Что сказать? Мне нравится заниматься с матерью Маргарет. Она учит обрабатывать раны.

– История мира – вот важный предмет.

– Почему? – без особого интереса спросила я.

– Минувшее прокладывает дорогу грядущему. Лишь поняв, что нас создало, можно изменить настоящее и будущее.

Этот ответ мало что прояснил.

– Как знание о Циклах поможет мне изменить будущее?

Мать Люсия прищурилась и подалась вперед.

– А расскажи-ка, что о них известно.

Не знаю, что она задумала, но я уважила просьбу. Вскоре мой рассказ дошел до Семян по имени Наин, Викма и Йернун, чьи Циклы нарекли пустующей эпохой.

– Это ложь, – помотала головой мать Люсия, прерывая мой ход мыслей.

– Что ложь?

– Не было пустующей эпохи.

– Как это – не было?

– Все Циклы порождали и будут порождать новую жизнь. Как и те три.

От ее слов мне почему-то было не по себе, но я продолжила, пусть и недоверчиво.

– А какую жизнь?

– О двух расах ничего не известно. Они еще не явили себя. А вот третья…

Вздор, думала я, – и все же отдавала должное тому, как Люсия завладела моим вниманием, до конца выдерживая интригу.

– Демоны.

– Как?! – не поверила я ушам.

Она кивнула.

– Они появились от пятого Семени – Наин.

– И рождены из самого ярого зла, верно?

– Не все демоны такие, какими замыслены.

Я выгнула брови.

– Но мать Эльзия говорит…

И вновь старая монахиня отмахнулась.

– Не всему, что говорят в церкви, стоит верить, дитя. Неудобная правда бросает тень на Владык.

Она ходила по тонкому льду. Я выслушивала ее только из уважения.

– Первый демон был сотворен из серы, но с добрым и чистым сердцем. Эту чистоту разглядела Лилит – смертная, чье настоящее имя затеряно в веках, – и отдала себя этому созданию, в котором не было зароненных зерен зла и погибели, как в ее собратьях. Породила Лилит множество демонов, изваянных ее богатым воображением, но люди убоялись и возненавидели их, а Владыки раздули это пламя. Демонов заточили в стенах, что ныне зовутся Пепельным лесом. – Люсия говорила мрачным, глубоким, задумчивым голосом, черпая слова из омута печали.

– Не святотатствуйте, нельзя, – аккуратно напомнила я вполголоса, будто сами стены услышат.

Старая монахиня усмехнулась.

– Дитя, мы с тобой в темнице. Жизнь невольницы или смерть – где же тут милосердие? – вздохнула она. – Право слово, поскребешь эти стены и под белизной увидишь такую же черноту, как и везде.

Я задумалась над этим, а она пригубила чай.

– Ну что, приступим?

Глава тридцать четвертая

Далила

…одна из этих реликвий – кольцо бурь. Когда не рыскали еще по морю чудища, жил-был на свете один странник. Избороздил он далекие воды вдоль и поперек, достиг края света и узрел царство вечных штормов. Разверз мореход портал в этом краю и соединил его с кольцом, дабы в любой миг призывать на подмогу грозовые шквалы.

– Одна из притч Повелителя

После занятия с матерью Люсией ко мне зашла мать Винри.

– Идем со мной, – велела она.

Наши шаги гулко разлетались по опустевшим белым коридорам. Мы проследовали на улицы, запруженные рабочим и зажиточным людом. Солнце стояло в зените, и удары нашего церковного колокола подтверждали, что уже полдень.

Ясное небо радовало всех, хотя на мостовых еще блестели лужи от вчерашней грозы. На миг в них как будто промелькнули лица павших у Седого холма.

Вспомнилась семья, с которой я не виделась уже не один год. Отца наверняка удручило ненастье. Надеюсь, урожай собрали тучный и дождь не залил поля.

Помню, здесь мать Эльзия объясняла нам устройство простертых до океана водоводов, смывающих с глаз долой городские нечистоты.

Мать Винри не сказала, куда меня ведет. Мы вообще не говорили.

Вскоре мне предстало каменное здание скромной наружности – с виду благочинный и аскетичный монастырь в сердце города. Его венчали шпили, в окнах были розовые витражи, а в вышине бдели на страже отвесные горгульи, подпертые мощными контрфорсами. Творение готики; ничего пестрого и кричащего, как и приличествует смиренной монашеской обители.

Мое любопытство пересилило.

– Куда мы идем?

– Навестить братьев из другой ветви нашей церкви – Служителей. Это дьяконы и жрецы со своими обязанностями.

Мы взошли по ступенькам к огромным стрельчатым дверям из темного дерева. Их поверхность усеивали шляпки железных клепок, а сверху над головой посередине висели огромные железные кольца.

Вошли мы в малые двери сбоку, за которыми нас встретил жрец в рясе. За ним раскинулась истинно церковного вида зала с горсткой Служителей. Мы вступили в притвор.

Наш жрец был в толстом буром шерстяном одеянии и, как вся братия, наголо обрит. Морщины непостижимой тайнописью повествовали о жизни и преклонных годах.

– Мать Винри, мы вас ожидали, – поклонился он и повернулся ко мне. – И вас, драгоценная гостья.

– Зовите меня мать Далила. – Я раскланялась в ответ.

– Непременно. А я – брат Джон.

Монах повел нас через неф своего священного дома. Тянулись к высокому потолку покрытые серым известковым раствором стены. Свет и воздух проникали сквозь высокие окна слева и справа. Виму в конце нефа венчал алтарь на пьедестале, так что за службой здесь приходилось наблюдать с запрокинутой головой.

Поскольку Владыки, высшие существа, непостижимы для смертного разума, никаким предметам и никаким образам не воплотить в себе их бесконечной благодати – кроме одного знака. Знака спирали.

Если Зрящие прикладывают ко лбу кольцо из пальцев как символ вечного ока, то у нас принято большим пальцем закручивать от края груди к сердцу спираль.

Знания Владык беспредельны, бездонны, и человек не осмыслит их, покуда не низвергнется по спирали в круговерть, расщепляя разум надвое.

Вот и здесь наверху стрельчатого оконного витража закручивался к центру символ спирали.

Служить Владыкам – значит вручать себя во власть их благодати и добродетели, не углубляясь чересчур в области высшего порядка.

– С чем пожаловали, брат Джон?

Мы повернулись на сильный, с хрипотцой голос. К нам с тростью шагал пожилой, но еще не растерявший статности монах.

О его трудностях говорили наравне с тростью и глаза, бесцельно шарящие по стенам. Впрочем, держался слепой с завидной уверенностью и шел по монастырю свободно и обыденно, не выказывая ни страха, ни растерянности.

– Брат Клеменс, – кивнул брат Джон.

Названный Клеменсом проковылял между скамей. Он тоже был в морщинах и имел бородку с проседью, похожую на пушок новорожденного цыпленка. Молочно-белые глаза смотрели мимо, зато улыбка лучилась добротой.

– Дайте угадаю. К нам в гости заглянула ведьма? – вымолвил слепой монах. Негромко, но мать Винри все равно напряженно помялась, опасливо озираясь.

– Брат Клеменс! – с уважением пристыдил его брат Джон и подался ближе. – Выбирайте слова!

– Будет вам. Я не хотел никого обидеть, – в утешение сказал тот.

– Меня тревожат не ваши, брат Клеменс, а чужие помыслы. Нас могут подслушать. – Настоятельница была тверда и холодна, под стать скале, но не пережала с укоризной, не обидела принявшего нас хозяина.

– И правда. Прошу меня извинить. – Он отвесил отточенный за годы поклон. – Позвольте узнать, вы мать Далила?

Я ответила сама.

– Это я.

– Какой дивный голос! – Брат Клеменс смотрел в мою сторону, но как бы сквозь меня. Было не по себе.

– А меня называйте мать Винри, – добавила она за меня.

– Наслышан, наслышан. Ревностная, трудолюбивая, самоотверженная Праведница и умелая наставница. Ваша слава опережает вас!

– Могу сказать то же самое.

Слепой с усмешкой развернулся, подзывая нас за собой.

– Польщен комплиментом, но, право, я человек маленький. Брат Джон, не утруждайте себя, я провожу их к отцу Морису.

* * *

Путь лежал вверх по винтовой лестнице за дверью и через узкий высокий коридор. В косых лучах из витражного окна вертелась пыль. Брат Клеменс без труда прокладывал дорогу, по-видимому, давно заучив все углы и повороты.

– Брат Клеменс, неужели вы увидели брата Джона? – спросила я.

Мать Винри меня одернула, но монах со смешком ее успокоил.

– Этот монастырь – мой дом. Вам разве нужно видеть, где зудит нога, чтобы почесаться? Видеть предмет, чтобы порой уверенно до него дотянуться? Да, зрения я лишен, зато ум еще при мне. Я знаю распорядок, братьев, их обязанности, знаю весь монастырь. Для меня он так же знаком, как строение моего скелета.

И он тут же свел на нет всю тираду тем, что ударился ногой в сандалии о горшок с землей.

– Уй! – Брат Клеменс потер большой палец, балансируя на трости.

Я с трудом удержалась от смешка. Мать Винри же явила блестящий образец невозмутимости.

Монах извинился. Не задуманный ли это спектакль?

Дальше мы шли молча. Клеменс, по-видимому, был изрядно сконфужен. Вскоре он привел нас в залу с рядами изящных дверей, изрезанных образами из неуловимых преданий древности.

За одной из них были покои с открытым окном. Коридорную сырость сменил запах старины, отдававший плесенью, – должно быть, он исходил от представшего нам старого священника в белом.

– Отец Морис, я привел вам мать Винри и мать Далилу.

– Благодарю, дитя мое.

Седой, дряхлый отец Морис подступил короткими шажками. Морщинистые губы тряслись, как и немощные конечности при ходьбе.

Таких древних старцев я еще не видела. Лысую голову островками усеивали бурые пятна, усталые карие глаза апатично смотрели в нашу сторону, провисшая кожа как будто стекала с лица, обнажая слезную красную ткань нижних век.

Отец Морис устало, но радушно улыбнулся. Я разглядела пару-тройку последних живых зубов – мрачных предвестников близкой кончины.

Ряса была, как и у Праведниц, белая, но без цветного канта – вместо него на груди красовался золотой вышитый узор встающих луны и солнца. Довершала его облачение аккуратно лежащая на плечах стола до колен с бахромой на концах.

– Входите, – подозвал он хрупкой костлявой рукой.

Кругом покоились на ромбовидных полках свитки, в шкафах и на столе – книги.

Едва мать Винри вошла за мной, отец Морис поднял руку.

– Только мать Далила.

Сама собранность, она сложила руки перед собой и прищурилась.

– Меня не предупреждали, – скупо произнесла монахиня.

– Что сказать? Приношу извинения. Нам необходимо поговорить с глазу на глаз.

– Не поясните?

– Поясню. Ее детство несколько все усложняет. Как я понимаю, из-за определенных особенностей мать Далила охотнее откроется, если за спиной не будет сестер.

Матери Винри это не понравилось – но что поделать? От нее ничего не зависело. Слабо понимая цель визита, я чувствовала, что выбора у нас нет.

– Если желаете, можете подождать за дверью, – предложил он.

– Не стоит, – ответила монахиня. – Я вернусь в наш монастырь. И вы возвращайтесь, когда закончите, – прибавила она мне.

Я учтиво поклонилась.

Мать Винри вышла в коридор к брату Клеменсу и закрыла за собой. Положение явно ее возмущало. Долго еще сквозь толщу застывшей тишины доносился ее немой негодующий крик.

– Будто без этого нам легко, – протяжно вздохнул монах.

Я посмотрела на него, и он ответил редкозубой улыбкой.

– О чем это вы?

Ничего дурного к старцу я не испытывала, но разговор начался слишком натянуто. Вдобавок – как мало все-таки со мной считались! Я точно игровая фишка, жетон, перехожу из рук в руки церковных авторитетов, только и всего.

Пробивались из благодатной почвы всходы осознания. По нежной скорлупе, в которой крылось мое чахлое, но опасное естество, ползла ветвистой молнией трещина. В чужих глазах я – враг людей, враг Владык, церкви и сестер. Тонко замаскированный враг.

Среди своих обо мне шушукаются, как о чем-то запретном, что всегда рядом, не уходит в тень. До чего противно, что все пытаются выдать порабощение за прогресс!

Я вдруг задумалась: а чья это мысль? Не Люсия ли ее вложила?

Отец Морис печально вздохнул, но все же ответил:

– Она подумает, что у меня в вашем монастыре уши.

Я прищурила глаза. Неужели сестры могут за мной шпионить? Стало тревожно.

– Нет. – Он отмахнулся, как если бы я по-детски пошутила. – Про то, что ты не откроешься, я слукавил, хотя это весьма логичное суждение. Юной расстаться с семьей, быть сосланной в монастырь… Кого это осчастливит? Разве что какого-нибудь Владыку…

Мой холодный взгляд лишь потешал его еще сильнее. Отец Морис с сердечной усмешкой махнул немощной рукой.

– Брось, дитя. В вашем ордене у меня нет соглядатаев. Таких, как ты думаешь, уж точно.

– А какие есть?

– Скажем так, сведения я добываю по-своему, – недолго думая, подал он мне эту ниточку, важную зацепку. – Мать Винри знает не обо всех входах и выходах. – Старик обошел стол и сел.

– Зачем вы мне это рассказываете?

– Считай… – Он всем весом навалился на дрожащую в руке трость, согнул больные ноги и плюхнулся на стул, затем перевел дыхание, прежде чем договорить: – Делаю уступку. В знак добрых намерений. Не возражаешь?

– Люди с этим зачастили.

– А ты против? – нахмурился он.

– Со мной как будто нянчатся. А еще врут мне. Не позволяют исполнить долг и помочь страждущим, – проговорила я с удивительным для себя возмущением. Оно мне не чуждо, но на свободу прорывалось редко.

Отец Морис смочил сухие губы и на минуту задумался. Его взгляд был прикован не ко мне, а к низу шкафа.

– А чем можно заслужить твое доверие? – Он перекинул на меня карие глаза с провисшими веками.

– Для начала скажите, зачем позвали, – предложила я.

Старый монах жестом пригласил сесть на стул напротив. Я повиновалась. Под рукой меня ждал еще дымящийся полный чайник, но одного утреннего мне хватило. Отец Морис не настаивал.

– Как поживает мать Люсия?

Вопрос застал меня врасплох.

– Вы ее знаете?

– В мою бытность братом отец Брюс предавался с ней медитациям. Так что, как у нее дела?

Что ему ответить?

– Вполне ничего.

Отец Морис было хмыкнул и вдруг зашелся в прерывистом кашле. Приступ отпустил нескоро. Старец промочил горло чаем и, кратко извинившись, продолжил:

– Еще бы эта старая лиса сдала! Владыки свидетели, она была ретивее десяти кобыл.

Вот теперь любопытство по-настоящему разгорелось.

– Совсем не слушалась?

– Невозможное создание! Носилась по коридорам, игнорируя всех и вся. По сравнению с ней ты – сама святость.

Почему-то от этих слов настроение опять упало, а улыбка поблекла.

Отец Морис явно это заметил и в качестве утешения вновь приоткрыл душу:

– Еще и поэтому мы говорим наедине. В те года мать Люсия была… бунтарски расположена к порядкам ордена.

– И что изменилось?

Он пожал плечами.

– Со временем она одумалась, стала истовой матерью и больше не предлагала поводов для недовольства.

Опустилась тишина. Я с нетерпением ждала, когда он продолжит.

– Так что ты там хотела спросить? – Отец Морис с ехидной улыбкой торжествующе отхлебнул чая. Усталость спала с него, а в глазах заиграл огонек.

Я не сразу опомнилась. Хрупкий немощный старик оказался не так-то прост!

– Зачем я здесь?

– Когда сосланная ведьма принимает сан, ей положено навестить Служителей. Праведницы воплощают милосердие Владык и несут помощь всюду, куда требуется. Мы же служим мостиком к их царству. Блюдем в этом обиталище святости чинность и порядок и пересылаем на утес Морниар важные депеши.

Я затаила дыхание. Владыки всегда казались чем-то неосязаемым и возвышенным, далеким от обыденного мира. Небылицей. То, что старик имеет сношения с этими потусторонними сущностями, завораживало, словно он сам из их числа.

На мое явное изумление он только с улыбкой отмахнулся.

– Не думай, что я пишу туда ежедневно. Это сложная процедура с участием королевских подручных и государства – но ведет цепь ко мне.

– Никак не пойму: при чем здесь я?

– Служители – мостик как физический, так и духовный. Я должен оценить ведьму под опекой Владык и не допустить ущерба.

Ущерба окружающим, не самой ведьме. Как мало у меня свободы, понемногу осознавала я, – и эта мысль удручала.

– Ну что ж, расскажи, как живется в монастыре.

Глава тридцать пятая

Далила

Каждый из Циклов завершается удивительным событием: вознесением. С небес нисходит столб света, принимая Семя в объятия Создателя. Это чудесное зрелище видно из всех уголков Минитрии.

– Учение отца Мориса для Служителей

Я рассказала о прошлом, о детстве, о несчастье в лесу, каким соткала его из лоскутов чужих рассказов. О том, что увечу себя, открыться не решилась: отец Морис чем-то настораживал. Под его видимой стариковской немощью, стоит признать, угадывался проницательный ум.

Я поведала о четырех годах в монастыре, прежних и новых обязанностях, полузабытых событиях и наших с матерью Люсией занятиях, намеренно утаив, что с сегодняшнего дня надзор ангелов снят. А что такого? Его ведь интересую только я.

– Снится что-нибудь? – осведомился старик.

Тут я смутилась. Его карие глаза, темные и выпученные, пронзали насквозь. Он явно заметил мое сомнение. От него ничего не утаить.

Я кивнула.

– И о чем твои сны?

– В лесу… когда на нас напали… с нами был мальчик. Он мне является, – насилу вымолвила я. Исторгла сквозь перехваченное горло правду, очередное яйцо в хрупкой скорлупе.

– Перри, если не ошибаюсь?

Как странно имя звучит из его уст. Обыденно, походя. Прекрасная на вид ваза в его исполнении оказалась пуста. Он не придал веса, не вложил, как я, заботу, уважение, любовь, скорбь, не боялся крохотной ошибкой повергнуть имя в пыль. Моя ваза выцвела, затерлась, ее узор весь в грязи, зато из нее стремилась ввысь подлинная пуща с мощными корнями и перевитыми ветками.

– О чем вы говорите во сне? – спросил он.

Я задумалась. Странный вопрос. Бесед с Перри и не вспоминала: главное, что он просто приходил.

– О жизни. О монастыре. О моих планах на будущее.

– Ты винишь себя в его смерти?

Я молчала. Против воли. Очередное яйцо просто застряло в горле комком, который все вспухал, вспухал. Тишина поведала правду за меня, и, хвала Владыкам, отец Морис продолжил сам.

– Так что же у тебя за планы? К чему стремишься?

А вот теперь ответ сам охотно рвался на язык. Я поерзала.

– Людям помогать! Спасать страждущих в деревнях, больных и обездоленных, раненных на поле боя!

Прекрасные, достойнейшие слова, так ведь? Благородные и от чистого сердца. Если и оставались в нем сомнения на мой счет, то теперь я их окончательно успокоила – ведь есть ли добродетель выше, чем помощь ближним?

– Ах вот оно что, – осознал он. – На Госпожу боли равняешься? – Его твердый взгляд поколебал мою прежнюю уверенность. – И всех забвенных будешь запоминать? – дожимал старец.

От вопроса я нахмурилась.

– Если получится.

– Всех и каждого удержишь в уме? Вытиснишь имена поверх извилин?

Отец Морис меня испытывал. Или поддразнивал? Ответ он дал сам при виде моего замешательства:

– Хватит тебе сил на это благородное начинание, мать Далила?

– Вера требует от нас самоотверженности…

– Самоотверженности, а не самоистязания. Служить, а не молиться на свое горе.

Мой язык обмяк, не слушался. От стыда я не нашлась с ответом. С меня будто сорвали покров добродетели, оголив настоящую, ненавистную себе Далилу – розового и склизкого никчемного червяка.

– Ты слышала притчу об Игуре Мятежном?

Я помотала головой.

– Что означает его прозвище? – спросил он.

– Что он никому не подчинялся?

– Можно сказать и так. Игура был резв, как избранник ветров, – те, казалось, всегда дуют ему в спину. Глаз он имел столь острый, что стрелял в подброшенную иглу и бил цель сквозь ушко. Но была у Игуры и слабость: его раздирали чувства. Страхи будоражили фантазию, насыщая тихие ночи кошмарами. Страсть подчиняла разум. Увлекшись одним, он всегда обращался к другому, раз за разом, ведомый иллюзорной надеждой. Страх, надежда, страсть, воля и сострадание – пять частиц составляли его натуру, и четыре вели борьбу друг с другом, перечеркивая дарования Игуры.

Старик отхлебнул чая и продолжил:

– Посему он отверг чувства, изгнал их из себя, облек в плоть и кровь и в горе пустился в одинокое странствие. Но чем дольше бродил Игура по опасному свету, чем труднее препоны одолевал, тем явственнее чувствовал свою глупость. Воля – вот единственное, что ныне его вело. Перед входом в звериное логово страх не учил мудрости, ибо не было его, не придавала силы страсть, когда слабела воля, не вдохновляла надежда искать в тени то, что не найти на свету, и не исцеляло сострадание, когда оседала пыль, являя смерть и тлен. Тогда Игура вознамерился возвратить свои частицы.

Отец Морис замолчал, подогревая мое любопытство. Совру, если скажу, что безуспешно.

– Возвратил?

Он еще немного помолчал и допил последний глоток чая.

– В некотором смысле. Но разлука оказалась слишком долгой. Чувства Игуры отныне жили сами по себе, шутили и грезили, как прежний их хозяин. Одним целым им уже было не стать – но что мешало встать плечом к плечу? Нужно принять себя; пусть чувства дополняют, а не перебивают друг друга. С их единой мудростью и силой Игура возвысился так, как прежде и не мыслил, и миру это пошло на пользу.

– Очередная сказка или он правда существовал? – прямо спросила я.

– Всякая легенда двояка. Праведницы скажут одно, ученые мужи – другое, но есть ли разница? Это предание глубже и важнее всего минувшего, поскольку звучит здесь и сейчас. Хотя сама притча так стара, что едва ли ее кто-нибудь слышал.

Отец Морис протянул мне костлявую руку с тугими, как струны лиры, жилами на запястье и длинными пальцами с ухоженными ногтями.

Я тотчас разгадала этот жест и почти без колебаний вложила в его руку свою.

Благодарно кивнув, он оттянул рукав и поморщился при виде криво разлинованной карты моего горя. Поморщился не от жалости, а от сочувствия, и вздрогнул, а на глаза навернулись слезы.

– Стремишься помочь ближним, а своим счастьем поступаешься.

– Какое может быть счастье, если Перри мертв, а я жива?

– Стало быть, это кара?

Кара. Слово проскользнуло мне в глотку, мазнув по языку привкусом гниения.

– Я хочу заниматься праведным делом, – сказала я, но уже без прежнего запала.

– Тогда прежде полюби себя. Научись верить в жизнь и неси помощь от чистого сердца. Ты подобна состраданию Игуры: бродишь по миру и самоутверждаешься за счет того, что доставляешь счастье другим. По крупице приносишь себя в жертву, покуда не отдашь все, как Безумный Мимир. Хочешь исцелять? Для начала исцели себя прощением и не отказывайся от того, что преподносит тебе жизнь.

* * *

Монастырь я покинула в глубоких раздумьях. Как бы ни пыталась утрясти мысли, они упорно отказывались оседать на дне котла.

Высокое полуденное солнце все так же беспощадно жгло улицы Клерии. Было душно и жарко.

Услышать то, что донес отец Морис, мне было необходимо. Нет, я не приняла его слов так сразу, но вместо этого наконец-то разглядела, что мои чаяния изъедены гниением.

Я тешила себя простодушной надеждой, что так будет легче, что сан и одеяние матери придадут значения моему существованию, хотя в глубине души чувствовала обман. Помню, как в самый первый день в церкви думала, что с грязью смою прошлое и заживу с чистого листа.

С меня сорвали маску. Разоблачили, пробудив внутренний голос

«Лгунья, обманщица, лицемерка, – уличал он. – Думала, поможет одному-другому, состроит добренькую и этим смоет с себя кровь Перри. Хватило наглости! Кровь слишком глубоко въелась в твою кожу».

– Хватит, – шепнула я и тут же просияла улыбкой встречной паре в ответ на их «доброе утро» и «храни вас Владыки». Мы все вместе с благоговением закрутили у груди спираль.

Они знают, твоя улыбка фальшива. Знают, ты им врешь, разыгрываешь добренькую и порядочную.

Никак не выходило заглушить злобные мысли. Они ведь даже не мои. Это нелепый, гнилой плод больного, иссохшего древа.

Ах, Владыки. Сестры знают? Еще бы! Все знают, что я притворяюсь. Никого мне улыбкой не провести. Все давно поняли, что добродетель я корчу, да и то неумело, помогаю больным только ради того, что раздуть свой собственный огонек.

И Ясмин знает? Как иначе! Знает и смеется громче всех. Потому-то она всегда рядом, выведывает, о чем бы еще потом посплетничать. Наверняка именно из-за нее меня прозвали матерью Фэй. Владыки, какая же я дура!

В голове помутилось, разум бурлил, вываривался в кислоту и прожигал железо котла. Лоб наморщился, как смятая бумага, от мигрени заломило в висках, ворот рясы душил.

В груди стало тесно. Закричать бы, завыть, продышаться, но в горле вспухло очередное гадкое яйцо.

Я глотала воздух насилу, с большим трудом. Перед глазами плыло.

Все все знают! Знают, что я лгу! Прочь, скорее прочь!

– Далила?

Одно сказанное из мрака слово спугнуло простертые ко мне пальцы тени и выдернуло меня на свет. Одно имя уняло смерч страхов, поднявшийся из непроглядных недр сомнения.

Я сидела, согнувшись, на мостовой. Люди с шепотом меня обходили.

Напротив высился тот, кого я не видела с похорон Перри. В его лице читалось беспокойство. На подбородке и под носом темнел налет щетины, волнистые локоны были собраны в хвост. Одежда пестрела красками, а за спиной висела зачехленная лютня.

– Дейл?

Только теперь я задышала по-человечески.

* * *

Мы брели через площадь куда глаза глядят. Брели в неловком молчании, порожденном сомнениями, взращенном разлукой. Дейл, по обычаю, предложил пропустить по кружечке, но вовремя опомнился и смутился. Моя ряса от пота прилипла к телу.

Я с трудом переставляла ноги. Как хотелось вернуться в монастырь и прилечь, но совесть не позволяла просто уйти. Я смотрела на уже возмужалого, статного, в кожаном наряде Дейла и поневоле думала, как выросла сама.

Мы ведь когда-то дружили. Помню далекие годы, когда я была в нашей пятерке сродни упругой и крепкой связующей нити, заводила друзей заливистым веселым смехом, одергивала тех, кто перегибал палку.

Теперь же вид Дейла будил во мне новое чувство: чувство скорби по той, давно умершей Далиле.

А я вообще Далила? Моя ваза блекла и пуста. Мне ближе «мать Фэй», как меня шепотом называют сестры.

– Ну что, – наконец-то нарушил молчание Дейл. Из пучины бродящих в уме соображений, догадок, вопросов он выудил вроде бы уместную, но отнюдь не лучшую фразу: – В Праведницы подалась, значит?

Я натянула улыбку.

– Ну да.

– Пять лет прошло. Как время-то летит. По душе тебе церковная жизнь?

– Пожалуй, – блекло и бездушно ответила я. С тем же успехом могла просто невнятно промычать.

Знал он, что я сослана туда насильно? Что выхода не было? Знал или нет, открыться все равно нельзя. Я и не ожидала, что прошлое напомнит о себе так открыто.

– Рассказать твоим родителям, что мы виделись и у тебя все хорошо?

Я взглянула на него с бессильной, но доброй улыбкой.

– Не стоит, благодарю.

– Почему? – озадачился он.

Неужели не очевидно?

– Они смирились, Дейл. Я всегда была для родителей обузой и не хочу об этом напоминать.

– Обузой? – поразился он. – Далила, ты их дочь!

– Полно, Дейл. Не усложняй им жизнь. – Запала, как в нем, во мне не было.

Дейл скрепя сердце кивнул и понурил голову.

– Как там остальные? – переменила я тему.

– Бэк женился.

Я ослышалась?

– Бэк? Наш Бэк?! Язва, который всех задирал? С крысиным лицом?

Дейл с ностальгической улыбкой кивнул.

– С той роковой ночи он порядочно изменился. Стал чутким, отзывчивым добряком. Мухи не обидит! Не знаю: зачем вообще паясничал?

– А Джеремия?

– Мы больше не виделись, – помотал он головой. – Его родители запрещали.

– А сейчас?

– После пережитого? Да и сколько лет прошло. Разлука холодит дружбу. Вдобавок вряд ли он сам горел желанием нас видеть.

Не камень ли это в мой огород? Вполне возможно – и в глубине души это меня задело.

– Ну а ты? Как у тебя жизнь сложилась? – Об академии я молчала нарочно.

– В двух словах и не перескажешь. В Музею так и не поступил, зато учусь в школе для потенциальных Вдохновенных. Если дар и не проснется, все равно потом смогу выступать на светских приемах и играть для высшей аристократии.

– Обязательно проснется.

Не представляю, быть ли ему когда-нибудь Вдохновенным, но отчаиваться определенно не стоило.

– Спасибо. – Его взгляд отстраненно замер. От сомнения? Кто знает.

На том беседа иссякла, и чуть погодя мы распрощались.

* * *

За ужином я была отрешенна. Ежедневный вечерний обряд кровопускания пришлось пропустить. Что-то удерживало от того, чтобы погрузиться в этот гипнотический транс. То ли разговор с отцом Морисом так на меня повлиял, то ли встреча с Дейлом.

На тарелке лежало яйцо. Я опустила на него глаза. Оно треснуто, верхушка промята, в середине – яркий желток в белковом коконе.

Кусочки скорлупы напомнили о том, как облупливается и моя покоробленная маска.

Аппетита не было.

– Ты что? – спросила Ясмин, ныне тоже в сане матери. Я по ее просьбе сидела рядом привычной безмолвной куклой.

– Не хочу есть. – С этими словами я встала и удалилась.

Обмякшим пальцам не хватало сил на обряд. Не хватало вдохновения.

Так порой случалось, хотя растущее давление все равно требовало выхода. Внутри ломило, зудело, и обычно от этого спасало одно: распороть кожу.

Я лежала в обширных общих покоях наедине со своей скорбью и глядела в молочный потолок. По нему от стены до стены тянулся узор золотой филиграни.

У меня дернулся палец. Нужна разрядка, но за лезвие я не возьмусь. Не то в груди, не то в животе разгорался жар и волнами спускался в промежность. Я вспыхнула румянцем – так захлестывало это чувство, так нарастало вожделение.

Надтреснутая отцом Морисом скорлупа лопнула, разлетелась на куски, и загнанные в нее чувства брызнули на волю. В один миг я прозрела. Пальцы боязливо, неспешно сползали все ниже, по-охотничьи крались по снежно-белому телу к очагу моей страсти, как к настороженному зайчишке.

Я аккуратно собрала пальцами подол рясы, оголяя ноги, извивающиеся в предвкушении.

Рука спускалась сама. Как манило это растущее пламя, в котором я так долго себе отказывала. Последний раз я отдалась ему во власть еще дома, в редкую минутку уединения, на кипе сена.

Я застонала. Дыхание учащалось.

Из зрителей в пустой спальне у меня были только кровати. Робко обливали меня сиянием свечи.

А дверь-то не заперта. Ужин только начался, но все равно ко мне в любой миг могли зайти.

Сгинула скорлупа. Я вся горела, нежа этот пожар в теле, – а риск быть застуканной раздувал порыв похоти.

Пальцы резвились, исследовали, шарили поверх барьера исподнего, с голодной жадностью влезли под него. Как знать, когда еще страсть так осторожно завладеет мной, суля освобождение?

Я закусила губу, чтобы не застонать. Руки и ноги трепетали от нетерпения. Изголодавшиеся за много месяцев чресла стали чувствительными и смаковали ласку.

Пальцы поигрывали на своем инструменте. Исполняли мелодию любви, а не боли. Свечи окрашивали общую спальню в бронзу. Свет перемешивался поверх моих очертаний с тенью и прядал волнами на побережье моего тела.

Моя созданная врачевать рука все резвее потирала клитор по кругу. Стон нарастал, разливался эхом по безлюдной спальне. Сцена завела даже огоньки свечей, и те дрожали, сражаясь с тенью за каждый лоскуток моей рубцеватой кожи.

Нехотя прервав усладу, я стянула рясу, оголила налитую грудь и сняла белье. Под пучком жестких белокурых волос розовела разгоряченная натертая плоть.

Пал барьер, пальцам уже ничто не мешало.

Я перестала сдерживать стоны, и те свободно отдавались от священных стен. Одной рукой плотоядно ласкала клитор и набухшие губы, а свободной сжимала большую грудь.

Ноги ерзали, пальцы сжимались.

Я лелеяла эту истому, раздирающий зов плоти.

В любой другой момент я бы давно ее взнуздала, ведь вслед за кульминацией нахлынет стыд, но сейчас мне было плевать. Плевать, пусть даже застукают, – столь манило обетованное избавление.

В ушах громыхало.

Все бух вулкан внутри, пальцы мельтешили быстро-быстро. В меня вливался огонь. Наружу выливались слова. Такие, каких я в жизни не произнесу и от которых мать Винри бросит в краску.

Я воображала набухший, пульсирующий член в себе. Представила было Перри, и в тот же миг страсть чуть не схлынула. Тогда вцепилась в образ Дейла – единственного знакомого юноши, друга, который в детстве был от меня без ума.

Его бы наверняка это покоробило, но меня уже было не остановить.

Пальцы продолжали свой вихрь, а я рисовала в голове, как он пылко и безудержно мной овладевает.

Я достигла пропасти у вершины, четкой кромки, молящей за нее шагнуть. Пальцы на ногах свесились над бездной, хотя в жизни их сковало судорогой. Шаг…

И я воспарила.

Вспыхнул между ног избавительный экстаз и распространился по телу. Весь мрак мыслей тотчас сгинул в его пламени – пусть через миг он и восстанет из пепла.

Я распласталась на кровати и тяжко дышала. Совесть уже напоминала о приличиях, но сил слушать ее не было. Капли пота, жемчужинки моей страсти, переливались в мягком сиянии свечей, потускневших после спектакля.

Я села полупьяно и убрала за уши белокурые пряди. Бросила взгляд на дверь…

И во мне все похолодело. В щели скошенной двери чернела тень и поблескивал чей-то зрачок.

Точно как тень, незваный гость вмиг исчез.

Глава тридцать шестая

Эрефиэль

В переложении на привычные материи Хаар подобен тесту. Ему так же придают произвольную форму – и тем туман отличен от красок, ведь порождает лишь нечто осязаемое, не в силах воздействовать на чувства. При этом любопытно, что в выпущенном виде Хаар образует не инертные предметы, а чудовищных тварей с волей к жизни. Впрочем, выводы из этого суждения могут быть слишком пугающими, чтобы его развивать.

– Академические измышления о Хааре и его свойствах. Э. Л. Венстер

Пыль еще не осела до конца, когда нахлынувшие белой волной монахини стали укрывать погибших. За этим свободно наблюдало око Верховного Владыки.

Добрые сутки мы восстанавливали порядок и переформировали уцелевшие силы. Дождь перестал, тучи рассеялись, бросив нас один на один с разрухой. Я так и не сомкнул глаз – но, в отличие от моих павших, хотя бы имел роскошь об этом посетовать.

По всем, кого забрал бой, наскоро отслужили панихиду. Впавший в оцепенение Максин через какое-то время пришел в чувство и спустился к нам с холма отыграть погребальную песнь. В каждой ноте сквозила его тяжкая усталость.

У меня кололо в груди. Душа онемела. Хотелось одного: стенать, плакать по товарищу.

Умиротворенный и безмятежный, с чуть замаранными усами на сером лице, он лежал в груде истерзанных трупов – а в глазах, в округлых щеках еще, казалось, теплится жизнь. Потерять Хендрикса было горше всего. Налетевший ветерок встряхнул его челку. Если бы не измолотое месиво ниже пояса, куда я имел глупость уронить взгляд, он бы сошел за спящего.

Подле меня стояла Нора, горюя не только по Хендриксу, который ее отстаивал и за нее поручался, но и по своему заместителю Брэдли.

Гора бездыханных мертвецов походила на гротескный тотем, на подношение нечестивым божествам из недр смоляного озера.

Тут как тут были их жужжащие приспешники – мухи, что будто вылупились прямо из топкой слякоти под ногами. Тучи и тучи мух предавались пиршеству на трупах наших братьев, откладывая яйца в обнаженную плоть.

– Сжечь, – распорядился я, выдержав молчание столько, сколько счел достаточным.

– Генерал-лейтенант, разрешите обратиться, – нетвердым голосом заговорил один солдат и осторожно подступился. – В этой куче мой брат. Мы Зрящие. Можно похоронить его по нашим обычаям?

Я было сжал зубы, но тут заметил, что к нему молча стянулась горстка побратимов. По той же самой причине. Я вздохнул, позволяя усталости погасить раздражение.

Сколько храбрецов пало… Какая тут победа? Повезло нам. Просто, мать его, повезло! Пожалуй, лишать утешения в вере было бы совсем жестоко.

– Найдите родных и похороните с должными почестями. Но самостоятельно. У нас и так недостает рук.

Все невнятно, но благодарно забормотали и, наспех откланявшись, ушли искать убитых братьев.

Я зашагал в свой шатер, пока не стало слишком очевидно, как я измотан.

* * *

Среди уцелевших провели перекличку. Это было проще, чем считать потери по оторванным конечностям под слоем грязи и затоптанным до неузнаваемости трупам.

Из пятисот сорока пяти обученных ополченцев осталось в живых две сотни. Вдобавок мы лишились заклинателя тумана. Хуже положения не придумать. Да, при виде поля боя даже не верилось, что в обороне хоть кто-то выстоял, но моей боли это не утишало.

Во всем виноват я. Пусть щенок Кэссиди подставил, пусть чесались руки добавить к мертвым еще одного, вся катастрофа лежала на моей совести. Я возглавлял оборону, отдавал приказания – и всех подвел. Так стремился удержать строй, что пожертвовал слишком многими. Должно быть, в последний миг умирающие гадали, где их генерал. Где прославленный Эрефиэль, хваленый сын Белого Ястреба. Смешно! Если бы Нора не всколыхнула наши силы, бросившись на врага, битва наверняка завершилась бы в пользу противника.

При первой же возможности я в карете отбыл в Клерию, где предстояло объясняться в своем позоре.

Всю дорогу мне не давала покоя одна дума, настойчиво скребясь по внутренним стенкам черепной коробки. Метательные копья.

Их размер, материал, строение… Мастерству горцев и лесных аборигенов такое оружие недоступно. Даже вдали от поля брани перед глазами стояло, как эти иглы взмывают в небо. Гладкие, с зубом на конце, из блестящей первоклассной стали – такой зеркальной, что видишь свое растянутое отражение. Копья торчали из земли глумливой пародией на надгробия подбитых солдат. Чем старательнее я убеждал себя, что акары сами нашли сырье и способ делать эти безумные снаряды, тем смешнее становилось.

А значит, дело обстоит куда хуже. С кем же они заключили союз?

* * *

Я задернул занавески. Свету не было места в моей карете, но он все равно протягивал в щели длинные пальцы.

В детстве я имел дурную привычку выщипывать перья из головы – так, как порой расковыривают ссадину, но с годами стал просто их теребить. Люди так теребят мочку уха.

Карета прокатила по гудящим улицам Клерии навстречу приятной тишине Малого района.

С бюрократией, этим мнимым достижением прогресса, приходилось мириться. Трибунал будет фарсом. Меня не осудят, не обрушат на мою голову пламенную отповедь, не вынесут приговора.

Фактически я просто отрапортую суду о произошедшем, а они пусть делают с этим что заблагорассудится.

В коллегии напыщенных и высоколобых законотворцев преклонных лет присутствовала также и вершительница Фелиция Оберн.

Делегатом от королевского совета был Брут – суровой и деловитой наружности дворянин с округлым брюшком. Лично короля Астона Тиэмена представлял виконт Плитти, заведующий делами ополчения, – худосочный и вытянутый, как чертополох, старик. Рядом восседал главнокомандующий Орсон, уже слишком дряхлый для схватки, но не растерявший своей грозной славы. В молодости он даже бился бок о бок с отцом.

Отцу и принадлежало последнее место – естественно, пустое.

Я говорил напряженно, с жаром, слова сами слетали с языка. Без обиняков указал на безответственность Кэссиди, пересказал ход событий, начиная с его безрассудного приказа, который обрек на гибель разведчиков и раскрыл наши карты.

Бард Максин, продолжал я, остался невредим – на этом месте Брут облегченно выдохнул, – а вот чародей Гурик пал, и это огромная утрата.

По ходу моего рассказа мрак на лицах коллегии все сгущался. Я был в грязных латах, под мышкой стискивал помятый шлем и вообще вид имел крайне неопрятный, зато голову держал высоко, и голос мой не дрожал.

– Вы наверняка преувеличиваете, генерал-лейтенант, – заговорила судья Оберн. Я считал намек: пересмотрите заявление, ведь оно скажется не только на ходе войны.

– Я говорю, что видел своими глазами.

Отступать нельзя. Угроза слишком серьезна.

– Сынок… – заговорил главнокомандующий Орсон, обладатель пышных вислых белых бакенбард, перетекающих в усы.

– Будьте любезны так меня не называть.

Моя пощечина главнокомандующему заткнула сразу всю коллегию. Я им не нашкодивший сопляк. Я сын Белого Ястреба, и они понимают, что это значит.

– Эрефиэль, – со спокойным видом исправился Орсон. – Я в военном деле куда дольше вашего и не помню, чтобы акарам хватало ума продумывать столь глубокую стратегию.

– А вожак по имени Мукто? – На этой фразе все отвели глаза. И пусть, сглаживать углы я не намерен. – Глупыми акары никогда не были. Они вспыльчивы.

Орсон не возразил, но фыркнул, словно я втолковываю какую-то азбучную истину. Я продолжил:

– Гнев, любовь, гордость. Их чувства всегда столь остры, что могут вспыхнуть в любой миг. Нам исключительно повезло, что из-за этого орда распалась и погрязла в междоусобицах. Не глупость их разобщила, а попытка собрать под один стяг и насадить дисциплину.

– И ни с того ни с сего они сходятся ради общей цели – так, значит? Взялись за ручки, воспевают мир? – насмехался Плитти.

– Воспевают войну, – поправил я. – И может статься, не объединились добровольно, а сведены насильно.

Коллегия вполголоса посовещалась, приподняв головы над трибуной.

– Вы утверждаете, что акары образовали союз прямо у нас под носом и разведка не заметила? Что перескочили ступени общественного развития и освоили сталь прежде железа, прежде постройки нормального жилища?

– При всем уважении, кастрат входит глубже, чем наши лазутчики в их земли.

Я не ожидал усмешки от Брута. Он тут же кашлянул, вернул суровость.

– Если враг действительно разжился метательными копьями, за ниточки наверняка дергает тот, кто умеет их создавать, – заметил Орсон, возвращая разговор в серьезное русло.

Я не подумал.

– Не исключено.

– Эрефиэль, давайте начистоту, – со вздохом отбросила формальности Оберн. – У них правда метательное оружие и новый предводитель?

Наконец-то достучался.

– Увы, – понуро ответил я.

– Нет, это невозможно! – поморщился Плитти. – Мне приказано составить отчет королю, так неужели прикажете писать этот вздор? Его величество положительно будет растревожен! До крайности!

– С вашего позволения, я бы предложил держать все в тайне, – сказал я. – Может вспыхнуть ненужная паника, и вдобавок ко всему нам необходимы сведения.

Все закивали, кроме Плитти, чья недоверчивая мина на выразительном лице говорила сама за себя. Он всплеснул худосочными руками, спихивая на пол книгу для записей и писчую палочку.

– Изумительно! Король Астон придет в полный восторг.

* * *

С каким счастьем я вернулся в уютные объятия имения! Весь мир, пусть и ненадолго, растворился в небытии, чему я был рад.

У ворот меня встретил Сару.

Солнце, этот пылающий очаг справедливости, нещадно на меня палило. В трещины моего истрепанного терпения пробился городской шум, награждая мигренью.

И вот я вхожу в дом. Вот балкончики с обрамленными окнами, у лестницы стоят на карауле подстриженные в виде шаров кусты в кадках. До кровати рукой подать. От запаха лакированного дерева за дверью захотелось одного: сложиться прямо в коридоре.

– Еще чуть-чуть, – подбодрил Сару.

Усталости мне явно было не скрыть. Я посмотрел на него.

– Спасибо.

Он расслышал?

Я проплелся в покои, на ходу стягивая латы с любезной помощью дворецкого. Как свободно без доспеха!

– Придется отдать в починку, – заметил Сару.

– Придется заказать новый, – проворчал я.

Потом, все потом. В замызганном поддоспешнике и штанах я рухнул на перину и закинул руку на глаза. Всего на сутки я позволю себе отложить все дела.

Сару сам стянул с меня сапоги. Груз облачения больше не мешал чувствовать тело – и ломоту повсюду. Она напоминала, что я еще жив.

– Не беспокоить меня до утра.

– Это невозможно.

Я приподнял голову, насколько хватило сил, и посмотрел на дворецкого. Шутить вздумал?

В его опечаленном взгляде читалось, что отнюдь, он совершенно серьезен.

– Ваша мать, госпожа Имри, просит аудиенции.

– Куда же без этого.

Я поднялся с кровати и потер глаза. Разум уже почти затянулся пленкой полудремы, грезя одним: сном.

Сару остановил меня жестом.

– Боюсь, сначала необходимо помыться. – Было видно, что ему слегка неловко на это указывать.

Я оглядел свое грязное тело и нюхнул подмышку.

– Пожалуй.

* * *

Горячая ванна стала хоть и нежеланной, но приятной отдушиной. Не столь приятной, как обетованный сон, но прочно держала второе место. Вода расслабила и притупила боль в конечностях. Пусть мать подождет, пока я даю себе понежиться в теплой колыбели. Столько, сколько могу позволить.

Я не вылез из воды, даже когда она остыла – это все равно было отраднее, чем вытираться и вновь спешить по делам.

Увы, всему хорошему приходит конец.

Вскоре пришлось встать. Сведенные спазмом плечи заломило сильнее прежнего, пока я натягивал дворянский наряд.

Сару подготовил мне простую белую рубаху с оборчатыми манжетами и жабо, волной кружев нисходящим на грудь. Дублет был вишневого цвета, брюки – слегка темнее. Дворецкий настаивал на шляпе с пером, а я настаивал, что я ему не павлин. Да и как-то глупо прятать под одним пером другие, свои белые.

У ворот уже ждала карета с осанистым, чопорной наружности кучером в богатой ливрее. Я пытался шагать непринужденно. С собой даже захватил дурацкую лакированную трость темного дерева с серебряной рукояткой в виде ястребиной головы.

– Трогай, – велел я, усевшись в карету.

* * *

Дворец Ностраци был пышным, насквозь показным воплощением богатства и власти.

По обе стороны сада ветвились небольшие лабиринты из живой изгороди. За гостями наблюдали обстриженные в форме разных зверей кусты.

К самому дворцу вел широкий мощеный подъезд с уложенной полукругами брусчаткой. Кони подвезли карету к парадному крыльцу, обозначая прибытие стуком копыт.

В лучах летнего солнца дом пестрел: переливалась позолота завитых балконных ограждений, ярко алели дверные и оконные рамы. Взойдя по мраморным ступеням, я прошагал ко входу.

– А, Эрефиэль. Госпожа Имри ожидает.

– Джошуа. – Я по-простому кивнул ему.

Церемонный, вытянутый в струнку дворецкий повел меня на встречу к матери по коридорам, уставленным мягкими диванами с туго набитыми бархатными подушками. Стены увешивали портреты вельмож, которые сплотили разобщенные королевства и возвели оплот под именем Клерия. Присутствовали и картины полуистлевших в людской памяти войн далекого прошлого. Совсем неудивительно, что на менее величественные конфликты вроде Асаманского не было и намека. Сильнее всего потрясала воображение панорама черной драконьей тучи в небесах. На ней был спрятан и Верховный Владыка – он, пусть только в виде силуэта, парил внутри тучи на спине исполинского ската.

К престолу матери вела длинная белая ковровая дорожка. Мать не королева, но питала страсть к монаршей помпезности. Она происходила из династии защитников, воинов, дипломатов и купцов – династии со столь богатой историей, что в какой-то миг наша родословная стала предметом поклонения.

Ее красота потрясала. Не исключено, что свет еще не видел никого и ничего прекраснее, кроме разве что ангела Зерафиэля.

Воплощение незапятнанной белизны, мать напоминала мне застланную нетающим снегом березу, что замерла навеки – и ни одна душа не дерзнет к ней приблизиться.

Такой я видел ту, кто возвышалась на пьедестале напротив.

Ее стройный высокий стан был облачен в платье, равных которому нет. Сплетенное будто из снежинок, оно струилось длинным белым полотном без вышивки, без оборок, без пояса и сидело по фигуре, точно вторая кожа.

Изящные пальцы точеных рук оканчивались алебастровыми ногтями, столь же светлые ресницы походили на припорошенные нежные веточки. Проникновенные глаза завораживали белизной, под стать коже, не запятнанной иным оттенком.

Позади ее престола возвышалось Зимнее древо – волшебное диво из далеких краев, давным-давно поглощенных туманом. На нем не было ни листочка, а с раскинутых голых ветвей падал и покрывал престол на пьедестале блещущий снег.

– Ты пожелала меня видеть, мама? – заговорил я, как только двери за мной затворились.

Сегодня в приемной зале не было никого, кроме лакеев в ливреях.

– Какая жалость, что родной сын не навещает меня без формального приглашения на аудиенцию. – Ее зыбкий голос напоминал мягкий хруст изморози. Водянистый, нечеловеческий, эфемерный – казалось, однажды он растает и втечет прямо в уши.

– Да, прости меня. Я погряз в обязанностях.

– Я слышала. – На каменном, невозмутимом лице матери ни одна жилка не дрогнула. Взгляд ее лучился блеском ледника.

Из-за соития с отцом и метаморфоз, в которые не посвящен даже я, мать вознеслась над своей смертной человеческой природой, при этом лишившись всяческой материнской теплоты.

– Ты здоров, сын?

– Здоров, мама, – сухо отозвался я.

– Оставьте нас, – приказала она.

Вся зала безмолвно повиновалась. Слуги хлынули на выход. Лишь когда с гулким, полным мрачной неотвратимости звуком затворилась последняя дверь, мы вновь заговорили.

– За что ты так презираешь меня? – прямо спросила мать.

– Вовсе не презираю, – искренне ответил я. – Как презирать того, кого совсем не знаешь?

Интересно, ее ледяное сердце вообще уловило мое затаенное негодование?

– Ты хочешь сказать, что не считаешь меня матерью?

– Я не знаю, кто вы мне с отцом. Вас не было и нет в моей жизни.

– Мы рождены с бременем долга и не можем позволить себе быть обыкновенной семьей.

– Мягко сказано, – пробормотал я.

Я чувствовал, что на редкость груб и несправедлив, – но это не впервые. Ее холодная бездушная оболочка, извечная и непроницаемая, больше всего на свете меня раздражала. Я сыпал колкостями, дерзил в надежде сколоть этот лед, найти трещинку, слабое место, чтобы добиться от нее хоть какого-то, хоть малейшего проявления чувств.

– Впрочем, что мешает попробовать? Переезжай обратно ко мне. Ты ведь здесь родился и вырос. – Фразе полагалось быть исполненной любви, но из-за бесцветного голоса она пала к моим ногам омертвелой и пустой.

– Я уехал отсюда не просто так.

– Почему?

– Ты не поймешь.

– И все же.

Я на минуту задумался. Мать неотрывно смотрела на меня с высокого престола.

– Мне все здесь чуждо. Сам дворец, жизнь напоказ, положение сначала твоего сына, а уже потом – полководца.

– Значит, ты хочешь отстраниться от своего дома?

– Именно так.

– Тогда почему вступился за ведьму от нашего имени? Снова пополнил свою стаю дворняжек?

Вот она, излюбленная тема для бесконечных упреков, чтоб их.

Я моментально вышел из себя; в жилах вскипела кровь.

Мать встала с престола, стряхивая флер искристых снежинок, и сошла по ступеням.

За ней, точно на свадьбе, стелился полог белоснежного платья. Она спустилась на холод мрамора – казалось, вполне привычный ее бледным босым ступням.

Подойдя, мать уставила на меня взгляд из-под дивных ресниц. Видимо, таилась еще где-то в обледеневшем сердце хилая искорка сострадания.

Двигалась она столь размеренно, неспешно, словно у нее в запасе целая вечность.

– Так тебе известно, – сказал я, глядя в непроницаемое лицо матери. – Я вступился за неповинную девочку. По-твоему, напрасно?

– Меня волнует не причина, а твое лицемерие. – Это «лицемерие» прозвучало без пыла, но с явным нажимом. – Я знаю и о ведьме, и об акаре, и даже о неотесанной девчонке, которую ты защитил от дворянина. Чего ты добиваешься? Если намерен отдалиться от семьи – пожалуйста, но не притворяйся, что у тебя ее нет. Пусть ныне меня называют госпожой Имри, Ледяной советницей, твоей матерью я быть не перестану. – Она коснулась моей щеки и провела по ней пальцем, холодя кожу инеем. На удивление приятным.

– Жить жизнью простых смертных нам не дано, но ведь можно как-то иначе наладить отношения?

Я помялся.

– Зачем ты меня позвала?

– Матери нельзя волноваться за сына? Ты никогда не заглядываешь сам, хотя знаешь, что я жду этого.

– Я ничего о тебе не знаю, мама.

– А что я по-прежнему тебя люблю? Застывшим, холодным сердцем, но все же. Вознесение преобразило мою любовь, но она не угасла. – Мать убрала от меня руку. – Я встревожилась, узнав о сражении. Извини, что заставила приехать, но мне нужно было убедиться, что ты цел и невредим.

Усталость не мешала отдать отчет, что мое упрямство портит и без того трудные отношения. Меня тянуло отплатить матери за причиненную боль. Я не случайно так стремился заполнить пустоту в душе, пусть это и рождало навязчивую потребность помогать ближним.

– Главное, не забывай, сын, сколь значимо наше имя. Нам непозволительно его запятнать.

Я посмотрел на нее. К чему она клонит?

– Ты намекаешь на Далилу?

– Что будет, когда спасенная нашей милостью ведьма начнет сеять смерть и разруху? Когда перемены в акарском лагере обернутся бедой? Когда из-за ничтожества, которое ты оберегал от гнева аристократа, мы впадем в немилость при дворе?

Внутри вскипало отрадное и знакомое чувство гнева. С ним проще заковаться в панцирь черствости.

– Я знаю, что делаю.

– Хотелось бы верить, дитя. Ведь это бремя нести нам всем – в том числе и тебе.

Глава тридцать седьмая

Нора

Одной из самых значимых утрат из-за движения Хаара стали Непанта и Большая библиотека. Вероятно, библиотека уцелела, но навеки захвачена Чащей – впрочем, согласно некоторым источникам, она пришла в упадок задолго до этого. Причина остается неизвестной.

– Отчет об утерянной Большой библиотеке Непанты

Из пятидесяти солдат у меня в подчинении лишь двадцать пережили «резню у Седого холма». Знать бы, как назовут следующую битву.

Потерю возместили новобранцами – и десятерым пришлось объяснять, с какого конца браться за меч. Кто-то поначалу мне дерзил, но это дело привычное. Приятно в назидание ставить таких на место.

После сражения моя слава гремела. Молва придала прозвищу Симург небывалый вес. Якобы я уложила пятьдесят, сто акар. Мне явно приписали еще и убитых Эрефиэлем. Пресекать толки не было ни времени, ни желания: если так меня сильнее зауважают, я не против. Женское слово в армии всегда делится надвое. Лучше уж быть для всех живой легендой.

Удручало одно: что не с кем поделиться этими соображениями. Брэдли пал, Хендрикс пал. Мой новый заместитель Виктор знал толк в логистике и руководстве, но Брэдли я ценила и за другое. Стоило мне зайти в тупик, он всегда предоставлял свежий взгляд.

Все же я не жаловалась. Мне хотелось еще признания, хотелось продвинуться по службе, поэтому при первой возможности я не помедлила сняться с места и отправиться за Седой холм вдоль горной гряды – Скального Рубца. Согласилась охотно, хотя предстояло перевезти пойманного для Владык демона.

* * *

Спустя два месяца после битвы моя рота выдвинулась в путь. Мы углублялись в Чащу по северо-восточной тропе. Новобранцы тащили поклажу ветеранов, что при влажной духоте весьма изматывало. Воздух пух от резвой докучливой мошкары, невзирая на то что лето уже было на излете.

При виде местных селений в горле вставал комок. В Бравнике и не представляют, что тлен и разруха подобрались вплотную к границам. Убогие городишки встречали нас недовольными, измученными лицами. За работу люди принимались с безжизненной покорностью. Мы смотрели на них в жалобном молчании, как на живых фантомов, а вот их глаза сочились злобной завистью к нашим округлым щекам и начищенной броне.

На акар повезло не наткнуться. После резни у Седого холма дозорные на скорую руку разбили в лесу сеть, что должна предупредить Клерию о наступлении врага. Но о подлинной акарской численности, о тактике мы по-прежнему понятия не имели.

Вился наш путь вдоль Скального Рубца мимо топей и непролазных пущ с огромными деревьями. Подчас обоз с провиантом для Малотени увязал в грязи и приходилось совместными усилиями его вытягивать. Мы миновали очередное обескровленное поселение на берегу узкого ручья, где, помимо людей, нам попался один шавину – тоже с выколотым третьим глазом. Я подозвала Стаменса. Тот направил скакуна ко мне.

– Да, командир?

Я кивнула в сторону бедолаги шавину, который вычищал курятник. Перьев было много, но где куры? Съедены?

– Что знаешь о шавину?

– А что вас интересует?

На ум пришел Сару, слуга Эрефиэля.

– Глаз.

– С глазом не все просто. Шавину живут племенами. До сжатия Хаара они были кочевыми воинами. В годы Асаманского конфликта нанимались на службу обеим сторонам в зависимости от того, какую предполагаемую смерть для себя узрели. Ее и показывает глаз, который открывается с возрастом.

– Выходит, они знают, как умрут, – повторила я больше для своего понимания.

– В общих чертах. Говорю, не все просто. Вкратце, шавину верят, что необходимо соблюсти все обстоятельства смерти. Лишь тогда глаз закроется и почившего похоронят со всеми почестями. Но, как понимаю, видения туманны, малопонятны и являют только часть целого. Их порой называют прорицаниями, но это скорее мимолетный взгляд в возможное будущее.

– А если умереть не так, как увидел?

– Тогда глаз не закроется. Даже после смерти. Для всех племен раскрытое око – символ неполноценного существования.

Деревня с шавину давно осталась позади, и мы вновь углублялись в лес вдоль горной гряды.

– Почему у того, в деревне, не было третьего ока?

Стаменс пожал плечами.

– Порой родители увечат и изгоняют детей, которым не уготована воинская погибель, но чаще шавину сам выкалывает глаз.

– Почему?

– Кто-то не выдерживает вечного страха смерти, вечного ожидания. – Стаменс умолк, явно это представляя. – Многие сбрасывают бремя с плеч, за что их изгоняют из родного клана.

Я тоже проглотила язык при мысли об этих кошмарах. Что же, интересно, случилось с Сару?

* * *

Из-за духоты и влажности доспехи были сродни удушливым силкам. Противное жужжание насекомых перемежалось хлопками по загривкам и рукам. По рытвинкам лениво текли вглубь леса ручьи.

– Нора. – Со мной поравнялся верхом Виктор. Я повернулась к нему. – Рекруты еле плетутся. Они выдохлись и просят сделать привал, – проговорил он вполголоса, чтобы никто не слышал. Я осторожно оглянулась на пыхтящих в хвосте новичков.

– Мы почти добрались.

Виктор беспрекословно кивнул. Просил он не из жалости – в конце концов, сам был на их месте. Мы оба негласно чтили авторитет друг друга, на чем даже не заостряли внимание. Его больше заботила боеспособность отряда. В случае западни, пусть маловероятной, усталость может сгубить нас всех.

– Еще кое-что.

– Да?

– Вы с ним вон, – кивком указал Виктор на одного седока в стороне, – знакомы?

То был Эрик Ричардсон. Он стискивал в руке поводья, грызя былинку, и взглядом протирал во мне дыру.

– Не обращай внимания. Ему поручено только заплатить за демона и удостовериться, что бестию довезут в целости.

– Старый знакомый? – не унимался мой заместитель.

Я с улыбкой повернулась к нему.

– С чего вдруг такой интерес?

Он посмотрел вперед и пожал плечами.

– Предпочитаю просчитывать расклады, а для этого нужно учесть все.

Наши кони сошлись взмыленными боками, отирая пот. Мы тотчас одернули поводья в разные стороны.

– Он не опасен. Просто бесится, что я его обчистила.

– Обчистили?! – поразился он.

– Не буквально. Он как-то в Бракене поставил на одного бойца и сделал все, чтобы меня довести. Я вышла на арену и забрала весь банк.

Тут до него что-то дошло.

– С кем бились?

– Да с одним громилой. С виду не умнее мешка картошки, а оказался не промах.

Его глаза округлились.

– Великан Мунасен?!

– Он самый! – поневоле просияла я.

– С ума сойти. Вы та самая Симург?!

Я не вполне его поняла.

– Так меня прозвали.

Виктор тряхнул головой.

– Нет же, нет. Вы на арену вышли как Симург?

– Может быть. Столько лет прошло.

– Да вы же легенда!

Из-за чего же, хотелось бы знать, весь восторг? Тут он одернул себя и пояснил:

– Я сам боя не видел, но город после него гудел! Якобы какая-то женщина уложила Мунасена, умыкнула деньги, и только ее и видели!

– Выиграла деньги, – поправила я, но он от этого лишь отмахнулся.

– Не верю, что это вы. Теперь все бои сравнивают с тем единственным.

Я улыбнулась. Не припомню, чтобы Виктор при мне так распалялся. Его воинская дисциплина, я понимала, чаще была показной, и стоило ему заговорить о предмете страсти, в нем тут же просыпался ребенок.

– Не знала, что ты азартный, – поддела я.

– Не знал, что вы дрались в бойцовской яме, – с ухмылкой парировал он.

Я отвернула от него покрасневшее лицо и припустила коня.

– Всего раз.

* * *

За последней кручей на пути лежала цель всего похода – городок Малотень. Убогий, одной ногой в могиле, – таким его описывали. Время его не пощадило: пусть не по вине акар, раши и прочей нечисти, но городские ресурсы были на исходе.

То, о чем в Клерии предпочитали молчать, здесь раскрылось во всей красе. Туман был все ближе, вспышки гнили учащались, снабжение хирело. В годы Асаманского конфликта на нашу сторону гор хлынули с запада потоки беженцев из империи, лежавшей средь пустынь и барханов. Было их столько, что Бравника отказала в крове – и тогда целый род монархов и воителей погряз в распрях. Местные земли так и не оправились от убийств и междоусобиц под покровом вспухающего леса. Заросли стали безмолвным напоминанием о неминуемом. Они вились, сплетались в ком, как бы в попытке сбежать от грядущего рока.

До чего стало горько. Мы, люди, обречены, а зачем-то сажаем на шею акарских отщепенцев!

И вот показался Малотень. Грудились кучками скромные домишки, высилась солидного размера церковь – вот только город был разгромлен.

Над куцыми халупами курился дым, у многих провалилась соломенная крыша, обуглились стены. Жаркий ветер гонял по земле прах, пронося сквозь наши ряды смрад паленого мяса.

– Виктор, – незамедлительно окликнула я. Заместитель послушно подошел. – Выдели людей, пусть разнесут нуждающимся все необходимое. Спусти обозы, узнай, есть ли раненые. Главное – быстро и четко.

– Есть, командир. – Он моментально стал рассыпать приказания, спускаясь в город.

Со спины ко мне приблизились Говард и Стаменс.

– Как считаете, акары? – спросил первый.

– Ну а кто? – фыркнула я.

– Сомневаюсь. Зачем акарам разорять такую дыру? Что они выиграют? – возражал Стаменс.

– Будто акарам нужна причина. Они доведены до отчаяния и голодают.

Мой конь просеменил под гору. Остальные всадники спустились следом. У границы селения я приказала спешиться и разгрузиться, а затем до дальнейших указаний предлагать помощь всем пострадавшим.

Раненых оказалось много – в том числе смертельно. Густо воняло горелой плотью. Запах въелся во все, как сигарный дым в язык пьяницы.

По всему городку приглушенно, заунывно кашляли. Много кто был перемотан бинтами. Один, с подвешенной перебитой рукой, следил за мной левым глазом, а правый скрывала повязка наискось через лицо. Во взгляде его была мертвецкая пустота. Несчастный и словом не расщедрился, когда мы приблизились. Его кровь напитала марлю гадким пятном, и казалось, что он следит за нами красной демонической сферой.

Вскоре меня нашел Говард.

– Виктор организует выдачу провианта и налаживает порядок.

– Кто разграбил город?

– Шайка оборванцев‑налетчиков. Видимо, почва истощается и урожая почти не дает.

Я прикусила губу. Местные доведены до крайности. Не за горами окончательный крах. Как Вороний город смеет кормить и одевать обрекшую нас на эти муки заразу, когда здесь люди умирают голодной смертью?!

– А наши адресаты?

– Пока не объявились.

Тут возле меня возник Стаменс.

– Есть проблема.

Он проводил меня к церкви. С западного бока шиферная крыша обвалилась, а под ней было сплошное пепелище.

С порога меня обдало волной удушливого жара и зловонием умирающих.

Слышался громкий кашель. Им как будто переговаривались с соседями и приветствовали близкую смерть, чествовали серенадой приближение Анку на его повозке.

– Пока церковь забита людьми, демона нельзя здесь оставлять.

Я прикинула возможности.

– Где настоятель?

– Я здесь. Аббат Тилберт.

На его бурой рясе едва различимо багровело большое пятно, покрытое вдобавок разноцветными брызгами. Брызгами чего – не знаю и не желаю знать.

– Я капитан Нора. Как вы знаете, нам поручено кое-что забрать.

Аббат, было видно, с трудом держался на ногах. Упасть ему не позволяло чрезвычайное положение.

– Прошу простить, капитан, но сами видите, что вы не вовремя, – вздохнул он то ли устало, то ли с досадой.

– Неужели это все раненые? – недоумевала я.

– Отнюдь. Есть и больные гнилью.

У меня в груди похолодело. Я не сразу совладала с собой и подумала, как быть.

– Мы разберемся, – заверила я.

– Как?

Я повернулась к Стаменсу.

– Разбей мой шатер и как можно больше палаток. Постараемся вместить всех.

Он кивнул и тут же удалился.

– Говард, отряди новобранцев. Пусть определят, каких раненых проще и быстрее переселить. Возражений нет? – добавила я аббату Тилберту. Тот, будучи на пределе сил, лишь помотал головой. – Отлично.

Из церкви всех переместили в полевой лазарет, где монахи вместе с нашими тремя санитарами принялись помогать всем, кому еще можно.

Часть раненых пришлось нести на руках – при виде этого я содрогнулась. Безрукие, безногие, с остановившимся мертвецким взглядом. Невыносимое зрелище. Я было отвернулась, но там картина еще хуже: гниль.

Прямо передо мной пронесли нездраво серую юную девушку – на носилках, чтобы ее не касаться. По рукам и ногам ветвились пугающие тонкие вены черного цвета, бледные губы растрескались, кожа на иссохших щеках шелушилась. Из налитых чернотой глаз сочились дегтярные жирные слезы и затекали прямо в почерневший рот с черными же зубами. Веяло от нее едко-сладковатой помесью плесени и гангрены, от чего у меня засвербело в носу.

Я в отвращении прикрыла лицо руками. Гниющая уперла в меня тупой взгляд и расплылась в улыбке, от которой по спине пробежали мурашки.

– Чудовищно, – пробормотала я. Девицу унесли в лазарет.

– Это последняя, – сообщил Стаменс за моей спиной.

– Отлично.

Трудно было выдержать невозмутимый вид.

Глава тридцать восьмая

Нора

Считается, что после Асаманского конфликта и роспуска Вольных большая часть асаманцев посвятила себя охоте на демонов. Что же до легендарного Убара, тот, по слухам, сложил оружие и зажил скромной жизнью где-то на Скальном Рубце.

– Доклад ученика о переменах в эпоху Асаманского конфликта

Прежде всего мы услышали невообразимой мощи рев, что, казалось, разверзнет земную твердь. Вот она, мощь преисподней! Я собралась с духом. Сейчас я впервые увижу демона – и нельзя показать страх.

Забрезжило мерцающее зарево пламени. Затрещало, как трещат уголья в костре, и я уже дорисовывала в воображении брызгающие ввысь искры. Подобно городскому привидению, ниоткуда возник и прошелся по улице запах серы.

Перед нами выкатилась клетка, которую тянула горстка мужчин и женщин. Внутри полыхала чистым огнем демоническая бестия.

Тварь буйствовала и топала ногами. Руки ее напоминали два мощных сваленных дерева в огне. Лизать охлажденную заледенелую решетку, куда заковали демона, пламя не смело. Он ревел и колотил в грудь, словно полыхающая горилла.

Повозка на скрипучих колесах вкатилась между домов.

Впереди всех шел мужчина с тремя косыми шрамами на лице и в клепаном стеганом доспехе. У бедра болтался короткий меч, из-за плеча выглядывал арбалет. Рядом нашептывала мистические заговоры женщина в плаще с капюшоном поверх лица, перебирая в пальцах молельную спираль – закрученную в символ Владык проволоку с нанизанными бусинами.

С ними вышагивала воительница с чудовищным арбалетом за спиной и пестрыми снадобьями на портупее, вся в ремнях, увешанная подсумками и ножами. Было в ней что-то звериное, присущее демоноловам. В глаза бросался наколотый на бритом загорелом виске красный дракончик, свернувшийся вокруг порванного уха.

Клетку на повозке тянул одетый по-человечески акар без народных наколок и украшений. Последним в отряде был воитель с пронзительным взглядом. Асаманец. С падением их царства уцелевшие асаманцы массово подались в наемники. Этому, интересно, пришлось повоевать?

Кожа его была чернее акарской. Карие глаза идеально к ней шли. Косы он повязал в хвост, а на плече нес громадную глефу.

Демон взрычал. Огненными светлячками выпорхнули из пасти искры, заводя столпившихся кругом зевак.

Я направилась к отряду и тут заметила возле сгоревшего дома Эрика. Тот швырнул огрызок яблока, которым миг назад лакомился, к ногам местного жителя с мертвыми глазами. Отряхнув руки и отерев перчатки от сока, он подошел.

Вблизи я осмотрела бестию получше. Она стояла на кулаках и была не выше акара, но однозначно шире. Демон зычно фыркал ноздрями и глядел на нас огненными точками необычайно умных глаз – слишком умных для неистового облика.

– Долго не пяльтесь, – предостерег асаманский воитель. – Их это злит.

Я кивнула и больше не смотрела твари в глаза.

Сестра ордена Мистиков подошла осмотреть товарища-акара. Лицо все так же скрывал белый капюшон. О Мистиках я знала лишь понаслышке и поэтому была заворожена. Демоноловов пускают в Пепельный лес поймать искомую тварь и с добычей оттуда возвратиться – и присутствие настоящего Мистика в отряде красноречивее слов говорило об их мастерстве.

– Ты Симус? – обратился Эрик к вышедшему вперед главарю.

– Деньги у тебя?

По одному на двоих пренебрежению в голосе могло показаться, что они братья, однако Симус не имел в выражении лица беспечной тупизны Эрика. Главарь, видимо, просто по жизни был угрюм.

Эрик понял посыл фразы и протянул мошну.

– Стойя. – Капитан передал деньги женщине с тяжелым арбалетом, и та лишь теперь отвела взгляд от растущей толпы.

Потянулась тишина, которую временами нарушал только инфернальный рык демона и лязг клетки, объятой чародейским холодом. Зрителей тем временем все прибавлялось – так манило горожан будоражащее, опасное зрелище. Набега, значит, им было мало?

– Ты.

Я повернулась на голос асаманца. Он смотрел на меня.

– Ты тут командир?

– Да. – Я попыталась скрыть замешательство.

Воин небрежно кивнул на растущую толпу.

– Говорил я не смотреть ему в глаза? Тварь от этого бесится.

– А клетка его не сдержит?

Он позволил себе усмехнуться.

– Сдержит, но зачем искушать судьбу?

Смышленый. Это по мне. Я – точно хищница, которая сошлась лицом к лицу с таким же непреклонным зверем: мы ходим взад-вперед, испытывая друг друга, а глаза ведут свой безмолвный диалог, взгляды переплетаются в первобытном танце.

Я приказала Виктору и Стаменсу разогнать толпу. Люди с ворчанием, нехотя, но все же повиновались.

– Не хватает. – Стойя отдала кошель Симусу, и тот подбросил его в руке, чтобы монеты зазывно звякнули.

Главарь по-волчьи, с неприкрытой злостью, улыбнулся.

– Я думал, ваш брат давно усек, что с нами шутки плохи.

– Это все, что мне дали, – вскинул руки Эрик.

– Ну да. – Симус брезгливо шмыгнул носом и швырнул деньги ему под ноги. – Когда надоест валять дурака, сообщите. Отряд, за мной.

Акар с ворчанием размял плечи, готовясь толкать клетку обратно.

– Постойте! – Эрик, чертыхаясь под нос, выудил на свет вторую мошну и бросил демонолову вместе с первой.

Симус взвесил в руках обе и, вроде бы удовлетворившись, подал Стойе вторую.

– Эрик, да? – Его резкий холодный взор пронзал насквозь.

– Верно.

– Следующему скажи, что, если вздумает нас обуть, мы уйдем. Точка.

Они так нагло себя держат от самоуверенности, которая куется лишь в огне коварных испытаний. Каких именно, я представляла со страхом и уважением.

Стойя убрала деньги и отрывисто кивнула Симусу, а тот натянул благодарную улыбку.

– Приятно иметь с вами дело, – шагнул он вперед и хлопнул Эрика по плечу.

Ко мне между тем направился чернокожий асаманец.

– Как звать?

– Нора.

– Ах, как свет солнца! – заключил он что-то понятное лишь ему.

Воин положил внушительную рубцеватую руку на грудь и, воткнув глефу древком в землю на манер штандарта, отдал короткий поклон.

– А мое имя – Рафик Дезак. Польщен знакомством, – проговорил он игриво, фривольно. Наши глаза продолжали свой безмолвный диалог. Его глубокий и мягкий голос напоминал кошачье мурчание.

– Приветствую, – заговорила подступившая монахиня из Мистиков. Ее же голос был умиротворяющим и спокойным, как перезвон колокольчиков на осеннем ветру. Капюшон и теперь скрывал лицо до губ.

– Это Ида, наш Мистик, – представил ее Рафик.

– Грон, шевелись! – послышался голос Симуса.

– Вот вечно так! Грон, подай, Грон, принеси! – сетовал акар в слишком человеческой, жутковатой манере.

– Этот брюзга – Грон, – посмеялся Рафик. – Стойю и Симуса уже знаешь.

– Добро пожаловать. Дорога вас не сильно утомила?

Ида и Рафик посмеялись над чем-то лишь им ясным.

– По меркам Чащи – сойдет, – ответил асаманец.

Тут к нам подошел Симус.

– Приветствую. Я так понимаю, вы здесь главная? Капитан Нора, верно?

Я кивнула. К этой минуте он уже переменил пресыщенную развязность на деловитый, серьезный вид. Мы обменялись рукопожатием.

– Симус, если не ошибаюсь?

Главарь коротко кивнул и оглядел разрушенный город.

– Чьих рук дело?

– Разбойники постарались.

– А церковь?

Понятно, что именно его тревожит.

– С западной стороны обвалилась крыша, но здание стоит и подвал не тронут.

Симус кивнул и посмотрел на Иду. Та улыбнулась из-под покрова.

– Должен выдержать.

– Должен или выдержит? Проверь все лично.

Девушка кивнула.

Краем глаза я заметила в стороне от нас невредимую, но грязную девчушку. Она скромно подошла к нам. Как, должно быть, ее пугал окружающий мир!

Я присела на колено, равняясь с ней глазами.

– Что такое?

Она нерешительно переминалась, понурив голову с безобразной шапкой растрепанных волос. Что любопытно, девочка смотрела не на меня, а на Иду.

– В чем дело? – продолжила я. – Где твои мама с папой?

И вновь молчание. Тогда я зашла с другой стороны:

– Хочешь поговорить с ней? – Я показала на Иду.

В какой-то миг начало казаться, что бедняжка немая. Вполне возможно, ведь в ответ она лишь робко кивнула.

Я выпрямилась и бережно подвела за плечо девочку к монахине.

Едва подняв глаза, малышка содрогнулась всем телом и попятилась в меня – как я успела заметить, без кровинки в лице.

Стесняется? Непохоже. Я проследила за ее взглядом, устремленным под капюшон Иды – что там такого пугающего?

– Не бойся, дитя. – Голос монахини был безмятежен, как океан в штиль, подернутый мурашкой ряби. Она потянулась к капюшону, но Рафик схватил ее за руку.

– Ида, кругом люди! – полушепотом предостерег он, словно она не знает.

– Значит, пусть увидят. Расхотят играть с огнем.

Асаманец неохотно отпустил ее, позволяя стянуть белый капюшон.

При виде того, что скрывала монахиня Мистиков, вся толпа ахнула в один голос со мной. Ее изящный подбородок и небольшие тонкие губки напоминали кукольные; фантазия дорисовывала лицо хрупкой красоты – но эта иллюзия жестоко разбилась о действительность. Верхнюю половину уродовал розовый, в сетке сосудов, шрам от чудовищного ожога. Даже глаза сплавились в такую кашу, что желудок к горлу подступал. Ида, однако же, встретила наше шумное потрясение улыбкой.

– Узрите, люди! – возвысила она голос. Он все равно звучал тем же спокойным перезвоном. – Вот чем заканчивается встреча с демоном. Вот что значит их недооценивать! Помните об этом, когда захочется подойти к клетке.

Монахиня вновь медленно покрыла лицо и повернулась к девочке, которая так и не оправилась от испуга.

– Не бойся.

Ида присела возле ребенка и бережно взяла ее руку в свои, а затем приложила к лицу под капюшоном, позволяя ощупать неровные шрамы и давая понять, что она тоже человек.

Это поуспокоило девочку, хотя она все равно держалась ужасно скованно.

– Как тебя зовут? – спросила Ида.

– Г‑гритта.

– Гритта. Дивное имя, – ласково произнесла слепая. – Так что же ты хотела, Гритта?

– Мама очень заболела. Может, вы посмотрите?

Ида кивнула.

– Конечно, дитя. – Она любовно положила ей руку на волосы. – Беги, я скоро подойду.

Гритта позволила себе слабую, но живую улыбку и поспешила прочь. Ида, встав, повернулась в мою сторону – и я вдруг поняла, что не в силах на нее смотреть.

– Право, не нужно меня жалеть. – Она будто почувствовала, как мне неловко. – Я отнюдь не бессильная калека.

Я кивнула, не зная, смогу ли держаться хладнокровно. Как вообще при ней не сконфузиться?

– Раненых много?

– Да, в наших палатках. Мы разбили полевой лазарет.

Ида кивнула.

– Я постараюсь помочь. – Она повернулась к демону. Его грудь свирепо раздувалась, а злобные огненные точки глаз следили за Идой. Так смотрит заточенный в неволе дикий зверь. – Но сначала нужно перевезти демона.

Его рык пронизал меня до костей.

* * *

Клетку протащили по улице мимо домов. Городские расступались перед ней, наблюдая за нашей процессией округленными от страха и любопытства глазами.

Бестия с ревом колотила решетку. Огонь касался льда на прутьях, и демон отдергивал кулаки, смотрел, как увядает пламя на руках.

Двери церкви для нас заранее распахнули, а скамьи сдвинули к стенам, чтобы точно вместить клетку.

Там, где обвалилась часть крыши, сидел зловещего вида ворон. Черная голова дергалась и вертелась, точно отдельно от тела, сама по себе.

Справа за малозаметной дверью, сложенной гармошкой, располагался шаткий деревянный веревочный подъемник с блоками. Вид его не внушал доверия.

Ида продолжала нашептывать тайные слова, заново освящая пострадавшую церковь, а в это время акар Грон закатил клетку на помост. Весь подъемник затрещал под ее тяжестью.

Как объяснил Рафик, ее прежде тянул конь, но тот в панике вырвался и убежал под гору. Стихало вдали его перепуганное ржание, таяло до зыбких отзвуков, а затем раздался хруст костей.

В церкви было душно и затхло – и неестественно тихо, словно здесь нашли пристанище фантомы всех, кто за сегодня пал.

Сквозь дыру над рухнувшей крышей протянулся столб света, в котором плавали пылинки. В стены въелось зловоние, оскверняя этот бывший храм надежды. Я уперла глаза в заляпанный бесформенными разводами деревянный пол, ощущая себя здесь незваной гостьей. Было такое чувство, что в стенах до самого фундамента поселились пропащие души, чей немой крик теперь так оглушал.

Грон налег на колесо у опоры подъемника, и клетка медленно поползла вниз. По стенам разливался свет уходящего в черное чрево демона.

Я осмелилась перегнуться через край и понаблюдать за тварью. Вой гулко взлетал по каменной шахте, рыжее сияние сползало во мрак будущего узилища.

Слева была винтовая лестница. Я зашагала вниз, почти не веря, что подъемник выдержит, – так прогибались и скрипели деревянные опоры, словно стеная голосом всех сгинувших в этой священной обители.

Со мной шли Симус, Грон, Ида, Эрик и Виктор.

Меня вдруг настигла мысль подать руку слепой, но та прошла мимо и даже не обратила внимания. Я сконфуженно направилась следом.

Грон выкатил клетку с платформы. Демон пылал так ярко, что света и не требовалось. Посередине подвала заранее освободили место под клетку, и здесь сейчас не было ничего, кроме паутины да бочек с едой и всякой всячиной.

Ида объяснила главные защитные меры, благодаря которым чудищу не вырваться: церковь, будучи средоточием веры в могущество Владык, несет ее свет, а вера придает силы замысловатым защитным рунам на балках подъемника и стенах.

При этом возле каждой руны были искусно спрятаны мазки разных оттенков синего. Ида направилась их подкрашивать, не дав обрушить на нее вал вопросов, что крутились на уме.

Я пошла следом. Главарь Симус предварительно все осматривал и что-то втолковывал Эрику с Виктором.

Меня слабо заботило, сдержит ли подвал демона. Отнюдь не над этим я ломала голову.

– Как ты видишь?

Ида с запасом синей краски в руках уже принялась восстанавливать поблекшие синие печати на стене. Тонкие изящные пальцы ощупью выискивали их сухую грубую корку. Она вздрогнула от моего голоса за спиной и повернулась, положила емкость с кистью и встала во весь рост, с нежной улыбкой стягивая капюшон.

Я поморщилась и отвела глаза.

– Неприятно? – спросила она. – Хочешь, надену обратно?

– Да. То есть нет. – Я путалась в словах и прыгала глазами то на уродливый шрам, то мимо, будто, если смотреть прямо на него, слепая монахиня оскорбится.

Однако она ответила улыбкой.

– Почему ты так напряжена? – спросила Ида. – Из-за жалости? Считаешь, я тебе в чем-то уступаю?

Язык окаменел. Я не могла раскрыть рот, хотя понимала, что молчанием закапываю себя еще глубже. Как поспорить, что слепая мне не ровня? Вот только язык не поворачивался это сказать.

– Позволь вопрос. Тебя часто принижают только из-за того, что ты женщина?

– Это совсем другое! – завелась я и тут же прикусила язык.

Улыбку на ее изувеченном лице сменило серьезное выражение.

– Считаешь, я калека?

Теперь я осторожно выбирала слова.

– Неужели тебе не нужна помощь?

Она ласково, искренне посмеялась.

– Я живу за рубежами Бравники и зарабатываю на жизнь ловлей демонов, а ты мнишь меня немощной?

У меня вспыхнули щеки.

– Нет! Ничего подобного!

– Да будет тебе отпираться, – вновь посмеялась Ида, подступая. – Я не держу зла.

Мне стало совсем неловко. Глаза без конца бегали по сплавленной половине лица, пока не остановились на губах и носе. Куда, спрашивается, смотреть?

– Чего бы я достигла, если бы обижалась всякий раз, когда меня считают беспомощной?

Она взяла мою руку и, как с Гриттой, провела ею по бугристой поверхности рубца.

– Что ты чувствуешь? – спросила слепая.

– Кожу.

Затем она положила мою руку на свое гладкое плечо.

– А здесь?

– И здесь кожу.

Слепая отпустила меня.

– Ты человек, я человек. Ты живешь и дышишь, живу и дышу я. Помогаю братьям и сестрам добывать демонов в Пепельном лесу. Так за что же, капитан Нора, меня жалеть?

Это был выпад. Мягкий, сдержанный, но оттого не менее колкий.

– А видеть я не могу, – продолжила она. – Только чувствовать. Ощущать.

Не отворачиваясь, Ида бережно коснулась печати на стене.

– Это мое творение. Я покрыла стену краской. Мне здесь все знакомо, ведь я уже была в этой церкви и чувствую потоки магии, ауру всего сущего. Пусть не вижу, как ты, но мир можно воспринимать и без глаз.

Монахиня домазала последнюю выцветшую печать и пояснила, в чем заключается их смысл.

У синей краски множество применений. Ею умиротворяют мятежную душу, она успокаивает и расслабляет, но, помимо всего, синий цвет олицетворяет воду и лед. Сейчас синие печати нужны, чтобы заточить демона за преградой льда и мороза – такой, какой ее сотворила Ида, вложив частичку себя.

Маленькие заледенелые руны виднелись и на прутьях решетки, из-за чего вся железная клетка искрилась и поблескивала нетающим инеем, а деревянным частям и основанию придавали прочности бурые мазки.

Мы подошли к остальным. Симус тем временем завершал наставление так: если клетка подведет прямо здесь, руны в подвале и церкви сдержат демона, а вот если пострадают и руны и некому будет совладать с бестией, останется только бежать со всех ног и молиться, чтобы смерть обошла стороной.

Слегка успокаивало лишь то, что поодиночке демоны редко чинят разгром и чаще стараются в бестелесном обличье сразу возвратиться в свое царство, чтобы вновь не угодить в клетку.

Я обуздала бурлящую тревогу и коротко кивнула – как и Эрик с Виктором.

* * *

Душный летний день клонился к закату. Око Верховного Владыки сползало к зубцам гор на западе. Мой отряд еще не закончил ремонтировать, врачевать и кормить.

Стоны и вопли умирающих слились где-то вдали в нестройный противный хор. Ида без единого намека с моей стороны подошла к Симусу и протянула ему руку. Они вполголоса переговорили, а следом главарь покосился на меня.

– Ида хочет помочь в лазарете, так что мы еще немного побудем.

Я слегка поклонилась.

– Спасибо. Я уже и не знала, как попросить.

– Ах, прогадал! – с улыбкой воскликнул он. – Надо было дождаться и потребовать доплаты.

Я тоже улыбнулась.

– Еда и ночлег среди моих солдат вас устроят?

– Не откажемся, – кивнул Симус.

Идущая мимо Стойя с куриной ножкой в зубах, как видно, уловила конец разговора и приобняла главаря за плечо.

– Вот Рафику счастье! – И посмотрела прямо на меня.

Намек не мог не позабавить.

Я развернулась, и на глаза попался шагающий куда-то Эрик. До меня вдруг дошло, что случая поговорить по-человечески так и не представилось. Я частенько ловила на себе его испепеляющий взгляд, но он ни разу не высказал, что обо мне думает.

Тогда в «Зубной фее» он получил по заслугам. Я даже сейчас ни о чем не жалела, хотя, судя по его затаенной ненависти, в ту ночь явно оставила его в одной рубахе.

Глава тридцать девятая

Нора

Церковь Праведных состоит из нескольких ветвей: женского ордена Праведниц, мужского ордена Служителей, а также Мистиков, в которые входят заклинатели Хаара и красок. Лишь благодаря Мистикам демоны остаются запечатанными внутри Пепельного леса.

– «Разделение веры». Романа Рэй из Воронов

В бытность рядовой я уяснила себе, что достойный командир держит подчиненных в узде, но не настолько, чтобы прослыть кровопийцей. Вот и я старалась быть честной, справедливой и рассудительной, в то же время требуя от подчиненных полной отдачи.

Именно поэтому мой приказ откупорить вечером лишние бочки и устроить гуляния был встречен ликованием. Жаль, касался он не всех. Кому-то придется нести караул на случай возвращения противника. Но развеяться нужно не только нам. Пусть и Малотень вспомнит, что в жизни есть место не только горю.

Скромный пир устроили на холме в стороне от селения, чтобы с вершины заметить любую атаку.

С прежним старостой, Бронденом, мне не случилось познакомиться по вине злополучного разбойничьего набега. Возглавить местных пришлось аббату Тилберту, чья проницательность обманула мои ожидания. Как бы, беспокоился настоятель, гомон и веселье не привлекли внимание налетчиков и не дали понять, что после нашего ухода в городе вновь будет чем поживиться.

Я успокоила его обещанием оставить в Малотени добрый гарнизон своих воинов и, вернувшись в столицу Клерии, запросить подкрепления.

Мои слова вроде бы убедили настоятеля – и это хорошо, потому что я себе не верила.

Живя в тесной и скромной общине, легко поддаться иллюзии, будто весь мир тесен и скромен, но на деле Клерия даже не замечает существования таких вот городишек и скученного в них люда. Мы не протягивали им руку помощи даже в годы Асаманского конфликта, а ныне обездоленное население за рубежами и подавно никому не интересно.

Малотени хотя бы хватило веса стать местом встречи с демоноловами, откуда ныне забирали пойманных тварей.

Предвкушение кутежа всех подстегнуло. Над огнем подвесили котлы, заготовили хворост, открыли ящики с копченым мясом.

Одно звено даже вернулось из Чащи с трофеями в руках и гордыми улыбками на лицах: они изловили кабанью стаю. Встречали добытчиков бурным восторгом. Разумеется, нашлось среди нас место и горожанам, кто в состоянии пить, есть и гулять, – мы сами охотно зазывали их в свое общество, пока наш островок света понемногу обволакивало ночью.

Я бросила взгляд на город у подножия холма. Там и тут по нему тускло мерцали редкие свечи в одиноких окнах, занавески которых представлялись мне опущенными в горе веками. Наши веселье и смех заглушали звуки смерти внизу, как подушкой заглушают кашель, чтобы не омрачать чужого веселья.

– Капитан Нора?

Я повернулась и увидела рядового из свежих новобранцев. В руках у него было по кружке с элем. Одну он протянул мне.

– Спасибо, рядовой. – Я взяла кружку.

Солдат кивнул, и в этот миг я его вспомнила: он из тех, кто месяц назад начал службу у меня в подчинении с дерзостей и прекословия.

– Как зовут? – справилась я.

– Сэм.

– Нравится первая вылазка?

Он слегка растерялся от моего вопроса.

– Вполне. В меру трудная.

– Теперь-то считаешь меня командиром или все так же нет? – пошла я в атаку.

Сэм не сразу нашелся с ответом.

– Считаю.

– Из-за чего передумал?

– Пройдешь с наше при таком грузе на горбу – поневоле научишься следить за словами, – ответил он, на что я усмехнулась. – Но, по правде, меня вразумил этот городишко. Я только здесь понял, что мы уже не в Бравнике и враг может напасть в любой момент. Но вы так все умело организовали, что до меня дошло, как по-детски я себя вел.

Я кивнула, сполна удовлетворенная искренним ответом.

* * *

День перетек в ночь. Звездное небо наводило на мысли о восставших мертвецах Эстрии. Эрика я нашла возле костра, где он сидел в одиночестве с угрюмой, насупленной миной – сам себе остров в океане куража. Кругом одни разговаривали, другие искали разговора – с кем угодно, но только не с ним.

Глупость, но почему-то мне вдруг стало боязно к нему подходить. Не устаю поражаться этому дурацкому чувству. На моем счету полчища сраженных акар, а я опасаюсь заговорить с самым заурядным человеком.

Отерев взмокшие ладони, я пригубила эля и подошла сесть возле него на траву.

Эрик коротко взглянул, кто подсел, и опять молча отвернулся к кутящим перед нами людям.

– Поговорим? – предложила я, протягивая над пропастью между нами перекладной мостик, по которому он волен пройти или не пройти.

– О чем?

– Сам и скажи. Не я на тебя волком гляжу, будто продумываю, как прикончить во сне.

Я отхлебнула из кружки. Так мы дальше и перебрасывались репликами, как боксеры во тьме, – легкими тычками, прощупывая, кто из какого теста, как сложен, настороженно вычерчивая неизвестный силуэт друг друга.

– Так бывает, когда в один вечер у тебя отбирают все нажитое и тебе нечем рассчитаться по долгам.

Я замолчала. Не из чувства вины. Куда там! Эрика мне ни капли не жаль. Просто хотелось уладить разногласия, которые могут породить в отряде ненужные слухи.

– Эрик, а если бы не я тебя, а ты тогда меня обчистил, хоть секунду бы сожалел?

– Нет, – открыто признал он. – Но в том-то и беда, капитан Нора. Ты забрала мой выигрыш. Этого я простить не могу.

И на что я только надеялась? Эрик встал и ушел супиться в другой одинокий угол. В его голосе не было и намека на гнев, но я чувствовала под этим фасадом невозмутимости вылежавшую ледяную ненависть.

* * *

Все так же по-дневному парило, и рубаха налипла на тело второй кожей. Здесь, в захолустье, было на удивление свободно. Не добраться сюда клерианской суровой сдержанности. Удлинялись тени, и нарастал в лагере градус гульбы и пьянства. Все-таки нам нужно время от времени расстегивать воротнички.

Я выпила залпом остатки эля и двинулась к демоноловам, чувствуя, как слабеют цепи моих внутренних запретов. Вокруг отряда собрались любопытные горожане и мои солдаты с завороженным, детским блеском в глазах. Охотники потчевали их байками о своих похождениях.

Как-то на одной вылазке Рафику случилось застрять ногой в камнях, и Симус в одиночку отвлекал на себя вытянутого и тонкого, похожего на богомола, демона с острыми конечностями, на которые мог насадить, как на вертела.

Был и другой интересный случай. Стойя тогда нарочно вызвала у себя недомогание каким-то своим отваром, чтобы в ее тело вселился демон бесплотного обличья.

Рафик с Гроном все на свете сводили к состязанию, в котором чаще всего, по-видимому, вел акар, пусть и совсем с небольшим отрывом. В отличие от него асаманец описывал успехи в нарочито скромной манере, под которой все равно проступала гордость за себя. Грон же вещал с таким бахвальством, что наверняка не гнушался и приврать. Держался он непривычно по-человечески. Даже интонацией и выбором слов напоминал скорее многоречивого поэта, нежели воителя-дикаря.

– Честное слово! Огромный демон! С тремя крокодильими головами и в ширину подобный пятидесяти людям!

Симус устало вздохнул.

– Кончай, Грон! Раз мы не видели, на слово предлагаешь поверить? Сам, говоришь, поднял и швырнул, как погремушку, такую громаду?

– Конечно! – в отчаянии грянул акар.

– Сказки-то не рассказывай.

Грон насупился и сложил руки на груди с видом обиженного ребенка, расхотевшего делиться победами.

Вскоре наше сборище раздробилось на отдельные группки. Подкравшуюся ко мне Иду я не замечала до последнего, пока она не приблизилась вплотную. Свет костра протягивал по ее обнаженному обезображенному лицу длинные тонкие тени, а на губах держалась все та же спокойная и нежная улыбка.

– Присядем? – предложила я.

– А, капитан Нора. Нет-нет, я лишь хочу погреться возле костра, – ответила она, обратив лицо вперед.

– Хочешь, провожу к товарищам?

– Было бы чудесно.

Мы под руку зашагали к тихо щебечущему в стороне отряду демоноловов. Ида стала моей провожатой в их общество.

– Капитан, к нам не хотите? – приветливо зазвал Симус.

Я поначалу замялась, но, когда и другие охотно его поддержали, подсела в этот веселый круг.

Меня стали расспрашивать о прошлом, о судьбе; откуда я и как добилась права командовать ротой.

– А какой он – Эрефиэль? Правда, что в перьях с ног до головы? – выспрашивала голодная до сплетен Стойя.

– Кто это тебе наплел?! – в голос расхохоталась я. – Он с виду – обычный человек, только с перьями на голове.

У нее округлились глаза.

– На всей голове?!

– Ты что! Часть – перья, а часть – обычные волосы. Белые, как снег.

Приняв отчужденный вид, Стойя подалась назад.

– Обидно, – буркнула она, будто лишилась из-за меня одной мечты.

– Не ладишь, верно, с семьей при такой жизни? – полюбопытствовал Рафик, не сводя с меня голодных глаз.

– Вам труднее приходится, – поддела я с кокетливой улыбкой.

Решиться на открытое заигрывание на глазах у остальных было неловко, но вот вскоре и демоноловы разделились, предоставляя нас с Рафиком самим себе.

Не знаю, просто ли они чувствовали, к чему все идет, или сами нас подталкивали. Мне бы задуматься, не брошу ли тень на своих солдат, но я отпустила вожжи и дала спиртному притупить рассудок.

Лишь заметив напоследок сквозь языки пламени нечеткий силуэт Иды, ее улыбку, я поняла, почему она согласилась вернуться к товарищам со мной.

На окраине лагеря, куда мы вышли с асаманцем, не было ни души. Наплечники, кирасу и все прочее он снял, оставшись в заляпанной бурой рубахе. Черные как ночь косы были собраны в тугой хвост.

Мы лежали спиной на траве и вплотную смотрели друг на друга. Не припомню, чтобы среди подчиненных я хоть раз позволяла себе такое легкомыслие. То ли разлитое в воздухе влечение тому виной, то ли эль, то ли сам край, столь далекий от дома. Наверное, все сразу.

Рафик скользил глазами по моему телу, смакуя очертания, дыша ровно. Этот жар предвкушения ему далеко не в новинку.

Его густая кудрявая бородка была плотно приглажена, а на скулах ее линия шла клочками, как опушка леса перед лугом. Пахло от асаманца высохшим потом и естественными запахами тела, и от этого его близость влекла еще сильнее.

– Воевал в Асаманском конфликте? – поинтересовалась я.

– О нет! – игриво усмехнулся он. – Не говори, что и ты из этих девиц.

– А что? Любопытно же!

Рафик вновь посмеялся. Сколько раз ему задавали этот предсказуемый вопрос! И все же асаманец от него не ушел.

– Нет, не довелось. Я был совсем юнцом, когда война близилась к развязке. Но отец кое-что рассказывал.

– Поделишься? – Я маняще взмахнула ресницами, суля в награду за унаследованные предания столько всего…

Рафик был непоколебим и в ответ лишь в очередной раз хмыкнул.

– Пожалуйста. Только говорить почти не о чем. Когда Хаар вытеснил нас из пустыни, мы лишились славы, земель, достоинства. Пропитание добывали в лесу, где с каждым днем было все опаснее. Но гордость не дала нам опустить руки – как и отцу. Мы сплотились и стали отвоевывать лес, а дальше выступили бы на Клерию.

– И тогда возникли Вольные, – грустно добавила я.

Вольными называло себя сборище головорезов, отринувших всякие моральные устои.

Рафик уловил ход моих мыслей и безрадостно кивнул.

– Да. Вольные подняли мятеж, потому что асаманцы якобы погрязли в глупых условностях. Мы для них были посмешищем. В конце концов наши остатки распались на кланы, а Вольные погрязли в междоусобицах, и вскоре войско Убара развалилось.

Убар. Припоминаю: одна из трех ключевых личностей той войны.

– О нем даже в Клерии легенды ходят.

– Я с ним встречался.

– Так Убар еще жив?! – поразилась я.

Рафик кивнул.

– Я его почти что боготворил. Ему скоро шестой десяток. – Асаманец еще сильнее помрачнел и опустил глаза. – Все-таки недаром говорят не искать встречи с кумирами. Он уже дряхлый старик и живет с семьей в горах. Но равных ему полководцев свет больше не видел.

От воспоминаний о великом асаманце он все глубже проваливался в мысли. Я переменила тему.

– Ида все подстроила, да? – Я бросила взгляд на пылающий костер, но монахини уже нигде не было.

– Что подстроила? – вынырнул Рафик из забытья.

– Напросилась, чтобы я проводила ее к вам.

Он осклабился во весь ряд зубов, как пойманный на горячем сорванец.

– Может быть. Не знаю.

Я придвинулась, как бы опасаясь лишних ушей и чтобы прочувствовать трепет, мурашки, что пробегут по моему телу вблизи его губ…

Достаточно. Еще рано.

– Она правда слепая?

– Практически. Видит обрывки света и теней и как-то чувствует предметы. Свободно перемещается, знает, кто перед ней. А в бою, когда за секунду столько всего случается… – Он покачал головой. – В дело вступают краски. Ида сильна. Красками колдует лучше любого на нашей памяти и при желании нашлет на нас несметные кошмары. Только ей нужно место и время, чтобы применить чары, а иначе, если все слишком быстро, она и вправду точно слепая.

– Выходит, она не в силах колдовать сама и зависит от вас? – нахмурилась я. – Это же обуза.

Рафик обескураженно отпрянул.

– Прости, я не со зла.

– Я не обижен, просто… не понимаю. С какой бы стати ей зависеть от нас?

Теперь уже я ничего не поняла.

– Сам же сказал, что для нее нужно выиграть время.

Асаманец рассмеялся – столь чарующе, что у меня в груди затрепетало.

– Ну что? – улыбнулась я.

– Ида от нас не зависит. Это мы зависим от нее. Наш отряд – одно целое. Да, она не видит, и потому мы делаем все, чтобы раскрыть ее сильную сторону. У всех свой предел, но вся суть в том, чтобы уравновесить недостатки товарищей. – Он вздохнул: мое непонимание явно было налицо. – Грон сильнее меня. Что же, мне в отряде не место?

Я низко надвинула брови.

– Он акар. Это разные вещи.

– А Ида – бесценный Мистик.

– Слепой Мистик. Она правда того стоит?

Капля за каплей между нами просачивался холодок, натягиваясь тонкой пленкой и расплетая наши с ним узы. Рафик отстранился еще дальше и сел.

Через миг села и я.

– Прости. – Я виновато положила ему руку на плечо. – Видимо, мне не понять.

Чувствовалось, как затухает пыл.

Я отвернулась в сторону толпы поодаль, где Грон устроил силовое представление и под всеобщее улюлюканье голыми руками разрывал поленья, упиваясь вниманием моих солдат. Хотелось переменить тему, но стоит ли, если в конце концов обнаружу еще и свою ненависть ко всем акарам?

Неловкое молчание кончилось тем, что я без единого слова встала и направилась в лес облегчиться.

Я забрела в темную рощицу и, стянув брюки, уселась на корточки. Под журчание струи в голове проносились миллионы мыслей.

Рафик обиделся? Расхотел меня? Я выжала из себя последние капли, чувствуя, что пары эля еще кружат мне голову.

Что ему сказать, как вновь раздуть пульсирующий огонь влечения? Я даже гадала, где бы уединиться с асаманцем.

В конце концов я встала и, натянув штаны, повернулась в сторону лагеря.

Передо мной стоял Рафик, полностью растворенный во мраке.

Мы смотрели друг другу в глаза, не смея осквернить мгновение словами. Вдалеке, в покинутом нами измерении, шумно голосила толпа. От вожделения у меня дух захватывало. Нас поглотил немой диалог – насыщенный, как сама ночная тьма, а взгляды вновь исполняли свой первобытный танец.

В груди разлилось сладостное тепло, вспыхнул жар между ног. Для меня в один миг все прояснилось.

Мы молча приблизились – разговорам больше не было меж нами места – и страстно сплелись языками. Руки со звериной жадностью шарили по телам друг друга. Я чувствовала, как его борода меня щекочет, а мясистые губы пылко льнут к моим.

Рафик учащенно дышал. Его грубые большие руки вожделенно меня сжимали. Он проскользнул ладонями мне под штаны и, обхватив зад, властно притянул к себе, всей грудью втянул мой запах.

Вал страсти грозил захлестнуть нас и потопить. Я прогнула поясницу и зарылась носом в его напряженную шею. Бедра ерзали сами по себе, как бы давая чернокожему воину получше овладеть добычей. Тут Рафик меня оттолкнул. Я споткнулась сапогом о корень и зашаталась, налетела на ствол дерева, застонав от боли и удовольствия. Он вновь впился в мои губы поцелуем. Я упивалась асаманцем, едва не захлебывалась от его неистовости.

Рафик без малейшего труда меня подсадил, и я обняла его за пояс ногами. Мои цепкие пальцы стянули с него рубаху, чтобы ничто не мешало ощупать каменные мышцы. Он спускался, целовал мою мягкую и гибкую шею. Я поползла пальцами по его спине в надежде обхватить кольцом рук могучий стан, но даже не приблизилась к позвоночнику.

Рафик охотно помог мне оголить тело. Бугорки грудей уже были наготове, соски задубели – и Рафик принялся за них. Я простерла руки вдоль ствола, как две извилистые лозины, и с придыханием шептала божье имя. Влажный язык ненасытно вылизывал сосок, и я даже через штаны чувствовала пульсацию у него в паху. Асаманец сгорал от желания.

И вновь я издала во тьму стон, который не услышат. Отдаленные голоса солдат заводили еще сильнее, риск быть обнаруженными подливал масла в огонь.

Рафик опустил меня к корням. Я судорожно стянула с себя брюки, и он тоже разделся, обнажая набухший член.

Все напускное сошло змеиной кожей: мы больше не пытались маскировать свое пещерное звериное естество. И я, и он рассматривали нагие тела друг друга. Зажившие ожоги. Исполосованную шрамами грудь. Рубцы от проколов. Все как на ладони.

Я опустилась на колени и стала нежно ласкать рукой его член – слегка загнутый кверху, с мощными венами. Я любовалась им и в какой-то миг не выдержала и заглотила, обильно обслюнявив. Моя рука, сжав основание, заходила туда-сюда. Рафик чувственно застонал, и я снизу вверх заглянула ему прямо в глаза. Желание раздирало. Сама мысль о происходящем еще сильнее раздувала во мне пожар. Весь в слюне, член блистал на лунном свету. Я провела пальцами по своему телу, затем скользнула в промежность и проникла внутрь. Вырвался очередной мой стон. От захлестнувшего нетерпения пальцы вошли еще глубже.

Я прервалась отдышаться. От губ к предмету моего вожделения протянулась нитка слюны. Мой взгляд опять прополз вверх по рельефам мускулов, пока руки продолжали ласку. Как упоительно было его блаженство.

В какую-то секунду он отшагнул и опустился ко мне на землю, мягко, но уверенно положил меня на спину. Затем раздвинул мои ноги и без промедления зарылся лицом в пышную растительность, не размыкая со мной зрительного контакта. Язык извивался внутри меня. Все тело охватило дурманящим трепетом, от которого пальцы на ногах сжались, а руки раскинулись и, лишь бы что-то ухватить, в судороге вцепились в листву. Дыхание перехватывало, голова шла кругом, слова смешивались в невнятное нечто.

Рафик огромными руками провел вверх-вниз по моему животу. Я обхватила его крепкие длинные пальцы своими, поменьше, сжала загрубелые ладони. Асаманец еще ретивее заработал языком, лаская вокруг, раздвигая края, чтобы заползти внутрь.

– Войди, – хватая воздух, шепнула я.

Уговаривать его не пришлось. Рафик отклонился назад и, обхватив достоинство, для большего, чистого возбуждения игриво потер головкой о мои губы, отчего я вновь со стоном затрепетала. Не теряя больше ни секунды, член аккуратно пролез внутрь. У меня распахнулся рот – совершенно безмолвно. Рафик углублялся, повергая меня в неподдельное наслаждение, от которого брови свело на переносице. Я обняла его за шею и сдвинулась ниже, чтобы вобрать в себя как можно больше.

Мы растворялись в ритме, в животном порыве, доставлявшем мне болезненное удовольствие. Мы жались друг к другу; мой жар разливался по всему его паху. Рафик без слов глядел мне прямо в глаза и набирал темп, подчиняя своей власти неистовыми толчками и лишая дара речи.

Я вновь оплела руками его стан и впилась ногтями в спину, будто если отпущу, то разорвусь на кусочки. Асаманец закряхтел от боли. Плоть шлепала о плоть. Пик был все ближе – и вот все скопленное между ног напряжение полыхнуло огнем во все тело. Экстаз разливался волнами. Я закатила глаза. Рафик тем временем и не думал останавливаться, а только усиливал напор. Резко вдохнув, он наморщил лоб.

– Я сейчас…

Все ясно.

Я вытолкнула его из себя, и темнокожий воин полупьяно осел на зад. Член трепыхался – он вот-вот взорвется, поняла я и поймала момент, со всего маху заглотив его и тут же разогнавшись до прежнего темпа. Рафик матерился в глухую ночь. Наконец мне в глотку длинными тонкими нитями брызнуло семя. Член дергался во рту, и лишь удостоверившись, что воин выжат до капли, я подняла голову и, глядя ему в глаза, сглотнула.

– Ты просто неземная, – пробормотал взмокший Рафик и со смехом рухнул на землю.

Глава сороковая

Нора

В некоторых источниках встречаются упоминания об артефакте под названием Лиловая корона. Существует ли он, наверняка известно одному лишь Летописцу. Согласно преданиям, носитель короны подчиняет окружающих своей воле. Глубокие исследования обнаруживают и другие ее описания, но не отвечают на важный вопрос: властен ли носитель над самой короной?

– «Факт или миф? Древние предания Минитрии». Лэй К. Конован

Наступило утро. Нещадное солнце выжигало в лагере остатки ночного задора. Из-за вездесущих похмельных стонов я чуть не жалела о вчерашнем – и все же вчера было хорошо; я ублажила плоть, и вот мне вновь пора стать все тем же строгим и чтимым командиром.

Рафик с демоноловами уже отбыли восвояси, что меня ни капли не огорчило – даже напротив. В кармане нижней рубахи у меня сыскалась записка всего из пяти слов: «Порезвились от души. Береги себя».

Без подписи. И не нужно.

Этот финал был дивным послевкусием: недомолвок не осталось и мы ничего друг другу не должны.

Еще день моя рота будет оказывать помощь городу, прежде чем пуститься с демоном в обратный путь. Вместе с демоноловами уехал и Эрик, видимо посчитав свою задачу выполненной. Надзирать за перевозкой бестии теперь предстояло мне.

Вдруг под ногами едва ощутимо дрогнула земля. Я встрепенулась и опустила на нее руку. Пальцы ощутили мелкую дрожь.

Я переметнула глаза на лесную опушку. Разбойники? Заметили наши гуляния и спланировали набег?

Вновь дрогнуло. Что-то не то. Дрожь исходила не от леса – но тогда откуда? Я вслушалась в нее, и меня понемногу развернуло к церкви за спиной.

И опять мягкий толчок. С церковной крыши упала и разбилась черепица. Тут мелькнула в голове ужасающая догадка.

Из недр полуразваленного здания разливался огненный рык, как от полыхающего горнила, что вот-вот взлетит на воздух.

– Демон! – воскликнула я.

Кругом никто ничего не соображал. Солдаты меня не поняли и продолжили шатко бродить по лагерю с заспанными глазами. Рокочущий рык, этот утробный скрежет, вновь разлился по церкви и хлынул к нам эхом, наполняя окружающих жутким осознанием. Ужас встал на постой на их помятых лицах. Закричали; кто-то бросился наутек, а другие, наоборот, ринулись к церкви.

Тварь опять рыкнула и сотрясла землю. Церковь качнулась еще заметнее, черепица осыпалась с крыши градом.

Шум стоял такой, словно рядом лопнул целиком ледяной панцирь озера, вызволяя заточенный под собою гром.

– Капитан! – крикнул кто-то.

– Здание выдержит! – заверила я.

Рычание нарастало. До меня дошло, что клетка разрушена, – и сердце при этой мысли похолодело, сжалось в булавочную головку.

Искры светлячками изрыгались на воздух, цепляясь за пол, на котором раскладывались очагами пламени. В который раз послышался оглушающий вой. Огонь с неутолимой ярью поглощал святую обитель. Деревянный каркас сложился под своим весом, превращая груду обломков в огромный костер.

– Бегите! – прокричала я, на что солдаты крутанули головы, не веря ушам. – Уносите ноги!

Нарастал пожар, и ярь демона слышалась все звонче. Пламенное покрывало ползло к еще целым уголкам церкви. Я следила за потоком раненых, что хлынул мимо меня к спасению, как вдруг заметила нечто такое, от чего кровь застыла в жилах. Напротив полыхающего здания замерла в ступоре Гритта, скованная ужасом по рукам и ногам, и глядела на пожар как на деспотичное божество, которому поклоняются не из любви, но из страха.

– Гритта! – окликнула я.

Тщетно. По ноге девочки, точно вода по треснутой поверхности булыжника, хлынула красноречивая струя.

– Гритта!

И вновь молчание.

Очередной пламенеющий кусок стропил обвалился в самое пекло, разметая огонь во все стороны. Гритта наконец-то отмерла и разразилась пронзительным, истошным визгом. Полымя уже так кипело, что грозило вот-вот заглотить и ее.

– Разрази тебя Осулар!

Я со всех ног бросилась к ней – быстрее, чем считала возможным. Здание к этому мгновению окончательно скрылось за языками пламени. Тени горожан так вытянулись от их сияния, будто оно жаждало оторвать души от тел. От девочки на его фоне остался один лишь силуэт.

Я на бегу подхватила тряпку и, набросив на плечи, прыгнула в корыто с водой – совсем, как оказалось, неглубокое. Боли от удара и не заметила. Корыто опрокинулось. Вскочив на ноги, я плотно закуталась в свою мокрую накидку.

– Гритта! – выкрикнула я в последний раз, устремляясь навстречу полыхающей топке.

И вот я обхватываю малышку, а бушующее пламя перед ней взметается еще выше.

– Все будет хорошо, – говорю я.

Гритта подняла на меня глаза, полные смертельного ужаса. По ее щекам катились слезы.

Того, что было дальше, я не видела – лишь услышала. Огненная пучина исторгла взрыв жара, что прокатил по моему телу, мгновенно прожигая и вспучивая кожу. Пламя заходило по мне зазубренными языками и лизало ее, отслаивало.

Я что есть мочи сжала зубы, чувствуя, как огонь нас обволок. Вся влага в один миг испарилась. Меня окутало неистово жгучим коконом и обдало насыщенным серным запахом; в носу тут же все пересохло, как в безводной пустыне. Горло сжалось.

Пламя стало для меня всем, пламя впивалось ногтями в пузырящуюся плоть, чая меня сломить. Последнее, что я помню, – как вылетаю из огненного вала под взрывной рык, от которого в ушах зазвенело, и как стискиваю в руках девочку.

Я с радостью канула в спасительный мрак. Рев пожара стих до гула, и откуда-то совсем издалека потянуло жженым мясом.

Глава сорок первая

Нора

Магия Минитрии разделяется на три вида:

Магия красок, порождающих чудеса в зависимости от цвета. Красный разжигает огонь и будит ярость, синий преисполняет гармонии – благодатью безмятежных вод.

Магия Хаара. Туман есть потенциал в чистом виде. Пряжа, из которой заклинатель претворяет нечто им замысленное.

Искусство. Искусство требует верха самоотдачи и утонченности. Лишь прирожденное дарование способно покорять сердца музыкой, всколыхивать войско танцем и вселять отвагу поэзией.

– «Значит, хочешь стать Вдохновенным?» Пособие по теории магии и Вдохновения для учеников Музеи

Я погружалась во тьму. Реальность пробивалась сквозь нее редкими проблесками, как сквозь источенное молью покрывало. Исступленная, в беспамятстве, я подняла глаза на грязные лица растущей толпы. Где-то навзрыд плакал ребенок.

Что это за люди?

Я чувствовала под своим телом чей-то хребет. Лошадиный? Вроде бы знакомо пахнуло конюшней, но примесь паленого душка запутывала.

Правая половина тела горела огнем. Лошадь стремглав неслась по полям, и тяжкие всхрапы выдавали, что она мчит на пределе сил.

Ритм заполошной скачки отдавался во мне едва ощутимыми толчками. Даже соскользнув с лошади и прокатившись по земле, я едва встрепенулаcь. Мягкая мокрая грязь обволокла меня прохладой, от которой жжение справа стало еще отчетливее.

– Нора! – донесся до меня далекий голос, узник беспредельной черноты.

Разум пребывал в горячечном бреду. Происходящее казалось сном. Чувства, прежде рисовавшие панораму мира единым ансамблем, рассыпались и зажили независимо от своих братьев и сестер.

Когда мы наконец-то остановились, я исторгла содержимое желудка на каменный пол. От жгучей кислоты горло свело спазмом. Только ее вони и недоставало этой кошмарной катавасии, этому вареву из несочетаемых ингредиентов.

Последний проблеск вырисовал склоненные надо мной белые силуэты – привидения, что явились скорбеть.

Их руки протянулись ко мне и завертели мое тело, раздевая и шаря везде, где заблагорассудится.

– Хватит. – Мои губы пересохли, слово прозвучало надтреснуто. Столь же надтреснутым ощущалось и осипшее, шершавое горло.

Тьма залатала в себе прорехи и так надолго со мной сдружилась, что мы, казалось, были неразлучны всю жизнь.

Далеко не сразу я опять стала выхватывать мелькающие лица и озабоченные голоса.

– Заражение… – донеслось из другого мира. – Нужно срочно…

Что ни на минуту меня не покидало, так это острая боль в боку – постоянный мой спутник в бездне онемения.

Лишь когда чувствительность стала возвращаться, когда поползли по телу иголочные укольчики, я поняла, что жива и не всегда прозябала в небытии.

Потихоньку из неведомых далей вернулись первые мои частички. Я вспомнила, как шевелятся пальцы на ногах, слегка чувствовала стянутую кожу и как двигаются кости. Биение жизни ползло выше, расходясь по телу, и я очерчивала в голове свои лодыжки, бедра, грудную клетку – но осязала себя только левая сторона. Сознание по капле вливалось в сосуд, что когда-то передвигался по свету.

Когда покалывание дошло до шеи, вновь вкладывая разум в тело, я открыла глаза. Там, в бездне, я видела сон, в котором мне размозжили голову и сажают в землю нити оголенных нервов, точно корни.

* * *

Я лежала на койке.

Из-за пробуждения былая тупая ломота – слишком нечеткая, чтобы вывести меня из беспамятства, – переросла в нестерпимую, мучительную резь. Вдобавок к этому у меня раскалывалась голова.

В глотку как будто песка насыпали.

– Люди! – крикнула было я, но вышел только слабый хрип.

Меня захватил болезненный кашель. Давно я не напрягала голосовых связок. Повертев головой, я заметила на тумбочке у койки кружку воды. Спасение! Хотела за ней потянуться, но тело не слушалось, будто я все еще над ним не властна.

Замешательство сменилось ужасом. Почему правая рука не шевелится? Плечу было слишком легко, чего-то недоставало. Я откинула одеяло – и похолодела.

То, что от меня осталось, повергало в ступор. Увиденная картина не поддавалась осмыслению. Я жмурилась, всматривалась, как бы выискивая недостающее.

Правая рука по самое плечо была отнята. Я откинула одеяло – и ноги тоже не оказалось. При этом палец на ней отчетливо шевелился, будто она еще связана со мной и просто куда-то делась. Разум затрещал по швам, расплетались завязки, скрепляющие ткань моей реальности. Лопнул книжный переплет, и ветер разметал страницы во все стороны.

Опять и опять я вперяла взгляд в культи в надежде увидеть нечто новое. Снова и снова вид ополовиненных конечностей оставлял без слов. Это не я, не в этом теле живу всю жизнь! У меня перехватило горло. Подступили слезы, но из глаз не выдавилась ни одна.

Хоть бы это был кошмар, хоть бы от него очнуться, сбежать! До чего странно было двигать рукой: непривычная легкость никак не вязалась с неприятным чувством, словно пальцы еще на месте и шевелятся.

Хотелось кричать, выть, но высохшее, как полая тростина, горло смогло разве что исторгнуть скрипучий стон. На звуки сбежались призрачные фигуры сестер и при виде меня ожившей тут же зазвали подмогу.

Чары накладывали со скорбными лицами.

– Умоляю, – просипела я, сама не зная, что от них хочу. Если сестры и услышали мою слабую мольбу, то не подали вида. Посредине лба мне торопливо мазнули синими чернилами печать, успокаивая растравленную душу.

Но даже проваливаясь обратно в избавительный сон, я не переставала шарить по лицам фантомных сестер дикими глазами.

Глава сорок вторая

Нора

С восьмого Цикла существует предание об одной деревне, от которой не сохранилось даже названия. Ее жители, якобы собравшись в одном месте, день за днем, ночь за ночью предавались молитвам, покуда забвение не стерло деревню из памяти. Что довело до этой крайности, остается загадкой.

– «Темные предания и что их породило». Хемвэзер

Время в этом царстве тянулось бесконечно долго. Некогда кипящая быстрина превратилась в застойную заводь, где я теперь дрейфовала. Ее смирные воды были темны от примеси зловонной жижи. Течение секунд, минут, часов, которому прежде задавали темп ураган событий и хоровод перемен, здесь было неощутимо. Я чувствовала себя гниющей на берегу морской корягой.

Вспышками мелькали перед глазами сестры, которые приходили меня усадить и покормить похлебкой. Я даже не замечала, как бульон стекает по подбородку, а горло покорно глотает любую предложенную дрянь. Дни текли, как патока. Затуманенный ум упрямо отказывался вместить происходящее.

Капля по капле мой новый быт сплетался в гобелен муки и горести. Осознание, что я теперь безногая и безрукая, не покидало ни на секунду. Со временем туман начал рассеиваться, истончаться, являя за собой тлеющие угли.

Я окинула взглядом свою скромную палату. Выточенный деревянный костыль, стоящий в углу глумливым истуканом. У стены, как часовой, возвышался унылый шкаф. Затворенная дверь время от времени отворялась только для того, чтобы впустить белых привидений.

На третий день градус ужаса достиг высшей точки. Это был кошмар наяву. К горлу подкатила желчь, обжигая изнутри. То, что от меня осталось, ослабело от долгой лежки, но я все равно при помощи целых конечностей заставила себя сесть.

Какой жуткий вид! Здоровая нога, что запуталась в смятом одеяле, была тенью себя прежней, а ее отрезанная сестра корчилась в незримом потустороннем измерении. Никак не отпускало ощущение, точно нервы в фантомной конечности сжаты в комок.

Обе чувствительные культи были забинтованы. Я пыталась сохранять холодную голову – в конце концов, хотя бы ведущая левая рука цела, – но чем яснее осознавала свое положение, тем сильнее вскипала ярь.

Из моего горла вырвался новый голос, напоенный мощью – мощью не слов, но доисторического животного ужаса со дна души. Я завыла громче банши.

Вернулась прежняя Нора – напуганная, маленькая, забитая.

Распахнулась дверь, и ко мне влетели трое монахинь.

– Капитан Нора! Спокойно! Не кричите! – усмиряла меня одна.

Поздно. Меня взорвало. Две живые конечности налились энергией.

– Где мое тело?! – верещала я. Мой дикий страх выдавал себя за ярость.

– Держи ее!

Две сестры бросились ко мне с обеих сторон и прижали к койке. Правая ухватилась прямо за бок: больше не за что.

– Пошли прочь! – Я исступленно, помешанно, затравленно отбрыкивалась.

Хлестала из меня сила, накопленная за время долгого бездействия, за все тягомотные дни, сколько бы их ни минуло. Я чувствовала себя былинкой, оседлавшей взрывную волну.

Выскользнула моя единственная рука и ударом вышибла дух из одной монахини. Ее повело.

Левая сестра с криком поймала руку и уложила меня на лопатки, выхватывая припасенные на этот случай кожаные ремни. Я с предельной злобой в нее плюнула. Профессиональная выдержка – или как это назвать по-другому? – не позволила женщине оскорбиться, и она, спокойно отерев щеку, стала меня пристегивать.

Другая монахиня в это время перехватила мне ремнем грудь и застегнула так прытко, что явно делала это уже сотню раз.

– Порублю! – ревела я.

День за днем, пока мое сознание прозябало в цепях, эти самые сестры поддерживали жизнь в моем изувеченном теле; теперь же я валила на них часть вины за свое горе. Вся ярость, вся злоба были порождены не из ненависти, а из страха, что вынуждал срываться на ближних, лишь бы не смотреть в глаза правде: я стала калекой.

Ремни бурыми змеями оплели меня и вгрызлись зубьями в свои хвосты. Двум для правых руки и ноги не досталось добычи.

Главная из трех сестер отошла в угол палаты и вскоре вернулась с миской, в которой болтала кистью.

– Тише, дитя. Тише! – усмиряла она.

Такой горечи поражения я еще не знала. Плечи уже обессилели и горели огнем. Взятая взаймы энергия иссякла, и даже без ремней я бы навряд ли и пальцем смогла шевельнуть. На призрачных сестер я глядела полумертво, как если бы часть меня уже отошла в бесплотный мир, а часть жаждет ее нагнать, да застряла по пути.

Я загнанно, болезненно дышала, уже не обращая внимания на саднящее горло и все прочее. Дыхание превратилось в пульсацию боли. В груди распускал листья цветок скорби и безысходности.

У меня задрожал подбородок, а глаза застлало пеленой слез.

Я посмотрела на главную сестру как на дирижера, верховодящего моей пыткой, кому отдам все на свете, лишь бы окончить муки.

– Сейчас станет легче. – Монахиня склонилась надо мной с кистью.

Она хотела меня успокоить, укротить, подавить волю к борьбе. Воля эта и так выгорела. К чему противиться? Мне стало совершенно безразлично.

Сестра мазнула краской по лбу и, как прежде, зашептала умиротворяющее заклятье.

– Молю… Добейте меня, – прошептала я.

Должно же быть право выбора! Раз я не в силах жить по-моему, то могу хотя бы отказаться от жизни калеки.

Желания она не исполнила, зато подарила нечто почти равноценное – секундное смирение перед тем, как сон принял меня в спасительные объятья.

* * *

Мне снилось нечто дивное. Мы с моей ротой кутили в кабаке. Я размахивала обеими руками, ходила на двух ногах. Говард предложил потягаться силой на руках. Бороться пришлось на правых, ведь он правша, но я все равно взяла верх.

Был с нами и Брэдли. Я рассказала ему обо всем. О повышении, о роте, которая пополнилась шестью десятками.

Лишь признавшись, как мне его не хватает, я поняла, что сплю.

Момент пробуждения я стремилась отсрочить как можно сильнее. Даже на пороге яви не решалась сделать последний шаг и открыть глаза. Я сгибала пальцы на ноге, шевелила рукой и за изнанкой век ясно это видела, хотя чувство невесомости и пустоты, будто конечности стали неосязаемыми призрачными отростками, не уходило.

Даже когда глаза наполнились слезами, я отказывалась их открыть. Не нужен мне этот мир, не нужна невыносимая жизнь – а нужно вернуться в сон, где я безудержна и непобедима.

Понемногу тьма начала глумливо меня изводить. Дрогнули веки, неохотно размежаясь. Я оглядела себя. Ремни с меня сняли, предоставив свободу левой руке.

Я не сразу решилась взяться за одеяло. По спине пробежал холодок.

– Ничего, ничего, – пробормотала я под нос и обнажила тело.

Не случилось в этот раз истерики, приступа буйства – одна лишь глубокая скорбь меня захлестнула.

«Их правда отрезали…» – ясно промелькнуло в голове.

Тут отворилась дверь, за которой предстала одна из тех сестер. Мы переглянулись. Она явно думала застать меня спящей. Тянулась неловкая тишина, пока монахиня не взяла себя в руки и не закрыла тихонько дверь.

В руках у нее была еще одна кружка воды. Сестра подошла поставить кружку на тумбочку и отступила к изножью койки.

– Я мать Мерильда, – представилась она. Я тупо таращилась на нее. – Как самочувствие?

Я молча опустила взгляд на правую половину тела.

– Ладно, давайте я заполню пробелы. С происшествия минуло две недели. Вас с очень сильными ожогами некто Стаменс привез в лазарет форта Треба. В руке и ноге быстро началась гангрена, и нам пришлось их отнять. Ваш отряд привел обратно Виктор.

– Потери? – безжизненным голосом спросила я, не вовлекая в разговор глаз.

– Дюжина человек. В основном ваших. – Вновь разлилось море молчания. Островок новой фразы забрезжил на горизонте нескоро. – Девочка, которую вы спасли, цела и невредима. – В ее голосе скользнула радостная нотка.

– Что произошло? – Мой голос был скрипучим и бесстрастным.

Мать Мерильда, помявшись, пересказала мне ход событий со слов Стаменса. Все, что позволило бы установить причину происшествия, выгорело вместе с подвалом и церковью. Поговаривали о неправильных печатях и чернилах. Демон вырвался из заточения и устремился прочь с глаз огненным столбом в небо.

Во мне пыхнули гнев и стыд за свою глупость. Ида!

Как можно было поверить, будто слепой под силу все оценить, наладить, убедиться, что защита выдержит? Будь проклята моя похоть, затуманившая разум. Нас провели.

Так и вижу, с каким смехом Рафик и демоноловы везли к нам буйство во плоти и затем любовались из укромной Чащи, как их злобный замысел приходит в действие.

У меня заходили желваки, и мать Мерильда явно это заметила.

– Если выйдете из себя, придется опять вас приковать, – пригрозила монахиня.

Я подняла на нее глаза. Не шутит.

Пришлось себя одернуть. Взнуздать ярость ровно настолько, чтобы заглушить печаль.

– Сделать что-нибудь можно? – спросила я.

– В каком смысле?

– С рукой и ногой. Отрастить их при помощи красок.

Сестра не сдержала улыбки, до того наивен оказался вопрос.

– Увы. Я помочь не в силах.

– А другие? Может заклинатель сделать их из тумана?

Мать Мерильда со вздохом робко подступила и примостилась на краешке койки. Чуть не вырвалось: «Осторожнее, нога» – и только потом дошло, как это глупо.

До чего странно быть прикованной к постели, две недели пролежать без движения, не есть, жить на магической подпитке. Я с самого детства, с тех лет, когда вырвалась из удушливой родительской хватки, не знала беспомощности – и вот сложилось так, что сейчас больше некому хоть как-то облегчить мои муки, кроме женщины напротив.

– Нора, я понимаю, это трудно, но такова теперь ваша жизнь, – сглаживая углы, сказала монахиня.

Нет, она это не мне. Точно не мне, а какой-то другой несчастной Норе без руки, без ноги. Мне положено вершить подвиги и достичь величия! Дослужиться до высшего звания, показать родителям, что не нуждаюсь в них, что меня всему миру не сдержать!

– Нора, послушайте. Конечности уже не вернуть.

Я молча переметнула злобный взгляд на однотонную деревянную стену, раздувая ноздри.

Мать Мерильда вздохнула.

– Попрошу принести вам поесть, – сказала она и оставила меня наедине с мыслями.

* * *

Я лежала в кровати. Даже уцелевшие конечности были до того вялыми, изможденными, что не хватало сил шевельнуться. Этими руками я заколола орды акар – а теперь они словно и вовсе не мои.

Вскоре до меня дошло, что я так и не удосужилась осмотреть палату. Она оказалась скромного, даже скудного убранства, со шкафом, грубой койкой, тумбочкой с Каселудой и столом с двумя стульями возле затворенной двери.

Где же моя прежняя одежда, доспехи? Я сейчас была в рубахе без рукавов и белом белье, а взмокшее туловище туго стягивали бинты. Из того, что принадлежит мне, здесь еще был разве что костыль у стены слева.

Порой приступами накатывало жуткое ощущение, будто нога и рука еще при мне, но корчатся где-то вовне осязаемого мира. Временами бок жгло испепеляющим огнем и сводило судорогой – нервы, казалось, так выкручивает, что меня сворачивало в клубок. Иногда боль не ограничивалась одним боком и разливалась по всему телу, словно меня жарят над коптящим костром.

С некоторым трудом стянув рубаху, я по-новому оценила, насколько проще и свободнее жить двурукой. Раздеться можно было так быстро! Левой рукой я провела по телу, повторяя путь Рафика двухнедельной давности.

Подонок. От одной мысли о нем меня затрясло.

Я заглянула под слой бинтов и вместо привычной кожи увидела черно-бурое месиво в трещинах, узором очень похожее на неровный рубец Иды. Я проскользила пальцами по ожогу до нежной кожи на шее и остановилась, не в силах продолжить.

Тут до меня дошло, что кругом нет зеркал, и это добавило мне обиды, но излить ее не было ни сил, ни желания. Я и так страшно горевала. Слишком уж много всего навалилось.

И все-таки, неужели сестры просто не дают мне на себя взглянуть? Меня так изуродовало?

Постель обволакивала губительным уютом. Нашептывала раствориться в ее объятиях и уже не пытаться встать. Я закинула руку на глаза. Может статься, чтобы закрыться от новой жизни. Из недр памяти вынырнул злобный отцовский посул. Неужели я заслужила быть увечной? Расплачиваюсь за какое-то прегрешение? Это отцовские мысли, но в голове они прозвучали моим голосом.

* * *

Из еды мне принесли варево, в котором плавали куски курятины, и лепешку. Я все жадно смела. Может, чтобы забить внутреннюю пустоту чем-то, чем даже невозможно толком наесться, но если без лирики, то за две недели, пока мое тело пыталось спасти как можно больше от себя, я не проглотила ни крошки.

Есть было трудно. Умоститься на одной ноге поднос отказывался. Я свесила ногу сбоку и поставила его прямо на кровать. Повезло, что из еды только похлебка, потому что даже с ней пришлось повозиться: подставить под капли с ложки вторую руку я больше не могу.

Я не показывала вида, но с каждой пролитой каплей из меня вытекала задетая гордость. Какой чужеродной ощущалась невредимая рука. Ей пришлось заново учиться держать ложку. Я была точно оторвана от тела, и попытка подуть на дымящийся бульон приводила к тому, что все тело начинало шевелиться само по себе.

Я обожглась. Пальцы содрогнулись, ложка упала в миску, в наказание расплескивая содержимое. От досады я спихнула поднос на пол.

Оставалось только заплакать.

* * *

Наутро я проснулась от того, что обмочила постель. Когда сестры пришли менять простыни, я от стыда, от позора не выдавила ни слова – и меня наверняка сочли неблагодарной. Мать Мерильда сказала, что, по-видимому, из-за болей и неподвижности мочевой пузырь начал атрофироваться. Какой же абсурд! Отчасти было даже смешно.

Чем больше сил возвращалось, тем сильнее разгорался гнев.

Срываться на сестрах было себе дороже: в конце концов, они безропотно сносили бремя заботы обо мне. Не возмущались даже из-за моей непроходящей мрачности – и от этого я чувствовала себя еще более беспомощной: даже за нелюбезность никто не попеняет.

Вскоре мне уже не сиделось на месте. Тело не осознавало, что покорять расстояние, как прежде, оно уже не в силах. Мой дух был слишком непокорен и велик для такого немощного вместилища.

Я потянулась за костылем, который пригодился лишь раз, когда сестры меняли постель. Простая задача встать да выстоять оказалась страшным вызовом моим силам и гордыне – и первая же попытка шагнуть перечеркнула все старания. Я распласталась на полу. Монахиням кричала не помогать. Не послушали.

Я воскресила тот случай в памяти, прикидывая, в какой момент допустила ошибку.

Нужно попробовать подняться самой, пусть сестры и велели звать на помощь. Я теперь мало на что гожусь, но одной победы еще могу достичь: самостоятельно научиться ходить. Я уперла глаза в половицы и сосредоточилась. Сердце зачастило в предвкушении. Щеки разувались на выдохе, пальцы на левой ноге нетерпеливо сучили друг о друга.

И вот я рывком с кряхтением взмываю на ногу… и в высшей точке осознаю свою глупость. Из-за слишком сильного толчка меня завалило плашмя вперед. Я поморщилась, сжав зубы от удара, который развеял неутихающее чувство жжения во всем теле.

В дверь постучали.

– Нора, все хорошо? – справилась монахиня.

– Отлично! – пропыхтела я.

Каким же черным божествам надо молиться, чтобы этот кошмар закончился или хотя бы на меня перестали глазеть с жалостью? По счастью, монахиня была из понятливых: ее шаги удалились от двери. Я облегченно вздохнула.

Подтянув костыль, я кое-как сумела сесть и некоторое время глядела на забинтованную правую ногу. При перевязке сестры обнажали жуткую черную корку, придающую культе сходства с обугленным поленом.

– Ну-ка, Нора, еще разок, – подбодрилась я.

Натужившись, я умостила здоровую ногу под себя и, качаясь взад-вперед, приподнялась, а затем что есть мочи выстрелила собой ровно вверх.

Устоять теперь вышло, но всего секунду. Меня зашатало; напряженно пыхтя, я перескакивала на месте, пытаясь найти равновесие, чувствуя, насколько тонка его грань. Я запрыгала к шкафу, и на полпути нога подвела. Не зацепилась, не поскользнулась, а просто подломилась, как травинка, отчего я грузно рухнула на пол.

И вновь я покривилась от удара; вдобавок теперь и колено заломило. Я хотела отжаться от пола, но рука затряслась. У меня вырвался вскрик боли. До шкафа пришлось доползти по полу и там, собрав скудные силы, подтянуться наверх за ручку дверцы. Я опять подогнула под себя ногу и для устойчивости припала к дверце щекой.

Долго еще мучительные попытки заново научиться стоять носили меня от койки к шкафу. Мгновениями казалось, правая нога подстрахует, но потом я все вспоминала.

Лишь вымокнув и окончательно разуверившись в своей затее, я жалким червем заползла в кровать и даже не удосужилась поднять костыль.

* * *

Силы возвращались ко мне под руку с незваным дружком. Я всегда была такой вспыльчивой? Настроение менялось поминутно, по поводу и без. Я то лежала пластом, то кипела от ярости, а в перерывах, когда оставалась один на один с собой, лила слезы.

Ночи были беспокойными. Испепеляющее пламя горящей церкви раз за разом настигало меня во сне, поглощая тело неосязаемым жаром, от которого я просыпалась вся в поту.

Я рассказала матери Мерильде, что утраченные конечности как будто горят огнем. Это нормально, успокоила она.

– По магическим меркам? – допытывалась я.

Она мягко улыбнулась.

– По человеческим.

Это ощущение, объяснила монахиня, называется фантомными болями, а помимо них, меня мучает и так называемый фантомный зуд.

Вскоре запрет на отражающие предметы был снят и мне дали на себя посмотреть, прежде описав, куда протянулся ожог и как я выгляжу сейчас.

Сестры явно были рады, что шрам не стал причиной истерики, как вид забинтованных культей.

Красавицей я все равно не слыла, и мама считала свою наружность весьма посредственной. Миниатюрные черты лица, слегка крючковатый нос, самые обычные глаза, близко сидящие под навесом бровей, небольшой рот с тонкими губами. И по-мужски очерченная челюсть.

Теперь же по щеке и вниз по боку шеи тянулся непрерывный шрам, к тому же мне опалило висок. Наплевать, это не смертельно.

Когда все вышли, мать Мерильда присела на кровать.

– Завтра вас переправят в Клерию.

Я с неожиданным для себя удивлением посмотрела на нее. Почему-то казалось, что эта палата навечно стала мне новым домом. Я кивнула, не вполне понимая, что меня ждет.

– Как вы вообще? – Она теперь говорила ласковее, чем в самом начале. – Простите, глупость, – помотала монахиня головой. Я улыбнулась. – С учетом состояния у вас все хорошо?

– Что хорошего, мать Мерильда? – вздохнула я. – Посмотрите на меня. Какой от калеки прок?

Она нахмурилась и пристально посмотрела мне в глаза.

– Послушайте, не хороните себя раньше времени. Вам многое еще открыто.

– Что, например? – хмыкнула я.

– Это вам надо выяснить самой.

– Вы не понимаете. У меня был один путь – воинский, но судьба меня его лишила.

Мать Мерильда замолчала.

У меня опять зачесалась невидимая лодыжка, и я непроизвольно к ней дернулась. Стало так тошно, что я с рассерженным рыком ударила туда, где она должна быть.

Она улыбнулась, глядя на меня.

– Давайте хотя бы научу одной хитрости. – Мерильда выудила на свет ручное зеркальце и велела свесить левую ногу с кровати. – Смелее, – добавила она, видя мое недоверие.

Я повернулась на кровати так, что левая ступня, как велено, повисла слева.

– Где чешется? – продолжила монахиня. Я растерялась. – Где зудит нога?

Она не в себе, что ли?

– Мне ее отрезали, – напомнила я.

– Просто покажите, – посмеялась мать Мерильда.

Я вздохнула, но все же уважила ее и показала на отсутствующую икру. Сестра, встав, опустила зеркало напротив уцелевшей лодыжки.

– Видите отражение? – спросила она. Я кивнула. – Отлично. А теперь почешите здоровую ногу в том же месте.

До меня вдруг дошло, к чему это все, и я повиновалась.

Невероятно, помогло! Да, зуд только притих, а не иссяк, но тем не менее.

Поделившись этим фокусом и советом, что большое зеркало поможет лучше, мать Мерильда пожелала добрых снов и оставила меня набираться сил перед завтрашней поездкой.

Глава сорок третья

Далила

Полагают, что архангелов всего семь, первый из которых – Великий Архонт. Один был сотворен увечным и слепым, посему Архонт даровал ему одно из своих колес, чтобы тот прозрел.

– «Предания о высших существах». Микаэла Дуритц

Уже не один месяц меня всюду преследовало тягостное чувство тревожного ожидания. Зерна паранойи взошли ростками бредовых иллюзий. Казалось, куда ни пойди, всюду наткнешься на осуждающие взгляды, от которых ни скрыться, ни сбежать. Установить же личность незваного зрителя, осквернившего мое сокровенное уединение, так и не выпал шанс.

Ублажать себя не грешно, однако и выпячивать этого не принято. Это просто данность жизни, которую не осуждают и не обсуждают.

Пугало другое: я обнажила не только тело, но и душу, излила поток безудержных чувств. Оказаться на виду в столь интимную минуту было все равно что некогда попасться брату в хлеву с ножницами у запястья.

Первую неделю я сходила с ума. Стала рассеянной, отрешенной, во время разговора уходила в себя, и люди недоумевали, что со мной. Вся церковь знает о моем позоре, твердо верила я.

И все же лицо мое озарялось привычной ласковой улыбкой. Пустяки, отвечала я, всеми силами стараясь поддержать обман.

Лишь теперь, шагая по коридорам, я чувствовала, что дурманящее чувство паники стихло и превратилось в комочек сдержанной тревоги. Не терпелось отвлечь себя утренним занятием с матерью Люсией.

Старая наставница по обыкновению ждала меня с любящей, нежной улыбкой. Избавленные от ангельского надзора, мы сблизились друг с другом еще сильнее.

Как ни странно, больше мне было некого назвать подругой – даже Ясмин, которую я полюбила не меньше. Та просто не знала меня, а Люсии я открывалась свободно, не таясь. Это здорово спасало.

Сегодня после чашки чая и умиротворяющей медитации она завела разговор первой.

– Ты какая-то зажатая.

Я раскраснелась.

– Так заметно?

Она пожала плечами и потянулась за сдобным печеньем, откусила краешек последними зубами.

– А почему раньше не сказали? – продолжила я.

И вновь Люсия повела плечами.

– Хотела, но раз сама не открываешься, значит, неспроста.

Я потупилась.

– Не хочется докучать вам заботами.

– Опять ты за свое. Докучаешь ты только тем, что не ценишь откровенности. Неужели я так зазналась на старости лет, что не помогу подруге?

Я затрепетала и бросила на нее удивленный взгляд.

– Значит, мы подруги?

Монахиня закатила глаза, будто я сама наивность и глупее вопроса не придумать.

– Естественно! – фыркнула она, доливая себе и мне из чайника.

Завихрился в чашках зеленоватый дымящийся чай.

– Два месяца назад я раньше всех ушла из столовой, чтобы… – На этом месте язык прилип к небу.

– Чтобы что? Не тяни, мне и так немного лет осталось.

– Чтобы себя ублажить.

Люсия недоуменно на меня посмотрела. Я вспыхнула до корней волос и отвела глаза. Знала же, нельзя говорить!

– И все? – прямо-таки растерялась она. Я не нашлась с ответом. – Поэтому ты такая скованная и все время озираешься? Владыки, да ты дура, девочка моя! – Монахиня пригубила чай.

– За мной подглядели сквозь замочную скважину.

Теперь она посмотрела на меня с ехидной улыбкой.

– Верно, просто было не оторваться?

– Люсия! – шикнула я и покраснела еще гуще. Моя наставница задушевно, по-старчески, рассмеялась от своего озорства.

– Ну и что с того, а? Доставила себе удовольствие. На костер за это не потащат.

– А сплетни?

Люсия поставила чашку и серьезно на меня посмотрела.

– И пусть сплетничают, какое тебе дело? – сказала она. Я задумалась. – Вопрос риторический, ответ я знаю.

От меня же ответ ускользал, и тогда мать Люсия протянула мне руку помощи:

– Ты хочешь быть в чужих глазах безупречным совершенством. Чтобы все любили и восхваляли твой ангельски чистый образ.

– А разве плохо, когда тебя любят?

– Скажу честно. Ты мне куда дороже такой, как здесь, а не как на людях.

Немного обидно. Я наморщила лоб и постаралась не выдать огорчения:

– Почему?

– Потому что здесь ты настоящая. Та, кто смеется, ласкает себя, не пытается скрыть надломленной души, – отвечала мать Люсия. Я растерялась, столь чуждой казалась сама идея этого. Кому хочется общаться со сломленной и ущербной? – Мне даже нравится твое прозвище «мать Фэй». – Она еще отпила.

Я поникла.

– Его выдумали в насмешку.

– Ну и? Главное, как его воспринимаешь ты.

– Никаких фейри не существует. Мне они снились, и сестры начали за это дразнить.

– Не существует? Кто сказал? Недалекие девицы, которым бы только рыться в грязном белье да насмехаться? Брось. Большинство отыгрывается на тебе за свою незавидную участь. Родиться в дворянской семье седьмой дочерью – это приговор. Монашеский путь им навязали точно так же, как и нам с тобой.

– Так что же, фейри существуют?

– Может, и существуют, – нимало не смутившись, признала она. – Тянутся сквозь эпохи обрывочные мифы. Их расталкивают по углам, чтобы дать дорогу славным сказаниям, как, например, о войне Владык с драконами или о Владыках-рыцарях – но, поговаривают, дивный народец был и есть.

– А откуда взялся?

– Откуда взялся, что собой представляет – трудно сказать. Его история существования туманна. – Мать Люсия пожала плечами. – Да и, по правде, известно о нем не больше, чем об Осуларе. То есть немного.

Минуту помолчав, старушка решила увести разговор в новое русло.

– Слышала, ты собираешься в Харлоу?

Я кивнула.

– Вряд ли лагерь меня удивит. Я уже бывала в лазаретах для гниющих.

– Еще как удивит! Такого ты не видела.

– Чем удивит? Масштабом?

– Тем, что это ворота в преисподнюю. Облако смерти, которое только и ждет, чтобы вырваться на волю. Такого моря обреченных нет больше нигде.

От одной мысли стало не по себе.

– Правда, что гниль ничем не исцелить? – вспомнила я уроки матери Маргарет.

– Ничем. Можно только двумя способами отсрочить неизбежное.

Я оживилась.

– Неужели? – Несмотря на мрачный смысл ее фразы, шанс продлить жизнь как можно дольше обнадеживал. – Какие же?

– Первый – кровь Госпожи боли. Она живет в Очаговье, обители юнгблодов. По слухам, ее кровь исцеляет все, кроме проклятия забвения и гнили. У гниющих она просто ослабляет симптомы.

– Непросто ее добыть, да?

– Мягко сказано.

Догадавшись, я боялась спрашивать о втором способе, но все же любопытство пересилило.

– Любой недуг может забрать себе Чумной рыцарь. Но, поговаривают, насовсем ему гнили не исцелить: вскоре она возвращается.

– Чудовищно… – Я сочувствовала этому вознесенному.

– Да, чудовищно.

– Ну неужели больным в лазарете мне будет совсем нечем помочь?

– Одно лекарство, пожалуй, все же есть…

У меня расширились глаза. Я подалась к краю стола, обратившись в слух.

– Какое же?

– Вознесение.

Угас лучик надежды – так же резко, как и вспыхнул. Мать Люсия виновато улыбнулась.

– Да, как ты знаешь, гниль обходит стороной тех, кто рожден послужить высшему предназначению. Юнгблодов, Владык. И Семенам не заразиться. И Владыкам-стражам и рыцарям, которые до вознесения были смертными. Но вознесение – процесс непростой, и не всякому захочется его пройти. После него меняются до неузнаваемости.

– Что же может толкнуть на такой шаг?

Мать Люсия пожала плечами.

– Одних толкает страх, других – жажда власти… а третьих – погоня за чем-то возвышенным.

– Например?

– Рыцарь боли искал вознесения не ради бессмертия, не из пустых страстей, а во имя своей любимой.

– Госпожи боли, – пробормотала я. Мать Люсия кивнула.

– Поклялся защищать утес Морниар, на котором она обитает в Очаговье. – Она с минуту размышляла. – Есть и еще кое-что…

– Да?

– Твоя магия.

От неожиданности я далеко отпрянула.

– Мать Люсия, вы что! – прошипела я вполголоса.

– Да брось ты. – Она шлепнула меня по макушке за театральность. – Неужто думаешь, я не колдую?

– А как же церковь?

– Церкви за всеми не уследить. Я просто не даю себя поймать. И ты не давай.

Замешательства это не развеяло. Тогда наставница взяла меня за руки и пронзительно посмотрела в глаза.

– Пора тебе узнать правду. В церкви мы с тобой не служение несем, а отбываем наказание. За то, кем родились.

– Не понимаю.

– Нам неспроста досталась в дар абсолютная сила. Сила, что способна ровнять города с землей и уничтожать целые армии. Но нас все равно убеждают, что мы не отличаемся от других. Ты можешь лечить, спасать всех, кому себя не спасти. Будь хитра, осторожна, прозорлива и, если можешь принести пользу, не упускай возможности колдовать.

– Владыки же запрещают!

– Тьфу ты! – завелась она. – Сидят на горе, корчат богов, из года в год требуют подношения, а взамен ссуживают по месяцу жизни – какое великодушие! Никакие они не боги, а… угнетатели.

Фраза была сродни удару молота по голове. Я посмотрела на потолок, будто нас вот-вот разразит молния.

Всю жизнь меня окружают набожные люди. Люсия же поносила Владык с редкой злобой.

– Мне пора, – заторопилась я, одергивая руки.

– Подумай над моими словами. – В ее голос вновь вплелась прежняя ласка.

Я поспешила к двери.

* * *

В обоз до Харлоу я грузилась в смятенных чувствах. Обозов было пять, и все узнаваемой формы – с железными рамами, обтянутыми поверх холщовыми экранами.

Со мной сидела Ясмин. Как боязно мне вдруг стало не сдержать языка и выболтать наши с матерью Люсией тайны.

– Слыхала уже? – с детским задором шепнула она, подавшись ближе. С годами ее зубы еще больше выдались вперед, а лицо обсыпало веснушками, как у типичной деревенской девушки.

– О чем? – спросила я в привычной манере.

– О новом убийстве! – Упоения было не скрыть. Ей будто не верилось, что я еще не знаю.

Толки о новых жертвах возникали все чаще – два или даже три раза в год после каждой учиненной резни. Даже я, бесконечно далекая от мира за пределами церковных стен, прониклась к расправам нездоровым любопытством – не слабее Ясмин.

– Говорят, теперь выпотрошили целую семью, а из внутренностей соорудили замысловатый алтарь. Уже целую семью, представляешь! Подробностей не разглашают, но стража сулит награду за сведения.

– Все так плохо?

– Не знаю, но, видимо, не настолько, чтобы вводить комендантский час.

– Какой смысл, если людей убивают в своих домах?

Ясмин об этом явно не задумывалась.

– И правда! – Она придвинулась еще ближе, чтобы точно никто не услышал. – Поговаривают, это жертвоприношения!

– Владыкам?

Она помотала головой, выдерживая интригу.

– Демонам Пепельного леса.

Мы еще посудачили, пока обеих не заняли свои заботы.

Прочие сестры и матери кто спал, кто читал Каселуду, а кто шептался. Ясмин была из первых. Из ее приоткрытого рта мне на плечо тоненькой ниткой стекала слюна, что совсем меня не беспокоило.

Я, стараясь не шевелиться, укрыла ее плотным шерстяным одеялом.

В голове крутились мысли о матери Люсии и нашем разговоре. Сейчас, на расстоянии, до меня начало доходить, что, пожалуй, я вспылила. До чего легко было увериться, что церковь меня спасла, оказала жест милосердия, но на деле это был лишь способ избежать казни. Я озлобилась из-за слов Люсии – не на нее, а на церковь. И откуда растут корни этой злобы, долго разгадывать не пришлось.

Моя магия.

Люди умирают сотнями, прозябают в муках, брошенные в беде, а ведь мне под силу протянуть им руку помощи. Жизнь – вот что несет мой дар, а погибели еще не принес никому.

Пусть не боятся, что красок слишком мало, что не хватит тумана, который все опаснее добывать из-за его наступления. Пусть мне только позволят, и я спасу всех, кого можно, или хотя бы облегчу последние мгновения обреченных.

Частью я боялась и настрого запрещала себе прибегать к силе – но подсознательно лелеяла эту мысль все сильнее.

* * *

Дорога от Клерии заняла около часа. Лагерь, куда мы прибыли, располагался в укромной низине между цепочкой холмов с одной стороны и скальной грядой напротив.

То, что мы на месте, чувствовалось издалека – по тягучему и сладковатому, почти лакричному, запаху, от которого к горлу подкатил комок. В носу так засвербело, что я поневоле его морщила.

Тут проснулась Ясмин. Я стала извиняться, что нечаянно зашевелилась, но она успокаивала, что это вовсе не из-за меня. Как бы не так!

Второе, чем нас приветствовал лагерь, – звуки тошнотворного надсадного кашля. Я буквально слышала, как из легких вырываются сгустки омерзительной, похожей на деготь слизи.

Вскоре наш караван остановился, и сестры высыпали из обозов.

Мы чужды этому царству смерти. Наша непорочная белизна здесь блекла и меркла до мутных тонов растворенного в грязной воде молока.

Втекли в лагерь наши слаженные вереницы, словно плывя над землей, и устремились мимо серых строений к главному шатру в середине, откуда доносился хор погибели.

Мне доводилось бывать в лазаретах для вельмож, которым по карману всевозможные удобства и лучший уход. Покинув Клерию, они занимали остаток дней тем, что лежали на шелковых простынях и вкушали яства, как бы дразня себя отражением былой жизни.

Сюда же, в Харлоу, свозили всех остальных, кому не на что доживать отведенный срок в роскоши. К такому жизнь и вправду меня не готовила. Лагерь походил на ядовитую реку, по которой умирающие сплавляются в небытие на сырых корягах.

Люди рядами лежали на драных простынях в паре шагов друг от друга. Кругом дети звали маму и папу, и их душераздирающий плач еще глубже рассекал мое и без того надтреснутое сердце.

Насыщенный запах лакрицы кружил голову. Из-за людского скопища было так душно, что от дурноты меня прошиб пот. Стоны преследовали повсюду. Возглавляла наши вереницы мать Маргарет, стоящая со скорбным и мрачным лицом, но собранная и хладнокровная: слишком уж давно она знакома с этим кошмаром.

Годы между тем сказывались на ней все сильнее. Старость брала свое: тело увядало и ходить приходилось с тростью – которой, впрочем, было не сломить ее нрава. Взыскательная и строгая монахиня не терпела невежд и витающих в облаках бездельниц. Помощь она самоотверженно несла везде и всюду, где требовалось, а трость даже превратила в средство кары.

На входе в шатер, у которого многие прикрыли нос рукавом, мать Маргарет продолжила описывать нам болезнь и обстановку в лазарете.

Мы все здесь были матерями наравне с ней, однако сами совсем недавно приняли сан. Начинался новый виток нашего обучения – куда более ответственный.

– Откуда гниль взялась? – спросила одна из новоиспеченных матерей в наших рядах.

Мать Маргарет пожала плечами.

– Неизвестно. Ею нередко заражаются от больных, но порой болезнь находят и у тех, кто не имел с ними сношений.

Другая сестра спросила, насколько все-таки гниль заразна. Ее голос при этом ощутимо дрогнул, и многие на этих словах опасливо попятились к выходу.

– Бывает по-разному. Если черная субстанция попадет в рот или другое телесное отверстие, опасность большая. Не снимайте перчаток и не позволяйте на себя кашлять. Местные лекари работают посменно, чтобы снизить риск.

Я подняла руку.

– Да, мать Далила? – сказала она.

– Нечто похожее вы рассказывали о грибковых спорах. Если зараза передается через выделения и размножается в теле носителя, не может ли она быть грибковой? И цвет выделений на это указывает.

Мать Маргарет приятно удивилась.

– Какая проницательность, мать Далила!

Пусть мы с ней и равны в сане, было трудно не затрепетать от комплимента.

– На этом, увы, сходство заканчивается. Лечение против грибка не спасает от гнили, к тому же других грибковых образований в телах больных не обнаруживается.

Тут в памяти всплыли слухи о Полуночном цвете, но заговорить было неловко. Слухи эти кошмарны и берут начало в стоках и закоулках, куда не достигает сияние Клерии. Поговаривают, подчас больных гнилью запирают в сыром помещении и кормят сахаром, пока на коже не распустится нечто похожее на темные цветки, и якобы если употребить лепесток, то вознесешься на вершину блаженства.

– А что обнаруживается? – спросили позади меня.

Я повернулась. То была Кандис – та самая, кто с первого моего дня в Праведницах так пристально за мной наблюдала.

Мать Маргарет кивнула.

– Прошу за мной.

Мы направились в просторную часть шатра с подобием стола, кое-как сплетенного из прутьев. На нем лежал труп, вокруг которого шумно роились тучи мух.

Сестры не сумели сдержать отвращения. Одну, я слышала, вырвало съеденным завтраком, на что вторая попеняла ей: перед поездкой в Харлоу есть не стоит.

Умерший на столе, по-видимому, скончался от гнили – а если нет, то однозначно из-за разреза через всю брюшную полость и грудную клетку.

Тело было таким черным, что, если бы не слой слизи поверх, оно сошло бы за обугленное. Внутренние органы были аккуратно разложены на столе слева. По сути, мертвец представлял собой усохшее черное безобразие.

Судя по длинным сальным прядям, протянутым от черного кома плоти и кости на месте головы, труп принадлежал женщине. Черным у нее все было и внутри грудной клетки, словно в стволе сгнившего дерева. Тошнотворный запах лакрицы сменило более знакомым смрадом разложения.

– Вот что остается от зараженных. Разъеденная изуродованная гнилая масса.

– Мать Маргарет, это же нелогично, – заговорила Ясмин. – Вы говорили, заразе выгодно, чтобы носитель жил как можно дольше. Что она сама хочет жить, а не убивать.

– Да, все верно, но гниль… гниль стремится губить и только губить. Так было всегда с самого ее зарождения в эпоху третьего Цикла.

Глава сорок четвертая

Далила

Еще не установлено, откуда пришла гниль. Кто-то полагает, что источник ее лежит в недосягаемых глубинах Минитрии. Каков он, я даже думать боюсь.

– Лекарские записи о первой вспышке гнили. 3 ц. 212 г.

Лишь после знакомства с лагерем, после того как многие сестры укротили первый позыв сбежать, мать Маргарет кончила свой урок. Последнюю стадию гнили и чувство безысходности при виде такой тучи больных в одном месте нам уже не позабыть.

На вопрос, кто готов остаться и помочь местным лекарям, мало кому хватило глупости поднять руку. Например, мне.

Ясмин всеми силами меня отговаривала, но назад пути нет. Раз стольким людям здесь нужна моя помощь, сидеть в монастырских стенах я не имею права. На удивление, со мной скрепя сердце осталась и она.

Кроме нас вызвались еще четыре сестры, включая как всегда неотразимую и хладнокровную Кандис.

* * *

Неделя – столько сестрам предстояло провести в Харлоу, но мне, как донесла мать Винри, отвели не больше пяти суток. Пришлось, стиснув зубы, это проглотить.

Какой здесь был разгул смерти! В глазах умирающих читались мольба о помощи и в то же время смертельная обреченность. Эта помесь отравляла душу.

Помощи от меня оказалось немного: я могла разве что облегчить агонию, время от времени протирая склизкую кожу гниющих холодной мокрой тряпкой. Пусть всего на миг, но это утишало боли. В остальном я лишь таскала воду и помогала в уходе за несчастными. На мой вопрос, нет ли красок, чтобы унять боль, одна из сестер потрясенно вскинула брови.

– Какие краски, ты что? Краска слишком ценная, чтобы короне выделить ее на такую прорву больных, – угрюмо пояснила она и с двумя бадьями плещущейся воды ушла к шатру.

* * *

– Почему ты осталась? – полюбопытствовала я у Ясмин вечером первого дня.

Она вздрогнула от неожиданности и повернулась ко мне. Мы были в столовой сестер и лекарей, где на ужин подавали картофельную похлебку с репой и солонину с черствым хлебом.

– А сама-то? – раздраженно огрызнулась она.

– Потому что хочу помочь. Я здесь нужна.

Ей, казалось, стыдно открыть душу.

– Ну вот, кто бы сомневался. Знаешь, со святой дружить очень трудно.

На что она взъелась? Чем я так ее разозлила? Стало грустно, ведь Ясмин – единственная моя подруга-ровесница и лишиться ее не хотелось.

– Ты на меня в обиде? – спросила я, усаживаясь с ней за стол.

– Что ты, что ты, – ерничала она. – Ты же всегда такая правильная!

Нет, все же обида налицо.

– Ясмин, – подалась я к ней. – Чем я тебя рассердила, скажи?

– Ничем! – воскликнула она и хлопнула по столу так, что из тарелки выплеснулось. Все умолкли, устремляя на нас взгляды. Прежний гомон вполз обратно в столовую не сразу.

– Просто… дай побыть одной. – Ясмин встала, и в этот миг я непроизвольно схватила ее за руку. Она бросила на меня недоуменный взгляд сверху вниз.

Не знаю, почему этот вопрос настиг меня именно сейчас:

– Ясмин, это ты подглядела за мной в спальне?

Наверняка она. Любая другая бы уже всем разнесла.

Подруга вырвала руку.

– Ты о чем вообще? – гневно и не менее озадаченно нахмурилась она и, не дожидаясь ответа, удалилась.

Я смотрела ей вслед. Значит, не Ясмин? Из-за чего тогда обида? Я угрюмо уперла взгляд в похлебку. Есть совсем расхотелось, и, отпихнув тарелку, я направилась обратно к больным.

* * *

Еще не один час забота об умирающих меня не отпускала. Ходить по рядам всеми покинутых, несчастных людей в лунном свете было жутковато.

Весь лазарет канул во мрак. От сероватой до угольно-черной, кожа больных скрывала их очертания в ночи. Лежащие прямо на земле то стонали, то бредили вполголоса, и лишь мягкий свет фонаря прокладывал мне тропку между ними. Я в этом мире – незваный гость, белое пятно, пронзающее холст черноты.

Я ходила от больного к больному, отирая их тела, смывая мутный пот с тошнотворным запахом.

– Брешна, ты? – послышался старческий женский голос.

Свет моего фонаря раздвинул занавесь тьмы, высвобождая из тугой хватки ночи хрупкого вида старушку.

– Нет, не Брешна. Я мать Далила.

Я присмотрелась к ней. Гниль уже отняла у нее зрение: белую пленку поверх зрачка изъело черными точками слизи.

– Понятно, – расстроилась она.

– А вас как зовут? – Хотелось проложить хоть какой-то мостик над нашей неохватной пропастью.

– Ингрид.

– Прекрасное имя.

Она усмехнулась – хрипло из-за мокроты.

– Давно мне комплиментов не делали, – уныло посетовала старушка.

– И зря, вы их достойны, – бодро ответила я.

– Хорошая ты девочка.

Я положила ей тряпку на лоб.

– Приятно. – Ингрид сомкнула веки. На мгновение ее как будто окутали мир и спокойствие.

– Сейчас еще добавлю, – отшутилась я.

Тут старушка распахнула глаза и уставилась на меня, как зрячая. Под темно-серой, в трещинах, кожей ветвились черными корнями вены.

– Мне совсем немного осталось на этом свете, – сказала она. Я не нашлась с ответом. – Вот бы только напоследок меня навестила Брешна.

– А кто это?

– Моя дочь.

– Хотите, разыщу ее?

Ингрид помотала головой.

– Спасибо за любезность, но не стоит. Она ко мне не хочет. Боится подхватить заразу.

– Да, именно поэтому в лагерь нельзя посетителям.

Она вздохнула.

– Ощутить бы напоследок ее прикосновение, только и всего, – едва слышимо сорвалось с ее губ. Она словно гасила в душе последние искорки ложной надежды, расставаясь со своей опасной прихотью. Из закрытых глаз скатилась одинокая смоляная слеза.

Я сняла перчатку.

– Так легче? – коснулась я голой ладонью ее щеки.

Жест ее утешил. Сначала она трепетно вздохнула, как вдруг, опомнившись, раскрыла глаза.

– Ты что?! – в ужасе и недоумении зашипела старушка вполголоса.

– Не волнуйтесь.

Мимолетное касание стоило того, чтобы увидеть ее упоенное выражение.

Однако Ингрид это смутило. Она стиснула и отшвырнула от себя мою руку, вымазывая рукав и запястье черной клейкой субстанцией. Под ее изрытой трещинами кожей обнажилось темнеющее мясо.

– Не смей! – не то запротестовала, не то взмолилась старушка с ужасом в глазах.

Я убрала руку. Опять от меня проблемы, опять я все порчу!

К счастью, перепуганная Ингрид быстро совладала с собой.

– Ты с ума сошла, девочка?

– Я просто хотела помочь.

– И заразиться?

Я понурила голову, и она явно почувствовала мою досаду.

– У тебя золотое сердце, дитя, но какой от него прок, если ты заразишься от старухи, которая и так одной ногой в могиле?

– И правда, – кивнула я.

– Лучше иди, пока не заметили, а то с нами здесь и ляжешь.

Я погасила фонарь. Тьма тут же склеилась обратно, и я зашагала прочь.

* * *

Ночью я целый час отскабливала от рукава кожу Ингрид. Гнилые куски так пристали, словно до последнего не желая расставаться с живым телом. Соскрести и смыть их удалось только щеткой с жесткой щетиной. Ну а скрыть черный отпечаток в полумраке нашей общей с сестрами спальни, где я прежде переоделась в чистое, было нетрудно.

Холодок между нами с Ясмин не развеялся и наутро. Больше я к ней не лезла, позволяя побыть наедине с мыслями.

Меня тем временем вновь ждали больные, вновь по мере сил приходилось утишать их муки.

Когда я добралась до места Ингрид, у меня упало сердце: ее убогая лежанка пустовала. Простыня и все под ней было перепачкано смесью телесных выделений, от которой даже трава поникла и почернела.

Еще два дня все шло своим чередом, а вот на третий Ясмин наконец-то созрела для разговора.

– Поговорим? – Было видно, как ей неловко. Моего взгляда она избегала.

– Конечно. – Я нежно улыбнулась. – О чем?

– Перестань, – сурово одернула она.

Мою улыбку смыло виноватым выражением.

– Прости.

Я стирала у реки всякие тряпки и белье, наполняя бадьей деревянный таз. Пыталась отскрести гниль и со своей рясы, хотя уже начало казаться, что окончательно эту заразу извести невозможно.

Мы с Ясмин присели на угловатый валун на пригорке. Она достала из сумки бутерброд и половину, по обыкновению, предложила мне; я же, по обыкновению, вежливо отказалась. Подруга настояла. Пришлось взять, чтобы не разозлилась еще больше.

Какое-то время мы молчали. Летний полдень был щедр на зной. Не к нам ли, гадала я, приковано око Верховного Владыки? Вряд ли, конечно, мы ему интересны.

Чуть в стороне раскинулась рощица с яблонями, усыпанными румяными яблоками; за рекой долина начинала петлять. Прямо перед нами ветер перебирал высокий бурьян, что тянулся от лазарета к зарослям поодаль.

Над спокойными водами реки сновала стрекоза, покуда не нашла себе место на замшелом булыжнике. Воздух был напоен ароматами цветущего лета, столь приятными после удушливого зловония смерти.

Вскоре Ясмин заговорила – и так, как я не припомню за все пять лет нашей дружбы.

– Прости, что вспылила. Ты все правильно сделала. Я именно поэтому решила остаться с тобой. Сама решила, прямо как мать завещала. – Ясмин писклявым голосом ее передразнила: – «Хватит всех в своих бедах винить! Научись сама принимать решения, а то так и не возьмут замуж!»

Мы обе рассмеялись, но все равно чувствовалось, как ей непросто сбросить с души камень. Я вдруг сообразила, что толком и не знаю свою подругу.

– Чем занимается твоя семья? – спросила я.

Ясмин явно оценила мой шаг навстречу. Ей сегодня недоставало обычного благодушия.

– У отца своя мануфактура. Производит и сбывает бумагу. Почти все отходит Музее, но часть закупают и суды. Добрая бумага всегда в цене.

И правда, хотя я об этом никогда не задумывалась. Свитки и бумага пользовались и будут пользоваться спросом – даром что роскошью уметь читать и писать обладают немногие. Мне отец привил грамоту исключительно затем, чтобы я читала Каселуду.

Теперь Ясмин понизила голос, наверняка пародируя отца:

– Канадэр – не просто фамилия, Ясмин! Это обязанность! Наша бумага нужна миру как воздух! Возьмись уже за голову, в конце концов! – Она в шутку потрясла кулаком.

Я рассмеялась. Не тихо из вежливости, как обычно, а от души и во весь голос. Ясмин от этого почти что просияла; распахнулись и вспыхнули ее глаза.

– Ты впервые при мне смеешься.

Я успокоилась. До чего непривычно было губам растянуться в широкой улыбке.

– Ты что? Я и прежде смеялась.

Она помотала головой.

– Нет, по-человечески – ни разу. Только притворно.

Я повесила голову и зарделась, как пойманная на лжи.

– Я не десятая дочка в семье, кому ничего не светит, – призналась она. – Я вторая.

– Зачем тогда в монастырь? – взглянула я на нее.

– Зачем? Видимо, сочли, что у меня нет будущего.

Говорила Ясмин задумчиво и спокойно. Должно быть, она давно со всем свыклась и просто скрывала это за вечными задором и радостью. Глубина ее переживаний вдруг открылась так явно, что стало совестно: как я сама их не разглядела?

– Неуклюжая, бестолковая, невоспитанная, шумная, неженственная – такими эпитетами меня награждали. Дел мануфактуры мне бы не доверили, жениха вряд ли бы нашли, вот и отдали в Праведницы.

– Какой кошмар!

Она пожала плечами, окидывая взглядом восхитительную панораму, которой нет никакого дела до мирских забот.

– Не сразу, конечно, – продолжила подруга. – Пытались еще привить женские повадки, усмирить, воспитать дворянку, но… не срослось, что ли. – Мы помолчали. Я не знала, что сказать. – Далила, я не зря с первого дня к тебе привязалась. Ты была такой растерянной и одинокой на вид – и я тоже чувствовала себя одиноко и тоскливо. Ты и теперь всегда печальная, будто у тебя сердце рвется.

Неужели так заметно?

– Я увидела, что ты замкнута, и не смогла остаться в стороне: слишком уж хорошо знаю, как трудно в монастыре одной. А здесь, когда ты вызвалась помочь в лазарете, я поняла и другое, о чем давно догадывалась.

– Что же? – Ответа я боялась.

– Ты беззаветна до глубины души. Бежишь помогать всем и вся, глазом не моргнув, – и меня это бесит.

Я в очередной раз потупилась.

– Прости.

– Да не извиняйся! – воскликнула она и в каком-то внезапном исступлении сжала мне руки, пристально глядя в глаза. – Мы же подруги?

– Подруги.

– Тогда отбрось фальшь.

Я кивнула.

– Только все равно не пойму: почему ты тоже осталась?

Теперь пришел ее черед замяться: руки соскользнули с моих, уверенность в мгновение ока истлела.

– Не думай, я не на тебя сердилась. На себя. Мне страшно, Далила. – Ясмин обхватила затрясшуюся ладонь. – А ты ни секунды не колебалась: согласна, и все. Я‑то думала, если ты – ты! – струсишь, можно себя не корить. – У нее навернулись слезы. – Мне из-за себя тошно.

И вот так, сидя напротив катящей воды реки, луга, что колыхался на ветру, шелестящих деревьев, которым безразлично, здесь мы или нет, я познакомилась с новой Ясмин. Чувство откровенности, чувство наготы в этот сокровенный миг были даже сильнее, чем как если раздеться. И они, что удивительнее всего, не пугали.

– Пожалуй, пора тебе кое-что обо мне узнать, – сказала я. Ее это несколько озадачило.

Я поведала обо всем: о доме, сельской жизни, о происшествии в лесу и о том, что я ведьма. Мои слова она встретила без тени сомнения.

Глава сорок пятая

Далила

Кто отрицает мудрость Владык, страшись! Королевство Эстрия, сокрушившее око Верховного Владыки, отныне и навсегда подчинено восходу луны. Эстрии не умереть, как не позволено и жить. По ночам помни, что звезды суть осколки украденного солнца и под светом их восстает от сна в своем костяном царстве неприкаянная нежить.

– Агитационная листовка из Клерии

Все свободное от хлопот время я проводила с Ясмин – не без тяжести на сердце. Нельзя нам, казалось, радоваться жизни, пока кругом царит смерть. Утешало одно: мы стали еще ближе друг к другу. При ней я была собой; она журила меня за чрезмерные жертвы. Спасибо ей за все. Без Ясмин мне было бы куда труднее себя принять. Ко мне даже начало возвращаться чувство уверенности, которое я давным-давно успела позабыть.

Я еще много в чем призналась. Открывать душу было до того приятно, что не хотелось останавливаться. Я больше ни с кем не говорила так сердечно, кроме Люсии, чью тайну раскрыть не смела. О чем-то все же говорить не стоит. В том числе и о рельефном рисунке моих рубцов – тот, надо полагать, только раздосадует ее.

Зато я рассказала о той минутке страстного уединения, отчего Ясмин разом по-детски захихикала и вспыхнула до ушей. Все-таки теперь ясно, что в замок подглядывала не она, – но тогда кто же, кто?

Мысль, что мой срок в Харлоу на исходе, до меня дошла на четвертые сутки. Не только из-за очевидной тяги всем помочь как только возможно, но и благодаря Ясмин: улучить минутку и увидеться с нею было так отрадно, что я и сама к этому стремилась!

До моего отъезда оставалось два дня. Как тесно и тоскливо будет в глухих и воздержанных монастырских стенах после жизни под открытым небом.

* * *

Четвертой ночью я решила посвятить больным еще больше времени, а передышкам с Ясмин – еще меньше.

Бесконечное спасибо ей, что не пристыдила за это и не обиделась. Подруга теперь вообще как бы смирилась с тем, что я так порывиста. Из головы все не выходила Ингрид. Как жаль, что с ней нельзя побыть еще хотя бы ночку.

Ясмин расспросила меня о даре. Я не таясь поведала о целительной силе, добавив, что прибегать к ней строго запрещено и вообще это мой главный секрет. Она отнеслась к этому, как и я, с возмущением: почему обреченным нельзя помочь? Это же ключ к тому, чтобы почить безмятежно. Я всякий раз им мысленно позвякивала, понапрасну отирая больных мокрой тряпкой, – а мои белые одежды и заученное сострадание, казалось, их только дразнят.

Была в этом море живых мертвецов одна, особенно растрогавшая меня больная.

Ее отчаянные крики и мольба предназначались не мне, но пройти мимо оказалось невозможно. В промежутках между всхлипами она звала маму. На меня девочка посмотрела совершенно черными глазами, из которых по вискам стекали густые капли слизи, склеивая волосы в колтуны. Она походила на увязшую в дегте пташку, которой не взлететь.

– Как тебя зовут, дитя? – Я опустилась на колени и приготовила тряпку с ведром.

– Ребекка, – вымолвила она.

– Красивое имя, – сказала я, протирая ей лоб. – А я мать Далила.

Мой сан явно напомнил девочке причину ее тоски.

– Я хочу к маме.

Я промокнула тряпкой пузырьки пота поверх ее серой, с закупоренными порами, кожи.

– Она здесь, в Харлоу?

Бедняжка всхлипнула, только растревоженная вопросом.

– Не знаю. – Ей было страшно.

– Ничего, Ребекка, ничего. Как маму зовут? Где она может быть?

– Не знаю! – проблеяла она с пущим испугом. Голос надломился, звуки скомкались, будто утопая в ее мутных слезах.

Я угрюмо вздохнула. При гнили нередко бредят. У больного разлагаются заживо не только сердце, легкие и прочее, но и мозг. Зараза его сжирает до состояния черной субстанции. Добравшись до воспоминаний о самом дорогом, слизь неумолимо начинает их поглощать. Бедной девочке осталось всего ничего.

– К маме хочу, – повторила Ребекка. Боль в ее голосе разрывала сердце. Ничего так не хотелось, как облегчить ей муки.

Была ночь. Вереница факелов в держателях тускло освещала для нас, сестер, все вокруг. Я огляделась. Сестры и лекари ходили по рядам изможденных и умирающих, даруя скудное облегчение. Я стянула перчатку.

– Ты что? – удивилась Ребекка.

– Тише-тише.

Я пробудила его. Дар, спящий с первого моего дня в монастыре, – дар, что призван лечить и спасать.

Мою руку окутало заветным сиянием. Светлячками порхнули от его ореола, нечеткого и туманного по краю, теплые желтые искорки. Я поднесла руку девочке ко лбу, опасливо озираясь по сторонам. Светлячки увеличивались в размерах.

Малышке становилось легче; она умиротворенно сомкнула веки. От света вся боль, все неприятные ощущения проходили и даже на лицо как будто возвращалась краска.

– Мама… – шепнула она. Не от боли, не от страха, как прежде, а так, словно мама и впрямь рядом.

– Ты что это делаешь?

Свет вмиг погас, я спрятала руку. Кто у меня за спиной?

– Ничего. – Я тайком натянула перчатку и встала, принимая как можно более благочинный вид. Хоть бы не выдать паники!

Оказалось, ко мне подошла Кандис. Она с недоверчивым выражением заглянула за мое плечо, но Ребекка к этой секунде уже крепко спала – с улыбкой на лице.

Допытываться Кандис не стала.

– Тебе срочное письмо. Велели передать.

– Письмо?

От кого же, интересно?

– Да. От матери Винри.

Еще любопытнее. Мы вышли из зловонной духоты шатра в ночь. Кандис вдруг повернула ко мне голову.

– Что ты такое делала с девочкой?

Я похолодела.

– Ничего.

– Странно. Вид у нее такой спокойный. – Она подалась ближе. – Синюю краску провезла, да?

Что ответить? Солгу, и она этим удовлетворится… но потом может донести настоятельнице.

– Нет.

Кандис, конечно, не поверила, но больше не лезла. Она зашагала прочь.

– Мать Кандис, – окликнула я. Та опять повернулась. – Вы меня, кажется, недолюбливаете? Не скажете, за что? – осторожно подступилась я.

– Не то чтобы недолюбливаю. Просто тебе не доверяю. – Она приблизилась.

– Почему?

Кандис в один миг схватила мое запястье и, не размыкая взгляда, рывком задрала рукав, как подозреваемой на допросе.

– За что такая якобы добрая и чистая душа, так ревностно преданная служению, так себя ненавидит?

Я вырвала руку и опустила рукав.

– Не доверяю я тебе из-за притворной улыбки. Я с самого твоего появления в церкви вижу твою фальшь.

Она за мной следила. Вдруг вспомнилось, как меня застали наедине с собой, и вновь проснулось чувство беззащитности, слабости – но тогда же все встало на свои места. Сложились наконец-то кусочки мозаики, которую я пыталась собрать меня не один месяц.

– Так это ты, – озвучила я догадку.

– Что я?

– Ты подсмотрела за мной в спальне. Там и увидела шрамы.

Кандис залилась густой краской. Я практически ощущала кожей, в какой жар ее бросило. Она больше не нашла сил на меня посмотреть и развернулась.

– Пошли.

* * *

Думать о внезапной разгадке было некогда: меня ждало письмо. Я вскрыла конверт.

«Почтенная мать Далила!

Устав и приличия запрещают мне делиться известиями о мирянах, однако ввиду обстоятельств и одной давней услуги я считаю себя вправе сделать исключение.

Во время последнего задания Нора Дэмиель Роусом была тяжело ранена.

Тревожная и усердная борьба за ее жизнь увенчалась успехом. Она выжила, однако в результате происшествия получила серьезные увечья, не позволяющие вернуться на службу.

Насколько я понимаю, вы все еще в долгу перед Норой, посему, как мне представляется, предпочтете быть в курсе.

Вас ожидает экипаж; вы вольны им воспользоваться или же с кучером вернуть это письмо мне.

Как бы то ни было, отныне вы обо всем знаете.

С уважением, Мать Винри».

– Что там? – полюбопытствовала Кандис у меня за спиной.

Я похолодела от известия и устремилась к экипажу.

Глава сорок шестая

В царстве Владык растут три необыкновенных дерева. Первое – древо рыцарства, позволяющее стать Владыкой-стражем или Владыкой-рыцарем. Второе – древо рождения, у которого смертные женщины с магическим даром становятся носительницами и выращивают в себе Семена или юнгблодов. Из ветки древа новорожденный после кончины носительницы сосет живицу. Последнее, третье дерево – древо вознесения, чьи плоды срывают так редко. Последней этот дар приняла госпожа Имри, ныне олицетворяющая метель.

– Из книги «Мудрость Владык», изучаемой в ордене Праведниц

И

еварус, Серебряный принц, в совершенстве овладел каждым дюймом своего существа, каждым дюймом кожи, плоти, костей. Владыке-стражу, что стоял напротив, предстояло это проверить. Ветер со стоном носился вдоль балконов башни, что тянулась в бесконечную высь. Ветер здесь обладал голосом. Многие балконы пустовали: за королевским отпрыском приходили понаблюдать все меньше Владык и юнгблодов.

С рождения одиннадцатого Семени минуло немало дней – дней, насыщенных боями и историей, что готовили его исполнить предначертанное. Теперь даже Белому Ястребу было нелегко ему противостоять. Ум Семени, от природы заточенный на что-то одно, целиком сосредоточивал себя на ходе битвы, превращая ее в необычайное зрелище. Так и настал момент, когда во имя уничтожения Зла потребовалось сразиться с вознесенным созданием, питающимся силой Владык.

Страж походил на искусную скульптуру. Его длинное и тонкое как тростина тело излучало мягкое лазурное сияние. Левое плечо укрывал длинный голубой плащ из тонкого шелка, а на лице была изящная маска с резным узором в форме древа – возможно, того, что одарило Стража плодом рыцарства. От лба маска постепенно заострялась к подбородку, открывая уголки губ.

Владыка-страж поднял оружие – громадную рапиру, которую держал двумя тонкими правыми руками. Единственная левая таилась под плащом. Волосы напоминали синие светящиеся водоросли и даже колыхались, будто в воде. Гарда рапиры была затейливой перевитой формы, а клинок мерцал отсветами стали грез.

Иеварус поджал пальцы на ногах, чувствуя сверхъестественной кожей шорох и трение песчинок. В руках он держал по мечу более привычного вида – длинный и короткий. Его бесчувственные жемчужины глаз спокойно взирали на Стража, что зашипел, как спускающий пар котел. Рапиру он двумя правыми руками поднял вертикально перед собой.

Семя ринулось в бой. Расслабленные гуттаперчевые ноги затвердели в миг толчка, выбрасывая тело вперед. За внезапной быстротой, за резкими ударами стали о сталь глазу смертного было не уследить. Клинки вышибали искры.

Песка Иеварус касался ступнями редко и легонько, чтобы тут же взмыть в воздух. Он буквально порхал вокруг Стража, ловко перенося вес и пользуясь инерцией вражеских ударов. Двигалось Семя слаженно, выверенно, как в отрепетированном вальсе, напоминая кружащую возле тростины пушинку. Стойки и позицию переменяло грациозно, замахиваясь и разя плавными дугами, без рывков, – и этим теснило соперника.

Рапира устремилась вперед. Иеварус без труда увернулся от острия прямо в воздухе, выгнув спину немыслимой для человека дугой. На остатке разгона Серебряный принц раскрутился смертоносным волчком, как кленовое семечко с клинками вместо крыльев. Владыка-страж вновь издал шипение.

На очередном обороте волосы Семени напряглись и нанесли удар вкупе с клинками. Прядь за прядью острыми серпами лязгнули по рапире.

Страж отступил на один выверенный шаг, вынуждая противника оттолкнуться от песка, – и в этот миг ринулся на него в метком выпаде. Иеварус молниеносно взметнул ступню, схватил рапиру пальцами – те затвердели, нога потянула острие вниз. Не разжимая мертвой хватки, он силой одних лишь пальцев поднял себя в воздух и сверху вниз впечатал свободную ногу в голову Стража. Тот повалился на песок и без помощи уже не встал.

Бой завершился, не успев начаться.

– Довольно! – раздалось сверху.

Под рыжим сиянием факелов, уходящих ввысь вместе с балконами, показалась та самая сущность с извилистыми руками вместо головы – Глашатай Сирми. На одной был глаз, на ладони другой – рот.

На свет вылезли еще две руки, раздвигая ворот на шее, а за ними выползло из человеческой оболочки настоящее тело Владыки, оставляя за собой дорожку слизи. Длинное и розовое, оно походило на отъевшегося червя-паразита с руками по всей длине. Пальцы были сродни ножкам у гусеницы – синхронно перебирая ими, создание спустилось по стене на арену. Есть ли у Владыки хвост, видно не было.

– Сила твоя растет, о светлость!

– Когда я сражусь со Злом? – бесцветным голосом спросило Семя.

Пальцы вдоль тела Сирми всколыхнулись волной, руки со ртом и глазом вытянулись щупальцами на высоту Иеваруса. Тело распласталось на песке.

– Еще не время, пусть владеешь ты ныне сталью так, как должно, дабы его одолеть.

Монаршее чадо повесило голову.

– Чего мне не хватает?

– Души. Сути. – Влажный глаз приблизился вплотную к жемчужным глазам Иеваруса. Он был почти с голову Семени. – Искры, что докажет истинность твою. Посему тебе пора к Наставнику.

* * *

Занятия с Наставником уже вошли в привычку. Даже неприятные ощущения теперь воспринимались чем-то обыденным. Проникая щупальцами в мозг, он переносил Иеваруса в мир собственного исполнения. Щупальца шарили поверх беспорядочного пейзажа, что составлял сущность Иеваруса, и задействовали участки его сознания, в недрах которого пробуждали образы.

Голос Наставника гулко разносился в глубинах этого царства, сотрясая его незримые нити.

– Во имя чего свершается цикл? – спросил Наставник.

– Чтобы защитить мир, сотворенный Создателем, и оттеснить Ниф.

– Во имя чего рождается Семя?

– Только кровь Верховного Владыки способна победить Зло.

Подобно тому как размывают акварельное пятно, расступился в этом измерении туман, являя образы Семян прошлого, – величайших примеров того, что делать перед лицом Зла.

Иеварус наблюдал за Сэльсидон, чей меч света был пронизан лучами пылающего ока Владыки. Сразу под гардой находилось полое кольцо с направленными внутрь золотыми зубцами. Сам клинок, разделенный посередине надвое, тоже блистал золотом.

На вершине холма расположилось войско под ее стягом. Сэльсидон подняла лучистый, как солнце, щит и выпростала меч вперед. Хлынул с неба ярчайший свет, выжигая заразу первого Зла. В бой ее вело чувство долга.

Защитнику Мурии был дарован молот, созданный самим Кузнецом. При ударе тот сотрясал землю и вздымал ее мощными торчащими столпами. Сражался Мурия ради семьи.

Видение явило одиннадцатому Семени всех братьев и сестер одного за другим и что ими двигало. Даже у Безмолвного Кэйлу был свой мотив, пусть и покрытый завесой тайны.

– Я не уступаю им в силе.

– Сила ни при чем, дитя Сребряной ивы.

Вдруг из пустоты соткалось тело для Иеваруса, позволяя двигаться в этом пространстве, осязать его, перемещаться. Тут же вокруг выросли деревянные стены, в которых ввалилась крыша. Запахло гарью.

Ниоткуда нарос гомон неразберихи, боли, паники. Крики – человеческие крики, столь простые, чистые, примитивные, столь незнакомые Иеварусу. Кричали здесь мужчины и женщины от нестерпимых, пыточных мучений. Перед монаршим чадом возникло чадо обычное, смертное, и подняло на него стеклянные глаза. Мальчик зажимал вспоротый живот, из которого струился жизнетворный ихор.

– Помогите. Прошу. – Язык был прост, но Иеварус все равно ничего не понял. Ребенок вытянул к нему руку.

Вопли разливались в ночное звездное небо. Трещало полыхающее дерево, и прямо за стенами разрушенного дома разворачивалось какое-то бедствие, но рваные занавески его скрывали.

Семя опустилось на колено и уперло в мальчика невозмутимый взгляд, как зритель, просто наблюдающий за действом. Аккуратно взяв его руку, оно всмотрелось в линии на ладони, будто в них скрыта какая-то истина.

Над головой вдруг раздался рев – рев чудовищной твари.

Высоко в небо воспарил дракон, хлопая могучими кожистыми крыльями, исторгая из пасти струи пламени, что выжигало все вокруг.

Иеварус отпустил руку.

– Зачем?

– Спасите. – Из-за скрюченного вдвое мальчика вышла девочка еще меньше его. В глазах ее стояло отчаяние – чувство, непостижимое для высшего существа.

Семя моргнуло.

– У меня иная судьба: уничтожить великое Зло.

Лица мальчика и девочки приняли недовольное выражение. Мир опять растворился в белом тумане.

На месте детей теперь возник Наставник – худой и длинный, а не раздутый, как прежде.

Зазвучали в пустоте его слова, хоть сам он был недвижим. Бездонные точки глаз смотрели вперед, щупальца непрерывно извивались.

– Пусть велика сила твоя, но тебе недостает цели.

Наставник явил Иеварусу и другие образы прошлого. Как некогда смертный принес себя в жертву и стал Рыцарем боли, ныне усеянным торчащими шипами – символом его вечного страдания. Семя узрело духовное и сущее, что было прежде и что связывает его с родом людским.

– Я не понимаю, наставник, – сказало оно тогда. – Моя цель – сразить Зло и завершить Цикл, разве не так?

– Нет, Иеварус. Таков долг твой, но во имя чего ты свершишь предначертанное, определить тебе должно лично.

* * *

Шагая по открытому широкому двору обители Владык, Иеварус созерцал панораму Минитрии. Неохватный простор от моря с одной стороны до горного хребта – с другой потрясал до глубины души.

Одиннадцатое Семя отличало правду от вымысла, видело предметы, различало цвета, осознавало, что укол меча в сердце означает смерть, но само понятие смерти было ему недоступно, непостижимо, как любовь, ярость, как нечто элементарное, вроде жеста, когда раненый малыш протягивает руку.

Отнюдь не в том беда, что Иеварус отказал смертным детям в помощи. Хуже всего, что сердце его даже не дрогнуло.

– Иеварус.

Перед Семенем возник Эолус – необычное и редкое создание, плоть от плоти отпрыска Владык. Одному юнгблоду даровали носительницу, которая и произвела на свет Эолуса.

Кожа его была розовой, как поверх свежего рубца, ноги – трехпалыми, звериными, предназначенными для сильных и размашистых толчков. Длинный извилистый хвост раздваивался на конце, но отростки были сложены вместе и спрятаны.

Последней его особенностью были рога диковинного свойства, что извивались и меняли форму, то завиваясь спиралями кверху, то растягиваясь в стороны на манер бычьих или заворачиваясь в бараньи. От них как бы сами по себе отделялись и ветвились выросты неповторимого вида.

– Как сегодня прошли занятия? – заговорил Эолус. Семя моргнуло и отвернулось к пейзажу далеких земель. Эолус кашлянул. – Позвольте напомнить, что за стенами нашей обители придется соблюдать человеческий этикет. Обойти вопрос молчанием неприлично.

Иеварус повернулся к нему.

– А если мне нечего ответить?

– Все равно не молчите.

На лице Иеваруса не дрогнул ни один мускул. Пронять его думы было невозможно.

– И вот опять. Я не понимаю, что вы все хотите.

Эолус оживился.

– Вы в замешательстве?

Семя равнодушно моргнуло.

– В замешательстве?.. Возможно. Я не понимаю этот мир, не понимаю, почему мне не позволено исполнить долг. Замешательство тоже неприлично? – невинно спросил отпрыск властелина.

– Напротив, это допустимое чувство, пусть и слишком присущее смертным. Владыки замешательства не испытывают.

– Почему?

– Время. Когда живешь вечность, нужда в чувствах отпадает. Злость, любовь – для нетленного Владыки все это бренно. Зачем отвлекаться на мимолетный порыв, искру? Вместо чувств ими движет нечто более глубокое – цель, устремление.

– А ты испытываешь чувства?

– Ну, я‑то все же не Владыка…

Семя хлопало глазами. Шевелящиеся рога Эолуса завернулись вокруг его лица – лошадиной морды.

– Да, Иеварус. Чувства у меня есть, – не сразу ответил отпрыск юнгблода. – Есть и желание исполнить свой долг перед родом и Владыками.

– Как Сэльсидон? – Слово «долг» дымкой держалось в воздухе.

– Нет, не совсем, – посмеялся Эолус. – Ее долг был куда важнее.

– Долг бывает разным по важности? – Иеварус будто схватил суть идеи, но так казалось лишь секунду. Как трудно все-таки было прочесть его гипсовую маску лица.

Отметив, что Семя в тупике, Эолус переменил тему.

– Ну а как с улыбкой? Репетируете? – Его хвост завилял взад-вперед.

Смотреть, как Иеварус воспроизводит указания, как дергаются мышцы лица, было больно. Растяни губы, приподнимая уголки, затем обнажи десна с зубами – так положено улыбаться, но у него, сравнил про себя Эолус, выходило под стать механизму из шестерней и шкивов, что пытается показать чувства. Перламутровые глаза оставались стоически холодны, остальное лицо было неподвижно.

Действо поистине ужасало, пока не начало смешить.

При виде этой натужной, почти болезненной гримасы Эолус не сдержал хохота. Десна обнажились до предела, стиснутые зубы напомнили злобный обезьяний оскал, кожа натянулась чудовищным образом.

– Надо порепетировать еще.

– Не получилось? – озадачился Иеварус.

– Есть к чему стремиться.

На этом создание с лошадиной головой удалилось обратно в объятия эфемерной теневой поволоки, и очертания его, колыхаясь, постепенно растаяли на фоне тесных зданий, словно беспредельных в своих размерах и глубине.

* * *

Иеварус шел по внутреннему двору, наблюдая за черными полотнами теней, что плыли по мосткам. Этот потусторонний готический мир был ощетинен шпилями и башнями, взирающими на все и вся круглыми витражными окнами. Растянутые, деформированные немыслимым, неописуемым образом грозные сооружения внушали чувство ничтожности, глядя на живых сверху вниз, подобно вершителям судеб.

С края двора открывался вид на нижние ярусы утеса Морниар, что простирались вперед продолжением его тела.

На втором ярусе располагалось Очаговье, где тесно грудились каменные дома пышного обличья, но словно покрытые несмываемой тенью. Это было царство камня и извести, где из труб над черепичными крышами беспрестанно курился дым, – царство юнгблодов, отпрысков Владык. Всю величественность его сводил на нет такой слой копоти, что даже оку Верховного Владыки было не пронзить вечную местную черноту.

Третий ярус, самый дальний, имел вид куда более привычный, чем у обители юнгблодов и Владык, но все равно потрясающий воображение. Здесь в домах, крайне утонченных и благолепных, почти как у клерианских вельмож, обитали Зерубы.

Там, в небесах над третьим ярусом, парили скаты-манты. Лишь изредка им приходилось взмахивать грациозными крылами, чтобы держать высоту.

– Великолепный вид, не правда ли?

Семя повернулось на голос и увидело незнакомую фигуру. Ростом этот некто был меньше обычного Владыки и даже уступал самому Иеварусу. Одетый в темно-бурую, как будто монашескую рясу, он прятал лицо в тени капюшона, под сводами которого на месте лица было свито полотнище паутины, а по ней ползал паук.

– Кто ты? – спросил Иеварус.

– Можешь звать меня Повелителем, – ответила сущность. Ее голос звучал бесплотно, больше напоминая игру отзвуков в пещере, чем порождение языка и зубов. Доносился он, так или иначе, из сумрака под капюшоном.

– Надо мной нет повелителей, – возразило Семя.

– А Верховный Владыка Эймир?

Иеварус помолчал.

– Это мой отец. – Он явно не вполне улавливал подтекст. – Ты очередной Владыка, которому поручено меня учить?

– Я не Владыка.

Семя вгляделось под капюшон.

– Юнгблод?

– Неужели я слышу любопытство? – сказал он и, не дождавшись ответа, продолжил: – Я не юнгблод, не зеруб и не нефилим.

– Тогда кто ты?

– Я это я, – невозмутимо изрек Повелитель как нечто само собой разумеющееся, пусть не без лукавой нотки.

– Не понимаю.

– Ну еще бы. На все тебе нужно навесить ярлык, все обозначить – а иначе не поймешь.

– Вы все говорите загадками.

– Надо же, раздражение? – усмехнулся незнакомец. – То любопытство, то злость. Возможно, из тебя выйдет толк.

Создание развернулось и зашагало мимо плывущих теней, как бы скользя по камню сокрытыми одеянием ногами. Иеварус неподвижно смотрел ему вслед.

– Ну? Хочешь ответов? Тогда идем, – сказал Повелитель.

Без Девы-матери проложить путь по исступляюще непостижимым ходам утеса почти не представлялось возможным – однако Повелитель вел Семя сквозь двери и по винтовой лестнице столь непринужденно и уверенно, что сам мог бы сойти за эту безмолвную провожатую. Коридоры петляли, перекручивались так, что, казалось, идти приходится вверх и вниз по стенам – что понятий верха и низа в этом чреве спящей горы вообще нет.

Повелитель освещал путь наколдованным огоньком в морщинистой руке. Вскоре они с Семенем подошли к неприметной двери в стене.

– Сюда.

Иеварус вошел за ним в залу с древним, преданным забвению воздухом. Протянулась она вперед, змеясь под стать коридорам, но была заметно выше и слегка раздавалась вширь.

Повелитель поднял руку. Устремился к потолку пылающий шар света, краями свечения выхватывая из тьмы контуры и рисунки сокрытых фресок. Шар замер и с минуту висел на месте, как вдруг вспыхнул на всю залу, растерзывая в клочья клубящиеся тени и являя узоры поверх стен.

Справа тянулась вереница каменных изваяний. Мрак развеяло настолько, чтобы все можно было рассмотреть.

Иеварус не сразу разгадал, кого статуи символизируют.

– Прошлые Семена.

Перед одними в знак памяти и уважения покоилось их оружие – но не перед всеми.

– Это зал твоих предшественников, – сообщил Повелитель.

Монарший отпрыск перевел взгляд на левую стену, на которой были запечатлены образы прошлого, – но кое-что в ней настораживало. От самой первой резьбы осталась громадная выбоина сколотого камня: изображение с нее содрали. После нее шло сотворение Великого архонта и эпохи Семян.

Иеварус подступил к стертому участку.

– Почему здесь пусто?

– Кто-то стер этот образ из прошлого Верховного Владыки.

– Наставник показал мне прошлое. Еще до первого цикла Верховный Владыка вместе с Создателем сотворили из пустоты мир и людей.

– Откуда тебе знать, правда это или нет? – парировал он.

Семя молчало. Хитрый вопрос Повелителя повис в воздухе. Юный росток, дитя по своей сути, Иеварус и не помышлял о том, чтобы усомниться в учении Владык: другого источника знаний у него не было.

Он пошел вдоль стены, рассматривая летопись событий, войн Минитрии и того, как Ниф отвоевывает земли, некогда занятые растущей цивилизацией людей и менее известных рас.

Вскоре он дошел до конца залы, где оказалась еще одна выбоина с каменным крошевом у ног.

– А это что? – Он повернулся и обнаружил, что ряд скульптур заканчивается не на лучнике Нифри, а на ком-то одиннадцатом, чье изваяние было сокрушено до пояса.

Семя подошло к нему. Стертый, опустошенный участок оказался прямо напротив.

– Этот… злой, – с удивлением осознал царский отпрыск.

– Отлично, отлично. Понимаешь все-таки.

Начало летописи испортили нарочно, обратили в пыль, дабы что-то сокрыть. Конец же, сообразил Иеварус, как будто уничтожили в гневе: имя вычеркнуто из истории, облик сгинул в небытии. Их не сокрыли, их стерли.

– Ты не одиннадцатое по счету Семя, – констатировал Повелитель.

– Объяснись.

Паук под капюшоном пополз по спирали, как бы в предвкушении правды.

– У тебя был еще один предшественник.

– Как его звали?

– Никто не знает. – Повелитель указал на покрытую царапинами стену. – Верховный Владыка уничтожил все напоминания о нем.

– Зачем?

– Чтобы предать истинное одиннадцатое Семя забвению.

– Не понимаю. Зачем отец так поступил?

Повелитель хмыкнул.

– И вправду, зачем родной отец так поступил со своей плотью и кровью? – Это «отец» он выплюнул с издевкой, как бы потешаясь над словом, с которым Иеварус так вольно обращается. Повелитель показал на первый фрагмент стены, погруженный ныне во тьму. – Зачем скрыл правду о сотворении мира?

Иеварус обратился к летописи и заметил, насколько она в самом деле искажена.

– Одиннадцатое Семя поступилось долгом и сбежало, обратившись против Творца. Что с ним стало, неизвестно: благодаря Верховному Владыке оно исчезло, будто его и не существовало.

Иеварус вновь заскользил по стене блестящими глазами, теперь всматриваясь в резьбу, будто считая необходимым выискать, выудить хоть часть лика, имени, хоть намек на то, кем было прошлое Семя.

– Ты – последняя частичка, сотворенная взамен забвенного принца.

На этой фразе Иеварус повернулся… и никого не увидел. Повелитель канул в пустоту. Тихо угасал шар света; голодные тени поглощали резной барельеф подобно тому, как Ниф овладевает утраченными владениями. Вот умер и последний луч, бросая Иеваруса во мраке, – двенадцатое неживое изваяние в зале мертвого камня.

Глава сорок седьмая

Хрома

Проклятия – не просто заклинания. Проклятие – это пакт, что написан чернилами условий, а посему не может быть непреложным. Разгадай условие – и снимешь проклятие.

– «О проклятиях», введение. Начальный труд по клерианскому курсу чародейства

После боя я пришел в себя на соломенном тюфяке в окружении шамана и стражников. Это был шатер для раненых.

Обошлось предупреждением? Что ж, вполне понятно. Стража ныне к нам как никогда доброжелательна. Во многом благодаря мне. Я стал мостом между нашими культурами, помогая обеим сторонам достичь взаимопонимания.

Мама, едва убедившись, что я жив, ждала момента устроить разнос. В нашей юрте она спросила, что на меня нашло. Я посмотрел на нее, пылая прежним гневом.

Пора выложить карты.

– Мама, я знаю, что по ночам ты ходишь к Джасперу, – сказал я, прижимая влажную тряпку к чувствительной отекшей скуле.

Она потрясенно отшатнулась.

– Хрома, я уже говорила, ничего…

– Я вас видел.

Мама проглотила язык.

Я вздохнул, давая фразе вытечь до конца.

– Недавно ночью. Прокрался за тобой и увидел, как вы трахаетесь.

Тут она и раскололась.

– Да. Я сплю с Джаспером. – Ее взгляд проникло чистым стыдом.

– Почему?

– Когда я здесь осела, у меня не было ничего. Нужно было как-то прокормиться самой и прокормить тебя, грудного. Мужчины нанялись на тяжелые работы – а я что? Мукто далеко, женщину к ним не возьмут: не принято. Помощь предлагали, но я отказывалась из гордости.

– А зачем продолжаешь? – Гнев во мне затушило глубокой печалью и чувством вины. Мама не ответила. – Ты любишь этого человека?

– Он к нам добр.

– Я другое спросил.

Она какое-то время помолчала.

– Нет.

– Я не хочу, чтобы ты к нему ходила.

Ее брови сошлись от возмущения.

– Что значит «не хочешь»? Я сама разберусь, с кем спать. Только благодаря ему мы прилично живем, а откажусь – всего лишимся.

– Теперь я буду нас кормить. Наймусь работать, добуду все нужное. Только хватит продавать себя захудалому стражнику, ты же воительница!

Она через секунду кивнула и повесила голову.

– Я уже давно не решаюсь об этом вспоминать.

Силой и сноровкой мама действительно выделялась на фоне остальных. Оттого еще больнее видеть, до чего довела ее человеческая культура. Она не вспыльчива, не напориста, как некоторые, но до чего оказалась покорна…

Отчасти я винил за это себя. Подступив, я обхватил ее затылок и свел наши лбы.

– Прости, – всхлипнула мама, глотая подступающие слезы.

– Ничего. У тебя не было выбора.

– Правда так считаешь?

– Правда, – солгал я, и от этого стало тошно.

Ничего, со временем мама станет в моих глазах самой собой: сильной и надежной акаршей, достойной большего, нежели продавать свое тело людям.

* * *

С того дня минули долгие три месяца, за которые все более-менее вернулось на круги своя. Я сдержал слово и нанимался всюду, где можно, чтобы нас обеспечить.

Дни пролетали в труде. Дальше от лагеря, чем в последний раз, мне еще бывать не приходилось. Я с двумя другими акарами работал на стройке в уединенном краю: мы таскали древесину для будущих фортификаций, что помогут истреблять наших собратьев. Рудники на западе – вот где настоящий доход, но, надо полагать, из-за людских предрассудков и того, как в штольнях тесно, мне там не обрадуются.

Обновление лагеря почти подошло к концу, и мы понемногу привыкали к новой жизни. Кое в чем, понимал я, ей уже не быть прежней.

Джаспер теперь избегал меня наравне с Колотом. Я счел это признаком того, что мать окончательно порвала со стражником.

За тем, как меняются отношения между людьми и акарами, было любопытно наблюдать. Если четыре-пять лет назад солдаты Джаспера не упускали шанса поставить нам подножку, теперь это было не так-то просто.

Между нами установилось расплывчатое подобие дружбы. Благодаря тому что Эрефиэль добился права прилично обустроить лагерь, мы стали сговорчивее и больше не приходилось изнывать от удушливой напряженности.

Джаспер же, как ни мечтал, не мог портить мне жизнь открыто, посему действовал с умом, чтобы не вызвать подозрений. Ссылали меня как можно дальше, но не настолько, чтобы возникли вопросы. Плевать, для тяжкой работы мое тело и сложено. Вдобавок я тешил себя известием о скором приезде Эрефиэля. До чего удивительно и вместе с тем приятно, что кому-то из слуг наших притеснителей я так рад.

Я вошел в нашу юрту, где мама плела из лозы очередную корзину.

– Cияешь, смотрю? Не из-за девушки ли? – поддразнила она.

– Эрефиэль приезжает.

Мама опустила руки и в шутку нахмурилась.

– Прости, Хрома, но вряд ли его привлекают акарские мужчины.

Я повернулся и повел бровями как бы с призывом договорить, но мама молча с улыбкой принялась за корзину.

– Если что, он тоже не в моем вкусе, – сказал я.

Маму было не узнать! Разрыв с Джаспером вернул ей веру в себя. Непринужденная, шутливая, она очаровывала изящными клыками и ласковыми глазами. Даже пальцы теперь заплетали тальник бодрее, с удовольствием.

Месяц назад она вообще вышла биться в яму – и одержала верх. Такого огня жизни, как в миг, когда она победно вскинула кулаки, переводя дух и блеща клыкастой улыбкой, я в ней еще не видел.

Джаспера и мамину с ним связь мы по негласному правилу не вспоминали. Всего раз я спросил, в курсе ли кто-нибудь еще, на что она не хотела отвечать, но все же выдавила, что лишь сам стражник. Хотя в лагере о них шептались.

Чему конца не было, так это маминым попыткам с кем-нибудь меня свести.

О Недалье я не смел думать: она по-прежнему была с Колотом. Мама понимала, как мы с сыном вождя холодны друг к другу, и не заговаривала о нем.

– Рано или поздно придется с кем-нибудь сойтись, – стояла она на своем.

– Ты первая, – возразил я. Она нахмурилась, но я опередил ее с ответом: – Отец далеко. Пора уже найти пару.

Мама помолчала.

– Пара… есть.

– В смысле?

– Я с недавних пор часто бываю у Йуты и Зукин… Им вроде бы хорошо со мной… – сообщила она так осторожно, словно спрашивая разрешения.

Вот это новость.

– Да ладно?! – Я расплылся в улыбке.

– Ну, еще рано говорить…

– Пусть просто узнают тебя поближе.

– Уже узнали. Близко. Очень…

Когда намек дошел, меня всего передернуло.

– Тьфу ты, мам! – Я вышел из шатра, и в спину мне донесся ее хохот.

Эрефиэль прибудет уже завтра, а еще нужно сделать столько приготовлений.

* * *

В тот день я закончил раньше обычного. Джаспер меня не изводил – его не было, – так что я поспешил домой разделить с матерью заслуженную награду: овощную похлебку и бекон. Здесь-то Джаспер и обнаружился. Они с мамой вполголоса сердито выясняли отношения. Не стесняясь обнажить клыки, мама нависла над стражником и стучала ему пальцем в грудь. Склока происходила у ворот, вдалеке от любопытных ушей, и меня еще не заметили.

Я хотел было вмешаться, но растерялся при виде того, как мама закаменела после его слов – и через миг обмякла с прежним покорным видом. Джаспер вроде бы тоже смягчился и взял ее повисшую руку, шепча на ухо слова утешения – какие именно, я не расслышал.

Мама с брезгливой гримасой отбрыкнулась, а он ответил на это улыбкой. Она была напряжена, тогда как Джаспер держался более расслабленно. Он посмотрел ей в глаза и повел за ворота в расположение стражи.

Ровно то же самое я уже видел несколько лет назад и тогда по наивности ничего не понял. Теперь же целиком и полностью осознавал, что происходит, и от этого глиняная миска в моей хватке раскрошилась, похлебка вытекла на землю. Что же я стою? Нужно их остановить! На сердце появилась тонкая глубокая трещина, и я чувствовал, как в нее проваливаюсь. Ну же, вперед, мать сейчас уведут!

Почему я застыл?

От растерянности меня повергло в ступор. Стало тошно от себя самого, от мысли, как Джаспер довольно покряхтывает верхом на маме.

В груди заклокотал гнев, но усталость и потрясение не позволили ему излиться.

Я дал волю тайным слезам. Мать против желания, наперекор гласу своей воинской крови, идет ублажать человека. Мне полагалось это пресечь, вырвать ее из этого рабства.

Из темных глубин воображения до меня как будто доносились их стоны, хотя я был далеко.

С пустым желудком и пропавшим аппетитом я направился к себе, чтобы забыться сном. Наяву было невыносимо.

* * *

Меня разбудило куриное квохтанье. Прошлую ночь я вспомнил не сразу. Матери в юрте не оказалось – видимо, не могла смотреть сыну в глаза. Мне и самому было стыдно. Какое-то время я просто лежал и таращился в одну точку, подсознательно надеясь, что это все сон, – но себя не обманешь.

Труд, решил я, меня отвлечет. Я остервенело работал топором, срывая досаду на длинной веренице ни в чем не повинных деревьев. О приезде Эрефиэля даже не вспомнил бы без напоминания одного стражника. Еще вчера известие меня окрыляло, а сегодня из-за мамы было совсем не до него.

Генерал ожидал в гостевом зале, где просматривал разложенные на столе учетные книги, оценивая успехи своего начинания.

При моем появлении его лицо озарилось улыбкой.

– Хрома! – воскликнул он и подошел. – Как ты вырос!

Я настолько не ожидал от него объятий, что даже отшатнулся. В прошлую нашу встречу мы были одного роста; теперь же я ощутимо перерос генерала – что нимало его не смутило.

Отступив, он опустил руки по бокам.

– Рад тебя видеть. Как я понимаю, с прошлого моего приезда дела идут в гору? – не то спросил, не то констатировал он и добавил с укоризненной ноткой: – Хотя, говорят, несколько недель назад ты устроил тут переполох?

– Я тоже рад, Эрефиэль. – И это так, пусть мне и недоставало его задора. – Не знаю, как вас за все благодарить.

Он отмахнулся от моей формальности.

– Брось ты. Это же для всех. Благополучие акар несет пользу и остальным. Взаимопомощь – залог успеха, а от вражды хуже обеим сторонам. – Тут он заметил мое уныние и нахмурился. – Что-то не так?

Слова встали в горле.

– Ерунда.

Почему просто не открыться?

– Пожалуй, я знаю, что поднимет тебе настроение, – сказал Эрефиэль, подходя к столу и вновь расплываясь в лучистой улыбке. – Поселение действительно процветает!

Я правда был признателен. То, что нам позволили держать кур и даже дойных коров, не говоря уже о небольших огородах, – немыслимая щедрость, о которой без Эрефиэля можно было не мечтать.

– Но это не все, – хитро стрельнул он глазами, выдерживая интригу.

Заговорщицкая нотка в голосе разожгла мое любопытство.

– Вот как?

– Мои успехи здесь и наше скромное, но многообещающее сотрудничество убедили совет не останавливаться на достигнутом и даже замахнуться на предприятие грандиознее.

– Какое?

Он посерьезнел.

– Вражеская орда действует все смелее и опаснее. Чего стоит только последнее сражение… Мы бы хотели, чтобы и акары встали на защиту этого края.

– Но мы ведь и так за вас сражаемся, – недоумевал я.

Эрефиэль помотал головой.

– Принудительный призыв – это не то. К тому же ваш потенциал растрачивают попусту, – а вот если взять кого-нибудь полноправным солдатом… Словом, это будет весьма полезный шаг. Как для вашей репутации, так и для нашей борьбы с захватчиком.

Чем-то эта задумка меня рассердила.

– Какая разница, если все равно придется сражаться насильно?

Нефилим виновато закивал.

– Да, прости, нужно было сразу пояснить. Я требовал для вас возможности призываться по доброй воле. Кстати, обязательный призыв будет отменен. Желающие запишутся в войско и получат шанс влиться в городскую жизнь. – У него загорелись глаза. – Понимаешь, о чем я, Хрома? Акары смогут стать почетными горожанами и жить в городских стенах!

Оттого, какую буйную картину рисовало его воображение, у меня пропал дар речи. Впервые в жизни я ощутил, что взрослею, – до того детскими были его грезы. Чтобы люди и акары жили бок о бок в мире и согласии? Вздор!

– Вам не кажется, что это немного наивно?

Генерал пожал плечами.

– Возможно, но даже если этому не бывать, на вас все равно взглянут по-новому, а значит, и условия вашей жизни улучшатся.

Я пожевал губу.

– Зачем нам убивать сородичей? Это не наша война.

– Хрома, земли Бравники уже давно стали вам домом. Не забывай, сколь многим мы вас обеспечили, – строго проговорил он. – Едой, кровом, вопреки всему, а теперь еще и дарим надежду на взаимовыгодное существование. Отступаться сейчас тем более непростительно. Как, думаешь, враг встретит вас, если прорвет оборону? С распростертыми объятиями? – продолжал нефилим. Я понурился. – Ты не знаешь, на что способна орда. Один акар, и то раненый, чудом не убил тебя в том лесу – а что будет, когда они все хлынут сюда?

Каждый его довод приходился точно в цель.

– Вы правы, – согласился я и прикинул, кого порекомендовать. – Возможно, Йута не откажется биться в ваших рядах?

Эрефиэль помотал головой.

– Если честно, мы надеялись на тебя.

Я вытаращился на него.

– Меня?!

Он кивнул.

– Ты – мостик между людьми и акарами. Будь первым в наших рядах, покажи, за что стоишь и как пылок, и сородичи сами последуют за тобой. Акар в нашей обороне станет еще больше.

Ну и ну!

– Вы уверены?

– Это наилучший выход. Сразу на фронт тебя, конечно, не отправят. Будет очень обидно, если ты погибнешь в первый же день. – Он лукаво подмигнул.

– Даже не знаю, что сказать.

– Скажи, что согласен.

Я помялся. И тут меня словно молнией разразило: а вдруг по ту сторону баррикад будет отец? Да, придется смотреть, как умирают мои братья, как их облачают в клерианские доспехи и на манер штандарта трясут ими перед носом сородичей-горцев… но надежда на заветную встречу в этот миг меня совсем охмелила.

– Согласен.

– Чудесно! – кивнул он с довольной улыбкой во все зубы. – В следующий мой приезд объявишь об этом лагерю. Пусть все считают, что ты изъявил волю сам. Это важно, поэтому о нашем разговоре – никому.

– При одном условии, – вставил я.

– Слушаю.

Всего миг я собирался, прежде чем обрести голос.

– Это касается одного из стражников… и моей мамы.

Глава сорок восьмая

Нора

Если для магии красок нужны чернила, а заклинатели тумана подчиняют себе Хаар, то откуда, вот вопрос, черпают силу Вдохновенные? Бытует гипотеза, что все произведения искусства вносят вклад в некий неприкосновенный запас творческой энергии, общий для всех людей, который якобы и подпитывает их. Чушь, право слово!

– Сказано заклинателем Гуриком во время лекции

Времени привыкнуть к костылю у меня было предостаточно. Я научилась отклоняться влево и вымеренными скачками прыгать на окрепшей, как никогда резвой ноге. Напрячь при этом хотелось даже пятку – а в обуви, как выяснилось, перемещаться еще труднее, ведь тогда пальцам не выходит поддержать веса. Сестры, конечно, были тут как тут, но их помощи я не принимала.

То, что мой военный путь окончен, негласно понимали все. Я об этом не заговаривала, и мать Мерильда с монахинями, по счастью, тоже.

Ничего, думала я, сначала нужно привыкнуть к новой жизни, а все остальное – потом. Карьера, может, и кончена, но моя борьба продолжается. Нужно искать выход.

Каждый мой шаткий опасливый шажок был сродни десятку обычных. Стиснув зубы, я что было мочи старалась не упасть. Мать Мерильда с обычной своей тройкой сестер преследовали меня хвостом, а на последней ступеньке ждала еще одна.

До чего раздражал этот конвой. Я чувствовала, как напряжены их опущенные руки, как сестры ждут очередного падения, чтобы сразу подбежать. Это так давило, так затрудняло задачу, что даже с двумя ногами мне бы пришлось нелегко.

Они, конечно, не зря в меня не верили. От прежней Норы осталась только половина, и та в любой миг могла решить, что с нее довольно, и сдать. Спасала только новая частичка моего «я», выпестованная с того мгновения, когда я отпустила прошлую жизнь, – и она раз за разом заставляла подняться.

Ко мне подступила мать Мерильда и шепнула на ухо:

– Если опереться о стену, будет проще.

Об этой хитрости я и не задумывалась.

Все же нет, не стоит. Я собрала остатки воли в кулак и возвысила голос:

– Всю жизнь на стену опираться невозможно. – Только теперь я заметила, как запыхалась.

Я прыгала и прыгала по ступенькам, стараясь не замечать пристальные, выжидающие взгляды монахинь.

И вот я достигла верха и перехватила костыль. Запястье ныло, плечо забилось, нога дрожала в колене – вот и вся награда за усердие. Вид преодоленной лестницы напомнил, как много я утратила. Тут всегда было столько ступенек? Всем так боязно по ним шагать?

– Вы не поможете? – изнуренным голосом попросила я. Как это все-таки тошно!

* * *

Меня ждала карета истинно аристократического вида. Не пестрая и кичливая, а наоборот – весьма утонченная и скромная. Дверцу украшала серебряная филигрань, колесные обода были желто-рыжие, словно преисполненные поздней осени, а занавески – густо-бурые, под стать древесине векового дуба.

Чтобы не задерживать сестер из-за своей уязвленной гордости, я позволила им довести себя до кареты. Вдобавок меня подгоняла боязнь наткнуться на сослуживцев. О моем несчастье уже известно в каждом уголке каждой казармы, тут и думать нечего. Представляю, как солдаты шепчутся:

– Так Сумеречная птица оказалась не бессмертной.

– Потому-то женщинам в армии не место.

С каким смешком, должно быть, теперь вспоминают мое другое прозвище, Нетленное пламя.

До Клерии я ехала в тишине и с задернутыми окнами, погруженная в полумрак обитого подушками салона. Костыль пришлось засунуть поперек: иначе не влезал. Не найдя, на что направить обиду, я ударила кулаком в спинку сиденья. Вышло мягко и не больно и лишь напомнило, как обломаны мои клыки.

На глаза навернулись слезы. Я посмотрела на переднюю стенку, за которой сидел кучер. Насколько она толстая, интересно? Да что там! Он все равно услышит плач.

Но ведь не увидит, подумала тогда я, значит, не считается. Так я надеялась оправдаться перед собой за слезы, что все равно покатятся, хочу я или нет. Именно этого я и боялась. Стать маленькой девочкой, которая пытается сойти за взрослую и сильную.

* * *

Когда карета въехала на улицы Клерии, я осмелилась чуть-чуть отодвинуть занавеску. Вместо гнетущего и сурового Малого района мне предстали воздержанные и изысканные здания церкви Праведниц.

Открыв дверь прежде кучера, я увидела у кареты толпу сестер. Те поспешили навстречу, но я остановила их жестом. Монахини смутились и, как мать Мерильда, стали ждать моего фиаско. Я с костылем в руке подползла по сиденью к дверце и нацелилась ногой на металлическую подножку. Затем медленно съехала вниз, и, по счастью, удалось в нее упереться.

Так, теперь следующее. Упираясь спиной, я опустилась на пол окончательно. От таких маневров нога заныла, но все же пока отказывалась сдаться – хотя, шевеля пальцами, я уже чувствовала в ней слабую тень близкой судороги.

И вот я оттолкнулась в надежде, что подножка меня удержит, – но нет. Я соскользнула прямо на дорогу и тяжко ударилась о брусчатку самым копчиком. Как больно! Тотчас все сестры, эти священные тени, разом двинулись на помощь, лучась непорочной белизной. Дружно протянулись ко мне их пальцы, облепили тело.

– Нет! – Я для устрашения грозно стиснула костыль, но меня уже не слушали. Что уж теперь уважать мои прихоти? Призрачная гурьба сестер нависла надо мной белым полотном, в котором различались только лица.

– Пошли прочь! – Я разжала костыль и выбросила кулак в ближайшую. До чего хило вышло. От былой силы осталось одно напоминание. Я чувствовала себя опустошенной, обескровленной, слова выходили бессильными, как удары. Меня, как тряпичную куклу, подняли с дороги.

– Вы целы? – спросила одна. Я обдала ее таким злобным взглядом, что несчастная побледнела.

– Я сама пойду! Нечего надо мной трястись, нечего таскать, как грудную! – огрызнулась я в жалкой попытке сохранить лицо, не быть для них просто калекой. В конце концов собралась с силами и подставила костыль.

Сестра кивнула.

– Прошу простить.

Пустые слова. И все же после них остальные будто поневоле ко мне прислушались. Сестры повесили головы. Что ж, хоть как-то уважения добилась.

– Ведите, – подавленно пробормотала я.

Дыхание опять сбилось, а перед лицом повисла прядка, чтоб ее. Я чувствовала под бумажно-тонкой кожей частый пульс, разливший по телу неприятный жар и чувство покалывания. То рвался на волю мой пыл.

Меня проводили во внутренний дворик со ступеньками, которых обычные люди и не считают, а для меня каждая – препятствие. Сестры глядели, не зная, как быть, если я опять упаду.

При помощи костыля я широкими прыжками проскакала по лестнице. Смотрелось это явно вдвойне нелепее, чем ощущалось. И вот я наверху, сестры облегченно выдыхают, – но ввысь, я вижу, тянется еще один пролет. Одна из них будто лишь теперь поняла всю трудность и вспыхнула.

– Простите… У нас есть палаты и внизу.

– Не страшно, – сказала я.

Она посмотрела на пролет, затем на меня.

– Вы уверены? – Беспокойство было налицо.

Суть проблемы сестры умолчали, но о ней и без этого кричало буквально все. Я невозмутимо оглядела лестницу и прикинула, как подниматься.

При взгляде на стену мне тут же вспомнился совет матери Мерильды.

Я отдала костыль другой сестре, суровым взглядом пресекая возражения, и оперлась о стену. Каждый прыжок был испытанием для моих гордости и упрямства.

Я в очередной раз присела, напружинила ногу; судорога, чувствовалось, уже близко-близко. Копчик после того падения до сих пор ныл. Покоряя одну, третью, пятую ступеньку, я с облегчением выдыхала, но еще до середины лестницы нога соскользнула, и я со всего размаха упала ничком. Подбородок ударился о ребро доски. В глазах потемнело, тело охватило болью, нога на секунду отнялась. Я не сразу вернулась в чувство.

В тот же миг сестры разразились охами и причитаниями, будто заранее заготовленными на языке, и поспешили ко мне с завидной легкостью.

– Нет! – рявкнула я, оборачиваясь на них.

Как видно, мой взгляд – красноречивый, неумолимый – на них подействовал. Сестры замерли: та, на которую я сорвалась, остановила их жестом и отогнала назад.

Я упала. Как не упасть? Наверх мне, очевидно, не взойти: половине человека это не под силу. Немые сестринские сетования гремели громом в моей черепной коробке. Никого из присутствующих не удивил поворот событий, будто иного и ждать нечего.

Я подсунула под себя руку и подтянулась вверх по лестнице. Тут же напомнили о себе все ушибленные места, а в глазах потемнело пуще прежнего. Левая нога заползала на ступеньку и выталкивала тело. Культи приходилось беречь: от любого нажима их остро простреливало.

Долго тянулась гнетущая тишина, которую нарушали только шорох моего колена о дерево и натужное кряхтение.

Наконец я добралась до вершины. Грудь ходила вверх-вниз, кожу покрыла испарина. Я бросила взгляд на сестер у подножия лестницы – те стояли в потрясенном молчании.

Победа. Да, ничтожная, ненужная, но все же – победа.

Одна из сестер захлопала. За ней – вторая, следом шумные овации подхватили и остальные. Глаза их горели восхищенным блеском, увиденное отразилось на лицах чистым восторгом.

Вот только сладость победы была подпорчена. Я ведь просто поднялась по лестнице, а за такое никому никогда не пели хвалы. Хотелось доказать, что я могу ходить, что ступеньки меня не остановят – что обыденное мне по силам. Их ликование задевало душу. Сколь малого от меня все-таки ждут!

* * *

Новая палата оказалась почти как старая, только с зеркалами.

Собравшись с силами, я решилась вопреки ограничениям отточить ходьбу до совершенства.

Как бы не так!

Выходило куце и неуклюже и вдобавок куда дольше, чем на двух ногах.

На следующий день мне пришли снять повязки уже насовсем. Сестра справилась, кого уведомить о моем положении, но я заставила ее поклясться, что она будет держать рот на замке, и все же это не помешало вскоре заявиться ко мне первой партии гостей.

Я упражнялась в тесной палате, когда в дверь постучали и назвались Говард, Стаменс и Виктор.

При виде меня их веселые улыбки сделались печальными и жалобными. Я почувствовала себя нагой. До такой степени, что, даже прилюдно сорвав одежду, такого чувства не испытать.

Подавив стыд, я пропрыгала к койке и расслабила ногу. Остальное довершила за меня сила тяготения.

Все были напряжены. Нужно это исправить.

– Наконец-то вы, ребята, соизволили заглянуть. Думала уже сама идти вас уму-разуму учить. С моей ротой вы так же мешкаете?

– Ни в коем случае, – сухо, как прежде на службе, ответил Виктор.

Что изменилось? Я для них еще капитан? Авторитет? Троица тоже мялась и гадала, как со мной говорить.

Их глаза поневоле украдкой перескакивали на мои увечья и обратно, не зная, где остановиться. Вот как, верно, приходилось Джеремии. Меня захлестнуло чувство вины. Я непроизвольно тянула и тянула покрывало к правому плечу; правая нога уже была скрыта.

Стаменс сидел на стуле у койки. Скованный, зажатый Виктор оперся о дверь, как бы готовясь броситься отсюда в любой миг, а Говард стоял у шкафа.

– Расскажите, как все было. После происшествия.

Мы обсудили то да се, не касаясь моего несчастья. Рота, что приятно, пребывала в целости и сохранности. Виктор почти не говорил, и, стыдно признаться, меня это устраивало. Я еще не готова услышать, что моей службе пришел конец, а подразделение, плод моих многолетних трудов, отошло другому.

Говард поскреб загривок.

– От церкви и ближайших домов камня на камне не осталось, но в остальном город только слегка опалило.

– А демон?

– Смылся. Взлетел в небо огненным столбом и исчез.

Стаменс усмехнулся.

– Видели бы вы Говарда. Верещал как умалишенный, будто смерть свою увидел.

Тот с красными щеками забормотал под нос ответные колкости, от которых я с грустью улыбнулась. Как мне не хватало Брэдли! Стаменс взял горящую свечу из угла палаты и в шутку попугал Говарда, но тот напрягся и, кашлянув, кивком указал на меня. Тут Стаменс и сам сконфузился.

– Простите, командир. В трудную минуту только шутками и спасаюсь.

– Ерунда, – отмахнулась я и позволила покрывалу сползти с плеча. Кого я обманываю? Если о руке и ноге молчать, они не отрастут обратно. – И нечего со словами деликатничать. К тому же я вам больше не командир. – На этих словах мне в сердце будто забили кол, но они все равно дались легче ожидаемого. Я словно выпустила из пальцев нечто, что уже разбито. Ожил окоченевший язык, и немощно упала с губ очевидная истина.

Повисла пауза, как вдруг Говард встрепенулся от какой-то мысли.

– Ох, совсем забыл! – Он залез во внутренний карман кожаного жилета, почти не скрывавшего его округлого брюшка, и выудил на свет мешочек.

Заглянув внутрь, Говард поморщился. С тихим «извините» он потянул мне смятый цветок. Тюльпан.

– Это что? Прости, Говард, но ты не в моем вкусе. Да и без руки и ноги я все равно десятерых тебя стою.

Стаменс покатился со смеху, и даже Виктор не сдержал едва заметной улыбки.

Незаживающая рана на сердце по-прежнему саднила, саднила и кровоточила – и оттого, что подчиненные тоже в горе, было еще больнее. Пусть хоть они поднимут нос!

Говард подошел вложить цветок в мою ладонь.

– Одно дело тебе поручили, увалень! – сокрушался Стаменс. Было видно, что Говард сгорает со стыда.

– Это от спасенной девочки, Гритты. – Он накрыл тюльпан моими пальцами. Моя натруженная ладонь была в мозолях, но рядом с его, мощной и мясистой, смотрелась по-детски, будто я и вправду все годы только разыгрывала роль солдатки. – Простите, что не довез. Дорога была та еще.

Я сглотнула сантименты, но слезы почему-то все рано навернулись.

– Ничего. Спасибо. – Я положила цветок на тумбочку рядом с кружкой воды. – Как там девочка, цела?

Виктор кивнул.

– Благодаря вам.

– Славно. – Я позволила себе улыбнуться.

А теперь пора затронуть нечто неприятное.

– Удалось выяснить, как и почему демон вырвался?

Троица молча между собой переглянулась. Когда-то я была четвертой в этом немом диалоге, но теперь будто забыла их язык.

– Все улики сгорели, – сказал Стаменс.

– Может, защита подвела? – не унималась я.

– Наверняка не скажешь, – вставил Говард.

– А Симус со своим отрядом? – Они опять переглянулись. Я не сдержала недовольства. – Отвечайте!

Как быстро улетучилась вся теплота.

– Испарились. После несчастья мы послали по гонцу к Мистикам и в гильдию демоноловов, но даже там не знают, где они.

– Еще бы… – Я стиснула простыню в единственном кулаке. Если бы не увечья, лично бы пошла по их следу.

– Бьюсь об заклад, все из-за Иды. Она где-то облажалась.

– Точно уже не узнать, – сказал Говард.

– Ну а кто же?

– Церковь и без того еле держалась, – возразил Стаменс.

– Если бы слепая мерзавка не напортачила, все бы прошло как надо!

– Командир, довольно, – сухо и монотонно перехватил разговор Виктор.

– Из-под земли их достаньте! Город пострадал из-за них!

– Командир, – напирал Виктор, подступая.

– Пусть за все ответят!

– Нора, довольно! – громыхнул его голос в отпор моему. Я остолбенела, как и Стаменс с Говардом.

– Полно, Виктор, – попытался успокоить последний.

– Для тебя я капитан! – оскалился он.

– Надо же! – хмыкнула я. – Забрал мою должность, мою роту и уже позабыл, кто главный?

– Вы не за город отомстить хотите, – продолжал Виктор.

– А за что же? Просвети-ка, будь любезен.

– За себя! Беситесь из-за случившегося и выискиваете виновных. Думаете, нужна мне ваша рота? Да во мне никто не видит командира! Если б мог, вернул бы вам руку с ногой немедленно, но теперь я в ответе за столько душ, что никого не пошлю гоняться за миражами только ради вашей мести!

Я сломалась. Как надоело нарушать свою клятву!

Еще ни разу подчиненные не видели моих слез. Год за годом я создавала облик безупречного и несгибаемого командира. Все насмарку. Вот мое истинное лицо – лицо девочки, которая кричит по ночам, запертая родителями в комнате. До чего просто распалась оболочка.

Однако и теперь я пыталась держаться так, будто новое тело почти не доставляет мне затруднений.

– Как тогда прикажете быть, а? Виктор? Говард? Стаменс? – Я поочередно заглядывала в их лица, искала ответ на дне полных жалости глаз. – Ка-а‑ак?! – Вопль был дик и истошен, невнятен из-за сведенного горла и перебивки всхлипов.

– Во всем виноват я, – проговорил в знакомой манере Виктор. Мне было столь же трудно признать вслух, что я их больше не возглавлю.

– Брось ты, – начал было утешать Стаменс, но Виктор заткнул его жестом.

– Вы поручили мне логистику, велели за всем следить, все проверить. Надо было внимательнее осмотреть здание, понять, что оно ненадежно. Я ослабил бдительность.

Говард и Стаменс подошли к нему.

– Если Виктор виновен, то и мы тоже, – заявил первый, второй поддержал. Оба не колебались ни секунды.

Я смахнула слезы и вытерла нос покрывалом.

В глазах по-прежнему все расплывалось, а подбородок продолжал трястись.

– Хотя бы дайте слово ценить и беречь моих людей, – робко сказала я.

Троица кивнула.

– Вы всегда будете нашим командиром. – Виктор подтянулся и отсалютовал ударом в грудь.

Говард и Стаменс тоже встали навытяжку в ожидании распоряжений.

– Тогда разойдись, – всхлипнув, приказала я без тени былой властности.

Глава сорок девятая

Нора

Людвиг по прозванью Вдохновенный Воитель черпал вдохновение в битве – точно так же, как Рассветная Хейру. Совершенствуя себя, он совершенствовал и форму клинков, ваяя из них шедевр искусства. Танец Людвига не просто определял ход сражения, но и придавал резкости его ударам. По слухам, учение Людвига еще живет где-то в недрах Чащи.

– «История и эзотерика». Бранлис Норм. 8 ц. 304 г.

Завтрак, обед и ужин по-прежнему были тяжким испытанием и отнимали слишком много сил. Есть приходилось на подносе со складными ножками.

Сегодня я имела роскошь лакомиться печеными бобами с жареным беконом и хлебом на закваске. Казалось бы, есть ведущей рукой просто и привычно, но когда рука одна, понимаешь, до чего остальное тело вовлечено в процесс.

Удержать поднос на месте, сесть ровно, передвинуть поднос и передвинуться самой, даже балансировать сидя при помощи ноги – всему пришлось учиться с нуля. Из-за этих ограничений приходилось напрягать мышцы, о существовании которых я раньше и не подозревала.

Фантомные боли усиливались – особенно по ночам. Правую сторону тела охватывало невыносимым огнем, как бы пронзавшим тело иглами. Когда я наконец-то набралась смелости вымыться, сил ушло не меньше. Приходилось упираться ногой в стенку круглой деревянной лохани и выползать из нее на одних лопатках, чтобы взять ведро воды, – и до чего долго и мучительно я изворачивалась, просто чтобы опорожнить его на себя. В первый раз даже умудрилась чуть не опрокинуть лохань.

Именно в быту наедине с собой отсутствие конечностей чувствовалось особенно болезненно, хотя в прошлой жизни я даже не задумывалась об их бесценности.

* * *

Одну из сестер приставили за мной ухаживать. Она макала полотенце в ледяную воду, чтобы утишить боль в непрестанно полыхающем боку. Холод доставлял облегчение – но вместе с тем и грусть. В тело, сведенное спазмом, вонзало тысячи иголочек, и незримый огонь, что не давал мне покоя, слегка угасал.

Поначалу, как велело лечение, вода была теплой, но от нее я только сильнее начинала потеть. В конце концов попросила холодную. Тщетно.

Сестра бережно массировала мне обожженный бок, чтобы расковать мышцы.

– Мать Сара, можно вопрос? – заговорила я вопреки обычной молчаливости. Поверила, что хоть как-то отвлекусь от неприятных ощущений.

– Конечно, мисс Нора, задавайте любой. – Ее руки и взгляд вершили свой путь вдоль моей грудной клетки. Как странно слышать это «мисс». Уже не «капитан».

Тут она прошлась по особенно болезненному спазму, и я поморщилась.

– Простите. – На редкость деревенский выговор обнаруживал ее низкое происхождение, но я не решилась расспрашивать об этом.

– Да ничего, – успокоила я. Монахиня продолжила. – В первый день, когда меня привезли, я поднялась по лестнице и вы все захлопали. Почему?

Мать Сара вновь прервалась. Она заглянула мне в глаза и ласково улыбнулась, будто лишь сейчас поняв, с кем говорит.

– Из-за вашего упорства, само собой.

– Упорства?

Она кивнула.

– В вашем состоянии взобраться по лестнице… Я почувствовала вашу волю, решимость. Вас было не сломить. – Она обхватила ладонью мою щеку и нежно посмотрела в глаза. – Вы очень сильный и смелый человек и воодушевили нас.

– Тоже мне достижение – подняться по лестнице, – усмехнулась я, что, как видно, ее покоробило. Улыбка стаяла, и она убрала руку.

– После всего, через что вы прошли, достижение.

– Бросьте. Я убивала акар десятками, командовала целым подразделением. Вы не знаете моих заслуг!

Она задумалась.

– Да, впечатляет, но это было до несчастного случая. То, что вы не побоялись взобраться по ступеням, восхищает еще больше.

Я замялась. Пространство между нами отмеряла тишина, проникнутая непонятной неловкостью. Неужели в свои годы я вопреки всему так высоко взлетела, чтобы так низко пасть? Я стояла на страже Бравники, на моем счету жизней столько, что многим не снилось, – а теперь мне будто даже по лестнице, чтоб ее, не подняться?

– Уйдите, пожалуйста, – сказала я так тихо, что, казалось, ей не услышать.

– Нора, простите, если…

– Прошу… уходите. – Я не повышала голос. На это не осталось сил. В конце концов мать Сара кивнула и со всеми принадлежностями в ведре направилась к двери, как вдруг остановилась.

– Мисс Нора, мне велено передать, что на этой неделе вас выпишут.

Ну вот, наконец-то облеклась в слова неизбежная, роковая фраза. Куда я отправлюсь? Чем займусь? Мне даже этого самой нельзя решить.

– Ваших родителей обо всем предупредили. Через несколько дней вы отправитесь к ним.

Известие меня встряхнуло.

– Что вы сказали? – не поверила я ушам.

Мать Сара с угрюмым видом понурила голову. Ей не хотелось мне это сообщать.

– Просила же никому о себе не рассказывать, – возмутилась я.

– Увы, нельзя. По закону нужно передать вас кому-то под присмотр. Родители – самая близкая ваша родня.

– Вон.

Я закипала. Дважды просить не пришлось: монахиня тут же исчезла.

* * *

Кроме того, чтобы жаться в клубок от болей в боку, спать и заново учиться ходить, заняться мне было почти нечем, так что внезапно опустевший день я теперь посвящала чтению.

Поскольку я в Клерии, в монастыре Праведниц, книги здесь повествовали о сражениях прошлого и былых Семенах – всем, от чего в детстве меня ограждали.

Один интересный кусочек затрагивал Рассветную Хейру. Если Сэльсидон владела мечом, выкованным из солнечного света, то чакрамы Хейру были напитаны лучами луны.

Гибкое акробатское тело позволяло ей танцевать в схватке. Чакрамы – большие острые диски – взмывали в воздух и по дуге возвращались на ее запястья и лодыжки. От этого предания во мне тихо заговорила зависть. С какой легкостью и прирожденным изяществом Хейру владела телом. Я недолго помечтала об этом, представляя себя на ее месте.

Читая о Защитнике Мурии, я рисовала образ жуткого великана. Ударами молота он разверзал земную твердь, но сердце имел чуткое и стал олицетворением справедливости.

Читая о Безмолвном Кэйлу, я оценила способность перекраивать мир силой бессловесного шепота.

Четвертое предание было не о Семенах, но о Госпоже боли. Я уже ловила ухом упоминания о ней, но почти не понимала, о ком речь. Некогда смертная, Госпожа боли якобы совершила вознесение и с тех пор обитает на утесе Морниар.

Будучи монахиней ордена Праведниц, она обнаружила волшебное свойство своей крови излечивать любой недуг и сочла долгом пуститься в странствие, неся исцеление хворым и убогим. Благородный порыв. Весть о ней расползлась по свету – увы, обрекая целительницу на печальную участь.

Неутолимым, острым, мучительным оказался человеческий аппетит. Все жаждали ее дара, и это изнуряло несчастную монахиню. Она лила и лила чудотворную кровь, которой всегда было мало. Обессиленная, истощенная, Госпожа боли сидела на кипе бинтов и пускала ее в таз у ног.

Матери несли умирающих младенцев, стягивались к ней больные невиданной прежде чумой, и не было конца этой людской реке. Дело зашло слишком далеко. Доведенная до полусмерти, монахиня отступилась от задуманного – но люди не могли, не хотели с этим мириться.

Несчастную били, кромсали, разделывали на части, чтобы добыть все до капли, исцелить как можно больше.

Владыки свыше узрели эту жестокость, эту непомерную жажду, и смилостивились над несчастной, забрав ее искалеченное тело на утес Морниар, где она переродилась в Госпожу боли – мученицу, заступницу умирающих.

Поговаривают, она не утратила великодушия и по-прежнему одаряет исцелением всех страждущих. Дура, честное слово! Мне не понять – и все же я глядела на себя и гадала, вернет ли мне кровь прежнее тело.

В дверь постучали. Я закрыла книгу, придерживая пальцем страницу.

– Просила же не беспокоить!

Дверь все равно отворилась, и при виде очередной сестры я закатила глаза.

– Здравствуй, Нора, – заговорила она.

– Слушайте, дайте побыть в тишине! Все равно совсем скоро уезжаю. – Я опять уткнулась в книгу, но сестра не двинулась с места.

Девица была высокой и на редкость симпатичной, даже невзирая на прятавший волосы покров, а на меня смотрела большими сочувственными глазами, настороженно поджав припухлые губы. Овал полнощекого румяного лица был совершенен и кончался изящным подбородком. Держалась сестра осторожно, как бы опасаясь меня вывести.

– Вам что? – спросила я.

– Это я. Далила.

Быть не может! Какой невинной девочкой она была и в какую неотразимую красавицу выросла. На миг меня захлестнул восторг.

– Надо же! Как давно мы не виделись!

– И правда. – Она закрыла за собой.

– Жалко только, обстоятельства не лучшие. – Я показала книгой на изуродованную правую сторону тела.

– Брось, – нахмурилась она и помотала головой. – Я рада уже тому, что ты выжила.

Я со вздохом положила книгу на тумбочку к стопке других.

– Не скажу про себя того же.

После неловкой минутной заминки я продолжила разговор:

– Как ты узнала, что я здесь?

– Мать Винри сообщила.

– Кто?

– Монахиня, которой ты тогда вернула мою Каселуду.

– Помню-помню. – Я мягко улыбнулась.

– Можно?

Я кивнула. Она придвинула к койке стул и села.

– Какой ты стала… Слов нет, – не уставала поражаться я.

Вблизи ее красота, пусть совсем невинная, очаровывала еще сильнее. Робкая, даже пугливая, с лазоревыми глазами и оформленной грудью, Далила была лакомой добычей для беспринципных кавалеров.

Она, зардевшись, попыталась прикрыть лицо покровом.

– Это комплимент, – пояснила я, если вдруг непонятно. – Знаешь, я ведь раньше втайне надеялась, что ты сойдешься с Джеремией. Что с тобой он вырастет нормальным человеком. – Это признание явно ее потрясло. – Сейчас-то я понимаю, что ты достойна куда большего, чем даст моя семья.

– Джеремия всегда был душкой! – вступилась Далила за брата.

Я кивнула.

– Да, но мы притягиваем несчастья. После того случая в лесу ему запретили общаться с ровесниками не из Басксина. Он даже мне перестал писать.

Далила улыбнулась про себя.

– Видимо, всем нам достался горький жребий.

– Далила, расскажи лучше, как тебе в монастыре.

Она какое-то время помолчала, глядя на книгу в руках, прежде чем поднять глаза.

– Ничего. Помогаю людям, насколько могу. Хуже гнили ничего нет и быть не может. Ну а ты как?

– Да помаленьку, – хмыкнула я и подняла правую культю. Предплечье при этом как будто странно и неприятно выкрутило. Далила вся съежилась, осознав свою глупость.

– Я не знаю, как быть, Далила. – Слезы вновь подступали, но сейчас почему-то было не стыдно. – Я так высоко летала и в один день лишилась всего. В голове не укладывается… – Помолчав, я озвучила вопрос, который никому, даже себе, не видела смысла задавать: – За что мне такое наказание?

Перед глазами все задрожало. Я шмыгнула носом, чувствуя, как затрясся подбородок. Далила хранила молчание и просто слушала. Я подняла глаза к потолку в надежде, что слезы затекут обратно.

– Говорят, придется вернуться к родителям, и… я не знаю, что делать.

– Бывает и хуже.

Не лучшие слова, но, с другой стороны, что вообще тут следует сказать?

– Да? Куда уж хуже? Моя жизнь кончена. Я осталась никчемной калекой, меня выгоняют к тем, кто считает меня ужасной дочерью. Куда, спрашиваю, хуже?

Далила молчала.

– Скажи вот что. Тебя ведь тоже всего лишили, когда забрали в монастырь. Как ты смирилась? Как пережила запрет на колдовство? – Тут в уме громом грянул яркий всполох осознания. – Колдовство… – пробормотала я. Дрожащий голос выравнивался.

– Что колдовство? – переспросила она.

Я посмотрела на Далилу с надеждой, но встретила в ее глазах лишь замешательство.

– Ты же можешь исцелять, так? Исцели меня. Верни мне тело, верни смысл жизни!

Она вскочила со стула и попятилась.

– Нора, я не могу.

– Почему?

– Запрещено. К тому же я даже не знаю, поможет ли.

– Ну пожалуйста. – Ни стыд, ни гордость меня больше не сдерживали. Терять мне уже нечего. Если нужно, буду перед ней пресмыкаться: ради исцеления я готова на что угодно.

– Все все поймут, когда тебя увидят. Имя Эрефиэля пострадает.

– Умоляю, – едва слышно произнесла я. С каждым ее словом, каждым доводом против того, чтобы даровать мне освобождение, мой голос все слабел. Такого наглого упорства, такого отчаяния, как в эту кошмарную минуту, я в жизни не ощущала.

Далила в тяжкой задумчивости свела брови. Глаза цвета моря метались туда-сюда в поисках ответа. Я пыталась сдержать всхлипы, но те все равно прорывались на волю икотой. Было видно, как она торгуется сама с собой. Спустя миг сомнение в глазах сменилось решимостью.

– Давай попробуем.

Я тотчас задышала свободно. Впервые с пожара забрезжил во тьме лучик надежды.

– Спасибо! Спасибо, Далила! Хвала тебе!

Она робко подступила, а я с нетерпением схватилась за нее и жадно подтянула к себе, трепеща перед спасительницей от беззаветной, слепой благодарности. Отнятые конечности задергались в потустороннем измерении.

Далила присела на кровать и обернулась напоследок на дверь.

– Не бойся, не зайдут, – успокоила я.

Она сосредоточилась. Ладони ее испустили ауру золотого света, что окутал руки. Далила направила его на плечо, и под теплыми лучами боль тут же отступила. Я исцеляюсь; да, непременно исцеляюсь! Тело оживало, возвращая утраченное. Разум, отделившись от тела, устремился в недосягаемые дали.

Шли секунды, сменяли друг друга минуты.

Продолжал истекать из рук свет, утишая боли, однако вид плеча оставался неизменным.

Меня обрушило с небес на землю. Внутри все похолодело.

– Почему не выходит? – Я ждала хоть какого-то ответа, но Далила молчала, устремив все внимание на плечо. В остатках отпугнутого мрака зародилось и овладело мной чувство паники.

Через секунду-другую сияние иссякло, и ее рука опустилась.

– Прости, я не в силах помочь, – сдалась Далила.

Во мне поднялась волна ярости.

– Пробуй еще, – уже не просила, а скомандовала я.

– Нора, пойми, так не получится.

– Исцеляет твой дар? Лечит или нет?! Верни мне тело, раз лечит!

– Да нечего лечить! Ты не ранена, не умираешь! Не могу я отрастить конечности!

– Врешь! – Я вцепилась ей в запястье.

Далила скривилась.

– Мне больно.

– Исцеляй! Ты же притворяешься! Боишься, что в монастыре узнают. Не бойся, я тебя защищу, только исцели! Спаси меня, а я спасу тебя! – Я все сильнее захлебывалась в рыданиях, даже не обращая внимания на отчаяние, проникшее во все мое существо.

– Перестань! – вскричала она, и это меня отрезвило. Не дало зайти еще дальше.

Далила отпрянула от койки, потирая запястье.

– Прости. – Мой голос опять стих до немощного и безысходного. – Лучше тебе уйти.

Тишину разгоняло только ее испуганное дыхание. От позора я была не в силах посмотреть ей в глаза. Напоследок перед уходом Далила вынула из сумки Каселуду и раскрыла на одной странице.

– В лесу, перед тем как Перри… – Фраза оборвалась. – Он подарил мне этот лазурчик. – Она взяла со страницы засушенный цветок и положила мне на кровать. – Когда все на свете было против меня, он придавал сил. Надеюсь, и тебе придаст.

На этом без лишних слов Далила развернулась и ушла, оставляя за собой поблекший голубой бутон. В бездне страшного осознания, куда меня затягивало все глубже, он и вправду оказался драгоценной отрадой.

Глава пятидесятая

Далила

Не дайте себя одурачить, сестры. Тем, кто лишен дара магии, кто не рожден заложником своего существа, легко приобщиться к учению Владык. Нас же дар обрекает на участь стать носительницами. Помните: пощадить, поработив, – значит не пощадить вовсе.

– Источник неизвестен

Главное здание церкви находилось неподалеку от лазарета, где лежала Нора. Возвращалась я от нее в некотором смятении. Лето было на излете, красноречивая осенняя прохлада уже заявляла о себе. Хотелось помочь Норе, очень, особенно при виде того, как ее раздирает ураган чувств. Броситься бы обратно, дать слово, что позабочусь о ней и что все будет хорошо, но шестым чувством ясно ощущала, что это лишь навредит.

Шагая по длинной белой лестнице, я гадала, как трудно здесь подняться Норе. Будь я в силах отдать ей свои руку и ногу, отдала бы незамедлительно.

Я доложила матери Винри о прибытии. Занятая бумажной работой, она коротко осведомилась о том, трудно ли пришлось в Харлоу. Я признала, в какое неизъяснимое чувство безысходности меня поверг лагерь. Тогда она спросила о Норе. Та, сказала я, еще не примирилась со своим новым состоянием.

После настоятельницы я отправилась на очередное занятие с матерью Люсией – на этот раз скрепя сердце. Я содрогалась при мысли о том, как войду, сяду, останусь с ней тет-а‑тет. До чего мне вдруг захотелось вернуть ангелов, чтобы она следила за словами.

* * *

Мать Люсия встретила меня широкой редкозубой улыбкой и ласковым взглядом. Кожа вокруг ее глаз сбегалась морщинками. Я старалась не подать виду, но ее было не провести.

– Ты опять зажата. Это из-за меня? – заговорила она. Я не нашлась с ответом и понурилась, как ребенок перед отповедью. – Тебя покоробили мои слова? – Она вздохнула. – Далила, дитя, взгляни на меня. Плохой я человек? – Я на миг задумалась и помотала головой. – Тогда чем я тебя так расстроила?

– Ересью, – подавшись ближе, шепнула я, хотя мы были одни. – За то, что вы в тот раз сказали, нам обеим грозит костер.

Мать Люсия не придала значения моей осторожности и лукаво изогнула губы.

– Ну как? Колдовала?

Я задумалась. Вопрос с подвохом?

– Да, – кивнула я, когда молчание слишком затянулось.

– Ну и как? – Мать Люсия отхлебнула чай, не сводя с меня взгляда.

– Там… была девочка. Сильно мучилась. Я только облегчила боли.

– Приятное чувство?

Я воскресила тот миг в памяти. Вспомнила улыбку на больном лице малютки, черные вены, проступающие под бледной кожей. Подарить ей покой, пусть всего на миг, было и вправду здорово.

– Да. Очень приятно.

– Магия есть магия. Восстание подняла Найриен, она же чинила разрушения – не чары сами по себе. Магия – не хорошая и не плохая. Как ей распоряжаться, решает человек.

– Вы на ее стороне?

– Еще бы! – воскликнула Люсия.

Я напряглась.

– Она же столько уничтожила, стольких погубила.

– Потому что ее против воли отдали Владыкам.

– Тише вы! – Я огляделась по сторонам, ожидая увидеть торчащие из стен уши.

– Честное слово! Никто нас не услышит.

Я посмотрела на нее с таким же негодованием.

– Не оскверняйте богов!

– Они не боги, а деспоты.

Мы помолчали. Чем жарче спор, понимала я, тем вероятнее, что нас подслушают.

Старая монахиня протяжно, побежденно вздохнула.

– Неужели ты не думала, почему иных чародеев никогда ни в чем не ограничивали? Заклинателей Хаара и красок? Бардов, поэтов?

Я помолчала.

– Потому что Найриен дала понять, как разрушительна чистая магия, для которой не нужны сторонние средства.

Она цыкнула.

– Нам это внушают. Наше порабощение – это символ власти. Он рисует церкви и клерианской власти нужный образ. Подчеркивает их величие, ведь раз мы на цепи, о бунте против Владык и думать нечего.

Встречных доводов у меня не было, и я сидела молча.

– В этом вся суть веры, – продолжала мать Люсия. – Чем она крепче, тем труднее ее сломать и еще труднее – возвратить к жизни. В твоем возрасте – может, на пару-тройку лет раньше – меня занесло к одной страдающей девчушке, которая умирала от неизвестной заразы. Лихорадка, слабость, выделение жидкости из всех отверстий… Никто не знал, что с ней. Она просто поправилась, но спустя неделю-другую очутилась у нас уже с родителями, которые себе места не находили.

– Вы исцелили ее магией?

Она улыбнулась.

– Не все так просто. Я не в силах исцелять, как ты. Куда там! Могу связывать узами, колдовать при помощи красок, накладывать заклятия… – Люсия не дала заговорить. Сдержав всхлип, она продолжила с влажным блеском в покрасневших глазах. – Все из-за родителей. Как-то ночью мы остались с глазу на глаз, и я спросила про синяк на бедре. Не мать ли с отцом его оставили. У девочки словно язык отнялся; будто горло так перехватило, что не ответить, – но взгляд был красноречивее всяких слов.

– Чудовищно…

Мать Люсия закивала.

– Никто из моих якобы сестер мне не верил. Каждую неделю она возвращалась. Каждую неделю я ее лечила, притворялась, что родители – добрые люди и очень пекутся о дочери. – Чувствовалось, какое из нее сочится презрение. От воспоминаний она кипела ненавистью, выплевывая слова подобно яду. Весь дальнейший рассказ я держалась стоически, хотя к концу уже и сама пылала праведной яростью. – Я наложила на девочку защитное заклятье: тот мерзавец, кто еще раз посмеет дать ей отраву, отравится сам. Девочка выжила, родители – нет.

– И что с ней стало?

– Ее взяли в орден Праведниц.

Я поерзала на стуле. Кто же это? Впрочем, если Люсия сама не говорит, лезть не стоит.

– Далила, позволь вопрос. Допустим, ты осталась наедине с умирающим, которого можешь исцелить. Воспользуешься даром или не посмеешь нарушить правила?

Я потупила глаза.

– Не знаю.

Она не допытывалась и решила увести разговор в другое русло.

– Расскажи о поездке в Харлоу.

Я улыбнулась.

– С Ясмин вот сблизилась.

– C кем?

– Это моя приятельница. Мы уже давно дружим, но я только теперь смогла открыть ей душу. Рассказать о том да сем.

Пожилая наставница непривычно насторожилась.

– О чем именно?

Я пожала плечами.

– Как себя ублажала. Как стремлюсь помогать людям. Чего боюсь.

Ее взгляд стал еще пристальнее.

– А про магию?

– Нет, – не помедлила я солгать. Она смотрела так строго, что требовалась осторожность.

– Точно? Обо мне она знает?

– Нет! – возмутилась я.

– Уверена? – В глазах читалось беспокойство.

– Да! Я ни за что не поставлю ни вас, ни себя под удар.

Она вроде бы удовлетворилась ответом.

– Хорошо. – Вернулась ее привычная мягкая улыбка. – Я ведь, Далила, неспроста осмеливаюсь открывать тебе правду о нашей сути. Мы обе ведьмы, и я тобой дорожу.

– Нашей сути? – подчеркнула я.

Мать Люсия задумчиво пожевала обвисшую губу.

– Со временем я поведаю тебе больше.

Глава пятьдесят первая

Нора

В богатой истории Минитрии встречаются упоминания существ, о которых слишком мало достоверных сведений. Например, Симург. Известно лишь, что в конце каждого Цикла эта разноцветная птица предает себя огню и возрождается из пепла. С научной точки зрения ее образ олицетворяет собой начало и конец каждого Цикла.

– «Чудовища: правда и ложь». Балаби Фокс, 6 ц. 902 г.

Спускаться по лестнице было, как всегда, долго и трудно. Прыгая в сторону кареты, я увидела родителей и закаменела. Стыд, гнев, возмущение, жалость – столько чувств боролись в душе, но, когда отец и мать бросились ко мне с нескрываемой тревогой, верх взяло облегчение. Как это мерзко!

Мать была в ярко-фиолетовом платье и широкополой шляпе с пером. Пышный наряд шел ее пухлым щекам; бледное лицо она обмахивала веером. На отце же был жилет впору и темно-бордовая рубаха, выдающая в нем дельца. Сюртук он перекинул через руку.

– Солнышко! Что же с тобой сделали! – Мать без колебаний сжала меня в объятиях.

Я потеряла равновесие и всем телом вынужденно привалилась на нее. Вскоре она отстранилась, вытирая слезы, которые грозили смазать лавандовую тушь, и подняла глаза, чтобы та не потекла.

Тут подошел отец.

– Эх, Нора. Как это ужасно. Знал я, что для цветочка такая жизнь не годится.

От усталости и стыда мне было нечего ему возразить, и родители с охотой за это ухватились. Силу им было не сломить, независимость – не укротить, зато когда я слаба и убога, они знают, что делать.

– Вот что, дочь. Все к лучшему, – вкрадчиво зашептал он мне на ухо. Мать гладила мою спину, как бы помешивая его слова в котле. – Заживем как прежде и будем счастливы. Я желаю тебе только лучшего, дитя. Да-да, все непременно к лучшему.

Я поежилась от его дикого посула.

– Скорее в карету и уедем из этого порочного места! – с привычным аристократическим произношением воскликнула мать.

Не теряя ни секунды, они поволокли меня вперед. Я не успевала так быстро прыгать и переставлять костыль – и в конце концов, поскользнувшись, влетела в дверцу.

– Ой-ой-ой, Нора! Осторожнее! – запричитала мать.

– Дочь, стоило бы смотреть под но… гу.

Я заглушила ярость и сделала каменное лицо. Не покажу слез, гнева, переживаний, не доставлю им такого удовольствия, особенно на глазах у сестер.

Отец помог мне подняться, а мать в это время обмахивала себя, взмокшую, веером.

– Милая, тебе нехорошо? – спросил он у нее.

– Ах, одни мучения! Как они утомляют!

– Тогда в путь.

Отец загнал меня в карету и подал руку матери, затем сел сам и, поспешно задернув занавески, приказал трогать. Расположился он со мной, а мать сидела напротив.

Он цыкнул, разглаживая усы пальцами.

– Какое пошлое место.

Отец снял шляпу, обнажая плешивую голову. Какая же ирония: жизнь, из которой я с трудом выползла, все-таки опять меня настигла.

Почти всю дорогу мы ехали в тишине – только отец порой сетовал, что я без конца потею.

Карета катила по разбитой дороге, и даже просто усидеть на месте было мучительно трудно. Приходилось сжимать ягодицы, лишь бы не завалиться, и в какой-то момент припасть лбом к проему дверцы. Из-за ухабов меня все било и било о него, пока мне не стало дурно.

Вскоре пришлось окликнуть кучера, чтобы затормозил. Я успела вывалиться на воздух ровно за миг до того, как меня вывернуло.

– Нора! Сдержаться не могла?! – взбрыкнул отец.

– Фрэнк, не дави на нее.

– Да ты взгляни, Марта! Наша дочь – калека! Знал я, что эти проклятые еретики сломают ей жизнь. Нужно с ней построже, и все станет как надо. Не пристало даме так позориться!

Я сплюнула желчь и вытерла подбородок о плечо. Собралась было встать, но костыля не было под рукой, так что обратно в карету пришлось заползать. Отец при виде этого закатил глаза и подошел помочь.

– Хватит притворяться! Соберись уже! Ты же не уличная оборванка, в конце концов! – горько возмущался он, вздергивая меня на ноги.

Мать поддержала отцовские нравоучения, хотя все еще просила не мучить меня. Плевать: мне это уже не впервой. Я подскакала к дверце и подтянула себя одной рукой, забралась внутрь. Родители, умолкнув, сели по местам.

Отец порывисто схватил сложенный сюртук. Кучер между тем щелкнул поводьями, и карета покатила.

Сюртук покрыл мои плечи, а с ним меня окутал отцовский запах – запах насилия, гнета, смятения. Как в детстве. Он меня утешал.

И все бы ничего, да отцу понадобилось открыть поганый рот.

– Спрячь хотя бы плечи, солнышко. Все увидят. Да и мама огорчается.

Повиноваться было проще, чем спорить.

– Да, отец.

Он довольно фыркнул носом. Прежде я просто уходила, оставляя последнее слово за собой. Теперь же, что-то подсказывало, у меня больше нет такой возможности.

* * *

И вот долгая мучительная дорога, в которой я натерла весь зад, привела нас в Басксин – место, что я имела несчастье называть домом. Отец уговаривал кучера въехать прямо в деревню, но кони, сказал тот, не пройдут по улочкам.

Брюзгливо сетуя, отец прикрыл мое увечное тело сюртуком и помог вылезти. Он торопливо повел меня к дому по запруженным любопытными зеваками тротуарам.

Сюртук скрывал меня с головой, точно ненужную мебель, так что я не видела лиц, слыша только обрывки голосов и шушуканья.

– Отец, не спеши так, – сказала я.

– Шевелись давай! – шикнул он под нос.

Мать позади тоже просила помедленнее. Было слышно, как она запыхалась.

В конце концов растущая толпа зрителей осточертела отцу и он подхватил меня на руки, как маленькую. Я вспыхнула. До чего я все-таки стала легче!

Он занес меня в дом и опустил на пол, затем опять вылетел. Снаружи донеслось, как он подгоняет мать.

Я сняла сюртук с головы и осмотрелась.

Снизу все убранство казалось больше. Вся мебель, тикающие часы с узором бдящего ока, стол высотой мне по грудь. Спертый воздух отдавал плесневелым душком родительской старости и чем-то знакомым, проникавшим в меня сложной смесью ужаса и умиротворения. Душная улица так резко сменилась обставленным закрытым домом, что голова пошла кругом.

– Закрой дверь, дура! Соседи увидят! – Отец втолкнул запыхавшуюся мать в дверь.

Она уронила мой костыль рядом со мной и грузно плюхнулась в стоящее наготове кресло, живо заработала веером.

Ее щеки ярко алели, а под мышками образовались два огромных мокрых круга. Продев руку сквозь раму костыля, я взялась за кресло и поднялась на ногу.

Затем я прыжками развернулась к родителям и лишь теперь, подняв глаза, увидела, с какой жалостью они за мной наблюдают и как дрожат у них губы. Оба не знали, что сказать.

– Где Джеремия? – спросила я. Последний раз я видела младшего брата перед тем, как броситься отсюда вон, и вдобавок уже несколько лет не получала от него писем.

– Скоро придет, – с гордой улыбкой заверил отец.

* * *

Лестницы стали моим проклятием. По ступеням я спускалась из первого лазарета, по ступеням ползла во второе пристанище, теперь же по ступеням поднималась в свою комнату.

Все же гордость, эта упрямая, неодолимая сила, не позволяла мне принимать помощь. Одних не хотелось обременять, у вторых я вызову жалость, а жалость мне не нужна. Ну а родители только и ждут услышать мои бессильные мольбы. Не дождутся!

После долгих заверений, что я справлюсь сама, я собрала волю в кулак и сосредоточилась на задаче. Прыгать пришлось не одну минуту, но я не сдавалась. Хвала всему святому, в конце родители не захлопали на манер сестер. Только забрюзжали. Отец пенял мне за неоправданное упрямство и неблагодарность – а ведь, говорил он, меня не отказались принять обратно!

Комната, спасибо родителям, была по большей части нетронута. У деревянной стены стояла моя аскетичная, но оттого не менее дорогая кровать с выцветшим бельем. Рядом расположился шкаф с благопристойной женственной одеждой.

По левую руку был туалетный столик. Когда-то я тяготела к более привычному женскому образу. Переменяла прически, обильно пудрила кожу, красила губы пунцовой помадой и сетовала на кривые выпирающие зубы. В тот период мы с матерью сблизились как никогда, хоть в чем-то находя общий язык. Сколько лет прошло!

Я посмотрела на выцветшую древесину комода. Он был меньше, чем запомнился, и с виду такой же дряхлый, как я.

Всего через два-три часа прибыл Джеремия, о чем дали знать бурные родительские возгласы, вползшие снизу глухими отголосками. Не верится, что братик, с которым я столько лет не виделась, уже на пороге.

Вскоре тяжко загромыхали по ступенькам его нестройные шаги. Они приближались, взбираясь на второй этаж, и остановились у двери. Я отчетливо слышала стук трости.

С той стороны мялись, медлили. Я затаила дыхание. И вот раздался стук.

– Входи. – Я готовилась заговорить с мгновения, как брат вошел в дом, но голос все равно дрогнул.

Дверь медленно, со скрипом, отползла. Мой уже не маленький брат смотрел на меня чувственными, с тенью печали, глазами.

– Здравствуй, Нора.

Джеремия по-прежнему был плотно сбит, но я и не думала, что за переходный возраст он так вымахает. Ничуть не меньше самого высокого из людей и самого низкого из акар, брат вошел ко мне в черной церковной рясе Зрящих и со столой на плечах.

С годами его каштановые кудри стали только гуще, а оба подбородка – мясистей и выпуклей.

Брат раздался и ввысь, и вширь, однако больше не источал былой уверенности. Рост, телосложение, даже, казалось, присутствие – во всем он стал больше. Что не померкло ни капли, так это нежное сияние голубых глаз – маленьких бусин, глубоко посаженных на уж очень округлом лице.

Я оглядела его могучие руки с перстнями и заметила на рукояти трости броский узор в виде глаза из россыпи голубых и одного белого самоцветов.

Оправилась я от изумления и заговорила нескоро.

– Вот это вытянулся…

Джеремия басовито усмехнулся, и даже смешок вышел мрачнее и тягостнее по сравнению с былым, беззаботным.

– Как же, право, давно мы не виделись.

Глаза, россыпь знакомых веснушек и форма лица – вот и все, что я в нем узнавала. Незнакомец передо мной взял стул из угла комнаты и сел в изножье кровати.

– Ну, ты как?

– Я устала отвечать на этот вопрос.

Он хмыкнул и постучал тростью по хромой ноге.

– Можешь не рассказывать.

Я окинула его взглядом сверху донизу.

– Джеремия, почему ты в таком виде?

– Я отучился и стал свидетелем.

Нет слов.

– Поздравляю… – только и сумела тихо выдавить я. – Давно?

– Скоро будет год.

Тут я сдалась и помотала головой. Перед родным братом я не стану разыгрывать комедию.

– Прости. – Я закусила губу, запирая в себе остальные слова, что просились на язык.

– За что? – нахмурился он.

– Свидетель? Нет, ну правда, свидетель? Я‑то думала, ты на эту церковную чепуху не поведешься.

На этих словах Джеремия заметно напрягся, что при его размерах смотрелось крайне внушительно.

– Все теперь по-другому, – коротко ответил брат в надежде, что я пойму намек и оставлю эту тему.

– Ты забыл, как родители с нами обходились? Как нас мучили? Зачем тебе этот цирк, а?

– Нора, довольно. – Он стиснул рукоять трости.

– Это же культ!

Тут Джеремия с невероятной для калеки скоростью бросился на меня и нанес пощечину. Вес перстней впечатался в исхудалую плоть, отбрасывая меня в уютные объятия постели.

Я поднялась и непроизвольно потянулась отнятой рукой к щеке, что моментально вспыхнула.

Прежде бледный, Джеремия побагровел и тряс передо мной пальцем, а в глазах вместо любви теперь был грозный блеск.

– Значит так, Нора. Семью бросила ты, не я. У меня не было выхода, кроме как слушаться родителей и быть примерным сыном. И знаешь, я отлично этому научился. Наконец-то нашел свое призвание и доставляю счастье прихожанам. Не смей меня учить, не смей отнимать у меня эту жизнь, на которую своим же уходом и обрекла!

– Я предлагала уйти вместе! – Меня вдруг повергло в страшное бессилие.

– И бросить родителей в одиночестве, да?

– Да!

– Я был маленький! – грянул брат и отвернулся. – Правы мама с отцом на твой счет.

Из всего, что брат мог сказать, эти слова ранили глубже всего.

– Взгляни на себя, Нора! Взгляни, до чего тебя довело своеволие! Это кара за попытку сбежать от своего бога, от Осулара.

– Кто так сказал? Папаша?

– Я! – исторгся громогласный ответ из разбухшего чрева его веры.

По спине пробежал холодок. Впервые в жизни Джеремия меня напугал. Его свирепая гримаса вторила отцовской, вот только гнев брата был стократ хуже.

В один миг Джеремия утихомирил в себе душевную бурю, принимая прежний благочинный вид. Он с удивительной прытью – тут я опять позабыла о его хромоте – опустился возле кровати и помог мне вновь сесть.

– Ничего, Нора, ничего. Это знак. Знак от нашей веры: тебе дарован шанс искупить ошибку и вернуться на путь истинный, чтобы тебя навеки запомнили.

Я заглянула ему в глаза и вместо страстного огня встретила в них один лишь холод, иней. Нужно было забрать его, когда была возможность.

* * *

Дни заточения в комнате я занимала тем, что осваивала новый свой быт. От мира за порогом меня берегли – это было ясно хотя бы по тому, что на улице я больше не побывала. За этот период самокопания я обросла коконом сомнений и страхов, из-за которых чувствовала себя беззащитной. Мне нужен новый толчок, нужно двигаться вперед.

Упражнения принесли плоды. Ходить становилось все проще, и это возвращало мне веру в свои силы. Джеремия, будучи дома, окружал меня заботой и любовью, но я все равно косилась на брата с недоверием. Он рассказывал о злоключениях с ногой: как часто приходится разминать сведенные мышцы, как сегодня она ноет, завтра – нет.

В целом на него можно было положиться и он предугадывал, что мне нужно. Брат разминал спазмы в моем боку и приходил на помощь, когда я тренировала равновесие на одной ноге.

Чему-то, впрочем, пришлось учиться самой. Например, аккуратно испражняться в ведро, которое мать или отец затем выносили. Я заверяла, что справлюсь и сама, но за дверь меня не выпускали – не из страха за жизнь, а чтобы по Басксину не ползли слухи.

Джеремия оказался прав. Временами мне было то хуже, то лучше. Как бы я ни гордилась своим внутренним стержнем, он не спасал от приступов таких болей, что судорога сковывала все тело намертво.

Отец неохотно помогал добраться до ведра.

– Ну же, Нора! – Джеремии дома не было, так что поднять меня пришлось ему. Я потеряла добрую половину былого веса и напоминала тонкую хворостину, но из-за того, что жалась в клубок, отцу все равно было неудобно. – Да брось ты притворяться!

– Я не притворяюсь! – процедила я сквозь зубы. Мою грубость породили стыд, боль, нежелание взглянуть правде в глаза: я настолько убога, что в одиночку даже нужды не справлю. Мне и так уже хватало чувства полного бессилия из-за того я во всем полагаюсь на самодура отца.

Это было слишком. Он сделал всего два шага… и оступился.

– Спина! – схватился он за поясницу, сгибаясь вдвое.

Я полетела на пол, но из-за того, что бок горел огнем, почти не ощутила удара.

– Нора! Сколько можно! Веди себя по-человечески, хватит притворяться!

Как ни пытайся, разжать скованные мышцы не вышло. Я даже не смогла ответить – так свело скулы от боли и гнева.

– Что ж, будь по-твоему! Испражняйся где лежишь, прямо на пол. Но убирать будешь сама!

На этом отец вылетел из комнаты вон, хлопнув дверью. У меня едва-едва нашлось сил повернуть голову и увидеть неровную кромку ведра, до которого было не дотянуться.

Просто поднимись, уговаривала я себя. Тщетно: тело отказывалось слушаться. Из-за боли и душевных мук не оставалось ничего, кроме как, к отцовскому удовольствию, обделаться прямо под себя, свернувшись калачиком на холодном деревянном полу. Не знаю, сколько я пролежала в плену смрада и своих испражнений, прежде чем Джеремия вернулся домой и мне помог.

* * *

Моя вынужденная и неотвратимая зависимость от семьи высасывала все силы и будила в душе чрезвычайное негодование.

Год за годом я стремилась доказать родителям и себе, что обойдусь без них, – и только благодаря этому достигла небывалых успехов. К себе я была так строга, так критична, словно они все время дышат мне в спину и ждут неудачи. И ни с того ни с сего у меня отняли возможность доказать их неправоту, хоть что-то противопоставить. Как теперь было бороться за свое? Вот почему я и стала такой зажатой, покорной и не могла даже возразить нелепому утверждению, якобы увечьями обязана высшему провидению. Перечить – значило очутиться на улице.

Посему, когда мне запретили выходить из дома, я смиренно это приняла; когда сожгли часть моих доставленных из Клерии пожитков, что посчитали греховными, я и слова не сказала.

А стоило им найти Каселуду, которую я тайком привезла из монастыря, меня на трое суток лишили еды, и мое воинское тело усохло еще сильнее.

Было тем не менее нечто хуже наказания голодом. Пользуясь своим всевластием, родители запирали меня в комнате, лишая человеческого общения и сталкивая лицом к лицу со страшной и неопровержимой истиной: я всецело находилась в их руках.

Если слой за слоем сдирать с человека личность, доводить его до отчаяния, превращать в животное, то и чувство самоуважения неизбежно канет в никуда. Я же Симург, Нетленное пламя, Бессмертная сумеречная птица – так почему пускаюсь в такие рыдания, что в горле першит и саднит, почему подползаю к двери и колочу до крови?

От спазмов правая сторона полыхала, будто острые огненные языки по-прежнему меня глодают. Это чувство не отпускало и во сне, куда я часто сбегала от действительности, но даже там передышка наступала совсем ненадолго.

Время.

Я раньше не представляла, как много времени в сутках. Всего пару-тройку месяцев назад меня бесило, как быстро пролетают дни, – теперь же они тянулись до безумия долго. Я хваталась за любое занятие, лишь бы убить время, но как скуден был выбор!

Запыленный туалетный столик, столько прозябавший без дела, был мне компаньоном – под стать ущербным. Я подпрыгнула в два маха костылем и уселась за него.

До чего жалкий вид теперь имели пылящиеся на нем принадлежности. При взгляде на них в уме, как сквозь запотевшую линзу, коротко блеснула искра озарения. Я смутно подметила, какой стала убогой, но из-за усталости и голода не было сил тосковать.

Сколько же лет к этим средствам не прикасались… Я хотела было вскрыть круглую плоскую баночку с тугой крышкой, но не вышло: второй рукой ее было не придержать, так что я лишь скребла ее ногтями. Пришлось хлопнуть баночкой о стол, чтобы крышка лопнула.

Внутри было то, что некогда звалось помадой, – ныне сухая, в трещинах, корка, чей насыщенный тон выцвел до серого. Я понюхала ее и поставила на стол, чтобы залезть пальцем; на нем остался слой истлевшей пыльцы. Я вытерлась о сорочку.

Тут на глаза попалось мое отражение, которое я поначалу и не узнала. Слезы бы навернулись тотчас, да я уже все выплакала во время истерики у двери.

Из отражения на меня пялилась совершенная незнакомка. Ее исхудавшие щеки обвисли и посерели, под безжизненными глазами были отталкивающие круги. Каштановые волосы свалялись в ворох сальных колтунов. По шее красноватыми лозами взбирался уродливый ожог, словно стремясь задушить. Я превратилась в чахлое пугало. В полутруп.

Стоит хотя бы причесать эту несчастную. Я принялась распутывать свалявшиеся пряди расческой. Тянуть приходилось с такой силой, что меня едва не опрокидывало. Зубцы как бы пололи мою безобразную оболочку от сорняков, перепутывая между собой выдернутые волосы в плотный комок.

Я опустила глаза на расческу и прокатила рукоять в ладони. Есть в скуке нечто невыносимое, нечто от пытки, из-за чего от нее так стремятся спастись. Но даже сейчас, пребывая в состоянии полудурмана, я чувствовала, как во мне тлеют угли желания. Мимолетной отрадой блеснули в памяти образы, мелькнули искры чего-то знакомого и приятного.

Приятным было и чувство, нарастающее подобно пламени в разожженном горне. Между ног вспыхнул жар, и захотелось ощутить то, о чем я и не помышляла со злополучного происшествия, с Рафика. Воспоминание о той проклятой ночи еще слегка раздразнило мою плоть.

Первобытное начало жаждало вновь вкусить той страсти, но я себя приструнила. Рафик – один из тех, кто меня погубил.

Я бросила расческу на кровать и пропрыгала следом – на удивление резво, живо. Растущее желание все больше меня подчиняло, суля возможность отвлечься от мрачных мыслей о себе.

На миг, вот странно, меня охватил стыд. Я вообще вправе себя ублажать?

После всего случившегося, после моего краха, привлеку ли я, увечная, опаленная, хоть кого-то? Не позволив себе увязнуть в этой темной думе, я охотно нырнула в закипающее озеро страсти.

Из-за неуверенности, неопределенности длиной в месяц все происходило стремительно и бурно. В мышцах, в костях скопилось такое напряжение, что оно распирало тело изнутри и буквально молило дать ему выход.

Стыд, сожаление, зависть, жалость – с этими чувствами я прежде не зналась, но теперь мы стали неразлейвода. Постоянный их поток сейчас смешался в круговерти пестрых красок, что утягивал меня все глубже в пучину похоти.

Я была в свободной одежде, посему пришлось только спустить на ногу исподнее.

Жар в промежности был первобытным, животным; он успокаивал в отличие от того, что стегал тело. Я перехватила расческу и скользнула рукоятью к самому горнилу, растравляя пламя, вкушая мгновение и саму жизнь. Не мучили меня больше фантомные конечности – я чувствовала, как от блаженства шевелятся мышцы и кости в культях, как раздутое пламя вдыхает в них жизненную силу.

Пик наслаждения был уже близко. Я трепетала, смакуя каждый миг, дарующий свободу от новой моей действительности – мутной и застойной, как перекрытая река. Растянутое, насыщенное негой мгновение позволило, пусть ненадолго, вынырнуть из летаргического оцепенения.

Жизнь бурлила во мне, и от этого рука заработала еще резвее. Чувство тепла, истомы, что разрастались между ног, охватили все тело, заключая в свои объятия.

Тело трепетало, ногу свело спазмом, рука напряглась. Культи дергались, ни на что не опираясь. Хоть сейчас я принадлежала себе: делала что хочу, сама приближала момент кульминации – и никому этого у меня не отнять.

Я чувствовала, как жар мною завладевает, как скопленное напряжение и нахлынувшие чувства просачиваются с потом из кожи. Рука сама по себе набирала скорость, меня всю выгнуло дугой.

Момент экстаза настиг меня вспышкой, захлестнул волной пульсации, что отдавалась во внутренних стенках.

Я была наедине с собой, в своем – только своем – теле. Я толком и не задумывалась, что оно еще при мне. Тело, что чувствует боль, ласку, удовольствие и достигает избавления через невероятное блаженство. Эта столь ясная, но столь мимолетная мысль тут же придала мне сил.

Взмокшая и разгоряченная, я с улыбкой уставила глаза в чистый потолок, переводя дыхание. Жизнь продолжается, значит, и выход найдется. Я бросила взгляд на запертую дверь, отрезавшую путь на волю, и прикинула, как быть.

* * *

Когда дверь отворилась и ко мне вошел любящий, заботливый Джеремия, я разыграла спектакль. Строго говоря, мне так не хватало любви, что изобразить признательную и послушную сестру оказалось нетрудно. Рыдая в любезно подставленное плечо брата, который гладил меня по спине, я нарочно напоминала себе, что это все фальшь. Теперь почему-то верилось проще.

Слухи чумой расползлись по городу, и к нашему порогу потянулись вереницы сочувствующих с подарками и утешениями. Отец ворчал из-за этих проявлений жалости. Якобы все смотрят на нас свысока.

Мать же, наоборот, с радостью вскрывала свертки со всякой всячиной, от горячих пирогов до щедрой сахарной головы.

– Сахар? – недоумевал отец, пренебрежительно поведя усами. – От Горандезов, надо полагать. Точно от них! Горандез мнит себя лучше всех, раз производит кареты для вельмож. Тьфу! Из-за таких кровопийцы и стоят у власти.

Мать как будто и не слышала отцовского брюзжания, в приступе жадного, ненасытного азарта разворачивая сверток за свертком. На очередном ее пухлые щеки промялись ямочками от улыбки, а глаза утонули где-то под надвинутыми жирными бровями.

– Фрэнк! Ты смотри! – Она достала на свет золотую подставку в виде весов, держащую вместо чаш бронзовое и серебряное яйцо. – Солонка и перечница!

Я с убедительной подавленной миной наблюдала за всем действом с того конца обеденного стола. Торопиться некуда – я изучала обстановку, ела за двоих и втайне упражнялась в своей комнате.

Труднее веса и силы физической было нарастить утраченную духовную. Как бы я ни прозрела после той вспышки страсти, от запала и вдохновения преступно быстро осталась одна шелуха. И все же я не сдавалась, шаг за шагом наверстывая свое. Ни семье, ни даже мне самой уже не задушить этот порыв.

– Ах, Нора! Чуть не забыла! – Мать повернулась ко мне с восторженным блеском в глазах.

Я состроила кроткую улыбку.

– У меня же для тебя подарок! – Она вскочила и подбежала в угол комнаты; платье – по обыкновению пышное – колыхалось при каждом шаге.

Вид коробки, которую мать выудила на свет, признаться, заинтриговал. Она откинула крышку и достала скромного вида платье темно-синего, даже почти черного цвета. Аккуратный воротник застегивался на три пуговицы одного тона с тканью, а длинные рукава кончались оборками. Юбка была объемная и воздушная, но, конечно, не чета плиссированной материнской. В общем и целом весьма милый наряд.

– Примерь!

Внутренне я стонала, а внешне – давила улыбку. Поднявшись, я с уже привычной легкостью проскакала к матери и взяла платье.

Что-то с ним не так.

– Странно… – нахмурилась я.

– Просто примерь! – восхищенно пропела мать, подавив смешок.

* * *

Временами казалось, что родители нарочно ищут способы меня побольнее унизить – вот как сейчас. Я вышла из кухни и переоделась. Единственными зрителями были только символы ока Осулара на стенах.

При виде меня в платье мать, едва не хлопая, тоненько пропищала:

– Какая красота!

– Да, тебе и вправду очень идет, – согласился отец.

Они нарочно умолчали, что снизу к одному рукаву, вдобавок заполненному, пришита накладная кисть, чтобы на первый взгляд казалось, будто обе руки при мне

– Гораздо, гораздо лучше. – Он задумчиво взялся за подбородок. – А если еще обойтись без костыля…

Я проглотила язык. Мать, по-видимому, решила, что от восхищения.

– Понимаю-понимаю! Дивное, правда?

Я наклеила на лицо улыбку, только теперь отдавая себе отчет, как трудно мне придется.

– Да. Дивное, – солгала я.

– Какое счастье! Мы ведь еще заказали. – Она поднесла мне на руке целую кипу платьев. – Идем примерим!

Я сдержалась, чтобы не закатить глаза, и кивнула.

– Конечно, мама.

Глава пятьдесят вторая

Хрома

Почему акары попросили убежища? Судя по рапортам, если на них надавить, многие признаются, что в их рядах случился раскол. Однако положение кое-чем осложнено. Акары – воители. Чем можно довести воителя до такого умопомрачения, что он переметнется к врагу? Об этом, по-видимому, они молчат нарочно.

– Заключительный рапорт по вопросу акарских беженцев для главнокомандующего Орсона

Когда я вернулся с работ на стройке, меня поджидала Недалья.

– Здравствуй, Хрома. Можем поговорить? – начала она приветливо, но ее улыбка обнаружила тень сложных переживаний. Мне лучше приготовиться.

Я на миг растерялся, силясь не подать вида, как зачастило сердце.

– Конечно. – Я мягко улыбнулся в ответ.

Мы прошлись к внешним границам лагеря. Кто-то сейчас тоже вышел размять ноги: одни совершали пробежку, другие просто искали укромный уголок, третьи боролись.

Какое-то время мы шли молча. Временами робко набирали воздух, но заговорить не могли – все фразы гибли в зародыше.

– Как вообще дела? – наконец подала голос Недалья. – Говорят, ты сдружился с нефилимом. Эрефиэлем, так?

Я кивнул.

– Он славный. Помогает нам.

– Наверняка не по доброте душевной, – покривилась она. – Не верю я, что за стенами лагеря кто-то печется о нашем народе. Особенно сын Белого Ястреба.

Я хотел было вступиться за Эрефиэля, но вспомнил, что он уготовил мне и всему лагерю.

– Дай ему шанс, – просто пожал я плечами. – Эрефиэль тебя еще удивит.

Она заинтригованно улыбнулась.

– Может, и так.

– Так о чем ты хотела поговорить?

И вправду, о чем? Между нами столько невысказанного… Взять хоть бы то, что мои чувства к Недалье ослабели, но не угасли насовсем. Или что ее любовник все еще точит на меня зуб.

– Мы хотели сегодня собраться. Придешь?

Я заколебался.

– Прости, дела. Забот еще полным-полно.

– Ты из-за Колота? – вздохнула Недалья. Казалось, даже слегка пристыженно.

И с чего я взял, что об этом можно просто не говорить? Я отвел глаза и вместо ответа смог только кивнуть.

– Об этом я и хотела поговорить.

Я повернулся к ней. Усевшись на плоском земляном холмике, мы устремили взгляд на панораму сонного полудня. Облака расступились; вдалеке ветер проносился над Рощей грез, перебирая зеленую шапку крон и донося до нас запах прелой земли.

Я заговорил первым.

– Мне казалось, Колоту не нравятся перемены в нашей жизни. Или то, что я сошелся с людьми.

Недалья сдержала смешок и потянулась сорвать былинку. Ее могучее тело не вписывалось в гармонию окружающего пейзажа. Кости, вплетенные в косы, загремели на ветру, как колокольчики из сухого бамбука.

– На самом деле на твоем месте он поступил бы точно так же. Колот в жизни не признается, но перемены ему по душе. Всем по душе. Трем и Сиэмени в тот раз не поддакивали ему, а просто хотели разрядить обстановку.

– А ты что думаешь?

Она пожала плечами.

– Учиться кроить, штопать, готовить, а не сражаться – это, конечно, унизительно… но в лагере и вправду не было еще так свободно. Посмотри, где мы сидим! Снаружи стен и не трясемся, что голову отрубят. Да, стены – вот они, но это совсем не важно. – Недалья вдыхала летний воздух, что окружал нас. Впивала жизнь.

Я рад, очень рад, что своими действиями ничего не испортил. С плеч упал груз, о котором я и не подозревал.

– Тогда на что Колот взъелся?

Недалья смочила губы. Блеснули кончики ее клыков.

– Помнишь, когда спас детей, как тебя встретили?

Я кивнул.

– И что кричали?

– Баатар.

Теперь кивнула она.

– Колот отравлен завистью. Злобной и гнойной. А сам себя убедил, что тебя презирает якобы за связь с людьми. На самом деле ему просто тошно, что ты стал воином первее. – Она помялась. Как будто стыдливо. – Мы все, пожалуй, завидуем. Но он – сильнее.

– Почему?

– А сам не понимаешь? – хмыкнула она. – Колот – сын вождя. От него многого ждут. – Недалья замолкла, подбирая слова. – Представь, что ты сын великого акара. За твоим отцом сила и слава.

– Как за Мукто?

Она посмотрела на меня и кивнула.

– Только представь, что он как будто здесь и его все уважают. Надежный и сильный вождь. Кого ни встретишь, все говорят, какое у тебя большое будущее и каким ты вырос грозным воителем.

Пока что все ясно. Я кивнул.

– И вдруг случается твоему соплеменнику заслужить звание воина раньше тебя…

– Вдобавок самому хилому.

Она отвела глаза.

– Я этого не говорила.

– Да ничего. Это правда. Раньше я мялся, стыдился, что на вашем фоне почти не расту. Думал, со мной что-то не так… – Договорить едва нашлось сил: – И поэтому тогда от тебя сбежал.

Недалья сжала мне плечо. Ее понимающий взгляд даровал утешение.

– Знаю. И тогда знала. Прости. Мы оба ранили друг друга.

На том тему и замяли.

– Ты почему-то считаешь себя хуже нас. Меня, Колота, Трема, Сиэмени. Почему же? Мы ничего не помним о мире за стенами, а ты уже столько повидал, столько всего сделал для лагеря… Колот пытался сжиться с переменами, но злоба год за годом его разъедала. К тому же ты так вырос в общих глазах, что едва не затмеваешь вождя. Колот с таким не смирится.

На ум пришла задумка Эрефиэля. Если дело выгорит, Колот наверняка получит заветный титул.

– Я долго из него это выуживала. По кусочку, по крупинке. Колот молчун, сам знаешь.

– Что ж, спасибо. Надеюсь, не ссоритесь из-за этого?

Недалья помолчала.

– Мы вообще-то разошлись.

Сами слова и то, как они сказаны, доставили мне такую сладостную боль, что сердце затрепетало. Старые мозоли тут же отпали, сгинули, как булыжник в море.

– Что? – Я уставился на нее с надеждой и недоумением. Сердце колотилось.

– Хрома, не пялься на меня так.

Я сконфуженно отвернулся.

– Поначалу мне нравилось с Колотом. Но перед вашим боем он через меня пытался тебя задеть. – Она помотала головой. – Это подло. Вскоре между нами все было кончено.

– Почему ты ничего не сказала?

– Когда? – усмехнулась она. – Ты же давно держишься сам по себе.

Я понурил голову.

– И правда.

Недалья со вздохом продолжила:

– Хватит с меня пока страсти и огня. Хочу побыть немного в одиночестве, разобраться в себе. – Она повернулась ко мне с улыбкой, какой я не видел много лет. Улыбкой той юной, столь милой мне акарши. – Не всем же нам быть как Хрома.

И на этих словах она ушла.

* * *

Спустя четыре ночи и четыре заработанных медяка я возвращался в лагерь на повозке. От солнца осталась только полоска света на горизонте. Я жевал солонину, заготовленную на особенный день.

Сегодня на стройке я работал в обществе Трема – тот без конца ворчал о том, как Сиэмени требует от него все больше и больше. Отчасти он потому и вызвался на стройку, возводить фортификации, чтобы сбежать от нее.

И все же иметь возможность о таком посетовать уже дорогого стоит.

На входе в лагерь я подметил, как стражники глазеют на меня с каким-то странным вниманием. Лишь у своего шатра я понял, в чем дело. Джаспер вернулся.

Вместо солдатской формы на нем была простая линялая рубаха с жилетом и бурые штаны. Он о чем-то препирался с мамой.

– В чем дело? – начал я, надвигаясь на него.

Джаспер повернулся. Тут я и учуял от него зловонный хмельной дух и услышал знакомый плеск бутылки у него в руке.

– Гля-ка… Явилс’! Иди с‑сюда, драг’ценн’й наш! – подмахнул он вялой рукой, еле ворочая языком и шатаясь.

– Джаспер, тебе лучше уйти.

– Н‑дэ? Я‑т’ теперь ну аккурат один ’з вас! – заявил стражник с блаженной улыбкой, раскачиваясь всем туловищем взад-вперед, как на ходулях.

– Тебе здесь не рады.

Джаспера это явно задело, и он с опущенной головой слабо кивнул.

– Ну и лан! Ты тока знай, что тв’я мать меня пред’ла! Так-то! – На лице вновь нарисовалась та же блаженная улыбка.

– Я не была твоей, чтобы предавать, – возразила мать с непреклонным видом.

– Яж с т’бой па-че-ла-ве-чес-ки!

– Джаспер, убирайся. – Я схватил его за руку, но он вырвался и чуть не завалился.

– Славн’ Хрома, ваш’ мил’сть! Тут как тут, ст’режет мамку-п’тскуху! – Джаспер едва доставал мне до груди. Он двинулся на меня с теперь уже злобной ухмылкой. – К’кие мы важ’ые, как нас люб’т! Ишь, сильн’й, горд’й акар!

– Ты мизинца маминого не стоишь. – Я закипал, но говорил холодно и грозно. Джаспер же свои гадости выплевывал. Залитая вином ненависть в его глазах была бездонна.

Он диковато усмехнулся.

– Не стою, знащ-щт? Р’сскажу я те про мамку.

– Джаспер, довольно! – резко, но с ноткой мольбы выпалила мама и тревожно подступила. Что-то ее испугало.

– Мамка св’тая, думаешь, пра’льная? Да я кажду’ ночь ее в дырк’ пялил – и нра-авилось мамке-то!

Кулаки у меня так стиснулись, что заныли костяшки. Я намертво сжал зубы, опасаясь вгрызться в него и растерзать.

– Ну? Чего? – дразнил стражник. – Отцу сво’му врежешь?

Я оторопел. Меня будто водой окатило. Слово «отцу» металось в уме, пытаясь втиснуться хоть в какую-нибудь приемлемую картину мира.

– Что ты сказал?

– Джаспер! – Мама тоже сжала кулаки и шагнула к нему с готовностью заткнуть.

Отшатнувшись, пьяный припал к деревянной жердине и отхлебнул из бутылки. Бешенство, с которым он на меня глядел, было заразительным. Все мое существо таяло и стекало под ноги в землю густой взвесью красок, покуда не осталась во мне одна – гневно-пунцовая.

– Ага! Папашка я твой! Чел’вечский ты сынуля! Сам-т’ че удумал, от с’мого Мукто народилс’! Хэ!

Бесконечный стыд в маминых глазах не лгал: это правда. Она даже не смотрела на меня.

– Иди-к’ обними папку, сына!

Я и вправду подступил.

– О как, вып’рдыш, вели…

Джаспер умолк.

Я свернул ему шею.

Совершенно хладнокровно, невзирая на клокочущую ярость. В миг роковой расправы я даже ничего не почувствовал. Моя жизнь была ложью, стоящей на гнилом фундаменте, – и как только это вскрылось, все рассыпалось в прах.

Я перевел взгляд на маму. Онемевшая, в слезах, она сумела лишь издать нечленораздельный хрип.

Кругом повысыпали из юрт акары и с неопределенными выражениями уставились на меня и обмякший труп с неестественно вывернутой головой. В толпе возникла могучая черная тень Колота, чье лицо было непроницаемо.

Вскоре загромыхали торопливые шаги стражников, чей однополчанин лежал замертво у моих ног.

Глава пятьдесят третья

Далила

Если из Хаара можно сотворить стул, колчан стрел, дом, что мешает возвести стену поперек ущелья на Сером холме? Увы, лишь Владыкам достанет знаний для столь грандиозной задумки. Однажды заклинатели тумана уже пробовали это осуществить, но на стене выросли рты, что пожирали защитников.

– «Предел возможностей Хаара». Гурик Зилиен

Чем дружнее мы становились с Ясмин, тем больше я прислушивалась к ней, когда речь заходила о потакании слабостям. Подруга открывалась мне с неожиданной и чудесной стороны – и жаль, что так поздно.

Я и вправду недооценивала Ясмин. Когда раньше мы обсуждали все, что не вписывается в ее радужную картину мира, она казалась мне впечатлительной простушкой – но это отнюдь не так.

За все время нашего сближения я уяснила себе, что на деле сама погрязла в сантиментах и унынии. Ясноглазая, романтичная Ясмин не утрачивала веры в лучшее. Все будет хорошо, считала она, – и не из детской наивности. Вера эта была ей нужнее воздуха – иначе зачем терпеть такую жизнь? Вопреки отлучению от родной семьи, вопреки всему, она не позволяла улыбке померкнуть.

Посему в один день, улучив свободную минутку, мы удалились из церкви. Ясмин уговорила меня сходить на спектакль в амфитеатр близ городской площади, по-видимому неподалеку от нашего благочестивого района Клерии.

Представление давали актеры из Музеи, где мне еще не посчастливилось побывать. Верх артистизма – так описывают даваемые там выступления. По слухам, творцам из Музеи открыта истина, что поддается изложению лишь в стихах, танцах, песнях и прочих видах искусства.

Однако цена за постановку в Музее весьма внушительна – как для зрителей, так и для актеров.

Посему если выйти на сцену там не по карману, а сделать имя хочется, путь лежит в Клерию, где ради спектакля за разумные деньги народ готов отложить свои предрассудки против Музеи. Так поступают и многие Вдохновенные-мэтры, чтобы не тратиться сверх меры.

Сегодня Ясмин сама меня пригласила, за свой счет.

Пьеса называлась «Тщетная борьба Меллеци», и ее давали уже в третий раз. Какая она, все повторяла Ясмин с чужих слов, интересная!

Я прошлась глазами по листовке, которые наклеили на каждых столбе, дереве и углу в более-менее людных местах. На листовке были нарисованы цветущие зеленые земли с одного края и бесплодное запустение – с другого. Метафора перехода от процветания к упадку. Посередине тянулись ввысь ступени к роскошному замку с престолом, на котором восседал скелет в короне. К нему поднимался ничего не подозревающий, но бесстрашный юноша – надо полагать, сам Меллеци.

Я была заинтригована. Не только сюжетной задумкой, но и диким возбуждением, которое источала Ясмин. Почему только ее так манило нечто очевидно сулящее неизбежную тоску? И, судя по многоголовому морю зрителей в амфитеатре, она была в этом совсем не одинока.

Невзирая на обещанный грустный финал, люди валили на спектакль с горящими глазами. Из-за чего же, хотелось бы знать? Нездорового любопытства? Влечения к униженным и обездоленным?

Держу пари, никто из собравшихся не пожелает такого непостижимого горя и врагу, зато вкусить его в театре отнюдь не против.

Пьеса началась обыкновенно: Меллеци вышел на сцену, чтобы обратиться к отцу-королю.

Монарх отмахнулся от страхов сына и заверил, что на этот год хлеба взойдут. Не взошли.

Вновь юноша является на аудиенцию, и вновь отец спокоен: на этот год хлеба взойдут. Не взошли.

В конце концов держава пришла в упадок и подданные начали умирать.

В землях короля утвердил власть голод, и тоска этого выдуманного мира просачивалась в зал, порождая мрачное и сочувственное молчание.

На сцену вышел бард, мягко перебирая струны лютни и привнося в действо оттенок грустной иронии: все пропало, надежды нет.

И стоило вглядеться в лицо барда, меня в ту же секунду выдернуло из повествования.

– Я его знаю, – сказала я на ухо Ясмин.

– Как?! – поразилась она, тоже отвлекаясь от сюжетной канвы и поворачиваясь ко мне.

Неприятные сомнения, глодавшие меня поначалу, тут же развеялись, едва он завел монолог. Это Дейл. Его герой, придворный музыкант, был обречен покорно наблюдать за тем, как весь окружающий мир терпит крах.

– Симпатичный, – промурлыкала она с игривой ноткой и недвусмысленно взмахнула ресницами.

Я зарделась и не решилась ей подыграть.

– Смотри, не отвлекайся.

Обе повернули головы к сцене.

В конце концов король почил – с верой в то, что на пятый год все вернется на круги своя.

Так престол перешел к Меллеци, вынуждая взять борьбу с напастями в свои руки.

Забрезжил лучик надежды, в которой публике отказывали всю пьесу, поэтому мы так жадно заглотили наживку. Быть может, убеждали мы себя, добро все-таки восторжествует, быть может, благодаря умному монарху дела пойдут в гору.

Взошли первые посевы, и в королевстве вновь наступила благодать. Казна начала пополняться.

До чего же просто мы, зрители, дали обвести себя вокруг пальца. Недаром трагедия называлась «Тщетная борьба Меллеци»!

Внезапный поворот сюжета: ниоткуда являются Скитальцы – ужасающие создания из незапамятных времен. Якобы на заре веков, когда земли Верховного Владыки еще были скудны и душимы туманами, на них обитали Скитальцы.

Согласно сказаниям, вначале Скитальцев было десять, но затем стало трое. Безволосые, вытянутые, втрое выше среднего человека и в черных эфемерных мантиях от шеи до пят, за которыми тянулся след истлевшей жизни, бесцельно блуждали по земле, напоминая ожившие обелиски. На бледных руках было по три длинных, мертвецки обескровленных пальца. Вытянутые головы цвета серого камня не имели лиц.

Такими Скитальцев рисовали предания, но на сцене они были обычного человеческого роста, а лица скрывала черная вуаль.

Король взывал к ним, молил обратиться вспять, но сущности продолжали свой безмолвный путь по королевству: одна впереди и две – сзади по бокам.

На этом моменте зал испуганно охнул: разверзлась междоусобная брань. Вилы, прежде служившие труженикам добром, теперь несли им смерть, пронзая плоть. Бездумной, бесстрастной была эта братская резня. Скитальцы между тем не дрогнули, ни на миг не остановили своего продвижения.

И так они достигли стен замка. Лишенная воли стража подняла врата, и реки крови хлынули в тронную залу.

Вскоре на сцене опять предстал Дейл с заключительным монологом. Королевство пало. Борьба Меллеци оказалась тщетна: крах был предначертан судьбой. Но пьеса на этом не кончилась. В конце концов, как и обещал король, хлеба взошли, земля исцелилась, но владел ею уже новый народ.

И вот теперь занавес опустился. Публика взорвалась бурными овациями.

Вскоре труппа вышла на сцену насладиться заслуженными восторгами – и в этот-то миг Дейл и поймал на себе мой взгляд. Он сдержал улыбку.

* * *

Когда после финала зрители большей частью разошлись, Дейл подошел ко мне с Ясмин.

– Спектакль отличный, – похвалила я.

Он отдал скромный поклон. Ему явно было радостно меня видеть.

– Я в восторге! – щебетала подруга, вытирая глаза. – Какая драма! Добрый король стремится спасти подданных, но все труды идут прахом!

Я тихо посмеялась.

– Дейл, это мать Ясмин. Она тоже из монастыря.

– Рад встрече, – раскланялся он. – Так приятно, что вы пришли. Вам правда понравилось?

– Правда. Очень трагичная история. Зато хотя бы финал обнадеживает.

– Тоже так считаешь? – У него загорелись глаза, и он подступил.

Я кивнула, недоумевая, отчего вдруг такая прыть.

– И я считаю! – вставила Ясмин.

– Ну слава Владыкам! Труппа железно стояла на печальном финале, чтобы все кончилось на Скитальцах. В трагедию всегда хочется добавить драмы, но с ней просто пережать. Правда же? – С какой упоенной улыбкой бард длился соображениями.

– Полностью согласна! – воскликнула Ясмин. Сомневаюсь, что она вообще поняла, о чем речь.

– Не знаю. Я и другую сторону жизни вижу. По-хорошему выходит не всегда, и светлый финал – тоже редкость.

– Да, но главное – верить в светлое будущее, разве не так? – возразил Дейл. – Как бы плохо ни было.

Захотелось напомнить о Перри, у которого и веру, и светлое будущее отобрали. Рассказать о Норе, которой будущее представляется темным и безысходным.

Ясмин избавила меня от этой тяготы, перехватив разговор:

– Ой, а нельзя ли нам за кулисы?

Дейл оживился.

– Конечно, можно! Заодно и познакомлю с труппой.

И тут иллюзию беззаботной радости разнес вдребезги пронзительный визг из-за сцены. Упавшая на миг тишина тут же сменилась встревоженным ропотом немногих задержавшихся зрителей – те испуганно сбились в кучки.

Мы с Дейлом бросились к сцене – каждый по своей причине.

– Далила, ты куда?! – крикнула Ясмин мне вслед.

– Направить людей к выходу! А ты постарайся привести стражу!

Я не видела, послушалась ли она.

За кулисами в полумраке все было заставлено реквизитом и всякой всячиной, так что я пропустила Дейла вперед.

Бард забежал за сцену, где уже толпились актеры, мешая разглядеть, в чем дело. На полу сидела девица – у нее тряслись руки и от рыданий потек грим.

– Шарон, ты что?! – недоумевал он, но девица не ответила.

Тут товарищ по сцене тронул его за плечо и уныло показал на причину переполоха.

– Расступитесь. Я из Праведниц и могу помочь.

Все немедля повиновались – и в этот миг я поняла, что оказывать помощь уже поздно.

Посередине в кольце очевидцев находились те трое в образе Скитальцев, но теперь без вуалей. Посиневшие лица, искаженные ужасом, были обращены к толпе, будто мы зрители на очередном представлении.

Стену покрывали жирные кровавые полосы, в опустевших глазницах несчастных встала на постой тень, по щекам стекали красные слезы. Кругом по всему помещению виднелись странные неуклюжие руны, которые я не могла расшифровать.

Трупы безмятежно и неподвижно висели в воздухе. Мерно колыхались края их черных одеяний. Несчастные напоминали потрепанные стяги в ночном небе.

Глава пятьдесят четвертая

Нора

Практически высшая честь для женщины в церкви Зрящих – стать провидицей. Принося в жертву свои глаза, провидицы навеки поселяются в обители Осулара и подземных катакомбах. Глаза же сохраняют и бальзамируют, не позволяя им истлеть. Ибо для чего глаза той, кому указывает путь Осулар?

– Из Минаичии, священного писания Узревших

С одной стороны, эта новая старая жизнь, навязанная мне насильно, была ненавистна. Редкое, но вездесущее внимание Джеремии, наравне с родительским, угнетало и высасывало все силы. С другой же стороны, именно это и вело меня к цели: сбежать из этого ада.

Страх – вот мой извечный секрет. Я боялась быть той слабой крохотной девчонкой, боялась бояться. Боялась тех, кто сильнее.

И то, что я оказалась вдруг в кулаке деспотичной семейки, тяготило даже сильнее моего убогого состояния. Потому я так и стремилась освоить новое тело, отныне черпая в этом страхе силу.

Разгорался во мне былой пыл, и упражнялась я с новым усердием. Дни пролетали незаметно.

Ощущение того, как в чахлых мышцах пульсирует кровь, пьянило и придавало столь необходимой прыти, равно как и поднимало настроение. До чего все-таки странно, что четко поставленная цель настолько меняет жизнь.

Поначалу отжимания на одной руке не давались: я раз за разом заваливалась вбок и никак извернуться, чтобы устоять, не выходило.

Тогда я попробовала отжаться от изножья кровати с опорой на колено. В такой наклонной позе мои увечья не мешали. Для дополнительной устойчивости я опиралась правой культей на низкий табурет.

Размявшись вот так, я брала стул у туалетного столика и отжималась уже от него, опускаясь еще ниже, пока не натру колено до боли.

Держась за стол, опираясь о стену, взывая к своей непреклонной воле, я с горем пополам делала приседания на дрожащей ноге – медленно и упорно. Ступню, казалось, расколет надвое от нагрузки, но я не сдавалась, покуда стучащая в душе кислота не обожжет сильнее пламени в боку.

Мать не могла нарадоваться, что я ношу наряды на ее вкус. Она считала, что я понемногу привыкаю к традиционному укладу жизни. Я же подыгрывала, прихорашиваясь и держась, как пристало даме, смиренно и целомудренно. Вдобавок выбранная матерью одежда скрывала мою заметную прибавку в размерах, а растущий аппетит родители сочли признаком того, что я возвращаюсь к жизни, и вопросов не задавали. Даже радовались, что у меня круглеет лицо.

Как-то ночью я выбралась размяться в коридор и случайно подслушала разговор за родительской дверью:

– Кому нужна такая жена? – сокрушался отец.

– Она еще вполне ничего, к тому же наконец-то образумилась.

– Душа моя, наша дочь калека. У нее страшные ожоги, да и сможет ли она еще понести ребенка? Сможет ли, право, вообще совокупиться?

– Фрэнк! Как неприлично!

Дальше разговор стих до неразборчивого бубнежа, и спасибо за это. Совсем не хотелось знать, какие у них на меня виды.

Мысли о браке меня никогда не занимали. Я даже о любви практически не задумывалась. Мне сполна хватало своей службы и свободы, которая к ней прилагается. Время от времени по зову плоти я предавалась жаркой и спонтанной страсти на одну ночь – и ничего серьезнее не хотелось.

Вернувшись в постель, я принялась разминать культю ноги и глубоко погрузилась в думы о будущем. Туман в голове еще не иссяк, но хотя бы расступился настолько, чтобы хватило ясно представить свое положение.

Посвящать себя новому ремеслу не хотелось – да и какое ремесло для увечной? Сердце вдруг стиснул страх, но я задушила его в зародыше: отчаиваться мне непозволительно.

Может, сойтись с кем-нибудь? Завести семью? Нет, так я просто переложу бремя заботы о себе. Буду в долгу. Это истовое, звенящее чувство беззащитности и зависимости от других для меня оказалось совершенно в новинку. Полагаться на чужую милость, не в силах жить по своей воле… Есть в этом безмолвный, глубинный ужас.

Путь обратно в армию однозначно закрыт, и службы мне уже ничто не заменит.

Податься ли в монастырь? Возможно, однако я опять выбираю не по зову сердца, а скорее из страха остаться без ухода, сама по себе.

Пожалуй, если не остановиться, этой думой я просто доведу себя до отчаяния, посему я решила сбежать от нее в спасительное сонное забытье. Потянувшись задуть свечу, я вдруг заметила засушенный цветок Далилы, и мысли тут же устремились к ней. Как же она превозмогла тяготы новой жизни, как пережила то, что все перевернулось с ног на голову?

При воспоминании о последней нашей встрече меня бросило в жар от стыда. Как грубо я тогда сорвалась!

* * *

Днем отец почти всегда отсутствовал по делам, а мать бездельничала в свое удовольствие, однако сегодня ей кружило голову радостное волнение: они «с дамами» собирались на чай.

Словом, дома не осталось ни души. Новый способ ходьбы уже стал мне привычен, вдобавок жухнуть в четырех стенах уже опротивело, поэтому впервые за несколько месяцев я решила проветриться. На мне было темно-бордовое платье – из тех, что подарила мать, – и элегантная шляпка.

Лестницы уже не представляли для меня той изнурительной, одуряющей трудности, как прежде, но, чтобы спрыгивать по ступеньке за раз, все равно требовалось изрядно сосредоточиться.

Спустя несколько минут я перехватила костыль и, расслабив запястье, вышла на улицу.

Почти все мои деньги родители отобрали – по всему казалось, насовсем, – но пару-тройку кошелей, спрятанных в пожитках, не заметили. До чего приятно было ощущать тяжесть монет.

Суровая осень окутала улицы Басксина промозглым холодом, а над головой висели угрюмые тучи.

Теперь ясно, почему мать выбрала платье именно такого цвета. Благодаря темному оттенку мои черты было труднее различить, и это еще лучше маскировало увечья. Фальшивая правая рука висела прямо.

Не успела я выйти за дверь, все кругом зашептались и уставили на меня взгляд.

– Это Нора?

– Дочь Фрэнка?

– Бедная Марта.

– Сначала Джеремия, теперь она… Благослови и запомни их Осулар.

Я не обращала внимания на неумолчные голоса, сплетающиеся друг с другом. Рано или поздно родители узнают о моей вылазке, тут и сомневаться нечего. Наплевать. Я была на седьмом небе: впервые со дня пожара удалось просто пройтись на свежем воздухе – и вдобавок пройтись без былых мучений.

Выйдя к пекарне, я заняла очередь себе за булочкой. Есть не хотелось, и вообще не хотелось ничего, но я тосковала по столь обыденным и заурядным для всех вещам, как возможность прогуляться до лавки за покупками. Тосковала по этой свободе.

Очередь настойчиво пропускала меня вперед. Я сконфуженно улыбнулась и отказалась, но люди только сильнее насели. Всему виной, несомненно, мой вид.

– Спасибо, – скрепя сердце сдалась я с натянутой улыбкой.

Вместо одного лишь хлеба булочник – учтивый усач с круглым добрым лицом и жидким зачесом поверх лысой макушки – всучил мне целую корзину съестного.

– Мне только булку, – помотала я головой.

– Берите-берите. – Он пододвинул корзину ко мне.

Я перегнулась через прилавок, чувствуя, как неловко всей очереди: люди переминались с ноги на ногу, отводя от меня глаза. Деньги я доставала минуту, не дольше, но для обычного человека это все равно целая вечность.

Изнутри вязаной мошны ощутимо проступала весомая горсть монет. Я пересчитала их и вытащила столько, сколько хватит на одну булку и добрую четверть всего остального.

– Не нужно, – оттолкнул булочник мою руку. – За наш счет. – Он буквально сиял от гордости. Очередь за моей спиной вполголоса поддакивала.

– Я настаиваю, – уперлась я и с натянутой улыбкой опять протянула монеты в кулаке.

– Нет-нет, вам нужнее.

В груди полыхнул гнев, но я вовремя его закупорила. Бросив монеты на прилавок, я повесила корзину на руку и поспешила прочь, спешно заработав костылем.

Висящая на локте корзина болталась туда-сюда из-за моих торопливых прыжков.

Ко мне поспешили на помощь двое.

– Да сама я!

Оба оторопели от такого злобного отпора – но не ушли, а последовали за мной тенью. Конечно, проще доставить им удовольствие и согласиться, чтобы в конце концов от меня отстали, – но мое более сильное и гордое начало не соглашалось принимать ненужную помощь. Я не для того долгие недели, месяцы сживалась с новым телом, чтобы теперь тешить чужое самолюбие.

Их взгляды жгли мне спину, и вскоре терпение лопнуло: я в два-три резких прыжка развернулась.

– Что вы меня преследуете?

Оба смутились.

– Вдруг вы упа…

– Я же сказала, сама дойду. Почему вы не верите?

Мужчины переглянулись и умолкли, украдкой еще посматривая на явную причину моих затруднений. Что мы трое, что остальные очевидцы стычки прекрасно понимали, почему мне предлагают помощь, но озвучить не осмеливались.

Я подскочила к ним двоим.

– На деле вы просто видите во мне жалкую калеку, которая только и ждет вашей великодушной помощи. Признайтесь, вы же не обо мне, а о себе печетесь. Хотите порадоваться, что угодили своему Осулару.

Оба остолбенели – не только из-за того, что я осквернила их душевный порыв, но и потому, что наверняка еще не слышали таких дерзостей от женщины.

На лица незнакомцев вдруг набежала тень, а глаза сердито блеснули. Мужчины развернулись и, ворча себе под нос, зашагали прочь.

Когда толпа зевак разошлась, словно своды серых туч, я присела на лавку и порадовала себя пирожком с бобами из корзины. На душе сразу посветлело.

Пялиться на меня со временем перестали, но, проходя мимо, от жалостливых взглядов удержаться не могли. Спасибо хотя бы и на том, что лавку ни с кем не пришлось делить.

Совсем без чужого общества все же не обошлось – но не человеческого, а звериного. Не большая, не маленькая, золотисто-медового окраса собака таращилась на меня с высунутым языком, явно мечтая добраться до корзины.

Я ей улыбнулась и, взяв пирожок в зубы, принялась ее наглаживать и чесать подбородок, а она взамен начисто вылизала мне руку.

Откинувшись на спинку скамьи, я отрывала от пирожка тесто и бросала собаке.

– Ты ей вроде нравишься.

Я повернулась и увидела девчушку, которая на цыпочках выглядывала из-за спинки.

– Это моя собака. Ее зовут Дея.

Я опять перевела взгляд на Дею – та уже все проглотила и вновь высунула язык, требуя добавки.

– Как тебя зовут? – спросила девочка.

От такой детской простоты я почему-то растерялась.

– А тебя? – повернулась я.

Она нахмурилась и поджала губки в тонкую полоску.

– Я первая спросила!

Как это все-таки неожиданно и забавно. Я посмеялась.

– Ну хорошо. Я Нора.

– А я Донна, но для друзей – Шиш.

– Почему Шиш?

– Потому что я шиш когда от своего отступлю! – Она некрасиво осклабилась, демонстрируя панораму десен и растущий вкось зуб.

Я снова усмехнулась и отдала ей одну булку.

– Спасибо! – задорно воскликнула Донна и без приглашения села на скамью.

Она оторвала от булки кусок и скормила собаке – та с аппетитом заработала челюстями. Девочка заливисто захихикала. Она была в буром платье, чулках и перчатках, а волосы ей заплели в косички.

Донна повернулась ко мне.

– А что с тобой стряслось?

Ее краткость и прямота обезоруживали – но приятно, что она со мной не деликатничала.

– Несчастный случай.

– Какой?

Как странно было открываться той, кто не жалеет, не осуждает, а только интересуется.

– Я служила в армии…

– В армии?! Здо-о‑орово! – перебила она, уже позабыв о моей увечности. – А кем служила? А с акарами воевала? – Донна подползала все ближе и ближе.

– А то! Даже отрядом командовала, – заинтриговала я. Глаза у девочки загорелись от восторга и уважения. Это и мне самой придало сил воскресить в памяти прошлую жизнь.

– А сейчас ты служишь?

– Нет… уже нет. – Моя улыбка потускнела, медленно сходя с лица.

– Почему?

– Из-за увечий больше не могу сражаться.

– А вот мама говорит, что, если сильно-сильно чего-то хочешь, надо сильно-сильно постараться – и все получится. – Для пущей убедительности она стиснула кулачки и зажмурилась.

Я приободренно улыбнулась.

– И правда.

В глубине души я, впрочем, верила в это слабо. Мои проблемы превозмочь не так-то просто, но, надеюсь, она от своих начинаний и впрямь «шиш когда отступит».

На том Донна с собакой ушли. Пожалуй, пора и мне.

* * *

Дома отец с матерью встретили меня, как и ожидалось, с возмущением: как я могла уйти из дома без их ведома? Я напустила на себя пристыженный вид, стараясь не переиграть.

– Но отец! Я столько времени просидела взаперти! Мне нужно было подышать.

– Весь город только о тебе и судачит! Как ты выпрашивала подачки из-за своих увечий!

Я слегка завелась. Обиднее лжи было услышать намек на то, что меня всем жалко.

За последние несколько недель мать привязалась ко мне на почве дамских увлечений, поэтому наверняка постарается удержать дочь любой ценой.

– Фрэнк, быть может, стоит с Норой помягче? Не сидеть же ей всю жизнь в четырех стенах, в конце концов. К тому же о ней и так уже знают, вот и зачем ее прятать? Люди подумают, нам есть что скрывать, – ласковым голосом увещевала она, встав напротив отца. Тот понемногу остывал.

Громадный Джеремия замер в дальнем углу гостиной, наблюдая за ходом сцены с судейским хладнокровием. Под его взглядом мне было не по себе. Некогда добрый и ласковый мальчик теперь имел взгляд расчетливого хищника.

– Пожалуй, это даже к лучшему, – вмешался брат.

– Почему? – спросил отец.

– Мама права. Всем известно, что Нора у нас. Прятать ее – значит стыдиться. А как можно стыдиться, что волею Осулара вся наша семья снова в сборе?

Пусть из всех присутствующих Джеремия самый юный, связь с церковью придавала его слову такой вес, что он взнуздывал даже отца с матерью. Я же плелась в хвосте этой пищевой цепочки.

– Безусловно, сын, но люди будут шептаться…

– И пусть шепчутся. В масштабах бытия толки значат немного. Осулар оделил нас своим оком, чтобы узреть, а не услышать. Слова для него не играют роли.

Отец горячо закивал.

– Ты прав, сын.

Джеремия тоже с улыбкой кивнул.

– Спасибо, отец.

Во фразе не было ни любви, ни уважения. Честное слово, какой абсурд! Отцовские потуги изображать хозяина в доме смешили, потому что вся власть была за Джеремией. Оба, интересно, это понимали?

– Как же все-таки быть? – спросила мать брата, всерьез ожидая распоряжений.

– Предлагаю взять Нору с нами в церковь. Покажем, что мы вместе, что она заодно со всеми. Не нужно ее стыдиться, а лучше благодарить Осулара, что вновь нас свел, что вернул мою сестру в отчий дом.

Меня загнали в угол. Давить улыбку было мучительно больно. Из щек будто пробились маленькие колючки и пригвоздили края растянутых губ так, что вместо упоенного выражения вышла напряженная гримаса.

Я прекрасно понимала, к чему все идет, но была не в силах выпутаться.

– Чудесная мысль, – солгала я.

* * *

Родители больше не запрещали мне слоняться по городу. Время от времени я баловала себя возможностью сбежать на воздух и забыть о своем плене. Как-то со мной вышла мать и чуть ли не умоляла зайти примерить одно-два платья, но я сказала, что просто хочу прогуляться.

Она тогда извергла на меня скопленный за годы запас сплетен, которыми не имела шанса поделиться раньше.

– Помнишь семью Бетанни?

Нет, конечно.

– Как ты им нравилась в детстве! Жаль, они разорились и пришлось им уехать. – Тут мать подалась ближе и, хихикая, прошептала самую пикантную часть на ухо: – А Мередит помнишь? Такой была дивной! Позабавилась на стороне с каким-то безродным деревенским пареньком и, говорят, забеременела! Родители отослали ее прочь. Только никому ни слова! Она якобы сейчас учится музыке в Музее.

Если я и вынесла что-то из ее нескончаемого потока чуши, то лишь вывод о сути такого явления, как дамские сплетни. Ровно с таким же злорадством, с каким мать перемывает кости соседям, соседи, несомненно, перемывают кости что ей, что мне.

Никогда я не понимала этих людей и их вечную манеру изображать приветливое лицо, держаться при встрече с трепетным уважением, но за спиной остервенело упиваться неудачами друг друга.

Что говорят обо мне? О матери? Точно так же рьяно зубоскалят? А что говорили, когда я сбежала? Вернее всего, какая я неблагодарная, как родители не смогли меня воспитать?

А когда брат сломал ногу? «Поделом, нечего знаться с еретиками».

Нет никаких сомнений, что произошедшее со мной местные мнят наказанием, карой свыше за отказ от их веры.

Вскоре мы с матерью остановились присесть на лавку, и до меня дошло, что она не замечает, как на нас пялятся. Лишь тогда мать заметила глазеющую группку и бодро им замахала. Отвернувшись, те поспешили скрыться.

– Странно… – озадачилась она.

– Это из-за меня. Люди еще не привыкли.

Тут ее настигло прозрение. Она осмотрелась и наконец-то ощутила всю тяжесть косых взглядов, нас препарировавших. Какие, должно быть, сказки все плетут, чтобы отмежеваться от нашей семьи.

Ни с того ни с сего ее лучезарная веселость улетучилась. Я чувствовала, как матери неуютно. Она поскребла загривок.

– Идем отсюда, – заторопилась мать.

– Ты иди, а я еще посижу и догоню.

Она озиралась по сторонам, даже не пытаясь скрыть внезапной тревоги. От вездесущих взглядов было не скрыться.

– Долго не сиди, а то простудишься, – с неуклюжей улыбкой выдумала она предлог меня поторопить.

Зря старалась. Мне нравилось сидеть в одиночестве, а глазеющих я вообще вскоре перестала замечать. В душе хотелось опять встретиться с Донной и ее собакой, но те так и не появились. Тогда я направилась домой – впервые за долгое время с искренним удовольствием на душе.

* * *

Минул месяц, прежде чем настал момент мне отправиться в церковь с родителями и всем городом. За это время я приспосабливалась к быту и даже пробовала готовить. Выходило с большим трудом, ведь повседневные хлопоты, которые раньше казались заурядными, теперь стали изнурительной обузой.

Шинковать стоя не получалось, поэтому я садилась на пол поверх растянутого покрывала и, придерживая ингредиенты левой ступней, кое-как их нарезала и забрасывала в кастрюлю. Получалась в итоге жижа с вареными кусками. Только тогда дошло, что я и раньше готовить не умела, но теперь сам факт придавал небывалой веры в себя.

В доме воцарился покой, наполняющий опасным чувством безмятежности.

Чем огрызаться на родителей, я училась договариваться и посредством своих желаний дергать за ниточки. Кончалось все тем, что мне предлагали в подарок очередной наряд, побрякушку и прочее, на их взгляд, мне нужное.

До чего было бы легко зажить вот так, как сейчас: плыть по течению и не замечать, что наша семья мертва и разлагается.

Возможно, в юности я бы так и сделала. Слушалась бы, не поднимала глаз от пола, старалась всеми силами угодить матери с отцом. Вышла бы замуж и жила чуждой, зато простой жизнью.

Соблазн и теперь так искушал, что становилось жутко, но страх вкупе с другими чувствами я забивала внутри себя, маскировала улыбкой.

Нарядив меня в платье цвета морской волны, мать присела напудрить мне щеки и намазать губы блеском, а затем заплести косу.

Как странно было видеть свои бездонные глаза в зеркале. Я вновь не узнавала ту, кто оттуда на меня смотрел, но теперь это чувство было сложнее.

Да, я отъедалась, но прежней себе все еще была не чета. Справа по шее, заползая на щеку, тянулся чудовищный шрам, который матери, как ни крути, было ничем не скрыть.

Но стоило ей меня накрасить, я поняла, что уже не вызываю у себя того отвращения, той безнадежной тоски – и даже просто не вижу ту, былую Нору.

Не макияж, не прическа, не туалет тому виной. Нечто глубже.

Я предстала себе в новом свете. Увидела свою непреклонность, увидела тлеющий жар, что проступал на поверхность. Чувствовала, что властна над ними, что тело слушается меня как никогда четко – для этого всего-то стоило пасть на самое дно и научиться приспосабливаться.

Под конец года я осознала, что впервые за долгое время – не верится – смотрю в будущее с надеждой.

– Мама… – Я потянулась к ней через себя и взяла за руку.

– Да? – Она тепло улыбнулась.

– У меня просьба.

Это ее насторожило. Обычно мать с отцом воспринимали мои пожелания враждебно.

– Рука… – Я подняла правое плечо с накладным протезом. – Можно на сегодня ее снять?

– Ты уверена? Люди будут смотреть.

А то я не знаю.

– Уверена. Пусть увидят меня такой, какая я есть. Покажем, что нам нечего скрывать.

Этот довод вроде бы ее убедил.

– Ну, раз просишь… – нехотя поддалась мать.

* * *

Белые порхающие снежинки нежно устилали все вокруг покрывалом. Пробираться сквозь него на одной ноге было тем еще удовольствием: приходилось чуть ли не пропахивать себе путь по улице.

Джеремия уже ушел вперед. Мы с матерью и отцом влились в людскую реку и продвигались к церкви.

Ее здание – огромное, с шиферной крышей и темного цвета стенами – располагалось в самом сердце Басксина. Архитектурой церковь очень напоминала храм Праведниц, но кое-какие элементы придавали ей своеобразия.

С главного витража на мир взирало громадное фиолетовое око, с других – прочие образы веры, возведенной на фундаменте глубинного, звериного страха.

На одном монахи сложили на лбу пальцы в форме ока Осулара. Лица их были бесстрастны, отрешенны.

В самом верху был изображен Зерафиэль – отпрыск Великого Архонта, сотворенный равным ему. Верховный из семи архангелов. Все шесть его крыльев усеивали глаза, а лицо покрывали языки пламени в знак его непостижимой красоты.

– Поднажми, – шепотом поторопил меня отец.

Толпа передо мной инстинктивно расступалась и обтекала нас троих, отмежевывая пустым пространством.

Сводчатый вход в церковь имел величественный вид; массивные двойные двери темного дерева были распахнуты.

До чего тяжелый оказался внутри воздух! Сквозь простые окна в вышине внутрь длинного нефа проникал свет. Слева и справа стояли ряды скамей.

– Нора! – пропищал знакомый голос.

Я повернулась и увидела Донну – та задорно подбежала и обняла меня.

Родители остолбенели.

– Привет. А где Дея? – спросила я.

– На улице. С животными в церковь нельзя.

– Донна! – К девочке трусила женщина с побелевшим от ужаса лицом.

Она подхватила Донну на руки и оттащила от меня.

– Я страшно извиняюсь! Меня зовут Стелла. Это моя дочь, и она совсем не понимает, что делает! – запричитала женщина, практически вымаливая у меня прощение.

Она какое-то время мялась. Чувствовалось, как у нее еще что-то просится на язык.

Хоть бы промолчала. Хоть бы!

– Если честно, я так вами восхищаюсь. Превозмогаете, не сдаетесь. И наверняка так рады, что о вас есть кому позаботиться!

У меня пропал дар речи – так надолго, что отцу пришлось недвусмысленно покашлять.

Я скрипнула зубами.

– Да. Мне очень повезло, – солгала я, изобразив самую заученную свою улыбку.

Вскоре мы с родителями уселись на скамью в задних рядах.

С потолка свисали знамена с нарисованным глазом, он же был и на шторах, ниспадающих до пола, – казалось, здесь сами стены могут нас узреть и запомнить.

В передней части церкви на возвышении, от которого по обе стороны тянулись закругленные лестницы, был алтарь, а за ним – кафедра.

К прихожанам вышел свидетель по имени Гленн – морщинистый старик с седой лысеющей головой и провисшей кожей. Он горбился, но это не мешало голосу звучать громко и в меру твердо.

– Приветствую вас, Узренные.

Все почти с безупречной синхронностью приложили ко лбу кольцо из указательного и большого пальца – символ ока Осулара. Я, спохватившись, судорожно повторила жест.

– Хвала Осулару, нашему милосердному богу, что ныне мы зрим. – Он повернулся и указал на огромный мраморный барельеф в виде глаза, взирающего на нас сквозь вертикальную щелку приоткрытых век.

– В эпоху Хейру его око стало закрываться. Чем более жестокими, злыми, порочными мы становились день ото дня, тем больнее было Осулару. Взор его затуманили слезы. Он не мог видеть, как человек все глубже погружается в праздность и греховность, и только благодаря нашему усердию, нашим молитвам око вновь раскрылось и наблюдает за нами. Его священный взгляд убережет нас, когда забвение настигнет весь мир.

Старик пристально оглядел прихожан сверху вниз – те жадно внимали его тлетворным словам о заветном спасении. Посул очиститься от греха разлился над головами, и капли его ловили, как мед, выставленными языками. От этого всеобщего благоговения становилось жутко.

– Миссис Джонсон, пожалуйста, встаньте. – Он аккуратным жестом велел ей подняться.

Со скамьи поднялась нарядная женщина и разгладила юбку с кринолином. Воротник ее темно-сиреневого платья стягивал большой белый бант. Выглядела женщина неестественно умиротворенной, будто под действием дурмана.

Нанесенные друг на друга слои макияжа лежали на лице шпаклевкой и придавали ему фарфоровый вид. И все же этой женщине было ничем не спрятать изможденных черт и нездорового блеска в глазах.

– Миссис Джонсон среди нас всего несколько недель. В наказание за нечестивую жизнь забвение отняло у нее сына.

По рядам прополз осудительный и злорадный шепот, но миссис Джонсон это не смутило: она все так же блаженно улыбалась.

– Но теперь она с нами, теперь она узрела истину! Пусть утрата напоминает ей о любви и великодушии Осулара.

– Спасибо, свидетель Гленн, что спасли меня, что наставили на путь истинный! Если бы только сын… – Она осеклась. Улыбка сползла с лица, подбородок затрясся, а макияжная корка, как сухая глина, пошла трещинами.

– Ничего, миссис Джонсон, – с правдоподобными лаской и пониманием утешил жрец и вежливо сделал ей жест сесть.

– Спасибо, – всхлипнула миссис Джонсон напоследок.

К ней тут же сочувственно потянули руки – казалось, это пропащие души увлекают ее обратно в свое царство мрака.

– Пребудь узренна.

Сразу и не скажешь, то ли это утешение, то ли угроза.

Все закивали и вновь забубнили – на сей раз согласно.

– Сегодня я бы хотел предоставить слово свидетелю Джеремии. Многие из вас знают, что он ревностный, истинный подвижник нашей веры.

Гленн при помощи другого жреца сошел с кафедры, уступая место Джеремии. От его грозного вида мне было не по себе.

– Как многим, если не всем, здесь известно, к нам вернулась моя сестра.

Всколыхнулся одобрительный шепот, который брат тут же пресек коротким жестом.

– Моя родная плоть и кровь слишком долго была оторвана от семьи. Не устояв перед заразительной клерианской порочностью, она служила гнусным чудовищам с проклятого утеса Морниар!

Шептались, невзирая ни на что, все оживленнее и пылче.

– Алчные, совращенные нечестивыми искусствами, клерианцы движутся к своей погибели!

Сквозь ропот пробились возбужденные вскрики.

Джеремия держал публику в тисках. Он сделал паузу, удостоверяясь, что его слов жаждут и ловят их на лету.

– Однажды наступит день, когда всех постигнет забвение. Осулар сомкнет око, и лишь к нам, избранным, останется прикован его взор.

Тут Джеремия взмахнул рукой, и у меня упало сердце.

– Теперь я прошу мою сестру Нору, преисполненную отваги и раскаяния, подняться ко мне и войти в сонм божьих избранников.

Вся церковь повернулась, устремляя на меня глаза. До чего вдруг захотелось кануть в забвение.

Я встала под тяжестью осудительных взглядов и брезгливо уставилась на брата – тот смотрел в ответ с заученными любовью и сочувствием. Неф заполонила тишина, и гнет всеобщего изуверства буквально сжимал меня в точку.

– Узрите! – воскликнул Джеремия, когда я поднялась на кафедру. – По вековечной милости своей Осулар вернул мне сестру… но не безвозмездно.

Брат повернул голову ко мне и приказал:

– Показывай.

В голосе – ни намека на любовь. Меня парализовало.

– Что?

Не дожидаясь, пока я подчинюсь, Джеремия взял дело в свои руки и бесцеремонно вцепился в оборку моего платья. Я зашаталась, но упасть не дали две пары рук, что схватили меня со спины.

– Перестань!

– Не стыдись правды, сестра.

Вывернуться не получалось. Паника нарастала. Я вскрикнула, но тщетно: брат задрал мне подол и все ахнули, не увидев ноги. Затем он расстегнул ворот, являя чудовищный ожог на шее, и обнажил культю на правом плече.

– Вот пусть и жестокое, но ясное напоминание о том, сколь милосерден Осулар! В обмен на конечности Нора обрела шанс ступить на стезю добродетели. Верьте в Осулара и спасетесь, ибо любовь его безгранична!

Лишь теперь Джеремия разжал хватку. Если бы меня не держали гадкие руки, я бы рухнула на месте.

Церковь неотрывно буравила меня пристальным взглядом, обдумывая приговор. Я униженно повесила голову, чтобы не показать красных от стыда щек и навернувшихся слез, которым не дала пролиться.

– А теперь давайте помолимся за мою сестру и поблагодарим Осулара, что ее вернул.

Все склонили головы и предались тихой молитве. Я здесь лишь затем, чтобы фанатики дали выход своему рвению. Их набожность накрепко сковывала меня цепями – и от этого было одновременно страшно и тошно.

Глава пятьдесят пятая

Нора

Как и почему проклятие забвения выбирает жертв, неизвестно. Кажется, что принцип случаен и закономерности нет, однако в то же время эту силу, по-видимому, можно задобрить. Не имеем ли мы дело с неизвестным богом?

– «Понять забвение». Алциери Деменш

Чувство было такое, словно надо мной надругались, но быстро сбежать из святого храма не представлялось возможным. Полуголая, в оцепенении, я без конца оттягивала подол вниз, будто мой позор по-прежнему на виду.

Как только Джеремия поблагодарил меня и позволил сойти с кафедры, я торопливо пропрыгала по ступеням и, не поднимая глаз, поспешила к выходу.

Церковь заполнила тишина, в которой слышался только невнятный шепот. Воздуха начало не хватать, и я чувствовала, как накалился разум. У меня закружилась голова.

Я набирала скорость, дыша все чаще, зычнее. Стук костыля по каменному полу был сродни неровному пульсу моей паники.

У самого выхода один мужчина сдвинулся с дороги, и я припала к тяжелой двери, но та не сдвинулась: одной ногой как следует не вышло упереться. Нога тряслась. Я вдыхала запах бесчеловечной толпы и чувствовала, как меня жгут укоризненными взглядами.

Дверь наконец-то поддалась, и я толкнулась назад, но не удержала равновесия и завалилась. Деревянный костыль звонко бряцнул о камень. Мой дикий взгляд был прикован к полу: глядеть в глаза нелюдям кругом не хватало смелости.

Холодный ветер со свистом ворвался в церковь и обволок меня. Пальцы дрожали, ужас сковывал, но все же я встала и с костылем бросилась на снежную улицу.

За мной закрыли дверь – не знаю кто. Я устремилась прочь от церкви.

Заполошно слетать по ступенькам было больно. Жар от обожженного бока боролся с холодом вокруг, и от этого меня бросило в пот.

Чем сильнее я удалялась от церкви, тем больше выравнивалось дыхание. Паника выпустила рассудок из когтей, но сердце так громыхало, что еще долго не утихомирится. Я судорожно переметала взгляд с одного на другой заметенные дома, всматривалась в окна, будто и там зрители любуются моими муками. Спиной же чувствовала на себе пронзительный взор Осулара.

Я ушла далеко. Настолько, чтобы вездесущий глаз на церкви скрылся за домами, а после завернула к деревьям в углу сада между домов.

Там я села прямо в снег. Холод окутывал – от него у меня закоченела рука. Я задрожала и взяла себя за правый бок, чтобы неприятный жар ее слегка согрел.

Шло время. Здравой, закаленной частью разума, которая еще держалась, я ощущала другую, израненную и потрепанную. Моя уверенность, мое хрупкое достоинство грозили разлететься вдребезги, чего никак нельзя допустить.

Так я и сидела на морозе, пока снегопад не перестал. Никто не нарушил моего уединения, белое мягкое покрывало уютно меня укутало. Холод притуплял чувство оцепенелости, боль и вместе с ними – сознание. Заглушал бурлящие в черепе едкие мысли.

Тут захрустели по снегу шаги, и я вздрогнула, завалилась вбок, но быстро поднялась на руке.

Мать идет, думала я. Или отец, или даже Джеремия, чтобы прочесть мне мораль и продолжить при помощи меня растравлять пламень веры.

Что я не ждала увидеть, так это Дею. Мохнатая сидела передо мной, в ожидании высунув язык.

– Чего тебе? – Я не сдержала дрожи в голосе.

Собака встала и подошла. Я было слегка отпрянула, но та лишь ласково меня лизнула, от чего на душе слегка полегчало. Затем потерлась пушистым боком о мое лицо и принялась лизать еще радостнее. Я даже хихикнула.

– Ну перестань! – На минуту истерзанный вид с меня сошел. Плотный комок колючего стыда дрогнул и начал распутываться. Собака утихомиривала мое душевное смятение.

Я уселась ровнее на снегу и погладила ее.

– Умница, умница.

– Гляди-ка, шавка с шавкой! Какая прелесть.

Крутанувшись, я увидела над собой двоих. Кроме нас в этом уединенном снежном дворике не было ни души. Оба кривили губы в коварной ухмылке.

– Вы кто?! – бросила я, заставляя себя подняться.

– А не помнишь? – усмехнулся один.

Не сразу, но они всплыли в памяти. Эти же двое хотели помочь мне у пекарни.

Тут до меня стало доходить, что к чему.

– Вы не местные?

– Не-а, – ответил ближайший.

Оба на первый взгляд совершенно ничем не выделялись: обычного вида, за сорок, один с грубой щетиной, другой – длиннолицый и жилистый.

Дея почувствовала недоброе и зарычала.

– Нора, Нетленное пламя, Сумеречная птица, Симург… Как тебя за короткую службу только не обозвали, – произнес щетинистый, с издевкой нарочно растягивая слова.

Я в порыве отчаяния швырнула ему в голову костыль, но мужчина без труда увернулся – а я без опоры тут же завалилась по инерции вперед. Им и пальцем шевелить не пришлось, только расступиться.

Дея залаяла на них. Я молилась, чтобы кто-нибудь услышал, пришел на помощь, но весь город сейчас молился в церкви, не представляя, что делается снаружи.

– Заткни псину! – гаркнул щетинистый напарнику.

Длиннолицый подступил к ней, но как-то боязливо.

– Ты же знаешь, я собак… недолюбливаю.

Улучив миг, я лежа рванулась к костылю и ударила первому в коленку, но вышло слишком неуклюже. На втором замахе он перехватил и сломал надвое мое единственное средство передвижения. Странное чувство. Будто уже третьей конечностью меньше.

Дея не унималась.

– Денни, сказано заткни, пока не услыхали! – Щетинистый насел на меня. Я в этот момент безуспешно пыталась уползти на левых руке и ноге.

По звукам, Денни все же собрался и подошел к Дее – та уже вовсю заливалась лаем. Раздался знакомый влажный шлепок клинка о плоть – видимо, у мерзавца нож, – и собака слабо заскулила.

Я обрушивала на их головы немыслимую брань из глубин своего дикого существа. Насевший зажал мне рот рукой, но я ее до крови прокусила, будто в меня вселился дух Деи.

– Ах ты, сука! – Щетинистый отдернул окровавленную ладонь.

– Я вас прикончу!

Они рассмеялись.

– Да ну? Как?

От внезапного удара в глазах потемнело. Его же хватило, чтобы содержимое желудка исторглось на снег и частью размазалось по подбородку.

Оба вновь засмеялись.

– Великая Симург, тоже мне! Разговоров‑то было!

Сзади меня вдруг схватили за платье и разорвали его надвое.

– Нет, не надо! Умоляю!

Мерзавец просто вдавил мое лицо в изрыгнутую жижу и с хохотом продолжил свое, по крупице лишая меня последней гордости, низводя до чего-то даже хуже рвоты под щекой. Мой разум рвался на ошметки, растягивался.

Слезы покатились сами по себе – их было нечем сдержать. Не брызнули под напором скорби, а медленно заструились по щекам.

К вихрю чувств и ощущений примешивался холод. Разум уже погружался в оцепенение, утопая все глубже и глубже во мраке.

Я утратила власть над телом и как будто наблюдала за всем процессом со стороны, пока с меня беспрепятственно срывали одежду.

– Ух я с твоей дырочкой побалуюсь! – садистски усмехался мужчина.

– Быстрее, Реган! Я тоже хочу!

– Нечего меня понукать, Денни! – оскалился Реган.

Я не брыкалась, не выворачивалась. Не принадлежала себе.

Откуда-то издалека смутно чувствовалось, как по ноге поднимаются пальцы и заползают в промежность.

Сознание окончательно отпустило поводья и уползло в щель. Мир затуманился. Я практически не чувствовала, как Реган шарит пальцами у меня между ног. Кто-то плюнул.

– Ничего-ничего, капитан. Раньше людям служила и теперь послужишь.

Я разрыдалась – безудержными, но не своими слезами. Снег объял мое тело, впитывая лужу желчи и полупереваренную еду, которая уже посерела. Запах ее доносился как будто из неподвластных взору далей.

Член раздвинул стенки и вошел меня, отчего слезы побежали еще сильнее. Боль перемешивалась со стыдом. Я уже почти не воспринимала происходящее. Реган кряхтел, наваливаясь, тазом пихал меня вперед, а лицо вжимал в снег. Кожа шлепала о кожу.

– А так даже лучше! Натурально лучше! Тебе лишние ноги-руки вообще не нужны!

От глубинного и отчаянного страха у меня прорезался голос.

– Прошу, хватит! Не надо! – Слова вырвались из нутра не менее чужеродными и далекими.

– Он хотел тебя прикончить, но так ему понравится намного больше!

Оба залились хохотом. Чем дальше разум забивался во тьму в надежде защититься от этого зверства, тем, казалось, жаднее Денни и Реган впивают дух разврата, наслаждаясь моими муками, как самым сладким нектаром.

Пока один меня насиловал, второй вонзил нож мне чуть пониже локтя. Пахнуло кровью, и руку выжгло нестерпимой болью.

– Хватит! – стонала я.

Как бы не так! Лезвие пилило мышцы, скребло по костям, заставляя завывать так, что кровь стыла.

– Да захлопнись, потаскуха вшивая!

И вновь мою голову вдавили в заблеванный снег. От моего испуганного дыхания кислая желчь пузырилась и с каждым вздохом залетала обратно в горло, обжигая. От тяжких, нескончаемых толчков сзади уже все ныло и горело. Потуги стенать кончались тем, что я только сильнее давилась рвотой.

Унижение, боль, прочие напоминания об этом зверстве будут еще долго меня преследовать – и помешать я бессильна.

Понемногу меня разрывали на бесформенные лоскуты, покуда от Норы не осталось ничего.

Когда все было сказано и сделано, боль захлестнула меня, на время увлекая в небытие. Что рука, что пальцы на ноге не шевелились, пока Реган не вытащил член и не кончил на мое голое тело. Брызнуло на кожу теплое семя. Воздух напитало запахом алой крови – тот, казалось, тоже надо мной измывается. Какие тоска и безысходность охватили меня от этой боли – боли в только что ополовиненных конечностях.

Но пытка не кончилась, ведь теперь настала очередь Денни.

Все рухнуло в бездну. Разум сдался. Нора, Нетленное пламя, Симург, Сумеречная птица сломлена, сгинула – но прежде, чем сознание померкло насовсем, меня щедро удостоили главным кусочком мозаики.

Пока Денни вершил свое омерзительное, жестокое дело, Реган подался ко мне и шепнул на ухо имя того, кто обрек меня на эту пытку:

– Кэссиди Фемур передает поклон.

Глава пятьдесят шестая

Далила

Клерия состоит из нескольких районов. Почти все, что видит обыватель, величественно и соответствует облику золотой столицы. Но есть одно «но». Столичный замок и его дворец столь изощренны, что простым смертным было бы не под силу их возвести. Нет никаких сомнений, что невероятная архитектура и загадочные свойства замка Белмор порождены народом, глубоко сведущим в зодчестве Владык.

– «Затерянная история». Кирлу Брегин

Я дождалась стражи. Место преступления осталось нетронутым, чтобы чудовищный замысел убийцы был налицо.

Картина из парящих трупов и загадочных кровавых рун вокруг отдавала чем-то знакомым. Не то чтобы я узнала творческий почерк – скорее тень страсти, вложенную в этот кровавый кошмар, которая обнаруживала дело рук Вдохновенного.

– Владыки милостивые… – ужаснулся первый вошедший за кулисы стражник.

Волшебная и таинственная суть преступления требовала, чтобы место расправы изучили Праведницы. Первой, естественно, явилась мать Винри, а с ней – неизвестная мне сестра.

– Мать Грейс, приступайте к осмотру, – спокойно распорядилась настоятельница и с прищуром посмотрела на меня.

– В момент убийства вы были здесь, мать Далила?

Я кивнула. Чувствовалось: она так резка не потому, что подозревает меня, а просто ей больше не на ком выместить затаенный гнев.

Я рассказала все как есть. О пьесе, концовке, крике. Умолчала лишь о разговоре с Дейлом. Как она воспримет, что с этой частичкой прошлой жизни я не спешу расставаться? Не хотелось испытывать удачу, особенно когда настоятельница не в духе.

Та, кого назвали матерью Грейс, – полная, зрелая монахиня – вскоре вернулась.

– Работа Вдохновенного. Однозначно.

– Вид магии?

– Магия крови.

На это указывали все улики, хотя, конечно, они могли быть и не связаны.

«Магия крови». Весомые слова. Кровь – это источник жизни, эликсир бессмертия, кладезь дремлющей силы. Она насыщена самой жизнью того, в чьих венах бежит. Младенческая кровь ценна из-за потенциала и чистоты, кровь престарелого генерала – из-за опыта, ее напитавшего.

Магия красок нередко помогает добиться чего-то грандиозного, а вместо красных чернил, что добываются из цветов, вполне подходит и кровь.

– В этот раз все хуже.

– Почему?

– Сила уже пьянит убийцу. Он действовал в порыве чувств.

Я задумалась над этим.

– И убивает он все чаще. Набирается смелости.

– Или глупости, – вставила мать Винри.

– Колдовать кровью – что колдовать красными чернилами. Они вселяют гнев, страсть, разжигают огонь, а подчас служат источником энергии для прочих целей.

– И какой добивался он?

– Из перечисленных – никакой, – пояснила мать Грейс. – На первый взгляд кровь вообще будто всего лишь питает руны, чтобы трупы висели в воздухе.

Настоятельница прищурилась.

– Но не так все просто, да?

– Руны на стене… Я их не узнаю.

Мать Винри стала еще серьезнее и переспросила с нажимом:

– Вы не узнаете языка?

Мать Грейс помотала головой.

От вывода, который из этого следовал, кожа покрылась мурашками. В Минитрии языков и так немного, а тех, что неизвестны человеку, еще меньше.

– Неужели это их язык? – размышляла мать Винри.

Мать Грейс колебалась с ответом.

– Не исключено. Стоит доложить о прецеденте?

– Ни в коем случае! Для начала нужно во всем разобраться.

К этому мигу я уже ничего не понимала.

– Вы о чем?

Я еще не видела такого ужаса в глазах матери Винри. Взгляд метался туда-сюда, пока мать Грейс не кивнула ей, придавая нужной уверенности.

– На свете мало языков, которых мать Грейс не знает. Одни затеряны во тьме веков, на других говорят высшие создания.

Картина начала складываться.

– Ангельский, к примеру, или язык хитонов, – продолжила она. – Либо это может быть тайный язык, который известен лишь Владыкам… а значит, в этом случае кто-то из смертных научился при помощи него колдовать.

Страшно было не оттого, что могущество Владык совершенно безгранично, а скорее оттого, что оно совершенно непостижимо. Одно их упоминание придало происходящему флер тайны. С незапамятных времен всего горстка смертных имела честь увидеть этих высших созданий воочию. Трудно представить, какая же сила заключена в рунах…

* * *

Ясмин еще несколько дней была сама не своя и, даже когда шумиха улеглась, предпочитала держаться особняком. Я к ней не лезла.

Мне теперь почти не спалось. Никто не замечал, как я борюсь с чувством вины, ведь переживания я уже научилась прятать, как никто.

В ночь после убийства мне приснился Перри. С годами он заглядывал погостить в моем мире грез все реже и реже. Мы вновь находились в роще, где его не стало, только она была во всем насыщеннее реальной. Деревья – больше и толще, с крон нисходил цветастый птичий грай, но где же все птицы?

По свету, что отражался от земли, казалось, здесь навеки водворились сумерки.

Я, как и в повседневной жизни, была в белой монашеской рясе с каймой умиротворяющего голубого цвета.

Перри появился из-за дерева.

– Давно ты ко мне не приходила, – начал он.

– Давно.

– Думал, отпустила прошлое.

– Ты же знаешь, никогда не отпущу.

Он кивнул. Виновато, чувствовала я.

– Цветок хотя бы еще хранишь?

Я помотала головой.

– Отдала кое-кому. Ей он куда нужнее.

– Опять жертвуешь собой в угоду другим.

Сейчас Перри предстал мне в точности таким, как запомнился: красивым, юным, но под неторопливой и отстраненной манерой речи ощущались спокойствие и уверенность, которых при жизни он не источал.

– Так зачем я тебе опять понадобился?

– Погибли люди.

– При тебе?

Я понуро молчала.

– Ты не смогла их спасти?

Тишина.

– Они мертвы, а ты жива?

– Зачем издеваешься, раз знаешь правду?

– Потому что сама ты ее не расскажешь.

– Я не понимаю, почему вокруг меня столько смертей? Почему нужно мириться, что я могу, но не имею права хоть кого-то спасти?

Перри подступил через россыпь замшелых камней к выступающему валуну, на котором я сидела.

– Как ты надеешься спасти чью-то жизнь, если не ценишь даже свою?

* * *

Не знаю, когда сон закончился. За минуту ли до пробуждения или спустя несколько часов после. Главное, что, очнувшись, я вновь натянула свою обтрепанную личину и приподняла уголки губ в притворной улыбке.

Мать Люсия по обыкновению ждала меня, однако я понимала, что на встречу с ней меня уже не тянет, как раньше.

Сегодня я говорила мало, так что она сама пыталась поддержать беседу.

– Мать Винри рассказала мне о случившемся. Какая трагедия!

Я встретила ее взгляд. Он не осуждал, ничего не требовал – в нем читалось лишь одно: «Не хочешь – не говори».

– Что ты почувствовала, когда увидела трупы? Каково это было?

Я помялась, осторожно выбирая слова.

– Как открыть детскую книжку с объемными картинками. Только вместо чего-то радостного там были гнев и смерть.

– Значит, книжка сочилась злобой?

– Нет. Она… что-то прославляла.

– Что же?

– Не знаю, – вздохнула я. – У меня вопрос.

– Задавай.

– Что может магия крови? Чего убийца хочет?

Старая монахиня заерзала на стуле.

– Многие напрасно думают, будто краска делает лишь то, что соответствует ее цвету. Что исцеляет исключительно синий, разжигает огонь строго красный.

– А это разве не так? – перебила я. Люсии это явно не понравилось.

– Синий исцеляет, спору нет. Как и зеленый. Это все-таки цвет природы. У всего, конечно, есть свои рамки. Фиолетовый может убедить, что ты спокойна, но это обман: по-настоящему умиротворяет только синий. Во всех красках заключена энергия, которую подчас высвобождают в виде молнии. Кровь же помогает энергию обуздать для самых разных целей. Говоришь, убийца что-то «прославлял»? Тогда не исключено, что он уже своего добился.

– Чего же?

Она пожала плечами.

– Кто знает? К такой силе прибегают только от глубокого отчаяния. Способности к магии крови случайно в себе не обнаружить. Сам по этой дорожке не пойдешь, только если подтолкнут… Быть может, убийца вернул что-то утраченное и это празднует. Или чествует саму смерть через жертвоприношение, так сказать.

Есть над чем поразмыслить. Вернул что-то утраченное? Ценой невинных жизней? Быть может, могущество, положение в обществе? Трудно сказать.

Я посмотрела на мать Люсию.

– По-моему, он неспроста выбрал именно трех Скитальцев.

– Почему?

– В убийство вложен смысл. Может, это символ?

– Символ чего? – спросила она с нажимом.

– Да без понятия! – стукнула я кулаком по столу. – Не могу же я все на свете знать!

Гнев брызнул наружу из трещины где-то в душе, но я тотчас ее заткнула.

Взяв себя в руки, я бросила взгляд на Люсию – в ее глазах светилась тревога.

– Простите, я немного на взводе.

Она дала мне минуту собраться с мыслями в тишине.

– Вы говорили, что существуют и другие ведьмы. Вдруг это кто-нибудь из них убивает? Найдется в вашем круге такая, которой есть что возвращать магией крови?

Моя наставница заметно напряглась.

– Мы хотим показать, что ведьмы на стороне добра. Что же доброго в убийстве ни в чем не повинных актеров?

– Не знаю… А скажем, это такая пощечина Владыкам?

Я оцепенела. От этой вспыхнувшей в уме догадки все вдруг встало на свои места.

– Ты что это? – выгнула она бровь.

– Скитальцы, сюжет… Убийца бросил Владыкам вызов! – Утверждаясь в своей догадке, я перевела взгляд на Люсию. – Нужно рассказать о других ведьмах матери Винри.

Мать Люсия пришла в негодование.

– Исключено! – Она поднялась со стула.

Я тоже встала, равняясь с ней глазами.

– Но ведь погибшие…

– Каждый день кто-то да гибнет! Не забывай, как все устроено! Нам надели на шею ярмо, принудили служить чудовищам. Укротили силой завета времени!

– Но ведь людям грозит опасность! Речь не о ведьмах!

– Еще как о ведьмах! Ведьмы – тоже люди, и мы не хотим этого стыдиться, не хотим гореть на костре, жить подпольной жизнью! – Ее черты разгладились, как поверхность тающего льда. – Я не за себя переживаю. Мне осталось совсем немного, но я не хочу, чтобы и тебе пришлось выбирать между ошейником и смертью.

– Я помогаю ближним. Что может быть благороднее?

– Так ты себя успокаиваешь? Тебя ведь разлучили с семьей еще в детстве, не оставив даже права выбора!

– Сестры – вот моя семья!

– Чепуха! Если бы правда вскрылась, думаешь, любили бы тебя? Чудовищем бы заклеймили, право!

– Ясмин не заклеймила!

Фраза вылетела не нарочно, и я тут же прикусила язык.

– Что ты сказала? – обомлела она.

Поздно отпираться.

– Ясмин в курсе. Я ей открылась.

– Но ты же уверяла…

– Это ложь, – перебила я. Моя наставница осталась без слов. – О вас она не знает, но про мой дар, про то, что избавила от боли маленькую девочку, – да.

Мать Люсия подалась ко мне. Впервые за все годы ее лицо исказил гнев.

– Ты не представляешь, что натворила. Мы все теперь под угрозой!

С меня хватит. Я развернулась и бросилась вон, пока обмен резкостями не зашел слишком далеко.

* * *

В приступе отчаяния тянуло излить кому-нибудь душу. Навязываться Ясмин – а та по-прежнему держалась сама по себе – не хотелось, как не хотелось и больше иметь дел с Люсией, которая, оказалось, хранит в сердце такую опасную ересь. Вместо этого я направилась к отцу Морису из братства Служителей.

По заснеженной улице я брела в прострации, пытаясь расплести клубок намертво перепутанных мыслей, покуда не достигла более скромной, чем наша, братской обители.

К кабинету Мориса я вышла быстро, еще храня в памяти дорогу по коридорам, но настоятеля не было на месте.

– Кто идет? – раздался голос из-за спины.

Я повернулась и увидела слепого брата Клеменса. Лицо его было обращено мимо, а глаза теперь закрывала повязка.

– Мать Далила. Я хотела поговорить с отцом Морисом.

– Вот как. Сожалею, но он уже некоторое время в отъезде.

– Далеко ли?

Брат Клеменс пожал плечами.

– Он уезжает и приезжает, когда считает нужным, не посвящая нас в свои дела. Быть может, я смогу помочь?

Я взяла слепого монаха за руку и повела по коридорам, заменяя ему глаза. Мы вышли в квадратный садик между основным зданием монастыря и проходом к кабинету настоятеля. Сад уже скинул на зиму всю листву, и голые ветви были покрыты снежными шапками. Я подвела брата Клеменса к пустующей скамье, и мы присели.

Снег лежал уже несколько дней, хотя день сегодня стоял такой, когда солнце по капризной своей натуре топит его местами до самой земли.

– Зачем вам повязка?

– Если хочешь, сниму.

– Нет-нет. Я всего лишь хочу понять, почему вы прикрыли глаза. В прошлый раз она вам не требовалась.

Он улыбнулся.

– Да, и правда. Скажем так, я просто не хочу смущать тех, кто к нам заглядывает. Люди не знают, смотреть ли в глаза или нет.

– Сочувствую.

Клеменс по-доброму усмехнулся.

– Пустое. Что с повязкой, что без, я все равно не вижу. Зачем же, позволь узнать, столь благочестивая сестра пожаловала в это святое место?

Я мялась: что можно рассказать, а что нет? Однако, по-видимому, брат Клеменс уже сам обо всем догадывался.

– Полагаю, вы ищете, кому исповедаться. За этим и шли к отцу Морису?

Я кивнула и только потом вспомнила, что он не видит. Пришлось озвучить ответ.

– Быть может, его заменю я?

Я на минуту задумалась.

– Насколько я помню, вам известно о моем… положении?

– О том, что вы ведьма? Да, известно.

Отсутствие настоятеля и саднящее чувство одиночества на душе вынуждали довериться брату Клеменсу – в пределах разумного.

– Можно сначала вопрос?

– О чем речь! – радушно воскликнул он.

– Как вы очутились в монастыре?

Монах улыбнулся.

– Я в прошлом был художником.

– Вот как?

– Да. – Он предавался воспоминаниям, и улыбка все тускнела. Его неказистая трость была прислонена к спинке стула рядом со скамьей. – И выдающимся. Не Вдохновенным, конечно, но пользовался спросом у дворян. Только все заработанное предпочитал не откладывать, а проматывать.

Он как будто осуждал себя, но в то же время не без тоски в голосе.

– Однажды я заметил, что мое зрение… слабеет. Перед глазами появились черные пятна, и вскоре я совсем ослеп. Осталась только неразрывная пелена белизны.

– Вы обращались к лекарям?

Монах кивнул.

– Да, но недуг возвращался, и с каждым разом все быстрее, покуда не забрал у меня последнее.

Брат Клеменс немного помолчал.

– Как выяснилось, меня отравлял приятель. От зависти. И я все из-за этого потерял.

– Соболезную, – скорбно произнесла я.

Он смочил губы и слегка оживился, переходя от прошлой жизни к настоящей.

– Тогда я и попал в церковь и с тех самых пор несу здесь служение. Вот уже, если не ошибаюсь, добрых тридцать лет.

Монах повернул ко мне голову. Я поневоле почувствовала, как он будто бы уставил глаза прямо на меня.

– И должен сказать, что это к лучшему. Пойти в Служители – мое самое правильное решение в жизни. Я далеко не сразу это осознал. Мне дали шанс оправиться. К тому же я узнал, что в страдании таится сила.

Сейчас, вдруг почудилось мне, этот человек, верный своим убеждениям до гробовой доски, начнет меня стыдить.

Он, как бы изучая меня, накрыл мою руку своими старческими тонкими пальцами и отвернул голову. Его улыбка слегка успокаивала.

– Я, как никто другой, знаю, что вера дается непросто. Нужно каждый день наращивать ее в себе. Если тебя гложут сомнения, в этом нет ничего страшного.

Я решилась.

– Попробуй полюби церковь, куда тебя сослали насильно, а могли вообще казнить, – заговорила я словами матери Люсии.

– Поэтому ты пришла сюда, а не к своей наставнице?

Я напряглась.

– Вроде того… В детстве отец так истово преклонялся перед Владыками, что его вера без труда передалась и матери с братьями. А мне – нет.

Какой чуждой сейчас воспринималась память о детстве, словно она и вовсе не моя. Я была такой упрямой, строптивой, всегда разбирала предания Каселуды в мелочах. Не из сомнений, а просто из чистого любопытства.

– Даже среди Праведниц кое-кто мог бы злиться на несчастную судьбу, но нет. Взять Ясмин. Новый день она встречает с надеждой и честно исполняет свой долг перед Владыками. И ей, лучшей подруге, я не могу довериться, как и наставнице. Что-то просто не дает.

Мы помолчали.

– Расскажи об этой… Ясмин, да? Она, по-видимому, дорога тебе.

– Дорога, – признала я. – Ясмин – практически моя опора. Ей можно открыться и не бояться предательства. Она честная. Даже когда мне так плохо, что приходится надевать маску, она видит меня настоящую и говорит то, что мне нужно услышать.

Монах улыбнулся, очевидно, довольный моими сердечными словами о подруге.

– Отрадно, что у тебя есть близкий человек, без которого – никуда. Мы с тобой в чем-то схожи: первое время в монастыре я тоже чувствовал себя растерянно и неуютно. Веры без сомнения не бывает, дитя. Не думай, что ты сбилась с пути.

– А как вы уверовали?

Брат Клеменс задумался.

– А я, пожалуй, и не уверовал. Точно не так, как тебе представляется. Взял действенные понятия и собрал набор, который близок мне самому. Он и помогает быть по-своему преданным вере.

– Не вполне понимаю.

– Скажи лучше: что ты ценишь больше всего? Просто по-человечески, а не как монахиня.

Я поразмыслила над вопросом.

– Возможность помогать нуждающимся.

– Вот оно что. Да, это многое проясняет.

Хорошо, что он не видел уныния в моих глазах.

– А мне ничего не проясняет. Чту ли я церковь, для чего мне вера?

– Мне кажется, ты слишком категорична. Что орден Праведниц, что орден Служителей – это части одного целого. Такие, какие есть. А где пролегают границы веры, они не указывают.

Я переваривала эту мысль, как вдруг брат Клеменс изрек нечто совершенно неожиданное:

– Твое страдание так прелестно.

– Что? – нахмурилась я и посмотрела на него.

Он чарующе рассмеялся.

– Нет-нет, не подумай. Боль нередко бывает изящна. Она навевает тоску и отчаяние, но в то же время преисполнена незамутненной, подлинной чистоты. Такой, которая побуждает тебя нести пользу ближним. Именно страдание дает силы протягивать руку помощи – и в этом есть свое грустное очарование.

– Спасибо, – удрученно выдавила. Больше не знала, что сказать.

– Скажи, а кто для тебя важнее всех в жизни? Быть может, тот, кого, как считаешь, подвела?

Сначала перед глазами возник смутный облик Перри, но я его смигнула.

– Родные, наверное. – От этой мысли стало немного грустно. – Мы не виделись со дня, когда меня забрали. Они немало из-за меня натерпелись, и я не хочу добавлять им мучений.

– Что бы родители сказали, если бы увидели, как ты выросла?

– Не знаю, – пожала я плечами. – Назвали бы обузой.

«Они бы прокляли тебя за все причиненное горе, – нашептывал в душу злобный голос, дружный со мной до тошноты. – Сколько лет семья из-за тебя изнывала. Неблагодарная!»

Я знала, голос врет, но заткнуть его не могла, и вертлявый острый язык все равно проник мне в ухо.

Повязка на глазах монаха собралась складками – должно быть, он нахмурился.

– Обузой? Почему же?

Я опять передернула плечами.

– Из-за жалости к себе, тоски. Матери было невыносимо видеть мои муки, а как помочь, она не знала. Отца сердило, что я еще до гибели Перри несла всякую чепуху. Хотела стать как Сэльсидон. Отец говорил, Владык нужно чтить и нечего витать в облаках. Якобы выше головы не прыгнуть. Да что уж там, мне все равно теперь запрещено с ними видеться.

– Перри… Это кто? – осторожно спросил он, как бы опасаясь отпугнуть меня болезненной темой.

Имя не отозвалось во мне скорбью и болью, не разбередило старых ран. Из уст брата Клеменса оно прозвучало совсем отчужденно.

– Мальчик, которого я любила. Он умер той ночью в лесу.

– Тогда твой дар и проявился?

– Да.

– Как прискорбно. Но опять же, в этом горе сокрыта сила. Уж мне ли не знать. – Он небрежно махнул на свою повязку. – Сила, что заставляет двигаться вперед. А тебе она помогает заботиться о несчастных. Это уже что-то.

Брат Клеменс почмокал поджатыми мясистыми губами, прежде чем продолжить.

– Возможно, когда-нибудь тебе хватит смелости навестить родителей. Тогда, полагаю, ты обретешь недостающее и вновь примиришься с собой.

Чем-то эта его философия действительно воодушевляла. Загноенную рану он умудрился превратить в источник целительной силы.

– Вы дали мне богатую пищу для размышлений, брат Клеменс. – Я поднялась со скамьи.

– Пустое. В твоем обществе весьма приятно. Вдобавок мне и самому теперь предстоит обдумать кое-какие вопросы. – Было видно, что беседа принесла ему умиротворение. Старческие губы тронула довольная улыбка.

На обратном пути я крутила в голове почерпнутые мысли. Самой понять, во что верить? Черпать силу в страдании? Пропасть сомнения, разверстая во мне матерью Люсией, не сомкнулась ни на йоту.

Зато кое-что я теперь чувствовала еще отчетливее: мое доверие к наставнице все угасало и угасало.

Глава пятьдесят седьмая

Эрефиэль

Начеку будь, не зевай,

А друзей запоминай.

Влево-вправо не глазей:

Отвернулся – нет друзей.

– Детский стишок о забвении

– Уймись, – осаживал я Зефира, везущего меня по дороге. Конь на это тряхнул вверх головой и недовольно всхрапнул. – Холодно, знаю. Потерпи.

С наступлением зимы в нем взыгрывала норовистая и несдержанная сторона. Чаще всего он держался вяло, и разогнать кровь по жилам ему было труднее обычного.

Что поделать? Зимой мне и самому бывало зябко, а днем, вдобавок ко всему, клонило в сон. Уж не из-за отцовского ли родства с хищными птицами, гадал я.

Вскоре мы достигли акарского поселения, и у меня сжались кулаки. Едва получив депешу, я хотел примчаться сюда карьером, но упрямство Зефира предоставило мне время изрядно поостыть. Теперь же, у самых стен лагеря, во мне опять разгорелось нетерпение.

Я планировал вернуться сюда не раньше чем через две недели, но слишком уж абсурдным оказалось полученное известие.

Воздух у лагеря был тяжел. Неспешно въехав внутрь, я ощутил на себе мрачные взгляды стражи – люди смотрели на меня с тревогой и немым вопросом, как теперь быть.

– Генерал-лейтенант Эрефиэль, – отсалютовал мне один юнец, когда я спешился, а другой взял коня под уздцы и быстро увел в стойло.

– Где он?

Первый стражник без лишних слов повел меня в тот же каземат, где состоялась наша первая с Хромой встреча.

Я взял фонарь и, велев ждать у входа, сошел в темный и сырой заплесневелый погреб. В спертом воздухе пахло потом заключенных акар.

Хрому я нашел незамедлительно. Внутри него было заточено такое пламя, что жаром обдавало даже на расстоянии. Я подошел и направил на него луч света. Лодыжки и запястья акара были окованы цепями, позвякивающими при каждом движении.

Я совсем не узнал в нем того былого юношу. Смотрел он в упор, хотя надолго взгляда на мне не задержал.

– Ошиблись вы. Не вышло из меня примерного акара. – Он говорил монотонно, однако я все равно чувствовал в нем свирепый огонь.

Несчастный парнишка. Я сел за шаткий столик, куда водрузил фонарь.

Где-то тихо, но беспрерывно капала на земляной пол вода.

– Что случилось? – взволнованно осведомился я.

Поначалу он молчал, а когда все-таки заговорил, в голос вплелось презрение, но не лично ко мне, а ко всему миру.

– Неужто не сказали вам?

– Только то, что Джаспер заявился пьяным к твоей маме и ты с ним расправился.

Хрома не стал отнекиваться, но чувствовалось, что дело обстоит сложнее.

– Хрома, если не расскажешь, я не сумею помочь.

– Чем помочь? Я уже за решеткой. Еще в момент убийства обрек себя на плаху.

Теперь и я не отнекивался. Вот только под угрозой не только его жизнь. Я боялся, что под ударом окажутся отношения между людьми и акарами.

Расклада хуже не придумать. В лагере поднимутся небывалые волнения, и страшно представить, к чему они приведут. Нужно отсечь эту возможность, и быстро, а посему мне нужно выяснить правду – во всех подробностях.

– Вы знали? – прервал он ход моих мыслей.

– Что знал?

Вмиг озверев, юный акар обрушил удар на железную решетку. Вот оно, его неистовое рассвирепевшее нутро. Цепи по рукам и ногам, протянутые вглубь клетки, не выдержали натяжения и лопнули.

– Не ври! – грянул его рев, рев пламени из горнила. Хрома уже и не пытался скрыть, что готов накинуться: лицо перекосилось в животной гримасе, брови низко надвинулись, искажая черты еще больше, первобытный оскал обнажил клыки, а глаза налились истовой ненавистью.

Меня, впрочем, не запугать таким. Я подступил к решетке.

– Я не знаю ничего, поэтому и прошу рассказать!

Ярость в нем слегка стихла, пламя удалось загнать под крышку, но мощи оно не утратило. Хрома выпустил прутья из своей каменной хватки и отступил.

– Джаспер был моим отцом. – Он тяжко дышал, стоя ко мне могучей спиной. Лица я не видел, но в голосе звучала вселенская печаль – такой печали мне ни от кого слышать не доводилось. Слова упали с губ, как холодные капли с потолка.

– Что?

– Я не сын Мукто. Мать понесла меня от Джаспера.

Я потерял дар речи. Две фразы – и вот его поступок уже не кажется бредовой фантазией.

– Простите, что подвел. – Его суровый удрученный бас выдавал под совершенно искренним раскаянием гнев, что не угас и, возможно, уже не угаснет.

Лишь теперь я заметил на решетке кляксы запекшейся крови с ссаженных костяшек. Больше этому разъяренному акару с разбитыми руками и разбитым сердцем было не на чем выместить чувства.

Хрома продолжал:

– Раньше я постоянно чувствовал себя не в своей тарелке. Сам мелкий и слабее приятелей, клыки мельче, кожа светлее. Но мне и в голову не приходило, что я не акар.

– Это не оправдывает убийство.

Хрома бросил на меня взгляд через плечо. Его глаз, этот бездонный черный омут, сочился ненавистью; другая же половина лица была окутана мраком.

– Я его предупреждал, – хладнокровно, без капли сожаления произнес юный акар.

– Да уж, Хрома. Помочь при таком раскладе я бессилен. Пострадаешь не только ты, но и твоя мать, весь твой народ…

– Это не мой народ! – свирепо оскалился он и отошел к дальней стене каземата, больше не поднимая на меня глаз. – Уходите. Зря вы вообще явились.

– За тебя больше некому вступиться. Не стоит от меня отворачиваться.

Он понизил голос и тихо, басовито прорычал, словно раненый зверь, которому нечего терять:

– Сказано: вон.

Я крутанулся, чувствуя, как и во мне поднимается гнев. Пришлось тут же его подавить.

И все же напоследок я не мог не оставить Хроме кое-какой пищи для ума:

– Возможно, акарского в тебе больше, чем ты думаешь.

* * *

Я в отчаянии поплелся обратно по стылой зимней дороге. Путь был долгим и тягомотным, а думы – беспокойными и гнетущими. На выходе из поселения капитан стражи сообщил, что трения уже возникли и обстановка все накаляется.

Хрома был единственным ключом к устойчивому миру между людьми и акарами – по иронии судьбы даже его смешанная кровь оказалась бы кстати. Нельзя было возлагать все надежды на кого-то одного… Отношения теперь стали в лучшем случае натянутыми.

Кем бы там Хрома себя ни мнил, акары боролись за «своего собрата» уж очень по-человечески: устраивали стачки, срывали работы на возведении фортификаций. Даже подать отказывались платить.

Капитан знал, чей Хрома сын, и я наедине расспросил его на этот счет. Тот, заметно стушевавшись, ответил, что в рядах лагерной стражи почти всем старожилам было известно, но те держали язык за зубами.

Не знаю, что и думать. Как же быть? Увы, по клерианским законам Хроме не сносить головы, и, сколько бы я ни тяготел к нему и его народу, поделать ничего нельзя. Что начнется после? Сомневаюсь, что акары молча стерпят такую пощечину. Если все двести поднимутся на бунт, у стражи нет надежды выстоять.

Быть может, изгнать их прямо сейчас обратно к своим? Нет. Мы больше десяти лет живем бок о бок, и они слишком хорошо нас изучили.

И тут в голову пришло нечто немыслимое – а раз прочие решения были одно другого сомнительнее, оставалось только взвесить все за и против.

Неужели весь лагерь придется заточить в темницу? Или казнить?

Это только даст им предлог отбиваться, не говоря уже о том, чтобы воздать злом за зло.

– Надо выпить, – решил я вслух, дохнув облачком пара, и устремил шаги в Вороний город.

* * *

Я был в плотном теплом гамбезоне, древесно-бурых поножах и сапогах из толстой кожи. Плечи укутывала меховая накидка с капюшоном, который я натянул на голову, чтобы перья не вызвали в трактире переполоха.

Зефира под уздцы взял юный конюх, который сучил ладонями и грел их дыханием.

– Ладная лошадка. Мальчик, девка?

Лет ему было не больше пятнадцати, и уж очень он старался заработать звонкую монету.

– Мальчик. Его зовут Зефир.

Парень кивнул.

– Хорошая кличка. Мы с батей конюшню держим, так милости просим, приглядим за вашим жеребчиком.

Я пожаловал бойкому юноше целый серебряный талант.

– Шибко много, – замотал он головой.

Умиленный его честностью, я про себя улыбнулся.

– Бери. Будем считать, плачу вперед за будущий постой.

Мальчуган вновь радостно кивнул и увел Зефира.

Мой меч и прочие пожитки были надежно спрятаны под теплой попоной.

– Чистить его не нужно, только дай хорошей воды и сена. Я надолго не задержусь.

* * *

На входе пришлось низко нагнуться. Из-за роста я тут же собрал на себе взгляды, но всего на мгновение, прежде чем люди вернулись к своим заботам.

Этот трактир под названием «Розмариновый постой» был весьма скромным и уютным.

Если клерианские трактиры воплощают принцип «Чем больше, тем лучше», то здесь простором пожертвовали в угоду домашней обстановке. И мне это пришлось по душе – но местный простой люд, думал я, наоборот, тешит себя грезами о пышных чертогах, украшенных позолотой, вычурных балах и празднествах, об аляповатых парадных нарядах.

Именно поэтому простота и сдержанность заведения так меня привлекли.

Всю жизнь от меня ждут невероятного, твердят, что я не человек, а нечто большее, гадают, как сын Белого Ястреба оправдает свое высокое происхождение. Из-за этого нам с отцом почти не удавалось видеться, особенно последние годы: он уже давно не покидал утеса Морниар.

С малых лет мне приходилось наблюдать вокруг себя разнузданность и лоск. Я фантазировал о простой жизни со скромной матерью, которая, пробуя за готовкой ужин, отвечает на мой влюбленный взгляд ласковой улыбкой. Или как отец возвращается после трудового дня уставший, но все равно рад меня видеть. Вместо этого отец живет среди богов, а у матери в груди сердце изо льда.

В ушах стоял ее укоряющий голос. Как мать и предостерегала, одна из моих дворняг сорвалась с цепи в самый важный миг, когда на карту поставлено все. Мы ведь даже не знаем, когда ждать нового наступления.

– Разрешите, – протиснулся я меж двух сдвинутых спинками стульев и подошел к стойке.

Ко мне подошла пригожая хозяйка с широкой приветливой улыбкой.

– От стражи прячетесь? – кокетливо спросила она из-за надвинутого капюшона.

– Просто не хочу привлекать внимание, – со смешком сказал я и утолил ее любопытство, на секунду показав из-под капюшона белоснежные брови и край волос с перьями. Хозяйка оцепенела, но быстро взяла себя в руки и кашлянула.

– Понимаю. Что вам принести? – Ее глаза все равно выдавали волнение.

– Эля, больше ничего.

Не теряя ни мгновения, она скрылась и почти тут же вернулась с кружкой в руке.

Я хотел расплатиться, но она не дала.

– Не нужно. От заведения.

Я убрал кошель, и хозяйка пояснила:

– Молва и до нас доползает, особенно о сыне Белого Ястреба.

От этой фразы стало довольно грустно.

– Вот лишь из-за этого молва обычно и расползается, – посетовал я.

– Не в этот раз.

Я посмотрел на хозяйку. Полная, лучезарная, она золотилась радостью и была точно одуванчик, по ошибке цветущий зимой. Глаза – темно-карие, вокруг уголков губ при улыбке собирались морщинки.

– Слыхала, как вы поддерживаете акарское поселение. Отец считает, это опрометчиво, но я понимаю, какая им польза.

– Увы, с вами немногие солидарны.

Я отпил из кружки. Белая шапка прилегла к губам, как морская пена к стене утеса. Вкус эля отчетливо отдавал медом и легкой ноткой мускатного ореха.

– Какой дивный эль! – воскликнул я.

Хозяйка, покраснев, сделала короткий книксен.

– Спасибо! По личному рецепту.

– Вы одна держите трактир?

– С папой, – помотала она головой. – Он главный.

– А почему именно «Розмариновый постой»?

Она пожала плечами.

– Не знаю. Просто запоминается.

– Семейное дело у вас, значит?

– Вроде как. Мы тут только с отцом, не считая прислуги на кухне. А еще раз в неделю нанимаем менестреля, чтобы баловал детей сказками.

– А ваша мать?

– Никогда ее не знала, да и у отца память уже не та, что прежде.

Я кивнул.

– Георгия! Обнови! – окликнули ее с соседнего стола.

– Иду-иду!

Девушка откланялась.

Я оглядел столы кругом и за одним заметил еще одного солдата клерианской армии. Эмблема на его обмундировании была почти как у стражи, но с изображением птицы, у которой из макушки торчат три пера.

Это Говард, солдат Норы, понял я, – и тут на меня лавиной обрушилась память о ней. Как давно мы не виделись! Я ухватился за этот шанс расспросить о старой знакомой и, взяв эль, заказал кружечку и для него.

Когда я подсел, солдат с брюшком покосился на меня настороженно, поскольку не видел лица.

– Прости, не тянет меня на общение, – недоверчиво заговорил он.

И вновь я любезно приподнял капюшон, но теперь показал не столько перья, сколько лицо.

– Генерал Эрефиэль! – вдруг выпалил он.

– Не так громко! Я не хочу привлекать внимание.

Щеки Говарда ярко покраснели.

– Конечно.

Я придвинул ему вторую кружку эля.

– У вас все хорошо? – поблагодарив, спросил он.

– Вполне, если не считать некоторых трудностей в акарском лагере.

– Слыхал, как вы им помогаете.

– Вот так наедине с командиром ты, верно, не общаешьcя? Как там Нора? В добром здравии?

Ни с того ни с сего Говард будто онемел. Чувствовалось, как ему неудобно.

Я встревожился.

– Что-то стряслось?

– А вы не слышали?

– Что не слышал? – твердо, почти повелительно спросил я. Во мне вновь проснулся полководец.

– Нора строго запретила говорить.

– В чем дело?

Я понимал, что он хочет открыться, и, надавив авторитетом, легко сломил его стены.

Говард выложил все. О дороге до Малотени, плененном огненном демоне и как тот вырвался на свободу.

– Она спасла маленькую девочку, но дорого за это поплатилась.

– Нора еще жива?

– Жива-то жива, но утратила правые ногу и руку.

Как сильно вдруг защемило в груди при этом известии. Чтобы неукротимая, пламенная женщина пережила такую беду…

– Где она?

– Генерал, вот именно вам мне велено не сообщать.

Я процедил с нажимом:

– Где, спрашиваю?

Помявшись, он раскололся и сквозь сжатые зубы выложил все как есть.

– Насколько помню, ее отослали к родителям в Басксин. Я сам здесь по делу, приказано проследить за перегоном лошадей. Думал ее навестить, но родители четко дали понять, чтобы я к ней не приближался. – Говард был сокрушен из-за того, что не сдержал тайны.

Известие никак не укладывалось в голове.

– Спасибо, Говард.

Я незамедлительно встал, натягивая капюшон на лицо.

Все остальные заботы меркли перед тем, что сообщил солдат. Мне остро захотелось отправиться к Норе.

– Они вам не обрадуются!

Я уже не слушал. Вылетев на улицу, я поспешил к конюшне.

* * *

Зефир по-прежнему был не в духе, но, видимо, моя спешка передалась и ему, поскольку он все же нехотя взял галоп и теперь вольным ветром летел по тракту сквозь занавесь падающего снега.

Когда мы прибыли в Басксин, у меня в легких на каждом вздохе кололо от холода. Спешившись, я насилу подвел коня к воротам и привязал за поводья.

Пришлось ходить от лавки к лавке и выспрашивать дорогу у встречных. Я далеко не сразу заметил, что капюшон совсем сдуло с головы и меня всюду провожают взглядом. Город уже вовсю обо мне зашептался. Прохожие, к которым я подходил, ошарашенно столбенели, и ответа было не дождаться.

В конце концов мне указали путь к дому семейства Брай.

Пришлось три раза громко, с силой прогромыхать в дверь, прежде чем ее отворил сердитого вида мужчина. Взгляд его уперся мне в грудь и только потом поднялся до лица, изучил характерную нефилимскую внешность.

– Добрый день. – Я коротко неискренне улыбнулся, говорил отрывисто. – Я генерал-лейтенант Эрефиэль Нумьяна, служащий клерианской армии, сын Белого Ястреба и госпожи Имри. Насколько я могу судить, Нора у вас? Я считаю себя ее другом и пришел увидеться.

Его раздутые щеки побагровели от ярости.

– Сначала неотесанный солдафон, теперь полукровка… Наплевать мне, кто вы! Вам я скажу то же: никому из вашего варварского племени не видать Норы! Сделайте любезность незамедлительно убраться с моего порога!

Я выставил руку, не дав мужчине захлопнуть дверь перед моим носом.

Он ахнул от возмущения.

– Да как вы смеете?! Сейчас же вон, а не то позову стражу!

Разыгрывать благоразумие я не был настроен и, оттолкнув дверь, нырнул под притолоку и вошел в дом. Тот, конечно, теснее моего клерианского – да и любого другого, но убранство все же богатое, броское, а мебель – от искусных мастеров.

– Кажется, вы не поняли, – проговорил я, силясь не выдать ярости. – Я и есть стража.

– Фрэнк, что там у тебя? – донесся сверху женский голос.

– Ничего, булочка! Я разберусь! – Фрэнк отчаянно старался держаться уверенно, но дрожащий взвинченный голос его выдал.

– В сторону, – скомандовал я. Мужчина не шевельнулся, и пришлось протиснуться мимо, к лестнице.

По ступенькам я поднимался, источая жар тлеющей ярости.

– Любезный! Вам сюда нельзя! Это наш дом! Слышите?! – С каждым словом его авторитет таял и таял. Крик нарастал, только подчеркивая, что никакого веса его угрозы не имеют.

Поднявшись, я повернулся. Тут меня увидела женщина и в страхе отпрянула.

– Фрэнк, это кто такой?!

– Варвар из войска!

– Разрешите. – Я прошел дальше.

В доме больше никого не оказалось. У Норы, помнил я, еще есть брат, но тот где-то отсутствовал. Я вошел в единственную на этаже запертую комнату…

И оцепенел при виде того, во что превратилась знакомая воительница.

Глава пятьдесят восьмая

Эрефиэль

Как следует из моего рапорта, Эрефиэль Нумьяна утверждает, что атаку акарской орды удалось отразить именно благодаря ему и его силам. Хотя противник действительно научился искусству сплочения и тактическим уловкам, осмелюсь заявить, что угроза с его стороны несущественна. Продуманная клерианская тактика доказала свое превосходство, когда чародей Гурик перед гибелью натравил на врага созданное чудовище.

– Подпись: виконт Плитти Джулиан Маннс

На кровати, опустошенная и жалкая, лежала та, равных кому по силе духа я не встречал. У меня по спине пробежали мурашки. Она не только правых ноги и руки лишилась.

Судя по бинтам, увечья на левых конечностях были совсем свежими. Правая рука отсутствовала по плечо, нога – по бедро, а вот левые отрезали чуть ниже колена и локтя.

– Что с тобой стряслось? – поразился я, однако Нора, казалось, вовсе меня не замечала. На подбородок стекала слюна, а глаза покрылись пленкой, как запотевшее стекло.

Я повернулся к родителям – те смотрели на Нору так, будто лишь теперь осознали, какой стала дочь.

– Что с ней?! – прогремел я.

Фрэнк обмер на месте, но мать сохранила самообладание.

– Нора в этом состоянии со дня… – Слова застряли у нее в горле. Содрогнувшись, она все же додавила: – Со дня нападения.

– Когда оно случилось?

– Неделю назад, – обрел голос отец семейства. – Мы обращались в церковь и даже к врачу, но никто не может помочь.

Я взглянул на Нору. Она была в ночной сорочке; под тоскливого вида юбкой проступали очертания увечного тела. Каштановые волосы топорщились во все стороны зловещим нимбом, а мертвецкие глаза были уставлены в мою сторону, не подавая признаков того, что она меня узнает.

– Она не разговаривает, не шевелится, никого и ничего не воспринимает. Приходится кормить ее супом с ложки. Он стекает в глотку, и только так она не давится.

– Успели заметить, кто это сделал?

– Весь город был в церкви, – пояснил Фрэнк.

– На нее напали дома?

– Мы нашли ее в крови на лужайке в уединенном садике. – Он вдруг стиснул кулаки и, казалось, вот-вот взлетит на воздух от бешенства.

Жена это заметила и ласково взяла его за руку, затем неохотно подняла глаза на меня. Продолжать ей было стыдно.

– Ей не только отрезали конечности. Она еще была… кое в чем.

– Что?

– Над моей дочерью надругались! Ее изнасиловали прямо на улице! – полыхнул он, и в его крике слышалось тяжкое горе.

Я опять повернулся к Норе. Расспрашивать ее, как ни хотелось, было бесполезно: от моей соратницы осталась лишь выгоревшая оболочка. Негодяи нарочно дождались минуты, когда их не увидят. Ее хотели осквернить, унизить, наказать.

– Знал я, что нельзя Норе спутываться с вашим нечестивым людом! Это ее кара! Наша кара! – изрек Фрэнк.

Не слушая, я подошел к ней и на секунду понадеялся, что она повернется и заговорит, – но даже стоя вплотную, не вызвал у этого бледного подобия Норы никакого отклика.

– Я увезу ее в Клерию. – Наклонившись, я подхватил ее с кровати и едва не потерял равновесие – не из-за тяжести, а совсем наоборот: Нора оказалась совершенно невесомой.

– Через мой труп! – Фрэнк перегородил дверной проем.

– Отошел.

Мой суровый взгляд и властный вид не сдвинули его с места – хотя он и едва заметно затрепетал.

– Фрэнк, а вдруг ей помогут?

– Нет, Марта! Чтобы над ней еще больше надругались?! Осквернили черными искусствами?!

– Да наплевать мне! – Тут Марта не выдержала и разразилась горькими рыданиями.

Колени подломились, и она рухнула перед мужем, едва ли не воя, вцепилась ему в ногу.

– Умоляю, пусть ее хоть демонам, хоть проклятым Владыкам отдадут, лишь бы моя кровиночка ко мне вернулась!

В один миг чета позабыла, что у разыгравшегося представления есть зритель – я. Фрэнк нагнулся к жене.

– Обязательно вернется.

– Посмотри! Посмотри, что стало с нашей девочкой! – Она показала на Нору, которая неподвижно лежала у меня на руках и смотрела перед собой, не обнаруживая признаков сознания. Рукава и юбка повисли, как мятые занавески.

– Я заберу ее, хотите вы того или нет. – Мой голос смягчился: – Но если согласитесь, будет проще.

И вот под натиском стенающей жены и полукровки-нефилима Фрэнк капитулировал.

– Делайте что хотите. Она все равно мне больше не дочь. Забирайте ее и уходите.

Чувствовалось, что Марта хочет возразить, но утомленный стенанием муж поднял жену и увел прочь.

Шагая по заметенным мостовым Басксина, я наблюдал, как зеваки расступаются перед нами по обе стороны улицы.

Нора у меня на руках все так же хранила молчание, не издавая ни единого звука.

Снег нас припорошил. Зрелище напоминало абстрактную картину без сюжета, напоенную чистыми переживаниями.

Я – причудливое порождение с перьями на макушке и белоснежными волосами, она – убогий человек без рук и ног, в тонкой шелковой рубахе, облегающей исхудалый стан и культи, перед нами – ковровая дорожка снега, что устремлена прочь из этой юдоли страданий.

Снежинки падали свыше лепестками скорби. Толпа, это ущелье из человеческих тел, бесстрастно наблюдала за тем, как я покидаю их священный райский уголок, унося с глаз долой напоминание о боли и мучениях, которым не может быть места в здешней жизни.

Глава пятьдесят девятая

Далила

Подчас слухи действительно содержат в себе долю правды. Хорошо известно, что у Клерии, помимо видимой надземной стороны, есть и скрытая подземная. Бытует гипотеза, что древние туннели и катакомбы, пронизывающие городское чрево, являются наследием какой-то утраченной цивилизации. Однако так ли это, все еще не установлено.

– «О расцвете Клерии и предпосылках к этому». Герман Фоллз

Занималась холодная зимняя заря – из тех, когда ночью сон утягивает в невообразимые глубины, откуда совсем не хочется выкарабкиваться. Поднять себя, вялую и разбитую, с кровати было трудно. Набрякшие веки не поднимались, в голове все затянуло поволокой.

Пока сестры ворочались и нежились в своих уютных коконах, я отправилась исполнить обряд.

После моей прошлой жизни возможность принимать ванну я исключительно ценила. Красные руны поверх выложенных плиткой стен нагревали баки с водой. Ночная сорочка сползла с моего тела, как сброшенная кожа, соскользнула по изгибам, вручая меня во власть пара, что обволок и скрыл мой изрезанный рубцами храм.

Я прошлась губкой по коже, очищая главное святилище, а затем достала спрятанную бритву и вместе с кровью выпустила из тела разъедающую ненависть к самой себе.

Истончаясь, она закручивалась в воде и утекала прочь из глаз, унося с собой опьяняющую тоску.

* * *

Где-то уже после обеда я устроилась с Каселудой в отдельной читальне, как вдруг из-за двери послышались переполошенные голоса.

– Постойте! Вам сюда нельзя!

– Где она? Где Далила?!

Меня моментально встряхнуло, и я бросилась в коридор.

– Я здесь! В чем дело?

За дверью мне предстала юная послушница – уже сестра, но еще не мать.

– Извините, мать Далила! Я как только ни пыталась его остановить, но он настойчиво требует вас, – на одном дыхании протараторила девица. Волнение и растерянность были налицо.

За ее спиной возвышался некто в благородных одеждах – ее яркие цвета померкли из-за грязных брызг и снега.

Он повернулся.

Этого лица мне не забыть никогда.

– Эрефиэль?

Я опустила глаза и увидела у него на руках женщину – мертвую, как показалось по застывшему выражению. Ночная рубашка придавала ей сходства с призрачной невестой, взгляд был устремлен в никуда.

Нору в этой несчастной я узнала не сразу.

– Что стряслось? – Я бросилась к юной сестре и нефилиму.

– Не знаю. Родители говорят, на нее напали в Басксине.

Я потрясенно округлила глаза.

– Горожане? Соседи?!

Он помотал головой. Его взвинченное состояние передавалось и мне.

– Кто-то чужой. Все было спланировано. Ее хотели покарать.

– Нора, слышишь меня?

Молчание. Я вопросительно посмотрела на Эрефиэля.

– Она в ступоре с тех пор, как ее нашли.

Я дотронулась до лба Норы.

– Да она ледяная! – И тут же повернулась к юной сестре позади себя. – Как твое имя?

Она слегка растерялась.

– Д… Джейн, – пролепетала бедняжка.

– Джейн, беги найди мать Маргарет. Скажи, что привезли девушку с переохлаждением. Пусть подойдет в перевязочную для прихожан в восточном крыле.

Джейн кивнула и, собравшись, как велело положение, умчалась за лекаршей.

– Я прежде хотел согреть ее у себя дома.

– Правильно сделали, что не стали. Могли бы только навредить.

Эрефиэль кивнул.

– Расскажите все, что знаете, – попросила я, устремляясь с ним по коридору.

* * *

В перевязочной был под рукой скромный набор врачебных инструментов. Несмотря на то что в дороге Эрефиэль закутал Нору в плащ, рубаха все равно промокла от растаявшего снега. Я разрезала ее, обнажая тело.

Эрефиэль сидел на стуле в углу, уставив глаза в стену, и вел свой рассказ.

Путь занял дольше ожидаемого: Нору пришлось закрепить в седле и скакать в Клерию осторожно. При взгляде на то, что осталось от ее тела, у меня все внутри переворачивалось. Левые руку и ногу отрезали чуть ниже локтя и колена, обожженных правых не было по плечо и бедро.

Лучше бы она испепеляла меня взглядом, думала я, лучше бы смотрела злобно, обреченно, тоскливо – хоть как-то, но неподвижные фарфоровые глаза таращились мимо, и от этого ныло сердце.

Изуродованная, нагая, с нимбом перепутанных каштановых волос вокруг головы и обнаженной небольшой грудью на некогда солдатском теле, Нора поневоле вызвала слезу.

– Кто же ее так?

Эрефиэль молчал, и молчание это красноречивее слов повествовало о его скорби. Наконец дверь распахнулась.

От увиденного мать Маргарет воззвала к Владыкам. Она явно не ожидала, что все так плохо. Быстро стряхнув оцепенение, старая монахиня выпроводила Джейн – та еще пыталась одним глазком уловить священную наготу Норы.

– Она вообще жива? – спросила мать Маргарет, отворачиваясь.

– Жива, но получила сильное переохлаждение.

Она кивнула и стала кутать Нору в свое личное покрывало. Несчастная и бровью не вела – лишь губы подрагивали, и то непроизвольно, из-за холода. Мать Маргарет четко определила причину ранений, заключив, что с другими увечьями они не связаны.

– До чего кошмарная участь постигла эту девушку. Молюсь, чтобы Владыки ее благословили и отныне берегли от зла, – причитала монахиня, накрывая лоб Норы теплой мокрой тряпицей.

Джейн вскоре вернулась с кружкой теплой воды и по чуть-чуть стала вливать ей в горло.

* * *

Через какое-то время нас с Эрефиэлем вызвали в кабинет матери Винри объясниться. Холодно его встретив, наставница не помедлила перейти к упрекам:

– Вам известно, что без сестринского приглашения входить в церковную обитель не позволяется? Тем более мужчине.

Мы с ним стояли у противоположного края стола, в знак уважения не смея сесть.

– Не сочтите за дерзость, мать Винри, но состояние Норы требовало действовать быстро. Я счел, что ради ее жизни правилами можно поступиться.

– Теперь вы у нас решаете, что можно и нельзя?! – хлопнула она кулаком по столу. – Честное слово, Эрефиэль, не будь вы сыном госпожи Имри и Белого Ястреба, я имела бы полное право отдать вас под стражу!

Нефилим сжал зубы, не давая себе ответить резкостью.

– К тому же, как ни прискорбно, бедной девочке уже не помочь. Сознание отделилось от тела. Не знаю, что она пережила, но такое… никому не вынести. – Мать Винри с усталым вздохом откинулась на спинку кресла. – Может, ей лучше остаться в нынешнем состоянии…

– Не лучше, – перебил Эрефиэль.

– Что, простите?

Он перевел дух, собираясь с мыслями.

– Никому, ни одной душе на свете не сравниться с Норой в силе воли. Она не сдастся.

– Вы ее видели? Я не сомневаюсь, что ее воинская слава полностью оправданна, но какое существование ждет Нору, даже если она придет в себя?

Это был удар под дых.

– Мать Винри! – ужаснулась я.

Эрефиэль тоже не стал отмалчиваться, но ему держать невозмутимое лицо было привычнее.

– При всем уважении, вы не знаете, о ком говорите. Нора всегда добивается своего, как бы трудно ни пришлось.

Впервые на моей памяти мать Винри рассмеялась. Даже как будто с задором.

– Опомнитесь! У нее нет рук! Нет ног! Как ей вообще себя обслужить?! Или предлагаете к той, у кого нет будущего, на всю жизнь приставить сестру? Нора даже заговорить не сможет! А если чудом выйдет из ступора… – Конец фразы развеяло в воздухе. Настоятельница убежденно, твердо замотала головой, но поджатые губы выдали тень сожаления. – Нет, прошу простить, но мы не в силах ей помочь.

Точку в ее словах поставила свинцовая тишина, лишь подчеркивая, что выхода нет.

– А если она побудет со мной? – предложила я. Мать Винри прищурилась, уже готовясь отказать в просьбе. – Я все равно прикована к церкви и не могу никуда поехать, а раз так, то буду исполнять долг с беспрекословным усердием. Тем более долг праведный.

– Мать Далила, знаю, у вас золотое сердце, но я не доверю вам безнадежную больную. Лучше помогайте тем, кому это необходимо.

– Норе и необходимо! – стояла я на своем. Мое непривычное упрямство явно ее смутило. – Я мать и должна протягивать страждущим руку помощи! Нельзя отказывать Норе, каким бы тяжелым ни было ее состояние.

Стиснув зубы, настоятельница с притворной улыбкой повернулась к Эрефиэлю.

– Каковы же ваши, генерал, соображения?

Тот перевел взгляд на меня и обратно на нее.

– Полагаю, я не ошибся, когда взял Далилу под свое покровительство.

Мать Винри недовольно хмыкнула, но все же сдалась.

– Что ж, ладно. О Норе позаботится мать Далила. Распоряжусь выделить вам один из наших домов для больных.

От этой новости у меня занялся дух.

– Но при одном условии! – вернула она меня с небес на землю. – Если через пять месяцев Нора не выйдет из оцепенения, я запрещу тратить на нее время.

Глава шестидесятая

Далила

Творение Вдохновенного проще всего испортить, раскрыв его замысел и то, благодаря чему оно воздействует на душу. Еще губительнее объяснять это многообещающим ученикам и видеть, как они начинают уродовать свои работы, порождая вторичную посредственность.

– «Опасности обучения». Джошуа Шух

Дом оказался двухэтажным, с комнатой внизу для ухаживающей сестры и наверху – для больного. Однако затаскивать Нору по лестнице оказалось неудобно, и я решила обустроиться на втором этаже, а ее оставить на первом.

Перебраться в собственное жилище из скучных мраморных стен было отрадно. Мне нравилось уединение, но кое-чего здесь ужасно не хватало: доступа к ванной. Однако я делала доброе дело, и светлая радость от этого перевешивала все трудности.

Уже на третий день я взяла на себя смелость подстричь Нору и прядь за прядью срезала ее помятую копну до плеч, избавляя от частички новой личности. Короткая стрижка больше шла ее привычному образу суровой воительницы – ну или хотя бы той тени, что от него осталась.

Днем мне приходилось готовить, убирать и время от времени переворачивать Нору, чтобы кровообращение не нарушилось и не возникло пролежней. За последнее я особенно переживала, поскольку из-за ступора было никак не узнать, что причиняет ей неудобство.

И все же временами у нее случались прояснения. Подчас я успевала заметить, как по дряблой щеке катится одинокая слеза. А бывало и так, что Нора, будто с недосягаемого расстояния, бессознательно следила за мной глазами.

Когда я усаживала ее как можно ровнее и по маленькой ложечке кормила пустым бульоном, тело откликалось, то сглатывая, то едва заметно пытаясь приоткрыть рот – не больше, чем нужно, чтобы просунуть ложку или дать попить. Капающую с подбородка слюну я вытирала заткнутым ей за шиворот полотенцем.

Оставаясь наедине, я ценила возможность удалиться в свою комнату и, подставив ведро, вновь пролить дурман скорби вместе с кровью. Одной из таких ночей я уставилась на свое голое отражение с беспредельным чувством мерзости.

У меня тело сладострастной блудницы, лицо непроницаемо, кожа повествует о ненависти к себе. Мой храм – храм стыда, рубцы – сколы на его фундаменте. Признаки благочестия и вместе с тем – презрения.

Я больше всего мечтала, чтобы мне зачлась забота о Норе; чтобы стало видно, как я самоотверженна и как раскаиваюсь за столь давнюю гибель Перри.

Именно поэтому я безропотно ее носила, опускала в теплую ванну и скребла кожу. Поэтому охотно меняла подгузник, когда ослабевший кишечник себя опорожнял.

Спустя месяц я впервые по-настоящему задумалась, суждено ли Норе к нам вернуться. Я с ней говорила, не зная, слышит ли.

В таких хлопотах и прошли четыре месяца – и все это время меня неотступно преследовало безмолвное тиканье часов, не давая угаснуть дремлющему, ждущему своей минуты страху.

Я посвящала Нору в самые свои глубокие тайны, не задумываясь, что будет, если она очнется.

Недвижимая, увечная, она лишь апатично таращилась на меня с подголовника и глотала с ложки бурую жижу, которая питала ее тело.

Чаще всего я сетовала о том, как скучаю по Ясмин. Со дня, когда меня здесь поселили, видеться с подругой удавалось редко, но при возможности она заглядывала и помогала.

Я поделилась с Норой тем, как ублажала себя на глазах у случайного зрителя. Не знаю, что и думать о матери Кандис, но в нашем ордене, как я слышала, она уже поднялась выше меня.

На что эти исповеди открыли мне глаза, так это на полное нежелание видеться с Люсией. Хорошо, что из-за хлопот некогда к ней ходить. Я рассказала Норе об увиденной сцене убийства и что думаю о знаниях матери Люсии.

Вряд ли, конечно, старой монахине хватит дерзости и сил на такое злодейство, но она чересчур доверяет своему ведьмовскому кругу, и от этого, увы, кровь невинных прольется еще не раз.

– Сообщить ли матери Винри? – спросила я Нору. Та по обыкновению в прострации смотрела в одну точку.

Оттого, как медленно смыкается пропасть между нами с Люсией, ныло сердце. Других ведьм, кроме нее, мне узнать не довелось, к тому же с первой минуты знакомства она окружала меня теплотой.

Тем больнее, что на последней встрече я проговорилась о Ясмин. Вряд ли наставница поверила, что ее тайна осталась тайной, – и это тревожило. А вдруг она мнит, что я выболтала все? Раскрыла существование ковена? Чем больше об этом думаешь, тем страшнее. Лучше заняться Норой.

* * *

Часто в одиночестве предаваясь думам, я гадала, как все-таки вытянуть Нору из тьмы. Тогда в ухо мне вползал гнусный голос и принимался вливать яд сомнений.

А вдруг я хочу вернуть Нору, просто чтобы не тяготиться ею? Хочу помочь не ей, а себе?

В душе бушевала борьба. Меня мучила потребность быть хорошей, но по ночам настигала горькая правда: лишь затем я стремлюсь пробудить Нору, чтобы хоть немного ощутить себя значимой, – а это уже само по себе корыстно.

Я противостояла своим демонам точно так же, как Нора: молча, стоически – и никто не слышал наших задавленных криков.

* * *

Сошел с улиц снег, и город высвобождался из власти зимы. Набирала силу первая весенняя оттепель; новый год и новая жизнь были в разгаре.

Я заказала для Норы кресло-каталку, которую доставили через неделю. Каркас сиденья был сделан из витого железа и резного дуба, а колеса и спицы – из дерева, лакированного и начищенного до блеска.

Усадив Нору в каталку, я решила свозить ее в Малый район. Платье для нее я заказала вместе с креслом. Свободного кроя, темно-охряного цвета, оно смотрелось просто и скромно. Рукава я закатала и приколола, чтобы не болтались, а подол платья подвязала к сиденью вместе с самим телом.

На улицах нас преследовал шепот. Прохожие тыкали пальцем в отрешенную Нору и слезно качали головой. Никого не замечая, я, как истинная монахиня в белом, безропотно катила свою подопечную по дороге – и никак не ожидала, что кто-то захочет подойти с благодарностью и похвалить за безмерные доброту и милосердие, раз я не бросаю в горе эту искалеченную душу.

Людям было невдомек, какая боль гложет ее сердце. Нора не отвечала никому, и я лгала, что она просто не в духе, обижаться не стоит.

Дважды пришлось упорно отказываться от протянутых нам монет.

Столь лестные слова, что мне расточали, поневоле должны окрылить, умаслить душу, но на деле мне было исключительно гадко. Я заглянула той, кого считала подругой, в лицо, и мне стало от себя тошно. Я не гуляла с Норой, а корыстно хвасталась ею всему городу.

* * *

Мы добрались до Малого района. Еле-еле одолев непроходимое нутро военного здания, я занесла Нору по лестнице и посадила у стены, а затем втащила наверх и коляску. Было трудно, но на последних ступеньках мне подоспел на помощь солдат.

Пыжась от натуги, я протолкала коляску по грязи в сад, где обучали новобранцев, и остановилась в тени на веранде. Вдруг, думала я, дух сражения, что одушевлял Нору в прошлой жизни, ее всколыхнет?

Куда там.

Почти час мы наблюдали, как бойцы с криками на устах скрещивают клинки и отражают удары щитами. Я наклонилась к Норе, но даже тогда ее глаза, казалось, почти не улавливали происходящего.

– Нора, не знаю, слышишь ли, но я надеялась, звон мечей вернет тебя к жизни.

Ни-че-го.

Мы посидели еще. Ее атрофированное неподвижное тело было пристегнуто к креслу и укрыто полумраком веранды.

Нора так и не произнесла ни слова – и лишь одинокая слезинка на впалой щеке не дала забыть, что в ней еще теплится жизнь.

– Вернемся домой, – сказала я.

Стало страшно, что Нора и вправду может не вернуться.

И тут жестокий и зловредный искуситель влил мне в ухо очередную порцию сладостного яда:

«Так что тебя не устраивает?»

Глава шестьдесят первая

Среди Вдохновенных есть творцы, чей дар проявляется необычным образом. Например, актеры, полностью отдающие себя искусству лицедейства. Поговаривают, когда Вдохновенный актер входит в роль, он становится неотличим от своего персонажа. Предания гласят, что актеры с сомнительными убеждениями не гнушаются брать заказы на убийство, своей игрой обманывая даже самый зоркий глаз.

– Повелитель

Д

ень ото дня после встречи с Повелителем Иеварус выходил на площадь, но таинственное создание в плаще с пауком на лице более себя не являло.

Велика была площадь; громадами простирались в небо величественные сооружения, сотворенные по образу готических, но, словно за стеклом кривой линзы, они представали искаженными и растянутыми.

Обширным было и нутро этих колоссов. Вздымались ввысь алтари, подле которых возносили гимны, когда зала наводнялась толпами высших созданий.

Из подвластного Нифу края на утес Морниар наплывали грозовые тучи – и в эту минуту наконец-то раздался голос, которого Иеварус так ожидал.

– Мы давно не виделись. Надеюсь, юное Семя, у тебя все хорошо?

– Где ты был? – Внезапность нимало не смутила Иеваруса.

– Здесь. Я ждал.

– Чего ждал?

– Расскажешь ли ты обо мне Верховному Владыке.

Иеварус, это застывшее алебастровое изваяние, лишь молча глядел в ответ.

– Приближается буря, – произнес Повелитель, но Семени было невдомек, что кроется в этих словах.

Близко-близко к утесу щелкнул гром, словно в пухнущих тучах скрывался хлыст.

Повелитель подступил к балюстраде, отгородившей площадь от обрыва, и устремил взгляд вниз, на скопище кружащих по спирали скатов.

– Занятия с Наставником, по-видимому, не приносят плодов? – молвил Повелитель.

Семя тоже подступило к балюстраде.

– У меня не получается постичь свою суть. Я делаю что велено. Почему этого недостаточно?

– Позволь кое-что поведать, – сказал тогда Повелитель. – Жил когда-то на свете смертный Игура по прозвищу Мятежный, человек непревзойденного таланта. Любого соперника он обводил вокруг пальца и всегда оказывался на шаг впереди… Однако не лишен был и слабостей. Страх сковывал его, надежда делала беспечным, страсть – чувствительным, а ярость затмевала рассудок. Чтобы избавиться от недостатков, он изгнал из себя все чувства, оставив в душе лишь непреклонную волю.

Иеварус бесстрастно молчал.

– Лишь спустя долгое время Игура понял, как чувства помогали ему на пути к славе. Он отправился по свету, дабы вернуть их, но было поздно: воссоединиться в теле прежнего хозяина чувства уже не могли, поэтому сплотились с ним в отряд, чтобы сражаться как одно целое. И тогда Игура достиг небывалых высот.

Семя задумалось.

– Нельзя ли разыскать Игуру, чтобы он научил, как вобрать в себя чувства?

Повелитель издал нечто сродни смешку. Паук, вторя этому, живо забегал на паутине.

– Это всего лишь притча. – Тут паук как будто еще резвее заработал лапками, выплетая новый узор.

– Чем же притча мне поможет? Не понимаю.

– Ты не в силах постичь своей сути, поскольку в нее нужно вложить чувства, а их у тебя нет. Ты обитаешь среди нетленных Владык, которым чуждо земное, а если хочешь познать себя и что тобой движет… – Он обвел жестом широкую панораму Минитрии, столь недостижимой для королевского чада. – Поживи со смертными, наберись у них знаний. Пусть научат, каково это – превозмогать.

– Мне нельзя покидать утес, пока я не буду готов, – невозмутимо возразило Семя.

– Иеварус, как можно стать готовым, делая лишь то, что приказано?

Семя окинуло взглядом вид перед собой.

– Но людей много. У кого мне учиться?

– Есть один кандидат. – Повелитель выудил из рукава вещицу плоской круглой формы, что переливалась всеми цветами радуги. – Этот предмет выведет к монахине по имени Далила. Она научит тебя состраданию и, возможно, поможет найти остальные четыре твои частицы.

Какой-то зов манил монаршего отпрыска пуститься в дорогу и узнать, куда она заведет. Надев на шею круглый медальон, Иеварус запрыгнул на балюстраду и посмотрел в пропасть.

Снова лопнул в вышине гром, и парящие по спирали скаты отвечали ему потусторонним звуком своих криков.

Семя сделало шаг в пропасть.

Внизу высились скученные дома юнгблодов, а еще ниже – скромные жилища зерубов. Перед глазами все пролетало цветными полосами, похожими на длинные мазки на холсте. Зыбкое и переменчивое царство утеса Морниар осталось позади; снизу приближалась неподвижная земная твердь.

Иеварус камнем летел вниз, и летел все быстрее, а в ушах свистел ветер. У подножия утеса черная расщелина отделяла его поверхность от земли вокруг.

Ветер трепал, тянул во все стороны распростертое тело Семени.

Вдруг Иеварус отвердел и протаранил ни в чем не повинного ската. Взвизгнув от боли, огромная тварь рухнула прямо в простертую черную расщелину, где копошились черви.

Перепрыгивая со ската на ската, растерзывая кожистую плоть заостренными пальцами, монаршее дитя замедляло падение. Ногти впились одному в плавник и пропороли его по всей длине. Земля была все ближе. В небе сверкнула молния…

И так отпрыск Верховного Владыки снизошел в мир смертных.

Глава шестьдесят вторая

Эрефиэль

Среди шавину существует братство затворников, которые, дождавшись видения о смерти, покидают родное племя. Их путь лежит в неизведанные леса, и куда именно, неизвестно. Бытует предположение, что им открыто знание о судьбе всей Минитрии, недоступное остальному свету. Братство и сейчас пребывает в недрах Чащи, ожидая дня своей групповой гибели.

– «Чаща и что она скрывает». Линен Фрих

Облачившись в доспехи, я не щадя сил орудовал мечом во дворе своего имения. Лоб и тело покрылись испариной, ветер от молниеносных разворотов и ударов трепал перья на голове.

– Тренироваться в латах, полагаю, неразумно. Отец говорил, что шавину не должен быть скован в движениях, – послышался голос Сару с брезгливой ноткой – то ли и вправду из-за доспеха, то ли из-за воспоминаний о нерадивом отце и его стереотипном совете.

Я прервался и повернул голову. Дворецкий был в своем черно-белом фраке, а косой рубец на лбу, казалось, ухмыляется из-за моего облачения.

Я подошел взять протянутое полотенце и вытерся.

– На поле боя я всегда в броне, так зачем упражняться голым?

Сару кивнул. Логика была за мной, но дворецкий, несомненно, все равно остался при своем.

– Так что там у тебя? Для чего понадобилось меня отвлечь?

– Из-за вашего отца, – ответил Сару. Я опустил полотенце, весь обратившись в слух. – Белый Ястреб едет домой.

* * *

Переменять туалет пришлось второпях. Сняв боевой доспех, я облачился в церемониальный.

Главное, что требуется от лат, – отводить удар, чему торчащие шипы, высокие наплечники и громоздкая кираса с вычурными чеканными орнаментами совсем не способствуют. Однако по праздникам или чтобы подстегнуть доход казны, всколыхнув патриотические чувства, было не зазорно выйти в свет разодетым в пух и прах.

Мои церемониальные латы замысловатым образом сочетали блещущую сталь с позолотой. На шлеме в форме ястребиной головы развевался пышный перистый плюмаж. Клюв на нем, в отличие от боевого, тоже искрился блеском золота. Поверх обоих наплечников чередовались друг с другом изысканные золоченые и серебреные перья. На кирасе был вычеканен образ отцовской головы, а на поножах, в свою очередь, вместо перьев – снежинки по всей поверхности, кроме колен: правый наколенник имел вид золотого солнца, а левый – серебряной луны. Довершалось облачение серебряным плащом.

В конюшне юный конюх судорожно собирал элементы парадной брони для Зефира, который, по-видимому, опять показывал норов, что никак не облегчало задачи.

Время поджимало. Приказав седлать коня простым седлом и пристегнуть кожаные поводья, я поскакал туда, где собирался приветственный парад.

* * *

Из-за внезапного объявления о приезде на месте встречи царили разброд и сумбур. Трубачей была только половина, гирлянды флажков между домами натянуть не успели, лепестками дорогу не устлали.

Отряд эскорта и тот был из четырех стражников, которые просто оказались не заняты на службе, – они держали высокие знамена со спиралью, символом Владык.

Молва расползалась стремительнее пожара. Подданные запрудили улицы и стали сыпать навстречу въехавшей в город отцовской карете лепестками своих садовых и горшечных цветов.

Сопровождал отца некто причудливого вида – должно быть, тоже зеруб. Облаченный в мешковатое, бесформенное одеяние густо-черного цвета с темно-лазурной каймой, он вышел из кареты под стать дряхлому старцу. В руках незнакомец сжимал перекрученный дубовый посох с мощным оголовьем и одним своим обширным видом, одним присутствием внушал трепет.

Пальцев на руках было по три, с птичьими когтями и чешуей. Последнее, что его выделяло, – загнутый клюв стервятника, что торчал из-под низко надвинутого капюшона.

Зеруб с посохом шел первым, хотя как разбирал дорогу – неизвестно. За ним следовал отец в окружении ангелов, трое из которых шагали по дороге в гладких стальных масках и с алебардами в руках, а еще трое парили над землей, превратив шелковые плащи в прозрачные крылья, почти как у насекомых.

Дорога, вдоль которой высоким гостям рукоплескала любящая толпа, вела к городской площади, где для важных церемоний вздымалось квадратное возвышение с мраморными ступенями.

Отец же не скрывал лица, позволяя себя рассмотреть. Подданные восторженно голосили и принялись еще обильнее забрасывать процессию лепестками, как бы моля удостоить их взглядом.

Отец с крупным сгорбленным созданием без всякой спешки взошли по ступеням на возвышение.

Я стоял прямо напротив и мечтал лишь о том, чтобы броситься к нему в объятия.

На встречу явилась и мать. Белая госпожа, будучи выше большинства людей, оделась даже еще вычурнее меня. Платье ее искрилось, словно в него вшиты звезды, а сама ткань состояла из многих слоев и при этом казалась хрупкой, как бы из чистого инея. Оно закрывало ее тело от шеи до пят. Рукава расширялись на запястьях, а подол волочился за ее шагами, оставляя на земле заиндевевший след. Длинные загнутые ресницы походили на припорошенные еловые иголки, губы искрились ледяным блеском, а кожа была бледной и холодной.

Вместо того чтобы ринуться к отцу, я подошел чинно – и наконец-то его обнял.

– Рад тебя видеть, – шепнул я.

Отец похлопал меня по спине.

– Взаимно, сын мой.

Я чувствовал кожей его перья и вдыхал их землистый, присущий зверям запах.

Следом, будто бы паря над мрамором бесплотным духом, шагнула вперед мать. Ее утонченные ухоженные руки были сложены на животе.

– Любовь моя, – нежно произнес отец и поцеловал клювом ее ледяную плоть, взяв за руку.

Мать почтительно и бесстрастно кивнула – мы знали, что для нее это самое пылкое проявление чувств.

Отец повернулся к своему гостю.

– Это Хакен, Перевитый язык, Хранитель веры. Зеруб высшего порядка, удостоенный чести служить лично Верховному Владыке.

В этих словах чувствовался такой вес, что просто находясь рядом с Хакеном хотелось простереться ниц.

Этот зеруб – глас Верховного Владыки. Почти что глас бога.

– Я благодарю Белую госпожу, Эрефиэля и весь дом Нумьяна за столь милостивый прием, невзирая на поспешность, – заговорил Хакен, оглядывая нас из-под капюшона. Голос его был скрипуч и утробен, а движения – неспешны.

– Чем мы обязаны вашему визиту? Верховный Владыка прогневан? – спросила мать.

Хакен издал звук, отдаленно напоминающий смешок.

– Отнюдь. Я всего лишь хотел сопроводить Белого Ястреба и привезти дары. – Зеруб повернулся и указал когтями на шестерых ангелов, что выстроились двумя шеренгами по трое, держа алебарды на караул. – А еще, быть может, посетить храмы и взглянуть, каким святыням смертные ныне преклоняют колени во имя Владык. Воистину, пять сотен лет я не видел, на что способна их изобретательная фантазия.

* * *

Наша процессия направилась по узким улочкам ко дворцу Ностраци. Хакен с ангелами устремился дальше в центр города, где для редких гостей с утеса Морниар был подготовлен дом.

Мать, откланявшись, удалилась в свою тронную залу, а я проследовал с отцом к его покоям.

С каждым шагом он становился все напряженнее. Голова закрутилась по сторонам, глаза встревоженно забегали, обнаруживая явную тревогу, – и все же отец держал себя в руках, до поры до времени закупоривая растущую панику и отдаляя срыв.

Как только мы достигли покоев, он попросил ненадолго уединиться. Не успел я бережно его ввести и закрыть дверь, чувства взяли над ним верх.

Я услышал, как он судорожно и шумно глотает воздух.

– Сними! Сними! – застонал отец, в мгновение ока утратив стоический вид.

Я бросился внутрь. Он тянул себя за подшлемник и ворот блещущей кирасы – так остервенело, словно облачен в наряд из пауков. Постепенно мы вызволили его из плена удушливых лат, пока он не остался в мокрой от пота рубахе и поножах. Человеческие пальцы на обнаженных ступнях свело судорогой.

Отец припал спиной к опоре балдахина и с перекошенным от страха выражением стек вниз.

– Что с тобой, отец? – Я присел рядом. У него все никак не выходило отдышаться.

– Воды, – попросил он.

Я тут же схватил со стола графин, но отец вырвал его, не дав наполнить стакан, и жадно влил в бездонную глотку все до капли.

Смятый железный графин глухо упал на ковер и отскочил, бряцнул о деревянный пол.

– Отец, ты меня пугаешь. Тебе плохо?

Он смотрел под ноги, не поднимая на меня глаз.

Шло время. Присутствие духа мало-помалу к нему возвратилось, дыхание успокоилось, но вид менее мрачным не стал.

– Я просто… весьма долго там пробыл. Сюда приезжать всегда непросто.

– Поясни. – Я вновь сел рядом, равняясь с ним глазами.

Отец наконец-то сумел поднять взгляд. Зрачки его – чернильные точки в золотой кайме, отливающей по краю в багрянец, – пристально уставились на меня.

– Утес, он… живой. Там царит небытие, царит нечто большее. Ощущение, наползающее на тебя по ночам. – Отец поежился. – Смертным там не место. На утесе престаешь быть собой, он нашептывает в уши. Заключает тебя в нескончаемом горячечном сне. – Он смешался. – Я вообще спал? – спросил он сам себя.

Я сочувственно кивнул, хотя мало что уяснил из его слов. Утес Морниар – это царство всего высшего, богоподобного, и смертным там действительно нечего делать. Зерубу, рожденному во времена первого Цикла, привыкнуть к такой жизни легче других рас, но отец приезжал и уезжал слишком спонтанно, чтобы резкая и неприятная перемена миров вошла в привычку.

– Отец, тебе ведь уже десять циклов. Неужели ты не научился там жить?

– Трудно не жить там, трудно возвращаться сюда. Рассудок привыкает не сразу.

– А как же Хакен?

Отец фыркнул.

– Понятия не имею. Быть может, окончательно покорился власти утеса, чтобы тот смилостивился и разжал хватку. – Он на какое-то время умолк. – Это место… меняет. Вот я вернулся к вам, и все кажется таким странным, даже незнакомым. Слишком постоянным, твердым. Незыблемым.

– Поэтому ты приехал? Чтобы отдохнуть?

Отец с видимой усталостью помотал головой.

– Нет. Семя исчезло.

Я потрясенно вскочил на ноги.

– Что значит исчезло?

– То и значит. По-видимому, сбежало с утеса Морниар. Поэтому мы с Хакеном и ангелами сюда прибыли. Чтобы разыскать Иеваруса.

Глава шестьдесят третья

Далила

Нельзя не воздать справедливость тому, как хитро Владыки сковали смертных узами времени и за все века этому никто не воспротивился. Будучи божеством, над которым время не властно, Верховный Владыка обладает поразительным даром отмерять его, вздымая и опуская свое золотое око на небосклоне. Точно так же и времена года не позволяют нам забыть о приближении смертного часа.

– Еретические измышления Инсичии, Богомерзкой ведьмы

Ночь стояла ненастная – из тех, когда хочется спрятаться от ее буйства, запершись у себя в комнате. Неистовый дождь хлестал по крыше и стенам, а далекие раскаты грома устремляли свои басовые ноты к чудищам в далекой морской пучине. К этому моменту я уже уложила Нору и наконец-то поднялась к себе.

Распахнув окно, я уткнулась в свою Каселуду, бережно перелистывая страницы и вспоминая лазурчик, который некогда хранился меж них. Что, интересно, с ним стало? Несомненно, затерялся где-нибудь в доме Норы. Представить, что родители сочли его самым обыкновенным засохшим цветком и выбросили, было невыносимо.

Когда я уже было потянулась задуть свечу на прикроватном столике, вспышка молнии выхватила из тьмы замершую на подоконнике фигуру.

Я взвизгнула. Внутри все захолонуло, от животного ужаса руки и ноги затряслись.

Человек? Непохоже. А кто тогда?

Мозг отчаянно силился вырисовать силуэт незваного гостя, глаза шарили по всем предметам и контурам вокруг существа, чтобы его очертить. В конце концов долгое зарево от молнии позволило рассмотреть незваного гостя.

Необычайное создание на подоконнике было босым и невообразимого роста, почти что с Эрефиэля. Руки – длинные и тощие, белые волосы ниспадают плетеными серебряными нитями. Я посмотрела на лицо – с него меня буравили взглядом две молочные жемчужины.

Создание спустилось с подоконника и достало плоский круглый предмет, поверхность которого переливалась разными цветами. Вблизи меня он стал нежно-голубого цвета.

– Да… Далила.

Вопрос или утверждение? Не ясно.

– Далила… Это ты?

Голос существа был не злой и не добрый, не мужской и не женский. Он рождал в уме образ матового окатыша на дне реки.

– Ты Далила? – повторил гость.

– Да! – выпалила я и, опрокинувшись с кровати, отползла в угол.

Его взгляд был необычен. Чувствовалось, как глаза без зрачков сосредоточены исключительно на мне, рассматривают все черты и мелочи.

– Вы… вы кто?! – протараторила я.

– Иеварус.

Будто это о чем-то говорит!

Существо приближалось, глядя на меня, как ребенок на невиданное диво.

– Вы… тот самый убийца?

Оно наклонило голову набок.

– Убийца?

Недоумение его отдавало чем-то поистине детским, простодушным. Не источал гость кровожадной пламенности, которой была напитана та чудовищная панорама парящих трупов. Так он или не он убивает – вот вопрос?

– Что ты за создание? – спросила я.

– Меня называют Семенем.

Удар молнии подкрепил его фразу финальным аккордом.

Сильнее меня бы ошеломило, лишь если бы этот Иеварус представился самим Верховным Владыкой.

Напротив меня стоял обитатель утеса Морниар, частичка непостижимой божественной юдоли. Тут же вспомнился сегодняшний слух о том, что Белый Ястреб со свитой прибыли в Клерию.

Долговязый Иеварус приблизился ко мне и опустился на корточки, протянул длинную руку к щеке. Я вздрогнула: до меня дотронулось Семя! Не богохульно ли соприкасаться с тем, кому поклоняешься?

– Тебя привез Белый Ястреб?

– Меня никто не привез.

Я бросила взгляд ему за спину. Гроза в окне так разбушевалась, что полностью заглушала наши голоса.

Поднявшись, я протиснулась мимо сидящего Иеваруса и закрыла ставни заодно со шторами. Под ноги успела натечь лужа, от которой к месту, где он сидел, тянулась цепочка мокрых следов. До чего же удивительная и невероятная встреча, думала я, прикусив губу.

– Никуда не уходи.

Возвратилась я мигом и обнаружила, что Семя восприняло мою фразу чересчур буквально: Иеварус полностью окаменел на месте, с живым интересом следя за мной одними глазами. Я собрала волю в кулак и подошла обтереть его полотенцем.

– Вот, а то еще жар поднимется.

– Жар? – озадаченно переспросило Семя. – Не понимаю.

– Можешь заболеть. Или у тебя не бывает болезней?

– А куда жар поднимется? – Иеварус с недоумением посмотрел вверх.

Я про себя улыбнулась. До чего трогательным в своей невинности было это священное создание. Внезапно он поднялся и уткнул пальцы в мои уголки губ, растягивая улыбку еще шире.

– Ты улыбнулась?

Не сразу дошло, к чему он клонит.

– Твои слова меня позабавили. – Я бережно взяла Семя за руки и опустила их.

Иеварус был столь велик, что чуть не упирался в крышу, а я едва достигала его груди. Нет, он точно выше Эрефиэля.

Создание вновь показало медальон.

– Ты сострадание?

О чем это он?

Круглый плоский предмет, обрамленный золотым узором, занимал всю его ладонь, а внутри вздымались клубы чего-то разноцветного. Неужто Хаара?

– Сострадание? Почему я сострадание?

И тогда Иеварус пересказал уже знакомое мне предание об Игуре и его разделенной личности.

– Поведай мне о сердце и сострадании.

Мы всю ночь проговорили о бесконечно сложном мире смертных, и при этом я не затронула и десятой доли того, как он устроен. Для меня же самой загадкой был непостижимый мир, откуда пришел он. В голове никак не укладывалось, что простой смертной довелось сойтись с божьим отпрыском, но это не мешало почему-то умиляться его наивности.

Я спросила, каков он, утес Морниар, но Иеварус не понял вопроса.

Обтирая его полотенцем, я заметила, как растяжима и упруга его кожа. Необычными оказались и волосы. Я провела пальцами по безупречно ровным прядям, что ниспадали и колыхались, точно ивовые ветви, приминая друг друга. Жесткие и в то же время гибкие, они были ощутимо тяжелы и блестели в тусклом мерцании свечи.

Палец вдруг кольнуло, и я тут же невольно отдернула руку – порез был едва заметен и даже не кровил, но пощипывал.

– Тебе больно? – спросило Семя. – Из-за меня?

Хмуро улыбнувшись, я помотала головой.

– Ничуть.

Тут он встрепенулся и вновь тронул уголки моих губ.

– Перестань, – захихикала я.

– Почему?

Нет, право, какое милое создание.

– Хочешь познать, что такое чувства? – Я убрала его руки от себя.

Семя кивнуло.

– Кто тебя прислал?

– Повелитель.

Быстро стало понятно, что расспрашивать его о Владыках не имеет никакого смысла, не говоря уже о том, что это заведомо грешно.

– Повелитель сказал, ты поможешь мне отыскать другие частицы.

Я задумалась. Кандидат для Воли пришел на ум моментально.

– Возможно, кое-кто нас с этим выручит.

Глава шестьдесят четвертая

Эрефиэль

В ратном деле Рассветная Хейру не знала равных. Восемь чакрамов было у шестирукой воительницы, восемь колец, коими разила она врагов, пускаясь на поле брани в танец. Молвят, стоило ей зачать его, заходилась пляскою с нею сама кровь павших.

– Из Каселуды

Тем же днем, когда к отцу вернулось самообладание, мы направились к матери. Она ожидала в зале для аудиенций, восседая подле отцовского трона из перевитого дерева, придающего ему сказочный и неземной вид.

Долгие годы жизни то среди людей, то на утесе Морниар словно бы раскололи его надвое, обнажая такую сокровенную слабость, какой он в жизни не показал бы по своей воле.

В очередной раз мне было предложено сесть с ними, и я в очередной раз отказался, не имея ни малейшего желания ввязываться в политику. Мать в привычной холодной манере пристыдила меня, а вот отец воздержался от осуждения.

Когда наплыв гостей с дарами наконец-то иссяк, отец удалился в свои покои вместе с матерью. Для чего – можно только догадываться, хотя что-то подсказывало, он точно так же посвятил ее в цель приезда: Семя находится где-то в Минитрии. Его нужно отыскать.

Я воспользовался шансом устроить выходной и передал поручения заместителю, а сам почти весь день провел в глубоких размышлениях. Спустя несколько часов я направился в отцовские покои.

Он лежал в кровати один, без матери, в новом простом наряде и босиком, уставив глаза на полотно балдахина.

– Можно? – постучал я, прерывая его раздумья.

– Да, сын, входи, – ответил он ровным тенором и сел на кровати.

Судя по отрешенному виду, его по-прежнему терзали тяжкие думы.

– Как самочувствие?

– Как будто я впервые за десять лет очнулся от дурмана. Все кругом такое… спокойное. По привычке кажется, что стены вот-вот разойдутся, зашевелятся или еще как-нибудь оживут.

Речи того, кто доведен до крайности. У отца на душе по-прежнему лежал нелегкий груз.

– Теперь я со страхом жду своего визита на утес, – признал я.

Отец бросил на меня озабоченный взгляд. Этого вопроса мы прежде не касались.

– А ты хочешь туда?

Я пожал плечами и подошел к столику в углу налить стакан воды.

– Не отказался бы. Служить лично Верховному Владыке, верно, удивительный опыт. А уж находиться при нем не одну тысячу лет…

И вправду, а как это? Верховный Владыка… Отец так давно его знает, а я ни разу о нем не спрашивал.

– Каков он вообще?

– Эрефиэль! – оторопел он от такой прямоты. – Ты же знаешь, нельзя о таком спрашивать!

Я посмеялся.

– Мы в родных четырех стенах. Кого бояться? – непринужденно усмехнулся я. Это слегка утишило его опасения.

Отец стал тщательно взвешивать ответ и вдруг нахмурился.

– Я… не знаю, как его описать.

– Как это?

– Верховный Владыка… ни на кого и ни на что не похож. Он по большей части вообще невыразим. Неудивительно, что на Хакене это сказалось. Годами пребывать подле такой сущности губительно для рассудка. Его контуры… они расплываются перед глазами, перетекают друг в друга и растягиваются, будто смотришь сквозь прореху в полотне мироздания. Облик извивается как будто сам по своей воле. Лишь одно позволило мне выжить и не обезуметь окончательно – сон. Я покорился непостижимой сути властелина и просто оцепенело выполнял его распоряжения. А глаза…

Отец умолк, как бы рисуя их перед собой и вспоминая ощущения.

– Один исполнен светом солнца. Столь ярким, что больно смотреть. Он лучится чистейшей силой. Но стоит Владыке сменить его на лунное око… я едва вижу его, едва замечаю. Облик становится зыбким, непостоянным, как его твердыня.

Чувствовалось, что его опять понемногу растравляет тревога, так что я решил переменить тему.

– Быть может, обратно поедем вместе?

Он взглянул так, будто вообще позабыл обо мне.

– Нет, сын. Пока что нельзя. Все равно не мне это решать.

– А как заслужить право? Здесь я только и могу, что сражаться с акарами. – Я не сумел скрыть грустных ноток в голосе.

Он накрыл мою руку своей.

– Не торопись ты на утес. Правда, не стоит.

– Дело не в утесе. – Я вздохнул. Отец явно не улавливал сути. Его золотые глаза не отрывались от меня. – Просто… Ладно, забыли. Надеюсь, ты с нами немного побудешь. Давай поупражняемся, как раньше? Или еще как-нибудь проведем время. Лишь бы вдвоем.

– Было бы здорово, – ответил он, ничего не обещая.

* * *

Заночевал я для разнообразия во дворце. С юности мои покои не изменились, разве что здесь прибавилось мебели и кровать была новой, под мой огромный рост. Наутро ломать голову, чем бы себя занять, не пришлось: мне доставили письмо от Далилы.

Она просила как можно скорее явиться в дом, где ухаживала за Норой, и от этого меня волнами начал захлестывать страх.

Я хотел пойти пешком, но мать настояла на карете. Совсем скоро я уже стоял перед дверью Далилы и стучался.

Неужели что-то с Норой? Из-за этого и спешка? Почему тогда не доложить сначала в церковь? Быть может, мать Винри по-прежнему мнит, что безнадежная калека не стоит затраченных сил и времени?

Вскоре Далила открыла дверь.

– Здравствуйте, Эрефиэль. – Она озабоченно нахмурилась. – Вы какой-то взвинченный.

Я вскинул перед ней смятое письмо.

– Сама просила как можно быстрее.

– Ну да, просила. – Она все равно была в недоумении.

– Норе хуже? А ты как?

Сообразив, что меня напугало, она виновато заломила руки.

– Ах, простите! С Норой все по-прежнему. Входите скорее.

Я переступил порог, и Далила закрыла за мной. Держалась она взволнованно.

– Ну что, объяснишь, из-за чего такая спешка?

Далила собралась с духом.

– Только сначала пообещайте держать себя в руках.

Я кивнул, гадая, с чем же столкнусь. Далила повела меня наверх. На лестнице пришлось нагнуться, чтобы не удариться макушкой в потолок.

– Где Нора?

– Внизу.

– Может, сначала к ней?

– Перед вашим приходом я как раз о ней позаботилась. Она подождет.

– Нет, я все-таки не понимаю, что… – Остаток фразы застрял в горле.

При виде необыкновенного создания в комнате за дверью я дернулся рукой к бедру – и только тогда вспомнил, что не взял оружия.

Я все равно боевито двинулся на существо.

– Стойте! Не нужно!

– Кто это такой? – спросил я.

– Дитя Верховного Владыки. Одиннадцатое Семя.

На этих словах я отпрянул.

– Что?!

– Его зовут Иеварус.

Я нагнулся к ней и взволнованно зашептал:

– Что здесь делает Семя?! Мой отец явился его разыскать!

– Я догадалась, – вполголоса ответила она. – Не тревожьтесь, Иеварус здесь не просто так.

Мы повернулись к нему. Семя сидело с перекрещенными ногами у стены, неотрывно рассматривая нас молочными глазами. Оно первым нарушило молчание.

– Ты моя воля? – простодушно спросил Иеварус.

* * *

Далила поведала предание об Игуре, которое я прежде не слышал. Мозаика быстро начала складываться. Чтобы сразить тлетворное Зло и расширить сжимающееся кольцо Хаара, Иеварусу требуется постичь человеческие чувства.

Семя я представлял совсем иначе. Воображение рисовало сущность, окруженную аурой таинственной силы и рока, а на деле Иеварус напоминал растерянного трехлетку – всем, кроме роста.

Он постоянно отвлекался на всякие мелочи, бродил по комнате и тыкал пальцем в самые обыденные вещи. Взялся за подсвечник, порылся в шкафу.

– Это не наша забота, – противился я, поглядывая на Иеваруса. – Отцу приказано вернуть его на утес. От нас ничего не зависит.

– Как?! – Ей было не скрыть удивления. – Вернуть на утес? Иеварус сам меня нашел! Мы обязаны повиноваться Семени, неужели не так?

– Но ведь не за спиной у Верховного Владыки! Ты с ума сошла? Не забывай, я отвечаю за тебя честью семьи. Представляешь, что будет, если все раскроется? Мы ведь не беглого дворянина укрываем, а дитя Верховного Владыки!

– Зачем же за спиной? Попросим аудиенции с вашими родителями и скажем, что готовы помочь.

Далила вытащила плоский круглый медальон, что не помещался на ее ладони, и поднесла ко мне. Переливающаяся его поверхность вдруг стала бурой.

– Что это означает? – удивился я.

Она улыбнулась.

– Что вы и вправду его воля.

* * *

Далила незамедлительно привела подругу Ясмин присмотреть за Норой, и мы поспешили в дворец Ностраци.

Плаща впору долговязому Иеварусу не нашлось, вдобавок из-за размеров он все равно обречен на любопытные взгляды. Посему, когда экипаж подъехал вплотную к крыльцу, мы с Далилой как можно скорее затолкали Семя внутрь. Ясмин это заметила и все пыталась рассмотреть за ней, кого мы там прячем.

– Это Эрефиэль? – донесся до меня ее потрясенный голос. – А тот высокий – тоже зеруб?

Остального я не слышал, но подруга в конце концов уняла любопытство – не знаю, что Далила ей сказала. Мы сели с одной стороны бок о бок, лицом вперед, а Семя втиснуло свое тело напротив и головой уткнулось в потолок.

Мне, впрочем, было не лучше. Мы с Далилой зажали друг друга и от волнения уже начинали взмокать.

– Что ты ей сказала? – полюбопытствовал я.

– Что потом все объясню и чтобы она говорила потише.

Дребезжащий экипаж все катил себе по дороге. Иеварус с любопытством рассматривал нас рыбьими глазами, переводя взгляд между мной и Далилой.

– Как думаете, кто-нибудь нас заметил?

Иеварус был на голову выше меня и не уступал, должно быть, среднему акарскому росту.

– Еще бы! Такого гиганта попробуй не заметить. Кучер наверняка сейчас сидит белый от страха. Повезло, что не закричал.

Далила захихикала – так заразительно, что и я не удержался.

Семя глядело на нас с бесстрастным выражением и вдруг попыталось воспроизвести улыбку. Губы расползлись и выгнулись вверх так, что вместо веселого лица получилась неуклюжая гримаса, и это только сгустило абсурд положения. Мы поневоле расхохотались.

Иеваруса, по-видимому, наш смех увлек еще больше, и он дотронулся пальцами до наших улыбок. В эту секунду мы замолчали.

Она опустила его руки.

– Иеварус, ты помнишь, я просила.

Семя откинулось на спинку сиденья – но язык бы не повернулся сказать, что фраза его урезонила.

– Подумать только. Одиннадцатое Семя самого Верховного Владыки, священное, богоподобное существо, избавитель от тлетворного Зла – и журить его, как маленького ребенка!

Даже не вспомню, когда я последний раз так от души смеялся. Сейчас в моей жизни тянулась столь черная полоса, что даже некогда выкроить минутку спокойствия, чтобы разобраться в мыслях.

Веселый задор угас, когда Далила повернулась ко мне.

– Я ведь так и не смогла вас как положено поблагодарить.

– За что?

Она ласково улыбнулась.

– За то, что поставили на меня. Стали моим патроном, когда я была маленькой. Без вас я бы сейчас здесь не сидела. У вас золотое сердце, Эрефиэль.

От ее комплимента и нежного, гармоничного голоса на душе стало чуть радостнее. Мне этого не хватало. Далила ведь не единственная моя ставка. Вторая расколола хрупкое перемирие с акарскими беженцами, а третья вообще может навсегда остаться в плену летаргии. Приятно знать, что хотя бы у Далилы все сложилось достойно.

Внутри кареты вновь воцарилась тишина – что совершенно не беспокоило Иеваруса, который окончательно вжился в амплуа безучастного наблюдателя. Чуть погодя Далила опять пожурила его, чтобы не оттягивал занавеску.

– А знаете, нам выпала удача совершить по-настоящему благородный поступок. Вдруг, если поможем Семени исполнить судьбу, все страдания, весь хаос прекратятся? Вдруг гниль, война, смерти – все это из-за Зла? Акарам будет где поселиться, они свернут свое наступление.

– Неужели я слышу надежду? – поддразнил я.

– Нет. Она не надежда, а сострадание, – поправил Иеварус.

Я вновь посмотрел на существо, сидящее напротив. Его голос был все так же бесцветен.

– Видимо, от Ясмин заразилась, – признала Далила.

Я поразмыслил над ее словами. Она права, ведь я и сам искал способ проявить себя перед лицом невзгод – и чем больше развивал эту мысль, тем четче осознавал, что долгожданный шанс и вправду выпал. Шанс отличиться, получить приглашение на утес Морниар и доказать отцу, что я достойный наследник. К тому же благодаря победе над Злом, возможно, война с акарами угаснет сама собой.

– А ведь это лишь начало, – вздохнула Далила. – Для полного набора нужно еще найти ярость, страх и надежду.

Подобно тому как при отливе неспешно показывается из-под воды суша, поднялась из глубин сознания мысль:

– Не знаю насчет страха и надежды, но кое-кто на роль ярости у меня есть.

Все шире и шире открывались возможности, которые дарует нам этот план.

– Вот только как скрыть этот громадный рост? – задумалась Далила. – Едва выйдем на улицу, все обратят внимание.

Иеварус моргнул.

– Мне уменьшиться? – И, не дожидаясь ответа, он встрепенулся; все тело тихо захрустело, кожа начала стягиваться, пальцы уменьшались, а лицо рывками сжималось внутрь. Плащ неспешно погребал его под собой.

И вот вскоре вместо человекоподобного бесполого великана нам предстал привычного вида подросток, чье лицо обрамляли серебристые пряди.

– Так лучше? – спросило Семя прежним голосом.

Увиденное оставило нас с Далилой без слов.

Глава шестьдесят пятая

Эрефиэль

Решили как-то двое сыграть в игру. Играем до конца, молвил первый, и раньше не сдаемся. Нужно взмахнуть острым топором и единожды ударить другого, а тот после этого пусть даст сдачи.

Оба лишились головы.

– Сказка о сломленных рыцарях

Прошагав через дворец Ностраци на встречу с родителями и загадочным посланцем Хакеном, мы явили им Семя в новом юном облике.

С обеих сторон залы бурно зашептались, но троица на пьедестале, вполне понятно, хранила холодную невозмутимость.

Я молвил свое слово и сделал предложение. Иеварус даже вышел вперед меня поддержать, на ходу удлиняясь до прежних размеров. Тело с хрустом деформировалось, а внутри будто что-то надрывалось.

Семя, пусть и не очень выразительно, изложило мысли. А как только троица умолкла и задумалась, как быть дальше, Иеварус даже взял на себя смелость улыбнуться – вышла, как всегда, страдальческая мина.

Далила подошла вполголоса его пожурить.

– Но я ведь улыбаюсь. Разве нельзя?

– Не сейчас.

Я со вздохом перехватил разговор.

– Иеварус – чистая душа и тяготеет к добру. Хакен, ведь с его рождения прошло уже шесть лет, а своих взглядов и мыслей Семя до сих пор не обрело.

Хакен сделал шаг вперед. То, как просто к нему обратились, явно возмутило стервятника.

– Верно, – проскрипел он.

– Полагаю, мы можем это исправить. Хаар все ближе, гниль быстро распространяется. День ото дня верные подданные Верховного Владыки гибнут от рук акар. – Я выдержал драматическую паузу. Отец это заметил и одобрительно кивнул. – Возможно, совсем скоро за вас некому будет сражаться.

– Не забывайся, дитя, – грянул эхом голос матери, будто разносясь по ледяному туннелю.

Хакен поднял трехпалую руку, показывая, что не сердится.

– Строго говоря, я не в силах разрешить этот вопрос. Семени придется убедить Верховного Владыку лично.

– Тогда мы отправимся с ним.

– Исключено! – вскричал отец, подскакивая со своего трона. Мать же с виду еще сильнее похолодела.

– Боюсь, и это решение я принять не вправе, – проклекотал Хакен. – Одного желания, чтобы явиться на утес Морниар, мало.

Моя фраза потрясла даже Далилу. Она подошла сбоку и сердито зашептала:

– Вы с ума сошли?! Я же монахиня! Мать-Праведница! Мне нельзя в царство богов!

Но тут голос подал Иеварус.

– Они… нужны мне. Без них я не вернусь.

Хакен на какое-то время задумался.

– Неожиданно. И весьма занимательно.

– Что именно? – вставил отец.

Еще помолчав, стервятник оперся двумя руками на посох.

– Юный принц еще не изъявлял желаний, не связанных с победой над Злом.

В залу вновь на миг вернулось молчание.

– Хорошо. Но да будет известно, Иеварус, что за своих гостей ты отвечаешь лично. Я не желаю утратить расположение своего властелина.

* * *

При первой же возможности покинуть дворец я отправился завербовать олицетворение ярости. Далила же через пару дней вернулась к Норе, а Иеварус остался в Ностраци.

Семя уже собирались торжественно провести по улицам города. Хотелось верить, это всколыхнет в народе надежду.

Чтобы добыть нам ярость, я запросил официальное, засвидетельствованное, с печатью, распоряжение отобрать тех, кто воплотит чувства Семени, как в предании об Игуре. Конечно, написанное в более сухих формулировках. Все наше предприятие по-прежнему держалось в тайне.

Мое нетерпение было налицо. Я рвался поскорее отправиться в путь до акарского поселения.

Глава шестьдесят шестая

Далила

Не только мечом владела Сэльсидон – в ее распоряжении был и щит. Золотой и преисполненный силой солнца, он нес на себе узор сомкнутого ока и был именован Солнечным. Стоило оку раскрыться, свет его опалял все сущее, покуда хватало взора. Почему Сэльсидон отказалась от щита и где он ныне, остается неизвестным.

– «Домыслы и теории». Книгочей Монир

Вернувшись домой, я первым делом выпроводила Ясмин, которую распирало от любопытства. Даже будь у меня силы, я все равно не имела права рассказать ни слова. Подруга поначалу насупилась, но в конце концов оттаяла, напомнив, что я теперь в долгу.

От потока событий голова шла кругом. Некогда было даже их осмыслить. Кто бы подумал, что дитя Верховного Владыки окажется столь невинным и наивным – чистым, под стать белизне его струящихся прядей. Это поистине трогало.

Неужели я наконец-то докажу свою праведность? Что может быть блистательнее, чем подставить плечо Семени – тому, кто отворит нам врата в новый золотой век.

Я тешила себя сладкими корыстными фантазиями о том, как славно будет отдать жизнь во имя того, чтобы Семя исполнило свой долг. Так я искуплю свою вину стократ и, быть может, навсегда останусь жить в людской памяти.

И все же мысли мои омрачала тень утеса Морниар, не позволяя упиться восторгом, что они вселяли. Обращая взор в детство, я видела перед собой отвесную его стену, похожую на приливную волну, – далекую тогда, далекую и сейчас. Ступить в этот мир было немыслимо. Какие грандиозные и ужасающие дива там меня ждут?

* * *

Весь следующий день я поневоле чувствовала себя бодро и весело, хотя ночью во дворце так и не сомкнула глаз, пытаясь описать Иеварусу чувства, понятия воли, сострадания, ярости. Даже теперь, вновь хлопоча вокруг Норы, я беспрестанно думала о Семени и, с содроганием, об утесе Морниар. Встреча с Верховным Владыкой отчасти манила, но всякую мысль об этом я тут же безжалостно пресекала.

Я взглянула на Нору, все ту же мертвецки отчужденную пустую оболочку человека, внутри которой, как в бутылке, прежде была закупорена буря.

Она сидела в круглой деревянной лохани, пока я ее купала, обтирая губкой. Мыться ей не требовалось, но почему-то этот процесс меня успокаивал.

Временами я проводила пальцами вдоль ее ожога, по коже, сросшейся вспученным бугристым полотном. Касалась культей и чувствовала, как сильно отличается рубцеватая их поверхность от варварски перепиленного предплечья.

Я окунула губку в неподвижную воду лохани и задумалась. Неужели мать Винри все-таки права? День за днем я ищу, как пробудить Нору, и уже кажется, что она противится умышленно, забиваясь в дальний уголок сознания, в нарочно разверстую расселину. Время было на исходе.

– Нора, – мягко заговорила я. – Прости, что пару-тройку дней я отлучилась. Надеюсь, Ясмин делала все как надо. – Я позволила себе усмехнуться. – Разве может быть иначе?

Я вновь намочила губку и отерла Нору, продолжая свой монолог.

– Представляешь, я познакомилась с Семенем. Отпрыском Верховного Владыки. Его зовут Иеварус. Он оказался проще, чем кажется, но все равно встреча была невероятной. Он, можно сказать… как дитя, представляешь? Будто вчера родился. Рассказал мне сказку об Игуре. Не знаю, слышала ли. Я – всего раз. В общем, Семя хочет, чтобы я присоединилась к нему как воплощение человечности и научила чувствовать, научила верить. Ему это нужно, чтобы подготовиться к битве со Злом. Даже не представляю, чем меня встретит утес Морниар…

Я замялась, осторожно подбирая слова.

– Нора, ты понимаешь? Скоро, возможно, мне придется отбыть туда вместе с Семенем… Даю слово, я подыщу кого-нибудь, кто за тобой присмотрит.

И тут начало происходить чудо. Она заморгала чаще? Неподвижный взгляд как бы стал оживать. И глаза заблестели? Да, если раньше они не обращали внимания на происходящее, то теперь подернулись глянцем и в них мелькнула искра мысли, сознания.

Сердце подскочило. Неужели Нора возвращается к жизни? Меня прошиб холодный пот. Что она скажет? Как будет скорбеть?

Она дернула плечом. Едва-едва дрогнула водная гладь, затем пошла отчетливыми кольцами. Стоячая вода пришла в движение и забилась о стенки лохани.

Нора моргала все быстрее по мере того, как в иссохшее лицо возвращалась краска. Она полубессознательно, вяло покручивала головой из стороны в сторону, не соображая, где находится. И вот взгляд уперся в меня. Рассудок долго осмысливал, что к чему, не спеша возвращаться из забытья. Так слабеющими отливными волнами мало-помалу выносит на отмель останки погибшего судна.

И вот она подала голос. До чего же ослабело за долгие месяцы немоты ее горло: речь звучала тихим шершавым скрипом, который я едва разобрала.

– Семя… здесь? – спросила Нора еще не вполне осознанно, но уже возрождаясь. Может, показалось, но в голосе я как будто уловила надежду.

Глава шестьдесят седьмая

Нора

Слышали о клинке Селены? Говорят, как вспорхнет она с ним в небо, так больше и не касается земли. Была самой даровитой ученицей Людвига. Жаль, что этот самый клинок и пронзил его насмерть.

– Неизвестный извозчик на тракте

Потерянная, разбитая на осколки, я веки вечные прозябала в пропасти беспредельной пустоты.

Было там единственное оконце, запотевшее и мутное, сквозь которое я бессильно наблюдала, как вращается мир снаружи. Мое отрешенное сознание вжалось в тесный кокон и не желало выбираться наружу.

Так и дрейфовали в бездне мои осколки, проплывая друг мимо друга, и не было этому оцепенению конца. Но даже там что-то не давало забыть о потере, с которой волей-неволей придется смириться: я лишилась рук и ног. Навсегда.

Будь проклято мое буйное воображение. Думала, если очень постараться, верну прежнюю жизнь! Еще бы мечта не пошла прахом. Однако в какое-то мгновение в окружающий мрак пробилось из мира снаружи слово:

– Семя.

А затем:

– Утес Морниар.

Они простерлись вглубь моего бездонного омута двумя призрачными нитями, за которые я бессознательно ухватилась и полезла вверх. Моя бездна цвета маслянистого дегтя, блещущего ярче стали, покрылась трещинами, сквозь которые остатки сознания узрели сияние снаружи. Там у меня тоже не было ни рук, ни ног, но я чувствовала, что еще жива.

Семя.

Забрезжила хилая надежда – шанс возвратить утраченное. Во тьме моей пропасти смутно вырисовывались образы из Каселуды, туманные понятия, повествующие о беспредельном могуществе Владык.

* * *

Мои глаза были открыты. Двигались, шарили по всему и вся и в самом отдаленном смысле этого слова видели. Нет, не совсем: они улавливали предметы и образы, но не признавали сути, скользя взглядом поверх безучастного мира из неуправляемого тела.

Теперь же выбиралась из кокона, чтобы вновь подчинить его своей власти. Передо мной сидела Далила.

Говорить было больно, в горло будто насыпали песка – и все же я прохрипела:

– Ты сказала… Семя здесь?

Далила таращилась на меня в полном остолбенении. Еще бы, я вернулась из мертвых. Я непроизвольно дернулась встряхнуть ее за плечо – и не сразу вспомнила, что руки нет.

– Далила, повтори. К тебе явилось Семя? – Язык с трудом ворочался.

Теперь уже мне пришлось ждать, пока она придет в себя, что было слишком дорогой роскошью.

Наконец она кивнула.

– Мне нужно к нему, – сказала я.

* * *

Далила не ожидала, что я примусь так рьяно раздавать команды – скрывая, что голова адски раскалывается. Ломило все тело, из-за долгого бездействия мышцы одрябли. Я чувствовала, как под тонкой кожей перекачивает кровь ссохшееся, точно сухофрукт, сердце.

Понемногу мир, что я наблюдала из ступора, заново приобретал форму. Где-то на отмели вдалеке плескались мои обрывочные и мутные воспоминания о минувших месяцах, из которых мозг силился соткать полотно событий, но они почему-то ускользали, не давая себя схватить. В голове был туман. Наверняка известно одно: Далила до того самоотверженно и чутко обо мне заботилась, что было совестно ею помыкать, однако мысль о Семени придавала мне безумного рвения, не давая усидеть на месте.

Когда она подкатила коляску, я прикусила язык, чтобы не взорваться. Омерзительно. Я даже не хожу, меня катят – вот моя новая ипостась. Наплевать, сейчас главное попасть на встречу с этим Иеварусом.

Между делом я спросила об Игуре, и Далила вкратце пересказала притчу.

– Да где этот вшивый извозчик? – перебила я ее на середине. Мы ждали экипажа у двери.

– Нора, тебе правда так нужно к Иеварусу? Семя никуда не денется. Тебе бы отдохнуть.

– Хочу подождать на воздухе. – Я буквально прожигала дверь взглядом. Она вместе со многими бытовыми предметами уже успела мне осточертеть.

Далила заставила выпить воды, но я все равно надсадно сипела, как старуха с прокуренными легкими и горлом.

– Может, не стоит? – возразила она. – Кучер быстрее не приедет, зато…

– Сказала же, хочу на воздух! – рявкнула я, но ослабшие связки сдали от натуги и конец фразы сорвался на жалкий скулеж.

Все же Далила не стала протестовать и без лишних слов вывезла меня за дверь.

* * *

Люд не стеснялся открыто пялиться, но меня это не заботило – а вот Далила, наоборот, мялась от неловкости. Я была как на иголках. Обрубки ноги и руки корчились, мышцы от бездействия сводило болезненной судорогой. Как повезло, что пылающая в сознании цель не давала думать о моей наружности.

Когда экипаж наконец-то подъехал, кучера будто молнией пронзило. Он совершенно растерялся и обомлело переметал взгляд между мной, креслом и Далилой, а я сердито смотрела в ответ.

В конце концов она затащила меня в карету. Вслед за мной внутрь заволокли и кресло, посадив, к неудовольствию кучера, трещину на дверце.

Каталка заняла половину обоих сидений, так что мы с Далилой расположились друг напротив друга.

Экипаж покатил по мощеной улице. Я чувствовала, как она следит, чтобы меня не опрокинуло, – и напрасно, ведь левую руку я продела в одну из спиц колеса и сидела надежно.

Стыд за мое грубое поведение все нарастал. Далила, в конце концов, не бросила меня на произвол судьбы, пока я влачила существование в виде ущербной пустой оболочки. Я уже почти набралась смелости извиниться, но она подала голос первой.

– Нора, почему тебе так внезапно понадобилось к Семени? – в привычной кроткой манере спросила она.

Я помолчала.

– Какое-то время я… была не в себе, да? Я и сейчас будто сплю. Все кругом кажется ненастоящим. Но когда ты упомянула Владык, Семя, я подумала: а вдруг? Вдруг это шанс? Если кому-то и под силу мне помочь, то лишь им.

Ее удивление было налицо, как бы она ни пыталась хранить невозмутимость.

– А если они не согласятся? – осторожно подобрала она слова.

– Согласятся.

– Нора…

– Они обязаны! – крикнула я так, что горло свело от боли, и метнула взгляд на Далилу, пленяя ее внимание. На глаза навернулись слезы. – Обязаны… – повторила я тише, мягче.

Она решила сменить тему.

– Нора, скажи, а кто на тебя напал?

Я помолчала. Она ждала ответа.

– Прости, совсем ничего не помню, – солгала я.

И вот он снова вспыхнул – этот яростный, неистовый гнев, это ревущее пламя, с новой силой. Если кто-то и должен мстить за случившееся, то лишь я сама.

Момент для извинений тем временем ускользнул.

* * *

Прибыв во дворец Ностраци – практически чудо света, непревзойденное в роскоши и архитектурном изяществе, – я позволила Далиле вкатить себя внутрь.

Нас свободно и без лишних слов сопроводили по коридорам и велели подождать в пустой приемной.

Все здесь дышало аристократизмом. Изгибы шкафов покрывала позолота, пол устилали богатые ковры с затейливыми орнаментами, стены под сводчатым потолком украшала лепнина, а окна от пола до потолка были прикрыты струящимися атласными занавесками.

Вскоре к нам вышел Иеварус в облачении цвета слоновой кости с едва различимой вышивкой – она тянулась по всей длине ниспадающей драпированной ткани, и ее узор повествовал о деяниях Владык.

Далила была права. Иеварус оказался самым необычным, самым фантастическим созданием на моей памяти. Эти жемчужные глаза, длинные и ровные пряди серебряных волос, девственно-чистое лицо с тонкими бесполыми чертами…

– Далила. Ты пришла научить меня состраданию? – монотонно спросило Семя.

– Нет, Иеварус. Я хочу тебя кое с кем познакомить. – Она подвезла меня. – Это Нора.

Вдруг громадное создание нависло надо мной и вытянуло руку.

– Иеварус, не нужно.

Семя поморгало, не обнаруживая и тени чувств.

– Но ты же говорила, что люди так здороваются.

– Да, но у Норы нет рук, так что…

– Трясти она все равно может.

Вновь наклонившись, Иеварус бережно, как бабочку за крылья, взял меня за левую культю и потряс.

Сердце на миг затрепетало. Казалось бы, это такой пустяк, необязательный и незначительный жест, но для меня он имел особенную важность.

Если говорить, то сейчас – однако обратиться к Семени оказалось куда волнительнее, чем я думала.

– Иеварус, дитя Верховного Владыки. Молю, позволь примкнуть к тебе и стать твоей частицей.

Разумеется, опустилась тяжкая, удушливая тишина. Какая я дура. Иеварус сейчас скажет, что калеке не быть воином, а раз так, то какой ему от меня прок?

– Чему ты можешь меня научить? – спросил он.

Я задумалась.

– Я буду за тебя сражаться, научу всему, что пожелаешь.

Семя надолго умолкло. Под его пытливым взглядом становилось не по себе.

Далила подалась ко мне и прошептала на ухо:

– Он хочет знать, какое чувство ты воплотишь.

Что? Какое чувство? Я ведь об этом и не задумывалась – так одержима была целью вернуть утраченное тело.

– Я воплощу любое чувство, какое захочешь, лишь бы стать нормальной.

– Не понимаю, – наконец нарушил он молчание. – Что значит нормальной?

– Нора недавно лишилась рук и ног, – напомнила Далила.

Одиннадцатое Семя задумалось.

– Вот как. Но для меня она остается нормальной даже без рук и ног.

Иеварус достал из кармана спрятанный круглый медальон и поднес ко мне. Поначалу его выпуклая стеклянная поверхность переливалась разными цветами, но затем стала пунцовой, как сам гнев.

– Нет, – рассек Иеварус роковое мгновение. – У меня уже есть ярость.

Он убрал медальон и уже засобирался прочь, будто разговор выеденного яйца не стоит.

– Стоять! – заорала я.

Нельзя его отпускать. Уйдет Семя, и прощай единственная надежда вновь стать человеком.

– Тебе нечего предложить, – сказал Иеварус.

– Да плевать! – Я подалась вперед, насколько хватило ремня вокруг груди. Жилы на шее натянулись. – Не оставляй меня такой! Я на все готова, только помоги! Дай мне руки, буду драться, ноги – бегать! Что угодно сделаю!

Мой крик нимало его не напугал. Иеварус косился в ответ, и под взглядом его молочных глаз я чувствовала себя букашкой – но хотя бы не видела в них жалости. Они принадлежали созданию, не зажатому в рамки человеческих суждений.

Угли внутри все сильнее раскалялись, и я ерзала в кресле, испепеляя Семя взглядом, но оно все так же хранило непоколебимое спокойствие.

– Мне наплевать, что ярость у тебя уже есть! Я стану твоей частицей!

Он глядел свысока.

– Ты мне не нужна.

– Пусть будет надеждой! – вдруг встряла в разговор Далила.

– Не лезь! – крикнула я, но она не послушала.

– Пусть Нора воплотит надежду.

Иеварус явно не улавливал сути.

– Но медальон показал ярость.

Далила подошла к Семени и потянула его за полу одеяния, заглядывая в лицо.

– Пойми кое-что, Иеварус. Люди – существа сложные. И чувства сложны. Ты видишь только цвет в кулоне, но всех переживаний ему не выразить. Нора утратила то, что помогало ей быть собой, и теперь стремится это возвратить. Хочет верить, что даже после такой трагической случайности жизнь продолжается.

На миг Иеваруса застигло глубокомысленное молчание.

– Ведь не этому ли учит притча об Игуре? – дожимала она. – Как возродить себя из осколков?

Бесстрастные глаза Семени были устремлены на меня. Я молчала; сердце замерло. Тянулись безмолвные мгновения.

И вдруг отпрыск Верховного Владыки опустился ко мне. Серебряные локоны ниспадали каскадами, как блестящие занавески, обрамляя лицо с молочными опалами глаз.

– Я сделаю, как просит Далила. Пусть ярость воплотит в себе и надежду.

Создание встало и, нырнув под низкую притолоку, удалилось.

Мы с Далилой остались наедине.

– Спасибо. – Когда вспылишь, благодарить вдвойне неловко. Надо переступить через себя, думала я, но только и смогла еще выдавить: – За все.

Далила уже начала выкатывать меня из опустевшей приемной, как вдруг послышался слишком знакомый голос, от которого у меня внутри все похолодело.

– Иди, – резко шикнула я Далиле.

– Что?

– Иди, говорю! – повторила я чуть громче.

Уже за поворотом раздалось четкое:

– Где она? Это правда?

Да, определенно Эрефиэль. Высокий, изящный нефилим вынырнул из-за угла и лихорадочно зашарил глазами по приемной зале, покуда не наткнулся на меня. Улыбка расползлась до ушей; я же съежилась под его взглядом.

– Владыки! Ты правда здесь!

Я смешалась. Культи сжались от спазма – как бы в попытке напрячь связки и жилы, которых больше нет.

Эрефиэль направился прямо ко мне, явно не замечая моего стыда, и почти что упал на колени перед коляской.

– Вернулась! – Он хлопнул меня по плечам, все пытаясь уловить избегающий взгляд.

– Эрефиэль, – многозначительно шепнула Далила, как бы отрезвляя его. Генерал посмотрел на нее и, на шаг отступив, бросил взгляд на меня.

– В чем дело?

– Ни в чем. – Я прикусила губу и совсем от него отвернулась, чтобы точно не встретиться глазами

– Нора? – с обиженной ноткой произнес Эрефиэль. – Почему ты не смотришь на меня? – Голос наполнила боль.

Я все же обратила к нему лицо.

– Да я так… – У меня и самой голос дрогнул. Я было наклеила на лицо улыбку. Та получилась вымученной, изломанной.

– Нора, да что с тобой?

– Ничего, право. Поедем уже домой, а? – поторопила я Далилу.

Я ее не видела, но чувствовала, как она глядит на нас в полной растерянности.

– День трудный.

– Трудный день? – фыркнул Эрефиэль.

– Да, трудный, – необычайно робко поддакнула я и заметила, как мимо уже проходят люди, отводя глаза от нашего островка неловкости.

В конце концов Эрефиэль скрепя сердце пошел на уступку.

– Ладно, тогда отдохни. – Он печально улыбнулся. – Только сначала ответь, кто на тебя напал. Я найду мерзавцев и отдам под суд. – Его обещание было твердокаменным, решительным.

Я помотала головой.

– Уже объяснила Далиле, что ничего не помню.

Он посмотрел в упор.

– Ты уверена?

Я кивнула. Эрефиэль помолчал.

– И все же попытайся вспомнить. Вдруг они не успокоились? Если опять нападут, я не смогу защитить.

У меня свело скулы.

– Мне не нужна ваша защита.

– Но ведь…

– Довольно! – огрызнулась я. Нефилим оторопел, взгляд его затуманился. – Я еду на утес Морниар вместе с вами. Там мне помогут, и я сама смогу защититься.

– Как помогут? – нахмурился он.

– Еще не знаю. Но если кому и под силу исправить мое состояние, то лишь самим Владыкам.

Я по-прежнему избегала его взгляда. В приемной зале водворилось неловкое молчание.

– Умоляю, просто дайте нам уехать… Я не хочу, чтобы вы видели меня такой. – Не знаю, расслышал ли генерал последнюю фразу, но в конце концов он поднялся.

– Пусть будет с тобой до поездки на утес, – сказал Эрефиэль Далиле. – Если что-то нужно, дом Нумьяна все предоставит.

Глава шестьдесят восьмая

Далила

Согласно преданию, Костяной меч создан из останков эстрийской нежити. Клинок его не истлевает, и, как считается, лишь ему под силу перерубить узы, связывающие нежить со звездами.

– «Затерянное в веках оружие». Корнит Абенгаур

Через неделю мы отбыли к утесу Морниар. Везла нас карета без кучера и упряжи, катя по дороге сама по себе, как бы под действием незримой силы.

На границе между Бравникой и владениями высших созданий бесконечно простиралась в обе стороны высокая обсидиановая стена, которую стерегло племя зерубов с загнутыми клювами.

Это были каталаи, особенные порождения утеса, – высокие существа, чьи конечности напоминали орлиные лапы и крылья. Трехпалые кисти с отстоящим большим пальцем сжимали древки племенных копий, а дополнительным оружием служили перья вдоль предплечий – своего рода наручные лезвия. На первый взгляд они казались искусственными наручами, но затем стало ясно, что это часть тела – перистые крылья, позволяющие если не летать, то хотя бы парить.

Я слышала о каталаях. Они часто встречаются в материнских сказках для детей. И вот сказочный образ воплотился в жизнь. Предстал воочию.

В карете со мной ехали Эрефиэль и Нора, которую удерживали на месте вделанные нарочно для нее ремни.

Было неуютно. Эрефиэль все искал подходы к Норе, но та не отвечала на попытки завести разговор. Тушевалась, стыдилась, боялась показаться слабой? Я не винила ее за отрешенность, тем более чувствовала, что она как на иголках и думает лишь об одном: поскорее бы заполнить оставшуюся позади дыру.

Я спросила Эрефиэля, кого он нашел на роль ярости. Это по-прежнему оставалось загадкой.

– Хрому.

– Кого?

Опомнившись, он встрепенулся.

– Припоминаешь, как на вас в лесу напал акар?

Я кивнула.

– Хрома тогда помог вас защитить.

Не может быть!

– Как он может быть яростью?

– Много воды с тех пор утекло. – Нефилим повесил голову.

Я медленно повернула голову к Норе в ожидании реплики, но та, пристегнутая к сиденью, хранила прежнее молчание. Чувствовалось, с каким нетерпением она глядит в окно на странные соломенные хижины этих калатаев.

* * *

В конце пути ждало необычайное, неземное зрелище: в вышине над нами парили по спирали гигантские скаты. Пара-тройка отделилась от стаи и осторожно спланировала на землю, совершая мерные взмахи плавниками. Не успев выйти из кареты, мы с Эрефиэлем стали обговаривать, кто вытащит Нору, а кто – коляску.

Внезапно распахнулась дверца с обратной стороны, и Нору самостоятельно подхватил на руки Иеварус.

– Ты что творишь?! – завопила она.

– Не смей повышать голос, смертная! – гаркнул где-то рядом Хакен.

Мы вышли на воздух. Иеварус к этому моменту окончательно взял дело в свои руки и уже сам усаживал Нору в кресло.

Я поспешила ее пристегнуть. Было видно, как она растерянна.

Высокие фигуры каталаев обступали нас, а кто-то даже забирался на крыши домов. Их перья затрепетали – на деле от мимолетного порыва ветра, но впечатление создавалось такое, словно нас запугивают.

– Нам не рады? – поинтересовалась я у Эрефиэля.

Нефилим помотал головой, наклоняясь ко мне и тоже устремляя на каталаев пристальный взгляд.

– Отец сообщил, что при побеге Иеварус убил несколько скатов. Они наверняка этому не обрадовались.

Я окинула благоговейным взглядом стену утеса Морниар, что вздымалась отвесно в недосягаемую высь. Даже с запрокинутой головой не удалось разглядеть, где она кончается: в вышине утес окутывало туманной поволокой. Лик его отчасти казался живым. Тени, что гнездились в трещинах и разломах, выглядывали наружу и шевелились, точно одушевленные. Было такое чувство, словно они пытаются что-то донести, заговорить со мной. При мысли о том, что я стою на пороге божественного царства, сердце сжималось в комок.

Здесь, у подножия, слышался плеск волн – тяжких и как бы порабощенных. Впереди ввысь взметались черные брызги, отдававшие на языке не соленым, а гнилостным привкусом. Я зашагала к обрыву мимо того места, где приземлились скаты.

– Не советую, – предостерег Белый Ястреб. Я обмерла – легендарный зеруб сам со мной заговорил! – но быстро взяла себя в руки. Вблизи вид его казался еще более царственным: подлинно ястребиная голова, пронзительные глаза хищника… Однако манера держаться была столь человеческой, что становилось не по себе.

– Белый Ястреб. Позвольте засвидетельствовать вам свое нижайшее почтение. – Я повернулась к утесу. – А что там?

Зеруб подошел ко мне.

– Когда королевство Эстрия похитила око Верховного Владыки, он отделил утес от земли широкой расщелиной, чтобы ни один человек больше не забрался по его поверхности. Расщелина кишит чудовищными созданиями – змеями. Огромными, длинными, как угри, и с острыми зубами, точно сталактиты.

– Змеями? – переспросила я.

Он кивнул.

– Верховный Владыка сам их создал. Это искусственные отпрыски дракона по имени Вол’тар. В них течет драконья кровь, но на вид это огромные личинки. В поисках пропитания они протачивают ходы в основании утеса.

Я осмелилась заглянуть за край обрыва и тут же в ужасе прикрыла рот рукой. На дне расщелины копошились в густой черной жиже твари, которых он и описал. Крик их походил на скрежет незримых железных пластин.

– Какой ужас, – пробормотала я.

* * *

Мы уселись в большие кожаные седла, которыми были перепоясаны спины скатов, и схватились за ручки. Раз, другой взмахнул скат плавниками, медленно отрываясь от земли; в этот миг у меня захватило дух и сердце на мгновение замерло. Казалось, мы устремляемся в небо сквозь толщу воды.

Все выше и выше возносили нас скаты, и с каждой минутой воздух становился все более разреженным. Не просто из-за высоты – была на то и другая причина. В этом абстрактном неземном краю почему-то не отпускало ощущение, будто мы достигли края света, где сама ткань мироздания расплетается на нити. Пронзив туманную вуаль, мы подлетели к верхним ярусам утеса. Показались первые сооружения – изысканные и совершенные, с горбатыми мостиками, что вели к близким соседним домам. Вся архитектура в этом зерубском поселении переливалась глянцем бронзы, а в самом сердце посреди скученных домов возвышалась циклопическая бронзовая статуя Керубиэля – предводителя зерубов. На его голове с четырех сторон были львиный, бычий, орлиный и человеческий лики.

Выше располагалось тесное Очаговье с узкими улочками, по которым мимо унылого вида зданий ходили разномастные обитатели. Затейливую архитектуру портила лежащая поверх нее тень – краски из-за нее были блеклыми, практически черными.

Эрефиэль постучал мне по плечу.

– Глядите, – сказал он мне и Норе.

Мы повернулись и увидели, как над морем лучистой сферой восстает око Верховного Владыки, рассыпая отблески по водной глади. Весь наш мир в его непередаваемом очаровании был как на ладони. Там, в краю смертных, лежала Бравника и сердце ее – Клерия, блещущая вдалеке самоцветом. Еще дальше лучилась Музея, под стать бусинке бирюзы. Над Болтоном курилась дымная шапка, а где-то за ним начинались опасные и дикие леса, угодья зверья, акарские горы и равнины, а еще дальше – Пепельный лес, окруженный завораживающим кольцом огня. А если вглядеться, можно было рассмотреть первые признаки удушливого тумана, что сгущался вокруг оставшихся земель.

* * *

Лишь у вершины я поняла, что затаила дыхание. Не знаю, чего я ждала, но, если велели бы вообразить, представила бы царственное измерение, проникнутое немыслимым величием, от которого мурашки идут по коже.

Однако предстала мне не кичливая роскошь и демонстрация могущества, а зрелище, всколыхнувшее рудиментарный участок мозга. Отражение мира на ряби волн, мира, что колыхался на зыбком фундаменте и отдавал чем-то готическим, приглушенным.

Едва я ступила в этот неземной край, меня пронзило ясное, четкое осознание: утес – не столько место, сколько чувство. Я ощущала себя как во сне, туманном и фантасмагоричном, от которого частит сердце и спирает дыхание. Дома и сооружения перетекали одно в другое, как бы воплощая в камне приступ умопомешательства. Казалось, стоит до чего-нибудь дотронуться, оно развеется по ветру.

Кругом все представало вытянутым. Я видела несуразной, удлиненной формы соборы с витражами в виде священной спирали. Постройки были вспученные, искривленных очертаний, которые толком не удавалось уловить. Неохватные купола тут и там напоминали набухшие гнойники на теле утеса.

Передо мной возникали монументальные здания с висящими в воздухе контрфорсами и шпили выше, чем представлялось возможным. Я чувствовала себя улиткой, ползущей по стене базилики.

Циклопические арки на пути, эти разинутые пасти, заглатывали нас и выплевывали, а их чудовищная высота невыразимым образом угнетала, давила на плечи. Все здесь возвращало меня в шкуру той ничтожной девчушки, которая каждое утро взирала на утес вдалеке.

Опустив взгляд на улицу перед собой, я увидела первых местных обитателей – чрезмерно вытянутые тени, что плыли над дорогой.

– Это Владыки? – спросила я у Белого Ястреба. Тот усмехнулся, будто слишком уж нелепа и далека от правды моя догадка. Он тоже выглядел теперь как во сне.

– Нет, это тени.

– А кто они такие?

– Не имею ни малейшего понятия.

Внезапно дорога вынесла нас к весьма узкой, но исключительно глубокой трещине, в недрах которой, как по кровеносному сосуду, бежал ручей.

Мы прошли по мощеной улице мимо домов старинного вида, словно бы живых. От этого непередаваемого чувства сдавливало грудь.

Вдруг Хакен повернулся к нам.

– Иеварус незамедлительно проследует к Верховному Владыке. Я же, согласно распоряжению, должен проводить смертных по имени Далила и Нора к Кузнецу. Белый Ястреб, полагаю, присмотрит за своим отпрыском лично.

Ястреб кивнул.

Тут из непримечательной двери, за которой оказалась деревянная комнатушка не больше подсобки, вышло порождение, при виде которого я обмерла. Вот это уже несомненно Владыка.

С головы до сокрытых пят оно было объято одеянием из ткани ночного мрака и имело шесть тощих белесых рук, что висели вниз, и непроницаемое фарфоровое лицо с застывшей навеки скорбью – маску. Слои одеяния раздвинулись, и наружу выпросталась бескровная рука с узорчатым фонарем.

Создание было ростом с тени вокруг, если не больше, и возвышалось над нами. Выгнув гибкое, словно без костей, туловище, оно приблизило к нам лицо.

Непостижимое существо! От его вида мой рассудок затрещал по швам. Не произнося ни слова, оно буквально проплыло над полом к двери и очередной высунутой рукой подозвало Семя.

Что там за дверью, я не увидела: тени предательски сомкнулись и не позволили этого узнать.

* * *

Хакен сопроводил нас по извилистым тесным переулкам меж стен, нависающих жуткими громадами. Меня уже начала одолевать мигрень, все силы куда-то стремительно утекли, а мир перед глазами, казалось, накреняется вбок.

Я вдруг заметила, что в сон меня клонит так, словно я целую неделю провела на ногах. Все почерпнутые со дня рождения знания, весь постигнутый опыт в этом месте растворялись, сходили, как чернила с промокшей бумаги.

Все вдруг стало казаться бренным и совершенно бессмысленным. Здесь, на краю света, я осознала, до чего действительность все-таки хрупка.

Мы подошли к куполу из того же материала, что и здания вокруг, над которым реял дымный плюмаж. Размеры его потрясали воображение.

Я нагнулась к Норе, сидящей молча в каталке.

– Ты как?

На нее, интересно, тоже нашло помутнение?

– Нормально, – с грубой упертостью в голосе ответила она. Кипящая ярость придавала ей сил сохранять ясный ум.

На входе в купол нас обдало волной горячего воздуха, от которого стало дурно. Полыхающее внутри горнило словно бы оплавляло сами стены. Хакен неумолимо шагал ему навстречу, а я вслед за зерубом катила Нору.

Кладезь возможностей, колыбель созидания, обитель первозданного жидкого огня, мечтающего переродиться в нечто божественное, – вот что это было за место.

Каменные своды сходились в вышине, оставляя отдушину. Пол представлял собой железную решетку, под которой пузырилась и клокотала бушующая лава.

Кузнец ожидал нас, окутанный всепоглощающим жаром. Сколько же всего, по преданиям, создал этот легендарный Владыка! Одни его творения несли службу Семенам, другие были ниспосланы в Минитрию и до сих пор томятся где-то в ожидании нового своего хозяина.

На первый взгляд Кузнец казался порождением стихий, детищем горной породы и вулканического нутра, по случайности принявшим человеческий облик, – но вот эта живая скала зашевелилась, обрушила рельефный молот на наковальню, высекая искры, под стать первобытному божеству.

Исполин состоял целиком из расплавленной магмы, которая перетекала под обугленной, в трещинах, коркой. Мы для него не больше, чем для нас – муравьи. Он бы раздавил нас в лепешку одним светящимся пальцем.

Кузнец был подвешен в воздухе за огромную круглую глыбу, заменяющую ему нижнюю половину тела, – от нее к каменным стенам купола тянулись натянутые цепи.

Борода его из чистого пламени походила на горящее птичье гнездо, что плещет снопами искр. Голова была облечена в сплошной камень, в глубине которого двумя тлеющими угольями светились глаза.

Рук этот Владыка имел по две справа и слева, и они тоже были из сплавленной породы, под которой сквозь трещины виднелась текучая магма. На груди, где у человека сердце, находилось маленькое существо, с виду похожее на уродливого карлика – не пламенного, а, наоборот, как бы из воды бирюзового цвета. Отверстие, откуда он рос, тоже сверкало водянистыми отблесками.

Рабочим местом служил круглый верстак из мрамора с прожилками, кольцом огибающий пламенного колосса.

– Великий Кузнец, – заговорил Хакен. – Я привел смертную, дабы ты сотворил ей новое тело, ибо такова воля Сребряного принца, Иеваруса.

Молот еще раз-другой обрушился на новое творение, разметая искры, словно рождая звезды. Они тут же затухали во тьме.

Глаза, эти яркие угольки, всего на миг задержались на нас, затем вновь обратились к наковальне. От ударов содрогалось все тело.

– Нет, – грянул Кузнец словно из недр земли, не менее гулко, чем грохотали удары.

– Слыхали? Нетушки! – по-детски съехидничал мелкий синий нарост на его груди.

Хакен опередил Нору с ответом:

– Прошу тебя, о великий Кузнец. Мы проделали долгий путь. И неужели ты откажешь принцу?

– Смертная не выживет. – Голос был ровен, под стать отмеренным ударам, и глубок, как жидкое пекло под нашими ногами.

– Да ну?! – встряла Нора.

Я тут же на нее шикнула. Нельзя так огрызаться на Владык! Я понимала это еще в детстве благодаря отцу, знала, будучи в монастыре, – но теперь вдобавок ощущала это глубинным шестым чувством. Говорить с таким созданием – что говорить с самим первородным пламенем. Божественная аура, которую источал Кузнец, была за гранью моего смертного разума. Даже сам факт существования его с трудом укладывался в голове.

Нора вгрызлась в ремень на коляске и культей подтянула пряжку вверх, чтобы расстегнуть ее зубами.

– Ты что делаешь?!

Прежде чем Нора успела ответить, ремень поддался, и она повалилась на раскаленную решетку. По кузнице разлился душераздирающий вопль, а у меня в обожженных ноздрях засвербело от запаха жженой плоти.

– Нора! – в ужасе вскричала я.

– Помоги мне, Кузнец! Что ты ни сделаешь, мне все равно суждено умереть! Дай мне новое тело, дай возможность биться, уничтожать!

Нора ползла вперед, оставляя на раскаленной решетке за собой слипшиеся куски пригорелой кожи. Сдаться ей не давала безраздельная ярость. Вместо того чтобы выть, она теперь лишь надсадно, с рыком, постанывала.

– Коли ты выживешь, не бывать тебе той, что прежде.

Нора не ответила. Отчасти, несомненно, из-за агонии.

– Любопытная, скажи? – с ребяческим озорством захихикало синее создание.

– Молчать, цверг, – бесстрастно громыхнул Владыка. Синий уродец тут же пристыженно поник.

Вновь повернувшись, Кузнец секунду-другую взирал свысока на крошечное тело Норы, как на незваную назойливую мошку. Она продолжала волочить себя по полу. От вековечного пламенного Владыки с треском полетели искры, точно частички его существа, точно пыль падающей звезды. Могучим телом он наклонился вбок на своем валуне, наблюдая за непреклонной волей Норы – совершенно безразлично.

Все ждали финального приговора.

– Да будет так. Я изготовлю новый сосуд для твоей ярости.

Вой Норы гулким эхом разнесся под куполом этой бушующей топки. От боли она кричала или от ликования, сказать было трудно.

Глава шестьдесят девятая

Нора

Кто-то настаивает, что мифический драконий город Крем существует. Из него, согласно преданиям, происходили первые драконьи воители, которые, испив крови дракона и пройдя черные таинства, превращались в драконидов.

– «Сказания о затерянных городах». Отец Ланцет

Сознание, надежды и мечты, память о лучших временах, мысли о друзьях, страсти, любви – все кануло в небытие. Осталась лишь тлеющая ярость, но вскоре у меня отняли и ее, бросив в раскаленную топку, чтобы выковать мне новое тело.

Мои ожоги от пола обработали чернилами Хакена. Я лежала и рассматривала местных потусторонних обитателей во всей их неописуемой наружности. Прежнего тела мне не вернут: меня возрождали из пепла в совершенно новой оболочке.

Сутками я пребывала с Кузнецом. Сутками длилась агония. Мы не разговаривали, и со временем под звуки молота, высекающего искры из накаленной стали грез, я от неослабного и непереносимого жара начала видеть бредовые образы.

Не было конца гулкому звону ударов. Дни перемешивались в клокочущем вареве сознания. Отупляющее оцепенение, путеводный светоч ярости, раздуваемая мехами решимость, подпитывающий страх – все сплавлялось в этом горячечном царстве в единый ком.

Я вспоминала ту робкую девочку, которую родители держали в кулаке. Вспоминала деспота братца, который далеко переплюнул их по жестокости.

Вспоминала свою бытность простым солдатом под командой Эрефиэля. Как Кэссиди с едкой осклабиной меня задирал. До чего, знать, он злорадствует, думая, что отплатил мне по заслугам. Ненависть от этой мысли придавала сил, не давая окончательно раствориться в безутешном бреду. Знал бы Кэссиди, какие муки я принесу ему с собой, восстав из мертвых.

Подчас он навещал меня здесь, кривя безупречные черты в ехидной мине. Я говорила с плодом своего измученного рассудка, горячечной тенью, нашептывая ему страшные угрозы – чудовищные, кровожадные слова, навеянные беспредельным миром, где все зыбко и переменчиво. Какую кровожадную изощренность он придал моим фантазиям!

Денни и Реган – эти два имени меня не покидали. Я бормотала их под нос, рисуя перед глазами сцены того, как меня насиловали. Даже в дни ступора, будучи неодушевленной куклой, я берегла имена при себе.

Теперь я прониклась к их именам и образам такой порочной привязанностью, что те пунктиром указывали мне путь, не давая угаснуть полыхающей ярости.

Не один день я провела в обществе этой омерзительной парочки. Мы обсуждали, какая страшная, жестокая участь их ожидает, и все втроем взрывались истерическим хохотом. Кузнец не обращал на меня никакого внимания, неумолимо вздымая и обрушивая молот, как истинный бог созидания.

Молчание Владыка нарушил лишь для того, чтобы объяснить дальнейшие действия. Голос его напоминал грубую мелодию, ритмичную и эфемерную, но все же чистую в своей шероховатости. Я не всегда понимала, что он говорит.

Мне удалили сердце – нежное и багряное, как свекла, в пальцах Кузнеца. Даже на воздухе оно продолжало с упертым отчаянием сокращаться. Мимолетный вид его отозвался во мне тенью какой-то материнской гордости: до чего оно маленькое, а каким было бесстрашным и непримиримым. Язык не поворачивался назвать его своим. Испуганной девочке, что пряталась в чужом теле, оно никак не шло.

Боль от дыры в груди была далекой, как бы чужой. Стоило бы запаниковать, но нет – меня и так терзал неумолчный страх из-за своего состояния. Мир Бравники незыблем и заключен в рамки правил, обладает фундаментом, на который можно опереться. Здесь же мои разум и чувства разбушевались, перекрутились, бурлили в отрыве друг от друга.

Медленными бережными движениями Кузнец вложил мне в грудь круглый золотой светоч, словно из плавленой породы. Тело противилось, не желая впитывать злобный жидкий огонь, что растекался от него и обжигал все под кожей. Да что обжигал – казалось, в брюхе распалили костер и жарят меня изнутри.

– Твое новое сердце рождено от священного древа и питается волею твоей, дабы ты пребывала в живых. Плоть ныне станет добрым сосудом для твоей яри. Но заклинаю: коли скормишь его ненасытному нутру весь свой пыл, разлетится плод этот чарующим сполохом пламени и раскинет семена свои. А когда распустится он цветком, обратишься ты вместе с ним во прах.

Его велеречивые слова были спокойны и сдержанны; в них слышалось некоторое благоговение к этой заложенной мне в грудь мине. То ли из-за царящей в этом мире фантасмагории, то ли просто из-за своей твердости я тут же приняла это новое сердце, что стучало теперь в груди.

Крик мой не прекращался сутками. По телу расходилась жидкая лава, а глотку, казалось, охватило пламя – нетленное пламя. Из рассохшихся ноздрей шла кровь, а как вытекла до капли, засочился из них лучистый жидкий огонь, точно расплавленное золото. Долго ли еще выдержит мой рассудок? Может, я уже утратила себя?

Огонь меня снедал, лава бежала по венам – я чувствовала это, ерзая на верстаке великана. В конце концов утих и мой крик. Сколько минуло часов? Дней? Неизвестно. Разум, сознание раскатало в лепешку, месило прямо на верстаке.

Кузнеца удивляло, что я еще жива и, хотя крайне измотана, не сдаюсь. Я чувствовала, как по туловищу расползается тепло, раздирая меня на кусочки, а когда решилась поднять голову и взглянуть на голое изрубцованное тело, его расчерчивали полосы жара, похожие на сеть раскаленных древесных корней.

Цверг на груди Кузнеца приблизился ко мне и погладил искривленными лазурными руками по голове.

– Держись, моя зверушка, – утешал он. – Для смертной ты отлично держишься. Главное, сейчас не помри. – Цверг вновь захихикал.

Пересохшее горло не могло вымолвить ни слова, но хотя бы глядеть на синего уродца я старалась с тем же бешенством, что клокотало внутри.

– Тише, тише. – Пухлая прохладная рука зашипела на моей коже, испуская пар. Уродец разомкнул мне губы и сам распахнул широкий рот, откуда мне в иссохшую глотку брызнула освежающая, живительная струя воды.

* * *

На месте прежнего сердца у меня теперь находилось отверстие, источавшее ослепительный свет и жар. Круглый их источник был заключен в металлический цилиндр.

Силы возвращались ко мне по капле. Я держалась на одном лишь упорстве, но разум все равно дробился, и сквозь трещины просачивалось безумие вкупе с яростью, что меня подпитывала. Я вообще спала? Казалось, время над этим местом совершенно не властно. Я будто навеки застыла внутри картины.

Такой мощи, которой теперь налилось тело, я в смертной жизни не припомню. Она неимоверно кружила голову. Со временем меня стало распирать от нетерпения, как если бы циркулирующий по жилам огонь вооружился кочергой и понукал меня сорваться с места.

Меня в полубреду переправили к другому Владыке – Мастеру.

Мастер оказался кошмарным порождением с мордой креветки вместо лица и с креветочными же ножками вдоль шеи. Пальцы на почти человеческих руках кололись и били током. Он меня освежевал, разбирая на части и перекраивая, как заблагорассудится: вскрыл кожу на спине, как мандариновую корку, чтобы добраться до позвоночного столба, концы культей превратил в лохмотья. Осквернял мои обрубленные конечности, игрался с ними.

Однако вскоре я почувствовала, как хребет упрочнился и стал длиннее, а из зашитых культей теперь что-то торчало.

Открыв глаза, я вновь увидела над собой Кузнеца, эту расплавленную скалу. Когда же муки закончатся? И где та креветка – неужели это был очередной местный мираж? Ум истончился в прозрачную пленку, сквозь которую я взирала на это безумное царство.

– Владыка, – нарушила я молчание и только тогда поняла, как больно говорить.

– Ты обратилась ко мне? – спросил Кузнец.

– Я еще жива?

– Жива-жива! – мерзко захихикал цверг, как бы над чем-то лишь ему известному. – И жалко, если не протянешь до того, как мы вживим последнюю часть!

– Последнюю… часть?

Кузнец и отсюда, снизу, походил на вулкан. Он полностью посвятил себя ковке и не участвовал в разговоре, вышибая молотом крошево звезд.

– Последнюю! – засмеялся он и не сразу взял себя в руки. – Из драконьей чешуи!

Цверг взорвался безумным хохотом.

* * *

Я чувствовала, как дракон Вол’тар вернул меня к жизни. Его рык привнес в эту юдоль дикости и безумия искру ясности, позволяя трезво оценить, каким извращенным метаморфозам подверглось мое тело. По счастью, горячка возвратилась тотчас.

От оглушительного рева трясся вес скелет утеса. Рев неистовствовал, раскалывал на куски, грозил спалить весь свет дотла. Как могуч и страшен был этот звук! И до чего, наверное, неохватен сам дракон, раз ярость его подобна гневу природы.

– Вол’тар пирует! Пирует! – с полубезумным трепетом воскликнул цверг. Его бирюзовое тело покрылось рябью, а искривленные руки засучили друг о друга. Уродец поднял взгляд к отдушине в потолке, куда улетучивались испарения. – Сколько же душ сгинуло, чтобы добыть его чешую!

И опять загоготал от восторга.

* * *

Драконьи чешуйки были сродни россыпи гагатов, блещущих на свету лучистыми черными боками.

Кузнец незамедлительно принялся за дело. Не жалея сил, он вколачивал чешуйку за чешуйкой в сталь грез, покуда творение не начало переливаться блеском глянцевого обсидиана.

Смастерив все части, Кузнец искусно загнул их вручную в форму перчаток – черных перчаток разрушения. Тогда под туловищем цверга налился водяной пузырь и с шипением их заглотил; ввысь тут же пыхнуло облако пара.

За работой Владыка был терпелив и неумолим, как подлинная скала. Великан разложил вокруг меня новые конечности, в отражении которых плясало мерцающее пламя горна.

Конечности лежали напротив полагающихся культей и казались как бы стеклянными. Стало страшно: вот он, последний шанс на спасение.

Что ж, была не была. Я вставила левое плечо в зияющее отверстие протеза – менее громоздкого, чем правый, и с защитным налокотником.

Протез вгрызся в мою кожу зубьями и стал просверливаться в глубь плоти. Я взвыла так, словно руку проедает изнутри железный червь.

Я шипела сквозь зубы, брызжа слюной на верстак – та мгновенно испарялась. Новая рука, продолжение старой, совсем не ощущалась чуждой и отделенной от тела, как мой старый костыль.

Протез скорчился; по чешуйкам вдоль всей его поверхности от пальцев до культи пробежала дрожь. Между них я успела заметить то самое плавленое золото, что растекалось по протезу из моих вен. Глаз не отвести!

Я вставила другую руку в протез, и тот не менее жадно впился в мою смертную мякоть. На этот раз боль доставила радость и даже охмеляла. Внутри этого детища Кузнеца и Мастера заработали, зашуршали механизмы.

Правая рука оказалась не просто тяжелее, а вдобавок и неповоротливой, как быстро выяснилось. Сгибать протез в локте было трудно и медленно – для этого требовалось полностью сосредоточиться. Пальцы тоже шевелились неподатливо.

Однако по большому счету это и неважно. Я и тени этих ощущений не испытывала уже много месяцев. Одна мысль, что у меня вновь есть пальцы, неимоверно, непередаваемо кружила голову. Я возвращаюсь в строй! Собравшись, я вдела в отверстия и ноги, позволяя протезам закусить культи и присосаться к телу металлическими пиявками.

Да, что греха таить: это совсем не мое тело. Но станет моим.

Над решеточным полом клубился пар. Кузнец тлеющими угольками взирал на то, как я выкарабкиваюсь из своей куколки. Я перекатилась на бок, и цверг тут же восторженно захлопал – зашлепал – в ладоши. Левая ступня коснулась пола. Я оперлась на нее и встала, подтянув правую по решетке. В глубине расшатанного сознания чудилось, будто ноги вот-вот исчезнут. Продержали они меня всего пару секунд, после чего перестали слушаться и благополучно подломились. Я будто пыталась удержаться на ходулях. Навыку ходьбы, вполне понятно, придется учиться заново.

Что любопытно, упала я не плашмя на лицо, как инстинктивно ожидала, а на четвереньки, чувствуя исходящий от новых конечностей жар. Их обсидиановое чешуйчатое покрытие вновь на моих глазах содрогнулось и затрепетало.

* * *

Я взирала на зыбкую панораму утеса Морниар снаружи обиталища Кузнеца, когда меня пришла проведать Далила.

После кипящей кастрюли с лавой, где меня так долго томили, уличный воздух казался нечеловечески холодным. Легкий ветерок лизал кожу, посвистывая в отверстиях протезов и переделанных культей. Я вздрагивала от каждого порыва и чуждалась холода, от которого совсем отвыкла.

Я оперлась о стену, кладка которой временами казалась живой. Где-то в глубине души я твердо верила, что если так и стоять, то меня дюйм за дюймом всосет в местный рельеф. Стоило лишь оглядеться и понять, что это не так.

Благодаря новым конечностям больше не приходилось глядеть на нее снизу вверх. На этой улице она смотрелась не к месту, словно клякса на картине, миражом вдалеке.

– Нора! Неужели это ты? – приближаясь, заговорила она. В ее человеческом голосе слышалось что-то знакомое.

– Я и сама уже не знаю!

Раскинув руки, я покрасовалась новым телом, при этом отчаянно силясь замереть. Грузные ноги позволяли стоять с опорой на стену – но как я до нее вообще добралась?

Вес протезов был непривычен. Двигалась я нерасторопно, с трудом, правую руку даже не могла поднять выше плеча. Правая нога так давила на кость, будто глодала с нее мясо. Из-за этого все бедро пылало огнем.

– Что у тебя в груди? Что с телом?! – перепуганно взвизгнула она и бросилась осматривать меня преображенную.

– Что с телом? Я могу ходить! Так-то!

Она вдруг отпрянула и уставилась мне в глаза.

– Нора, ты… стала выше?

На фоне всего происходящего я и не обратила на это внимания – что было трудно, поскольку смотреть снизу вверх теперь приходилось Далиле.

* * *

Продышавшись от испарений и газов, не выпускавших меня из плена непрерывных видений, я начала чувствовать более тонкую, не такую кипящую сторону утеса Морниар. Мы точно находились во сне, и вдобавок казалось, будто сон еще и пьяный. Внутренние ограничения, представления о том, как бывает и не бывает, – почти все затуманилось, словно отдельные части рассудка уснули.

Жизнь в новом теле оказалась куда прозаичнее, чем представлялось. Далиле по-прежнему приходилось меня перевозить. До тошноты знакомое чувство. Со времен, когда сознание пребывало в ступоре, мне запомнилось, как она катит меня по городу, а я оцепенело глазею на все вокруг.

Я проглотила недовольство и не противилась. Тащить мои громоздкие конечности поручили каменному голему, что шел по пятам.

Поведала я обо всем. О своих метаморфозах, боли, неказистых протезах – и чем дальше заходил мой рассказ, тем абсурднее и невероятнее ощущался. В груди у меня бился пылающий, как солнце, плод, перекачивая по телу жидкий огонь. Беседа с Далилой стала глотком свежего воздуха в этом переменчивом месте. Прежняя напряженность спала, и мы задушевно разговорились.

Она поблагодарила за возвращенную много лет назад Каселуду. Кажется, уже не впервые.

Нас расположили в резиденции для смертных, где было двести восемьдесят пустых покоев и всего одни предоставлялись в распоряжение необычайному гостю единожды в необычайное столетие. Само здание как бы высмеивало людское выспренное зодчество с его высокими стрельчатыми проемами. Можно было пройти по коридору вдоль дверей и у последней обнаружить, что без всякой лестницы очутился на другом этаже.

Пол устилала мягчайшая бархатная ковровая дорожка, а опочивальням, казалось, не терпится принять нового гостя.

Однако при всем своеобразии здание навевало чувство постоянства, даже некоторой упорядоченности. Комнаты были убраны так, как приличествует для высоких послов из человеческого мира, и, верила я, возвести такую резиденцию во всей ее царской роскоши не стоит высшим созданиям ничего. А если это еще и задобрит наше гордое племя, тем лучше.

* * *

Лишь когда Далила стала обстригать мою отросшую копну до ежика в дюйм, я вдруг решилась на серьезный разговор. Утес усмирял гордыню – здесь я была не такой вспыльчивой и зажатой, как обычно. Надо этим воспользоваться и поблагодарить ее.

– Я ведь так и не сказала тебе спасибо.

– За что? – заметно удивилась Далила. Непонятно было, на меня она смотрит или нет.

– За все. Этот год во всех смыслах так меня искалечил, но ты все равно меня не бросила. – Я говорила от чистого сердца, не брюзжала, как прежде, и слова от этого ощущались чуждыми.

В душе поднялся нездоровый стыд при мысли, как она обо мне заботилась, как меня, беспомощную, приходилось купать и кормить с ложки – и, очевидно, подмывать, когда справлю нужду… Я поморщилась.

– Нора, ты что? Я тебя поцарапала? – Далила как бы в некоем трансе оглядела ножницы.

Я посмеялась. До чего же она милая.

– Все хорошо. – Я была без протезов, поэтому опустила ее прелестные руки левой культей. – Лучше не бывает. Честное слово. И без тебя я вряд ли бы здесь оказалась. – Остатки твердого ума подсказывали, что дома, в мире смертных, откровенности, как сейчас на утесе, от меня уже не добиться никому и никогда.

Я понурилась.

– Спасибо за то, что помогала. От всей души спасибо. И прости за резкости с моей стороны. Я очень боюсь опять стать той сварливой Норой, когда вернемся из этого необычайного края. Если все-таки стану, прошу, не обижайся.

Она с улыбкой кивнула, и глаза ее покрылись влажным блеском.

– Очень рада, что у тебя все наладилось.

Я бросила взгляд на обсидиановые протезы вдоль стены.

– Есть еще просьба.

– Слушаю?

– Поможешь мне сжиться с новым телом?

Она усмехнулась.

– А разве еще не ясно?

* * *

Когда восторг от наличия новых конечностей иссяк, ему на смену пришел зуд нетерпения: хотелось побыстрее их освоить. Я не упускала ни единой возможности надеть протезы, раз за разом мучаясь оттого, как они ввинчиваются в плоть.

Осваивать протезы я начала с левого локтевого, сидя на стуле. Трое его собратьев ждали рядком в стороне, когда я созрею взяться и за них.

Прежде я принялась перебирать маленькие предметы. Нужно хотя бы научиться их держать – однако чем дальше, тем труднее казалась задача. Мелочь то выскальзывала из пальцев, то ломалась в непривычной хватке. Все, что я трогала, сжимала, прощупывала, ощущалось так непонятно, отстраненно.

Затем я присоединила правую руку и попробовала работать сразу обеими. Пошевелила кистями так и сяк, чтобы затем согнуть пальцы совсем чуть-чуть. С двумя руками совладать не так-то просто!

Скованная в движениях, правая оттягивала плечо, зато стоило ее примкнуть, чешуйки тут же начинали трепетать, а в груди нарастало тепло. Так протез накапливал дополнительную мощь, чтобы вложить ее в удар.

Однако если армия чему и учит, то это что проку от голой силы немного, особенно если она неуклюжа и бьет мимо.

По просьбе Далилы мне соорудили поручни, чтобы быстрее освоить ходьбу. За это спасибо зерубу-лису по имени Филакс, пребывавшему в этой резиденции, можно сказать, управителем.

* * *

Я похаживала в тесном внутреннем дворике, неторопливо переставляя одну ногу за другой. Никак было не отделаться от чувства, словно конечности принадлежат кому-то другому. Что неожиданно, сам утес помогал мне восстанавливаться. Погруженный, казалось, в подобие невесомости, как в водную толщу, и объятый гипнотической аурой, вводящей мозг в сонный транс, он сам побуждал меня упражняться, хотя нимало не облегчал тягот.

Левая нога шагала довольно легко, сгибаясь в колене как должно – лишь лодыжке недоставало естественной подвижности: опускалась она неловко, исключительно под силой тяготения.

Правую же ногу приходилось буквально за собой подволакивать.

Вместо привычной человеческой походки получался скорее шаг вприпрыжку. Тяжкий вес протеза я не поднимала мышцами, как следовало бы, а перекидывала поворотом бедер, которые от этой трущей и давящей обсидиановой громадины ломило и сводило судорогой.

Так я и ковыляла, сняв руки, чтобы ничто не мешало сосредоточиться на ходьбе и выискивать пригодный для себя ритм.

Шаг, второй, третий – так я неотступно двигалась к цели. Временами все же решалась на передышку, не представляя, час ли минул или только пятнадцать минут. Далила научилась обуздывать беспокойство и наблюдала за моими медленными и мучительными успехами в одобрительном молчании. Все ближе я подбиралась к тому, чтобы новое тело стало-таки родным.

Со стороны наверняка казалось, что ведет меня чистая, непримиримая сила воли, но на деле же с каждым шагом, всякий раз перехватывая цепкими металлическими руками перила, я рисовала в голове лишь одно: как добиваюсь возмездия.

Глава семидесятая

Нора

Из хитоньего царства мало кто известен людям, но вот про Кьелизира, рыцаря-шершня, вся Минитрия наслышана. Среди самых свирепых воинов он – первый! Этакий человекоподобный шершень, злобный, под стать обличью, Кьелезир пронзает врагов своих рапирой.

– Предания о Дюране

И вот настал черед нам отбыть с утеса Морниар.

Во внутренние дела Владык мы, гости Иеваруса, посвящены не были. Далиле позволили встретиться всего с двумя местными обитателями, пока меня потрошили и пересобирали по их усмотрению.

Белый Ястреб и Хакен остались на утесе, все остальные же покинули этот край высших созданий. Возвращались в жизнь постоянство и ясность мысли.

Я воспользовалась мгновением, чтобы полюбоваться одним из протезов. В его поверхности мерцало искаженное отражение восходящего солнца. Каждая из пластинок с ноготь, что сейчас трепетали, были сделаны из дробленой драконьей чешуи.

Вол’тар… Я воображала эту сокрушительную бестию, его мощь и все прочее, на что хватало фантазии. Что любопытно, казалось, я в долгу перед закованным в цепи драконом, однако если даже и добиться с ним свидания, то предложить от себя в благодарность, кроме жизни, мне все равно нечего.

Чем ближе становилась земля, тем яснее я видела, как Эрефиэля распирает от желания поговорить, и тем старательнее этого избегала.

В последний раз я предстала ему беспомощной калекой без рук и ног, которую катят на коляске. Не хотелось, чтобы он видел во мне убогую и думал, будто я нуждаюсь в защите и спасении.

Изо дня в день, из часа в час меня двигала вперед бушующая ярость, что ныне облеклась в форму золотого сердца и перекачивала по венам огонь. Некогда было даже перевести дух и уложить происходящее в голове.

Впрочем, казалось, стоит хоть на миг дать слабину и попытаться осмыслить то, как преобразил этот год мои тело и дух, груз дум свалит меня с ног и уже не позволит подняться.

Остался за спиной утес Морниар с его гипнотической аурой, и теперь мы чувствовали, как уснувшая часть разума возвращается к жизни. У всех прояснился взгляд. От сердца отлегло, что мы вырвались из этого летаргического царства, но вместе с тем пришла и тоска. Как отныне жить в прежнем, заурядном мире после всех чудес, что навидалась в обители Владык?

* * *

Еще сидя с поджатыми ногами на скатах, мы уже чувствовали, что вернулись в твердый, непоколебимый мир. Дикая тяжесть конечностей теперь ощущалась сполна, так что, съехав с кожаной спины ската, я неуклюже приземлилась на колени, оставляя в земле две ямки.

Пока я пыталась кое-как взгромоздиться обратно на новые ноги, ко мне подошел Эрефиэль.

– Помочь?

– Сама справлюсь, – грубо бросила я.

Он замешкался.

– Нора, давай поговорим.

Ну что, что ему сказать? Как бы я ни огрызалась, он не отстанет, хотя и подошел ко мне, как неравнодушный прохожий к побитой собаке.

Я пододвинулась к скату и с опорой на него медленно поднялась.

– Послушайте, огромное спасибо, что увезли меня от родителей… – «И брата», хотелось добавить. – Но я не горю желанием вспоминать произошедшее. Хочу просто жить дальше.

Эрефиэль от этого слегка растерялся. Каталаи тем временем подкатывали нашу карету.

– Нора, мне ведь нужно знать. Кто на тебя напал, каким образом?

– Не помню.

Порыв ветра прогнал по обширной голой равнине волну и погладил мои волосы, впервые в жизни касаясь меня так ласково. Лизнув голову, он тихо засвистел в щелях между краем протеза и плотью.

– Нора, напряги память. Мерзавцев нужно наказать! И дело не только в тебе. Раз на тебя напали, подозреваю, и за происшествием в Малотени кто-то стоял.

Я направилась к карете, не упуская шанса поупражняться.

– Это была случайность.

– Знаю, ты что-то скрываешь, – спокойно произнес нефилим.

Я медленными сосредоточенными движениями повернулась. Держался Эрефиэль невозмутимо, но лицо выдавало глубокое беспокойство: он как будто упрашивал меня открыться. Однако ауре утеса уже было не перемешать наших чувств, а поэтому разговор шел с трудом.

– Ты же так упорно винила демоноловов и халатность Иды, а теперь вдруг – случайность?

Мое изумление явно было налицо.

– После случившегося я навел справки.

Проклятье! Виктор с Говардом и Стаменсом все разболтали, чтоб их.

Я все же хладнокровно упиралась:

– Нет, случайность. Чья-то ошибка.

Он шагнул ближе.

– Чья-то? Ида, значит, уже не виновата? – укоризненно надавил Эрефиэль.

Слова застряли у меня в глотке, так что я молча заковыляла прочь, неуклюже подволакивая правую ногу. Почему так трудно сказать ее имя? Почему не свалить все на Иду? Размышлять можно долго, вот только ответ уже есть – и, как ни странно, он постыден.

Глядя на свое тело, новую оболочку, я видела ровно то, что жалела и осуждала, чего боялась на природном уровне, как смерти.

Я вновь шевелилась, ходила, могла двигаться вперед, хватала и удерживала предметы. Далеко не идеально. Хотелось надавить на что-нибудь и смять подушечки пальцев. Хотелось шевелить пальцами по отдельности и с удовольствием чесать зудящее место, и чтобы при этом не клацал металл. Хотелось, чтобы правый протез не врезался в кость при каждом изнурительном шаге или хотя бы иметь нормальное предплечье, а не это безобразное его подобие.

Однако теперь я в состоянии идти к своей цели и, что важнее, сражаться.

Раньше казалось, Ида, Джеремия и столь многие увечные – уже трупы, но просто еще не осознали. И вот я в их рядах, и сама понимаю, что еще на многое способна, а от своего отступлюсь, лишь если расстанусь с жизнью.

– Я ничего не помню, – солгала я и ускорила шаг.

* * *

Благодаря новому сердцу есть мне практически не требовалось. Светоч сам питал мое тело, разливая по нему жидкое пламя и снабжая энергией, как механическую куклу. Ночи проходили беспокойно: истерзанный разум рвался на части и удерживала его лишь тонкая ниточка сознания. Я то и дело вздрагивала; новая бренная оболочка еще к себе не привыкла и с трудом различала, когда конечности пристегнуты, а когда нет.

Жар из пылающего сердца наливал и правый бок с его спаянными в ком нервами. С жаром я вообще знакома опасно близко. Меня плавило и перековывало то в одном, то в другом огне: сначала был демонический, затем тот, что в горне Кузнеца, теперь жидкий, бегущий по венам вместо крови. Из-за этой инфернальной троицы я каждую ночь просыпалась в поту, ощущая пульсирующее тепло под кожей и как бок сводит судорогой.

За следующие несколько недель я обзавелась отдельным жильем, где теперь свободно упражнялась. О плате беспокоиться не пришлось: то, что Семя вербует смертных, уже стало достоянием люда, поэтому деньги на мои нужды выделялись щедро.

Усиленный солдат – такой ранг я получу, когда освою конечности, выдержу проверку на прочность и докажу право в нужный час встать плечом к плечу с Иеварусом.

Для разгрузки и удобства к протезам приделали кожаные ремни и утяжки, прижимающие их к телу, чтобы вес рук приходился не только на шейные мышцы. Шею и спину благодаря этому не так сковывало.

Учиться есть тоже было нелегкой задачей. Почти все ложки то расплескивали содержимое, то утыкались в щеку – и это из тех, которые не сломались под пальцами тотчас.

На что-то, впрочем, пока недоставало уверенности, и тут меня выручала Далила, заглядывавшая раз в неделю.

Тело приходилось то и дело разминать, расковывая сведенный пучок мышц и нервов.

Силуэт мой стал шире и выше, укрупнился в плечах. Все, конечно, из-за тяжести протезов, но свою лепту внесла и энергия жидкого сердца.

Грудь у меня практически исчезла – так наросли под ней мышцы, а на животе отныне проступали оформленные кубики пресса.

Порядком освоив новое тело, я решила изучить, на что хватит моих сил. В груди начало покалывать и жечь, перед глазами даже задрожало легкое марево, и от меня полетели искры.

При замахе рука встрепенулась и упрочнилась, накапливая силу. От взрывной мощи удара кожаная портупея вмиг лопнула, а бюст вершительницы Фелиции Оберн разлетелся на крошево вместе с мраморным пьедесталом под ним. Вот это мощь!

В конце концов, собравшись с духом, я взяла со стойки меч. Казалось бы, элементарное действие, но и тут меня перевесило вперед и я чуть не опрокинулась – однако, что приятно, левая нога сама инстинктивно подалась вперед.

Набравшись терпения и сосредоточившись, я обхватила рукоять меча короткими неказистыми пальцами, но стоило его потянуть, как за ним обрушилась на пол вся стойка.

Я печально вздохнула, глядя на кучу оружия под ногами. Ничего не поделать. Разгрести мне ее будет не так-то просто. Сомневаюсь, что вообще сумею вернуть все на место. Лучше поупражняться с мечом.

Будучи левшой, я сменила хват и сделала два-три выпада, чувствуя их плечом, спиной, но совсем не чувствуя меча. Его будто нет, а потому движения медлительны, вымученны и невнятны. Я слишком неповоротлива.

Приходилось постоянно вытягивать клинок, выгибая запястье, а из-за нерасторопности у меня не было шансов отразить вражеский удар.

– Да что толку? – Я отшвырнула от себя клинок.

Может, тогда просто сражаться руками? Хотя бы с ними я смогу совладать…

И тут протез словно прочел мои мысли и сам по себе пришел в движение, запульсировал. Это чувство волнами проходило от кончиков пальцев до самой культи. Рука ожила.

На моих глазах протез менял свой вид: чешуйки пересобирались в нечто плоское, пока на месте предплечья не возник удлиненный клинок.

– Потрясающе… – Я уставилась в его блестящую поверхность и медленно повертела клинок, всматриваясь в его черные грани.

Он гудел от желания вкусить ветра. Я стукнула по нему неловкими пальцами свободной правой, и тот отозвался звонким вибрато. Взмахнула один раз, другой – клинок дрожал, рассекая воздух. Разить тяжким металлическим лезвием выходило медленнее, чем мечом в прошлой жизни, но теперь рука хотя бы ощущала приятный вес оружия, которым наносит удары.

Дальше я сосредоточилась на правой и на этот раз решила дать волю воображению.

Протез стал преображаться. Пластинки смещались, перебегали, как закованные в черные блестящие доспехи муравьи, двигаясь совершенно синхронно, пока на месте руки не появился хлыст из драконьей чешуи и стали грез.

Пластинки ощетинили его по всей длине широкими плоскими лезвиями, сродни наконечникам стрел, что были закреплены на нити расплавленного вещества из моего сердца.

Восторг так вскружил голову, что я выбросила хлыст вперед и рассекла надвое столб веранды в маленьком дворике, где упражнялась.

Ну и ну. Даже неловко. Устояла бы веранда!

Я вернула протезам былую форму, складывая из чешуек руки с пальцами. Теперь мы с ними породнились еще больше!

* * *

Пять месяцев пролетели как один миг. Из мира за стенами меня достигали разве что неумолчные пересуды о планах Иеваруса и зловещие слухи о том, что акарская орда наращивает силы.

Сегодня хотела заглянуть Далила. Немного совестно, что она меня не застанет. Быть может, расстроится, но в первую очередь, конечно, встревожится.

Мои отношения с протезами, несмотря на все упражнения, оставались в лучшем случае натянутыми. Я привыкла к громоздким размерам, одолевающему кости весу и каждую свободную минуту неустанно посвящала тренировкам. Выработала уже и вполне удобную походку, которая со стороны почти не отличалась от самой обыкновенной хромоты.

На улицу я вышла с надвинутым капюшоном. Металлическое тело было скрыто под невзрачным плащом-накидкой. Я не поднимала головы, стараясь не смотреть в чужие лица, и как ни в чем не бывало шла по Клерии к городским вратам и прочь из столицы по тракту.

Быстро стало ясно, что по ровной поверхности шагать куда проще и безопаснее, чем по извилистым тропкам или в гору.

Время от времени я сходила с тракта передохнуть в перелески и за камни, чтобы меня не заметили со случайных груженых обозов.

Лето невнятно сменялось весной, отчего буйные ветра постоянно перемежались солнечным зноем. Сегодня парило почти что по-летнему и на солнцепеке было невыносимо, вдобавок и нагретые конечности буквально жарили меня живьем.

Правую руку я сняла и уложила в глубокий джутовый мешок за левым плечом, но пот все равно катился градом, а неудобные протезы мяли и натирали кожу. Где-то после пятого по счету привала, когда я вновь вышла на дорогу, сзади неслышно подкатила повозка.

– Доброго денечка! Куда путь держим? – панибратски обратился ко мне старческий голос.

Я повернулась, не показывая лица из-под капюшона.

– Куда и зачем, тебя не касается.

Он усмехнулся.

– Ну вот еще! Меня б тогда здесь не было. Запрыгивай-ка. Все скорее, чем пешком.

Я не слушала его старческий лепет.

– Не нужно, сама в состоянии дойти.

– И слышать не желаю! Поклажа у тебя явно нелегкая, да и не бросаю я людей, которым явно требуется помощь. Считай, любезность такая. Не позволю прогнать себя и помереть здесь.

Я чуть наклонила голову, чтобы его рассмотреть: кожа висит мешком, под носом – седоватые усы. Будто почувствовав мой пристальный взгляд, старик обнажил редкие зубы в полуухмылке – жутковатой, будто на мертвецком лице. Телега, что бы в ней ни везли, была укрыта плотной парусиной.

Тянула ее единственная лошадь серой масти с торчащими под тонкой кожей мослами и вся облепленная роем мух. Казалось, она с минуты на минуту свалится замертво.

– На твою клячу смотреть больно. Сам скоро на свои две перейдешь, как я.

– На Педру? – Незнакомец указал на коня. – Скажешь тоже! Педру еще сотню призовых переживет, как пить дать! Верно говорю? – Он подался вперед и шлепнул Педру по заду. Тот бодро взоржал, как бы соглашаясь.

– Так что, с нами едешь? – хмыкнул мужчина. – Или будешь стоять, пока в кузов не заброшу?

Он вроде безобиден, да и новые конечности будто сговорились сварить меня на жаре раньше, чем я достигну Бракена.

Вновь бросив взгляд на коня, я сосредоточилась и медленно влезла в обоз, который тут же слегка прогнулся под моим весом.

– Экая ты тяжелая! – С этими словами он хлестнул поводьями.

– Нежным дамам такое говорить не пристало, – поддела я. Этот неприкрытый укол почему-то стал для меня сродни глотку свежего воздуха.

Я рассмотрела старика получше. Глаза – темно карие, верхние веки так нависают, что скоро на них наползут. На голове – высокая широкополая черная шляпа, под дублетом – рубаха и жилет.

– Да какая ты нежная дама, помилуй?

Я на минуту умолкла.

– Тебя во мне ничего не настораживает?

Он пожал плечами.

– Судить не берусь. Я‑то просто тебя подвожу, и только.

То ли из-за ветра, то ли из-за моего потного душка, забившего ноздри, я лишь теперь уловила слабое зловоние из кузова телеги. Кузов наравне с клячей оказался объят мухами. Слишком мне знакома эта вонь – вонь смерти.

– Что везешь? – напряглась я. Сейчас капкан схлопнется.

– А, да так. Сборщик трупов я. Из-за гнили и прочего работенки хоть отбавляй. Вздохнуть нам с Педру некогда, право слово! – хвалился старый сумасброд.

Мы помолчали, покуда телега мирно катила себе по дороге. Легкий прохладный ветерок утишал ломоту в ноющих конечностях. В какой-то миг Педру не постеснялся испражниться бурой жижей, отгоняя хвостом мух от заднего прохода.

– Прелесть, – наморщила я нос.

Старик в ответ на это хрипло, скрипуче посмеялся.

– Да, брюхом мы слабоваты и спектакли устраивать любим. Зато мертвого чуем на раз, порой даже еще до его кончины. Куда смерть, туда и Педру! – Очередной его хриплый смешок сорвался на тяжкий кашель. – Извиняюсь.

Одну минуту. Я же не сказала, куда ехать.

– Куда ты меня везешь?

Незнакомец озадаченно нахмурился.

– В Бракен, само собой, – сказал он так, будто и дураку ясно.

– Откуда знаешь, что мне туда?

Он усмехнулся.

– Отработай с мое – тоже будешь нет-нет да определять, куда людям надо. – Старик устало подмигнул. Провисшее веко из-за кожной складки казалось двойным.

Веяло от него чем-то тревожным, странным, но неопасным.

– А сам куда едешь?

– Я‑то? Туда, где нужно забрать мертвых. Куда Педру понесет. Сейчас вот – в Бракен. – Он улыбнулся, обнажая последние зубы.

– Шут с тобой, – отмахнулась я.

Он вроде бы и впрямь не представляет опасности, так что если довезет меня до города в целости, то можно и потерпеть чудака.

И в эту минуту я вдруг заметила, что на дороге в обе стороны нет ни души. Солнце жарило с прежней силой, однако лес вокруг неестественно притих, и даже ни одна птица не подавала голоса.

Чем дальше уводил тракт, чем больше долин мы пересекали, тем нелепее казалась задумка дойти до Бракена пешком. На что я вообще надеялась?

– Спасибо все-таки, что подобрали. Боюсь, я бы столько не прошла, – признала я.

Мужчина вновь усмехнулся.

– Не мне спасибо, а коню.

Педру довольно заржал в ответ.

– В смысле?

– Так говорю же, нюх у него на смерть. А от тебя смертью разит за милю, родная.

Я на секунду оцепенела, не зная, что сказать. Тем временем повозка взобралась на вершину холма и впереди показалась задымленная окраина Бракена. Я поерзала на месте, пытаясь незаметно размять натертые культи.

– Неудобно приходится, должно быть, – произнес он.

– Что?

Он кивком указал на мою левую руку, которая поблескивала из-под накидки обсидиановыми пластинками. Я тут же ее одернула.

– Ты кто такой? – ощетинилась я.

– Говорю же, просто сборщик трупов.

Признаться, вскоре я была рада сойти с повозки и вновь почувствовать под металлическими ногами земную твердь.

– Нора, вот еще что, – сказал он. Я повернулась. – Загляни в «Зубную фею». Там и найдешь что ищешь. – Старый чудак подмигнул.

Он уже развернул обоз и подстегнул коня, когда я крикнула вслед:

– А что я ищу?

Мужчина на мгновение растерялся, а затем ухмыльнулся, как бы посмеиваясь над чем-то своим.

– Ты, конечно, ищешь мести.

– А самому тебе что надо?

– Помочь тебе ее найти.

Он тронул шляпу, посылая мне напоследок мистическую улыбку. Все происходящее отдавало чем-то замогильным – и стоило коню развернуться, открылась вторая половина его морды. На ней не было кожи.

Так я и стояла растерянно на одном месте, пытаясь утрясти произошедшее в голове. Кто это такие, что за пара? Может, простое наваждение, морок? Но как я тогда оказалась в Бракене? Ничего не понимаю…

Со временем опомнившись, я достала из мешка правую руку – по счастью, кругом все так же никого не было. Протез больно вонзил зубья в культю.

* * *

Я проковыляла в «Зубную фею». Внимания на меня почти не обратили. Бракенцы вообще в чужие дела не лезут: здесь у всех есть свои скелеты в шкафу.

Признаться, имена Денни и Регана – не единственные, что преследовали меня беспокойными ночами.

Дело обстоит глубже, чем казалось на первый взгляд. Лишь когда Эрефиэль озвучил мои догадки, в голове начала вырисовываться картина.

Да, за нападением стоял Кэссиди Фемур, и Реган с Денни отдельно потрудились до меня это донести – но есть и еще кое-что. Защиту в церкви Малотени нарочно свели на нет в надежде похоронить меня под завалами города. Вполне ясно, что саботаж был спланирован. Первые подозреваемые, демоноловы, скрылись тотчас после выполнения обязательств, но я уже однажды поспешила с выводами и больше не совершу этой ошибки. Прежде чем я вынесу приговор Денни и Регану, нужно выбить из них ответы.

Глава семьдесят первая

Нора

Из числа Владык не все принимали сторону своего властелина. Эта глава их истории содержится в тайне. Источники, что мне удалось отыскать, утверждают, будто некогда Кузнец был самым именитым среди высших существ, создавая оружие богов. Ныне же он пребывает в заточении, скованный цепями, которые сам же и выковал, и продолжает трудиться во имя Верховного Владыки.

– Еретические измышления о забытой истории

Кабак в этой дыре смердел, как и представляется, стойкой смесью эля, блевотины и дыма, пропитавшей тут все до фундамента.

Я направилась в угол к свободному столу – половицы стенали под моим весом – и оглядела собравшихся выпивох.

Сейчас от меня сильнее прежнего несло стойким запахом пота, но не только. Примешивался и серный душок от нового сердца, которое я плотнее прикрыла накидкой, чтобы не выпустить наружу сияние.

Заказала я только эль. Когда его принесли, добавила еще и свиной окорок с печеными бобами – сухой и безвкусный, как оказалось. И все же ела я с жадностью, сделав вилку и нож прямо из руки. Так было легче, хотя мясо приходилось резать под неудобным углом.

Я окидывала взглядом зал и всех, кто входил и выходил, временами будто замечая жилистого длиннолицего Денни и Регана, постарше, но на деле просто приписывала черты этой парочки другим людям.

В какой-то миг я даже увидела, как в заведение ненадолго явился Мунасен. В душе хотелось подойти поздороваться, но не настолько, чтобы прерывать поиски двух подонков. С извинениями и обещанной ему выпивкой придется повременить.

Когда эти две мерзкие рожи показались в кабаке, у меня как-то жгуче защемило в груди, словно плавленое сердце на мгновение перестало биться. Извращенное влечение, нездоровая тяга – вот что напоминали мои чувства; меня манило к ним, как к любовнику после долгой разлуки. То, что осталось от человеческой кожи, покрылось мурашками. Дыхание замерло в груди. По спине пробежала дрожь, пульс зачастил.

– Всем ставлю выпить! – задорно проголосил Реган.

Кабак салютовал им кружками с элем, в том числе и я.

Когда принесли новую, я с тихой тлеющей ненавистью вонзила в них взгляд, как морской змей, ждущий в пучине момента вынырнуть и броситься на добычу. Не сводила глаз, и пока парочка бражничала, подзадоривая друг друга и весело перекрикиваясь с соседями.

И вот, когда поток новых пропойц иссяк, а старые большей частью разошлись, я с выдохшимся элем направилась к ним за стол, не показывая лица.

– Не возражаете? – заговорила я как можно любезнее.

Обычно вид первого встречного в капюшоне вызывает опасения – но, будучи под куражом, они явно приняли меня за простого скрытного бракенца.

– Милости прошу, – разрешил Реган. – Но если работу предлагаешь, лучше в другой раз, когда мы с товарищем проспимся.

Я улыбнулась под капюшоном.

– Я просто пообщаться.

– Дивный голос, лапушка! Личико, надеюсь, тоже вполне? – Реган потянулся сдернуть капюшон, но я увернулась от руки.

– Нет-нет-нет! На хотенье имей терпенье.

Он удивленно улыбнулся, на красных щеках образовались две ямочки.

– Гляди-ка! Дразнится! Это по мне.

– Про меня пусть не забывает, – вставил Денни с садистским огоньком в глазах, обхватывая широкие плечи приятеля.

Память на миг воскресла. Отлично помню, как и тот и другой мною попользовались. С каким тошнотворным наслаждением вставляли в меня сзади, зарывая лицом в лужу рвоты.

– Ну дает малец! Сходил со мной на дело давным-давно и все выделывается!

– Какое дело? – Я улыбнулась, чувствуя приближение кульминации, о которой никто не в курсе.

– Эх, что за дело! Кое-кто перешел дорогу клерианскому вельможе, и тот не пожалел денег, чтобы человека наказали.

– Вельможе! Много, видать, заплатил?

– Еще как! – гордо просиял Денни.

Реган подался ко мне.

– Таких крупных женщин я еще не тискал. Самое то, должно быть!

Я усмехнулась себе под нос. Ни один, ни второй подонок до сих пор не догадались, что к чему. Опять вспомнилось, как свирепы они были, как раздвигались мои чресла.

– В общем, так. Мне хочется сегодня пошалить… Давайте сразу втроем?

Они быстро переглянулись и незамедлительно кивнули.

– Только предупреждаю: я люблю пожестче, – добавила я.

– Нас упрашивать не придется, – по-волчьи улыбнулся Реган.

* * *

Вместо того чтобы тащиться с этим отребьем в конуру, где они обитают, я решила порезвиться в темном переулке.

Боя на износ мне не выдержать. Увесистым протезам мощи не занимать, но недостает быстроты и объема движений. Тактику нужно продумать заранее и как можно быстрее одержать верх – по счастью, разделаться с пьяными не составило труда.

Расправа была пиршеством для души, очищающим избавлением. Хруст ломающихся костей ласкал уши.

Правая рука напружинилась под накидкой и засияла изнутри. Я выпростала ее и так вцепилась Регану в плечо, что оно сломалось от хватки.

Мигом обмерший Денни дал безвольно затолкать себя в подворотню.

Из-под моей одежды рвалось наружу драконье пламя.

– Плечо! Плечо сломала! – застонал Реган, плюхаясь на зад.

На улице никому не было дела до криков. Бракенцам к ним не привыкать.

Я возвышалась над ними, проливая на тесные стены глухого проулка свет от тела.

– Что тебе надо?! – опомнившись, завопил в слезах Денни.

– Кто подослал? Джордан? Я же сказал, мы расплатимся! – От боли с упавшего Регана тотчас сошел весь хмель.

Нога Денни была вытянута передо мной, как пруток на лесной тропе. Я наступила, и та звучно треснула. Паренек схватился за нее и завопил во все горло, а после закусил губу и закачался взад-вперед. Слезы хлынули водопадом.

Не произнося ни слова, я вытащила обе руки из-под накидки – их обсидиан замерцал в слабом золотом свечении – и аккуратно стянула капюшон.

У Регана задрожали губы, а глаза в ужасе вытаращились.

– Не может быть…

Я переметала между ними полный исключительного презрения взгляд, а на лице застыл холодный, выдержанный гнев.

– Так… мы, это… извиняемся! Хочешь, все возместим? Денег хочешь, а? – лепетал Реган.

Я низко замахнулась правой ногой и, сдерживаясь, лягнула его в стену. Думала, отлетит на каменную кладку, и никак не ждала, что такой удар вполсилы раздробит ему руки.

Он вновь исторг вопль. Хребет, по-видимому, тоже не выдержал: туловище сложилось вдвое и мерзавец рухнул наземь.

Воздух он глотал прерывисто, болезненно. Оставив его до поры до времени, я повернула голову к Денни. Парень вздрогнул и пополз назад, вдобавок побелев – настолько его чем-то напугало мое выражение.

– Спрашиваю один раз. Кто подстроил ловушку в Малотени?

Он застыл, как заяц перед голодным волком.

– Н‑не знаю… Только не бей, не знаю ни о какой тени! – выпалил Денни, и внезапно под ним образовалась лужа. Я и бровью не вела. – Реган договаривался! Один!

Я тотчас прервала его всхлипы ударом левой по щеке. Заодно хрустнул нос, и раздался влажный шлепок: то череп размозжило о кирпичную стену.

Я сняла левый обсидиановый кулак, покрытый плотью и кровью, и посмотрела на Регана. Тот опомнился и захлопал губами, силясь выжать ответ из охваченного ужасом, изломанного сознания. Ну же, думала я. Ну назови мне кого-то из демоноловов.

– Эрик Ричардсон!

Что? Я ослышалась?

– Эрик?.. – Мой голос дрогнул.

– Он в церкви постарался! Все на его совести! Хотел, чтобы ты мучилась!

А ведь и правда… Помимо меня, лишь Эрик выслушал от начала и до конца, в каких условиях следует содержать демона. Он единственный имел полномочия приближаться к клетке и ко мне был приставлен неспроста. Поэтому и отбыл заранее.

Я отступила на шаг. Труп Денни с раскуроченным черепом сполз по стене, оставляя за собой алый мазок. Битый кирпич осыпался на брусчатку.

– Не бей, умоляю… Я все сказал. Пощади. Я очень извиняюсь! – хныча, скулил мерзавец, весь в соплях. Его влажные, блестящие от слез глаза молили смилостивиться. – Я просто делал то, за что заплатили! Хочешь, отдам остаток? И даже помогу найти Кэссиди!

Я подняла правую руку. Чешуйки дрогнули и стали смещаться, превращая руку в длинный узкий клинок.

Глаза Регана забегали от страха.

– Что… что ты делаешь?

– Говорила же, я люблю пожестче. – От прежней кокетливости в голосе не осталось и следа. Ее сменила холодная и неумолимая жажда кровопролития.

Глава семьдесят вторая

Нора

Считается, что из всех порожденных Семян никто не сравнится в силе с Мурией. Одним ударом молота он дробил целые королевства и разверзал необъятные долины. Подчас оружием, принадлежавшим Семени, не удается завладеть потому, что его утрачивают. Молот Мурии не обрел нового хозяина по другой причине: никому не под силу его поднять. Так он и дожидается своего часа на развалинах Корнаиса среди Взбухших топей.

– Из «Забытой истории Минитрии»

Я шагала по казарме. Свободная от службы стража в унылых аскетичных коридорах не удостаивала меня даже беглым взглядом. Накидка очень выручала, не выпуская наружу свет из груди и скрывая мое лицо. Тяжким шагом, по ступеньке за раз, я поднялась по лестнице, ставя прежде левую ногу и затем бедрами забрасывая правую. У одного встречного солдата я справилась, где квартирует Эрик. Тот, не задавая вопросов, тут же указал на одну из вереницы одинаковых дверей. Я обхватила железными пальцами ручку. Не заперто. Эрик сидел внутри. Никто не увидит его кончины, кроме груды пустых бутылок. Вид у горемыки был сокрушенный, а в пустом отупелом взгляде угадывалась обреченность смертника.

– Так и знал, что это дело времени, – печально улыбнулся Эрик, подняв глаза на мой зловещий силуэт. – Выпьешь? – Он зашарил по комнате в поисках хоть одной неосушенной бутылки. – Как нашла меня?

– Навела справки. Сказали, здесь обитаешь.

Он усмехнулся.

– Знали, интересно, что подсылают мне на порог смерть?

Я сбросила накидку на пол, полностью обнажая протезы, и пошевелила ими.

Он пьяно уставился на меня. Где-то на дне осоловелых глаз засветилось удивление.

– Если позволишь, новые конечности тебе идут, особенно под короткую стрижку. – Эрик плюхнулся обратно на стул и уткнул взгляд в одну точку.

– Так ты нальешь?

Убогий стражник развел руками.

– Прости, нечего. – Он замотал головой в хмельном чаду, растрясывая сальные патлы.

Было видно, что несчастный несколько дней не спал. Глаза слегка бегали, под ними набухли большие мешки. Им владел смертный ужас. Эрик знал, что я иду по его душу, и предпочел глушить переживания, надираясь вдребезги.

Я подошла. Он безропотно посмотрел на меня.

– Зачем ты это сделал?

– А ты вспомни, – произнес он так, словно заводя сказку. – Вспомни, как явилась в «Зубную фею». Как вышла против Мунасена и заграбастала все мои деньги. Я же предупреждал… помнишь? – Он не пытался себя обелить: был слишком уж пьян и вымотан.

Провонявшая замызганная одежда, охрипший голос… Как низко он опустился. В этот миг мне поневоле стало его жалко.

– Говорил ведь, не надо. Я был по уши в долгах, и одна победа меня бы спасла. Спасла, понимаешь? – Заранее мертвые глаза подвернулись слезой. – Я не хотел. Честное слово, не хотел. Просто Кэссиди пообещал разрешить все неурядицы, расплатиться за меня.

Он уже не сдерживал рыданий. Вместо бессердечного, беспринципного выжиги и пьяницы я увидела в нем незадачливого бедолагу, который, что бы ни предпринял, умудряется лишь глубже зарыть себя в яму.

– После пожара он велел тебя разыскать и добавить еще. Мол, смерти уже мало, теперь надо отрезать оставшееся. Изнасиловать тебя, уничтожить и чтобы ты знала, кого за это все благодарить.

– Но ты не смог, – осознала я вдруг и нахмурилась. – Не нашел смелости. Потому пришлось тем двоим.

– Они мертвы, надо думать? Знай, что я не хотел. Не хотел платить налетчикам, готовить ловушку. Не хотел и не должен был, но, как бы ни пытался выпутаться, становилось только хуже. А когда услышал, что тебя увезли на утес Морниар, понял, что все кончено… и от сердца отлегло.

Не зная, что и думать, я заглянула пьяному стражнику в глаза – и не увидела ни хитрецы, ни обмана. Они молили только о прощении, не пытаясь выторговать пощаду; упрашивали осознать всю глубину пропасти, куда он спрыгнул.

Госпожа Удача и впрямь обобрала его до нитки, оставив напоследок только жизнь.

– Кэссиди в курсе? – осведомилась я.

Эрик кивнул.

Я шагнула вперед, вскидывая руки, а он обмяк на стуле и даже не думал сопротивляться.

Бутылки то лопались под моими шагами, то откатывались.

Стоило обсидиановым рукам обвиться вокруг его шеи, он содрогнулся от их холодного прикосновения и напряг мышцы. Глаза напоминали окна дома, в котором обитают скорбь и жалость.

– Если когда-нибудь сумеешь меня простить, я приношу извинения, – сказал он.

Я сжала руки. До чего жутко, что шея сломалась так легко. Хрустнула она совсем неслышно, не громче тонкой хворостинки.

Эрик Ричардсон обмяк в моей хватке.

– Не сумею.

* * *

Остался последний.

Если убийство Денни и Регана повергло меня в нездоровую форму экстаза, порожденного расшатанным сознанием, то смерть Эрика отозвалась в душе только унынием. Он сдался слишком просто. Не случилось катарсиса, только разочарование. Я еще долго ощущала в руках его хрупкое тело и этот едва слышный хруст, поставивший в его жизни точку.

Эрик плясал под дудку Кэссиди. Тот прекрасно знал о неприятностях невезучего солдата, которого положение вынудит взяться за любую работу.

Пришлось дождаться, пока вельможи разойдутся по своим роскошным домам и улица опустеет. К себе возвращаться было опасно: облава на меня, по-видимому, уже шла. Оставалось надеяться, что труп Эрика пока что не обнаружили.

Я отсиживалась в тихом переулке, концентрируясь на дыхании.

Мерные, плавные вдохи и выдохи набегали и с оттяжкой откатывались, как прядающие на песок волны. Новое тело слаживалось с этим ритмом, на выдохе чешуйки трепетали, словно стрекозьи крылышки.

И вот, когда мостовые обезлюдели, я натянула капюшон и отправилась вершить месть.

Кто бы сомневался, что меня уже поджидал отряд стражников, возглавлял который, конечно же, Эрефиэль – кто же еще?

Я редко заходила в центр Клерии, но, раз вознамерилась снять Кэссиди голову с плеч, путь лежал именно сюда. Диск полной луны освещал кульминацию моей вендетты. Миновав опустевшую площадь, я сошлась лицом к лицу с тем, кого боготворила еще в детстве.

Эрефиэль выступил под лунный свет в полном обмундировании, с мечом и щитом. Прикрытие насчитывало всего каких-то двадцать – двадцать пять солдат.

– Нора, довольно безумия.

Мои губы тронула улыбка. Кого я только надеюсь провести? Я аккуратно сняла капюшон. В глазах собравшейся публики этот процесс наверняка был долгим и трудоемким.

– С дороги, – скомандовала я. Больше мне сейчас нечего ему сказать.

– Нора, мы уже нашли труп Эрика! Остановись прямо сейчас, и все обойдется, но, если вломишься к Фемурам, я уже не смогу помочь.

– Мы с вами – поборники Семени, и человеческие законы нам больше не указ.

– И все же если убьешь Кэссиди, то тебя изгонят из Клерии. А если сейчас погибнешь сама, Иеварус просто найдет кого-нибудь другого.

Эрефиэль подступил и снял шлем, словно в надежде разжалобить меня умоляющим выражением.

– Ты стала надеждой только благодаря Далиле. Не подводи девочку! Ты не только себя, а еще и ее запятнала кровью!

Нужно признать, я и не задумывалась, как мои месть и ложь скажутся на Далиле. Это неприятно, но не смертельно. Все равно сделанного не обратишь вспять.

– Ничего не попишешь. Кэссиди ответит за все.

– А потом-то что?! – с вызовом выкрикнул нефилим.

– С дороги. Третий раз просить не стану.

Удрученно вздохнув, Эрефиэль вновь надел шлем и выпростал меч из ножен.

– Я больше не допущу смертей.

Нас разделяли шагов пятьдесят. Мы стояли на мощеной площади с клерианскими знаменами, и для арбалетчиков я была как на ладони.

Эрефиэль сорвался с места и перечертил площадь с пугающей быстротой.

Я прикинула, куда он метит. Отпрыгнуть и держаться на расстоянии, как раньше, уже не выйдет. Я моментально устремила в руки огненную кровь, перестраивая их.

Правая превратилась в каплевидный щит высотой от головы до обсидиановой лодыжки, а левая сложилась в короткий клинок.

В новом теле дать Эрефиэлю отпор у меня не выйдет. Неповоротливые конечности еле успевали отводить меч, что с каждым замахом набирал скорость и силу замаха. Левая нога выручала раз за разом, не давая упасть, тогда как правая волочилась бревном. Я понизила центр тяжести, чтобы ее мертвый вес хоть как-то послужил.

Ветер ерошил волосы; я инстинктивно моталась туда-сюда, прикрываясь щитом, пока Эрефиэль порхал из стороны в сторону, словно оседлав вихрь.

Клинок его мелькал неимоверно быстро. Рука со щитом не успевала отражать удары, покусывающие мою плоть неглубокими порезами, откуда брызгала золотая кровь. Упавшие капли шипели на брусчатке.

Эрефиэль игрался со мной, изматывал точечными тычками, прекрасно осознавая, что при моем расходе сил я очень скоро выдохнусь. Он вертелся волчком и перескакивал, все время держась у меня во флангах.

Меч нефилима так разогнал обухом воздух, что нас окутало ветряным коконом.

Чешуйки трепетали, шелестели в надежде, что я разбушуюсь по-настоящему.

Ветер проскальзывал по коже, по шее, волоскам на загривке, точно поглаживая траву на лугу. Поистине искусные уколы множились, и я все сильнее истекала кровью.

Пора чем-то ответить. Я резко превратила протезы в обычные руки и набрала воздуха в грудь. Сердце воспылало, напаивая грузную правую руку мощью.

Надо рискнуть, думала я, довериться шестому чувству, вручить себя во власть этому слабому тяготению, порожденному ритмом взмахов.

Я крутанулась. Пластинки напряглись, замерли. Пламень в грудной клетке окружал нас островком света. Свободной левой я набрала огненной крови из раны, которую не зажимала нарочно, и плеснула вбок. Это пошатнуло Эрефиэля: он тут же вскинул щит, укрываясь от раскаленных брызг.

Пора!

Я что было мочи выбросила в него правый кулак. Вышло неловко, но по инерции меня все равно пробросило вперед – и только тогда я осознала силу удара. От него сотрясло воздух.

Меня отшвырнуло назад, и весь бок от правого плеча ожгло болью. Что-то звонко бряцнуло, но что, было не разглядеть за вставшей пылевой занавесью.

Я огляделась. Правая рука лежала в паре шагов прямо на брусчатке и дымилась.

Одному знамени с клерианским гербом в виде солнца обломило древко, и оно упало к моим ногам. Эрефиэль же будто растворился в воздухе.

Где-то ссыпались битые кирпичи. По мере того как оседала пыль, со дна души все сильнее поднималась тревога. Впереди стена чьего-то дома превратилась в груду обломков – оттуда, кашляя, и показался Эрефиэль. Щит глубоко промяло от удара, и он соскользнул по обездвиженной руке. Из головы шла кровь, дыхание нефилима было затрудненным и неровным. Рука явно перебита, но, хвала всему святому, он жив!

Я не успела заметить, как стража взяла меня в кольцо. От страха все до последнего стали белее снега, но не побоялись наставить на меня копья и мечи. Тем не менее наконечники заметно подрагивали.

Не выдержав перепуганных взглядов, я отвела глаза. Все равно жажда покарать Кэссиди уже сошла на нет.

– Сдаюсь, – неохотно капитулировала и обмякла.

Глава семьдесят третья

История Минитрии противоречива. Ее трудно упорядочить. Существует гипотеза, что отчасти в этом повинно проклятие забвения. Если одна личность, будучи вовлеченной в судьбоносные события, вычеркивается из жизни и памяти, непременно исказится и связанная с нею история.

– Анализ противоречивой истории мира

В

зале находились четыре из пяти частиц, собранных Иеварусом. Недоставало только страха.

Как выяснилось, слова Далилы нимало не лгали: чувства смертных и впрямь облекаются в совершенно разные ипостаси.

Сейчас, в этом небольшом зале, Нору и Эрефиэля преисполняла ярость – последнего в особенности. Что на это указывало? Шея была вытянута, жилы напряжены, заметно вспухли вены, а лицо перекосило. Голос гремел с утроенной силой.

Хрома же, не имея ничего сказать, просто сидел в углу и наблюдал за происходящим. Широкоплечий и молчаливый – таким он был в глазах Семени.

Постичь всю сложность смертного мира, даже пребывая в его сердце, не удавалось, и это наверняка запутывало монаршего отпрыска еще больше. Однако указанный Повелителем уже сулил большие надежды.

Далила пересказала Семени, как Нора пыталась отомстить за то, что с ней сделали. После этого пришлось объяснять само понятие мести.

Иеварус, это длиннорукое и длинноногое худое создание, слушало ее совершенно бесстрастно.

– Месть вернет ей прежнее тело?

Далила подалась к нему и уже не впервые озвучила внезапную мудрость, которую явно постигла сама.

– Чувства не всегда поддаются объяснению. Они просто есть. Поэтому и надежда подчас приносит только боль.

– Тогда зачем надеяться? – Иеварус наблюдал за тем, как Нора с Эрефиэлем продолжают вздорить.

Вместо того чтобы ответить прямо, Далила, поразмыслив, пошла в обход:

– Иеварус, а зачем тебе нужны мы?

Семя помолчало, нависая над Далилой.

– Помочь мне обрести свою суть и понимание того, за что биться против Зла.

Далила кивнула.

– А вдруг мы не сможем тебя ничему научить? Скажем, ты не поймешь своей сути?

Семя задумалось. Ответ, казалось, лежит на поверхности.

– Значит, буду искать дальше.

– А если вообще не найдешь? Если нет ее у тебя?

Иеварус на какое-то время полностью замер. На изваянном лице не дрогнула ни одна жилка, что по меркам Семени было самым ярким проявлением досады.

– Так и будешь скитаться по свету, позабыв о долге?

Монарший отпрыск не отвечал.

– Вот для этого надежда и нужна. Ты надеешься познать чувства. Надеешься понять, зачем сражаться со Злом. А если утратишь надежду, то указывать тебе путь уже будет нечему.

Эта мысль прежде не посещала Иеваруса. Отчасти можно сказать, что он правда искренне хотел избавить мир от Зла, но не во имя справедливости, а потому что с появления на свет не ведал никакой иной цели.

– Я… надеюсь, что обрету свою суть, – проговорил он вслух свой вывод.

Далила удовлетворенно кивнула.

Глава семьдесят четвертая

Эрефиэль

При появлении на свет Тлеющего Киврана случился такой выброс необузданной силы, что Семя утратило телесный облик. Посему Кузнецу пришлось сотворить для него новый сосуд. В битве с восьмым Злом Киврану пришлось вырваться из тела, и с тех пор на нем осталась трещина, струящаяся жидким золотом, – за это Кивран и получил свое прозвище. На месте сражения не осталось ничего, кроме черного дерева и осыпавшейся воронки. Из его союзников живым не возвратился никто.

– Анализ Семян прошлого

Наша с Норой ссора утихла.

Поскольку больше никто не погиб, особенно из аристократии уровня Кэссиди Фемура, ей назначили неделю домашнего ареста и на это время конфисковали протезы.

Чтобы все было по закону, Норе даже устроили суд на скорую руку. Всю ответственность за ее горести возложили на убитых, не посмев даже заикнуться о Кэссиди.

Никогда не забуду мощь ее удара, что сломал мне руку в дюжине мест и отшвырнул в стену. Просто немыслимо. Теперь у меня не осталось сомнений, сколь разрушительно ее новое тело. Повезло, что я все-таки не человек: кости срослись за считаные дни.

Нора извинялась в привычной для себя манере – сквозь зубы. Перелом и то, что я был на волосок от смерти, меня заботило мало. Тревожило другое: она совершенно потеряла голову. Не успела вновь обрести ноги и руки, как тотчас же отправилась вершить месть. Понять ее нетрудно, но это все равно кощунственно по отношению к богу, даровавшему ей новое тело.

Я со вздохом подступил к круглому столу, у которого собрались Иеварус с прочими частицами. Его манера держаться, взгляд молочных рыбьих глаз, неестественно медленные движения – от всего этого до сих пор мороз пробегал по коже.

– Итак, закон признал нас соратниками Иеваруса, одиннадцатого Семени, отпрыска Верховного Владыки. Король Бравники Астон Тиэмен вынес постановление, совет Владык не воспротивился. Отныне мы считаемся представителями Иеваруса. Он будет сопровождать нас и знакомиться с миром, стараясь не вмешиваться в дела смертных. Я, Эрефиэль Нумьяна, сын Белого Ястреба и госпожи Имри, стану олицетворением его воли, Далила из церкви Праведниц – сострадания. Акар Хрома будет яростью… – Я умолк, пытаясь вместить в уме эту фразу и в особенности следующую. – А Нора воплотит надежду. – Имя я произнес твердо.

На мгновение воцарилась тишина.

– Раз все в сборе, я бы хотел кое-что обсудить… с Норой.

Она удивленно повернулась.

– С дальних постов в Чаще приходят тревожные известия. Мы полагаем, что враг вновь готовится к атаке и совсем скоро выступит. Посылать дозорных я больше не могу, но вот тебя – вполне. Ты не приписана к войску, связана с Семенем, и при твоих… – Я кивком указал на ее протезы. – Словом, разведать обстановку и вернуться живой у тебя куда больше шансов.

Нора встала по стойке «смирно» и даже отсалютовала тяжелой рукой.

– Отправишься ты, впрочем, не одна. – Я кивнул на сидящего в углу Хрому.

Она метнула взгляд на акара и вновь на меня – с возмущением.

– Я одна справлюсь!

– Проклятье, Нора! – стукнул я кулаком по столу. – Ты меня чуть не убила, а я все равно из кожи вон лезу, чтобы устроить все по-твоему! Ты вновь поступишь на службу, но только если согласишься пойти в дозор с Хромой!

Нора не сводила глаз с молчаливого акара. Тот размышлял, уставив глаза в одну точку.

– Хорошо, – уступила Нора. – При одном условии.

– Каком?

– С нами пойдет тот, кому я доверяю.

Как надоело с ней препираться. Ладно, будь что будет. Я махнул рукой и потер переносицу.

– Нора, не забывай, это дозорная вылазка. В крайнем случае новые конечности тебя выручат, но, если что-то пойдет не так, бегите. Хрома поможет вам вернуться в целости и к тому же говорит по-акарски.

Нора бросила на него ненавистный взгляд, но промолчала.

В эту секунду на свет выступил Иеварус.

– Мои частицы. Позвольте кое-что сделать. – Его сгорбленная фигура вновь нависла над всеми нами.

Семя выудило четыре емкости с чернилами разных цветов и по очереди подошло к каждому из соратников, оставляя метки на нашей коже.

Сострадание получило голубую, цвета безмятежности и гармонии. Иеварус мазнул ей большим пальцем по лбу.

Метка ярости досталась Хроме. Красное пятно ярко выделялось на его угольной коже.

Рыжий цвет, цвет заходящего солнца, что наутро непременно вновь взойдет, отметил неподатливую Нору.

И наконец, я получил бурый мазок, цвета непоколебимой воли, гласящий о стойкости и силе.

Глава семьдесят пятая

Далила

Пятое Семя, Наин из Света, существовало в двойном обличье. Днем волосы его становились золотыми, а из груди лился солнечный свет. С наступлением ночи волосы темнели, а грудь наполнялась лунным сиянием. По слухам, при вознесении Наин луна и солнце соединились в сумеречном союзе затмения, а утес Морниар пронизала дрожь.

– Апокрифичные записи кого-то из Муз

Все ныне так запутано, что я уже ни в чем не уверена – и тем не менее ни капли не удивилась, когда не застала Нору дома. В глубине души я понимала, что она отправилась вершить мщение, карать тех, кто приложил руку к ее трагедии. И все же это такая удача. Она вновь полноценна, вновь может передвигаться, невзирая на все трудности.

Поневоле задумываюсь, я ли в этом виновна. Я ли подталкивала, пришпоривала Нору, зная, что с каждым шагом она становится все ближе к заветной цели: утолить свою убийственную жажду катарсиса?

И вот мы с ней вновь увиделись. Ярость ее слегка утихла, что не могло не радовать, но на смену моему облегчению мгновенно пришли муки совести. Та, кем я восхищаюсь, обрела хоть какое-то душевное спокойствие лишь ценой трех жизней – впрочем, один из убитых насильно разлучил меня в детстве с семьей, поэтому я не знала, что думать.

Когда встреча завершилась, когда Иеварус мазнул мне лоб синим, я напоследок наведалась в дом, где ухаживала за Норой, и в уединенной обстановке трижды рассекла кожу за три оборванные судьбы.

Жизнь потекла своим чередом. Я вернулась к прежним обязанностям, полностью, однако, исключив занятия с матерью Люсией, которую совсем не хотелось видеть.

Раз, думала я, мать Винри мне за это не пеняет, дело даже не стоит внимания – ну или же Люсия просто ничего не сообщила.

Посему застать ее в кабинете настоятельницы, когда та все же приказала мне явиться, было так неожиданно, что у меня вздрогнуло сердце.

– Присаживайся, Далила. – Мать Винри указала на стул напротив себя.

Я бросила короткий взгляд на Люсию. Та сидела с поджатыми губами, показывая неприязнь ровно настолько, чтобы я заметила.

Мать Винри заговорила не сразу, прежде испустив долгий вздох.

– Право, даже не знаю, что сказать. Весть так внезапна… – В голосе не было укора. Скорее облегчение. Во мне проснулось любопытство, хотя я все равно ждала, что меня отругают.

– В чем дело?

– Ты больше не подчинена церкви. И как представитель Сребряного принца вольна пользоваться силой.

Я изменилась в лице.

– Что? Как это?

Мать Винри с водруженными на нос очками вытащила какую-то бумагу и продолжила:

– Мать Люсия показала мне кое-что занимательное. Согласно формальным положениям и устоям державы, тот, кто служит лично обитателю утеса Морниар, переходит во власть высших законов и правил. А значит, хоть ты по-прежнему считаешься ведьмой и принадлежишь к нашему ордену, запрет на магию больше не действует.

Немыслимо. Даже не знаю, что сказать.

– Спасибо, – в конце концов выдавила я.

– Не меня благодари, а свою наставницу. Она указала нам на этот принцип и отстояла твои интересы.

Я бросила взгляд на престарелую монахиню, с виду кроткую и бескорыстную. Почему же так кажется, что у Люсии в этом деле свой расчет, скрытый за ширмой доброхотства?

– Благодарю, – сухо и вымученно произнесла я. Если мать Винри и почувствовала этот холодок, то не показала виду.

– Есть еще кое-что, – добавила она и слегка помялась перед следующей фразой. – Этот бессрочный принцип в теории позволяет тебе вернуться к родителям. При желании навсегда.

Вот теперь меня поистине ошеломило. Как же это – вернуться к прежней жизни, в которой мне уже не место?

– Ты не ослышалась, дитя, – заговорила мать Люсия. – Если хочешь покинуть монастырь, тебя ничто не держит. Но помни, что подчиняешься Сребряному принцу, покуда он не исполнит долг.

– А если я откажусь?

– Тогда вновь перейдешь во власть церкви.

– А когда Иеварус достигнет цели?

– Что ж, ты связана с ним до конца, а после теоретически сможешь сама определить свою судьбу и даже вознестись.

Как отчужденно и сверхъестественно звучали эти слова. Казалось, обе монахини не осознают их веса. Я незаметно для себя погрузилась в раздумья.

– Помни вот что, мать Далила. – Голос пожилой настоятельницы чуть дрогнул. Она подалась вперед и остановила на мне широкие глаза, постукивая костистым пальцем по столу. – Ты все еще одна из нас, но если хочешь, то вольна оставить эту жизнь в прошлом.

Как редко та, кто отстояла меня на суде и привезла в монастырь, при мне поддавалась чувствам. Неужели это и вправду заветный шанс проскользнуть между прутьями клетки, что зовется моим домом?

– Благодарю, мать Винри. – Я даже повернулась и кивнула. – И вас, мать Люсия… но я не намерена возвращаться.

Настоятельницу это явно удивило, но Люсию – ничуть.

– Мы с семьей слишком долго в разлуке. Я им уже не дочь, не сестра, как прежде. Встреча доставит боль нам всем, так что лучше не стоит.

Мать Винри усмехнулась.

– Далила, не торопись. Ни одной ведьме еще так не везло.

– Право, я искренне благодарна, но даже раздумывать не стану. Я – Праведница и должна помогать людям, менять мир к лучшему.

Я сложила руки и потупилась, рисуя перед глазами милого Перри, Нору, измученную гнилью юную Ребекку, Ингрид, которая просто хотела ощутить чужое прикосновение.

– Другой жизни для меня не существует. Я останусь здесь.

Мать Винри поерзала на месте. Такого исхода она явно не ожидала.

– Ну что ж, как угодно, – смешалась настоятельница.

– Я с ней поговорю, – влезла мать Люсия.

* * *

– Так ты все-таки жива, – сразу за дверью начала престарелая монахиня. – Просто не заглядываешь на чай.

– Чего вы добиваетесь? – вполголоса прошипела я. Ни капли ей все-таки не доверяю.

– Это же такая возможность! – пылко всплеснула она руками.

– Для чего?

– Для того чтобы очистить нашу репутацию. Ты же не просто служишь Владыкам, ты представляешь одного из них, вот и докажи благие намерения! Помоги сделать так, чтобы ведьмам больше не пришлось скрываться!

– Владыки же вам претят.

– Тише ты! – одернула Люсия и подвела меня к дивану в тихом углу, прежде чем продолжить. – Это совершенно не важно: на кону стоит свобода наших с тобой угнетенных сестер. Или ты впрямь веришь, что ведьмы вырождаются? Я выискиваю их и прячу. Им одиноко и страшно – что говорить, вспомни себя. Я не хочу, чтобы они – мы! – всю жизнь отсиживались в тени и терпели это безумие.

– Так вот в чем дело. Для того вы и нашли лазейку, чтобы я колдовала?

Она фыркнула.

– Да откуда же это вечное сомнение? Почему ты не веришь, что я хочу как лучше?

Теперь уже фыркнула я.

– Как прикажете вам верить, если на улицах средь бела дня убивают людей?

– Я проверила своих! – взвилась старая монахиня и тут же умолкла, призывая себя к порядку. – Дрогнула из-за твоих заразных подозрений и проверила свой ковен. Следов, что убийца скрывается среди нас, нет. Зато есть вопросы. К тебе.

– С какой стати?

– Я наслышана, как подруга с твоей помощью вернула себе тело и первым делом отправилась сводить счеты с теми, кто над ней надругался.

Я прикусила язык.

Прежний облик Люсии, мягкий и ласковый, в мгновение ока осыпался, являя разочарованную и возмущенную старуху.

Не удостоив меня больше ни словом, она встала и удалилась по коридору.

* * *

И вновь я в смятении. Стыд за гибель троих, несмотря на упрек матери Люсии, полностью улетучился, из-за чего ненависть к себе выросла в полный рост.

Может, они просто получили по заслугам? Получили, но дело не в этом. Скорее меня просто радует, что Нора снова с нами и во многом благодаря мне. Эта мысль даровала некоторое утешение.

Какое я все-таки ничтожество.

Бесцельно блуждая по коридорам как призрак, я вдруг услышала впереди оживленный ропот. Все сновали из стороны в сторону, шепот незримыми спорами перелетал с уст на уста, искушая подойти и самой взглянуть на источник сумятицы.

Проглотив наживку, я последовала за бегущими сестрами.

– Позвольте пройти… – Я протиснулась сквозь толчею к двери сестринского дормитория.

И стоило войти, стоило увидеть, что наделало столько шума, как у меня земля ушла из-под ног.

– Нет… – сорвался с губ трепетный выдох, унося с собой очередную частичку моей души.

Прямо передо мной неподвижно висел над полом истерзанный, распотрошенный труп Ясмин. Она была раздета догола, а встрепанная копна рыжих локонов колыхалась в воздухе, словно струйки пламенеющей воды.

От ключиц поверх груди к животу тянулся стрелкой глубокий разрез. Кожа была откинута, под стать покрывалу, а внутренности обнажены. В пустых глазницах, как и у прошлых жертв, поселилась ужасающая тень.

Если само тело парило, то вырванные кишки свисали до пола, кольцами уложенные на окровавленном серебряном блюде. Казалось, Ясмин проходит обряд вознесения, превращается в полубога, которого человеческие органы только обременяют.

Одного за одним у меня отнимали друзей.

Глава семьдесят шестая

Хрома

Йернун по прозванью Ярый был неудержим. Одному лишь завету он подчинялся на поле брани: гневу. Орудовал Йернун голыми кулаками, отринув оружие Кузнеца, а когда упивался битвой так, что око на груди размыкало веки, все кругом сливались с ним в торжестве погибели.

– Из Каселуды

Свыкнувшись с новой обстановкой, с отупляющим мраком темницы из железа и камня, я и представить не мог, что ко мне ворвется взмыленный Эрефиэль и подарит свободу.

Частица Семени? Олицетворение ярости?

Даже сейчас, готовясь к походу вглубь Чащи, в угодья народа, кому никогда не был и не буду родным братом, я все не мог отойти от слов Джаспера и без конца прокручивал их в голове.

Я не сын Мукто.

Хрусть.

Приблуда.

Хрусть.

Вновь и вновь тягостные мысли подкреплял звук того, как проворачивается его шея. До чего хрупка и нежна была отцовская жизнь, раз так легко просочилась сквозь пальцы. Я будто убил еще мокрого цыпленка, который едва вылупился.

Оказавшись на воле, я попросил увезти себя подальше от Вороньего города и акарского лагеря. Не могу пока что смотреть в глаза тем, с кем прожил всю жизнь.

Эрефиэль ввел меня в курс дела. Мне дан последний шанс доказать лояльность. Нефилим в меня верил и говорил с огоньком, но вот я ничего, кроме тоски и тлеющей злобы, не чувствовал.

Месяц в темнице тянулся мучительно долго. День ото дня я жил по одному распорядку, спал урывками либо не спал вовсе, изнывая от бурлящей ярости, что засасывала все глубже и глубже. Я барахтался, в отчаянии швырял себя из стороны в сторону, чувствуя, что захлебываюсь.

Посему внезапный поворот событий стал глотком свежего воздуха. Сколько лет я мечтал о том, как покину Бравнику и вручу себя в руки неукротимых и капризных диких просторов, как истинный акар. Меня метало между безудержными фантазиями и суровой правдой жизни. Ну а вдруг все-таки можно освободиться от прошлого? Начать новую жизнь среди тех, о ком грезил с малых лет?

Чем ближе был день вылазки, тем больше эта мысль вдохновляла. Да, я углублюсь в Чащу и сойдусь с кланами древности. Все-таки я хоть и наполовину, но акар и вполне могу разыскать отца… то есть Мукто.

Сглотнув стыд, я вернулся к главному: мне и впрямь ничего не мешает присоединиться к настоящим акарам и стать своим.

На короткий миг перед глазами встали мать и друзья. Я встряхнул головой, и они растаяли как дым. Дурное семя, чужой сорняк среди народа воителей – вот кем я был и уже не намерен возвращаться к той жизни. В голове не утихали слова Колота. Неужто он всегда знал, что я полукровка?

Какое теперь дело. Путь у меня один: вступить в акарскую орду.

Таков мой обет, который я скрепил тем, что, окуная нож в миску воды, выбрил череп – так, как велели традиции.

* * *

Через день меня вновь свели с воительницей Норой. Ее теперь сопровождал подручный по имени Говард – опытный, пусть и с брюшком, боец с хитрецой в глазах. Нас собрали в командирском шатре вокруг обшарпанного стола со свитками, заставшего явно не одну пламенную перебранку.

Со дня нашей первой встречи Нора изменилась. Нет, изменилась – мягко сказано. Стала совсем другим существом.

Та, кто давным-давно остервенело набросилась на меня в лесу и с кем мы после прикончили Йи’суру, не имела ничего общего с этой Норой. Теперь она источала ауру зловещего рока и жар словно из печи, от которого в ноздрях едва не пересыхало.

Я пригляделся к ней. Воительница стала шире и выше, рубцы по всему гобелену ее кожи перетекали один в другой, складывались в созвездия боли и битв.

Каштановые волосы были острижены до короткого ежика, а лицо выражало такую свирепость, что на миг мой гнев показался мне ничтожным.

Ростом она до меня недотягивала, будучи мне по грудь. Под накидкой тускло поблескивал обсидиан, подтверждая то, о чем все толковали: изуродованную, увечную Нору снабдили конечностями – и оружием – Владыки.

– Поближе показать? – с тихой угрозой заговорила она, поймав мой взгляд, и для эффекта подняла кулак.

Я молча смотрел ей в глаза. Отвернулся первым, но не от страха, а скорее от безразличия. Я подошел к склонившемуся над столом Эрефиэлю.

Тот, перебирая свитки, глянул на меня вскользь, а затем еще раз, внимательно.

– Тебе идет, – сухо оценил он мой бритый череп.

– Генерал. – Облаченный в бригантину Говард шагнул вперед и отдал честь.

– Вольно.

Даже при своей выносливости нефилим уже изрядно вымотался, как видно, погрязнув в заботах. Что-то его терзало. Или, быть может, просто сама обстановка, накаленная и томительная, действовала угнетающе на всех.

– Эрефиэль, позвольте еще раз заметить, что я и сама преотлично справлюсь. Без всяких… акар. – Последнее слово Нора выплюнула так, чтобы я точно уловил яд в голосе.

– Слыхал, ты прикончила троих и чуть не убила Эрефиэля.

Говард понурился и поскреб бороду, прекрасно осознавая, к чему идет перепалка.

– А животина-то говорящая, – хмыкнула Нора. – Будет меня отцеубийца поучать.

Я посмотрел на Эрефиэля, но тот устранился, целиком посвятив себя свиткам на столе.

– Не смотри на папку, папка не спасет. Думал, я не наведу справки, кого мне навязали в напарники?

Она подначивала нарочно, будила во мне зверя. Если раньше я бы просто развернулся и ушел, то теперь сам не знал, где и когда сорвусь с цепи. Я грянул тяжким кулаком по столу, обломав угол, и оскалил на нее клыки.

– Терпеть унижения от половины человека я не стану.

Нора совершенно хладнокровно сделала грузный шаг в мою сторону и глянула в упор. Казалось, стол она сейчас вообще перевернет.

– Показать, на что эта половина способна? – Обсидиановые пластинки на руках и ногах зашелестели, как галька.

– Довольно, – наконец-то призвал к порядку Эрефиэль. Негромко и без укора, а скорее изможденно и обеспокоенно. Эта тяжесть, эта глубина тут же принудили нас унять пикировку. – Пока вы грызетесь между собой, противник наращивает силы у самых границ.

Генерал поднял белые глаза, ухватывая наше внимание.

– Лгать не стану, я неспроста поручил вылазку вам двоим. Говард в отряде лишний, но если тебя, Нора, он удержит от безрассудства, я закрою на это глаза, – покровительственно вещал Эрефиэль, но воительница хранила невозмутимость. Невзирая на то что они подрались, она совершенно точно по-прежнему высоко его чтила.

– Я в полном отчаянии. Акары готовят такое серьезное наступление, что наша оборона лопнет, как хворостина. С этим глупо спорить. Уже не один месяц посланные в Чащу лазутчики не возвращаются. Мы запросили подкрепление из Музеи и Болтона, в том числе как можно больше клерианских чародеев.

– Когда они прибудут? – Вмиг уняв дерзкий порыв, Нора вновь приняла вид дисциплинированного солдата и встала по стойке.

– Через две недели, полагаю.

– А когда атакует враг?

Он пожал плечами.

– По меньшей мере через месяц.

Я склонил голову и сел на стул. Сердце вдруг зачастило, а Нора с Говардом встревоженно переглянулись.

– Времени мало, а сведений еще меньше. Нора, сначала я не хотел тебя посылать, но на своей шкуре убедился, что новое тело выдержит. Быстро бегать, если понадобится, можешь?

Нора кивнула, хотя, что-то подсказывает, на бегство она решится в самую последнюю очередь.

– Хрома. – Эрефиэль долго смотрел мне в глаза. Если перед Норой я не спасовал, то его взгляд, полный мольбы и веры в меня, понуждал умерить гордость. Теперь ясно, почему все знакомые с генералом так глубоко его чтут. Даже стыдно, что я им пользуюсь.

– Прости, Хрома, но обстоятельства изменились. Твой народ как никогда нужен на передовой. С Норой ты пойдешь, чтобы защищать ее и при необходимости проникнуть в стан врага. Вдобавок это поможет добиться того, чтобы акары сражались за нас.

Я встал.

– Вы объявите призыв?

– Если придется, – сухо признал он.

– А говорили, они достойны лучшего!

Его спокойствие, это хрупкое стекло в трещинах, сквозь которые сочились накопленные чувства, разлетелось вдребезги. Он вскочил и тоже ударил по столу.

– Некому будет их защитить, если они сами не вступят в бой! Королевство падет!

– А Владыки не выручат? – вмешался Говард.

– Мы отправили послание, но они предпочитают не вмешиваться в мирские дела. Надежды на них мало. – Эрефиэль перевел взгляд на него. – Задание предстоит опасное. Что Нора, что Хрома в Чаще не пропадут, а вот ты точно готов поставить жизнь на карту?

Солдат гордо шагнул вперед.

– При всем уважении, генерал, за капитаном Норой я хоть в Хаар полезу. – Говард устремил на воительницу в шрамах взгляд, полный исключительной преданности, чем подтолкнул меня к окончательному решению. Зря я вообще верил Эрефиэлю. На акар ему, как и всем, наплевать.

– Ладно. Помогу, чем смогу, – сказал я. Никто в шатре не знал, какие чувства дали внутри меня колоски. Пусть я полукровка, а все же не позволю акарам гибнуть во имя людских прихотей.

Я говорил о долге, о преданности и что клянусь служить Клерии, служить королю. На деле я отныне готов на все, лишь бы вызволить из заточения тех, с кем жил бок о бок, – даже примкнуть к орде.

Глава семьдесят седьмая

Хрома

Из всех рас, порожденных Семенами, нет никого ужаснее чад Нифри. С концом десятого цикла и началом одиннадцатого Минитрия узрела раши – алых круглых существ, что передвигаются на тонких усиках. Найдя жертву, раши вонзает в нее усики и сосет кровь, покуда не разрастется так, что полностью поглотит голову носителя. Эти кровососущие отродья и сейчас кишат в своих норах где-то в недрах Чащи.

– Доклад об обстановке в Минитрии в начале одиннадцатого цикла

Я и не предполагал, что продираться сквозь Чащу окажется так трудно. Горстка солдат, заставшая наш уход, почти не надеялась больше нас увидеть. Лес быстро оправдал свое название, сгустившись настолько, что между деревьев не осталось ни намека на тропку.

Как ни пытался белый свет пробиться сюда, перепутанные сплошным полотном кроны его не впускали.

В носу уже свербело от запаха земли и листвы. Под ногами потрескивали прутья – особенно под ногами Норы, оставляющей на лесной подстилке отчетливые следы.

Она шла во главе, а я – между ней и Говардом, вооруженный мощной секирой и в облачении павшего сородича, которое заставили надеть: меховой юбке, увешанной как звериными, так и людскими черепами и акарскими клыками. Они бряцали этакой связкой погибельных колокольчиков, будто даже в смерти не прекращая биться друг с другом.

Мое плечо укрывал меховой наплечник, а в остальном тело было вручено во власть природы. Секира обладала непривычным весом, однако в руку легла как влитая, хотя я прежде не имел дела с подобным оружием.

Нора впереди с трудом шагала сквозь узкий просвет, подволакивая тяжелую правую ногу. Ее протезы стали странно жужжать, а дышала она все шумнее, при этом отчаянно силясь скрыть усталость. Для такой местности ее новое тело не приспособлено. На листве металлические ступни то и дело поскальзывались – все чаще и чаще.

На очередной раз к ней подбежал Говард.

– Привал?

Нора его оттолкнула и встала.

– Я не устала, – с одышкой проговорила она.

Стоило ей приоткрыть накидку, я заметил, что на правую ногу Нора вдобавок и хромает. Как видно, протез сильно натирал плоть и давил на кость. Чем дольше я наблюдал за ней, тем яснее осознавал правду: новое тело – не столько ее козырь, сколько бремя.

Та Нора из моей памяти обладала быстротой и прытью, была беспощадна и люта. Ныне же передо мной упрямая душа, не признающая поражения, что заточена в кое-как собранной искусственной оболочке.

– Ах, Владыки! – осела вдруг Нора на зад, стискивая левую ногу.

Говард опять был тут как тут:

– Что с тобой?

Она покривилась, вжимая обсидиановый кулак в мышцы бедра, и болезненно зашипела сквозь сжатые губы. Лоб еще больше собрался морщинами.

– Ногу свело.

Солдат тут же принялся разминать бедро, но она неуклюже его оттолкнула.

– Я в норме.

– Гуган, дай мне сил, – проворчал я и встал на колено спиной перед ней. – Залезай.

– Вот еще, – фыркнула она. – Сама пойду.

– Ты нас задерживаешь. Солнце уже заходит. Мы так не успеем никуда добраться, так что сказано: залезай.

Она покраснела.

– С какого перепугу ты решил, что мне нужна помощь?

– Хватит уже выделываться. К чему твоя спесь, если мы еле плетемся?

Я все еще стоял на колене, повернув к ним голову. Они с Говардом переглянулись.

– Ладно. Но только рыпнись, прикончу на месте, – пригрозила она и вскарабкалась мне на спину.

До чего тяжелая! Ее нечеловеческому весу, конечно, меня практически не замедлить, но такого я все равно не ожидал. Повезло, что моя сила – а сила так часто присуща акарам – столь внушительна. Это вдохновляло, укрепляя чувство родства с моими корнями.

Мы ускорили шаг, но все равно часто приходилось останавливаться. На очередном привале Говард ушел на разведку и вернулся с частями акарской сбруи, а вскоре мы набрели на ее хозяев. Павших.

По земле тянулась кровавая полоса, усеянная трупами, и чем ближе к сердцу этой мясорубки мы подбирались, тем чудовищнее становилось зрелище. Весь лес был проникнут вонью тухлятины от штабелей убитых акар.

Трупы, трупы, трупы… Кругом – одна смерть.

– Что здесь случилось? – недоумевал я.

– Нора, – произнес Говард.

– Знаю. Хрома, дай слезть.

Я опустил ее на землю. Протезы разжались и зашелестели чешуйками, вновь оживая.

– Ты впервые назвала меня по имени, – усмехнулся я.

Нора отвернулась.

– До поры до времени мы на одной стороне. Но дашь повод – разделаю тебя глазом не моргнув.

– Я это уже слышал.

Она вышла вперед. Их парочка точно что-то знала об этой кровавой бойне.

– Что здесь произошло? – переспросил я и тут же сам выяснил ответ, обогнув крупный валун.

Среди десятков кровавых тел лежало богопротивное нечто – ком плоти и костей с торчащими во все стороны конечностями, точно грибные ножки. Пасть шириной во все тело была утыкана затупленными клыками сплошь в акарской крови.

Тварь уже обмякла, так сказать, сдулась, но все равно один вид этого мясного серо-зеленого шара вгонял в дрожь.

– Это что за ужас?! – поразился я.

– Во время последнего сражения наш запас Хаара вытек из цистерны и собрался в это чудище. – Нора помолчала. – По правде, если бы не оно, нас бы смели и обороне пришел бы конец. – Она положила на тварь металлическую ладонь. – Спасибо, что ли.

Рука вздрогнула. Ком – у меня замерло сердце – ни с того ни с сего пришел в движение. Мы тут же отскочили с оружием наголо: Говард выхватил клинок, я – секиру, Нора шумно перестроила руки.

Однако тварь откатилась только на ладонь и сползла в небольшую ложбину.

– Отбой, чудище сдохло, – не слишком-то уверенно сказала Нора.

Я тут же завертел головой по сторонам. Неужели западня? Если акары нападут, нужно успеть ударить Норе и Говарду в спину.

– Что-то не сходится, – задумался солдат и подошел к груде раздутых трупов.

– Поясни, – приказала она.

Говард опустился на корточки.

– Здесь столько народу полегло, и тела сравнительно свежие. А ведь сражение было год назад.

– Насколько свежие?

– Им не больше недели. Признаки разложения только начали проявляться. У всех, кроме туши, – указал он на мясной шар.

– Тварь, верно, на них охотилась. И так допекала, что пришлось ее прикончить.

Я подошел к обмякшему кому. Останки давали понять, что здесь случилась кровавая баня – но почему, из-за чего? Эта загадка не давала покоя.

– Бой не был вынужденным, – осенило меня при виде всей картины бойни. – Здесь добывали славу.

– Чего? – переспросила Нора.

– На акар никто не охотился. Охотились они.

– Чудно. Значит, сотней дикарей меньше. – Она развернулась и уже хотела уйти.

– Вы не понимаете, – поглядел я на них с Говардом. – Охота у моего народа в крови. Убей неубиваемого зверя, и тебя зауважают все. Думать надо не о сотне убитых акар, а об одном живом, кто нанес смертельную рану. – Я обошел тушу поверх трупов моих собратьев, ведя по ней рукой.

И вот нашел искомое. Не ошибся все-таки.

Нора с Говардом тоже подошли, и последний побледнел.

– Владыки, это что такое?

– Смертельная рана, – ответил я.

Прямо в мясном боку чудища была до того глубокая вмятина, что всю половину тела, превратившуюся в один большой черный кровоподтек, вдавило внутрь.

– Тот, кто прикончил этот ужас, обрек себя на почет. – Я по очереди заглянул Норе и Говарду в глаза. – Такой почет, что хватит сплотить под своим началом все племена.

Глава семьдесят восьмая

Далила

В годы падения Асаманского царства, когда Хаар начал стремительно смыкаться, противостояние между Клерией, Музеей и дальними державами отошло на второй план. Конец распрям положило перемирие – но вынужденный союз перед лицом опасности всегда недолог. Нависшая угроза гибели и страх разделить судьбу забвенных привел к тому, что народ Бравники вложил силы в искусство, в культурное Возрождение. Музея превратилась в истинный храм творческого гения, Клерия – в оплот цивилизации и развития. Болтон же стал паршивой овцой.

– Отчет о переменах в Бравнике из-за продвижения Хаара

Вновь из-за меня отнята жизнь. Вновь самый дорогой человек убит, осквернен – а все потому, что я побоялась сделать нужный шаг.

С меня хватит.

Вся в слезах, я бросилась по коридору в кабинет матери Винри.

У настоятельницы уже собрались мать Грейс и мать Люсия. Они с мрачным видом переговаривались, выказывая вместе с тревогой и почтение к убитой сестре, моей подруге. Как же, гадали, горе случилось прямо под носом?

Я, очевидно, не вовремя.

Мать Винри метнула на меня резкий взгляд и от моего перекошенного выражения на миг смешалась.

Пелена слез на глазах размыла их лица.

– Надеюсь, вы по важному вопросу, мать Далила. Я прекрасно осведомлена, что Ясмин – ваша подруга, но не смейте вламываться без стука!

Я указала трясущимся пальцем на Люсию и озлобленно прошипела:

– Мать Люсия вас предала! Всех предала! Она возглавляет тайный круг ведьм и сама не гнушается колдовать! – Меня душили рыдания.

Мать Грейс подскочила на месте.

– Да как вам не стыдно! – Она сама затрясла пальцем.

Люсия поджала морщинистые губы и положила руки на трость, не смея встретиться со мной глазами.

– Чем докажете?! – с жаром продолжала мать Грейс.

Настоятельница же сохраняла невозмутимость. К обвинению она отнеслась предельно серьезно и стала тверже камня.

– Мать Грейс, – коротко уняла монахиню мать Винри и, больше не удостоив ее ни словом, повернулась к обвиняемой. Требовалось одно: полная тишина.

– Мать Далила говорит правду? – Настоятельница поравнялась с матерью Люсией глазами. Та не выдержала прямого натиска и устало отвернулась.

– Отвечайте, мать Люсия. – Говорила она холодно и бесстрастно, но каждый слог был исполнен таким весом, что в кабинете сковало всех.

Наконец после долгого молчания мать Люсия робко кивнула.

– Нет… – вырвался у настоятельницы потрясенный стон. – Не может быть.

Не так мне все представлялось. При виде этой сцены начало доходить, что исступление и горе от смерти подруги толкнули меня на предательство.

Я цеплялась за угасающий гнев, но его уже точила зараза. Корни объело тленом, и он перегнивал в пустую скорбь. Не случилось праведного возмездия, столь вожделенного, – я просто нанесла своей наставнице бессмысленный удар в спину.

– Объяснитесь, – приказала мать Винри.

Мать Люсия проглотила язык, покорно склонив голову. В порыве отчаяния я бросилась к ней мимо матери Грейс и упала на колени. Еще не поздно все исправить!

Ее слезы вместо того, чтобы катиться по щекам, просто отделялись и падали на колени, как частички души.

– Люсия, шанс еще есть! Скажите матери Винри, где прячете ведьм, и помогите найти убийцу. Тогда вас пощадят! – дрожащим голосом выпалила я, проливая слезы вместе с ней.

Она посмотрела на меня с грустной улыбкой.

– Я не из-за себя плачу, а из-за тебя.

Чувствовалось, до чего престарелая монахиня мною разочарована. Это разрывало и без того истерзанное сердце еще больше.

Она приосанилась на стуле.

– Это правда. Я по-прежнему пользуюсь своим даром.

Мать Винри сложила вытянутые пальцы домиком и прищурилась.

– Вы же понимаете, что это означает, так? – властно произнесла она.

Люсия ответила тоскливой улыбкой.

– Постойте! – вскричала я, пытаясь расхлебать заваренную по глупости кашу. – Можно пойти на сделку! Я уверена, что преступник скрывается в ее ковене! Ковен надо найти, убийцу – отдать под суд, но ведь остальные могут остаться с нами! Служить Владыкам!

Я прекрасно понимала, что несу полную чушь, утешая не Люсию, а себя.

– Нет, – опередила она настоятельницу с ответом. Вместо вселенской печали в ее голосе теперь звучала сталь.

– Мать Люсия, опомнитесь. Вас же казнят.

Она фыркнула.

– Я и так одной ногой в могиле. Старая кляча. У меня постоянно все болит, так что смерть станет для меня спасением.

Мать Винри повернулась ко мне.

– Да, но матери Далиле тоже грозит гибель. Я не сомневаюсь, что она уже давно обо всем знает.

Мать Люсия с усмешкой помотала головой.

– Отнюдь. Узнала лишь неделю назад.

Все отдавали себе отчет, что это ложь, но виду не показывали.

– Если вы не выложите все как есть, отправитесь на костер вместе. Мать Далила пользовалась силой, будучи под вашим надзором?

– Нет, – глазом не моргнув, солгала она.

– Да! – не сдержалась я, подскочив. – Пользовалась! Скажите правду, Люсия! Если раскроете, где находится ваш ковен, нас обеих пощадят!

Все взгляды устремились на меня.

После моей исповеди лишь мать Винри нашлась что сказать, при этом изменившись в лице.

– Вы правда готовы принести себя в жертву ради ближнего? – Впервые на моей памяти ее так сильно выбило из седла. Что у нее в глазах – изумление? разочарование?

– Нет, – вновь непреклонно отрезала Люсия. – Церковь не имеет над ней власти. Судьба ее теперь связана со Сребряным принцем. Мы обе понимаем, что отнять у Далилы жизнь вы не вправе, а у меня – обязаны.

Руки совсем опустились. Впервые Люсия предстала мне такой: не сетовала на хруст в бедре, не посмеивалась хрипло, качая головой, а показала исключительную, бескомпромиссную, неподдельную волю. Все будет так, как угодно ей.

– Сейчас вы воспользуетесь силой и сбежите, надо полагать? – неуклонно напирала мать Винри.

Люсия же всего лишь встала с улыбкой и протянула ей руки.

– Да будет известно, что сегодня якобы нечестивая ведьма, мечтающая предать мир огню, по доброй воле идет на смерть, поскольку мир считает ее слишком опасной.

Мать Винри прищурилась.

– Хотите умереть мученицей?

– Нет. Хочу стать символом. Если ценой скудных оставшихся лет я подарю ведьмам свободу, да будет так.

Глава семьдесят девятая

Далила

Часть мировой истории нарочно погребена под прахом былого. Взять хотя бы рыцарей гнили – орден, в котором, как считается, фанатично почитали мор. Отыскав исток гнили в недрах горы Дюран, рыцари покрывали ею оружие и становились бичом для земель Минитрии. Неудивительно, что именно с гнилью чаще всего и связывают их упадок.

– «История Минитрии от четвертого до пятого циклов». Яллен Айнсворт

Показательные казни считались в Клерии явлением неоднозначным, пережитком давно минувших дней. Хотя, быть может, затем и существуют такие пещерные дикости, чтобы утолять людскую жажду крови?

Сожжение матери Люсии состоится через две недели. Садясь в экипаж, чтобы съездить к ней, я только об этом и думала.

Сопровождал меня Иеварус, который вновь принял более-менее человеческое обличье и надел плащ, чтобы скрыть черты. Монарший отпрыск узнал о происходящем и, как видно, заинтересовался, пожелал наблюдать за всем из первых рядов. Строго говоря, я бы предпочла горевать сама по себе – но увы. Поэтому просто старалась не замечать, что алебастровое Семя ходит за мной по пятам.

Иеварус достал свой медальон и приблизил ко мне. Я тут же тихо вскипела: как неприкрыто он изучал мою тоску, беспардонно влезая в душу. И все же любопытство во мне пересилило гнев. Кипящие цветные клубы внутри медальона на глазах окрасились в синий. Не в яркую голубизну сострадания, а в более тусклый оттенок лазури.

Иеварус с минуту совершенно неподвижно смотрел на медальон, апатично моргая. Шум катящей по брусчатке кареты не покидал нас ни на минуту.

– Он сломан, – в конце концов заключило Семя.

– Нет, не сломан.

За окном шагали кто куда прохожие, старательно не замечая, что окружающий мир стремительно истекает кровью.

– Почему цвет изменился? – гадал Иеварус.

Я вздохнула. Проще ответить, чтобы он успокоился.

– Мне грустно.

– Грустно?

– Помнишь, как я улыбаюсь?

Он в знак понимания ткнул себя в уголки рта и растянул их в уже знакомой нелепой гримасе.

– Улыаюфа от так, – произнес он, не смыкая напряженных губ.

Это вызвало у меня вялую усмешку.

– Грусть – это радость наоборот. Когда мне грустно, я тоскую. Чувствую слабость и пустоту в душе… – Как же еще описать? – Чувствую себя плохо.

Семя совершенно окаменело, тупо глядя перед собой и переваривая мысль. Я буквально чувствовала, как трудно ему даются эти чужеродные понятия.

– Почему?

– Потому что погибла моя подруга. – Я скорбно понурилась. – А другую я предала.

– А сострадание? – не унимался Иеварус.

– Чувства переменчивы, я говорила. Таково свойство человеческой души. Порой она полна счастья и надежды, а порой – гнева и страха. Чувства, как и люди, совершенно разнообразны.

* * *

На месте нас встретил караул стражи. Перед шагающим Семенем солдаты расступались широким кругом.

Люсия находилась в каземате – босая и в простых рубахе с пятнами и штанах вместо привычной черной рясы, которую конфисковали. До чего убогий вид! Вся в грязи, с седыми перепутанными лохмами, она была закована в кандалы с редкими мазками фиолетовых чернил, подавляющих всякие чары.

– А я все думала, когда же ты появишься, – заговорила узница с неказистого стула в углу каземата. Она присмотрелась и с удивлением обнаружила со мной Иеваруса, который уже снял капюшон. – Да с тобою высокий гость! – беззлобно усмехнулась она. Ни Владык, ни их порождений монахиня не признавала.

Она поймала мой взгляд и вдруг закатила глаза.

– Да не смотри ты так слезно, Далила. Не меня тебе жалеть надо.

– Умоляю. – Я схватилась за решетку, сбросив маску равнодушия. Мне просто мучительно хотелось как-то ей помочь. – Умоляю, просто назовите убийцу!

– Как, если я ничего не знаю?

Я со вздохом отошла от прутьев и рухнула на шаткий стул.

– Зачем вы так? – помолчав, напрямую спросила я.

– Что зачем?

– Не надо. Сами же понимали, что я сглупила, ляпнула сгоряча. И доказательств нет.

Люсия посмеялась.

– Ты как маленькая. Ступишь на эту дорожку, и обратного пути уже не будет.

Какое-то время мы молчали, пока она не решила по старой памяти превратить встречу в очередной разговор по душам.

– Знаешь, за жизнь я усвоила немало уроков, и среди самых важных – что если на тебя валят вину, признай ее. Выбей у человека оружие из рук. Если я буду отпираться и правда всплывет на поверхность – а она наверняка всплывет, – я навсегда останусь в памяти «лживым ведьмовским отродьем». Но так однажды народ признает меня оклеветанной, гордой и честной ведьмой, которую сожгли напрасно.

Я прищурилась.

– Вы правда верите, что поступаете правильно?

Она глубокомысленно помолчала.

– А ведь я могу задать тебе тот же вопрос.

Я опустила глаза.

– Может, наш гость возьмет слово? Скажет о милосердии Владык и как мы всем им обязаны? – Люсия говорила со мной, но укол был адресован Иеварусу.

– Он только наблюдает.

– Занятно.

Я не знала, что сказать. По счастью, она продолжила сама.

– Ладно, дитя. Я успокою твою совесть. Мой час пробил. Если только так можно донести, что ведьмы не представляют опасности, я готова пойти на смерть. Но ковен я не предам.

– Ясно.

Я засобиралась прочь. Визит оказался кратким и кончился ничем.

Уже на лестнице бывшая наставница окликнула меня напоследок:

– Далила, надеюсь, что служба Владыкам рано или поздно откроет тебе глаза и ты примешь свое наследие. Я жалею лишь о том, что не увижу этого лично.

– Прощайте, мать Люсия.

Глава восьмидесятая

Хрома

Инетху суть ложное божество. Выискав для себя пророка, Инетху оделил его чудесным грибом, на деле же поражая своими спорами. Вернулся пророк к соплеменникам и прямо перед ними обратился пагубной тучей. Так гриб-захватчик распространяет свою власть.

– «Ужасы Чащи». Алатан Миерш

Первые несколько дней похода дались тяжко. Акарам в Чаще все-таки не место. Я знал о ней по маминым рассказам. Под натиском Хаара, говорила мать, леса взбухли, отучнели. Всему и вся, что уцелело, пришлось перебраться в эти дебри, тесные и непроходимые. Мои братья были вынуждены частью бежать в горы на западе, а частью – в смертоносные кущи, которые все разрастались с невозможной скоростью. Деревья срослись друг с другом так плотно, что теперь боролись за существование.

Труднее всего было найти удобный ритм шагов с Норой на спине: пронося ее над рытвинами и пригорками, я чувствовал, как она сзади сверлит меня взглядом.

Мы все углублялись в лес и в какой-то миг набрели на старый дозорный бивуак, давным-давно разоренный и уничтоженный. Во время таких налетов не щадят никого. Под покровом мрака шесть-восемь акар – «партизанский отряд», как назвали его Говард с Норой, – подкрадывались бесшумно, сродни самой ночной тени, и бросались на врага.

Мы пошарили на развалинах в поисках припасов, но ни съестного, ни оружия не обнаружили – только трупы клерианцев. Хлеб в паре-тройке бочек оказался плесневелый; Говард здесь разве что пополнил запас арбалетных болтов.

Дальше в лесу были еще трупы, и этих ужасающими гирляндами развесили на деревьях. Они легонько покачивались – так, что ветви под их весом без остановки поскрипывали, – и были окружены шумными тучами мух, словно венцом смерти. Поверх одного расчлененного пировал ворон, методично выклевывая гнилой глаз, а другие тела уже частично растерзало зверье.

Говард почтил мертвых, нарисовав на груди пальцем спираль, и подошел снять их с ветвей.

– Не трогай! – рявкнула Нора.

– Не оставлять же их так. Нужно похоронить по-человечески.

– И тогда акары поймут, что в лесу враг. Чем позже о нас прознают, тем лучше.

Нора уже спешилась с меня – явно заготовив ворох унизительных шпилек, которые, однако, не пустила в бой, просто стараясь меня не замечать. Видимо, это такая холодная форма благодарности. Она прошагала вперед, лязгая протезами, – корешки и прутья трещали под их тяжкими шагами.

– Что значат эти руны? – повернулась Нора ко мне.

Я подошел взглянуть. На трупах и вправду были чем-то выведены заскорузлые руны – те же, которыми я когда-то играл в янахам.

– Это кровь Хо’шаха, – указал я на верхнюю и повернулся к другой. – Череп Анку. – Сквозь слой грязи проступала едва заметная третья. – Око Гугана.

– И? – недоумевал Говард.

Я пожал плечами.

– Сами по себе они ничего не значат. У акар нет письменности. Смысл рун исходит из того, где и как их оставили.

– Ну а здесь они к чему? – спросила Нора.

– Это предупреждение. Кровавая дань, очерченная граница. Нам дают понять, что за нами отныне следят.

Нора скривилась.

– Пустые угрозы. Нас хотят просто отпугнуть. Что странно, почти все тела сравнительно целы. Я‑то ждала от дикарей кровожадности и живодерства.

Я помотал головой и невольно усмехнулся.

– Что-то смешное услыхал? – огрызнулась она.

– «Дикарей»… Опять на те же грабли. Мы воины, а не дикари, как вы мните. К чему расчленять и уродовать всех убитых? С какой целью? Их нарочно оставили в неприкосновенности, чтобы вы узнали своих, возможно даже в лицо. В этом вся суть.

Я вновь окинул взглядом мертвецов, и мозг сам развил эту мысленную цепочку.

Как бы ни казалось обратное, к тактике акары подходят взвешенно и тщательно, порой даже чересчур. Йута имел в арсенале тьму уловок, которые этому отвечали. Однако зрелище перед нами было простым и понятным, с очевидным посылом: уходи прочь, или умрешь.

Мы двинулись вперед, оставляя убитых позади, – те так и покачивались на ветвях, словно жуткие талисманы.

* * *

Сегодня заночевать пришлось, не разводя огня, хотя с начала вылазки в недра леса мы каждую ночь ютились у костра. Нам попались охотники, загоняющие стадо вепрей величиной с быка, – первые вестники близкой орды. Стоянку мы разбили подальше от того места, чтобы точно не попасться.

На ночь нас приютила ложбина под отвесным валуном, скрытая за лозами плюща, как за шторой. Там мы с Говардом подкрепились пайками, а свою порцию Нора отдала ему, сославшись на то, что новое тело само себя питает.

Ночь стояла душная. Мошкара одолевала взмокшую плоть, снаружи нестройно стрекотали сверчки, издалека доносились звуки ночных хищников.

Впервые за весь поход Нора сочла себя в безопасности настолько, чтобы снять протезы. Первой зычно отщелкнулась правая рука. Следом она разделась до тонкой белой рубахи, являя светоч, что, как и говорили, лучился на месте сердца. Он ритмично вспыхивал и угасал, будто пульсируя, и подсвечивал ее увечья. Я рассматривал это покрытое рубцами тело – вместилище неумолимой ярости, ставшей самой сутью Норы. Надежды в ней, казалось, не наберется и на горсть.

Дальше она отстегнула ноги одну за другой. Воздух в нашем укрытии был влажным и тяжелым.

– Всегда их нельзя носить? – спросил я.

От Норы теперь остался только силуэт во тьме. Я видел жесткий ежик волос, очертания конечностей, что стояли рядком, и ополовиненное туловище, прислоненное к камню.

– Они хоть и помогают перемещаться, это не мое родное тело. Металл постоянно натирает мозоли и оставляет ожоги. – Теперь Нора двигалась непривычно плавно, усаживаясь ровнее при помощи культей.

Воительница бросила взгляд на протезы и оставшимся левым бережно потерла мышцы, должно быть, разминая спазмы. На культях, заметил я краем глаза, кожа была розовой и намятой, влажно поблескивая от пота.

Что-то я засмотрелся. Нечего так пялиться. Надо отдать должное, этот ее неистовый пыл чем-то завораживал.

– Есть что сказать – выкладывай, – неприветливо, но без укоризны сказала она.

– После той драки с Эрефиэлем тебя как только не называли. Железный дракон, Нетленное пламя. Говорили, ты зверь из чистого обсидиана, бушуешь и опаляешь все кругом жаром солнца.

Сверчки продолжали исполнять свою серенаду. Снаружи от легкого ветерка зашелестела листва.

– Не думал, что тело так тебя обременяет.

Она посмеялась. Говард, не имея ничего сказать, жевал паек у занавеси плюща и вполглаза следил за спящим лесом.

– Да, мне в нем весьма непросто. Но я все равно благодарна. Я вновь могу ходить и сражаться, а большего и не надо. Хотя, конечно, оно не такое быстрое, послушное и надежное, как настоящее.

– Эрефиэль об этом не знает, да?

Повисло молчание. Было оно проникнуто чем-то интимным.

– Если толки и вправду разнесли, что я неудержимый механический солдат, тем лучше. На самом деле в схватке с генералом я уцелела по чистой случайности. Задайся он целью меня прикончить, я бы ни за что не взяла верх.

Я прикусил губу. Такой откровенности Нора еще не проявляла. Казалось, она ко мне привыкает. Нужно это выяснить.

– Неужели ты стала мне доверять, раз таким делишься?

– Не обольщайся. Мы в тылу врага. Если попадем в переплет, союзники должны знать о моих слабостях. Прошлое мое обещание все еще в силе.

* * *

Когда Нора крепко уснула, Говард придвинулся ко мне и протянул солонины и ягод. С Норой общаться просто: она жестка и неприветлива, поэтому через силу разыгрывать дружелюбие и мне не приходится. С Говардом же все наоборот.

Солдат сел рядом, и мы какое-то время просто жевали в тишине. А когда разделались с едой, он наконец-то заговорил.

– Какой из себя Иеварус?

– Нора не рассказала?

– Рассказала, но с чего-то же надо начать разговор.

– Не надо.

– Да ладно, не жмись! Я тут за все время только филина и видел.

Я не ответил. Тогда Говард зашел с другой стороны:

– Слыхал, ты много лет назад спас детишек вместе с братом Норы. Мне ведь и самому когда-то довелось караулить акарский лагерь.

Я недоверчиво покосился на него.

– Не припомню тебя там.

– Давно это было, и назначили меня всего на неделю. Я к тому веду, что акары – славный народ. – Он, помявшись, оглянулся на Нору: вдруг проснулась и все слышит? Ритм ее сердца поутих, и свет его пульсировал теперь медленнее и мягче.

– Капитану не говори, но я все понимаю.

– Что именно?

– Как тебе непросто. Ты и твой народ столько всего перенесли… Никому не пожелаешь. Но ты молодец, что пошел с нами. Это правильно.

Я помолчал.

– Без обид, но я уже как-то раз проникся доверием к одному человеку и дорого за это поплатился. – Этот укол предназначался скорее мне же, чем Говарду. Нельзя забывать о своей цели! Я провел по бритой голове, лишний раз освежая память.

Говард собрался с мыслями.

– Не хочешь – не отвечай, но ты правда сын человека?

– Человека, которого убил, – недвусмысленно намекнул я.

Он хрипло посмеялся, отчего я оторопел. Вдобавок Говард театрально насупился и напряг перед собой руки.

– Человека, которого убил, – спародировал солдат мой бас.

В голове не укладывается. Не страшно ему насмехаться над акаром?

– Ладно, прости, – быстро одернул себя Говард. – Просто сразу вижу, когда пытаются нагнать страху.

– Я правда убил отца. Человека. – Голос выдал мое возмущение

– Слышал. – Солдат опять умолк, подбирая слова. – Ты же воплощаешь ярость, так?

Я кивнул.

– Как-то это нелогично. Ярость больше подходит Норе, а тебе – надежда.

Такая прямота почему-то выбивала меня из колеи.

– Что-то ты разговорился, – ушел я от ответа.

Говард протянул мне кожаный бурдюк.

– А вот.

Я принюхался. В ноздри вполз винный аромат с землистой ноткой. На мой вопросительный взгляд Говард только пожал плечами.

– Нервы успокаивает.

Отпив, я вернул бурдюк. Ничего особенного, но этот землистый привкус и горечь был точно поцелуй любимой из прошлого.

– Я ведь тебя понимаю. В детстве был толстым и робким. Строгий отец держал меня в ежовых рукавицах и учил не показывать страх. Кричать, драться, кусаться, чтобы никто лезть не смел, и слабины не давать.

– Мудрый человек.

– Осел, – помотал он головой. – Пил по-черному и рано умер. Так стремился спрятать страх, что им и захлебнулся. В общем, хочу сказать, мне отлично знакомо, как это: из боязни огрызаться на весь мир.

– Ты меня не знаешь, – холодно возразил я.

– Тогда позволь вопрос. После выхода из темницы ты в лагерь не наведывался?

– Меня там больше ничто не держит.

– Что и требовалось доказать. Ты не от злости, а от страха не смог вернуться.

Что-то в душе отломилось, и я вдруг почувствовал, как эти слова – лживые, наверняка лживые! – ловко входят в скважину и отпирают замок. Меня предали, верил я, много лет лгали в лицо, поэтому я и ушел. Почему же тогда доводы Говарда теперь так меня поколебали?

– А что мне оставалось? – гнул я свое. – Мне там не место.

Чьи это слова? Колота?

– Как это не место? Ты там вырос, учился сражаться. Смог разгадать смысл рун, понять, чего добивались твои собратья. Ты акар до мозга костей! Нет, даже не так. Ты – сын своего поселения и можешь подарить всем, с кем жил бок о бок, лучшее будущее. Эрефиэль не зря так в тебя верит. Если кому и под силу объединить наши народы, то лишь тебе, акару.

Я сидел молча, давая его словам осесть в душе.

– Одного в толк не возьму, – продолжил Говард, мешая думать. – Если ты так веришь, что к своему народу больше не принадлежишь, зачем согласился на эту вылазку? Зачем вышел из темницы?

Одним вопросом за другим он загонял меня в угол, вынуждая взглянуть правде в глаза.

Тут вдруг Нора пошевелилась во сне, и я обернулся.

– Ну а ты почему с ней? – переменил я тему. – Сам же не в восторге от ее действий.

Говард вздохнул и понурился.

– Да, ярь в ней слишком жгучая. Она ее погубит, выест изнутри. Капитан и прежде как будто жила одной только ненавистью к вашим, но на деле этот ее пыл порожден исключительной силой. Нора – неистовая союзница. Ты только вдумайся! Через какой ад она прошла, лишь бы добыть это неказистое тело и вернуться в строй. Кому бы еще хватило бы духу это выдержать, скажи? А капитан выдержала и не сдалась. Сам слышал ее прозвище – Нетленное пламя. Все из-за несгибаемой воли, которая и другим придает отваги и желания идти за ней хоть в огонь, хоть на смерть.

Говард умолк, словно чтобы добавить веса заключительной фразе:

– Если Нора на твоей стороне, вас ничто не остановит.

Глава восемьдесят первая

Хрома

По преданию, когда извне Хаара в мир снизошел Верховный Владыка, вместе с ним появились первородные цвета – краски, что не меркнут и превосходят все от них возникшие. Первородная краска – это незамутненный исток, а все, что ею рождены, суть разбавленные капли из него. Также бытует поверье, что во времена Сэльсидон из первородной черноты восстали живые кошмары, которые было под силу испепелить лишь свету ее меча.

– Научный анализ пересказов Каселуды

Глядя в гущу ночной тьмы, смаривающей своенравный лес, я волей-неволей обдумывал наш с Говардом разговор. Правда ли я просто скрываю страх? Скалюсь, как побитый пес?

Оказавшись перед Иеварусом, Серебряным принцем, необычайным существом с каскадом седых волос, алебастровой кожей и бездонными жемчужинами глаз, я полыхал такой яростью, что круглый медальон в руке Семени безошибочно ее почувствовал.

Говард же умудрился ощутимо ее подорвать. Чем же, сомнением? Вглядись в меня теперь Иеварус, кого бы увидел? Не перепуганную ли шавку в оболочке гнева?

Легким не хватало воздуха.

Я поспешил вон из нашей ямы и, убедившись, что рядом никого, побрел вперед. Глаза, естественно, быстро привыкли к скудному свету – я видел кочки и рытвины, на которых Нора так часто поскальзывалась.

Летний ночной воздух был так душен, что пот выжимало из каждой поры. Скрюченные деревья сцепились ветками, как олени рогами в схватке. Я не знал, что думать: меня все сильнее глодала тоска по матери, по друзьям. По лагерю, который действительно был мне родным.

Только не поздновато ли сомневаться? Мы пересекли границу, я на полпути к тому, о чем мечтал. Вернусь к своим настоящим корням, быть может, даже встречу Мукто и узнаю, каково сражаться под его началом…

До чего наивная чушь. Все потому, что я много лет мнил его отцом и воображал, как он меня принимает, гордится мною. Вот и теперь эта мысль не давала сладким грезам умереть, только и всего.

Я отрешенно углублялся в заросли, мысленно разматывая за собой веревочку, чтобы потом вернуться… как вдруг услышал неподалеку низкие голоса.

Пригнувшись, я пополз туда по чахлому ручью между двух пригорков. Брутальный акарский говор порыкивал все отчетливее, и вот я дошел до поворота и привстал, чтобы все разглядеть.

Впереди виднелся грозный отряд из четырех акар друг напротив друга – закаленных воинов в шрамах и при оружии. Один в середине выхаркивал слова на грубом акарском, по звуку будто кроша скальный отрог зубилом.

Да, это точно акарский, но более резкое, гортанное наречие, чем привычное мне. Кое-какие слова ускользали от понимания, но в общем и целом я улавливал смысл.

– Ну что? – спросил тот, что в середине. Как видно, вожак. Через грудь наискось тянулась кожаная перевязь, а за спиной висел громадный лук шириной с плечи человеческой баллисты.

Трое других шагнули вперед.

– Нич-ч‑ч‑его, – прошипела одна на змеиный манер.

В отряде она единственная передвигалась на четвереньках, по-обезьяньи. Ногти на руках и ногах, мельком заметил я, завернуты конусом и заострены, а пальцы – вытянуты, будто акарша рождена сражаться в примитивной, звериной манере. За слипшимися патлами виднелось неправильное, вдавленное лицо, которое приняло еще более гротескный вид, стоило ей обнажить в улыбке кривые зубы.

Остальные были мужчинами. Один – самый крупный, чем-то напомнивший Йуту, – стискивал дубину и щит из перевязанных деревяшек. Последний же имел секиру, как у меня.

Наконец-то боевой отряд сородичей! Только теперь дошло, как глупо я выгляжу. Меня вмиг раскусят. Не выйти ли прямо, не выложить ли все как есть? Меня отведут в орду, к Мукто, и я предоставлю ценные сведения. Они для акар на вес золота! То, что я знаю, пригодится при наступлении.

Так почему я застыл?

А вдруг все-таки не поверят? Вдруг прикончат на месте? Ноги совершенно отказали, не давая сдвинуться ни на дюйм. Сердце все убыстрялось, будто желая что-то сообщить, но я не понимал.

Сверху вдруг шелохнулась листва, и я инстинктивно вжался в заросли. С кроны к четверке акар спланировал и уселся на руку вожаку филин – неслышимо, будто крылья его сотканы из ночи.

– Наит что-то нашел, – довольно пробасил тот. – Веди.

Звероподобная акарша скрипуче захихикала от возбуждения. Филин вспорхнул с руки, и вся четверка двинулась следом.

Я тенью крался за ними, чувствуя, как нарастает сомнение. С каждым шагом этот гнойник набухал все больше.

Где-то в вышине, облитой тусклым лунным свечением, заухал филин.

Акарша на четвереньках шла по лесной подстилке.

Я мягко выбрался из своего укрытия.

Сердце билось, и бился в голове вопрос: выйти к ним или нет?

– Человек! – брезгливо процедил один.

Сквозь зелень я разглядел, как на прогалину, ничего не подозревая, выходит Говард. Акар снял с плеча лук и заложил стрелу на тетиву. Филин все так же ухал издалека.

Мое тело само бросилось вперед – прежде чем я успел спохватиться.

С топором в руке и боевым кличем я вылетел на всполошенных сородичей. Вся четверка крутанула головы. В плоть топор не попал, зато перерубил чудовищный лук надвое.

Отряд оцепенел: у них в голове не укладывалось, что в спину ударил сородич.

Остановись!

– Говард! Беги!

Хотел же к ним присоединиться!

Я наотмашь рубанул в сторону ближайшего – широкоплечего великана. При этом все внутри вопило от возмущения. Тут он сообразил, что я не помочь явился, и пошел в атаку. Моя секира вонзилась ему в щит по самое топорище и засела намертво; великан не упустил шанса вырвать ее у меня из рук.

То ли сбоку, то ли сзади, мерзко гогоча, напрыгнула сутулая акарша и вонзила когти. И без того деформированное лицо было перекошено от кровожадного упоения. Я выгнулся, ноги сами по себе куда-то извернулись, и вот я умудрился зажать ее, как удав жертву.

Схватил, рванул на себя и кувырнулся в сторону. Акарша заскулила, сжимая сломанную руку. Я быстро окинул себя взглядом – мелких, но глубоких ранок, из которых по телу растекалась кровь, было не счесть.

В это мгновение великан широко размахнулся дубиной и отбросил меня в дерево. Голова пошла кругом, а съеденный с Говардом паек подступил к горлу кислотным комком. Не успел я опомниться, вожак приблизился и за горло прижал к дереву.

– Ты кто такой?! – пролаял он.

Акарша где-то позади него продолжала корчиться на земле.

Тот, что с топором, вышел вперед.

– Видно, из тех, о ком говорили. За людей воюет.

– Предатель, – процедил он, сжимая горло, и вытянул вбок руку. Сородич понял намек и вложил в его цепкую хватку секиру. – Человека поймать и привести невредимым.

Акар-великан хищно оскалился и ушел.

Я вцепился в руку вожаку, не в силах даже вздохнуть, что там слово вымолвить.

– Не будет тебе места с нами в стане Гугана.

В глазах уже чернело, как вдруг загромыхали шаги.

Первый, второй, третий.

Раздалось жужжание, и сквозь мрак издалека пробилась светящаяся точка.

Краем глаза я заметил, как туша громилы отлетела обратно и скатилась на землю со вмятой грудной клеткой.

Вожак и акар с дубиной повернулись туда, откуда его отбросило. Там стояла Нора. Пластинки на руках трепетали, а левая вдобавок и дымилась.

Мне хватило этого секундного замешательства. Я хлестко ударил вожака по горлу – тот разжал хватку – и моментально напрыгнул на него, ухватил плечо ногами.

Рывок – и он сам валится на землю, а следом я натягиваю захваченную руку до груди. Хрусть! Акар от безысходности замахал топором, и тут плечо больно прижгло: железо вонзилось в мякоть.

Я зажмурился и кувырнулся в сторону. Топор вылетел из раны, откуда брызнула кровь. Плечо горело огнем. Что я, что противник встали на ноги, и он болезненно держался за руку. Сломать ее явно не вышло, но пару-тройку жил я точно порвал.

Откуда-то сбоку на меня спикировала крылатая погибель – его ручной филин. Когти царапали, терзали кожу.

Еле успев поднырнуть под секирой, я сделал подсечку. Вожак опять упал. Мы оба вцепились в топор, и пошла борьба мускулов.

Никто не желал уступать. Оба старались ухватиться поудобнее, но кровь из плеча обильно перемазала обух, и тот в конце концов выскользнул. Я замолотил по лицу противника кулаками, чувствуя, как нарастает паника, и пытаясь не думать о ранении.

Сбоку Нора сделала из правой руки обсидиановый каплевидный щит, а из левой – клинок.

Прошлый владелец топора вооружился дубинкой убитого соратника и сокрушал ею щит. Нора оборонялась, отводя мощные удары не столько неуклюжей рукой, сколько всем туловищем. Натиску врага было ее не свалить – до того внушительна ее новая нечеловеческая сила. Платить за мощь, однако, пришлось проворством: петлять между атаками у нее уже не выйдет, а шаги, некогда ловкие и точные, теперь неуклюжи и медлительны.

Тут из полотнища листвы возник Говард со взведенным арбалетом и наставил его на моего противника.

– Не рыпаться!

Мы оба замерли, полностью выдохшись.

– На землю!

Акар не шелохнулся, сверля его непримиримым взглядом.

И вдруг его глаза прыгнули вбок от солдата. Единственной рукой, еще способной терзать и кромсать, в Говарда вцепилась та сгорбленная акарша. Вторая рука, неестественно вывернутая, висела плетью.

Наш бой с вожаком возобновился. Он влез мне костистым пальцем в свежую рану, и я с оглушительным ревом заколотил ему по голове.

Раздался шлепок, будто рассекли что-то мокрое. Перед глазами пролетела голова акара, с которым дралась Нора. Метнувшись к Говарду, который катался со звероподобной акаршей по земле, она тугим движением занесла металлическую ногу и пнула. Протез полыхнул под дрожащими чешуйками, набрал такую силу, что акарше наверняка раздробило весь бок. Ее отшвырнуло в заросли – там она и повисла.

Я был весь в крови. Пронзительно пахло железом. Вожак выскользнул из-под меня вверх, но Говард успел вскинуть арбалет. Его потрепало, однако самострел он держал ровно.

Нора сработала первой. Ноги, вместо привычных, выгнулись, стали кошачьими и бешено вытолкнули ее вперед. Она полетела прямо на врага, уже не в силах сменить траекторию, и впечатала ему в тело обсидиановое колено, отшвыривая на землю.

Все молчали. Последний противник распластался на земле без чувств. Тишину нарушали только наше сбитое дыхание и сверчковый хор.

Напряжение понемногу отпускало. Вдруг Говард вскочил и навел арбалет на замершие кроны, а я припал на колено и зажал раненое плечо.

– Забудь, улетел филин. – Нора привалилась на ствол дерева.

– Проклятье.

Вдруг раздался шелест листвы, и мы вмиг испуганно крутанулись на него – все как один настороже, отовсюду ждем врага. Как кипела кровь в жилах!

Оказалось, то с ветки лишь упал труп акарши. Весь бок ее почернел и был почти целиком вмят в тело.

Протезы Норы превратились в руки, шелестя, словно окатыши под морской волной. Она наставила на меня четыре пальца.

– Тебя куда понесло?!

Чего-чего, а допроса сейчас я никак не ожидал. Отбив ладонь, я глянул на нее сверху вниз.

– Решил пройтись, увидел их и прокрался следом.

– Да ну? А вдруг хотел перейти на их сторону, откуда мне знать?

– Оттуда, что он меня спас. – Говард, весь исцарапанный, шагнул вперед. Его одежда была запачкана кровью из ран, а глаза рассерженно пылали. – Хрома бросился на вожака, когда тот уже натягивал лук. Если бы он их не отвлек и не крикнул мне бежать, я бы сейчас тут не стоял.

Хотелось позорно опустить взгляд. Знал бы он, что на самом деле творилось у меня в голове. Я понуро прислонился к дереву, переводя дух, и почувствовал на себе пристальный взгляд Норы.

– Это правда? – спросила она.

Я молчал.

– Правда, – ответил за меня Говард. – Без него мне бы не жить.

Она еще секунду задержала на нем взгляд, затем на мне и пошла на попятный.

– Доставай веревку, свяжем акара. Попробуем что-нибудь вызнать.

– Сначала перебинтую Хрому.

– Пустяк, – отмахнулся я. Голова, конечно, уже слегка кружилась от кровотечения, но не настолько, чтобы меня свалило с ног.

Мы с Говардом поспешно привязали вожака бечевкой к дереву. Кожа его была не привычной акарам угольной, а с пепельным оттенком.

Следом я решил осмотреть солдата. Дело плохо. Я принюхался к его ранам, затем к своей на плече.

– Нужно тебя перевязать.

– Меня? Тебе досталось куда сильнее.

Я опять глянул на плечо. Оно все еще кровило, но уже не так сильно: по-видимому, тугие мускулы сами по себе передавили разрез. Вдобавок, если не делать резких движений, головокружение почти не мешало.

– Обойдусь и так, – невозмутимо заверил я. – Вода еще есть?

– В яме.

Я кивнул.

– Схожу принесу.

– Нет, не сходишь, – встряла Нора. – Стой здесь, чтобы я тебя видела.

– Ладно, я сам, – сказал он и дружески похлопал меня по плечу, стараясь не задеть место удара. – И бинты захвачу.

Я же в это время стал собирать на прогалине целебные травы для нас с Говардом. Нора велела не уходить далеко, карауля акара, который еще не пришел в себя. Если бы не он, воительница, верно, всюду ходила бы за мной тенью.

Повезло найти йим – низкорослую травку, которая всегда растет под деревом, своим высоким покровителем, с которым переплетается корнями.

Сорвав несколько листьев, я обнаружил рядом и ползучую лозу хайрима. На ум вдруг пришла мать Маргарет и наши с ней занятия. Сколько же лет мы не виделись… Я и не думал, что нас еще что-то связывает. Все-таки она до того незаметно растворилась в тумане прошлого, что ее уроки вспомнились лишь теперь. Спасибо вам, мать Маргарет…

Наконец у одного мертвого акара я взял для себя лоскут шкуры.

Говард вскоре вернулся со всем необходимым.

– Видно, придется смириться, что сегодня мы не спим, – посетовал он себе под нос.

Я подошел и прежде все-таки занялся собой, обработал царапины от когтей филина и акарши, как и рассеченное плечо. Промыв раны, я смазал их кашицей из разжеванного корня йима, чтобы убить любую заразу, желающую взять надо мной верх.

Я сполоснул руку и заодно поплескал водой на шкуру – тут, к явной досаде Говарда, бурдюк совершенно опустел. Шкуру я разорвал на полосы и туго перевязал плечо, накрепко затянув узелок зубами. Следом принялся за солдата.

Лицо его тем временем выражало скрытое беспокойство. Вспомнилось еще одно наставление матери Маргарет: проговаривай, что делаешь. Больного это успокоит.

– Разглядел дикую акаршу, которая на тебя напала?

– Хрома, я до смерти ее не забуду, – ответил он с ноткой ужаса.

– Йута рассказывал о ее племени. Масаканзи. Нарочно мешают телу расти, чтобы стать похожими на зверей. Из-за горбатых спин не могут разогнуться, зато на длинных руках ловко скачут с ветки на ветку. Ногти тоже намеренно отращивают.

– А чем меч не угодил?

Я посмотрел на солдата. Разговор явно его успокаивал. Я протянул корень и пару листьев.

– Прожуй. Не глотай.

Говард подчинился.

– Гадость какая, – пробормотал он.

Я вернулся к теме:

– Они верят, что оружие рано или поздно обратится против хозяина. А вот часть собственного тела никогда не предаст.

– Мудрые слова, – вставила Нора. Она держалась поодаль, но слышала весь разговор.

– Но это не все. Масаканзи проводят жуткий обряд, чтобы раненая жертва точно не спаслась.

– Как это – не спаслась? – встревожился Говард.

– Зачем, думаешь, я обеззаразил свои раны и занялся твоими? – Я показал намазанные кашицей места.

Теперь же он вообще побелел как призрак.

– Когти покрыты ядом?

– Не просто ядом. Испражнениями.

Солдат брезгливо наморщил нос, а вот Нора искренне усмехнулась.

– Замри, – велел я. – Плюй.

Говард посмотрел на меня как на безумца, но по глазам быстро понял, что я не шучу, и высунул язык. Слюнявый комок сполз слизняком и шмякнулся мне на руку.

Я начал втирать кашицу.

– Чтобы укрепить когти, они подставляются под укусы ядовитых тварей.

– Ногти так не укрепишь, – возразила Нора.

– Не укрепишь. Но из ядов они еще делают отвары, куда их макают.

Остатками разжеванных трав я намазался сам. Обморок к этому моменту мне уже не грозил.

Взгляд Говарда опять проникся глубоким беспокойством.

– Расслабься, – успокоил я. – Жить будешь. Хотя несколько дней пролежишь без сил. Дальше тебе с нами нельзя.

– Это не тебе решать, – тотчас срезала меня Нора.

– Я могу сражаться! – запротестовал Говард.

Я повернулся к воительнице.

– Больной для нас – обуза, а больным он пробудет еще не одни сутки и сильно нас замедлит. А может и вообще умереть от нагрузки. Ему нужен покой. Принесем в укрытие под камнем еды и воды, чтобы он продержался до нашего возвращения или окреп и вернулся сам по себе.

Их пара умолкла. В воздухе повис немой, самый главный вопрос: готова ли Нора мне довериться?

– Я все равно пойду, – упирался Говард.

– Никуда ты не пойдешь. – Она впилась в меня глазами, взвешивая все за и против. – Останешься здесь до нашего прихода или пока не наберешься сил вернуться и отрапортовать Эрефиэлю.

Не думал, что она так быстро согласится. Говард, как видно, тоже смирился с неизбежным.

Разговор, впрочем, на том не кончился.

– Хрома, почему на передовой таких, как эта акарша, нет? И лучников? – Нора оглянулась на пленного. – Если луки есть, почему ими не пользуются?

– Не всякая древесина выдержит силу акарских мускулов. А еще и уметь создать из нее лук… Таким знанием обладает всего одно племя. Кинитари. По-байрски – «охотники».

Я посмотрел на связанного, и меня обожгла одна догадка. Быть может, я накручиваю? Однако ей находилось все больше и больше подтверждений.

– Кинитари и Масаканзи живут обособленно и стараются не иметь дел с другими кланами…

– Но сейчас они были заодно. – Нора обвела поляну протезами, как бы подталкивая к выводу, который уже сделала сама.

– Да, акары и вправду заключили союз. По-видимому, все, раз Масаканзи и Кинитари тоже к нему примкнули.

– Выходит, у врага появятся еще и лучники? – вставил Говард.

– Нет, – ответила Нора каменно-тяжелым голосом. – Наверняка уже появились.

* * *

Когда ждать нам надоело, Нора привела пленного в чувство металлической пощечиной. Тот с полурыком-полустоном разлепил веки и встряхнул головой, огляделся, скаля клыки. Едва в глазах прояснилось, великан разглядел нашу троицу и, сложив два и два, сплюнул в нас кровью. Промазал, вдобавок заплевав подбородок.

– Говори, что знаешь, – нетерпеливо начала Нора.

Акар с усмешкой прорычал в ответ на хищном, жестком акарском и поерзал в путах.

– Что говорит? – спросила она.

– Что не понимает твоего «слабого и жалкого языка».

Нора обожгла меня суровым взглядом.

– Его слова, не мои.

– Спроси, какого размера их войско.

Спросил.

– Говорит, хватит, чтобы смести вашу оборону.

– Мне нужно число.

Перевел. От его ответа сжались зубы.

– Ну? Что говорит?

Я помолчал.

– Он не будет общаться с человеческим рабом. Спрашивает, стыдно ли мне.

Акар глухо посмеялся. Неужели голос выдал, как униженно я себя чувствую?

– Ах стыдно ли? – Она шагнула к пленнику и поднесла левый протез. – Я со стыдом отлично знакома… – Чешуйки затряслись, медленно смещаясь и пересобирая руку в клинок. – Пусть проведет нас к орде.

Я прикусил язык.

Нора повернулась ко мне, закипая:

– Переводи!

Перевел.

На это акар, вновь со смешком, принялся глумливо дерзить уже ей.

– Говорит, думаешь, ему страшно умереть? Он гордый воин и только рад встретить смерть.

На этот раз посмеялась Нора.

– Смерть? Нет-нет-нет. Не заслужил. – Она бережно провела острием по голой груди вожака, не рассекая кожи. Этот жест напоминал любовные ласки.

– Когда-то я была как ты, – продолжила воительница. – Считала себя неудержимой. Будто, если смерти не боишься, тебя ничто не остановит. Вот только у смерти разные обличья. Мне теперь это известно не понаслышке. Я уже побывала там, во тьме, и сумела вернуться. Поверь, стыд… стыд куда хуже смерти. – Только теперь она уткнула лезвие ему в плечо и совсем легонько нажала, выдавливая один-единственный пузырик крови. – Ты вот, хотелось бы знать, сможешь вернуться?

В голосе ее слышалось вожделение; он был исполнен всевозможных намеков. Переводить не требовалось: акара она держала так непоколебимо и хладнокровно, что он понимал все без слов.

И вот пленный вожак заговорил – мягко и без тени прежней спеси.

– Он говорит, что проводит нас.

Глава восемьдесят вторая

Далила

О ком я горюю и слезы роняю,

Чей лик я ищу, как в осколках зеркал?

Чье имя поблекло, стираясь и тая,

А образ того, о ком плачу, пропал?

– «Украденная память». Трейси Винтервуд

День ото дня меня точила мысль, что казнь Люсии Гиэван, моей наставницы, все ближе.

Лишенная сана, отлученная от церкви, она больше не могла предложить миру ничего, кроме ужасающего действа для глаз якобы цивилизованной публики.

Последний раз сожжение на костре проводили двести лет назад. Люди лицемерно полагали, что обряд, это неизбежное зло, достаточно отслужил своей цели, позволив человеку сделать шаг вперед. Очередное оправдание жестокости!

От происходящего разило напускной церемонностью. Все делали вид, будто без казни никак нельзя обойтись, иначе непременно вернутся страшные и смутные времена.

Роковым утром я, против обыкновения, надела вместо белой рясы единственную синюю. Не цвета лазурной океанской волны, мягкого и безмятежного, а более тусклого и печального оттенка. Мне не приходилось так облачаться с похорон Перри.

Я показывала, что скорблю не столько по сестре, сколько из-за самой необходимости ей умирать. «Ты не оставила нам выбора», – как бы сообщал мой траур, эта очередная символическая рана. «Да, Люсия сгорит, но она сама до этого довела».

В душе, однако, все было иначе. Глубоко внутри я понимала, что надеваю траур именно в память о наставнице, пусть она сама толкнула меня на крайность.

Иеварус ходил за мной тенью. Уже не помню, когда последний раз отдыхала от его общества. Семя буквально охотилось за моей скорбью, изучая ее, – но уже не в сомнительной жуткой манере, как прежде, а с любопытством исследователя. Вот и теперь мы с молчаливым спутником за плечом шагали почти вплотную через площадь в сторону военного района, и он водил кругом холодными, но заинтересованными глазами.

Стоял такой день, когда проявляются первые признаки того, что лето уже на исходе. Робкое и свежее утро предвещало близкую осень, пока совсем нежно пощипывая кожу прохладцей.

На мгновение вспомнился отец. Будь он здесь, определенно бы твердил с придыханием, что иного выхода нет, и благоговейно трепетал. Абсурд.

Помню то время, когда я, еще шумливая и взбалмошная, выпаливала все, что приходило на ум. Сейчас казалось, что это какая-то другая Далила из страны грез, – но нет, когда-то давно я и вправду была невинным ребенком и простодушно ставила под вопрос все связанное с Владыками. Неужели я вновь раскопала в себе ту девочку? Или просто заколосились посеянные Люсией зерна сомнения?

Мы прибыли на весьма обширную площадь, куда с самой зари стекался народ. Иеварус уже не прятал лица под капюшоном, позволяя всем себя рассматривать. При нем уже не начинали оживленно и неприкрыто шептаться – теперь он разве что притягивал взгляды и молчаливое внимание. Даже спустя почти одиннадцать свершенных циклов смертные умудрялись быстро привыкнуть к любой диковинке.

Я пробралась в ряд, занятый сестрами в темно-синем трауре. Иеварус сел рядом со мной.

Состоятельный люд кругом был одет скромнее, чем обычно. Дамы не щеголяли пышными брыжами и осиными талиями в тугих корсетах, мужчины отказались от пестрых дублетов и бархатных камзолов. Все были в оттенках синего и имели воздержанный вид – весьма, впрочем, представительный и отвечающий веяниям моды.

Перед нами над ворохом древесины и соломы возвышалась жердь, к которой привяжут Люсию. Я вдруг осознала, что наблюдаю за действом из самого первого ряда. Тут же вспомнилась пьеса о Меллеци и неизбежном крахе его державы, о горе, постигшем артистов.

Быть может, Люсия и вправду убийца, утешала себя я. Может, она творила черные таинства, а нас обвела вокруг пальца. Если это так, с ее смертью прекратятся смерти невинных. Если нет, то хотя бы, надеюсь, убийцу из ее ведьмовского круга это отпугнет от совершения новой резни.

Я обвела взглядом толпу, что постепенно окружала сложенный костер. А вдруг настоящий убийца здесь и возмущен, что наставницу казнят? Вдруг он выдаст себя и вступится за нее? На этот случай здесь поставили в караул гвардию и могущественного заклинателя.

Было влажно – так влажно, что, казалось, ну обязательно пойдет дождь, и все запрокидывали головы ввысь. Отчасти я молила, чтобы он пролился.

И вот вскоре из темницы вывели мою наставницу – зачахшую, убогого вида и скованную по рукам и ногам. У меня тут же сердце упало. Каземат ее просто изуродовал. Кожу покрывала грязь, прежнее серое холщовое одеяние совсем выцвело, рубаха сползла с плеча, обнажая обвисшую кожу. Растрепанные волосы окончательно свалялись и перепутались, а в глазах не было больше и тени надежды.

Двое конвойных тянули ее к столбу. Колодки на руках были деревянными, а лодыжки сковывало железными кандалами, стесняющими ее и без того слабые шаги.

Слезы наворачивались, но я сдержалась. Нельзя показать слабину. Для меня Люсия добродетельна, мудра и ласкова, но для остальных она – простая ведьма, чья смерть позволит выплеснуть порыв праведных чувств, и только.

Стража сняла путы, не встречаясь с Люсией глазами. Голова ее была смиренно понурена. Наставницу привязали руками к жердине, а босые ноги переступали по соломе, разъезжаясь, пока не нащупали деревянную опору.

Огласить приговор вышла чиновница с каменным сердцем, олицетворение холодного правосудия – вершительница Фелиция Оберн. Ныне сухощавая и морщинистая, под стать Люсии, она некогда определила и мою судьбу.

– Люсия Гиэван, суд рассмотрел ваше дело и признал вас действующей ведьмой. Вы множите себе подобных, сознательно пряча их от внимания суда и законов его королевского величества Астона Тиэмена. Настоящим указом вы приговариваетесь к сожжению на костре. Если раскроете местоположение своего ковена, сможете провести остаток дней в заключении.

Вершительница была наряжена в темно-фиолетовую судейскую мантию и вещала с деревянной трибуны. По одну руку от нее сидела мать Винри, а по другую был пустой стул, предназначенный для Семени, которое больше интересовалось не столько творящимся спектаклем, сколько тем, какими переживаниями он во мне отзывается.

Люсия, стоя спиной, молча шарила глазами по разлитой на площади толпе, замершей в ожидании роковой минуты. Наткнувшись наконец на мой взгляд, она послала мне улыбку и кивнула. Зачем же? Показать, что все хорошо? Что прощает меня? Трудно сказать, но у меня все равно кольнуло в груди.

– Полагаю, молчание означает, что вы предпочтете смерть, – заключила вершительница и уселась на место, непринужденно махнув стражнику с подпаленным факелом.

В этот миг во мне опять что-то умерло. Откололся внутри очередной кусочек. Сломанный ноготь вновь ковырнул рассохшуюся краску.

Стражник опустил руку, и пламя тотчас жадно набросилось на соломенный сноп. Я тихо ахнула, но горло моментально перехватило, перерубая вздох на половине.

Наставница не размыкала со мной взгляда. Улыбка ее источала спокойствие. По лицу покатились слезы, но в глазах была только любовь. Как горько мне стало в этот миг. Что же я натворила? Как могла предать единственную, кто знает, каково мне приходится?

Пламя быстро расползалось, глодало сноп, злобно тянулось ввысь, к заветной жертве. Люсия закричала. Все мнимое спокойствие улетучилось, сменяясь нечеловеческим воплем, от которого стыла кровь в жилах. Она кричала. Кричала так, будто ее раздирают напополам.

Огонь кулисой скрыл то, как пузырится кожа. Площадь объял запах жареного мяса. Одни быстро уяснили, что от этого варварского ужаса желудок скоро сдаст, и поспешили удалиться. Другие же изрыгали на Люсию хулу, как бы подначивая пламя.

Вскоре все закончилось. Остался только почерневший труп у обугленной жердины. Огонь и тот, как будто утолив голод, иссяк на пепелище.

И вот оставшиеся начали расходиться. Даже те, кто упивался кровожадным зрелищем, теперь были разбиты и подавлены, ведь требовалось вновь стать собой, возвратиться к удобствам и роскоши, перелистнув эту черную страницу, и стараться при других о ней не вспоминать.

Иеварус хранил молчание и просто наблюдал. Хвала Владыкам. Меньше всего сейчас хотелось говорить и больше всего – чтобы он наконец-то дал мне побыть в одиночестве. И все же, в отличие от огня, любознательность его не иссякала.

Я засобиралась уходить, как вдруг на глаза попался брат Клеменс на скамье. Потоки угрюмой толпы огибали его и просачивались в узкие улочки между зданиями, безразличными ко всему происходящему. Монах, как всегда, был в черной рясе и с белой повязкой на глазах, а сбоку покоилась трость. Он чем-то напомнил Люсию, только моложе. Держался тоже осанисто и непоколебимо, невзирая на дряхлеющее тело.

Да, после такого чудовищного несчастья не хотелось ни видеть, ни слышать никого, но было в одиночестве брата Клеменса нечто подтолкнувшее меня к нему. Казалось, только он разделяет мою тоску. Быть может, всякий, кто одинок, подсознательно ищет родственную душу.

– Здравствуйте, брат Клеменс.

Слепой монах повернул голову, обращая лицо сильно выше меня, почти в небо.

– С кем имею честь говорить?

– Я мать Далила. Мы общались, когда я не застала отца Мориса.

– Ах, ну конечно! Такую, как ты, мне ни за что не забыть.

– Какую такую?

Он добродушно посмеялся.

– Ведьму в сане матери, смертную на службе утеса Морниар, которая поможет свершить одиннадцатый Цикл. Кто о тебе не слышал?

От таких громких слов я раскраснелась, но не сказала об этом.

– Кстати об утесе Морниар. – Я повернулась к Семени. – Меня сопровождает Сребряный принц, Иеварус. Просто чтобы вы знали.

Стало как-то неудобно, что я это озвучила. Можно сказать, предостерегла. Зачем? Есть ли вообще необходимость?

Брат Клеменс тепло улыбнулся.

– Это не проблема.

Помявшись немного, я подсела к нему.

– Как вы сюда добрались?

– Брат Джон сопроводил после настойчивых уговоров. Сказал, правда, что ждать и возвращаться со мной ему некогда. Хотя, думаю, ему просто не хотелось присутствовать на казни, как и отцу Морису.

– А вы почему пришли?

– Потому же, почему и ты. Выразить почтение доброй подруге. – Его улыбка потускнела.

– Я не только из-за этого. Люсию сожгли из-за меня. Я ее предала.

– Наслышан. Прими мои соболезнования. Знаю, как ты ей дорожила. Да что там, даже рассказал об этом отцу Морису по его возвращении. Он обрадовался, что у тебя есть столь близкий человек. – Судя по голосу, монах искренне сожалел.

– Благодарю, брат Клеменс.

– Даже не представляю твои переживания. Сначала Ясмин, теперь Люсия… – Он поцокал языком, качая головой. Губы поджал. – Каково это – терять столь родных людей?

Как бы ему описать?..

– На душе… невесомость. Не светлая, будто груз упал с плеч, а такая, словно меня выгрызло изнутри. – Я оглядела объятую хмарью площадь, подняла глаза в небо. – Кажется, что малейшее дуновение ветерка оторвет меня от земли.

Брат Клеменс кивнул.

– Да, и вправду ужасно. Однако знай, что ты не одна чувствуешь себя в ответе за случившееся.

– В каком смысле? – нахмурилась я.

Брат Клеменс крутил пальцами, проваливаясь в думы.

– В годы, когда из-за слепоты я очутился в монастыре, Люсия очень напоминала тебя. Не жалея сил протягивала руку помощи всем кому могла. – Следующие слова вспухли в горле комком, не давая себя произнести. Вскоре монах все же вытолкнул фразу, а заодно из-под белой повязки скатилась одинокая слеза. – Знаешь, она ведь пыталась меня излечить. Сумасшедшая. Ей же грозила смерть – хотя, не стану лгать, в то время меня это совершенно не заботило. Я был готов на все, лишь бы опять видеть. – Его дребезжащий голос наполнила скорбь. Старый монах содрогнулся.

А вдруг мой дар ему бы помог? Почему-то эта мысль пришла лишь теперь, но я тут же ее отбросила. Помню, как не вышло излечить увечья Норы, на тот момент совсем свежие. А монах живет со своим недугом уже полжизни.

– Добрая и самоотверженная была женщина, – продолжал брат Клеменс. – Мы сблизились. Она помогала мне освоиться в новом и незнакомом мире. И осмеливалась делиться сомнениями насчет Владык. Как я ни пытался их пресечь, она была неумолима. Люсия даже поделилась, что сама нашла ведьму. Поначалу хотела донести об этом, но затем… увидела в той девочке прежнюю себя. Такого же напуганного и растерянного ребенка. – Робкая улыбка все сползала и сползала с его лица. Подбородок дрогнул, выбивая из-под нее фундамент.

– Она мне об этом никогда не рассказывала, – вставила я.

Брат Клеменс пожал плечами.

– Еще бы. Не ставить же под удар нас обоих. А ведь в конце концов между нами случилась размолвка…

– Почему?

– Люсия зашла слишком далеко. Я молил ее прекратить это безумие, иначе смерти не миновать. Но она сказала, что не остановится… что не имеет права. – Он еще живее закрутил пальцами. – Сейчас я думаю, что сам был неправ. – Улыбка стала совсем мрачной.

Что он, что я погрузились в молчание. За время разговора нас объяло облаком зловоние паленого мяса. Иеварус просто стоял рядом, не моргая, как безучастный сторонний наблюдатель.

– Вы с ней согласны? – непроизвольно зашевелились мои губы.

Брат Клеменс опять выгнул шею и опять не попал направлением взгляда. Судя по приоткрытому рту, он был озадачен.

– В чем? – осторожно уточнил монах.

– Во взглядах насчет Владык.

Не знаю, откуда я черпала эти вопросы.

Брат Клеменс закусил губу, словно боясь сказать нечто неугодное. Подавшись ближе, он шепнул:

– С нами Семя.

Я буквально ощущала его страх.

Иеварус между тем даже не шелохнулся. Он сейчас был все равно что каменный столп.

– Не беспокойтесь, к чужим суждениям Иеварус равнодушен. Ему интересна лишь я. – Последнее я произнесла почти что с отвращением.

Брат Клеменс остался насторожен, но тему все же не замял. Начал он с того, что пожал плечами.

– Да, возможно. Не исключаю, что кое в чем мы сходились. Завет времени весьма… коварен. И с вами, ведьмами, обходятся несправедливо. Еще временами я думаю, что по-настоящему великодушный властелин вернул бы мне зрение, а не сидел безучастно на горе.

Казалось, его устами говорит мать Люсия, только теперь эти слова не вызывали потрясения и трепета.

Помолчав, он развел руками.

– Только что с этим делать-то? Идти войной на Владык? Вздор. Люди на протяжении всей истории терпят власть господ и тиранов. Просто сейчас самые главные угнетатели живут на утесе и не вмешиваются в наши дела.

– Вы не считаете, что напрасно им служите? – продолжала я.

– Я исполняю долг, которому себя посвятил и от которого уже не могу отказаться. Вот взять, к примеру, тебя. Что ты почувствовала сразу после смерти Ясмин?

И вновь очень личный вопрос. Я поискала верные слова.

– Все ту же невесомость. Опустошение. Иначе не описать. Словно у меня отняли часть тела, часть жизни, и я позабыла, как дышать, как стоять, смеяться.

Он кивнул с удовлетворенным видом и вздохнул.

– Вот и я чувствовал себя так, когда потерял зрение, и от этой потери мне было не оправиться. Впрочем… – Он, старчески крякнув, встал со скамьи. – Если бы не слепота, я бы никогда не пришел к вере. Путь был долог, но, пожалуй, я наконец-то нашел свое место в мире. – Монах грустно, но от чистого сердца улыбнулся. – Говорил и говорю: в страдании таится сила.

– А если бы в обмен на монашеский долг вам вернули зрение? Согласились бы?

Вот теперь улыбка просияла, не омраченная ни каплей сожаления.

– Без малейших раздумий.

Мы оба надолго замолчали. Я взирала на пустой простор вымершей площади, которую мы втроем делили только с обугленным трупом Люсии, который по-прежнему возвышался у жердины. Смотреть на него дольше секунды было невыносимо.

Вдруг брат Клеменс повернулся ко мне с озабоченным лицом.

– Далила, мне нужно тебе кое-что сообщить.

– Да?

Чувствовалось, как он колеблется. Собрав волю в кулак, он наклонился и прошептал так тихо, чтобы Семя не услышало:

– В церкви есть еще одна ведьма.

У меня округлились глаза.

– В самом деле?

– Да. Ваша с Люсией сестра. Возможно, в сане матери.

Невероятно!

– И это она совершает убийства?! – вполголоса ужаснулась я.

Вспомнились слова матери Люсии о резне в театре. Есть ли среди Праведниц такая, кто утратил нечто драгоценное, а теперь обрел и торжествует?

– Возможно. Я не знаю. Как не знаю и личность ведьмы. Главное – будь осторожна, – предостерег напоследок брат Клеменс.

Глава восемьдесят третья

Хрома

В скрытых от наших глаз недрах Чащи под покровом всепоглощающих зарослей таится немало ужасных явлений. Однако успокаивает хотя бы то, что раши, эта непредсказуемая и смертоносная стихия, не покидают своих гнезд на севере, а Люмари все так же по обыкновению держатся скрытно и обособленно.

– Рапорт разведчиков об обстановке за чертой Седого холма

У Норы не осталось выхода, кроме как довериться мне. Не настолько, чтобы я караулил пленника, но достаточно, чтобы собирал припасы для Говарда. Связанного акара она взяла на себя. При ее смертоносной мощи это, очевидно, лучший выбор.

Говарда уже понемногу разбивала слабость. Придется обильно пить, но смерть ему точно не грозит, и раз он может двигаться, то все обойдется.

– Тебе тоже досталось от этой мрази. Почему плохо мне одному?

Я расплылся в самодовольной улыбке.

– Акары просто из другого теста.

Солдат ругнулся мне вслед, но как именно, я уже уловить не успел.

Покончив с насущным, мы сняли путы с пленника и обвязали его по рукам вокруг туловища. Нора не отнимала от его глотки клинка, а затем, забравшись ко мне на спину, превратила руку в тонкий длинный повод, что обернул ему шею, как цепному псу.

Акар назвался нам именем Йуки.

* * *

На следующий день Нора стала жаловаться и морщиться еще больше обычного.

– Садись, – не выдержал я в какой-то момент. – Дай взглянуть.

Привязав акара к дереву, я обнаружил, что она скрывает зловонную мозоль на бедре, натертую протезом. Разодранная безобразная плоть сочилась гноем – по-видимому, очень едким, поскольку его капли шипели на земле.

– Я выдержу, – уперлась она. Я недоверчиво выгнул бровь. – Мое тело крепче обычного. Раны заживают быстрее.

– Да, но ты не даешь ей затянуться.

– Дам, когда вернемся с вылазки.

Я оглянулся через плечо на Йуки. Акар следил за нами с пугающе хитрым блеском в глазах, как охотник за добычей.

– Далеко до орды? – спросил я по-акарски.

Он ответил. Я повернулся к Норе.

– Говорит, мы почти на месте. Разведаем, выясним, что можно, затем отдохнем и сразу обратно.

Нора глядела на меня в упор, но я не отводил глаз. Наконец она сдалась и кивнула.

* * *

По пути сквозь кущи акар продолжал выхаркивать оскорбления. Нора попросила перевести. Я почувствовал ухом ее теплый выдох.

– Спрашивает, почему я позволяю человеку ехать на себе верхом… Говорит, у меня нет чести.

Она рванула рукой-поводком, отчего акар шумно крякнул и оступился назад.

– Пусть помалкивает, – холодно приказала она.

Йуки еще что-то проворчал и до конца пути больше не произнес ни слова.

В сумерках ему больше не пришлось нас вести. Сквозь листву вдалеке точками лучились огоньки, и с каждым шагом все нарастал оживленный гомон.

Перед уходом мы вновь привязали пленного к дереву и теперь к тому же заткнули ему рот кляпом. Великан сопротивлялся. Остается только надеяться, что путы выдержат.

Все пухли и густели отголоски неразборчивого баса и рабочий шум лагеря. Плясали в зарослях огоньки факелов впереди. Чем ближе мы подбирались, тем отчетливее становился этот многоголосый гомон. Скрытно взобравшись на уступ, мы с Норой устремили взгляд за деревья впереди.

Вот она, акарская орда.

Впервые на моей памяти Нора непроизвольно приложила ко лбу кольцо из большого и указательного обсидиановых пальцев.

– Осулар сохрани…

Я тоже был ошеломлен. Перед нами в сторону зубчатого скального гребня впереди разлилось необъятное море акар, пестрящее самыми разными племенами, – и все трудились сообща. Одни тащили бревна, шагая в ногу; поодаль слышался перестук молотов. В островках света у факелов приказным голосом гаркали вожаки; кто-то волок огромные выкорчеванные деревья, переносил провиант. Все происходящее вселяло чувство какого-то непостижимого ужаса. Обычно племя насчитывает не больше пятидесяти акар. Клану крупнее не прокормиться, им труднее управлять, вдобавок в нашей культуре не принято так жить. Но что я сейчас наблюдаю? Сородичи не просто сплотились, но и слаженно работают, как единый организм.

– Гляди! – шепнула Нора и указала в сторону.

Я проследил за рукой и увидел исполинские метательные копья вместе с горами стрел и луки. А правее, скрытый за листвой и ветвями, стоял лучник Кинитари и обучал стрельбе шеренгу сородичей из других племен. Они выпускали стрелы в древесные стволы.

Нет. Не бревна.

На одном я едва-едва разглядел привязанную человеческую ногу.

Лучник рявкнул команду. Стрелы со свистом рассекли воздух и вонзились в плоть.

Послышался раскатистый рев туров, и мы увидели на скале загон со стадом этих огромных быков.

Что важнее, отсюда невооруженным глазом были видны не сотни, а тысячи акар. Тысячи взмокших тел, что поблескивали в сиянии огней. Вдруг поодаль, из недр скалы, застучали боевые барабаны – казалось, она напрягла голос и разразилась каким-то утробным пением.

– Эрефиэль ошибся, – сказала Нора.

– В смысле?

– Месяца у нас нет. Они готовы пойти в наступление уже сейчас. – Дрожи в голосе ей было не скрыть. – Нужно уходить.

– Погоди! – встрепенулся я. – А это кто?

Из пещеры вышел один-единственный акар. Он источал ауру мощи, буквально требуя обратить на себя внимание.

Нора с ходу все поняла.

– Вождь.

– Как вождь? – смутился я.

Этот «вождь» не сильно старше меня – хотя от всего его существа веяло леденящим коварством. Он не может быть Мукто.

– Что у него в руке? – Она зацепилась за землю и приподнялась на моем плече. Мы целиком обратились в зрение, складывая картину из всего немногого, что видели.

Теперь и я заметил, что акар стискивает угольно-черную палицу размером с правую руку Норы, но без обсидианового блеска. С ударного конца она расширялась и была покрыта стальными шипами.

– Кажется, я понял, – вырвалось у меня. Я не верил глазам.

Нора пытливо на меня смотрела.

– Мама рассказывала о таком могущественном оружии, что равняло с землей горы. С каждым ударом оно набирало и вес, и мощь, разя все сильнее.

– Реликвия, – заключила Нора.

Я кивнул.

– По легенде, созданная Кузнецом.

* * *

Мы вернулись к Йуки, все еще привязанному к дереву. При виде нас он скривил брезгливую мину.

– Нужно сейчас же возвращаться.

– Нельзя. Дай ноге отдохнуть, побороть заразу, тогда и выдвинемся. Если в бою она тебя выдаст, туго придется нам обоим.

Скрепя сердце воительница поддалась. Она плюхнулась под дерево и отстегнула правую механическую ногу. Пока рана заживает, торопиться некуда.

И вот наконец-то выпал шанс расспросить пленного с глазу на глаз.

– У меня есть пара вопросов, – подойдя, сказал я по-акарски и вытащил у него кляп.

Йуки усмехнулся.

– Язык-то мой, но разговариваешь прямо как они, – нанес выпад акар.

Я стерпел его дерзость и обернулся на Нору. Та, как ни странно, моментально задремала, видимо вымотавшись от перенесенных тягот сверх всякой меры. Правая нога стояла рядом, а сама воительница уютно устроилась под деревом возле края уступа.

– Где Мукто? – посмотрел я на Йуки.

От этого имени он заметно напрягся.

– Мукто? – переспросил акар. – Кем ему приходишься?

– Он мой… – Я осекся. В лицо тут же бросилась кровь. – Очень мне важен, словом. – Ничего лучше в голову не пришло.

Мои прямота и напор явно обезоружили Йуки.

– Он мертв. И уже довольно давно.

Я не сдержал удивления, вскинув брови.

– Это точно?

Он хмыкнул.

– Не знаю, кто ты ему, но точно. На моих глазах умер.

Пусть не отец, даже не родственник, Мукто был одним из краеугольных камней моей личности. Всю юность он меня вдохновлял. Если кто-то и признает меня настоящим акаром, думал я, то лишь вождь Мукто.

Какой это все-таки удар под дых! Я будто потерял близкого.

– Так кто ты ему? – не унимался Йуки.

– Никто. – Голос мой, должно быть, звучал сокрушенно.

Пленник кивнул и что-то проворчал. От разговоров о прошлом он явно забылся.

– Мукто мало кому близко доверял. Помню, как равнялся на него. И на его сына.

– У него есть сын?! – Я почувствовал укол зависти.

Резкий вопрос слегка его смутил. Акар настороженно нахмурился и кивнул.

– Сун’ра. Ребенок Мукто и Зариен.

От моей матери?

– Зариен родила ему сына?

Йуки кивнул. Эта откровенность, стыдно признаться, нас словно слегка породнила. Оба подспудно чувствовали некую общую истину, пусть и совсем зыбко, расплывчато.

– Кто же ты такой? – справился он, уже не кривясь.

Я опять бросил взгляд на Нору. Та спала еще крепче.

– Сын Зариен.

Его брови взметнулись от удивления. Затем он кивнул.

У меня же защемило сердце при мысли о том, что еще скрыла от меня мама.

– Я тогда был юн, – продолжал Йуки. – Мукто собирал большое войско и почти смог объединить все племена… но родился Сун’ра, и тогда кое-кто из костей нанес вождю удар в спину.

Костей? Кажется, я не разобрал слова.

– Каких костей?

Акар задумался, как бы объяснить.

– Считай, это старшие предводители после вождя.

Я кивнул, и он продолжил.

– Сына пощадили, но не по доброте душевной. Она у нас перевелась после Мукто. – Имя прозвучало из его уст скорбно и уважительно. – Сун’ра стал рабом тому, кто его убил, – тогдашнему вождю клана Барни. Такая вот последняя почесть для Мукто. Твоя мать с его сторонниками и всем своим племенем уже бежала. У них не было выхода.

С ума сойти! Все, что мне твердили с малых лет, – полная ложь! Неужели я один в лагере ничего не знал? А Колот и остальные? Они тоже в неведении?

Как же я вскипел!

– И что же Сун’ра?

– Отомстил в конце концов. Прикончил самозванца во сне и протащил труп по всем лагерям. Последние десять лет племена немало грызлись, но вождь из Сун’ра все-таки неплохой, даже лучше Мукто. Он хладнокровен и решителен. После прошлого отступления мы долго оправлялись, да и до этого пришлось нелегко, но с тех пор, как он отыскал Черную Кару, никто больше и слова против не смеет сказать. Мы готовим новое наступление, чтобы свергнуть Владык и больше не жить под страхом смерти.

Я задумался над его словами. У меня есть брат? Родная, пусть всего наполовину, кровь?

– Зачем ты помогаешь этой твари? – осторожно осведомился Йуки вполголоса. Меня он больше не оскорблял. Некоторое чувство единства сомкнуло между нами пропасть.

– Если задуматься, они ведь просто защищают свой дом…

– Они заодно с теми, кто изгнал нас из родного края.

Я последний раз обернулся на Нору.

– Ладно. Я хочу к своему народу. Отведи меня.

Йуки задумался над моими словами.

– Хорошо. И с братом тебя сведу. Освободи меня, и убьем твою хозяйку.

– Что? – растерялся я.

Великан кивнул в сторону спящей Норы.

– Женщину с металлическим телом. Нельзя оставлять ее в живых.

Я отпрянул.

– Может, просто ее бросим? Я тебя отвяжу, и сразу уйдем к нашему народу.

Йуки опять помрачнел; грудь заходила все быстрее, вздохи становились отрывистее. Взгляд его опять проникло презрение.

Он напряг связанное тело, из-за чего я отшатнулся.

– Ты помог им расправиться с нашими… своими сородичами. Они были мне друзьями. Ими дорожил твой брат. – Последнее он процедил так, словно считая это глупым розыгрышем. – Либо освободи меня – и убьем железное отродье, либо я сам вырвусь и отволоку тебя к Сун’ра как предателя.

Меня раздирало надвое. В конце концов я не выдержал и отошел прочь.

– Тебе не быть одним из нас! Никогда не быть! – бросил Йуки мне вслед.

* * *

Проснувшись, Нора с тихим стоном поморщилась и провела рукой по бедру к культе. Я сидел рядом в непроницаемом мраке. Не знаю, какими еще приспособлениями ее снабдили на утесе Морниар, но она теперь видела во тьме. В светящихся глазах будто тлело по угольку.

Она скривилась и закряхтела, отчаянно пытаясь размять неподатливыми металлическими пальцами сведенный комок мышц и нервов.

Утихла Нора, только когда от ломоты уже не тянуло охать. Лишь затем и позволила себе заговорить.

– Мне, знаешь, весьма нелегко. По ночам мучают чудовищные боли. Порой огонь как будто опять слизывает кожу, и чувство такое, словно весь бок утыкан занозами. – Она говорила открыто, без недоверия. – Меня считают несгибаемой, твердокаменной. Думают, это новое тело даже лучше прежнего. Куда там! Дня не проходит, чтобы где-нибудь не ныло, а протезы не натирали до мяса. Просто чтобы шагнуть, приходится крутануть туловищем и выбросить ногу вперед. Напрягаю внимание что есть мочи, лишь бы не сломать предмет в неуклюжей хватке. Запястье не позволяет сражаться с мечом, бегать, как раньше, не могу.

Я не отвечал. Не время.

– А теперь еще и вынуждена доверить жизнь акару… – усмехнулась Нора, будто ничего вздорнее не придумать. И все же в голосе слышалось, что ей совестно и она как бы признает свою постоянную подозрительность. – Я должна извиниться, Хрома. Если бы не ты, Говард бы погиб, а я бы не забралась так далеко.

Сердце до того защемило от чувства вины, что стало невыносимо. Знала бы Нора, что я помышлял за ее спиной! Извиняться ей, должно быть, и не за что. Она не зря была так настороженна. Мысль ударить в спину, в конце концов, не оставляла меня и теперь.

Не найдясь с ответом, я встал и далеко ушел от Норы и Йуки, а затем устроился под высоким деревом, откуда прекрасно видел обоих.

Сомнение снедало меня, спутывая мысли. Совершенно очевидно, что мой брат, о котором рассказал Йуки, – это акар, что при нас с Норой вышел из пещеры. Новый хозяин Черной Кары.

На ум пришла мама. Почему она столько скрывала? О Мукто, обо всем случившемся… Оказывается, у меня столько лет есть брат, о котором я не подозревал. Йута, Нокна и все бежавшие с нею определенно знали правду. А когда у нее стал расти живот? Тоже знали, кто отец, или просто не задавали вопросов?

А Колот знал? Сиэмени? Трем? Недалья? Опять все те же вопросы…

Омут внутреннего раздора утягивал меня все глубже. К кому примкнуть? К брату, к своему народу? Я принесу им немало пользы. Но предать Нору, Горварда? Эрефиэля, давшего мне второй шанс?

Позволив себе перевести дух, задуматься, я только погряз в смятении еще больше. Что же делать? Ярость моя была притуплена, подпорчена еще с той беседы с Говардом…

Я думал о Гугане, об акарских покровителях. О Мукто. Да, я не сын ему, но пусть все равно укажет мне путь.

Ворочая этот ком мыслей, я отрешенно упер взгляд в Йуки, и тут мне стало не по себе. Почему, я понял не сразу, а лишь разглядев за ним красноречивый силуэт филина.

Сердце на мгновение замерло.

– Нора! – всполошился я.

Поздно. Пленник сорвал подточенную птицей бечевку.

Он моментально сорвался с места, выстрелив собой прямиком в сторону Норы. Воительница не успела спохватиться; отстегнутый протез по-прежнему стоял рядом.

И вновь, прежде чем я опомнился, ноги сами понесли меня на врага, загромыхали, запружинили по земле.

До Норы ему остался шаг, когда я в него влетел. Он выбросил руку, лишь бы до нее дотянуться, но схватил только снятый протез – с ним я и сбросил его с уступа и сам сорвался в пропасть, на кроны.

Глава восемьдесят четвертая

Хрома

Об устройстве царства хитонов известно немного, однако в научном мире принято считать, что оно подчинено иерархии. Все хитоны, от мух и жуков до богомолов, подчиняются строго своему вожаку. В годы четвертого цикла, однако, появились слухи, что Мушиная матка бесследно исчезла из горы Дюран. Куда она направилась, не знают и поныне.

– «О царстве и истории хитонов». Автор неизвестен

Мы падали в гущу ночной тьмы, как два сцепившихся ястреба. Нас больно обрушило на полог крон. Ветви хлестали по бокам, щелкали, трескались под нашим непомерным весом.

При ударе о землю мою голову отбило назад. Все тело изнывало от боли.

Йуки тем временем уже поднимался, стискивая в руках громоздкий протез Норы за лодыжку. Внушительное бедро было сродни навершию булавы. Памятуя о диком весе Норы, я ни секунды не сомневался, что дубина из ее ноги выйдет грозная.

Встав, я обнажил секиру.

– Ты сделал свой выбор, – разочарованно и брезгливо заключил Йуки.

– Нет. Я готов пойти с тобой. Еще не поздно. Бросим ее.

Мы зеркально описывали круг, изучая поле боя, чтобы не споткнуться о корень или кочку.

– А если встретишься с ней в битве, что тогда?

Я поколебался с ответом всего на миг, но этого хватило сполна.

– Убью, – нерешительно ответил я.

Йуки ринулся в атаку, рубанул неуклюжей полусогнутой ногой – та перешибла надвое тонкие деревца, а из толстых вышибла щепки.

Топором мне от такого не защититься, иначе его просто переломит. К счастью, заметил я, с ногой ему управиться трудно. Йуки – охотник, сызмала дружный с чудовищными луками. У него развиты спинные мышцы, но орудовать дубиной ему непривычно. Вдобавок ко всему поверхность протеза слишком гладка, чтобы как следует ухватиться, и, не сомневаюсь, лодыжка уже мокрая от испарины с ладоней – должно быть, она с минуты на минуту выскользнет.

Может, разоружить его?

Очередной удар промахнул в дюйме от головы. Я выгнулся назад и увидел вмятину в стволе дерева, куда попал протез.

Жди, терпеливо твердил я себе. Пусть он совершит ошибку.

И дождался. Слишком широким замахом он подставил бок под удар. Я моментально поддел его за ногу стальным крюком секиры и повалил; протез наконец-то вылетел из потных рук.

Противник осел на зад так грузно, что подбросило хворост и листву. Я наступил ему на грудь и упер лезвие топора в шею.

– Уходи. Просто возвращайся, и будешь жить. – Я практически умолял.

Йуки взглянул на меня с тенью чего-то близкого к скорби.

– Воин смерти не боится. – Эти слова прозвучали точно обет. Акар смотрел мне прямо в глаза.

Я не успел опомниться, как он схватился за топорище и вонзил лезвие секиры себе в горло.

Я потрясенно отпрянул, выпуская оружие. Йуки не размыкал со мной взгляда; кровь хлестала из шеи, изо рта, пузырясь и обагряя тело. Он выхаркивал ее и выхаркивал, грудь судорожно подпрыгивала.

Долго, мучительно долго угасал блеск его глаз.

И вот Йуки обмяк. Алый ихор продолжал вытекать уже из мертвого тела.

Кончилась схватка. Я едва успел его узнать, и все равно на душе было тяжко. Долгожданные ответы, столь заветный шанс примкнуть к собратьям – все поверглось в пыль, и больше, я знал, такая редкая удача мне не выпадет. Из-за мимолетной, но чистой искры взаимопонимания между нами я сейчас будто потерял часть себя, потерял друга.

Мог бы встретиться с братом.

Подступив к убитому, я сомкнул ему веки.

– Да проведет тебя Анку в стан Гугана.

После этого воцарилась до безумия тягучая тишина. Я чувствовал под ногами еще теплую кровь Йуки – и вдруг услышал сверху крики и звуки боя.

Глава восемьдесят пятая

Нора

По легенде, в бытность смертными огненный и морозный рыцари были близнецами. Ныне же, будучи Владыками-рыцарями, они связаны такими узами, что, стоит им сойтись, на свободу вырывается неимоверная сила.

– «Предания о Владыках». Нуния

Все случилось в мгновение ока.

Я пыталась приоткрыть Хроме душу, возможно, позволить себе признать в нем союзника, невзирая на акарскую кровь. Мой путь был тернист, но помог вырасти над собой, стать терпимее, увидеть искренние поступки Хромы в настоящем свете.

Однако он ушел – и в тот миг поневоле стало ясно, что шанс сблизиться канул во мрак вместе с ним.

Обрабатывая мягкую загноившуюся плоть бедра, я не успела заметить, как пленник вырвался из пут и ринулся в атаку. Меня сковал ступор. Вскочить и дать бой не выйдет: нога отстегнута.

И в этот миг вынырнувший из мрака Хрома сшиб сородича с ног. Они оба рухнули на край утеса и сорвались в пропасть.

– Хрома! – Я бросилась к обрыву. Черные тела на моих глазах растворились в ночи.

Нельзя мне было расслабляться! Я дернулась за ногой, готовясь вновь терпеть жгучую боль в бедре… и не обнаружила протеза. От этой мысли по спине пробежали мурашки.

Тут, хлопая бесшумными крыльями, с уханьем нырнул на меня филин – питомец Йуки. Когтистые лапы заклацали, заскрежетали по металлическим рукам. Я неуклюже отмахивалась и пыталась подняться, позабыв, что осталась одноногой.

И вот левая рука ухватилась за крыло, рванула птицу на себя. Я обхватила ей череп – тварь взвизгнула от страха – и сжала хватку. Хрусть! Под пальцами осталось мокрое месиво крови и мозгов.

Безжизненная птичья тушка плюхнулась на землю с раскинутыми крыльями. Я подползла к краю обрыва и поискала какой-нибудь спуск, но даже моему ночному зрению было не пронзить черную гущу в глубине пропасти.

Сбоку зашумело. Я глянула вправо и увидела пляшущие огоньки факелов; донеслись оттуда нечленораздельные гортанные звуки акарского.

Паника нарастала. Что же делать?

В груди часто вспыхивал свет. Акарам он не скажет ни о чем, кроме того, что во тьме притаилась жизнь, – а значит, его нужно скрыть.

Я торопливо отползла подальше от обрыва и распласталась ничком, закрывая сияние. За мной, несомненно, протянулся по земле след, но вряд ли в сумраке его заметят. Хоть бы не заметили!

Я слышала их, слышала рыкающую, грубую речь. Акары, должно быть, успели отчетливо меня разглядеть. Даже лежать плашмя оказалось непростой задачей. Сердце билось, и лучи его просачивались в почву. Если подо мной есть какая-то живность, она сейчас видела сквозь землю мой тусклый свет.

Звонок ли бас, слушала я, четко ли язык катает слоги? Слушала и пыталась вычислить, где кто находится.

Одного было почти не разобрать, второго и подавно. Их пара, как видно, перегнулась за уступ и смотрела вниз. По сломанным веткам и следам потасовки нетрудно понять, что туда кто-то сорвался.

Насчитала я троих. Нет. Четверых акар.

Мне никак не встать. Прямого их натиска я не выдержу, особенно если упущу элемент внезапности.

Хрома и Говард не помогут. Права на ошибку нет.

Один акар приблизился ко мне. Кажется или у него дрогнул голос? От неуверенности? Трудно сказать. Я чувствовала, как он стоит надо мной, и адским усилием воли принудила себя замереть.

Он ткнул меня ногой в спину, проверяя, нет ли подвоха, не брошусь ли я в атаку. Брошусь, обязательно брошусь. Явно признав меня мертвой, он дотронулся огромными мясистыми пальцами до моей обсидиановой руки и затем провел по спине.

Акар вновь подал голос, теперь уже несколько приглушенно, как видно обернувшись к товарищам, – так я себе представила.

Пора!

Осторожно убедившись, что противник точно не смотрит, я сделала подсечку левой ногой и обрушила великана на колено. Удар, судя по звуку, перебил ему кость. Его потрясенное лицо, увешанное серьгами, опустилось строго куда надо, чтобы рукой-клинком срубить голову с плеч.

Я права, их четверо. Вернее, уже трое. Отсеченная голова отлетела и безвольно кувырнулась по земле.

Двое акар посмотрели на меня в ужасе, а третий еще не успел повернуться.

Я сидя превратила левую руку в плоский шипованный кнут и стегнула последнего, который меня не видел. Кнут оплел шею и сам моментально ужался, срывая гиганта с ног и проволакивая по земле. Правый протез зажужжал, ожил – и прошиб его через спину насквозь. Ребра лопнули хворостинами, а то, что хлюпнуло и разлетелось на ошметки, как сочный фрукт, – это, видимо, сердце.

Он густо захрипел и отхаркнулся кровавыми брызгами. Я вытащила руку.

В эту секунду ошеломленная пара наконец-то вышла из ступора и ринулась в атаку. Оба сильно возвышались надо мной. Я в весьма невыгодной позиции.

Первый несся с копьем в руках. Я защитилась акарским телом перед собой, которого острие пронзило насквозь и вышло из спины. Я схватила его – оно тут же лопнуло в моих пальцах. Шипованный кнут левой руки разжал шею мертвеца и пересобрался в тонкий клинок. Правой я рванула копье за древко на себя.

Копейщика по инерции бросило прямо на меня. Я выпростала клинок, и он попал точно ему в глазницу.

Удар топора слева я заметила слишком поздно. Успеть вскинуть левую руку, чтобы хоть как-то защититься, стоило неимоверных усилий. Топор угодил в налокотник, и меня, оглушенную, отшвырнуло вбок, ударило спиной о массивный валун.

Все лицо и тело обожгло от десятков мелких ран. Только тогда я поняла, что лезвие секиры при ударе раздробилось, накрывая меня тучей осколков, – те накалились внутри плоти, даже стали дымиться.

Акар не растерялся. Отшвырнув топорище, он подхватил дубину убитого сородича и ринулся на меня с оглушительным ревом. Я превратила руки в две половины огромного каплевидного щита и сомкнула их, чтобы рассеять мощь атак. Видеть ничего не видела – а вот бесперебойный град неумолимых ударов ощущала сполна.

Он охаживал дубиной щит, больно сотрясая мне плечи и вдалбливая меня в землю. С минуты на минуту тело начнет сдавать.

Гигант нанес удар справа, опрокидывая меня на живот. Плечо пронзило тупой болью, а спина оказалась беззащитной. Я превратила щит обратно в руки, и тут дубина со всего размаха сокрушила меня сзади. От этой неимоверной мощи я отрывисто взвизгнула, захлопала ртом. Если бы не старания Кузнеца, мне бы точно пришел конец.

Глотнув воздуха, я взревела в ответ. Мы оба зверели; пещерные инстинкты брали верх. Огненная кровь ринулась в руку, и та зажужжала, чешуйки оживленно зашелестели. Я вспомнила, как чуть не убила Эрефиэля.

Налитый мощью кулак ухнул под меня и взрыл землю, взметывая в воздух все и вся.

Плеснуло в стороны ошметками почвы, грязью. Нас с противником отшвырнуло друг от друга. На месте удара осталась только неаккуратная дымящаяся воронка.

Плечо горело огнем. Правый протез обмяк и перестал лучиться.

Тело не выдержало чрезмерной нагрузки. Акар на моих глазах кое-как поднялся на ноги. Силача шатало из стороны в сторону, кривая дубина у него в руке была выщерблена, а из раскроенного лба резво бежал багровый ручеек. Он повернулся. Перед глазами у меня плыло, каждый дюйм тела выжигало изнутри.

Конечности не слушались – их хватило разве что чуть-чуть сжать пальцы. Я сидела, глядя на него в полузабытьи, и думала: «Неужели конец? Надеялась, продержусь подольше».

И тут сбоку с чудовищным рыком вылетел Хрома. Он повалил противника наземь и стал молотить его моей ногой, надрывая глотку чисто звериным истошным воем. Кровь и мясные ошметки разлетались во все стороны. От безумного огня в его глазах делалось жутко.

У меня вырвался невольный смешок. Забавно это: последнего забивают до смерти моей ногой, вышвыривая в небо рваные полосы крови. До меня доносились звук рвущихся тканей и треск костей, а после – только хлюпанье.

* * *

По-видимому, меня лишило сознания.

Очнувшись, я ничего не понимала. Где я? Что происходит? Чувствовала только страшную слабость и тошноту. Ощущения в теле такие, будто не один год проспала на куче камней. Я прислушалась к себе и вдруг осознала, что движусь. Меня покачивало вверх-вниз, как при ходьбе. В этот миг вспыхнуло воспоминание о бое, и следом я разглядела перед собой угольную кожу – и поняла, что закреплена на акарской спине. В груди моментально захолонуло… Но затем я рассмотрела знакомые черты и узнала запах.

– Хро… Хрома?

Еще не рассвело, однако непроницаемая чернота Чащи уже переходила в серые оттенки.

Хрома осторожно глянул на меня через плечо.

– Отдыхай, – только и ответил он.

От качки и усталости желудок подступил к горлу. Я не сдержалась, и меня вывернуло прямо ему на спину. Акар и слова не сказал.

Вскоре он по своему же совету остановился на привал у ручья, где смыл с нас обоих рвоту и набрал для меня воды в руки. Я осторожно нагнулась попить, не разрывая зрительного контакта. Сколь многим, дошло до меня вдруг, я ему обязана. Признаться, взглянуть в лицо ненависти и предрассудкам, с которыми живу всю жизнь, я готова не была. Тут же нахлынули сомнения и неуверенность. Пока что остановлюсь на том, что могу и должна доверять Хроме.

И вот, слегка набравшись сил, я справилась, что к чему. При обмороке протезы отстегнулись, и Хрома сложил их в сумку убитого сородича с кое-какой провизией, а из других мешков и лозы связал для меня заплечные носилки. Железные осколки в плоти, сообщил он, вылезли сами по себе – тело вытолкнуло их, исцеляя ранения.

Заря тем временем уже занялась. Было видно, как мы оба вымотаны. Бессонные ночи и два сражения взяли свое, но должный отдых для нас сейчас – непозволительная роскошь.

– Ай, голова! – Я сильно зажмурилась от внезапной боли и дотронулась культей до бритого черепа. На нем обнаружилась солидная шишка. – Видимо, тот акар саданул сильнее, чем показалось.

Хрома, разводящий в этот миг небольшой костер – уже рассвело, так что нас не заметят, – вдруг отвел глаза. Казалось, пристыженно.

– Ты чего? – удивилась я.

Он смешался, не поднимая глаз.

– В общем, пока ты была без сознания, я соорудил носилки… только они сначала не очень удались. – Акар пожевал губу, как бы гадая, стоит ли продолжать. – Лямку оборвало, и ты сильно треснулась головой. – На этих словах он весь сгруппировался, приготовился к тому, что сейчас я вспылю.

Я сидела на валуне под деревом – и не вспылила. Я рассмеялась. Взорвалась таким хохотом, что грудь расперло и слезы брызнули из глаз. Я уже чуть не падала с валуна, но, клянусь Осуларом, не могла умолкнуть.

Когда я пришла в себя и припадок кипучей энергии утих до редких судорожных смешков, Хрома и сам с улыбкой хмыкнул.

– Что тебя так насмешило?

Надо бы собраться, думала я, но ничего не обещать не могу.

– Последнее, что помню, – как ты забиваешь акара моей ногой, и вот представила, как обмякшим полутрупом сползаю с твоей спины и шмякаюсь о камень. Да у тебя наверняка сердце в пятки ушло!

Акар искренне усмехнулся.

– Ага. В глубине души я вообще надеялся, что ты умерла и не придется выслушивать отповедь.

И вновь я захохотала. На этот раз и он с таким же задором подхватил – а успокоившись, вернулся к насущным вопросам.

– Нора, мне нужно кое-что сообщить.

Что ж, я вся внимание. Он заслужил.

– Когда я взобрался на уступ и убил последнего акара, ты уже лишилась чувств, поэтому не видела… В общем, орда начала наступление.

Не может быть.

– Что?! – Веселый настрой как ветром сдуло.

– Поэтому я так торопился с носилками. Нужно срочно возвращаться в Бравнику.

Это конец. Мы не успеем. А даже если опередим врага, Эрефиэлю не хватит времени выстроить надежную оборону. Да он вообще узнает обо всем еще до того, как мы возвратимся.

– Хрома, давай протезы. Нужно поторапливаться.

– Нет, – возразил он.

Я не могла не возмутиться.

– Что значит – нет?

Хрома непоколебимо смотрел мне в глаза.

– Тебе еще понадобятся силы. Тебя понесу я. Стану твоими ногами. Когда доберемся, ты должна быть во всеоружии.

Я покатала эту мысль в голове, не отводя глаз, – и в конце концов уступила. Акару – уступила! Подумать только!

– Ладно, только давай живее. – Губы тронула невольная улыбка.

Хрома улыбнулся в ответ.

– Тогда смотри больше не падай. С проломленным черепом от тебя не будет толку.

Глава восемьдесят шестая

Эрефиэль

Первым из нефилимов была Шайли, дитя оленя-шамана Газзи. На поиски нового дома она отправилась вглубь Чащи. Там, источая сияние своих рогов, Шайли предается медитациям и сливается в гармонии с пышным лесом, ожидая тех, кто ищет ее мудрости.

– «Первый нефилим и ее дом». Вилли Зом

В душе я мечтал сейчас быть с отцом, грезил, как мы сражаемся плечом к плечу. По-детски мечтательно улыбался при мысли, какие легенды о нас сложат, и тешил себя словосочетаниями вроде «птицы в полете».

Однако отец по зову долга возвратился в обитель Верховного Владыки. К утесу он, несомненно, уже заново привык. Теперь я понимал его чувства. Во время нашего скоротечного визита меня и вправду словно погрузило в сон. Казалось, под ногами и вокруг все шевелится, искажается, и стоит чего-нибудь коснуться, оно распадется на глазах.

Сегодня утром было созвано срочное заседание совета. На нем главнокомандующий Орсон назначил меня комендантом Седого холма, официально вверяя оборону в мои руки. Но прежде чем возвращаться на передовую, я решил провести остаток дня в родных стенах, передохнуть от липкого пота, от грязи под ногами марширующих туда-сюда солдат в форме…

Вот она, последняя моя минутка спокойствия, после которой останется только нервно ожидать подхода врага.

Прислуге я дал выходной. Один лишь Сару наотрез отказался меня покидать. Уединившись во внутреннем дворе, обжатом двумя рядами стен – стенами дома и каменной оградой вокруг всего имения, – я посвятил себя тренировке.

Напротив стояло бревно. Я в полном доспехе и со щитом отрабатывал на нем удары Берениэлем, чувствуя, как внутри все напряжено, как снедают меня тревоги.

Уже неделю длилась вылазка Хромы и Норы. Что они разведали? Или, может, вообще сгинули в лесу? Зря я ее отправил. Надеюсь, акар прикрывает ей спину.

Увязнув в клубке удушливых дум, я рубил все сильнее и быстрее, вышибая из бревна щепки, покуда не рассек его надвое. Меч от набранной скорости превратился в размытое дымчатое пятно. Стоило прерваться и взглянуть на обрубок, ветряной покров развеялся, являя истинный вид клинка.

– Чем вам насолило бедное бревно? – раздался голос Сару.

Я повернулся. Дворецкий принес на подносе дымящийся чай с печеньем и графин воды. День стоял солнечный, хотя зябкое дыхание прохлады не давало о себе забыть.

– Имело глупость ранить мое достоинство, – выравнивая дыхание, отшутился я.

Сару – вот редкость – улыбнулся. Уголки его фиолетовых губ приподнялись. Он подошел к столику и опустил поднос.

– Я же всех отпустил, помнишь? – Подойдя, я снял шлем. – Почему, когда ты нужен, тебя не дозовешься, а сейчас остался один? Признайся, просто любишь меня изводить.

– А что остается? – хмыкнул шавину. – В этом городе все отворачиваются при моем появлении. За стенами имения меня терпят лишь из-за бумажки, где сказано, что я принадлежу вам. Она всегда при мне.

Меня это задело. Я надвинул брови на переносицу.

– Ты мне не принадлежишь. – Фраза прозвучала строже, чем хотелось.

– Знаю. Но для людей снаружи я ваш раб. – Он постучал пальцем по шраму на лбу. – Отец бы согласился.

На упоминании его отца я вздохнул, толком не зная, что сказать.

– Ты ни в чем не виноват.

Слова из прошлого. Тоскливые слова. Как давно я последний раз их произносил… Еще прежде, чем закрутилась нынешняя безумная кутерьма.

– Перестаньте, – насупился дворецкий и посмотрел на меня укоризненно.

В свои двадцать два Сару был чрезмерно спокоен по сравнению с собой более юным. Вот уже больше десяти лет он живет под моей крышей.

– Это я должен заботиться о вас, а не наоборот. Не забыли?

– Как забыть, – улыбнулся я от воспоминаний. – Ты так твердо на этом стоял. Говорил, отработаешь право остаться… несмотря на неуклюжесть. – Я уселся в белое кресло с филигранным узором на резной спинке.

Конец фразы явно его покоробил.

– Не такой уж я был и неуклюжий.

Я сдержал смешок.

– Ну да! Пришлось заменить половину кухни, столько ты перебил.

Сару невольно засмеялся. Чисто и непритворно. Он сел на стул рядом.

– Мне нужен был смысл жизни. Я не знал, что делать, когда лишился ока. Но тогда меня нашли вы и взяли к себе. – Слышалось, что он колеблется.

– Да перед тобой столько дорог открыты! – убеждал я.

– Эрефиэль, вы не понимаете. Вам все в жизни нужно поправить так, чтобы стало по-вашему. А теперь представьте на секунду жизнь, в которой цель определяет… – Шавину небрежно махнул на изуродованный лоб, – вот это. Глаз указывает путь. В юношестве он раскрывается и являет тебе последний миг. Родители уже заранее мною гордились, верили, что смерть моя будет достойной… А теперь представьте, что в бою вам пасть не суждено. Око показывает, что вы умрете от старости. – Казалось, Сару наблюдает за пляшущими по стене пещеры тенями, заново проживая свою трагедию. Птичьей трели и облакам, что ленно ползли по небу, не было никакого дела до этих мрачных воспоминаний.

– Отец выкалывает око… изгоняет… клеймит, чтобы все сородичи видели, – договорил я за него. Слишком уж хорошо мне знаком этот рассказ.

Дворецкого пробрала редкая неровная дрожь, рваная судорога, будто он давил всхлипы.

– Эрефиэль, если вас убьют… Я знаю, как кровожадны и страшны акарские полчища. Видел, до чего доходит их жестокость. Местные живут себе внутри безопасных стен и даже не подозревают об этом.

Я улыбнулся.

– Не убьют. Никуда я не поеду.

Сару кивнул. Держался он взвинченно, дергано.

– Перестаньте так печься обо всем свете. Я слышал, на какие вы идете жертвы. Ради Норы, Далилы, даже ради акара! Отыскиваете и выхаживаете раненых зверушек, а о себе и не думаете. – Зверушкой он явно считал и себя.

Мы оба умолкли. Чего я не ожидал, так это что у меня защиплет глаза от подступающих слез. Как мне знакомо стремление добиться отцовской похвалы.

– Знаешь, в последний приезд отца мы договорились слегка размяться. Сразиться вот здесь. С детства с ним не упражнялся… Он и тогда редко приезжал к нам, но каждый визит я помню преотлично. А вот мать… – Я помотал головой. – Говорят, в мои ранние годы она была нежной и ласковой. Но я помню лишь то, какой холодной и бесстрастной она стала после вознесения. С годами мы отдалялись друг от друга все сильнее, пока в ее глазах не остался один лед.

Я вновь помолчал.

– Ты все верно говоришь. Я действительно во многом неправильно скроен. Просто, должно быть, при виде кровопийц вроде Кэссиди Фемура, которые паразитируют на имени семьи, я сам боюсь стать таким же. А если мне под силу этого избежать, как можно отказаться? К тому же я хочу быть достойным наследником Белого Ястреба и служить с ним плечом к плечу на утесе Морниар. Если не война с акарами, то помощь Иеварусу в битве со злом стяжает мне нужное признание.

Я повернул голову к Сару, чувствуя, как краснеют щеки.

– Прости. Ни к чему тебе это слушать.

– Мои родители много в чем заблуждались, но чувства показывать не запрещали. Я не могу взять в толк, почему люди вашей величины так брезгуют проявлять откровенность и слабость. Задумайтесь вот о чем: если источать только холод, станете как мать. А будете все переживания держать в себе, рано или поздно сломаетесь под их весом.

Дворецкий не мог знать, что последней фразой напомнит об отцовском припадке за дверью его покоев. Эту тайну отец берег даже от матери.

– Если я подведу, падет не только Седой холм. Вся Клерия будет в опасности. Да что там, вся Бравника. Я не имею права на ошибку. Но, даю слово, сегодня я побуду дома.

Водворилась глубокая и мрачная тишина. Мы оба переваривали этот исповедальный разговор. Все и вся было недвижимо, под стать озерной глади, которую только-только затягивает первый лед и слышно, как образуются его кристаллы.

Вдруг из арочного дверного проема послышались грохот и всполошенные вопли:

– Эрефиэль! Командующий Эрефиэль!

Вскочив с кресла, я бросился на крики, и мне предстал загнанный, взмокший парнишка-солдат с отчаянием в глазах.

Я вновь вошел в роль хладнокровного генерала:

– Рапортуйте.

Впрочем, и так уже ясно, в чем дело.

– Акары наступают!

Глава восемьдесят седьмая

Далила

В одной легенде говорится о воине, снизошедшем с небес верхом на желтом скакуне. Вооруженный желтым луком, седок выпускал из него чистые молнии.

– «Забытые предания с просторов Минитрии». Антология

После кончины матери Люсии я внушила себе, что череде убийств пришел конец, хотя не вполне в это верила.

Тем не менее обстановка и вправду успокоилась. Писанных кровью посланий больше не появлялось, и это наводило на мысль, что убивала все-таки она. Люсия знала, что Ясмин посвящена в мою тайну, и явно верила, что я выдала правду и о ней. А раз к Владыкам наставница не испытывала добрых чувств, быть может, отнимала жизни в знак неповиновения?

Неужели Люсия просто водила всех за нос? Играла роль любящей и чуткой монахини, скрывая темную сторону?

Я не знаю. Знаю только, что мне очень не хватает близкой души, которая готова выслушать мои переживания, пусть не всегда полные и правдивые, и найти нужные слова.

На этот раз я таки застала отца Мориса в монастыре Служителей. Он пребывал у себя в кабинете.

Туда я добралась сама, без провожатых, почему-то веря, что настоятель ждет моего прихода.

– А, мать Далила, – заговорил он, когда я вошла. – Присаживайтесь. Брат Клеменс обмолвился, что вы хотели поговорить.

Я кивнула и вошла, закрывая за собой.

– Вижу, вы не одна.

За спиной был Иеварус в своем низком, почти человеческом обличье. Я так привыкла, что Семя всюду меня сопровождает, что вовсе о нем позабыла.

– Если нужно, Иеварус подождет снаружи.

– Вздор! – возмутился отец Морис, вставая не быстрее, чем положено по годам. – Таким, как наш гость, и поклоняются в этой духовной обители. Я глубоко польщен.

Он подступил к нам мимо стола и исполнил короткий поклон.

Иеварус лишь моргал с невозмутимым видом. Он взглянул на меня, как бы прося совета, но я и сама не знала, как быть. Тогда Семя предпочло рывком нагнуться в ответ. Пришлось одернуть его за руку.

Иеварус растерянно выпрямился. Разогнул спину и монах.

– Семя снизошло в мир смертных и изучает нас. Подумать только.

Я кивнула.

– Все благодаря вашей притче об Игуре.

– Занимательно, – только и произнес отец Морис, возвращаясь за стол и оседая на дрожащих коленях в кресло.

– А куда вы уезжали, когда я приходила? Брат Клеменс упоминал, что вы часто отлучаетесь.

– Иногда на несколько месяцев, – подтвердил он.

– По наказу Владык? – полюбопытствовала я.

Настоятель упер в меня знакомый пронзительный взгляд.

– Скорее… по личным делам, – увильнул он, будто не сообразив ответа лучше.

Я настороженно прищурилась, но выуживать подробности было некогда.

– Как, однако, жаль мать Люсию… – Его кустистые седые брови хмуро сдвинулись. – Такая прискорбная участь. – Старик потер бедра.

– И вправду, – сказала я и села, а Иеварус продолжил стоять за моей спиной.

– Как я понимаю, она была ведьмой?

– Действующей. Я донесла на нее, когда обнаружила… что мою подругу убили.

– Наслышан. Прими мои соболезнования. Ты правда думаешь, что убийцей была Люсия?

Я помотала головой.

– Не совсем, но считаю, что она скрывала убийцу среди своих.

Лучше придержать тревожное известие брата Клеменса, что в церкви скрывается еще одна ведьма. Это объясняло, как убийца расправился с Ясмин, не обнаружив себя.

– Ах да, этот ее тайный ковен, – оживился он. – А с чего ты взяла, что он замешан?

Это как спросить, с чего я взяла, что утром встанет солнце. Я недоуменно на него покосилась.

– Они же ведьмы. Ведьмы не раз сеяли разрушения и смуту, поддавшись своей мощи и пылу.

Отец Морис кивнул.

– Что же, и мать Люсия была такой?

Я стушевалась.

– Нет.

– А ты, мать Далила?

Даже не знаю, что ответить. Я поерзала на стуле.

– Я ни одной душе не желаю зла.

– А почему веришь, что в ковене желают?

– Одна уже доказала это желание делом.

– Далила, что сегодня привело тебя ко мне? – И вновь отец Морис нацелил на меня жуткий проницательный взгляд. Эти острые глаза смотрели прямо в душу.

Я подумала над ответом, прекрасно осознавая, что Семя ловит каждое мое слово.

– После смерти Ясмин и матери Люсии мне нужно кому-нибудь выговориться.

– Почему?

Я непроизвольно провела рукой по предплечью.

– Просто хочется.

– Но ведь это же не так, да? – сразу раскусил он. – Мать Люсия стремилась создать безопасное пристанище для таких, как ты. Девочек, лишенных власти над своей судьбой. Это благородное намерение. На самом деле ты просто хочешь услышать от меня, что поступила правильно.

На душе была смута.

– Так правильно или нет?

– Далила, тебе известно, что мы с матерью Люсией добро дружили?

Я растерялась.

– Нет.

– Что ж, теперь известно. Она поведала, что хочет вызволить тебя из церкви. Вернуть право колдовать, лечить, как ты и мечтала, видеться с родителями. Старалась ради твоего блага. Прежде ни одну ведьму не удостаивали такой милостью. А теперь скажи, с тех пор как сняли запрет, ты хоть раз прибегла к своей силе?

Я понурилась.

– А к семье съездила?

– Ни к чему бередить им старые раны, – робко пробормотала я.

– О Ясмин я узнал от брата Клеменса. Он рассказал, как вы были близки, как ты ею дорожила. Раз с ней ты так сошлась, что мешает протянуть руку родителям?

Мне было нечего сказать.

Настоятель вздохнул.

– Мнится мне, Далила, ты пришла за утешением. Что ж, я могу предложить лишь правду – то, что вижу. Если, по-твоему, я неправ, что ж, значит, неправ. А вижу я девушку, которой страшно возвратиться к семье. Страшно не причинить им боль, а самой испытать разочарование.

Тут я не выдержала и вспыхнула, подскакивая. Покатились слезы, голос задрожал.

– Ничего вы обо мне не знаете!

Отец Морис кивнул.

– Да, не исключаю. Пожалуй, я просто доверился чутью. Но и ты с не меньшей уверенностью возводишь обвинения на мать Люсию.

– А вдруг родители умрут? Вдруг я вернусь домой, их не станет, как Перри, как Ясмин?

– Ах вот в чем дело. Считаешь, ты та ведьма, что в ответе за их смерти? – не сглаживая углов, спросил он.

На этом я без лишних слов развернулась и вышла, увлекая следом свою тень.

* * *

Меня переполнило отчаяние. Сразу я не ушла, а вместо этого задержалась в клуатре, чтобы вытереть слезы. Иеварус не удостоил меня ни единым словом поддержки. Если честно, его присутствие уже порядком опостылело.

Мои всхлипы прервал знакомый голос.

– Знайте, я вас не вижу, но раненую душу определю всегда, – умиротворяюще произнес брат Клеменс.

Я шмыгнула носом.

– А, брат Клеменс. Простите, что застали меня такой.

Он отмахнулся и подошел, нащупывая путь тростью. Глаза его по обыкновению были закрыты белой повязкой.

– Позволите? – произнес монах.

Я кивнула.

– Просто напоминаю, что ответ мне необходимо услышать.

– Да-да, прошу прощения! Садитесь, конечно.

Он опустился на скамью лицом вперед, не видя закаменевшего в углу наблюдателя – Иеваруса. Стоило бы сообщить о нем, но, признаться, мне попросту нравилось делать вид, что Сребряного принца будто нет. К тому же в прошлый раз упоминание о нем заметно насторожило слепого Служителя.

– Верно ли я понял, что имею честь говорить с матерью Далилой?

– Верно.

Монах издал довольный смешок.

– Этот мягкий голос мне ни за что не забыть.

Я улыбнулась.

– Что вас гложет? – продолжал он.

– Многое. Что мать Люсию казнили из-за меня. Убили подругу. Я не знаю, что теперь делать.

– А раньше что хотели?

– Исполнять долг, нести помощь страждущим. Спасти тех, кто поистине мне дорог.

Брат Клеменс кивнул и опустил голову.

– Этим и займитесь.

– Ну а вдруг мать Люсия все же была невиновна? Вдруг убийца не из ее круга? Как мне жить дальше и делать свое дело с мыслью, что из-за меня убили человека? – Болезненный комок в груди дрогнул, неприятно зашевелил корнями. К отцу Морису я все-таки пришла за правдой, а не утешением, и, пожалуй, он нашел самые нужные слова.

Брат Клеменс взвесил ответ:

– В тот момент ты, должно быть, просто не сумела остаться в стороне и сделала то, что посчитала необходимым. Есть что-то чистое в этом шаге, пусть кому-то он не по душе.

– Отец Морис с вами явно не согласится.

Брат Клеменс усмехнулся.

– Отец Морис подчас весьма строг.

– А куда он отлучается из монастыря?

– Никто не знает. Наш настоятель весьма скрытен. Многие считают его немощным слабоумным стариком, но и телом, и умом он крепок.

– При знакомстве он упомянул, что имеет связи в церкви Праведниц.

– Ну, влияния ему не занимать. И отец Морис знает, что ты действовала от чистого сердца. Сочла, что поступаешь правильно.

– А если я ошиблась? Если невольно обрекла человека на смерть?

– Тогда не сиди сложа руки. Искупи вину, – наставлял он. – Глупо убегать и прятаться от страхов только из боязни последствий.

– В страдании таится сила, – вторила я девизу брата Клеменса.

Да, отец Морис не церемонился, но, опять же, престарелый настоятель открыл мне глаза на то, о чем я не задумывалась.

– Помнишь, я говорил, что был дружен с матерью Люсией? – Он подался ко мне. От него пахнуло терпкой хвоей и дымом благовоний.

– Да.

Слепой монах замешкался, как бы опасаясь разбудить призраков прошлого.

– Есть на свете тайны, в которые, кроме Владык, почти никто не посвящен. – Он понизил голос до шепота, от которого стало не по себе. – Мать Люсия раскрыла некоторые.

– Какие же?

– «Не все то, чем кажется». Так она говорила. Например, мать Люсия свято верила, что пролила свет на возникновение демонов. Что их порождает, как ты думаешь?

– Человеческие жестокость и грехи.

– А вот она считала иначе. Говорила, как Лилит произвела демонов на свет и выпестовала их.

Смутно вспомнился один из многих наших давних разговоров.

– Припоминаю, и мне что-то рассказывала.

Брат Клеменс пожал плечами.

– Мать Люсия была доброй душой, но ее одержимость древними знаниями пугала. Если убивала и она, то, несомненно, из чистых побуждений, пусть и, возможно, вдавшись в обман.

Я кивнула.

– Вы по-прежнему видите в моем страдании прелесть?

– Трогательное и меланхолическое очарование. Вижу теплый мед, разлитый поверх ледяной глади. Мед точит ее и навевает чувство трагической тоски. Как «Тщетная борьба Меллеци».

Он помолчал, прежде чем продолжить.

– Пусть я слеп, Далила, но ощущаю твою боль. Она будто сочится из твоих пор с капельками пота. Такая мука сама не пройдет, тем более если терпеть ее в одиночку. Ты рассталась с семьей, родителями, всего лишилась. Оправиться без помощи не выйдет.

Я помялась.

– Мне все говорят навестить родителей. Но вдруг я вернусь, а они мертвы? Это мой худший ночной кошмар. Не выдержу, если своим появлением обреку их на новое горе.

– А не расскажешь мне о родных? – мягко попросил брат Клеменс.

Оглядываясь в прошлое – уже не мое, чужое, – я как бы наблюдала образы на сцене, этот спектакль для единственной зрительницы.

– У нас было свое хозяйство. Небогатое, но мы не голодали. Отец держал меня в ежовых рукавицах, ради моего же блага. Вы бы нашли общий язык. Он чтил всех, кто служит Владыкам. У матери же постоянно хватало забот из-за нас всех, кроме, пожалуй, Фредерика. Тот всегда был послушным.

Я с удивлением подметила, что грустно улыбаюсь. Даже не думала, что так яро отмежевалась от этих воспоминаний. Слезы опять взяли верх – и с какой силой сердце вдруг затосковало по родным.

– Спасибо, брат Клеменс, – дорожащим голосом сказала я. – Теперь я знаю, что делать. – Эта мысль отзывалась во мне ужасом вперемешку с восторгом.

– И что же?

– Пожалуй, пора навестить семью. В одиночку я и правда не справлюсь.

Стали в моих словах не слышалось, но я была тверда.

Слепой монах кивнул с довольным видом.

– Быть может, тогда твоя сила претворит в жизнь нечто поистине чудесное.

Глава восемьдесят восьмая

Эрефиэль

Из-за того что история человечества так обширна, причина отделения Музеи от Клерии затерялась во тьме веков. Корни нашего мира подчас настолько древни, что погребены под несчетными пластами прошлого, утрамбованными в толщу культуры и традиций, – столь плотную, что основы основ становятся всем безразличны.

– Трактат о разделе Музеи и Клерии. Саливан Сенту

Я гнал Зефира на Седой холм заполошным галопом. Желторотый рядовой едва за мной успевал.

Единственная весточка о Норе и Хроме дошла до нас вместе с Говардом. Ничего благоприятного он не сообщил и вид имел чудовищный, еле стоя на ногах и выхаркивая слова вместе с желчным содержимым желудка. Посланный за мной пехотинец сообщил, что им занялись лекари. По-видимому, его отравил какой-то акар.

Рапортовал Говард отрывисто, будучи в полубреду. Как отбивались, как Нора с Хромой решили продолжить вылазку. Я сложил из этих обрывков, рассказанных юнцом-вестовым, какую-никакую картину и жаждал лично поговорить с Говардом.

И вот, стремглав ворвавшись в палатку пехотинцев, я увидел его, осунувшегося и взопревшего. Лицо – точно парафиновая маска, глаза как будто вот-вот совсем захлопнутся, сухие губы растрескались. Он дышал шумно, с трудом вздымая и опуская грудь. Говард восполнил пробелы, насколько сумел. Сестра, которая о нем заботилась, сказала, что его сильно рвало и он был крайне обезвожен.

– Досталось нам неслабо. После боя Хрома почистил мне раны, предупредил о яде. – Солдат скрипуче усмехнулся. – Не сказал, гад, что будет так паршиво.

– Акары, Говард. Об акарах. – Я с трудом сдерживал панику.

Он едва-едва кивнул и попытался смочить губы.

– Я их только слышал, не видел, – но этого хватило. От их марша земля гудела, духом войны веяло так, что воздух дрожал. Сам лес как будто бы пришел в движение. Где-то вдалеке гремели боевые барабаны. Мощно, зычно, как будто там стрекочут гигантские саранчи. Я тут же поспешил сюда, но не знаю, насколько опередил орду, – посетовал он, испуская слабый сиплый выдох сквозь раскрытые губы.

– Сколько их? – помедлив, спросил я.

Говард попытался помотать головой.

– Не представляю… И сколько нас, тоже не представляю, но этого явно не хватит.

Я подался к нему и шепнул на ухо, чтобы никто не слышал:

– А Нора и Хрома?

Он мотнул головой – казалось, со злобой – и взял меня за руку, заглянул в лицо горячечными глазами.

– Не знаю, где они, но сердцем чувствую, живы. – Тут у него надулись щеки. Солдат перегнулся через койку, извергая из себя целое ведро жидкости.

– Командующий, вам лучше уйти, – подтолкнула меня к выходу сестра. Я подчинился, напоследок задерживая взгляд на Говарде.

У выхода я опустил белые глаза на нее.

– Делайте что хотите, но он должен выжить.

Она уверила, что смерть больному не грозит.

Осмотрев фортификации, я приказал командирскому костяку явиться на доклад. Все-таки сложа руки здесь не сидели. Наше войско разрослось до десяти тысяч, пусть, однако, и пестрело испуганными, напряженными лицами неопытных новобранцев. Что бы ни сказал Говард, наши силы все же весьма внушительны.

А что поднимало боевой дух еще сильнее, так это присутствие четырех Муз и десяти архимагов, один из которых усилит музыку Вдохновенных. Прибыли и пятеро танцоров – двое парных, – и уже сам этот факт давал понять, что акарских полчищ в Музее опасаются не меньше нас.

Я незамедлительно разместил танцоров в гуще войска, чтобы укрепить оборону. Их выступление во время битвы не даст порядкам рассыпаться и убережет войско от анархии.

Единственное, что мы не успели, – подкрепить защиту баллистами, требушетами и должным частоколом. Проклятье, как же недостает акар-строителей! Они бы так помогли с защитным валом. Теперь же акарами даже войско не усилить…

Я тяжко вздохнул. Остается только надеяться, что горячка спутала Говарду мысли и все не так, как он сказал. И что, быть может, Владыки снизойдут до помощи нам… Хотя нет, не стоит тешить себя бесплотными чаяниями.

* * *

Минуло три мучительно долгих дня. Три дня ветер то выл, то искусителем нашептывал в ухо слова о смерти. Сам воздух в лагере загустел от напряжения. Солдаты теснились кучками и метали кости, слышался холостой смех – все старались не подпускать к себе мысли о грядущем. Оружие всегда было под рукой, и казалось, лезвия трепещут в предвкушении кровопролития. Погода стояла ясная, и ничто не предвещало ненастья.

У стойл густо роились мухи, копошась в лошадином навозе и дожидаясь нашего краха, чтобы накинуться всем своим ненасытным эскадроном на наши останки и отложить яйца.

Я буквально чувствовал, как все кругом наэлектризовано, как волнение вгрызается в меня сквозь поры. Ожидание нас изводило; если и дальше так пойдет, мы начнем срываться друг на друге. Тягучая, как трясина, обстановка била по рассудку.

Вновь и вновь мы собирались в командирском шатре и обсуждали стратегию, защитные рубежи, муштровку новобранцев. Нужно было чем-то себя занять, чтобы не чувствовать тугой комок тревоги в груди.

И вот, заслышав наконец-то днем марш противника, мы одномоментно встрепенулись. Я чувствовал, как все без единого слова переметают взгляд друг на друга. Поодаль в лесу обрушилось со стоном дерево, и с крон вспорхнули птицы.

Враг на пороге.

* * *

Тяжелая клерианская конница в золоченых и серебристых латах выстроилась там, где должно. На соседних холмах ждали своей минуты заклинатели в темно-серых мантиях.

Все войско поспешно рассредоточилось по своим позициям и теперь вглядывалось в лесную опушку, как в чрево, что вот-вот разродится кровавой погибелью.

Я сидел верхом на Зефире в авангарде. По обе руки от меня солдаты с копьями ждали первых признаков неприятеля. Нас обволакивал прохладный ветерок, а око Верховного Владыки в то же время ласкало умиротворяющими теплыми лучами.

Прошел час. За ним второй. Третий. Враг давал о себе знать лишь тем, что порой в глубине кущ раздавался чудовищный хруст древесины. Близилась ночь. Солнце нехотя, как бы желая задержаться повыше, опускалось к земле, окрашивая все закатным янтарем. Тени удлинялись, протягиваясь пальцами поверх наших напряженных лиц.

Зазвучали барабаны, поначалу тихо, но оттого не менее грозно – так, пробуждаясь от сна, урчит хищник. С каждым ударом ритм ослабевал, а затем опять взрывался с новой силой.

Бух! Бух-бух… Бух! Бух-бух…

Новобранцы, я слышал, тревожно зашептались.

– Держать строй! Панике не поддаваться! – отчеканил я.

Зефир нетерпеливо бил копытом, ноги у него разъезжались на неровной почве.

Танцоры в глубине распределенного войска, должно быть, разминались, репетировали движения и позы на тот или иной случай. Даже не представляю, как они настраиваются, отсекая мысли о грядущей мясорубке и все внимание, все силы устремляя на то, чтобы зайтись в пляске.

Наконец из-за листвяного полога зазвучал топот. Когда он умолк, умолкли и барабаны – без них стало так тихо, что мне резало уши. И вот, когда спрятался за горизонтом последний луч, а мрак отгоняли лишь наши факелы, враг показался из зарослей. На опушке вспухала ужасающая лавина черных тел, рожденных воевать. Свет факелов поблескивал на коже акар, отчего казалось, что их еще больше. Близко, впрочем, они не подходили, держась в тени своей Чащи. Черные дробины глаз мерцали во тьме россыпью звезд.

Под моим началом десять тысяч воинов. Все командиры находятся при своих звеньях и ждут первой атаки, всматриваясь в Чащу. А вот сколько сил у врага, определить невозможно.

Их вождь далеко не глуп.

Прикрытие деревьев, барабаны, топот… Акары создают видимость, будто их еще больше, чтобы мы трепетали в ожидании внезапной атаки. Тишину нарушали только легкие шорохи на фоне стрекотания сверчков и треска факелов.

– Готовься! – грянул я в мутнеющий мрак, пытаясь подстегнуть боевой дух.

Или, быть может, их и правда несметное полчище, а я должен в этом усомниться?

Проклятье.

Строить догадки нет смысла. Точную численность нам не узнать.

Впереди рыкнули что-то по-акарски, и весь лес разразился до того раскатистым и неистовым ревом, что земля затряслась и где-то взмыли ввысь последние птицы.

И не только птицы.

Небо перечертили по дуге метательные копья, и теперь к ним примешались стрелы. Я содрогнулся при воспоминании, сколь убийственны эти залпы.

Затаив дыхание, я ждал. И вот копья со стрелами ударились о воздух и частью срикошетили, а частью – разлетелись вдребезги.

Можно выдохнуть. Невидимая стена – творение рук архимагов – выдержала удар.

Акары вновь сделали залп, и вновь снаряды отскочили от незримой преграды. Из тьмы зарослей сердито и нетерпеливо зароптали. Я кожей ощутил этот их рык – и тут он затих, как по щелчку пальцев. Стало не по себе. Тишина эта обнаруживала дисциплину и уважение перед вождем. Она пугала меня куда сильнее единогласного рева тысяч акарских глоток.

Тут из мрака выступила знакомая фигура – по-видимому, предводитель этой хищной ненасытной толпы. Свет факелов счистил оболочку тени с одной половины его тела.

Глаза вожака светились острым, изощренным умом. Длинные полночно-черные волосы лежали на плече. Тело покрывали набитые узоры еще темнее кожи, а лицо было украшено костяными серьгами. Поступь вожака была тверда, пока собратья беспокойно переминались за его спиной.

В левой руке акар нес круглый щит, а в правой волок за собой черную палицу.

Оружие он сжимал картинно, как бы красуясь им. Вожак умышленно добивался того, чтобы завладеть нашим вниманием, приковать все взгляды к палице. От этого действа у меня похолодело в груди. Клянусь, акар смотрел прямо на меня со стоической невозмутимостью.

Седой холм объяло безмолвие. Сколько живых душ здесь сошлось – не сосчитать, а было так тихо, что слышалось журчание ручья.

В этот миг меня настигло озарение. Вспомнились сказания о многочисленных реликвиях, изготовленных самим Кузнецом, что затеряны где-то на просторах Минитрии. Среди них было оружие, которым тысячи лет назад оделили акар. Черная Кара. Палица волочилась за вождем, словно живая сущность.

«Нет…» – ужаснулся я про себя.

Вождь приблизился к стене, обводя взглядом море замерших перед ним людей. Он стоял один – один акар на оскверненной почве, вкушавшей крови столько раз, что она позабыла все иные вкусы. Наши доспехи и сталь созданы лучшими кузнецами Клерии, в наших рядах воины, что познакомились с клинком, едва научившись ходить, и все войско являет собой верх научной мысли и человеческого развития – а вождь глядел нам в глаза без малейшего намека на страх.

Акар с выработанным хладнокровием вытянул руку и нащупал стену. Та не промялась, а лишь как бы подернулась рябью при касании, радужно переливаясь у ребра черной ладони. Он без единого слова зашагал туда-сюда вдоль незримой преграды, как свирепая пантера, давя на стену пальцами и не отрывая от нас взгляда.

В конце концов акар вновь посмотрел на меня. Он совсем молод, возможно не старше Хромы – и уже умудрился собрать под своим началом верную армию, объединить враждующие племена в один ударный кулак… Я стиснул поводья. Вождь чувствовал мое волнение. Максин был прав, он умеет играть на публику.

Молот обрушился на стену.

Тут по рядам моего войска прокатился смех. Общее напряжение дало трещину – в отличие от переливистой поверхности заслона.

– Вали домой, животное! – задавался кто-то, видя, что стена держится.

– Сломать мозгов не хватит!

– Гниль тебя разбери, дикарь!

Опять наперебой загоготали и вскинули оружие над головой, празднуя победу раньше времени.

– Мы вас не боимся!

– Не пройдешь!

Грай набирал силу – наравне с его ударами. Их грохот отдавался у меня в костях.

Акар молотил и молотил в одном ритме, покуда оружие не отяжелело сверх меры. Темп атак все замедлялся, однако вожак был неумолим и не давал издевкам и смеху себя поколебать. Смотрел он куда-то сквозь нас.

Молот громыхнул еще и еще – и вдруг тяжко рухнул на землю. Акар натужился, мускулы взбугрились, и он через силу вновь сделал замах.

– Умаялся? – съязвили из строя.

– Катись отсюда!

Я сжал поводья еще сильнее. Зефир явно это почувствовал.

Удар. Призрачную гладь стены рассекло трещиной. Хохот в одночасье утих, сдулся до напряженных смешков. По рядам со скоростью пожара пополз ужас.

Наше увядшее ликование тут же подхватила орда, но вместо того чтобы зубоскалить, акары в глуби леса забили в барабаны. Этот стук – стук сердца, звериного сердца – говорил красноречивее слов.

Молот опять грянул о стену, и появилась вторая трещина.

Вождь к этой минуте уже запыхался, но все равно продолжал вздымать и обрушивать свое оружие. Бицепс надувался под тяжестью палицы.

Вторя барабанам, враг начал что-то скандировать из недр зарослей. Громадные черные тела одно за другим двинулись на нас от опушки.

– Husa Bok Nala, Husa Bok Nala, Husa Bok Nala! – выкрикивали воители разного оттенка кожи, с разными боевыми раскрасами, разного телосложения, выплескиваясь из темноты.

На очередном ударе барьер зазвенел, будто стеклянный, и трещины увеличились.

Акарское воинство между тем набирало скорость. Великаны стискивали в руках секиры, щиты, копья, дубины, а из дальних рядов вырвались вперед подхлестнутые разъяренные туры. От одного вида этой нарастающей волны стена как будто бы содрогнулась.

Молот вздымался вновь, чтобы разрушить стену окончательно. Его хозяин пыжился, ревел, еле-еле занося оружие над плечом. Соратники у него спиной уже перешли на бег. Вождь пыхтел, по всему телу пульсировали взбухшие вены, мышцы окаменели от умопомрачительного усилия – столь тяжел был последний замах.

Под леденящий рык воителя палица рухнула на заслон, сокрушая вместе с ним и нашу привычную действительность. Это случилось в полной тишине, однако слух все равно пронзило звоном.

И так разверзлось кровавое побоище.

Глава восемьдесят девятая

Эрефиэль

Музея приветствует все виды творчества. Танцоры, поэты, музыканты, художники – академии принимают любого, кому выпала удача родиться Вдохновенным. Однако не всякому дарованию хватит мастерства войти в число Муз. Нужно пронести свой талант сквозь годы, не давая ему выродиться, не бояться вынести его на суд публики и хранить верность самому себе, порой идя наперекор обычаям искусства – вот что значит быть подлинным мэтром. Более того, проявляя дар на поле брани, песней вселяя отвагу в сердца союзников или криком повергая врага в безумие, нельзя забывать: стоит заколебаться всего на миг – сгинешь сам и обречешь на гибель своих воинов.

– Начальная лекция для студентов Музеи

В бою на копьях преимущество, конечно, оказалось за акарами, хотя и они потеряли многих. Я бросился вперед, видя, как черная лавина продавливает наши силы.

Поддержкой нам выступал квартет музыкантов, чья игра переплеталась в нечто неповторимое и воодушевляющее. Лютня барда вселяла храбрость, барабаны преисполняли мощью, флейта подстегивала моральный дух, а скрипка ограждала сердце от страха. Музыка вела нас в этом сражении.

Танцоры затерялись где-то в недрах волнующейся взад-вперед толпы, однако я ощущал их ритм – как они крутятся, исполняют пируэты, направляя мои боевые порядки. Как солдаты, сомкнув щиты в плотных шеренгах, теснят вражеских рубак и даже не подозревают, что чувством локтя обязаны эфемерному настрою артистов. Их танец отдавался во всех движениях воинов, в галопе Зефира, которого метало то влево, то вправо, словно лодку на волнах.

Встали спрятанные под листвой колья, и туры налетели прямо на них. Раздался мучительный рев: часть стада смертельно ранило. Прорвавшихся хотели задержать щитники, но зверь смел их стену почти тут же, невзирая на мазки бурой краски поверх щитов. Одного танцора сбило с места, и я почувствовал, как весь строй повело вправо.

Гигантские быки пробились к нам в тыл, но архимаги были начеку. Они затянули недобитых под землю, навеки погребая в почве их исполненный паники рев.

Акары давили так, что брала дрожь. По счастью, оборону мы держали чудовищными силами в самой узкой части перевала. Врага это сковывало, а нам, наоборот, помогало сомкнуться.

– Сверху!

Я едва успел заметить из-под забрала, как в небе мелькнуло что-то черное. Огромные нетопыри.

И тут разверзся ад.

На головы солдат посыпалось что-то круглое, разбиваясь о землю. Последовавший за этим кошмар я увидел лишь мельком, но уже не забуду его до конца дней.

Пехотинцы содрогнулись. Их кожа начала лопаться и пузыриться. И без того бледные лица совсем посерели, а глаза ввалились, сузились до щелочек. В воздухе переливались тучи разноцветных спор – те, как видно, быстро отмирали и улетучивались, но пораженные солдаты на глазах превращались в иссохшие мумии, а из кожи стремительно вырастали грибы.

Я устремил коня ко второму рубежу обороны, на скаку подхватывая юнца пехотинца не старше шестнадцати. Бедолага оцепенел от ужаса и смятения; я с трудом выдержал его перепуганный взгляд.

Тут пал еще один танцор, от чего порядки опять перекосило. Связующая аура вмиг развеялась, и строй, как назло, сразу посыпался, воцарилась неразбериха.

– Солдат! – встряхнул я юнца. – Слушай мой приказ!

Он кое-как наскреб остатки самообладания и закивал, задрыгал головой.

– Бегом к заклинателям, пусть защитят от налета с воздуха! – Я прикинул наши запасы Хаара. Почти весь туман ушел на возведение преграды. Растянуть заслон еще и над головами его уже не хватит. – Разобраться с нетопырями любой ценой!

Мальчишка стряхнул оцепенение и без лишних слов бросился на холм.

Выводок нетопырей предпринял второй заход. Вновь рассыпав смертоносный груз, они заложили поворот и оттянулись в тыл. Верхом на тварях, заметил я, сидели акары в масках из звериных черепов.

Один из шаров сбросили прямо на меня. Коня зажало меж солдат – никак не отступить. Оставалось только отвернуться в ожидании разрыва, но его не случилось. Солдаты кругом все так же голосили.

Я обернулся и увидел поблизости заклинателя, который при помощи Хаара поймал летящий мешочек спор и запустил его в гущу акар.

– Спасибо! – крикнул я, не разглядев мага как следует.

Тот кивнул и поспешил на подмогу туда, где нужен. Сзади, хвала Владыкам, мне вторили голоса моих подчиненных командиров. Тут в бой вступили шеренги лучников, дав залп тучей стрел, что по дуге устремились на головы напирающих акар. Один подстреленный нетопырь по спирали устремился к земле. Другому подбили губительную ношу, и его вместе с седоком объяло споровое облако. Они тоже канули вниз.

– Держать строй! – проревел я.

Шум битвы со всех сторон только нарастал. Музы продолжали играть, преисполняя нас силой. Сомневаюсь, что меня расслышали. Хаос уже расплетал по нитке сшитое крест-накрест полотно нашего войска.

Оставшиеся танцоры что есть мочи старались не дать шеренгам развалиться, но неумолимый акарский напор уже дробил их, сводя усилия артистов на нет.

В музыкантов летели стрелы и копья, но тщетно: квартет оберегали от снарядов небольшие защитные оболочки.

Я вырвался на передний край. Мой клинок выстегивал врага, как ветер, и с каждым замахом – в меру широким, чтобы не терять разгона, – наращивал скорость, глубоко рассекая тела врагов, явно насмерть.

Зефир мчал то туда, то сюда, где требовалась моя помощь. Клинок обволокло ветряной вуалью; другой бок я прикрывал щитом.

– Не отступать! Они не должны прорваться! – кричал я, забрызганный кровью сраженных. Те немногие, кто меня расслышал и не был занят врагом, заголосили в ответ.

Влившись в ритм атак и контратак, я понемногу осознавал, сколь чудовищно на этот раз акарское полчище. Их не сотни, их тысячи. Враг все выкатывался из леса нескончаемым валом.

И вновь налетели нетопыри, сея с небес погибель. Из-под крон вырвались копья и стрелы, словно иглы-паразиты, жаждущие вкусить человеческой крови.

Наши лучники дали ответный залп, но теперь неприятель учел прошлые ошибки. Стая нетопырей набрала высоту – стрелами их было не достать. Они пролетели передние рубежи и обрушили смертоносный град в наш тыл, где все спохватились слишком поздно. Тучи спор заживо иссушили всех несчастных, до кого сумели дотянуться.

Паника нарастала. Внезапно скрипач дрогнул – всего на миг, но рука подвела, извлекая роковую фальшивую ноту. Тут же сменив тональность, он заиграл для тыла, чтобы утихомирить страх, но из-за этого обвалился фронт. Достаточно было одному-двум исступленным солдатам обратиться в бегство, враг взломал оборону.

Я отчаянно пытался сдержать постепенный отток, но он увлекал все больше и больше людей. В вышине вновь появились нетопыри, и вновь нашим неумелым лучникам было до них не добить.

И вдруг случилось нечто неожиданное. Из ночного неба метнуло молнию – яркий, отчетливый, ветвистый разряд, что разломил тьму на две половины. Вспучились, заклубились тучи, и сверху снизошел глубокий и разъяренный рокот. Одна поджаренная крылатая тварь, дымясь, рухнула на землю, и тут молния полыхнула вновь, сжигая остальной выводок.

Недобитая горстка зависла на одном месте, хлопая крыльями. Разряды обрушились на тыл врага, и лес моментально охватило ревущее пламя, затапливая небеса неистовым заревом. Казалось, Чаща обрела голос, чтобы поведать всем о своей ярости.

На поле боя стало светло, как днем. Тени съежились и отползли к его дальним рубежам. С диким болезненным скрипом в лесу завалилось пылающее дерево. Толпы акар в грязи и крови сородичей выбирались оттуда, как демоны из преисподней. Перед нами заплясали искры, как далекие пламенные звезды.

– За Клерию! – заголосил я, хотя враг продолжал наступать.

И вот они протолкнули нас до рубежа, где поджидала заготовленная ловушка. То тут, то там лежали помеченные камни – и на этих местах стали собираться громоздкие, кряжистые тела. Големы.

Они двинулись на врага с флангов в середину, даруя нам минутную передышку. Стоило акарам отступить всего на шаг, я увидел, сколько сыновей, отцов, братьев перемолола их лавина.

В конце концов мы закрепились и стали отбрасывать противника. Залп лучников, молнии, магия чародеев – все вносило свой вклад. Акары отходили, завязая в бездыханных телах своих же собратьев.

– Оттесняй! – крикнул я поверх голов.

Оттого как их вал дрогнул, воинство воспрянуло духом. Резвее заиграли и Музы, своими нотами придавая запала для контратаки.

Стена щитов сдерживала неприятеля, торчащие копья закалывали темнокожих силачей одного за другим. Обмякшие трупы валились наземь.

Забрезжил лучик надежды – но тут одного из големов разнесло на куски. На другого запрыгнули со всех сторон, повалили его и оторвали каменные конечности. Вдруг сбоку густо плеснуло кровью, и сразу несколько солдат разлетелись от удара.

В бой вступил вождь. От его молчаливого неиссякаемого спокойствия было не по себе. Предчувствуя перелом в битве, он ринулся в общую свалку, чтобы не дать наступлению захлебнуться.

Его нужно остановить.

Я хлестнул поводьями. Зефир, пыхтя и фыркая, помчал в сторону вожака. Я держал меч наготове, но внезапно конь во что-то влетел и отрывисто взвизгнул, а меня вышибло из седла прямиком на груду мертвецов. Тело заляпало грязью вперемешку с кровью. Зефир где-то сзади испуганно взоржал. Я крутанулся…

И у меня упало сердце.

Брюхо жеребца было вскрыто, а внутренности поглощала адского вида горбатая акарша.

– Не-е‑ет! – Кровь в жилах моментально вскипела.

Лишь теперь стало ясно, какой на переднем краю разразился бардак. Хаос, вопреки нашим усилиям, доломал фронт; бойцы рубились один на один. Все-таки наблюдать за этим гибельным валом сверху и самому нырнуть в кровавую пучину – совершенно разные вещи.

Я в последний миг заметил над собой чудовищную дубину и еле успел кувырнуться, вскочил на ноги; клинок впился акару в шею.

О Зефире горевать некогда: я в гуще врагов.

Пришлось броситься в бой. Легкий, как перышко, клинок закружил, стегая акарскую плоть сам по себе и прорубая мне путь к безобразной акарше, которая лакомилась телом Зефира. До чего омерзительная тварь! Рот и руки в крови, дряблая оголенная грудь свисает до живота… В Зефире между тем еще теплилась жизнь: конь сипел и силился поднять голову в агонии.

Мой клинок филигранно снял ей голову с плеч. Она даже не успела шелохнуться.

Я продвигался вперед. Меч превратился в мельтешащую косу, неслышно распарывал глотки, словно убийственный шепот Кэйлу. Акарский предводитель же, наоборот, буйствовал, как неукротимая стихия, расшвыривая моих солдат.

Движения его были отточены до совершенства, удары – столь выверенны, что пробирал трепет. Они завораживали своим неистовством, задающим темп схватке. Чувствовалась в его манере боя и доля хитроумия. Сбоку на вождя бросились двое. Круглым щитом он закрылся от правого, а удар левого блокировал палицей и крутанулся, чтобы их по инерции пронесло вперед. Оба зашатались, и он обрушил вес оружия на правого.

Спереди атаковала еще пара. Акар отбил первый удар и взял палицу двумя руками, вдарил по солдату. Сокрушительный удар откинул его прямо в товарищей, сшибая весь ряд.

И вновь на него бросились. Молодой вожак ухнул солдатам под ноги. Взрыло воронку, и, протянув палицу по земле, он взметнул ее снизу вверх, подбрасывая врага.

Тут вождь прервался и обратил взгляд на меня. Мои люди отступились. Вся земля кругом алела от крови, стоны и рев смешивались в какофонию. Ростом мы с ним были равны. Нагой по пояс, он имел только щит и палицу, а я стоял в помятом, заляпанном доспехе. Немногие чистые участки, еще не утратившие блеска, отражали зарево пожара. Палица, успел я заметить, тускло светилась под обсидиановой поверхностью. Ее внутреннее сияние, пульсируя, мерно гасло, покуда не иссякло совсем.

Я потянулся снять шлем и слишком поздно увидел мчащего сбоку акара. Он бы тотчас рассек меня топором, если бы вождь на него не рявкнул. Тот остановился и заворчал, но пошел на попятный – а напоследок, пусть недовольно, еще и поклонился ему.

Я кивнул.

– Благодарю. – Пришлось прикрикнуть. Не знаю, понял ли он.

– Ты сильный и честный воин. Я обязан оказать тебе должное уважение.

Как бегло он говорит по-байрски, пусть и с грубым утробным произношением.

– Довольно проливать кровь. Отведи войска.

– Я могу сказать то же самое, – ответил он. Мы оба не сдадимся, и оба это понимали. – Назови имя. Я должен знать, кого убью.

– Эрефиэль Нумьяна.

Вождь кивнул.

– А я Сун’ра, сын Мукто. Предводитель всех акар. – На этих словах он занял низкую стойку, подняв щит и палицу.

Мукто… знакомое имя. Сейчас некогда о нем думать: все мысли были только о войне. Я всмотрелся в черную палицу, прикидывая ее свойства. Это оружие – полная противоположность моему. Взмахи придают Берениэлю быстроты и легкости, а палица с каждым ударом набирает вес и мощь.

Мы стояли друг напротив друга, объятые сиянием пожара и стоном воинов, с которым жизнь окончательно покидает тело, и все кругом застилало запахом пота, крови и гари. Танцующее полымя рождало вокруг нас красивый рисунок теней.

Я тоже занял стойку, перехватывая щит и меч, пока все расступались, освобождая нам место.

И я ринулся на врага.

Глава девяностая

Эрефиэль

Не все прославленные реликвии созданы руками Кузнеца. Где-то на просторах Минитрии таятся семь легендарных орудий, сотворенных из первородной краски. Однако есть реликвии более священные и загадочные – например, Ломаный посох. Витиеватой формы, созданный из перекрученного дерева, он якобы таит разряд первородной молнии, что, не настигнув цели, застыла в твердой оболочке. Страшно представить ее неимоверную мощь и что будет, если молнию выпустить.

– О первородном оружии

Я атаковал поверху, где враг не успеет закрыться. Вождю пришлось нырнуть под клинком; я воспользовался этим и перенаправил меч, полоснул акару правое плечо, тут же усиливая напор.

Сун’ра не отшатнулся, а, наоборот, дерзко сомкнул расстояние, размахиваясь сплеча. Я выставил щит – и слишком поздно осознал свою глупость.

От второго удара в ушах зазвенело, но меч не утратил скорости. Сун’ра отразил очередную атаку над головой.

Обсидиановая палица опять мелькнула с того же бока. Чувствовалось, как растет ее сверхъестественный вес, но вместо того чтобы отступаться, я вверил клинку власть над своими движениями. Прислушивался, куда он ведет руку, понимая: отведу ее, и меч вдвое замедлится. Нужно всецело отдаться этому ошеломительному шквалу атак. Наше оружие пролетало в дюйме от тел; мы оба понимали, что малейшая ошибка приведет к гибели.

Я в гладком стремительном вольте припал к земле и провернулся, выбросил меч вверх, набирая еще больше скорости.

Врагу ничего не оставалось, кроме как отпрянуть, но он быстро подстраивался под меня. Пятясь, он с размаха устремил палицу в землю. Удар оставил небольшую воронку, придавая лишнего веса оружию, и отбросил акара еще дальше.

Он остановился на месте и как бы подразнил меня, постучав молотом о щит, а на деле нарочно подтянул его к груди. Огоньки внутри обсидианового байка мерно вспыхивали, словно томящееся в ожидании сердце.

Мне тоже есть чем щегольнуть. Я замахал мечом, закрутил вокруг себя, увлекая ветер, пока всю длину клинка не покрыло оболочкой размытой дымки.

И вновь я ринулся в бой. Сун’ра тут же ответил замахом – но слишком рано. Неужели просчитался?

Нет.

Палица рухнула прямо перед ним в кучу земли и пыли, взмела их в воздух, скрывая вождя и в то же время выбивая у меня опору из-под ног.

Отступать поздно. Размахнувшись над головой, я рубанул сверху вниз. Рассеченная пыль завихрилась вслед за мечом.

Ответный удар пришелся сбоку. Я заметил его в самый последний миг и едва успел закрыться.

Тут же вспомнился наш с Норой бой и как меня отбросило через всю площадь. Голова пошла кругом.

Я хватал ртом воздух, приходя в себя; перед глазами все плыло. Пожар, эта полыхающая занавесь на фоне нашего инфернального действа, нарастал, освещая схватку. Протяжные, как ленты, языки пламени трепетали, наблюдая за происходящим, и вот на их фоне вычертило силуэт молодого вождя.

Сун’ра стоял на месте, совершенно непоколебимо постукивая по щиту.

Я встал и опустил взгляд на свой щит, которому пришел конец. Рельефное отцовское лицо было глубоко промято. И тут на меня снизошло озарение: а зачем он нужен, если только играет на руку противнику, утяжеляя палицу?

Я отпустил рукоять, и он соскользнул, вонзился заостренным низом в землю и опрокинулся.

Ему же щит на пользу, как и все, что тормозит мои удары, лишая преимущества в скорости, покуда палица становится лишь опаснее.

Мне мешает и еще кое-что.

Воткнув меч в землю, я принялся стягивать латы. Вначале отвязал некогда реющий белоснежный плащ, ныне выпачканный и драный. Он плюхнулся в грязь. Затем стянул одну за другой перчатки. Отстегнутые наплечники соскользнули по рукам прямо на труп клерианца с выпученными глазами. Снял кирасу через голову, сбросил отвязанные поножи и набедренники, а напоследок и кольчугу, что звякнула, как связка монет. От полководца-латника остался босой получеловек в потной рубахе и бурых штанах.

– Твой народ водружает на плечи столько лишнего в надежде уберечься от гибели. – Сун’ра постукивал Черной Карой о щит с исключительным самообладанием. – Так намного лучше.

Я не ответил. Пальцы на ногах поджались на окровавленной земле, ветер встряхнул перья на макушке. Я сделал шаг вперед. В воздухе танцевали искры, ноздри щекотало от гари и смрада паленой плоти.

– Приготовься, – сказал я и перехватил меч обеими руками, собираясь с силами.

Я молниеносно сомкнул разрыв – для него, верно, с виду за один шаг. Если бы не животные инстинкты, голова акара уже стала бы моим трофеем. Сун’ра едва успел увильнуть от меча – тот свистнул у самой шеи. Вождь рухнул наземь.

Я пролетел ему в тыл и, затормозив, ринулся обратно. Меч переходил из руки в руку, словно дама меж двух партнеров в танце.

Рев битвы обволакивал, оплетал со всех сторон. Голые ступни шлепали по земле, и пульсацию войны я ощущал как стук своего сердца.

Я воззвал к отцовской крови, что неистово взбурлила во всем теле. Сделала меня истинной птицей в полете. На задворках разума мелькнуло воспоминание, как я впервые показываю Норе Берениэль. Видела бы она меня сейчас!

Сочленения лат и тяжесть больше не сковывали; я разил безудержно, повинуясь воле меча. Ураган ударов завладел моим существом, заглушил все мысли. Звон стали, танец войны – вот все, что сейчас для меня существовало.

Замах, еще замах – Сун’ра отчаянно метил в меня, но я изворачивался, увиливал, чтобы тут же нанести укол, пока он не в силах ответить.

Левый бок вождь успешно прикрывал щитом, зато правый был уже весь исполосован порезами, окровавлен. Отчаянные широкие удары за спину не настигали цели. Палица рассекала воздух даже не со свистом, а с голодным стоном, умоляя впиться в мясо. Я перепрыгнул великана через голову и ткнул острием под колено.

Быстрота его рефлексов ужасала. Сун’ра словно бы предсказывал мои атаки.

И вот, когда его оружие совсем угасло, я начал парировать. Удары о слегка повернутый клинок не придавали палице веса, зато ее отводили.

Я разил с ювелирной точностью, подрезая лишь кожу, чтобы не утратить разгона.

Клинок, объятый покровом ветра, устремился точно в бедро – и тут акар предпринял совсем неожиданный ход. Он сам бросился на острие. Меч завяз в плоти – но это не самое худшее.

Я не успел его вытянуть: вождь молниеносно разрубил рукой слой дымки и сомкнул пальцы вокруг клинка. Бесплотные лохмотья порванного ветра мгновенно расплелись.

– Поймал, – довольно рыкнул Сун’ра. Из его рта стекала тонкая струйка крови.

Акар боднул меня в лоб, оглушая до черноты в глазах. Боднул еще, и все куда-то поплыло. Боднул третий раз, и я рухнул на колени, уже не понимая, где нахожусь. Кровавый багрянец перемешивался с рыжим сиянием огня.

В голове совсем помутилось. Веяло потом и кровью. Откуда-то доносились боевые кличи и стенания умирающих.

И тут руку с мечом прострелило такой болью, что меня тут же встряхнуло, и я взвыл. Кость явно перебита. От чудовищной силы удара рассудок прояснился. В воздухе стоял пронзительный запах смерти и горящей мертвечины. Я чувствовал, как вдали первые лучи ослепительной зари сжигают мрак.

Сун’ра устремил взгляд к горизонту.

– Близится рассвет. Похоже, Верховный Владыка желает увидеть твою кончину лично, – отрывисто, с одышкой, но все так же непреклонно проговорил он.

Неужели и правда конец?

Я плюхнулся на зад, и какая-то сила – не иначе палица – раздробила мне ногу, вновь погружая меня в омут полузабытья.

Я зажмурился и пополз на здоровой руке прочь. Солдаты при виде моего плачевного положения бросились было на помощь, но акары преградили им путь. Мой крах всколыхнул их боевой дух, и толпа черных великанов тучнела прямо поверх убитых собратьев.

Я пал. Изничтожен. Гордость человеческого войска простерлась у вражеских ног. Сун’ра и теперь не упустил шанса разыграть действо, продемонстрировать, как ломает хребет человеческому достоинству, лишая врага надежды.

Вождь медленно приблизился ко мне, вновь принимаясь молотить по щиту. Этот акар – погибель во плоти. Весь искромсанный, он оставлял за собой дорожку кровавых капель и багровые следы ступней. Из ноги, на которую Сун’ра прихрамывал, так и торчал мой Берениэль, а рана продолжала кровоточить.

Молот набирал и набирал скорость, выколачивая ритм все быстрее, наливаясь массой и мощью, покуда очередным ударом не вышиб взрывную волну. Щит раскололо надвое, и обе половины упали на землю, уже не нужные хозяину. Оружие янтарно светилось, будто в нем тлеет огненный клубок.

Грудь у меня содрогнулась – казалось, душа готовится покинуть тело. Вся жизнь пронеслась перед глазами. Я вспомнил Нору и сколько всего ей желал, сколько дорог ей открыты. Подумал о Хроме. Пусть верную дорогу изберет и он, оправдав мои чаяния. Подумал о Далиле, от всего сердца желая ей обрести счастье, невзирая ни на что.

Перед глазами возник Сару, который ждет моего возвращения. В последнюю минуту жизни я лелеял надежду, что без меня шавину все же не пропадет.

Даже материнский лед сейчас казался исполненным добра и радушия. Чувствуя, как холод завладевает телом, я вдруг увидел себя совсем крохой у нее на руках – она меня баюкала. Неужели это фантазия? Грустные грезы перед лицом смерти?

Акарский рык кругом нарастал, но мне почему-то слышался так отчужденно.

– Husa Bok Nala, Husa Bok Nala, Husa Bok Nala, – скандировали они.

– Слышишь эти слова, Эрефиэль Нумьяна? Они означают «Наш род восстал». Мы повергнем Владык на колени. Знай, что ты сражался доблестно, сын Белого Ястреба.

Сун’ра перевернул меня ногой на спину. Все тело от этого ожгло огнем.

Наплевать. На все плевать; плевать, что произнес его глухой голос из недосягаемого измерения. Я видел отца и как мы упражняемся во дворе, как он поведывает предания о нашем волшебном мире. Как на ночь рассказывает о сражении с полчищем драконов. До чего живые воспоминания – детство будто и впрямь вернулось. Война, честь, доблесть – все вдруг стало таким незначительным. Порожними, бессмысленными словами.

Отец был со мной. Пожалуй, самый прославленный зеруб всех времен провожал сына в вечность. Горд ли он мной? Хотелось верить.

Я моргнул напоследок, и в глазах прояснилось. Небо понемногу светлело. Обводя мир предсмертным взглядом, я заметил, как из зарослей на востоке вырываются Нора вместе с Хромой.

Молодцы. Выжили все-таки, возвратились. Я вздохнул с облегчением.

Сун’ра вознес палицу над головой. Акары торжественно взревели, и рев их пробрал все мое искалеченное тело.

Час пробил. Я закрыл глаза и даже не почувствовал, как палица обрушивает на меня всю свою мощь.

Глава девяносто первая

Далила

Говорят, часть духов при жизни так стремились исполнить свою последнюю волю, что не отступаются от нее и в смерти – оттого и блуждают по Минитрии, не в силах обрести упокоение. Если сведет вас путь-дорога с призраком, лучше миновать его стороной.

– «Ума не имею, готов путешествовать: дорожные советы». Глассиус Адамс

Вид отбывающих на Седой холм полков оставлял в душе предчувствие большой беды. Слухи расползались по городу, точно шепот, принесенный ветром с другого конца света. Война? Разгром? Опасность осады? Клерианцам все это столь чуждо, что вести они обсуждали, как общего семиюродного родственника, которому никто никогда не рад, зато мнение о нем имеют все.

Теперь я еще больше утвердилась в решении. Мне просто необходимо навестить прежний дом.

И все же я как никогда колебалась. Примут ли меня с распростертыми объятьями? Какой след оставило время в душах – нежные морщинки или уродливые борозды? Улыбнется ли мне мать с любовью, как прежде? Отца, кроме как за работой в поле, я и не представляю. Надеюсь, Фредерик во всем ему помогает. А не женился ли он на дочери Табунноров? Как ее там? На ум, к моему стыду, пришло только слово «крысомордая». Сколько же все-таки воды с тех пор утекло.

Я подумала о Бене. Он, должно быть, так вырос! Забавляется ли еще с пером Эрефиэля? Я с улыбкой представила, как встретить меня выходит «белый маг». Тома же я даже вообразить не в силах. Помню его грудным младенцем, а увижу мальчика, который уже ходит и говорит. Непоседа ли он, как Бен? Или же противный, как Фредерик? Наверное, ни то ни другое.

А обо мне ему известно? Мать с отцом поведали о старшей сестре или сочли, что мое существование лучше вычеркнуть из памяти? От этой мысли сомнение взыграло с новой силой.

Солнце стояло в зените. На фронте еще только готовятся к битве.

Экипаж вез меня вместе с Иеварусом, сидящим напротив. Все внутри скручивалось от предвкушения вперемешку со страхом. Страхом быть отринутой, услышать, что лучше бы не возвращалась. Это мой худший кошмар – от него я так трепетала, что невольно стиснула руку добела.

Тяготило меня и еще кое-что, а именно – чувство вины. Тысячи людей встали бок о бок на защиту Бравники, готовые сложить голову в бою, – а я бегу от фронта, чтобы повидаться с семьей. Дар исцеления на войне на вес золота. Я могу спасти всех.

В воздухе витало ощущение того, что война разверзнется уже ночью. Однако мысль больше никогда не увидеть родных ужасала куда сильнее. Что ж, хотя бы сегодня, надеюсь, я вправе пренебречь всеми.

Покачиваясь на сиденье экипажа, я думала об Эрефиэле и молилась о его благополучии. Мелькнула в мыслях и Нора. Судьба ее исполнена мучений и горя. Вспомнился Хрома – акар с большим сердцем. Ему я тоже не желаю ничего дурного. Как жаль, что так и не удалось поблагодарить его лично. Любопытно, помнит ли он меня вообще?

Мы катили мимо Вороньего городка. Акарский лагерь был закрыт его стенами. Где-то вдалеке лежал Басксин.

Судя по ржанию, доносившемуся от конюшни Табунноров, мы уже недалеко.

Наконец в окне показалось хозяйство Ридов, пребывавшее в непривычных тишине и спокойствии. У меня перехватило дыхание и внутри все сжалось. Неужели из-за близости встречи? Задавленный страх вырвался на волю и сковал меня с новой силой. Быть может, это просто ветер разносил по окрестным землям миазм смертельного ужаса с Седого холма.

Вскоре экипаж остановился. Мы с Семенем вышли и зашагали по дорожке из гальки к дому, что некогда был мне родным. Все кругом казалось меньше, чем в воспоминаниях. Помню наш старый полуразваленный колодец, где обитала зловещая сила, затаенная сущность, что чуть было не утянула меня в его черное чрево. Колодец обветшал еще сильнее и смотрелся совсем убого. Даже поля в детстве казались обширнее, а поспевающий урожай – тучными зарослями, где рыщет хищный зверь. Теперь всходы просто качнулись нам навстречу под дуновением ветерка. До чего, оказывается, здесь все маленькое!

Я со стыдом в душе посмотрела на козлятник поодаль, где провела не одну ночь, пополняя коллекцию шрамов. Козлятник – единственная частичка ушедшего детства, что выросла вместе со мной.

Иеварус вышел вперед и, против обыкновения, заговорил первым.

– Это твой дом?

– Да. Я жила здесь раньше с семьей.

– Семьей… А что это? – спросил он в привычной заторможенной манере.

– Семья – это… семья. Не знаю, как объяснить. Мы связаны кровным родством. У нас с братьями одни отец и мать.

– У меня тоже есть отец. Верховный Владыка.

Да уж, как это все-таки однообразно – объяснять небожителю то, что смертные принимают за данность.

– Когда мужчина и женщина сходятся… – И все же, поняла я, неудобно говорить с таким простодушным созданием о соитии. – Они вступают в связь. Считай, исполняют обряд, после которого мать производит на свет ребенка. Твоя связь с Верховным Владыкой намного сложнее.

– Производит на свет? Как носительница?

Я кивнула, хотя не вполне понимала, о чем речь.

– Наверно, да.

– Далила. А я мужчина или женщина?

Я задумчиво посмотрела на Семя. Его глаза светились жгучим любопытством.

– В тебе есть женские черты, но мужских больше. А вообще, Владыки бесполы, если только сами не выберут, кем быть.

– А почему?

– Деление на мужчин и женщин – это исключительный удел смертных. Вам, высшим существам, разграничивать себя ни к чему. Не мне судить, какого ты пола, – решай самостоятельно. Или не решай, как прошлое Семя, Кэйлу.

– А как мне определить, кто я?

Оставалось только пожать плечами.

– На какие-то вопросы даже у меня нет ответа, Иеварус.

* * *

Чем ближе мы подходили к дому, тем сильнее обстановка меня настораживала. Что-то не так. Солнце уже начало садиться, и вдалеке над Серым холмом вздымались столбы дыма. Я помолилась про себя и закрутила на груди спираль. Там, далеко-далеко, тучнело тошнотворное облако страха, эта неусыпная сущность, столь навязчивая, что беспрестанно владела толикой моего внимания. Битва наверняка уносит уже сотни жизней, но здесь вопли гибнущих безмолвны, а мои уши – глухи к ним.

Я достигла крыльца и стряхнула эту мысль. В детстве даже сам дом казался больше. Как же мы умудрялись вшестером ютиться в такой тесноте?

Горло было перехвачено спазмом. Казалось, окликнуть мать с отцом мне нельзя, будто я много лет назад лишилась этого права.

На одном окне хлопала от ветра ставня, словно пытаясь сорваться с петель и сбежать. На удивление, близость Иеваруса успокаивала: вдруг что-то пойдет не так?

Отец сейчас должен быть по уши в заботах и отчитывать сыновей за то, что ленятся. Отчего же так тихо? На горизонте под натиском сумрака истлевала последняя прядка лучей. Хлев был нараспашку, ставня неумолимо продолжала греметь.

– Фредерик? – решила окликнуть я братьев вместо родителей. – Бен? Том? – Последнее имя далось так непривычно.

Входная дверь тоже была приотворена, и в щелке проглядывало нутро дома.

– Мама? Отец?

Я боязливо толкнула дверь…

И разразилась истошным воплем. Мать неспешно проворачивалась в воздухе вместе с отцом, внутренности их проплывали над полом, точно по воде, и оба испускали красноватое пульсирующее сияние. Из бездонной черноты пустых глазниц текла кровь, а перекошенное ужасом материнское лицо словно было обращено прямо на меня. Нет, все неправда, это мне снится!

Колени подломились, и я завыла с удвоенной силой.

Слезы брызнули из глаз. Боль затуманила рассудок. От дерганых всхлипов кололо в груди.

Мамино платье было забрызгано красными полосами. Дуновение воздуха колыхнуло подол, как бы проверяя, не спит ли она. Распахнутый рот отца застыл в немом крике.

– Фредерик! – сорванным голосом окликнула я. Хоть бы отозвался!

Поднявшись на ватных ногах, я добралась до хлева. Внутри точно так же парили в воздухе Бен с маленьким мальчиком – должно быть, Томом. Последний только-только проводил шестое свое лето… На приоткрытых губах замерли предсмертные слова. Я чувствовала, как растерян и напуган он был в последний миг. Волосы, сплошь в грязи и крови, оказались темно-русыми. Он был в штанах с подтяжками и представлялся мне здоровым, добрым мальчиком. Как и остальные, Том испускал тихое красное свечение.

Я посмотрела на Бена. Что говорить, он не только ушел в рост, а, чувствовалось, повзрослел и внутренне. На нем были коричневая рубаха и рабочие брюки. Брат отпустил волосы и, казалось, продолжал бы расти не по дням, а по часам.

Козы блеяли и покусывали окоченелые трупы братьев, тыкаясь в них носами. В луже крови на земле плавало маленьким корабликом перо Эрефиэля – ныне красное, а не белое.

– Фредерик! – вновь закричала я. Только старшего брата нигде не было.

Я перечерчивала поля, отворяла сараи, комнаты. Иеварус преследовал меня тенью, не обращая никакого внимания на картины резни, зато наблюдая за мной с пристальным любопытством. Как тошно, что моя трагедия, вторящая «Тщетной борьбе Меллеци», представляет для Семени такой интерес.

– Да отвяжись ты! – крутанулась и провизжала я. Грудь затряслась от всхлипов.

Монарший отпрыск отрешенно поморгал и все равно устремился следом. Какая невыносимая тишина царила в округе. Тишина одиночества. Ее прорывал только мой безудержный плач по родным. Я стенала навзрыд, почти не замечая, как утекают последние лучи, а бесформенные тени густеют и сращиваются, словно вторя моей скорби. Раз за разом я врывалась в дом и глядела на висящих в воздухе родителей. Вновь и вновь припадала к стене и стекала на пол, не отводя глаз и не в силах приблизиться, коснуться оскверненных тел, будто перед ними магический заслон.

Я лихорадочно носилась по полю сквозь высокие взошедшие стебли, на бегу их расталкивая. Не знаю, сколько часов длились мои поиски, сколько раз и когда я одержимо обегала одни и те же места, вновь и вновь осматривала все осмотренное с безмолвными мольбами, неиссякаемыми слезами и при единственном зрителе, молчаливо взирающем на мои терзания?

Фредерика я так и не обнаружила – то ли дело цепочку следов за домом.

Они тут же приковали мое внимание. Слезы хлестали водопадом, и, чтобы присмотреться, пришлось вытереться. Прошел здесь, судя по следам, кто-то хромой, а чуть дальше начиналась кровавая дорожка, что уводила в лес. Рядом лежала белая завязанная в петлю тряпица в кровавых брызгах, напоминающая глазную повязку.

Озарение стало сродни удару ножа в грудь, который для верности еще и провернули. Всю ненависть, все потрясение я излила в непередаваемом вопле, выплескивая чудовищную боль от предательства. Брат Клеменс меня обманывал. Не знаю почему, да и наплевать.

«Твое страдание так прелестно, – звенели в ушах его слова. – Что ты почувствовала после смерти Ясмин? – любопытствовал он. – Не расскажешь о родных?»

До чего мерзкой теперь казалась его улыбка. При мысли о том, как слепой монах со мной любезничал, говорил о доброте, когда кровь Ясмин на руках еще не высохла, у меня в душе все перевернулось. Почему, за что он так?

Да какая теперь разница.

– Иеварус, – прорычала я глухим от бешенства голосом. – Отыщи брата Клеменса. Убей его.

Семя апатично поморгало.

– Я не вмешиваюсь в дела смертных.

Я подняла на него разъяренные глаза, и его лицо на миг озарилось пониманием.

– Я чувствую… ярость.

Зашарив по его груди дрожащими руками, я нащупала разноцветный медальон и выудила его на свет.

– Хочешь узнать, что такое страх? Найди монаха! Разыщи эту тварь, и пусть затрясется от ужаса! Разделай его на куски, на клочки! Искромсай плоть! Вырви глаза, уничтожь его, и тогда медальон окрасится в такой чистый цвет страха, который ты не встретишь больше нигде и никогда.

Кто эта сумасшедшая, думала я, чей голос доносится из моих уст? И все же я упивалась этой яростью, позволяя себе утонуть в ее пагубных объятиях.

Мои речи сочились такой желчью, что, казалось, кожу сейчас разъест. Я с силой вдавила медальон ему в грудь. Гнев, боль утраты, горечь предательства так ударили мне в голову, что я уже не владела языком.

– Я не вмешиваюсь в дела смертных, – повторило Семя.

– Иеварус, если ты не сделаешь по-моему, то больше меня не увидишь! Не постигнешь чувства, не получишь от меня ответов… и уже никогда не обретешь сути.

Я подсознательно понимала, что это чудовище – не Далила. Голос ее гадко, жутко дребезжал лишь от горя, вызывая жалость.

Иеварус, обдав ветром, исчез в мгновение ока, оставил меня один на один с безраздельным отчаянием. Я в слезах опять рухнула на колени и съежилась. Горло саднило и першило. Уставившись вглубь безучастной Рощи грез, я стискивала кровавую повязку брата Клеменса. Как он мог так поступить? Зачем обрек меня на страдания? Не понимаю.

Странно, но я почему-то прижала ее к груди, словно поднося к истоку своей скорби. Истеричные рыдания разрывали меня надвое.

Горе, одно только горе сейчас проникало мое существо. Неослабная тоска, еще глубже утягивающая в кромешную смоляную яму.

Я подняла глаза к небу. Уже стояла ночь – а на горизонте ореолом брезжило рыжее зарево пламени, вопиющее во мраке. Я захлебывалась надрывным плачем, слыша, как от утеса Морниар прокатывается гром. Там назревала буря.

Глава девяносто вторая

Нора

Чумной рыцарь как разносит хвори, так и способен от них избавлять. Отваживая заразу, он сам становится ее жертвой. Страшно представить, каково ему приходится. Как мучается это создание от сотен недугов, будучи бессмертным? Как страдает, навеки погруженный в молчание? Ясно одно: рыцарь продолжит перенимать болезни, покуда не придет час ему при помощи искривленного меча раздать свои дары.

– Запретное писание Марцендиуса Делефрама, изгнанного книжника

Эрефиэля убили на моих глазах.

Мир накрыла красная пелена. Мой боевой клич был исполнен пламени. Сердце зашлось с такой неодолимой мощью, что чешуйки зашумели, точно рой шершней.

Ноги превратились в пружинистые дуги и пробросили меня в гущу врагов.

Роковой удар палицы так и стоял перед глазами. Я видела, как вздымается пыль, как обмякает расплющенное тело Эрефиэля, – охотно загорелась неуемным бешенством.

Прямо в полете обе руки собрались в хлысты с лезвиями вдоль струй плавленого золота. Раскурочив наколенником висок одному акару, я с фланга влетела в сердце толпы и закружилась, застегала по всем.

Протезы секли так хлестко, будто живые. Мощь их словами не описать. Мой гибельный смерч кромсал все новых и новых акар на лоскуты.

Преждевременная заря и сияние гаснущего пожара полностью разогнали ночной мрак. Я чинила страшную резню. Левый хлыст вытянулся далеко вперед – и это меня подвело: под удар попало слишком много врагов и он увяз в телах. В него вцепились, рванули на себя, но я успела перестроить ноги – на этот раз они вгрызлись в землю, сродни двум могучим обсидиановым деревьям. Тут хлыст сам ужался. Так стремительно, что вцепившихся акар швырнуло прямо на меня.

Плечо едва не вырвало из сустава. Руки еще больше налились мощью, жидкий плод в груди пыхнул ярче прежнего, разливая по груди жар. Струистый огонь в венах так просиял, что лучился прямо сквозь кожу.

Правый хлыст вновь собрался в руку. Под оглушительный треск пластинок я непокорно взревела и одним ударом высвободила налитую мощь. Ее принял на себя акар, которого притянуло хлыстом, и под великаном взрыло землю. В воздух швырнуло тела и лохмотья плоти, кишок, конечностей.

Надо отдышаться. Протезы приняли обычный вид, но трещали уже не так резво. Я собралась с силами перед новой атакой.

Мое появление стало для врага столь непредвиденным, что я выгрызла у них во фланге внушительную брешь. Однако фактор внезапности уже почти иссяк. На исходе были и силы, но отступить я не посмею.

Акары попятились от взрытой мною воронки, устланной кровавым фаршем.

– Нора! – послышался из-за спины голос Хромы.

– Ну же, подходите! Всех на тот свет отправлю! – пролаяла я десятку остолбенелых акар. От гари першило в горле.

Хрома подлетел ко мне, на бегу подхватывая с земли клерианский меч. Было видно: оружие ему мало, совсем не лежит в руке.

– Нора! Командуй! – крикнул он.

– Что?

– Говори, что делать!

– Со спины прикрывай! – инстинктивно приказала я, и он примкнул сзади.

Кругом ревела война. Пламенное зарево понемногу уступало в схватке лучам рассвета. Мы с Хромой и застывшая гурьба акар перед нами сейчас были сами по себе, откололись островком от всеобщей мясорубки клерианских сил и орды. Те, кто глядел на меня, опомнились и, вскинув секиры, копья, когтистые руки и громоздкие дубины, пошли в атаку.

И тут с небес донесся звучный гул, нечто среднее между раскатом грома и скрежетом по железу. Я вскинула голову и увидела простертые над облаками очертания гигантского ската-манты. Акары тоже замерли, глядя ввысь. Крик раздался вновь – оглушительный, величественный, пронзительный, пусть и нечеткий, будто из толщи воды.

Скат, хлопая плавниками, устремился к земле. Таких громадных на утесе я не видела.

Внезапно от него отделилось белое пятно и полетело прямо в нашу сторону, как снежный ком.

– Ходу! – выкрикнул Хрома.

Мы бросились наутек. Он изо всех сил подгонял меня, поскольку протезы ослабли и мощи хватало разве что ковылять.

В уши ударил острый визг – уже не тот прежний искаженный вой. От удара нас выкинуло вперед и распластало на земле. Медленно оседала взметнутая пыль. Зайдясь кашлем, я глянула за плечо: там что, метеорит рухнул?

Как бы не так.

В центре проделанного кратера вытянулось во весь исполинский рост причудливое создание, вновь исторгая дикий визг. Тварь была с двух могучих медведей и на фоне акар походила на живую гору, с ног до головы покрытую перьями. Она повернулась. Тело у нее и вправду было медвежье, а голова – совиная, с плоской мордой, маленьким клювом и небольшими круглыми глазами. Тварь распростерла лапы, тяжелые и массивные, с бритвенно острыми когтями на конце.

Не теряя ни секунды, исполин кинулся на вражьи ряды и заработал лапами, растерзывая угольно-черных воителей, вспарывая их алое нутро. Тех, кто пережил его падение, теперь крошили на куски удары когтей.

Акары быстро перенаправили силы на зверя: он один грозил обрушить фланг.

Хрома подхватил меня под механическое плечо и потащил. Правая нога уже почти не слушалась, волочась следом. Я еще глянула на бестию, что давала волю своей феноменальной силе, однако и акарский напор был до ужаса свиреп. Рой их вокруг твари все тучнел, наносил ей раны. Она с истошным ревом крутанулась и вмяла одного в землю, затем размашисто откинула от себя гурьбу акар.

Хрома все поторапливал меня. Тут сбоку на нас бросились двое. Щитом из правой руки я отразила удар секиры, а он, вынырнув, полоснул акара по горлу. Меч был зажат в кулаке. Тут второй замахнулся дубиной – Хрома вмиг сообразил выхватить секиру у раненого и с необычайной прытью отвел удар, а следом вскрыл противнику черепную коробку.

Мы двигались по краю фланга, время от времени отбиваясь от одного-двух случайных акар.

Я вновь подняла глаза на ската и теперь увидела латника в прогрызенных ржой доспехах. Он канул вниз, широко раскинув длинные руки. Его грязно-охряной изорванный плащ неистово трепыхался над головой, а в руке латник сжимал закрученный спиралью тонкий меч. Он обрушился прямо в сердце акарской толчеи.

Исключительное зрелище!

Латник выпрямился во весь рост. На лицевой пластине его шлема было острое жало, ныне вонзенное в одного акара, который беспомощно стискивал ржавое основание. Вдруг всем его телом стремительно овладел лютый мор: кожа пошла волдырями и нарывами и пронзенный, обмякнув, соскользнул с жала. Наружностью долговязый, можно сказать болезненно худощавый латник напоминал пыточную махину. Я узнала в нем Чумного рыцаря. Дырчатый щиток шлема придавал ему сходства с многоглазым насекомым, а тонкое жало походило на комариный хоботок.

Рыцарь без слов, не раскрывая помысла, прорвался сквозь наплывающую орду и стал скашивать всех на пути.

Он и двигался сродни насекомому – рывками, неестественно. Длинные пальцы в перчатках хватали акар с молниеносной ловкостью богомола, после чего рука закидывала черных силачей в их же тыл. На моих глазах ржавый меч сеял хвори и ужас во вражеской толпе. Латник швырял зараженных к сородичам, разнося поветрие, от которого кровь брызгала из глаз, ушей, рта; ее выхаркивали крупными сгустками – казалось, несчастных воинов рвет свернувшимися эмбрионами душ.

Удары Чумного рыцаря были исключительно точны. Посеянные болезни сами вступали в битву. У кого-то чернели и отсыхали конечности, других неимоверно раздувало, и они драли ногтями передавленное горло.

На рыцаре подкрепление не иссякло. В небе возникла еще одна фигура – ныне изысканный и царственный воин, а не жуткий разносчик чумы.

Белый Ястреб слетел на вражеские головы. Серебристый плащ плескал в полете, а безупречный доспех искрился в лучах ока Верховного Владыки, как бы демонстрируя всем неодолимое могущество утеса Морниар.

Зеруб в воздухе обнажил клинок, прижимая к другому боку щит, и в последний миг поджал бронированные ноги, направил блещущий полуторный меч прямо под себя. Пронзив, подобно небесному копью, грудь акару, он проехался на трупе по грязи. Завязалась схватка. Ястреб мелькал в ней лишь проблесками, но от его грации все равно захватывало дух. Вспомнилось, как изящно кружил в бою Эрефиэль, – однако отец даже его превосходил на порядок. На поле боя зеруб был точно ястреб в небе. В мгновение ока рассекал толпу, без единого лишнего движения носился туда-сюда на хвосте взнузданного ветра, мастерски, утонченно отражая атаки щитом и тут же аккуратно обрезая тонкую ниточку между акарскими телом и душой.

Пока его окружали все плотнее, клерианцы не упустили шанса заметно оттянуть силы. Махнул над перевалом ветер и напоил, объял оружие Ястреба. Охваченный поволокой клинок словно сам устремился вперед, полосуя врагов десятками ран.

Подмога с утеса вызвала на поле боя сумятицу. Гибкий сутуловатый рыцарь, это нечеловеческое исчадие, выжигал сердце орды чумой. В тылу свирепствовала исполинская бестия, уже сплошь багровая от своей и акарской крови. Белый Ястреб безмолвным изящным вихрем прореживал передние ряды, не давая себя даже коснуться.

– Постой, – сказала я Хроме, когда до своих оставалось рукой подать.

Он заметил, что я шарю глазами поверх черного полчища.

– Ты что?

– Надо найти сволочь, которая убила Эрефиэля, – прорычала я.

– Нора, опомнись! Отступать надо!

– Я не дам ему уйти.

– Нора! – воскликнул акар. Я посмотрела на него и вместо укора увидела в глазах мольбу. Это меня пошатнуло. – Эрефиэль убит, зато мы-то живы. В такой сутолоке вожака все равно не найти. – Было и еще что-то в его взгляде. Скорбь.

Тут я сдалась окончательно.

– Я до него еще доберусь…

Хрома кивнул.

– А я тебе помогу, но сейчас нам надо в тыл.

Подхватив меня теперь под левое плечо, акар поспешил к нашим полкам.

– Опустить оружие! Он со мной! – скомандовала я.

Сбитый наспех строй солдат из разных отрядов все равно наставил на нас копья, но затем пригляделся ко мне. «Железный дракон», – зашептали в толпе мое новое прозвище. В конце концов солдаты повиновались, пусть и с опаской, давая нам проход.

Тут послышался густой и раскатистый гул. Как видно, акары затрубили отступление. Они тут же разомкнули кольца вокруг высших созданий и отдалились еще больше от клерианцев.

Сколько мертвых усеивали поле боя… Горы тел, небрежные кучи вырванных рук и ног. Какое побоище! И во имя чего? Разгрома не случилось, зато пострадали обе стороны колоссально. Все больше и больше открывался в лучах рассвета чудовищный масштаб смерти и горя. Акары откатывались, подбирая с земли павших братьев.

Чумной рыцарь не стал их преследовать. Он только слегка повернул комариный шлем, скрежетнув им о кирасу, и его длинное худое тело полностью замерло.

Разъяренный пернатый зверь, видимо, понял этот молчаливый знак и тоже отпустил врага. На мгновение от этой сверхъестественной картины замерло все. Тут бестия оглянулась на нас, и строй разом вздрогнул под ее взглядом. Она хранила оглушительное молчание. Ветер вновь с воем пронесся по перевалу и объял тощего латника в ржавых доспехах. Пернатый исполин, весь залитый кровью, фыркнул и в конце концов опустился на четвереньки.

Жар битвы иссяк. Не вскидывали больше оружия; отток живых обнажал поля мертвых.

Один акар дерзнул нарушить затишье и бросился на окровавленного зверя. Тот поднялся и за миг смял его в лепешку. Больше глупцов не нашлось, и от исполина отстали. Зверь двинулся назад к передовой сквозь толпу – та расступалась крýгом. В наших рядах при его приближении опасливо забряцали оружием и доспехами.

Как же поредели акарские силы… Теперь, когда успокоилась их кипень и стихла жажда резни, это было ясно видно. Однако войску Клерии досталось еще сильнее. Враг утекал в лес отливной волной – воды ее отбегали, обнажая несчастных, кого захлестнула гибельная пучина.

Труп Эрефиэля лежал в отдельной от общей свалки различимой воронке.

Белый Ястреб направился к сыну, не давая и тени скорби подпортить своей совершенной грации. Траур его, пусть видный всем, был сугубо личным и глубоким чувством. Зеруб прижал тело Эрефиэля к груди. Не представляю, как внутренне изнывал этот древний воитель. Ему, вернее всего, не случалось еще терять родную плоть.

Тут звякнули кольчужные поножи – так, что от этого звука пробрала дрожь. Чумной рыцарь переступил на месте. Вдруг он и нас заразит?

Я воспользовалась шансом его рассмотреть. Латы и кольчуга казались исключительно древними – так они проржавели. Плащом служили до того грязные рыжие лохмотья, что отливали в черноту. На шлеме с дырчатым забралом располагалось омерзительного вида жало.

В это мгновение на передний край вышел убийца Эрефиэля. Я тут же полыхнула. Он с неистовой яростью прожигал взглядом инфернального рыцаря, весь иссеченный кровавыми порезами. Бой с генералом дался ему нелегко. Нога была глубоко рассечена, и в ране торчал клинок Берениэль. Оставшиеся сородичи глядели на вожака в ожидании хоть какого-то приказа, хоть слова. В тот миг от него веяло столь жесткой решимостью, что вот-вот, думала я, он бросит остатки сил в последнюю атаку.

Тогда-то я сойдусь с ним и сведу счеты.

Однако вожак вдруг схватился за клинок и, шумно закряхтев, вырвал его из раны и отбросил. Берениэль безвольно шлепнулся на землю, как простая железка.

Акар стиснул бедро. Его свирепый взгляд был неколебим. Двое собратьев тут же бросились перевязать ранение чем попало, но вожак отпихнулся и прошагал вперед, с трудом держась на ногах.

– Вы видите, кому служите?! – раздался его бас над перевалом, донесся с того берега гиблого моря. – Этим омерзительным отродьям?! Вы поклоняетесь деспотам, самозваным богам, которые живут на вершине глухой башни! Верховный Владыка! Услышь меня! Ты же видишь, что я пресмыкаюсь перед тобой, как червь, так внемли! Твоя власть не вечна! Тебе не повергнуть мой народ на колени, не довести нас до разорения!

Мы все остались в немом ступоре. Его беглая и грамотная байрская речь завораживала. Вождь повернулся в сторону восходящего солнца и наставил на него заляпанную кровью Эрефиэля палицу.

– Услышь, Владыка Эймир! Я Сун’ра, сын Мукто! Однажды солнце зайдет и над твоим царством, и тогда тебя сбросят с утеса! – Тут он перевел взгляд на нас. – Вы даже не представляете, что творится за пределами вашего спокойного мирка. Какие кошмарные создания рыщут по землям умирающей Минитрии. Не знаете, что она охвачена недугом, который разъедает ее корни! – На том вождь умолк, тяжко дыша. Больше слов не требовалось.

Стоящий рядом с нами зверь издал воинственный рык, а вот чумной рыцарь взирал на действо в непоколебимом молчании. От его спирального ржавого клинка исходила зловонная аура.

Враг вновь затрубил, и в этом тоскливом гуле сквозило разочарование. Акары скрепя сердце повернулись к лесу и ушли, оставляя за собой море бездыханных тел – знамение того, что надвигается мучительный финал.

Глава девяносто третья

Печально известного художника по имени Блэк Байнард Джерри рано утром обнаружили мертвым в его покоях в Музее. Он зарабатывал живописью и, согласно некоторым рапортам, продавал знати свои картины под видом работ Вдохновенных. У убитого были вырваны глаза. Вероятно, кто-то из покупателей узнал правду и решил отомстить наиболее поэтичным способом.

– Рапорт стражи Музеи об убийстве Блэка Байнарда Джерри

Солнце уже понемногу всходило, однако в Роще грез время будто запаздывало: тени здесь по-прежнему теснились, не спеша расступаться.

По лесу спешно ковылял мужчина с кровавой раной в боку, а за ним тянулась вереница алых капель. Дышал он загнанно, и выдохи в стылых безжизненных сумерках превращались в пар. Раз за разом он в ужасе устремлял за спину горящие красным пламенем глаза, предчувствуя идущую по пятам смерть, – и потому оступился, не сумев заметить перед собой края оврага.

Хромого понесло кубарем по склону; за ним вздымалась пыль. Он кашлял, пыхтел, ничего не разбирал – так все вращалось перед глазами. Его больно ударяло о кочки, корни, упавшие ветки, покуда побитое, в кровоподтеках, тело не достигло дна. Мужчину тонко покрыла грязь, словно чтобы замедлить на пару-тройку секунд, помешать подняться.

Вскоре он все же встал, морщась. Страх погони его пришпоривал. Отбросив трость где-то по пути, он все глубже и глубже проникал в лес. Мысли вихрились ураганом, бок жгло и саднило. Раненый то и дело отнимал от него руку, но кровь никак не останавливалась.

Лес зашелестел на ветру, словно бы испуская зловещий вздох, – вздох погибели.

Беглеца настигали. В сумрачной дали за спиной промелькнул седой дух, тень, что двигалась в такой ужасающей тишине, будто вовсе не касаясь земли. Стремительный и ловкий Сребряный принц, этот предвестник рока, явился вершить мщение.

* * *

Брат Клеменс попятился к дереву и сполз по стволу на землю.

Семя смотрело на монаха сверху вниз. Его привычная ряса Служителей была перепачкана, грязь кусками налипла на полы. Повязку он снял, являя миру лучистые глаза – два огненных шара с черным пятном посередине, объятым со всех сторон пламенем. Они напоминали два красных солнца в момент затмения. От уголка губ к подбородку потянулась тоненькая нитка крови.

Бесстрастные глаза Иеваруса внимательно наблюдали за монахом. Он достал медальон и, удлинив руку почти до колен, поднес его к брату Клеменсу. Прозрачная выпуклая поверхность окрасилась в бледно-желтый.

Старый монах поневоле усмехнулся.

– Мы для вас не больше чем насекомые, да?

Семя опустилось на колено и наклонило голову набок.

– Далила сказала, что ты научишь меня страху. Надо лишь тебя убить.

Он опять посмеялся.

– Думал, не осмелится, мерзавка. – Монах откашлялся кровью. Дышать ему было все труднее. – Скажи-ка вот что, Иеварус. Вот тебе удалось ее найти. Ходишь за ней повсюду, изучая смертных и чувства. Что она почувствовала при виде убитой семьи? Страдание? Боль? Ужас? До какого сумасшествия я ее довел?

Семя задумалось, обратно ужимая руку до привычного размера.

– Кажется, ее наполнила грусть. А потом – ярость. Она была… в смятении.

Брат Клеменс довольно кивнул.

– Дивно. «В смятении». Приятно слышать. Может, даже в исступлении? – Он откинулся затылком на дерево и устремил пылающие глаза вглубь леса. – Многое бы отдал, чтобы увидеть самому. Я ведь столько дров наломал, лишь бы вернуть зрение… Иеварус, Далила олицетворяет сострадание, так? Тебе многое о нем открылось?

Иеварус поразмыслил над ответом.

– Она редко проявляла сострадание. Я чувствую в ней только грусть.

– Отпусти меня! Отпусти, и тогда я поведаю тебе о чувствах все. Я Вдохновенный! Оделен даром видеть истину в крови – столь сильным, что он помог вернуть зрение! Хочешь узнать, что такое страх? С ним я знаком не понаслышке. Живу в страхе с тех пор, как начал совершать жертвоприношения, да и прежде был с ним неразлучен. Боялся остаться слепым, боялся, что случится, если прозрею! К достойным я проявлял сострадание, а ярость выплескивал через свои шедевры. Что же до воли, моя воля совершенна! – уверенно, непоколебимо вещал брат Клеменс.

Семя приблизилось.

– А надежда?

Монах фыркнул.

– Загляни мне в глаза. Что видишь? Я надежда во плоти! Вместе со зрением я утратил все и не знал, как быть. Меня принудили служить нелепым нелюдям и всему их царству, но благодаря этому пробудилась моя сила. Сила, которую подпитывают смерти тех, кто верует. Я впиваю их чувства, их веру, и это помогло прозреть. Я вижу, как никогда не видел! Вижу то, о чем другим и мечтать не приходится! Эти глаза превосходят прежние, а все потому, что созданы мною, моими трудом и упорством.

Иеварус помолчал.

– Почему ты убил семью Далилы и ее подругу? – Как отрешенно прозвучали эти слова из его уст. Семя совсем не ощущало их вкуса.

Брат Клеменс коротко улыбнулся.

– Вера, Иеварус. Вера. Только вера могла излечить меня от слепоты. Если честно, я не ожидал, что Далила явится сюда так скоро. Она должна была стать моей последней жертвой, настоянной на сладостном горе, – протяжно растолковывал брат Клеменс. – Те Скитальцы в театре тоже воплощали образ веры, полный силы. Но вере Ясмин не было равных. Как и сокровенной любви, которую таила в сердцах семья простых тружеников. А Далила… – Он помотал головой. – После смерти родных она тебе ни к чему. Попомни мое слово, горе выест ее изнутри.

Иеварус не произносил ни слова, холодно наблюдая. Раненый монах продолжил.

– Я заблуждался на твой счет. Все-таки тебе открыто великое будущее. Я дам куда больше, чем Далила. Предоставлю все, что пожелаешь. Ты же стремишься обрести свою суть, да?

– Ты ошибаешься. Далила, Нора и остальные частицы многому меня научили. Далила, несмотря на горе, испытывает сочувствие. От Норы исходит ярость, но она воплощает надежду – не свою, а тех, кто ее окружает. Моей яростью стал Хрома, и раз воля так стремится ее обуздать, значит, не просто так. – На этих словах его руки с тонкими длинными пальцами вновь вытянулись к брату Клеменсу.

Медальон вспыхнул насыщенным желтым.

– Что ж, ладно. Ладно! Тогда я стану твоим страхом!

– Этого я и хочу.

Разделывая престарелого монаха на куски, Семя с холодным любопытством вслушивалось, как он вопит, и сравнивало с Далилой. Звериный, бешеный крик поднимался из недр нутра – оттуда, где так расцвела неподдельная агония. Иеварус напоминал ребенка, который отрывает крылья стрекозе.

Вначале он отделил пальцы. Монах заверещал на весь лес. Как Далила? Нет, не совсем. Трещали кости, хрустели, ломаясь, суставы, лопались надвое натянутые кожа и плоть. Муки были беспредельны, однако Далила выплескивала отчаяние несколько иначе.

Дальше Иеварус пустил в дело волосы – те, отвердев, пронзили кожу брата Клеменса.

Нет. Этот крик совсем не похож.

Тело монаха стало для Семени диковинной игрушкой, музыкальным инструментом из плоти и костей, который можно истыкать, покуда не отыщешь нужную ноту. Иеварус играл на нем совершенно невозмутимо, без тени удовольствия и угрызений совести.

– Вы все чудовища! Все чудовища! Я был прав! – визжал брат Клеменс. Обезумев от боли, он переходил с пронзительного рева на смех и обратно.

Иеварус тщетно испробовал все. Оставалось только вырвать монаху пламенные глаза.

Из опустевших глазниц брызнули кровавые слезы, и в этот момент Вдохновенный убийца разразился воплем вселенского отчаяния – в точности как Далила. Он был преисполнен боли от страшной невосполнимой потери, и поверхность медальона тут же окрасилась в чистейший и ярчайший желтый.

Эпилог

Частью обычаи Владык непостижимы для смертных. По слухам, когда свершается вознесение и Хаар расступается, с утеса отбывает один зеруб с ларцом в виде куба, сотворенным руками Хитродея. Куда лежит его путь, неизвестно.

– Трактат о политике Владык. Бартоломью Чесвик

Дева-матерь вновь провожала Иеваруса сквозь чрево утеса Морниар.

Они шагали по узким высоким коридорам, свитым в запутанный клубок, пока впереди не предстали двойные двери.

Семя было наряжено в церемониальные одежды из эфемерной искристой материи, блещущей, как россыпь бриллиантов в черной пропасти. Шлейф одеяния струился, растекался за Иеварусом по полу коридора и тронного чертога, который оказался за дверями.

На том его конце восседало на внушительном высоком престоле иссохшее тело Верховного Владыки.

При нем находились несколько придворных созданий.

Первая – Сиэли, долговязое существо с фарфоровой маской вместо лица, ныне облаченное в грубую обсидиановую броню и сапоги с загнутыми носами. Колени ее были искривлены, руки отвесно нависали над полом, а жуткая маска ни на миг не отворачивалась от Иеваруса. Напротив расположился Наставник. Он парил у трона над ступенями пьедестала, с любопытством взирая на Семя.

Ближе всего к Верховному Владыке был безголовый червь Сирми, выпускающий из тела руки, в которых держал органы чувств. Одна, извилистая, с зажатыми в кисти глазами, и сейчас торчала на месте головы.

Подле присутствовали еще разве что Эолус, отпрыск юнгблода с шевелящимися рогами и цепким хвостом, и двое Владык-стражей на карауле у входа.

Поступь Семени гулко разносилась по всему помещению. Не из-за громоздкой обуви – Иеварус был бос – а скорее из-за строения самого чертога. Здесь никому и ничему не утаиться от Верховного Владыки: он услышит все.

Иеварус подошел к пьедесталу и остановился. Лишь тогда потусторонний голос монарха нарушил тишину.

– Кровь от крови моей, я исполнил твою волю. Когда око мое зашло и восстала луна, тебя, против наказа, не стало в царстве моем. Низойти к подданным и обрести средь них суть – таково было твое пожелание, когда возвратили тебя ко мне.

Верховный Владыка встал с трона. Свободные концы его кушаков, как прежде, ниспали к полу; драпированное облачение было соткано из ночного неба. Он подошел, позвякивая насыщенными силой ожерельями. Голову венчала пышная грива волос, над которой вздымались загнутые рога и отчетливые зубцы тисовой короны.

Верховный Владыка подошел к Иеварусу, опираясь на могучий посох. Отец был втрое выше отпрыска.

– Поведай, одиннадцатое семя, что открылось тебе? Ибо я верую, что кровь моя не обманет чаяний моих.

Иеварус поднял глаза на отца – повелителя всего и вся, чья власть при том невидима и неощутима. Один его глаз блистал светом солнца, в другом же зияла пустота, оттого просторы Минитрии позади престола были убаюканы седой ночью.

– Смертные – странный народ. Они непостоянны и часто противоречат самим себе. Те, кто испытывает сострадание, порой желают боли другим. Кто обладает сильнейшей волей, все равно гибнут. Кто обрел возможность изменить жизнь, рискуют всем ради бессмысленной мести, а изгои и презренные продолжают бороться за тех, кто изгнал и презирает их. О ненависти мне известно столько же, сколько демону о любви: я понимаю, что это, но самостоятельно постичь ее не могу.

Монарх кивнул.

– Такова наша участь. Мы – высшие создания и сим причудам не подвержены. Лишь те вправе так раздуть пламень свой, чей век недолог. Мы же радеем о развитии. Молви же теперь, что ныне движет тобою.

– Смертные увлекли меня. Своими правилами, укладом жизни. Я хочу, чтобы они жили дальше, хочу узнать, чем завершится их история. Мне любопытно следить за разговорами и за тем, как меняются их отношения, какие битвы оборачиваются победой, а какие – поражением. Я хочу увидеть, к чему приведет их развитие. Столь неутомимый народ, который так любит жизнь, достоин сам определить свою судьбу. – Иеварус потупил глаза. Возможно, даже с тихой печалью на душе. – Я жалею лишь о том, что не застану этого.

Какое-то время Верховный Владыка молча размышлял над словами отпрыска. Сетка морщин на его дряблом лице шевелилась.

– А если развитие приведет их к погибели?

– Конец пути меня не занимает. Лишь сам путь.

Монарх обернулся к Наставнику. Парящий ком с щупальцами на лице не издал ни звука, однако между ним и властелином явно состоялся немой диалог.

– Да будет так, Иеварус. Настал час тебе выступить против Зла.

Послесловие

Надеюсь, дочитав и расставаясь с книгой, вы испытываете целую палитру эмоций. Не только хороших. Что же дальше? Если интересно, как продолжится история Минитрии, ожидайте выхода второй книги серии – «Забытое семя». Кстати, очень советую подписаться на меня в соцсетях и следить за новостями!

А еще есть просьба. Если книга вам правда понравилась и не терпится прочитать сиквел, пожалуйста, напишите обзор или просто пару строк о ней в Сети. Чем больше читателей купит «Одиннадцатый цикл», тем больше я вложу в создание второй части, включая новые крутые иллюстрации!

Связаться со мной можно через эти соцсети:

Twitter: @ArdalanKian

Reddit: KikiWrites

Мой сайт: www.kiannardalan.com

Моя почта: kiannardalan@gmail.com

Понравился «Одиннадцатый цикл» и любопытны другие мои произведения? См. «The Fantastically Underwhelming Epic»!

Благодарности

Книга получилась громадной, и я бы ни за что не закончил ее без следующих людей. Спасибо моей девушке Веронике за то, что поддерживала и придавала сил. Если бы не ты, я бы вряд ли выдержал этот путь. Отдельно благодарю за теплые слова родителей. Спасибо, что справлялись о делах. Что не усомнились во мне.

Спасибо Кристоферу Бушеру. Ваши советы и вера бесценны, и я глубоко признателен, что благодаря им отныне могу зарабатывать писательством.

Если вы не слышали о литературе Брайса О’Коннора, горячо рекомендую. Он в некотором роде звезда независимого книгоиздательства, освоиться в котором помог и мне, сведя с нужными людьми. Если моя книга вам по вкусу, начните с его «Shadows of Ivory».

Спасибо за наставления Марку Лоуренсу. Для меня, как писателя, твои замечания на вес золота. Также большое спасибо всем участникам его Discord-сервера, включая Шону, Джоша, Тьяго, Саида и многих других.

Кроме того, благодарю тех, кто помог грамотно описать все связанное с увечьями. Отдельное спасибо Генри. В основном именно твои указания позволили уважительно отразить инвалидность в фэнтезийном антураже.

Спасибо Обри, редактору, которая меня подбадривала и вносила сокращения. Еще мне очень повезло с помощниками в Clubhouse: Дженнифер, Эверли, Ванесса, Рэйчел, другая Рэйчел, Джордан, Петр, Коллингс, Ивонн, Нгози, Але, Венди, Марлейна и многие другие – благодарю.

Книга бы не вышла без моих бета-ридеров. Не устаю благодарить Скотти, главного поклонника, читающего всю мою присланную чушь. Спасибо и Стефану, участливому другу, за столь честные комментарии. Также я признателен Патрику, который прочитал итоговую редакцию и развеял мои опасения.

Само собой, не могу не отметить участие и поддержку Варуна. Ты попросил текст на вычитку и отполировал его еще больше. Книга обязана выходом и тебе.

Спасибо издательству аудиокниг «Podium» за право сотрудничества с вами. Спасибо иллюстраторам, особенно Шону Т. Кингу. Вы бесподобны!

Об авторе

Киан Н. Ардалан родился в Германии, вырос в Дубае в семье персов. Да, пестрая смесь. С юности ему мало что давалось: математику и другие дисциплины еле тянул и даже под страхом отчисления не смог написать эссе. Однако стоило ему начать творить – у всех захватывало дух.

Сегодня он живет с девушкой в столице Австрии Вене и – мечта сбылась! – кормится тем, что сочиняет миры. У Киана есть наметки для новых захватывающих сюжетов, которые он уже прорабатывает в сотрудничестве с «Actors Everywhere», – и, если не терпится с ними ознакомиться, следите за его творческим путем в соцсетях.

Примечания

1

Перевод В. Соломахиной.

Content

Киан Ардалан
Одиннадцатый цикл

Предисловие

Персонажи и глоссарий

Пролог

Глава первая ДАЛИЛА

Глава вторая ДАЛИЛА

Глава третья НОРА

Глава четвертая ЭРЕФИЭЛЬ

Глава пятая ХРОМА

Глава шестая ХРОМА

Глава седьмая ДАЛИЛА

Глава восьмая ДАЛИЛА

Глава девятая ХРОМА

Глава десятая ДАЛИЛА

Глава одиннадцатая ХРОМА

Глава двенадцатая ДАЛИЛА

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая Эрефиэль

Глава шестнадцатая Далила

Глава семнадцатая Хрома

Глава восемнадцатая Далила

Глава девятнадцатая Далила

Глава двадцатая Эрефиэль

Глава двадцать первая Далила

Глава двадцать вторая Эрефиэль

Глава двадцать третья Далила

Глава двадцать четвертая Далила

Глава двадцать пятая Нора

Глава двадцать шестая Нора

Глава двадцать седьмая Нора

Глава двадцать восьмая Далила

Глава тридцатая Хрома

Глава тридцать первая Нора

Глава тридцать вторая Нора

Глава тридцать третья Далила

Глава тридцать четвертая Далила

Глава тридцать пятая Далила

Глава тридцать шестая Эрефиэль

Глава тридцать седьмая Нора

Глава тридцать восьмая Нора

Глава тридцать девятая Нора

Глава сороковая Нора

Глава сорок первая Нора

Глава сорок вторая Нора

Глава сорок третья Далила

Глава сорок четвертая Далила

Глава сорок пятая Далила

Глава сорок седьмая Хрома

Глава сорок восьмая Нора

Глава сорок девятая Нора

Глава пятидесятая Далила

Глава пятьдесят первая Нора

Глава пятьдесят вторая Хрома

Глава пятьдесят третья Далила

Глава пятьдесят четвертая Нора

Глава пятьдесят пятая Нора

Глава пятьдесят шестая Далила

Глава пятьдесят седьмая Эрефиэль

Глава пятьдесят восьмая Эрефиэль

Глава пятьдесят девятая Далила

Глава шестидесятая Далила

Глава шестьдесят вторая Эрефиэль

Глава шестьдесят третья Далила

Глава шестьдесят четвертая Эрефиэль

Глава шестьдесят пятая Эрефиэль

Глава шестьдесят шестая Далила

Глава шестьдесят седьмая Нора

Глава шестьдесят восьмая Далила

Глава шестьдесят девятая Нора

Глава семидесятая Нора

Глава семьдесят первая Нора

Глава семьдесят вторая Нора

Глава семьдесят четвертая Эрефиэль

Глава семьдесят пятая Далила

Глава семьдесят шестая Хрома

Глава семьдесят седьмая Хрома

Глава семьдесят восьмая Далила

Глава семьдесят девятая Далила

Глава восьмидесятая Хрома

Глава восемьдесят первая Хрома

Глава восемьдесят вторая Далила

Глава восемьдесят третья Хрома

Глава восемьдесят четвертая Хрома

Глава восемьдесят пятая Нора

Глава восемьдесят шестая Эрефиэль

Глава восемьдесят седьмая Далила

Глава восемьдесят восьмая Эрефиэль

Глава восемьдесят девятая Эрефиэль

Глава девяностая Эрефиэль

Глава девяносто первая Далила

Глава девяносто вторая Нора

Глава девяносто третья

Эпилог

Послесловие

Благодарности

Об авторе

Примечания