Жюлья Кернинон

Высокая кухня

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Варвара Латышева

Редактор: Александра Финогенова

Главный редактор: Яна Грецова

Руководитель проекта: Дарья Башкова

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайнер: Денис Изотов

Корректоры: Мария Смирнова, Елена Аксенова

Верстальщик: Александр Абрамов

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© L’Iconoclaste, 2023

Published by arrangement with Lester Literary Agency & Associates and BAM Literary Agency (Paris)

© Фото на обложке. Westend61 / Getty Images

© Издание на русском языке, перевод, оформление.

ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

Посвящается Сильви Грасья

Разве нет у нас других интересов, других качеств?

Разве нет в нас никакой глубины?

Люси Эллманн о женщинах

в книге Things Are Against Us[1]

Пролог

Утро в Риме. Несколько часов назад я проснулась рядом с Беншем, он поцеловал меня, а потом из спален послышались звонкие голоса детей, и начался день. Я проскользнула в ванную, помыла и высушила волосы, собрала их в пучок. Надела черное платье, колготки, намазалась кремом, накрасила ресницы и губы, нацепила сережки.

Когда я спустилась вниз, все трое уже были за столом: олененок, рубин и симфония – мои дети. Я выпила чашечку горячего кофе, которую протянул мне Бенш, каждого поцеловала, надела сапоги, пальто и вышла на улицу. Быстрым шагом пересекла просыпающийся квартал Сан-Лоренцо и, держась за поручень, вошла в туннель – с закрытыми глазами, чтобы лучше слышать рычание моторов – как делала всегда, всю свою жизнь.

Я дошла до Эсквилино, когда колокола Санта-Мария-Маджоре пробили семь утра. Войдя в ресторан, я сняла пальто, завязала фартук, помыла руки и принялась за работу. Прямо сейчас я режу фенхель, пока радиоведущий рассказывает, какое, должно быть, упорство потребовалось человечеству, чтобы изобретать одни предметы за другими, научиться вырезать из дерева или камня – сначала обтесывая булыжники, чтобы превратить их в инструменты, потом используя эти инструменты, чтобы изготовить из других камней оружие и украшения. Люди начали изображать предметы очень рано, на заре появления живописи, вероятно, потому, что гордились ими или желали ими обладать. Так или иначе, вещам придавали большое значение: все эти могилы, полные добра, нагроможденного, как багаж, вокруг покойника; глаза, закрытые монетами; рты, набитые едой; нефритовые бусы; одни бытовые изделия, нарисованные на других, – быть может, в попытке заговорить ту, что уже тогда казалась слишком быстротечной. Религия на тысячу лет запретила любые изображения предметов, но они появились снова, когда голландцам семнадцатого века захотелось показать свое богатство. Натюрморт и успокаивает, и пугает меня – в этом он похож на желание. Все мои предметы здесь, они висят на стене прямо передо мной: разделочные доски, прямоугольный магнит для ножей и на нем – одно, два, три, четыре, пять лезвий, дальше деревянный стеллаж, двадцать белых мисок, двадцать синих, двадцать мисок с золотой каймой, хрустальные бокалы, подвешенные за ножки, шкафчики со столовыми приборами, стопки тарелок, вазочки для конфет, медные кастрюли, сковородки с антипригарным покрытием, ступка, пестик из грушевого дерева, сита, обвалочный нож, отбивной молоток, толкушка, выемка для теста, машинка для спагетти. Я обвожу ласковым взглядом все эти приспособления – когда-то они принадлежали моему отцу, а теперь стали моими.

Продолжения передачи я не услышала: завибрировал телефон. Пришло сообщение от моей лучшей подруги Антонии; каждый день она отправляет мне по загадочной эсэмэске – свои прозрения или предчувствия. Этим утром она написала: «Опасность опасности в том, что никогда не знаешь, откуда она придет». Поправляя волосы, я поворачиваю голову и вижу Кассио в джинсах и кожаной куртке, он идет с непроницаемым лицом по другой стороне улицы. В руках у него ящик с овощами и зеленью – должно быть, только что с рынка. Я могла бы его окликнуть, но мы, наверное, еще увидимся чуть позже, днем или вечером. Прямо перед тем, как исчезнуть из моего поля зрения, он резко оборачивается, и на долю секунды – пока он мне не улыбнется – я вижу его таким, каким увидела впервые, в винном погребе отца, когда мне было пятнадцать, а ему двадцать, и мы оба, как в янтаре, застыли в том мгновении.

I

Когда я спустилась в отцовский погреб, Кассио сидел там за столом. Он повернулся ко мне, и отец сказал: «Моя дочь Оттавия» – но Кассио даже не поздоровался. Он еще недолго посмотрел на меня, а потом демонстративно развернулся обратно к отцу.

В то время отец держал тратторию «Сельваджо», прослывшую лучшей во всем Эсквилино. Дирижируя у плиты в компании помощника повара и единственного официанта, он исполнял произведения суровой лацианской кухни, чарующей отсутствием фиоритур. Все, кого в городе считали юными и амбициозными шеф-поварами, то и дело захаживали к нам в надежде втереться в доверие к отцу и украсть его секреты. Когда я впервые увидела Кассио Чезаре, то знала, что он, как и все другие, пришел именно за этим – чтобы отец смерил его презрительным взглядом, даже не предложив чего-нибудь выпить в подвале, где полки гнулись под тяжестью бутылок.

Он вынул сигарету изо рта, смахнул пепел и прошептал:

– «Захер».

– Что «Захер»? – отозвался отец.

– У меня есть рецепт.

– Ты работал в отеле «Захер» в Вене?

– Нет, – ответил Кассио, качая головой. – Никогда.

– Твой отец работал в отеле «Захер»? Или мать?

– Я сирота, – сказал Кассио с интонацией голодающего, решившего убедить вас, что вовсе не хочет есть.

Отец вздрогнул, но его властный характер тут же взял верх над смущением. Такой уж он был человек.

– В таком случае, ragazzo[2], у тебя технически не может быть рецепта торта из венского отеля «Захер». Потому что этот рецепт…

– …Держат в тайне с тех пор, как изобрели почти три века назад, и сейчас его знают лишь несколько кондитеров, работавших на кухне «Захера», но и те пообещали хранить молчание, в какой бы точке мира они ни оказались. Я знаю это не хуже вас.

Несколько секунд отец молчал.

– О чем и речь. Выходит, ragazzo, если ты никогда не работал в «Захере» и утверждаешь, что у тебя есть этот рецепт, вариантов может быть только два: либо ты лжец, либо ты лжец.

Кассио закурил новую сигарету.

– А я вам расскажу, не возражаете? Это произошло полтора года назад. В Бухаресте. На вокзале в Бухаресте, если точнее. Была глубокая ночь, и я ждал пересадку на другой поезд. Вы бывали в Бухаресте, синьор Сельваджо?

– Я никогда в жизни не покидал Рима, – с возмущением ответил отец.

– Как я вас понимаю. И все-таки за его пределами иногда происходит кое-что интересное. Побывав на вокзале Бухареста, вы бы узнали, что там есть бар-буфет, который никогда не закрывается. Он работает всю ночь и весь день для невезучих пассажиров вроде меня, которым приходится по несколько часов ждать пересадки. Именно там я и оказался полтора года назад. Я коротал время за бокалом пива, сидя на табурете у барной стойки. Маленький бар в ту ночь был заполнен едва ли наполовину. Путешественники с усталыми глазами, бомжи и я. Во всяком случае я так думал, пока со мной не заговорил сосед за барной стойкой. До этого я и не замечал его: знаете, как это бывает, я просто сидел, ждал своего поезда и ни о чем не думал. Тот человек спросил меня: «Что ты здесь делаешь?» – и я объяснил ему в двух словах. Он спросил, чем я вообще занимаюсь, и я ответил: «Ничем особо». Он парировал: «Тогда я задам вопрос по-другому: если чем-нибудь займешься, то чем?» «Кухней», – сказал я. Это был простой вопрос. «Какой еще кухней?» – удивился сосед. Я пожал плечами и сказал: «Настоящей, высокой кухней». Это казалось мне очевидным. Иначе зачем вообще этим заниматься? Но мужчина вдруг подскочил и сказал: «Ты что, знаешь, кто я?» Я ответил, что не имею ни малейшего понятия. Он прищурился и повторил вопрос: «Ты правда не знаешь, кто я?» Я посмотрел на него внимательнее. Нет. Я его не узнавал. Сколь ни печально. Так я ему и сказал. Он обвел зал взглядом, а потом наклонился ко мне и прошептал: «Я бывший шеф-кондитер отеля ‘‘Захер’’». «Приятно познакомиться», – сказал я. Когда он засмеялся, из его рта пахнуло алкоголем прямо мне в лицо. Он долго смеялся, а потом сказал: «Ты думаешь, я не знаю, зачем ты здесь? Можешь делать все, что угодно. Я не дам тебе рецепт, даже если ты мне отсосешь». Я засмеялся вместе с ним и сказал: «Разумеется. Ведь я даже не знаю, о каком рецепте речь». На этих словах я подозвал официанта и заказал: «Two shots, please»[3].

В этот момент Кассио, будто разыгрывая перед нами эту сцену, протянул руку к бутылке на столе, наполнил бокал, которого ему так и не предложили, наполнил бокал отца – тот уже несколько минут сидел абсолютно неподвижно – и поставил бутылку на место: вот оно, их общее оружие, одно на двоих, словно вращающаяся пушка.

– Хотите услышать продолжение? – спросил Кассио. – Нужно рассказывать дальше?

– Да, – сказал отец. – Расскажи мне, что было дальше.

Отец ждал, затаив дыхание. Кассио снисходительно улыбнулся:

– Восемнадцать шотов. Но мне казалось, что больше. Я не сел ни на свой поезд, ни на следующий.

Его большой и указательный пальцы скользнули в карман рубашки, он вытащил свернутый листок и положил его на середину стола. Отец закусил губу.

– К концу нашего разговора мой собеседник был мертвецки пьян. Но постепенно он начал понимать, что произошло. Во всяком случае какой-то частью сознания. Он прошептал «А я-то думал», и «Да пошли они все в жопу, в конце концов», и «Черт возьми», и «Шоколад с абрикосовым джемом – это все-таки не…», и наконец, когда я помогал ему переместиться с высокого табурета на другое, более подходящее для его состояния сиденье, он опустил свою тяжелую руку мне на плечо и сказал: «Никому и никогда не называй моего имени» – и я ушел, так и не сказав ему, что его имени я и не знал.

Потом воцарилось молчание, но слова будто повисли в воздухе. Бухарест. Вена. Отель «Захер». Торт «Захер». Высокая кухня. И еще несколько простых слов, которые пока никто не осмелился произнести вслух: «мой секрет в обмен на твои». До сих пор, стоит мне закрыть глаза, я вижу их такими, как тогда: локти на столе, ножи заточены – воинственные и счастливые, словно два капитана, что приветствуют друг друга перед матчем, два генерала, что целуют друг друга в щеки перед битвой. Отец и Кассио, полные решимости начать общее дело.

Все это никак меня не касалось. С головой погрузившись в книги, я держалась как можно дальше от дел моего отца. Я даже не помню, зачем именно в тот день спустилась в погреб. Но теперь знаю, что это был один из самых важных моментов в моей жизни, потому что, глядя на них, я вдруг ясно почувствовала: они оба ошибаются. В конце концов, настоящей, высокой кухней этот ловкий, одинокий, амбициозный парень займется со мной.

Однажды в детстве, когда мне было лет десять, мама отправила меня за отцом, чтобы я наконец привела его домой с работы. Не торопясь, я послушно поднялась по Виа Тибуртина к туннелю на Санта-Бибиана, дошла до Пьяцца Витторио и толкнула дверь ресторана. Мой отец действительно был там, в своей стихии, за столом с какими-то мужчинами, которых я не знала. Он улыбнулся мне. Все они были пьяны. Рассмотрев меня поближе, друзья отца спросили:

– Это твоя старшая или младшая, Этторе?

– Старшая.

– Младшая хорошенькая, – заметил один из них.

– Эта тоже хорошенькая, – смеясь, ответил отец. – На меня похожа.

Вернувшись домой, я пошла посмотреть на себя в зеркало – и увидела там его. Кажется, я никогда не замечала этого раньше, никто мне об этом не говорил. Моя сестра унаследовала сердцевидную форму лица матери, я же действительно походила на отца – просто вылитая копия. Годы спустя, когда я сама стала владелицей ресторана, люди иногда так пристально рассматривали меня через барную стойку, что я научилась предвосхищать их немой вопрос. Поднимая голову, чтобы они полностью видели мое лицо, я выработала рефлекс приветливо говорить: «Да-да, вы не ошиблись, я действительно дочь Сельваджо, старшая». В ответ люди восклицали: «Невероятно! Как поживает ваш отец?» – и, удерживаясь от варианта «Все такой же идиот», я выбирала более дипломатичный: «Отдыхает». После этого посетители расслаблялись и с любопытством спрашивали, почему мой ресторан называется «Бенш», почему меня теперь зовут Оттавия Бенш, если я дочь Сельваджо, да еще и занимаюсь кулинарией, и как я могла так легко отказаться от известной фамилии своего отца. Тогда вместо того, чтобы выставить их вон, как мне хотелось, я принималась как можно подробнее объяснять, что же произошло. Я рассказывала про Кассио, про то, как мы одновременно начали делать карьеру, про свои полгода в Париже, о которых можно было догадаться по французской сервировке блюд, говорила о быстротечности времени, о том, что всегда чему-то учишься, но что-то попутно забываешь, о моем муже Артуро Бенше, бывшем ресторанном критике, моем счастливом билете в жизни, само имя которого мне захотелось увековечить, и именно поэтому я назвала в его честь свой второй ресторан. Рассказывать все это не имело никакого смысла, потому что перевести реальность на язык слов никогда не получалось – может быть, это в принципе было невозможно. И все же люди слушали меня, упивались моим рассказом, и я продолжала. Я говорила о новостях, о кулинарных журналах, о погоде, о своих детях и, ненавидя себя за это, все равно никак не могла остановиться. В нескольких словах, всегда разных и всегда не подходящих, я рассказывала, как познакомилась с Беншем, как наши тела, соединившись в порыве страсти, произвели на свет за десять лет троих детей, и, пока те спят в своих кроватках, я стою тут, перед моими посетителями, как десятки лет стоял мой отец, пусть и в другом ресторане.

О чем-то я рассказывала, о чем-то нет, а правда ютилась где-то посередине. Согласно семейной легенде, моя прабабушка по отцовской линии предательски открыла рецепты мужчинам и нарушила ход истории. Все ее сыновья стали рестораторами, а потом и их сыновья тоже. Они рано уходили и поздно возвращались, рестораны процветали и поглощали их без остатка, а жены сходили с ума от ярости, не в силах простить им столь бесстыдного вторжения на исконно женскую территорию. Хуже всего, на взгляд жен, было то, что мужчины, присвоив себе эту сферу, забыли обо всем остальном. С огромного склада женских умений они унесли только готовку, а заботой, неиссякаемой энергией и состраданием решили пренебречь. Не замечая никого и ничего вокруг себя, они занимались одной лишь кухней, чем приводили в ярость обездоленных жен, у каждой из которых имелся особый способ сообщать мужу о своем негодовании. Годы спустя, когда я сама вышла замуж, проблемы у меня были совсем другие, но рефлексы те же. Однажды я рассказала тете Ассунте, как накануне пересчитала все предметы фарфорового сервиза, решая, могу ли я позволить себе чем-нибудь бросить в Бенша, который как-то меня разозлил. На что она ответила со всей серьезностью:

– Знаешь, тебе необязательно бить посуду, чтобы объясниться с мужем.

– Я знаю, – сказала я и опустила голову, стыдясь своей выходки.

Она продолжила с лукавой улыбкой:

– Нет, Оттавия, послушай: тебе необязательно что-то бить. Можно просто что-нибудь испачкать. Ты можешь взять бутылку оливкового масла, бутылку лимончелло и вылить их содержимое в его ботинки, а он узнает об этом лишь на следующий день, перед выходом из дома.

– Да ты просто Макиавелли, zia[4] Ассунта.

– Я просто дольше тебя замужем, – ответила она с ложной скромностью.

Моя бабушка не разговаривала со своим мужем с девяностых годов, тетки пытались по-всякому подловить своих благоверных, а моя мама просто-напросто отказывалась готовить. К предполагаемому времени возвращения отца она чаще всего сидела и ждала его с книгой в руках, закинув ноги на пустой обеденный стол. Мы с сестрой Матильдой тоже держались подальше от стола: одна садилась на стремянку, а другая у столешницы, погрузившись в чтение.

Хоть я и на три года старше, едва научившись говорить, Матильда заявила мне: «Это ошибка. На самом деле старшая я». Она была рассудительной, восприимчивой и храброй. По природе хитроумной защитницей с твердой верой в справедливость. Мир и его устройство представлялись ей совершенно ясными, она всегда знала, что ей нужно делать, и из любой ситуации выходила с поднятой головой. Однажды в детстве мы так сильно поссорились, что измученный отец запер нас в комнате, бросив вслед: «Ну давайте, деритесь насмерть: та, кто выживет, и станет моей любимицей». Дверь детской захлопнулась, я посмотрела на Матильду, и она уверенно сказала: «Даже. Не. Обсуждается». Я возблагодарила Небеса за то, что она родилась, что она существует, ведь я никогда не поняла бы этого в одиночку, ну или потратила бы целые годы. С того дня мы стали бороться вместе. Все детство мы уважали борьбу нашей матери, думая, что понимаем ее.

Отец упрекал маму, потому что другие мужчины в семье стыдили его за то, что он распустил и жену, и дочерей. «Читать-то они умеют, а вот готовить пасту “Аматричана”…» – бормотал папин отец, когда его пытливый взгляд падал на нас, и я молча думала: «Нет, но, если что, я научусь ее готовить в рекордные сроки, старый хрыч. Я все смогу, если захочу». Мне было одиннадцать лет, когда он умер. Выслушав назидания похоронного агента, даже незнакомого с дедом, по поводу чувств, которые полагалось испытывать, я вместе с другими коснулась гладкого деревянного гроба. Когда же агент спросил, хотим ли мы присутствовать при кремации, тетя Амелия, как самая бойкая, а может, как самая большая реалистка, ответила за всех: «Еще чего».

Хоть мама и не готовила, ей удавалось нас накормить. Когда урчало в животе, она давала нам ломтик хлеба, помидор, немного масла и соли. Тарелку с кусочками сыра и крекерами. Миску маскарпоне, посыпанного сахаром. Все было вкусным, кроме миндаля и сушеных абрикосов, которые грызла она сама: медленные углеводы, необходимое топливо для ее ярости. «Боже мой, Джина, – стонал мой отец, как обычно задержавшись на работе, – ну почему ты не можешь приготовить нормальное блюдо? Чтобы мы могли сесть за стол и все вместе поесть». Опираясь на кухонную раковину, мама поднимала к нему свое красивое лицо, как поднимают не щит, но саблю, даже не утруждая себя ответом. Вот она, сильная дочь свиновода из Фавале, деревни, расположенной чуть выше в горах. Ее отец умер, когда она была еще ребенком. К девятнадцати годам ценой тяжелого физического труда она убедила всех членов своей семьи доверить ей ведение хозяйства. «Я думала о детях, наверное, даже хотела их – но точно не мужа. Я думала, что замужество – плохая идея для женщины. Что у меня просто нет на это времени». Наполовину сирота, она была любимицей своего деда, местного забойщика свиней. Осенью он ходил по фермам, резал скот, а заодно работал негласным сватом: ведь он как никто другой знал, где живут холостяки и холостячки. Он передавал записки, предложения, потом приглашения на свадьбу. Однажды мама ехидно поинтересовалась, кого же он готовит для нее. Сидя рядом с ней на заборе загона, он прищурился на солнце и ответил: «Нет, Джина, замужество не для тебя. Ты слишком хороша для этого. Тебе и так есть чем заняться». «А потом, – говорила она, пожимая плечами, – появился ваш отец». Он приезжал из города покупать поркетту для своего ресторана. А мамина семья славилась производством превосходного мяса. «Я в него влюбилась», – говорила она, как будто, полюбив нашего отца, она оступилась, опозорилась и низко пала. Так оно и было, поскольку скоро стало понятно, что он не собирается открывать ресторан в Фавале, а она не сможет разводить скот в Риме. «Когда я спросила совета у мамы, твоей бабушки, она сказала, что в этом и есть секрет брака: в саму его основу заложен компромисс». Отец увез ее к себе в город и тем самым одержал верх. На ферме чужим, растерянным и слабым оказался бы он – это были ее владения, ее место силы. Последовав за ним в Рим, она потеряла всяческий контакт с животными, и однажды сестра призналась мне, что подозревает в этом одну из причин нашего с ней появления на свет. Когда мама впадала в отчаяние и жизнь казалась ей слишком несправедливой, она поднимала руки к небу и тихо восклицала: «Даже у свиней есть счастье».

Странным образом наш квартет функционировал как трио – кто-то всегда оказывался лишним. С сестрой родители осуждали мою вечную манеру витать в облаках, при мне сожалели о ее так называемом моральном перфекционизме, и каждый из них по отдельности старался убедить нас, что страдает от этого брака больше другого. Спустя годы после их первой встречи они, очевидно, все еще любили друг друга, хотя были у них и моменты взаимной ненависти, когда, лежа в кровати, словно ложечки в буфете, они про себя желали друг другу смерти. Родители любили нас с Матильдой, любили крепко, без снисходительности, и мы все четверо наблюдали друг за другом, как это происходит во всех семьях, – во всяком случае так мне тогда казалось.

II

На следующей неделе после нашего знакомства с Кассио отец, чтобы нанять его на работу, уволил своего помощника, и по пути из школы я встретила на улице их обоих: они шли плечом к плечу, оживленно разговаривая. В надежде увидеть этого юношу, я стала заходить в ресторан все чаще и чаще. Просила налить мне чашечку кофе, он молча подавал ее мне, и я сидела за книгой в пустом зале, пока он работал. Я наблюдала за ним через окошко для подачи блюд: лицо его было непроницаемым, движения четкими, а в глазах вспыхивала зависть каждый раз, когда он украдкой смотрел на моего отца. Я размышляла.

Теперь я читала одни кулинарные книги и, как только выдавалась минутка, спешила на рынок рассматривать прилавки и слушать чужие разговоры. Я собирала информацию. До шестнадцати лет школа была обязательной, так что я с нетерпением считала дни до ее окончания. Утром в мой день рождения я пряталась под одеялом, чтобы отец ушел из дома немного раньше меня. Едва услышав, как за ним закрылась дверь, я вскочила на ноги, умылась, надела холщовые брюки, черную майку с длинными рукавами, собрала волосы в пучок, зашнуровала кроссовки, вышла на улицу и помчалась вперед, как ястреб. Прибыв на место, я, не колеблясь, распахнула дверь ресторана, вошла на кухню и надела чистый фартук. Увидев меня, отец спросил:

– Ну и что ты тут делаешь, Оттавия?

– То же, что и вы, – ответила я, и Кассио вздрогнул от звука моего голоса.

Он повернулся ко мне, и в пяти квадратных метрах кухни мы наконец посмотрели друг на друга по-настоящему, впервые с момента сцены в погребе восемь месяцев назад.

– Ты правда этого хочешь? – спросил отец, уперев руки в бока. – Мне казалось, со всеми твоими книгами ты выберешь пойти учиться.

Я подумала: «Но ведь ты никогда не спрашивал, чему именно я хочу учиться. Думаешь, мы вообще с тобой разговариваем? Всегда только ты излагаешь свое мнение. Мы живем вместе с момента моего рождения, но ты так и не задал мне ни одного серьезного вопроса».

Объяснять было слишком долго, поэтому я просто сказала:

– Я хочу учиться этому. Научи меня готовить.

– Ладно, – ответил отец.

С этого момента мы с Кассио стали работать вместе, локоть к локтю у алюминиевой панели в кухне траттории «Сельваджо». В школу я после этого больше не вернулась. Отец неуклонно следовал традициям римской кухни: его меню, судя по документам, не менялось со времен открытия ресторана. В моем возрасте он видел, как все эти блюда готовит в своем ресторане его отец, и продолжил готовить их точно так же. Мало-помалу он присвоил их, слегка изменив на свой вкус. Я знала об этом, поскольку два его брата учились вместе с ним, но каждый из них понял эти рецепты по-своему: обедая то у одних, то у других, я различала их блюда по характерам поваров. Это были почти неуловимые нюансы: веточка розмарина, несколько лишних секунд прожарки, пара ложек сахара, добавленных в тесто, – но очень быстро я научилась узнавать их даже с закрытыми глазами.

До этого ресторан отца существовал в моем воображении прежде всего как повод для упреков, как место, где он не должен был оказаться, как его смертный грех, но, когда мы начали работать вместе, я научилась им восхищаться. Дома, в гинекее, в его отсутствие я часто слышала, как мама говорит с деревенской гордостью: «Твой отец городской человек, ему то холодно, то жарко, та еще принцесса на горошине», и я верила ей, а меж тем это была неправда – на кухне отец проявлял беспримерные стойкость и мастерство. Он знал, что делает, и делал это хорошо. Я все еще слышу его голос, каким никогда не слышала его раньше: «Чтобы снять жировую оболочку, ты делаешь небольшой надрез на одном из концов кишки, пальцами захватываешь кусочек оболочки и выворачиваешь ее, как перчатку, освобождая мясистую часть под ней. Очистив кишки, ты режешь их кусочками примерно по двадцать сантиметров, сгибаешь в колечки и зашиваешь каждый кусочек пищевой нитью, чтобы внутренности не вывалились во время готовки. Это поможет, вот увидишь. Потом в кастрюле с толстым дном ты обжариваешь софрито в вяленом сале и оливковом масле, выкладываешь потроха с острым перцем, помешиваешь деревянной лопаткой, добавляешь соль и свежемолотый перец и тушишь на медленном огне. Ты наливаешь белое вино и, пока оно выпаривается, следишь, чтобы сверху не образовалась корочка. Если она все-таки образуется, то аккуратно убираешь ее вот так, чайной ложечкой. Затем добавляешь томатный соус, убавляешь огонь и оставляешь томиться на очень слабом огне примерно на два часа, проверяя, чтобы ничего не пригорело. Ты варишь ригатони, сливаешь воду и подаешь пасту, добавляя как минимум два кусочка пальяты на тарелку».

Постепенно я понимала, как он мог выдерживать мамину жгучую ярость и день за днем возвращаться в ресторан, несмотря ни на что: когда я видела его там, резал ли он фенхель, растапливал ли пекорино в воде из-под пасты или аккуратно прикалывал листик шалфея на сальтимбокку, он представал во всеоружии, делая то, что никто другой не смог бы делать точно так же, как он, и от чего ему было нелогично отказываться. Думаю, для меня кухня началась с названий и вкусов, но, главное, я открыла для себя работу, про которую с первой секунды поняла: это будет тяжелый наркотик. Отныне я никогда не буду сидеть без дела и никогда не буду одинокой, потому что теперь рядом со мной есть Кассио.

По иерархии и на практике Кассио стоял выше меня. Весь день я не сводила с него глаз, жадно впитывала его слова, терпеливо следила за жестами. День за днем я сосредоточенно стояла с ним у плиты и бессловесно просила: «Научи меня». Талантливый от природы, на кухне он был чистым разбойником, и рядом с ним я походила на мышку или пчелу-трудягу. Его блюда скалили зубы, мои же шуршали и копошились в сене. Мои блюда пищали, его – рычали. У моих была шерстка игривой выдры, унылое оперение, у его – густота шерсти нестриженого барана, меха крупных хищников, что-то едкое и дерзкое, в то время как приготовленное мной мурлыкало, словно кошка перед очагом. Мы толкались под крики и приказы моего отца, параллельно присматриваясь друг к другу. Я смотрела на него, а он на меня. Я не могла забыть, как впервые увидела его в погребе: он был таким свободным, таким нахальным, а я пряталась за ящиком с вином, чтобы меня не отправили спать. Это странно, но не думаю, что я сразу влюбилась в него, скорее отнеслась с любопытством и недоверием.

Как-то вечером отцу надо было уйти до закрытия, чтобы помочь другу перевезти холодильник, и мы с Кассио заканчивали работу вдвоем. Мы прибрались на кухне, изредка перебрасываясь словами, потом надели пальто, и Кассио посмотрел на часы:

– Еще рано. Как насчет мороженого у Фасси? Они вроде должны быть открыты.

Я пошла за ним в кафе-мороженое «Фасси» на улице Принчипе Эудженио. Был сентябрь, воздух казался тяжелым и липким, птицы летали низко, а на проспекте жужжали скутеры. В кафе мы, не сговариваясь, взяли по порции вишневого, coppa di amarena. Мы ели мороженое маленькими ложечками и медленно шли по улице. Мы говорили, говорили и говорили. Я потеряла счет времени. И когда вдруг разразилась гроза, осмотрелась и поняла, что нахожусь за несколько километров от дома. Мы сами не заметили, как далеко ушли. Дождь был воистину муссонный. Кассио сказал:

– Я тут живу недалеко, через пару улиц. Хочешь подняться переждать, пока дождь уймется?

Он снимал квартирку на улице Ливорно, на самом юге Сан-Лоренцо, прямо перед окружной автодорогой. Низкий потолок, белые стены. Двуспальная кровать, ряд пластинок вдоль стены, кофеварка на столешнице. Одежда скомкана, в воздухе плавает запах лаванды и сигарет, но посуда вымыта. Кассио исчез за какой-то дверью и снова появился, протягивая мне махровое полотенце. Он оглядел меня с ног до головы.

– Ты же насквозь промокла, Оттавия. Ты не хочешь… Может, посушишь одежду у меня на батарее? А то, не дай бог, простудишься.

– Ну хорошо.

А позже, лежа с ним в кровати под одним одеялом, я спросила, как именно он оказался на вокзале Бухареста: «Зачем ты туда поехал? Куда шел поезд, которого ты ждал? Как долго ты путешествовал? Откуда уехал? И почему вернулся в Италию? Ради чего?»

Кассио посмотрел на меня:

– Слишком много вопросов для девушки, которая обычно вообще их не задает, ты не находишь? – Он лег лицом ко мне с закрытыми глазами и сказал: – Моя мама умерла, когда мне было десять лет. Отец – когда мне было одиннадцать. Я переехал к дяде, который меня усыновил. Он умер, когда мне было тринадцать. Потом меня усыновила одна пара. Но мы не очень ладили. Я избавлю тебя от подробностей. Наконец мне исполнилось восемнадцать. У меня не осталось ни семьи, ни близких людей. Я получил стипендию для детей-сирот. Я не знал, как мне найти свое место в жизни, смогу ли я вообще его найти, когда до этого лишь терял все, что было мне дорого. Получив деньги, я решил отправиться в путешествие.

– Ты уехал из Рима?

– Нет, в то время я жил не в Риме.

– Но ведь ты тут родился, да?

– Да, но вырос я рядом с Палермо. В Багерии.

– Что за место?

– Такой курортный городок, знаешь, где совершенно нечего делать. Я сел на автобус до Палермо, потом на поезд до Мессины и там сразу же заснул, да так крепко, что не заметил, как поезд заехал на паром, чтобы пересечь море, – я не знал, как это происходит, вообще не задумывался, как мы будем переправляться, никто мне об этом не рассказывал, а сам я с пяти лет не покидал Сицилию. Когда мы уже были на воде, я вдруг проснулся и в ужасе обнаружил, что за окном волны. Но мы выжили. Это было невероятно. Я сел на поезд из Мессины в Неаполь, потом из Неаполя в Рим, из Рима во Флоренцию и так доехал до Триеста, потрясающего города, о существовании которого я даже не подозревал, – и только после этого покинул пределы Италии. На автобусе я проехал по кольцевому маршруту из Хорватии в Венгрию. Несколько дней собирал виноград в Албании. Пил молоко в Афинах. Ел пирожные в Будапеште. Я видел великолепные места, пробовал чудесные блюда, но при этом голодал. И чувствовал себя очень одиноким. Время шло, а я так и не знал, чем займусь по возвращении. Предстоящая жизнь пугала меня. Когда встретил того человека на вокзале Бухареста и он заговорил со мной, я понял, что искал именно этого – вот она, причина моего большого путешествия, даже если изначально я не знал о ней. Потом я помчался в Рим на всех парах. Сначала я мыл посуду. Работал в бакалейной лавке. Продавал овощи на рынке, разгружал ящики в лютый холод. Я жил в небольшой гостинице, где мне разрешали платить за комнату наличными раз в неделю. Я смутно представлял свое будущее, но в этом тумане у меня был маяк: я хотел, чтобы меня пустили на кухню, дали погреться у огня. Хотел, чтобы меня научили всему, чего я не знал. Так прошло семь месяцев, а потом я услышал о твоем отце. Я знал, что у него нет сыновей. Поэтому пришел к нему и разыграл свой главный козырь.

– Но у него есть две дочери, – сказала я.

– Я знаю. Одна из них сейчас в моей постели.

Я внимательно посмотрела на него. В свои шестнадцать я уже знала, что такое желать кого-то, желать безумно, но никто никогда не интересовал меня – во всяком случае так, как Кассио. Мне просто хотелось быть к нему как можно ближе, я не планировала соблазнять его. И вот теперь я чувствовала его тепло, его запах, а главное, я целый день смотрела, как он создает безупречные блюда, отдавая мне распоряжения. Сейчас я понимаю, что у меня просто не было шансов устоять.

Он придвинулся ко мне так близко, что я почувствовала его дыхание на своей щеке. Я спросила:

– И что ты для нее сделаешь?

– Все, что она захочет.

Когда мама узнала, что я бросила школу, чтобы пойти по стопам отца, она не разговаривала со мной три недели, но на ее лице я замечала скорее страх, чем гнев. Она часами шепталась с моими тетками по телефону. Как-то раз она схватила меня за запястье, зажав между дверями, и прошептала:

– Ты ведь знаешь, что могла бы поехать куда угодно, могла бы заняться чем угодно, ты способна на все.

– Спасибо, может, это и так, но я хочу остаться в Риме и заниматься кулинарией, – высвобождаясь, возразила я.

Она раздраженно пожала плечами:

– Как твой отец.

– Между прочим, я и его дочь тоже, – ответила я сгоряча.

Мне хотелось добавить «И ты меня этого чуть не лишила», но я промолчала. В дальнейшем мне иногда казалось, что она меня недооценивает, а иногда я спрашивала себя: «Что я вообще об этом знаю?» Она была образцовой партизанкой, посредственной революционеркой и никудышной реформисткой, и, кажется, мне так и не удалось донести до нее, что я просто вновь присваивала то, что когда-то у нас забрали.

Так прошло три года. Мама злилась и упрямилась, Матильда росла, отец был на вершине своей карьеры, а мы с Кассио обжигали пальцы на шумной кухне. Antipasti, primi piatti, secondi piatti, dolci[5]. Артишоки по-римски, паста «Аматричана», паста «Карбонара», запеченная голова ягненка, паста с сыром и перцем, рагу из бычьих хвостов, пирог с рикоттой по-лациански, молочный ягненок по-римски, салат из пунтарелле с анчоусами. Опьяненные работой, мы словно исповедовали общий культ. Голубое пламя газовых конфорок. Крики. Бесконечные недели. Пляж Остии в хорошую погоду, прохладное вино, разгоряченные тела. Моя вечная беготня между рестораном, домом родителей и квартирой Кассио. Как-то летом мы вдвоем ездили в отпуск на Сицилию. Мы объехали весь остров на машине. Останавливались переночевать у дальних родственников Кассио, с которым их примиряли его кулинарные способности и, возможно, мое присутствие. При них мы были воистину очаровательной, счастливой парой, но наедине кричали друг на друга среди безмолвных долин. В последующие годы мы точно так же ссорились в Сан-Марино, Позитано, Помпеях. Иногда мы спали в одной кровати, иногда кто-то из нас всю ночь дулся на другого, лежа на ковре. И между тем каждый раз, возвращаясь домой, мы распаковывали чемоданы плечом к плечу и продолжали жить как ни в чем не бывало.

Когда мне было девятнадцать, Кассио открыл свой первый ресторан, и я последовала за ним, даже не потрудившись сменить фартук. Кассио назвал его «Роза Сарона», в честь несчастной героини «Гроздьев гнева»[6]: эту книгу подарила ему я, но он лишь бегло пролистал ее. Освободившись от влияния моего отца, он стал готовить очень своеобразно, что моментально разожгло всеобщее любопытство. Вот уже несколько десятилетий наша национальная кухня разливалась по миру как поток лавы. Люди бросали горстку макарон в кипящую соленую воду вечером воскресенья, грызли невзрачную пиццу и фокаччу в аэропорту или, слушая оперу в ожидании гостей, чередовали на тарелках из майолики кусочки моцареллы с дольками зимних помидоров. В Риме в угоду туристам во всех ресторанах подавали тирамису, хотя это даже не итальянское, а итало-американское блюдо. Кассио шел в обратном направлении: «Они нас пародируют, думают, что наша кухня – это легко, что она каждому под силу. Ну, я им покажу!» Кассата, гранита с красным апельсином, говядина с корицей – в этих блюдах отражалось его упорство и все, что он видел, пока путешествовал, его несчастливое детство и его самолюбие. В отличие от моего отца он не кичился тем, что продолжает традиции настоящей итальянской кухни, это его больше не волновало – он целился с учетом другой баллистической траектории. Когда мой отец навещал его, они подолгу оставались вдвоем и разговаривали, и до меня доносилось: «Разумеется, я все нарушаю, Этторе. Послушных и так хватает, насколько мне известно».

Я молчала о том, что он не только готовил, но и жил с надрывом. Что его было не остановить, что вечерами он оставался в ресторане и пил бокал за бокалом. Все чаще пропадал, стал принимать наркотики. По ночам я либо ходила за ним по пятам, либо искала его повсюду. А днем мы вкалывали как никогда раньше. Мне было двадцать, ему двадцать пять, вместе мы составляли необыкновенные блюда и пробовали их с закрытыми глазами, не веря, что эти восхитительные сочетания изобрели мы – такие живые, такие свободные. Отработав смену, мы сидели у столешницы, стукаясь коленями, и с нежностью улыбались друг другу: измотанные, насмешливые, разбитые усталостью, но вместе несмотря ни на что. Я отказывалась видеть, что он теряет почву под ногами. Я говорила себе: «Лучшего не пожелаешь. Кассио Чезаре. Высокая кухня. Молодость. Превратности судьбы».

Так трудно теперь представить себе тогдашнюю жизнь. Кем я была? Теперь уже и не вспомнить. Некоторые события, к счастью, остались в моей памяти, хотя их причины и исчезли без следа. Я вставала в шесть утра в квартире на Виа деи Кампани, которую снимала с Антонией: мы были знакомы с начальной школы, в том году она как раз поступила в университет. Кассио никогда не предлагал мне жить вместе, да я и не просила его об этом. Мы с Антонией нашли трехкомнатную квартиру c ванной и двумя спальнями. По утрам я пила кофе, стоя на нашей маленькой белой кухне, умывалась, собиралась, надевала туфли и платье и шла до «Розы Сарона» пешком, вдыхая ароматный воздух. Поворачивала ключ в замке, он немного заедал, я входила, клала пальто на свой любимый табурет, включала радио, мыла руки и все утро резала овощи – прямо как сегодня. Местные торговцы и мои подруги заходили чмокнуть меня у барной стойки. Антония садилась на стул по-турецки и рассказывала, как кто-то недавно произнес: «Это – не “на время”, это – наша жизнь», что казалось ей невероятным, если задуматься. После нее приходила Матильда и пила кофе с молоком: она окончила школу и решила пойти учиться на юриста. Когда я спросила ее почему, она ответила:

– Чтобы защитить тебя, когда придет время.

– Защитить меня? Это что за преступление я должна буду совершить?

– Пока не знаю. Но скоро мы это выясним.

Она откладывала ложку, спрыгивала с табурета, и за ней, преодолев похмелье, сходив на рынок и созвонившись с поставщиками, появлялся Кассио; тогда мы принимались за работу уже по-настоящему. Около одиннадцати приходили официанты, Джанфранко и Батти, мы вместе перекусывали до первых посетителей – к нам почти всегда присоединялись друзья по цеху, так что за пастой собиралась целая команда, обмениваясь сплетнями, прежде чем вернуться к работе.

В один из таких дней в компанию привели незнакомого парня. Я вышла из кухни, неся что-то в руках, и увидела его – так, как не видела никого и никогда в своей жизни. Я поставила миски на стол, не понимая, что со мной происходит. Даже Кассио в погребе я не видела с такой ясностью. Что именно я увидела? Простого парня в белой футболке, с вытянутым лицом, волосатыми руками и карими глазами с золотистым отливом. Медленные, изящные движения. Говорил он мало.

– Кто это? – спросила я вполголоса.

– Это Клем. Он учился в международном лицее вместе с Джанфранко. Теперь он изучает искусство во Франции, но время от времени возвращается сюда, – ответили мне.

Я смотрела, как он держит бокал, то кладет ногу на ногу, то убирает, кашляет, улыбается. Весь обед я не могла есть, сидела с непроницаемым лицом и молча курила. Он тоже поглядывал на меня украдкой, но я не понимала, что именно это значит. Все знали, что мы с Кассио вместе, так что, возможно, он смотрел на меня как на девушку, которая уже занята. Дела у ресторана шли хорошо, и люди приходили к Кассио, как когда-то к моему отцу; нередко я чувствовала на себе их взгляды, не зная, что именно они подразумевают. Может быть, я просто значилась в списке вещей, которые были им известны о Кассио: интерьер ресторана, пыл и бескомпромиссность его хозяина в вопросах кулинарии, яркий стиль и наряду с этим – его избранница, дочь Сельваджо – для тех, кто в курсе. Обычно все думали, что я обслуживаю посетителей, потому что именно так распределяли обязанности большинство пар в нашем деле: мужчины на кухне, женщины в зале, так что, когда я пробиралась между столами, чтобы выйти покурить после запары, меня хватали за рукав, прося принести воды, принять заказ или передать Кассио хвалебную записку. Я осторожно высвобождалась из их рук, не произнося ни слова, потому что знала, кто я; во всяком случае в этом ресторане, даже если, кроме меня, об этом не знал никто. Ни о чем не думая, я стояла на тротуаре и курила, потом пересекала зал с высоко поднятой головой, вновь занимала свое место рядом с Кассио, и наши движения соединялись в палящем зное кухни – мы играли партитуру в четыре руки. В тот день, когда компания разошлась, мы занялись тем же самым: стали готовить со всей страстью, исполняя симфонию его ярости.

После вечерней смены мы с Кассио отправились к Джанфранко на Монте-Тестаччо: он устраивал большую вечеринку на вилле своих родителей, дантистов. Там мы прилюдно поссорились, обсуждая кухню – в сущности, мы всегда говорили только о ней, остальная же наша жизнь утопала во мраке безмолвия. Кухня была сквош-кортом нашей любви, ее главной территорией: любовь мячом отскакивала от столешницы, меди кастрюль для варенья, японских ножей, она отражалась в матовой поверхности соусов, ютилась в спагетти, пряталась в тонких ракушках теллин, наша любовь жила на кончике языка, в движении наших рук, нашем молчании и адреналине. Кухня ставила нас друг против друга на огненном ринге, но она же объединяла нас, словно родителей, смиренно склоняющих головы над колыбелью, и именно поэтому мы, как и они, в конечном итоге всегда мирились, особо не раздумывая.

В тот вечер мы спорили всю дорогу.

– Ты вообще не выносишь критики.

– Неправда.

– Вот видишь!

– Однажды я все-таки убью тебя.

Когда мы пришли к Джанфранко, спор был в самом разгаре: одинаково вспыльчивые, мы продолжали кричать друг на друга, снимая пальто, бросая их в общую кучу, потом наливая себе выпить, ища что пожевать, – но мало-помалу наш гнев отступил перед всеобщим весельем, и мы, как всегда, заключили перемирие с той же легкостью, что начали войну. Мы стояли в обнимку, и я прижималась щекой к его лицу, когда какой-то незнакомец подмигнул нам и сказал: «Любовь – это работа, да?» Я до сих пор слышу, как Кассио отвечает ему с искреннем удивлением, почти что с недовольством: «Нет, нет, ты путаешь. Работа – это любовь», и я до сих пор чувствую, как все его тело натянулось струной под моими пальцами.

Он пулей выскочил на кухню освежить бокал, надеясь застать там одного из своих дилеров, а я вышла в сад посидеть на свежем воздухе. Я чувствовала себя очень уставшей. Еще несколько человек разбрелись среди цветов, курили кто сигареты, кто косяки. Одна беременная девушка включила хит «Just a Lil Bit»[7] рэпера 50 Cent. Свечи от комаров, качели, фонарики. По вспышке света на лужайке я поняла, что кто-то открыл дверь, потом услышала тихие шаги по влажной траве и узнала того парня с обеда.

Он вышел пописать между двумя кустами. Сердце стучало у меня в ушах. Оттуда, где я сидела, его было видно только мне, и, зная это, я подглядывала, пока он стоял лицом к гибискусу. Он обернулся без предупреждения, и мы застыли, глядя друг другу в глаза. Он застегнул ширинку, развернулся и ушел в дом.

Я закурила. Ночь пахла цветами жасмина и бензином от газонокосилки. Рядом со мной разговаривали две незнакомые мне девушки. В темноте я различала их с трудом, но слышала хорошо. Одна сказала:

– Честно говоря, Кассио, конечно, не худший вариант в Риме, но тоже не фонтан.

– Да, прямо скажем, не самая яркая лампочка на люстре.

Они засмеялись. Обе были пьяны. Я затушила сигарету о декоративный фонарик. Если бы не кухня, возможно, у нас было бы время смотреть друг на друга, видеть и любить друг друга, быть нежными, но нас с головой поглотили осьминоги, кукурузная мука, деревянная посуда, отборное молоко, крики, обещания, ожоги, липкие от крови руки, свечной воск, спелые фрукты, проблемы с графиком, проблемы с поставщиками, поломки, амбиции, воспаленные мозоли, бессонные ночи, вишня в сахаре, записки, нацарапанные шариковой ручкой на газетной бумаге, заточенные ножи. Нам было не выбраться. Какое будущее нас ожидало?

В этот момент входная дверь снова открылась. Послышались те же шаги по мокрой траве, и передо мной, слегка запыхавшись, опять возник парень с обеда. Наклонившись, он спросил меня глухим голосом: «Ты бываешь в Париже?»

Я покачала головой под мерцающими фонариками, не совсем понимая, к чему он клонит. Я работала в ресторане. У меня не было времени ни на какие поездки, кроме рыбного рынка и скотобойни. Иногда в понедельник днем я ездила в Остию посмотреть на море. О чем он вообще? В ответ на мое продолжительное молчание он шепотом повторил: «Париж. Я живу в Париже. Будешь там – заходи ко мне».

Он сунул мне клочок бумаги и, явно нервничая, быстро зашагал обратно. Я не сводила с него глаз, пока он не исчез, не вполне понимая, что это было. Когда я развернула бумажку, на ней оказался парижский адрес и номер телефона.

Потом я встретила знакомых у стола для пинг-понга, мы поговорили, сходили в дом за выпивкой, снова поставили ту же песню: «Можем зайти ко мне на немножко, покажу тебе, как я живу, немножко, хочу расстегнуть твои штаны совсем немножко». Кто-то сделал погромче, и мы немного потанцевали. К трем часам ночи за мной, шатаясь, пришел Кассио – пьяный, лоб ледяной, и мы ушли с вечеринки. Дома, неуклюже раздеваясь, он сказал мне:

– Меня посетило озарение. Мне не надо завязывать с веществами, я могу это делать just a lil’bit.

– Нет, не можешь, – сказала я, накрывая его одеялом.

Он тут же заснул. Я легла рядом прямо в одежде. Уткнулась головой ему в плечо и крепко обняла. Лежа с ним в постели, я думала лишь о бумажке в кармане моего пальто.

III

Солнце и вода. Сверкающие купола вдали. Стеклянные крыши на берегу Сены. Гран-Пале, Пти-Пале, музей Оранжери. Туристические кораблики бато-муш. Такси. Широкие песчаные дорожки Люксембургского сада. Пруд с корабликами. Платаны, каштаны, липы. Магические слова: «площадь Побед», «крем-кофе», «Тюильри», «улица Аббатис», «крок-месье», «Бато-Лавуар», «Пер-Лашез», «шоссон с яблоком», «Всемирная выставка», «гильотина». Слоеное тесто. Бумажные салфетки. Яркая помада. Париж. Марк Шагал. Эйфелева башня. Зеркальная галерея Версаля. Конные коляски. Париж. Баррикады. Мария-Антуанетта. «Пусть едят пирожные»[8]. Лукавый взгляд Джоконды. Макарон из «Ладюре». София Коппола. «И восходит солнце»[9]. Виктор Гюго. Коко Шанель. Форум де Аль. Вот что приходило мне на ум, когда я думала о Париже, а думала я о нем все чаще и чаще.

Ситуация c Кассио становилась невыносимой. Он швырял мне под ноги раскаленные противни, вилки, улиток. В жаркой, наполненной паром кухне он высыпал на меня голубику, бил хрустальные бокалы, а я стояла перед ним под резким светом неоновых ламп и кричала, кричала, как отец кричал на маму, или молчала, как она, всегда уверенная в своей правоте. Мы теряли время – драгоценное время. Кассио разговаривал со мной очень грубо. Когда мы познакомились, он был просто язвительным, но теперь стал жестоким. Он говорил обо мне гадости за спиной. Критиковал мои блюда, безупречные блюда. Лгал. Ревновал. Изменял. Тайком от меня употреблял вещества все чаще и чаще. И уверял, что не все так плохо.

Несмотря ни на что, я его прощала. В то время я прощала ему все. Уже потом, много лет спустя, я спросила его:

– Как я, такая молодая, могла прощать тебе все это?

И он, не глядя на меня, пожал плечами.

– Знание – сила, но ведь и незнание тоже, Оттавия. В юности ты не понимала, что все это не шутки.

– То, что ты делал?

– Нет. То, что делала ты. Прощала меня.

Это было, наверное, самое дождливое лето за всю историю Рима, город стоял умытый, и вначале я гадала, не отмоет ли этот дождь и нас тоже. С тех пор все мои мысли были заняты отъездом. Мне казалось, что, если я отдалюсь, географически или символически, между нами все наладится. Что, если я буду твердо стоять на своем, Кассио это заметит. Ничто никогда не происходит по одной-единственной причине, их всегда у нас целый клубок. Я прикидывала, чем могла бы заняться во Франции, размышляла о кулинарном искусстве, которому там можно научиться, думала о Сене, о великих шеф-поварах со звездами Мишлен, а еще о том парне, что подошел ко мне в саду и вложил в ладони мысль о Париже. Было любопытно, что же он так срочно хотел мне сообщить.

Однажды в свой выходной я зашла к маме выпить кофе и стала говорить о Париже. Я еще ни с кем это не обсуждала, даже с Антонией и Матильдой. Мама тут же сказала, что, если я захочу уехать, она даст мне денег на билеты с небольшим запасом, но не больше – это все, что у нее есть. Мне придется найти там работу. «Но я слышала, – добавила она после паузы, – что в мире французской кухни происходит много интересного. Вот и поезжай – осенью, например». Я подумала, что мама никогда не перестанет меня удивлять. Откуда она возьмет такие деньги? Когда я спросила, почему она делает мне столь щедрый подарок, немного поразмыслив, она ответила, что поддержит практически любой план, лишь бы я уехала подальше от Кассио. «Не могу я любить человека, который так обращается с моей дочерью. С моей необыкновенной дочерью!» Еще несколько лет назад она сказала мне, что Кассио – настоящий тиран, а когда я возразила, что на самом деле у него тонкая натура, она ответила со всей серьезностью: «Знаешь, Оттавия, а ведь сорбет изобрел Нерон. Кто знает, сколько рабов он заморил, чтобы получился снег с медом». Мне казалось, я понимала, о чем она говорит, но в то же время какая-то часть меня нашептывала: «Может, если бы она не была столь строга ко мне в детстве, я бы теперь не позволяла Кассио так с собой обращаться». Но я не умела выразить своих мыслей, не могла произнести таких слов, поэтому просто уехала. Еще раз поблагодарила маму за щедрость, в аэропорту поцеловала Кассио в губы и улетела в Париж.

Как только самолет приземлился в Шарль де Голль, я почувствовала, что приняла правильное решение. Такси уже везло меня по городу, я смотрела на него из окна – высокие фасады османовских домов, фонтаны, платаны, грязь – и сразу же его полюбила. Так хорошо, так далеко, так непохоже на Рим. Париж, Париж. Неделю назад я написала тому парню – сообщила, что собираюсь приехать. Он ответил: «Позвони, когда будешь на месте». Мама помогла мне снять комнату на полгода: восьмой этаж, двадцатый округ Парижа. Забравшись наверх по черной лестнице, я отдышалась, распаковала вещи, выпила стакан воды и позвонила ему. В трубке слышался перезвон колоколов Сен-Сюльпис. Я сказала, что приехала. Он назначил мне встречу у метро тем же вечером.

Когда я поднялась, он уже был на месте – ждал меня у эскалатора наверху. Мы пошли к нему домой. Он снимал квартиру с окнами во двор на втором этаже современного здания. Одна прямоугольная комната, кухня в углу, отдельная ванная. На полу лежал матрас, а на стене висели открытки. Было тепло, и мы сели с бокалами у него на балконе. Он улыбнулся мне.

– Итак, что привело тебя сюда?

– Кулинария.

Ты.

– Какие планы на завтра?

– Пока не знаю.

Никаких. Какие захочешь.

Я немного нервничала.

– А что у тебя там за открытки?

– Мои любимые картины.

– Покажешь?

Он показал мне открытки, потом мы перекусили, и он предложил куда-нибудь сходить. Мы дошли до кафе, в котором после пары бокалов он перегнулся через круглый мраморный стол и поцеловал меня. Потом он спросил:

– А если Кассио узнает?

– Да черт с ним, – ответила я.

– Нет, а все-таки, что тогда будет?

– Думаю, он захочет тебя убить.

– Отлично. Люблю подраться, – спокойно подытожил он.

На выходе из кафе он обнял меня за плечи, и мы шли немного петляя, стараясь не разделяться. Придя к нему, мы сели на кровать, чтобы снять обувь, а потом он накрыл мою руку своей, наши пальцы переплелись, он повернулся и поцеловал меня, я задержала дыхание, он прошептал «Мне нравится, как ты дышишь», и я накрыла его уши ладонями. Ритм ускорился. Мы избавились от оставшейся одежды, и он вошел в меня осторожно, как грабитель, который точно знает, что он хочет найти, – вдруг все стало решительно другим, мир перевернулся и наконец обрел равновесие. Когда в темноте мы встретились взглядами, мне показалось, что он тоже это чувствует. Прежде чем заснуть, я подумала, что счастливее, чем здесь, в Париже, в его объятиях, я не чувствовала себя еще никогда.

На следующий день он был очень мил, но вел себя сдержанно, проводил в ванную, предложил мне помыть голову. Когда я привела себя в порядок, он повел меня завтракать в кафе. Мы сели прямо напротив друг друга, но улица была с уклоном, его стул покачнулся, наши колени соприкоснулись, и он извинился, как будто несколько часов назад между нами совсем ничего не было. Потом мы макали наши абрикосовые слойки в кофе и болтали о всякой ерунде. Вся вчерашняя магия словно испарилась, как будто он смывал ее шлангом прямо у меня на глазах, не давая возможности понять почему. Выходя из бара, он поцеловал меня в щеку, сказал «До встречи, Оттавия», и я вернулась к себе в квартиру.

Я ждала его звонка, но больше он так и не появился. Я вспоминала, как на меня кричал отец, как Кассио без конца говорил, что я ничего не знаю, ничего не понимаю, ничего не стою, что я далеко не красавица, что я бестолковая, что я никакая в постели. Я предположила, что просто опять оплошала. В очередной раз совершила ошибку. Ну конечно, такой хороший парень не захотел бы иметь со мной ничего общего, ну разумеется, я не вызывала никаких особенных чувств у людей, с которыми знакомилась. В конце концов, мне и самой в себе нравилось только одно: то, как я готовлю.

После этого я с головой окунулась в парижскую жизнь. Работала одновременно в нескольких заведениях: хотела расширить свой репертуар и соглашалась на все предложения. Я начала с работы в итальянском ресторане, где нужно было временно кого-то заменить, – меня взяли, потому что я понимала поваров; мало-помалу я стала разбирать французскую речь, и одно за другим слова все отчетливее проступали из общей неразберихи. Когда эта подработка закончилась, я уже достаточно освоилась, чтобы устроиться официанткой в традиционную пивную у вокзала Сен-Лазар.

Какими бы разными ни были кухни, их все объединяло одно: насилие. Повара прижимали меня к холодильникам, скалили свои зубы, испорченные грильяжем. Стоя передо мной – огромные, воняющие потом, с острыми ножами в обеих руках, они обзывали меня шлюхой, потому что я не хотела встречаться с ними после работы. Я боялась их, но, не попадись они мне, я бы, возможно, так и не поняла, что кухне по определению свойственно насилие. Раньше я не была в этом полностью уверена. Я привыкла, что на меня кричали Кассио и отец, поэтому с некоторым облегчением обнаружила, что это отнюдь не только моя участь, а просто один из тех жутких обычаев, которые устанавливают между собой мужчины, если слишком долго оставлять их одних в накаленной обстановке. Это было в равной степени пугающе и знакомо, но, когда все заходило слишком далеко, я меняла место работы.

В одном кафе-бистро в квартале Бельвиль я встретила итальянскую официантку по имени Марина. Она приехала в Париж из Неаполя: поучиться в городе, где изобрели рестораны. Мы подружились и вместе ходили обедать – везде, где могли себе это позволить. Марина хотела стать сомелье и водила меня по разным местечкам пить чудесные вина, мы болтали ночи напролет, она учила меня различать винные послевкусия – конский пот, мокрый цемент, слива, опилки, яблочные огрызки. Возвращаясь домой, я спала как убитая и просыпалась, когда утреннее солнце начинало светить мне прямо в лицо. Я варила кофе, читая Брийя-Саварена[10], делала тосты, принимала душ, надевала наушники и шла гулять по городу. По вечерам меня ждали кукурузный суп, суп с ракушками, лобстер-ролл, соус винегрет, тушеный эндивий, земляника. «Бресская курица», равиоли с тыквой, лимонный пирог с меренгой, торт «Париж–Брест». Оставшуюся энергию я тратила на то, чтобы стараться не думать о Клеме, не ломать себе голову над тем, что произошло, – искать его при этом я не прекращала. Учеба на факультете искусств и открытки, висевшие в его комнате, были единственными зацепками, так что я стала ходить по картинным галереям в надежде случайно столкнуться с ним, хоть как-то приблизиться к нему, а еще на то, что, встретившись со мной, он поймет, что и я ничуть не хуже всех этих картин. Гран-Пале, Пти-Пале, Оранжери, галерея Же-де-Пом. Сезанн. Валлотон. Кусама. Клайн, Дерен, Пикассо. В перерывах между сменами я сидела в пивной на плетеном стуле, сложив ноги по-турецки, и строчила письма Кассио, стараясь, чтобы он ощущал дистанцию между нами, слегка завидовал моему грандиозному путешествию и чувствовал мое отсутствие так же, как я – его. Я отдала бы все что угодно, чтобы он, обезумев от ярости, появился в этой, совсем другой, парижской жизни и устроил мне сцену, как бывало у нас на кухне, – ведь тогда я еще не понимала, что постоянно путаю любовь с яростью.

Времена года сменяли друг друга. Заканчивалась бесконечная парижская зима, начиналась весна, и я знакомилась с самой собой – девушкой по имени Оттавия. Я выгуливала платья по бульварам, плавящимся от жары, за бокалом-другим сидела с Мариной на террасе до двух часов ночи, листала художественные альбомы, устроившись на ступеньках во дворе ресторана, в вагоне метро или утром за круассаном. Я старалась больше не думать о Клеме. Что бы я к нему ни чувствовала, он отверг меня настолько откровенно, что теперь я изо всех сил старалась его забыть. Я работала. Писала Кассио: «Я знаю, что ты спишь, но вот бы я могла позвонить тебе и позвать на завтрак. Я никогда не думала, что смогу жить с мужчиной каждый день. Ты мой максимум. Остальное – невыносимо. Я так скучаю по тебе, любимый». И правда в это верила. Дни тянулись медленно. Приближалась дата моего отъезда: я уехала в конце лета, когда осень была уже на пороге. Я научилась всему, что нужно. Незадолго до возвращения я написала Кассио в своем последнем письме: «Я годами хотела, чтобы между нами возникла прочная связь, и только сейчас поняла, что об этом позаботилось само время – прошли годы, и мы стали неотделимы друг от друга, что бы с нами ни происходило. Sono tornata[11], Кассио Чезаре».

IV

Кассио взял у кого-то машину, чтобы встретить меня во Фьюмичино. Когда я увидела его в аэропорту – черная футболка, белые брюки, очень короткая стрижка, по телу пробежала дрожь. Он сложил мои вещи в багажник, отвез к себе, мы занялись любовью, покурили, послушали музыку, а потом, не говоря ни слова, надели рабочую форму и отправились в ресторан на вечернюю смену, подчиняясь инстинкту возвращения, будто лососи или перелетные птицы.

Я не видела его полгода. За это время изменилась не я одна. Кассио был истощен. Жалкий и озлобленный, он пил водку двойными стопками и в разговоре избегал смотреть мне в глаза. В его блюдах сквозила агрессия: красные омары, чернила каракатиц, ассорти из грусти и злобы, недоваренные овощи, какие-то немыслимые специи.

И все же я вернулась к нему. Мы снова готовили вдвоем, у нас бывали прекрасные и особенные моменты. Три месяца я работала в безграничном удовольствии готовить вместе, как раньше: его такое знакомое, почти неподвижное от напряжения тело, простые и точные движения рук, пощелкивания языком, его запах. Я смотрела, как он чистит яблоки, зачеркивает свои небрежные записи, с закрытыми глазами взвешивает рыбу на руке – именно в такие моменты я любила Кассио сильнее всего. Я в точности знала пределы его терпения и нетерпения. Я познакомилась с ним еще подростком, и это меня оправдывало. Конечно же, я полюбила его за мастерство. Полюбила за все его способности, одному ему присущие качества – большего и не надо было. «Захер». В конечном счете я любила его за этот торт. Любила за идеальный баланс двух коржей генуэзского бисквита, за шоколадную глазурь, за абрикосовый джем. И до сих пор считаю это не худшим основанием для любви.

В том году мы провели свои лучшие совместные недели на кухне. Голубь в виноградном соку. Зимняя капоната. Пасмурные фетучини. Пиратский «Захер». Вечером мы заходили в «Фасси» за мороженым и шли слушать музыку у Кассио. Но вскоре старые проблемы вернулись. Слишком уж часто он подолгу исчезал в туалете, разбивал бокалы, нарывался на драки, так что к концу осени я решила пойти работать в ресторан конкурентов по другую сторону парка. Это была крошечная остерия, рядом с кинотеатром «Аполлон», и там я впервые стала готовить сама. Со мной работала помощница, но никто не давал мне указаний – это было необычно.

И вот одним осенним днем я вдруг поняла, что тоже могу очаровать Кассио своими блюдами: отныне я обладала над ним той же властью, какую он так долго имел надо мной. Я вышла из своей остерии и пересекла парк на Пьяцца Витторио с мисочкой, накрытой фарфоровым блюдцем. Двадцати двух или трех лет от роду, в одном из моих длинных шелковых платьев, в босоножках, с пучком на голове и в солнечных очках я надвигалась на Кассио по залитой светом улице, чтобы запихнуть ему в рот ложку приготовленного мной яства. В тот день я словно увидела себя со стороны, идущей вперед по скверу мимо пальм, – помню, тогда я сказала себе: «Я именно та девушка, которой мечтала быть, и я оказалась именно там, где раньше лишь мечтала оказаться. Это все, чего я хотела. Любовь – это работа. Работа – это любовь».

Я вошла в ресторан Кассио, он взял у меня ложку, отправил ее в рот и расплылся в улыбке. Он сказал: «Это невероятно, Оттавия. Невероятно. Что это такое?» На мгновение повисла пауза, и все показалось ужасно простым. Я увидела нас вдвоем, как мы продолжаем в том же духе, с нашими двумя квартирами, привычками, убеждениями, воспоминаниями, я подумала о наших последних днях, о том, как я скучала по нему в Париже, обо всем, что знал обо мне он один, обо всем, что знала о нем я одна, и мне показалось, что у нас есть будущее. Но в следующую секунду я услышала, как мой собственный голос громко произнес: «Это вся моя злость на тебя, Кассио. На этот раз все кончено».

Так все и закончилось. Конечно, я все еще любила его, но ничего не изменилось за время моего отсутствия, и меня вдруг захлестнула ярость. Я больше не понимала его. Больше не хотела находиться в постоянном напряжении. Больше не хотела жить в его тени. Больше не хотела быть его половинкой. Что-то во мне отчаянно сопротивлялось перспективе такого несчастья. Я хотела жить и готовить в мире. Столько лет мы делили все на двоих, но, произнеся эту фразу, я вышла из ресторана и исчезла из его жизни, а он не пытался меня удержать. Две недели спустя я узнала от общих друзей, что он уехал на Сицилию, и после этого мы не разговаривали больше трех лет. До того дня, когда, вернувшись, он окликнул меня на Эсквилино.

Но я слишком тороплюсь: на следующей неделе после отъезда Кассио мне позвонил отец и попросил навестить его. Когда я пришла, он сказал мне:

– Оттавия, я отдаю тебе ресторан.

– Какой ресторан? – спросила я.

– Свой, – ответил он.

Стоя напротив отца, я вдруг поняла, что стою с ним вровень. Это было немыслимо, потому что я знала, что он выше меня на пятнадцать сантиметров, – и все же факт оставался фактом: мы стояли лицом к лицу и я смотрела ему прямо в глаза. В тот момент я поняла, что действительно хочу ресторан – но не его, а свой собственный.

Я навела справки и нашла помещение на Эсквилино, которое сдавалось в аренду. Подписав договор, я позвонила Марине в Париж и сказала: «Я открываю ресторан, хочешь со мной?» «Ты шутишь? Конечно, хочу!» – ответила она и через неделю была уже тут как тут. Было приятно увидеть ее снова. Я познакомила ее с Антонией – той осенью она была беременна первым ребенком, и они сразу поладили. Марина поселилась у меня: Антония тогда как раз съехалась с Лео. Все мы знали, что он не тот, кто ей нужен, но не осмеливались этого сказать, а ведь в итоге оказалось, что нужен именно он, Антония не ошиблась. Мы покрасили стены и нашли подержанную мебель. Выбрали тарелки. Марина заполнила погреб бутылками: она избороздила все укромные уголки Италии в поисках редких вин. Вооружившись карандашом, я терпеливо набрасывала свое меню в маленьком блокноте в клеточку.

Когда я захотела всерьез заняться кулинарией, я поняла одну вещь, которую вообще-то знала с самого начала: я не смогу готовить как мама, поскольку моя мама никогда не готовила. Кухня означала для нее не тарелки и готовые блюда, она представлялась ей скорее театром военных действий, пространством для мятежа. Конечно, у меня иногда возникало ощущение, что я предала ее, пойдя по стопам отца, поскольку знала: мама считает, что, избрав его путь, я заключила сделку с врагом. Готовить как отец я тоже не могла, и вдруг однажды мне стало ясно, в каком направлении я должна двигаться. Я поняла, что хочу готовить не блюда родом из детства, а те, что могли бы рассказать о нем. Что хочу вложить в них неудавшийся бунт моей матери, ее горделивую немилость, демонстративные отказы, ее вспышки гнева, ее иссиня-черные, как изюм в вечернем свете, глаза, горечь ее сожалений. Я знала, что для этого мне понадобятся годы, но мне хотелось изобрести блюда, которые расскажут о сотнях книг, прочитанных просто назло, о ногах, демонстративно закинутых на стол, о пустых тарелках, о тысяче уловок, я хотела передать этот исполненный достоинства, громогласный отказ обслуживать, категорический отказ всех женщин в моей семье подчиняться кому бы то ни было.

В ответ на мой отказ отец через несколько месяцев продал свой ресторан какому-то незнакомцу. Подолгу стоять у плиты теперь не получалось, у него болели ноги, а деньги, которые он выручил с продажи помещения и торговой марки, должны были обеспечить ему безбедную старость. Иногда я спрашивала себя: не мы ли с Кассио сломали его, нагрянув в его королевство, а потом сбежав без оглядки? Всю свою жизнь отец готовил страстно, великолепно, но после нашего ухода будто почувствовал себя настолько одиноким, что больше не хотел продолжать. Отдыхать, к несчастью, у него тоже не получалось, он топтался на месте, как большая неповоротливая муха. Слонялся по дому, путался под ногами у матери и постоянно заходил посмотреть, что творится у меня в ресторане: подперев голову руками, он сидел у барной стойки и вздыхал над моими еретическими блюдами. Когда у меня было время, я навещала его и сама, обычно с кем-нибудь из моих тогдашних парней. На следующий год после отъезда Кассио я регулярно приводила к отцу мужчин, как кошки приносят мертвых птиц под дверь своих хозяев. Одного за другим я брала их за руку, тащила по лестнице, усаживала напротив него в бархатное кресло и отдавала на страшный суд. Я хотела, чтобы отец их увидел, но еще больше – чтобы они увидели отца и могли противостоять ему, как всю жизнь приходилось делать мне. Я хотела, чтобы они понимали, что задолго до того, как стать их девушкой, я была – и всегда буду – дочерью этого человека, что жить со мной – это всегда жить с ним, живой он или мертвый. Под его взглядом я и сама впервые видела их со всей ясностью. С каждым из них что-нибудь обязательно было не так, но, только когда отец оглядывал их с головы до ног, я понимала, что именно. Я представляла ему все новых и новых юношей: они были моей добычей, осторожно принесенной ему в зубах. Эти визиты протянули между нами прочную нить, стали нашим алиби, поводом, чтобы проводить время вместе. И все-таки однажды у меня возникли сомнения в правильности нашей стратегии, и я неловко спросила:

– А как все было, когда ты познакомился с мамой?

Отец внимательно посмотрел на меня. Потом поднял брови и сказал:

– Твоя мать была родом из крестьянской, но уважаемой семьи. Сейчас от их почтенной репутации почти ничего не осталось, но тогда плохой партией был именно я – какой-то городской поваришка. Мой дед был поваром, мой отец был поваром, все мои братья были поварами, но мы тогда еще не отличались ничем особенным. А у нее было свое хозяйство. Ее знала вся округа, она была лучшей в своем деле, люди нуждались в ней там, в Фавале. Мне повезло, что она согласилась поехать со мной.

– Вы никогда мне об этом не рассказывали.

– А ты никогда и не спрашивала. Видимо, дети вообще редко задают родителям правильные вопросы. Им не приходит в голову спросить у родителей, через что они прошли, как оказались в этой точке своей жизни. Вы принимаете нас как данность. Ведете себя так, как будто мы всесильные, но это же неправда. Я делал все, что мог, для твоей матери, для вас с сестрой, но это было нелегко и далеко не всегда получалось. Знаешь, когда ты родилась – мой первый ребенок, моя первая дочь, – через несколько часов после родов я вышел из больницы и сел на скамейку. В каком-то смысле я все еще там сижу. Я не идеален, знаю. Даже допускаю, что так и не смог взяться за ум. Но никто не учил меня быть отцом или мужем. Я шел на ощупь. Мне скоро шестьдесят, а я до сих пор не знаю, как по-другому, как правильно. Ты видела, как я готовлю, и знаешь, на что я способен. Но теперь это в прошлом. Ты выросла. Все кончено. Ты больше не мой ребенок, не моя маленькая девочка. Ты даже не захотела забрать мой ресторан.

Он вдруг разрыдался. Мне захотелось сказать, что он все-таки был хорошим отцом, но потом я вспомнила, что и сама была хорошей дочерью. Что я выросла, потому что так устроена жизнь. Что я имею право делать все, что захочу. Я поцеловала его, сказала, что люблю, и направилась к двери. Выйдя на улицу, я вытерла слезы и почувствовала, что мои руки пахнут так, будто я скребла землю ногтями.

Как-то вечером к нам в ресторан зашел один посетитель. Было довольно рано, и мы с Мариной посадили его у окна, но он захотел пересесть за столик поближе к кухне. Его выбор блюд меня удивил, но я не придала этому значения. Я присела у бара попить воды перед второй сменой, а он подошел оплатить счет и представился мне как Бенш. Первое слово, которое он произнес, запомнилось мне настолько, что десять лет спустя я все еще звала его по фамилии – даже после того, как ее стали носить наши дети.

Назвав свою фамилию, он сказал:

– Я ресторанный критик.

– И?.. – спросила я.

– И, – ответил Бенш, – я напишу статью о вашем ресторане. Пока не скажу, что точно в ней будет. Но я хотел бы пригласить вас на ужин, чтобы поговорить об этом.

– Хорошо.

Через неделю мы пошли ужинать в крошечный, неизвестный мне вьетнамский ресторан в районе Трастевере. Он взял соевые блинчики с креветками и бо лук лак с чашей белого риса, а я – амок с лососем и жареную лапшу. Он улыбнулся и сказал мне:

– Прежде чем начать, я должен задать вам три вопроса, которые дополнят ваш портрет.

– Не знала, что вы делаете мой портрет.

– Честно говоря, я тоже сначала не знал. Но в процессе написания это стало очевидно. – Он посмотрел мне в глаза и снова уткнулся в исписанный листок, который держал в руке. – Итак, вопросы. Ваш любимый рецепт. Ваша любимая песня. И, конечно, ваш любимый ресторан в Риме.

– Я не могу ответить на первый вопрос. Что до второго, то пусть будет «How?»[12] Джона Леннона. Мой любимый ресторан еще полгода назад принадлежал Кассио Чезаре.

– Но он же закрылся или?.. – спросил Бенш.

– Да.

– В смысле исчез. Его даже на карте больше нет.

– И тем не менее это мой любимый ресторан.

– Это невозможно, – вежливо ответил он. – Но я запишу.

Весь оставшийся вечер Бенш говорил и говорил, но при кажущейся многословности он не прекращал задавать мне вопросы. Мы встретили нескольких его знакомых: казалось, они были искренне рады его видеть. Я отлично провела время, хотя и не очень понимала, как себя вести.

Несколько дней спустя он снова пригласил меня в одно очень модное место: бывшая обувная фабрика, кухня в стиле пуантилизм, жареный кунжут, юдзу, свежевыловленная рыба. В этот раз Бенш рассказывал мне, чем он занимается помимо критики. На самом деле он преподает литературу, но ему понадобилась подработка, а один из его друзей работает в журнале – так он и получил это место. Ему нравится есть и писать, к тому же это возможность проветриться после того, как целый день просидишь над книгами. Когда я спросила у него, почему из всех возможных предметов он выбрал литературу, он улыбнулся и ответил:

– Мои родители оба преподавали английский. Дома они часто говорили на нем между собой. Я до сих пор не знаю некоторых слов на итальянском, потому что мои родители никогда их не использовали. Например, ворс, скапливающийся в барабане стиральной машины, – родители называли его lint, и, хотя я уже не раз слышал, как это будет по-итальянски, это слово всегда вертится у меня на языке, но никогда не всплывает. Или brass[13] – этот цветной металл, из которого делают краны или маленькие декоративные предметы, понимаешь, да? Не знаю, как сказать по-итальянски.

– Rame.

– Вот, точно. Rame.

– И pelucchi[14].

– Спасибо. Вот видишь, не то чтобы это были какие-то полезные или необходимые слова, наверное, можно вполне обойтись и без них, но я просто не знаю их на итальянском, а это как минимум странно. Я выучил английский еще совсем юным, возможно, в первую очередь потому, что это был язык, на котором говорили мои родители, чтобы я их не понимал: естественно, я изо всех сил пытался проникнуть в его тайну. Некоторые дети предпочитают держаться от родителей на расстоянии, другие, наоборот, стараются быть как можно ближе, и я определенно относился ко второй категории. Я стал специалистом по английской литературе, и парадоксальным образом это был мой бунт, поскольку мои родители, будучи лингвистами, подходили к языку с максимальной научной строгостью, я же решил примкнуть к тем, кто изгибал, разрушал, переизобретал его по своему желанию. «Я не хочу знать, откуда слова пришли, я хочу знать, куда они идут».

Я нервно сглотнула. Много лет спустя он даст мне почитать свою статью для L’Unità, где напишет:

«Кажется, все забыли об одном фундаментальном законе: в литературе издавна ценилась форма, а не сама история. Все уже давно сказано, все. Мы примерно знаем, что такое жизнь, потому что мы ее проживаем. Мы ищем и должны искать в литературе не то, что уже знаем, а то, что нам неизвестно. Важна именно непривычность – смена обстановки. Мы не обращаемся к литературе, чтобы чувствовать себя там как дома: напротив, хотим быть чужаками. Мы приходим послушать историю и ждем, что слова будут расположены в каком-то новом порядке. Сюжетов нам хватает всегда – ну или не хватает никогда, это лишь вопрос угла зрения. Но литература складывается из букв и их порядка, синтаксиса, грамматики, композиции. Вот в чем суть, и мне не хотелось бы, чтобы об этом забывали. В литературе нет ничего прозаичного. Слова терпеливо выстраиваются друг за другом в поисках истины».

Мне нравилось, как он говорит о книгах, о кулинарии, нравились его волосы цвета скорлупы фундука, нравилась его одежда, грубая ткань штанов, его плащ, нравился звук его голоса, когда он говорил мне «Привет» или возражал: «Оттавия, ради всего святого», мне нравилось, как, закрыв глаза, он кладет пальцы на веки и бесшумно смеется, как от смеха подпрыгивают его плечи, мне нравилась его внешняя простота, его общительность, легкость, с которой ему доверяли знакомые. Мне нравилась его способность держать дистанцию, никогда не вторгаться на мою территорию, не пересекать границ, но в то же время излучать такое количество тепла: он был как костер с потрескивающими дровами, капучино, веранда под дождем.

На нашем третьем свидании он рассказал мне, как проводит дни. Как и я, он встает в пять утра. Сидя в кресле, смотрит на небо из окна в своем доме на Пьяцца делла Република и, пока я бегу в ресторан с корзинкой под мышкой, читает. Когда колокола Санта-Мария-Маджоре бьют девять утра, он принимает душ, выходит за кофе с пирожным, читает газету у барной стойки; я обслуживаю первых посетителей – он прогуливается вдоль Тибра, потом возвращается к себе и пишет рецензию или делает заметки для своей исследовательской работы. Я подаю кофе и дижестивы – он отвечает на почту. Я убираю со столов – он оплачивает счета онлайн, потом готовит себе салат, еще два или три часа читает, лежа в постели, – я раскладываю чистые приборы. Он подчеркивает карандашом целые пассажи в подержанных книгах – я выкуриваю сигарету во дворе, бью копытом, как шальной жеребенок. И пока я справляюсь с запарой, Бенш надевает куртку, берет конверт с деньгами – гонорар от журнала, выбирает ресторан и идет ужинать в одиночестве. «Днем, – сказал он мне на четвертый день, – работает ум, по вечерам – язык», и неожиданно для себя я подумала: «А что еще умеет делать твой язык?» Я все еще не очень понимала, кто он, но мне нравились его истории, его сомнения и убеждения, точность его речи, и вот теперь я начинала понимать, что меня интересует и его тело, мне было любопытно, что оно умеет. Я внимательно слушала его. В тот вечер после ужина он рассказал мне еще кое-что о себе.

– Какое-то время я учился в Англии, в Йоркшире. Я не сразу понял, что говорю по-английски с итальянским акцентом, раскатывая звук «р». С момента моего рождения родители ни разу не были в англоговорящих странах. Грамматика у них была поставлена безупречно, а вот акцент оказался настоящей катастрофой, которую я и унаследовал. Помню, как на каникулах я взял машину, чтобы поехать за город, и обнаружил, что у овец в этой стране очень короткие ноги – так я думал, пока фермер, к которому я обратился с этим вопросом, не объяснил мне, что он просто давно не подстригал траву. «Приезжай через недельку, – сказал он, смеясь, – и ноги станут подлиннее. Смекаешь?» Мне было девятнадцать лет. И я вообще ничего не понимал в жизни.

– А сейчас?

– Сейчас, вот совсем недавно, кажется, стал кое-что понимать, – ответил он, задумчиво глядя мне в глаза.

Мы доели сорбет, а потом он спросил:

– Знаешь стихотворение, где есть строчка «Я хочу сотворить с тобой то, что весна сотворяет с дикой вишней»[15]?

– Нет, – ответила я, потому что так и было, но про себя подумала: «Я хотела бы заниматься с тобой любовью так же, как высыпаю муку на столешницу, делаю в ней углубление, выливаю туда яичный желток и размешиваю голой рукой, пока они не станут единым целым, я хочу сотворить с тобой то, что желток сотворяет с мукой, что мука сотворяет с желтком, я хочу сотворить с тобой черный перец на языке, шкварчание сала на сковородке со всеми его брызгами, хочу сотворить с тобой крошечные орекьетте, удивительно трогательные, когда кладешь их в рот, я хочу сотворить с тобой молоко, обжигающий кофе, твердую карамель, прилипающую к меди так, что приходится отмывать, не жалея рук, я хочу сотворить с тобой то, что весна сотворяет с дикой вишней, да, конечно, но главное – я хочу готовить тебе в понедельник вечером и в конце месяца, хочу держать тебя в руке, как тесто для пиццы, медленно вращающееся на моем указательном пальце, мягкое и влажное, хочу выливать литры соуса на твою голову, чтобы ты проглотил меня, как морского ежа, без раздумий высосал губами из панциря».

Бенш сидел напротив меня и молчал. Он смотрел на меня так, словно мог читать мои мысли. Под столом я терлась своей голой ступней о его ногу.

Что произошло между тем моментом и последующими годами нашей совместной жизни? Иногда у меня всплывают какие-то воспоминания, но чаще всего кажется, что они испарились в шелковистом мерцании дней. Бенш продолжал приглашать меня на ужины. По понедельникам, когда мой ресторан был закрыт, я ездила с ним в другие кафе по всему городу. Он не рассказал мне об этом сразу, но его гастрономическая колонка пользовалась успехом у читателей, и, когда вышла статья, у меня случился приток клиентов, среди которых оказалось еще несколько критиков. Чтобы отпраздновать это событие, я несколько раз приглашала его выпить вина и поесть кулателло у меня в ресторане, опустевшем после закрытия. Чем чаще мы виделись, тем больше мне нравилось находиться в его обществе, нравилась его манера речи, то, как он рассказывает истории, все время подбирая точные слова и вспоминая интересные детали, нравилось, как он спокойно сидит за столом и как торопливо шагает по улице. Мне нравились его уверенность, ум, спокойствие, способность решать проблемы и устранять препятствия, возникающие у него на пути. Я не боялась, что он меня осудит, и доверяла ему в постели, мне нравилась его способность выражать свои желания, нравилась сила этих желаний и многоликость его прямоты. Мне нравился его рюкзак, нравилось чувствовать его тяжесть, когда перед уходом из ресторана случалось передавать его через стол, нравилось знать, что это тяжесть книг. Мне нравился его полуанглийский итальянский, его космополитизм, его любовь к оливкам, лимону, всяким простым вещам. Когда настал его черед знакомиться с моим отцом, тот задержал меня у двери и прошептал мне на ухо:

– Вот какой парень тебе нужен. Ты должна быть с кем-то таким, Оттавия. Я не понимаю ничего из того, что он говорит, зато мне кажется, что понимаешь ты.

Когда Бенш оставался у меня, он садился работать прямо в спальне. Однажды, вернувшись домой, я услышала, как он говорит за закрытой дверью:

– Да дело же не в верности! Верность вообще не имеет значения. Главное – не терять смысла. Стараться, чтобы не стало хуже, чем было.

Я распахнула дверь, Бенш повернулся ко мне – он разговаривал по телефону, и я спросила его:

– О чем это ты говоришь?

Он расхохотался.

– О переводе, – сказал он. – Я говорю о переводе со своим коллегой Адамом. Он считает, что надо переводить слово в слово. А я доказываю ему, что это глупо.

Я тихонько закрыла дверь. Другая история тех первых месяцев произошла, когда у него ночевала я: однажды утром, уходя в университет на какую-то встречу, он запер меня в квартире. Когда я позвала на помощь, он тут же вернулся и открыл мне дверь со смущенной улыбкой.

– Ты сейчас решишь, что я не хочу тебя отпускать.

– А что, правда? – спросила я.

– Вообще-то да, – ответил он.

Через полгода Бенш переехал в квартиру на Виа Мерулана с окнами на площадь Данте. Потом был год, когда он перестал работать в журнале и защитил диссертацию. Год, когда отец завещал мне свои ножи, свои инструменты, а потом очень быстро появились дети.

Беременная Анной, я стояла у дома своих родителей, и мой живот выдавался вперед, как гордое знамя, как приглашение на встречу из роддома. Дверь открыл отец: он осмотрел меня с головы до ног восхищенно-испуганно и с улыбкой впустил в дом. Я села рядом с ним на диван, совсем не зная, что сказать. Он налил нам по бокалу граппы, и я выпила, презрев все медицинские рекомендации. Прежде чем опустошить свой бокал, он улыбнулся мне и сказал:

– Ну вот ты и определилась, Оттавия. Потому что ребенок – это навсегда.

По пути домой я сделала крюк и дошла до Большого цирка: арена, где умерло столько рабов, казалась правильным местом, чтобы почувствовать уязвимость, которая меня ожидала. Я работала почти до самых родов. Появление на свет моей дочери длилось двенадцать часов – невообразимая боль, которую я не могла себе представить даже в худших кошмарах. Когда я посмотрела на дочь после родов, у меня закружилась голова. Есть фотография, где неделю спустя я лежу на нашем диване и, зажав телефон между плечом и ухом, кормлю ее грудью. Когда она родилась, моя мама улыбнулась, словно говоря мне: «Видишь, не так уж это и просто». Через два года у нас появился второй ребенок, сардинка Ливия. Я мыла зеленые помидоры, как вдруг начались схватки, причем довольно сильные, на три недели раньше срока. Я позвонила Беншу, и он примчался к ресторану на машине. На пассажирском сиденье у меня отошли воды, боль взметнулась во мне, как хищный зверь, я кусала ремень безопасности, чтобы не потерять сознание, и, прибыв в больницу, родила, как только легла и сняла штаны. Две дочери, два красивых, древних имени. Обеих назвали в честь каких-то прапратеток в надежде на их небесное покровительство. Молоко, пеленки, беспокойные ночи, деревянные игрушки, а потом все сначала. Анне было шесть, а Ливии четыре, когда нам с Беншем впервые удалось выбраться куда-то вдвоем на выходные. Бенш забронировал нам номер в гостинице на берегу Лаго-Маджоре. Вечером, напившись и наевшись в ресторане отеля, мы повалились на кровать, словно дикие звери, и, когда Бенш спросил меня «Хочешь?», я ответила «Да», и он вошел в меня с глухим рычанием, пока в зале ресторана духовой оркестр с горнами играл хит «Your Song»[16] Элтона Джона – так и появился Сильвио, наш последний ребенок с таинственным синим отливом в темных волосах. Бенш рассказал мне, что корень, от которого происходит это имя, – silve, «лес», – тот же самый, что звучит в моей девичьей фамилии: selva-ggio, «дикий». Через два месяца после родов я вернулась в ресторан и много работала – я всегда много работала, и это, казалось, никогда не беспокоило Бенша. Защитив диссертацию, он начал преподавать английскую литературу в Ла Сапиенце с нагрузкой около пятнадцати часов в неделю. В оставшееся время он писал статьи и занимался детьми.

Так мы и жили: мой Бенш с кучей бумаг в кабинете и моя любовь к нему. Мне нравилось видеть его там, нравилось размышлять, что нового эта комната может сообщить мне о его внутреннем мире. Иногда я заходила туда в его отсутствие, просто чтобы посмотреть на его вещи и заметки. Над письменным столом он прикрепил листок с цитатой Джима Харрисона: «Нордстром был не очень хорошим танцором, но, когда танцуешь один, кому какое дело?»[17] – я могла бы полюбить его уже за одно это. Когда наши взгляды пересекались, я чувствовала, что там, за ссорами и обидами долгой совместной жизни, между нами все еще есть эта связь. Думаю, что, как он и написал в своей статье, я в первую очередь нуждалась в непривычности, не только в книгах, но и в постели, а именно это мне и давал Бенш. Он освобождал меня от самой себя, что, казалось, доставляло ему бесконечное удовольствие. Иногда, если не могла понять его чувства, я занималась с ним любовью в попытке объясниться, используя свое тело как средство для самовыражения, и мы совокуплялись, чтобы поговорить друг с другом, – медленно, обстоятельно, непристойно, и в эти моменты что-то во мне мимолетно понимало что-то в нем.

В первые дни после родов, намыливаясь в душе, я каждый раз проводила рукой между ног и, содрогаясь, чувствовала там пустоту, чувствовала, как потом она постепенно сужается. Три года назад, после рождения Сильвио, я всерьез думала, что умру, но быстро восстановилась и снова встала на ноги, словно миска из ударопрочного стекла, отскочившая от пола; мое тело вернулось ко мне, я могла ходить в ресторан каждый день и делать то, что умею делать, уклоняясь от того, что не умею. Это был мой новый ресторан: еще в начале беременности я услышала, что неподалеку сдается помещение, и сходила посмотреть – оно было просторнее и красивее, чем наше, поэтому я подписала договор, и мы с Мариной переехали. Этот ресторан я и назвала в честь Бенша.

Там я была свободна. Когда я вспоминала, что мой младший ребенок сейчас не со мной, блузка намокала от молока, мне было больно, но в глубине души я знала, что здесь, в ресторане, я на своем месте, здесь моя жизнь. Я принимала решения, изобретала рецепты, смеялась с клиентами у барной стойки, я работала на износ. Вечером я падала к Беншу в постель, шепча: «Спасибо за детей», – и однажды, улыбаясь, он спросил меня:

– За то, что сделал их, или за то, что воспитываю?

– За всё, – прошептала я, закусив губу.

Утром по дороге в ресторан я читала сообщения от Антонии: ближе к тридцати годам она ушла с работы, чтобы заниматься детьми, и я представляла, как, загружая стиральную машину и собирая игрушки с пола, она лихорадочно печатает: «Говорят, что люди не меняются, но это неправда: просто они меняются так медленно, что за это время меняемся и мы сами, именно поэтому совпасть никогда не получается – это порочный круг».

Как-то за завтраком Бенш сказал с мечтательным видом, что было бы хорошо теплыми вечерами сидеть в своем собственном саду. Я произвела подсчеты и через несколько дней положила перед ним бумажку, на которой написала цифру. Я сказала ему: «Вот все, что у нас есть. Если хочешь, возьми эти деньги и спроси в банке, сколько еще они могут дать». Он принялся за работу: смотрел объявления, звал меня на осмотры, но я отказывалась, пуская в ход различные отговорки. Он ходил смотреть дома в одиночку и потом рассказывал мне о них, а я слушала вполуха: после изнурительной работы у меня не получалось представить себе то, о чем он говорил, к тому же это не слишком меня интересовало, и я листала фотографии со слипающимися глазами, даже не понимая, на что обращать внимание, – я не знала ни ключевых слов, ни важных деталей. Иногда мне хотелось сказать ему: «Знаешь, я почти не буду там жить, вся моя жизнь проходит в ресторане, я редко бываю дома, так что все это, если честно, касается меня гораздо меньше, чем тебя». В итоге он упросил меня посмотреть один дом – всего один. Я поняла, что для него это важно, и поехала с ним, прошла через ворота, которые выходили на улицу, поднялась на крыльцо по ступенькам и, как только перед нами открылась дверь, уже была согласна. Мне понравилось все, но особенно хижина в глубине густого сада. Бенш организовал переезд – я только сложила свои вещи в коробки; он чертил планы, сам пристраивал куда-то детей, и за три дня этот дом стал похожим на дом, он стал нашим домом.

По выходным ресторан закрывался ближе к ночи, и я возвращалась в уснувший дом совсем без сил: я наливала себе бокал вина и выпивала, устроившись на бархатном диване, положив босые ноги на подлокотник. Потом поднималась в спальню, иногда будила Бенша, и мы занимались любовью. Если он еще не спал, то, завидев меня, откладывал книгу, я садилась на край кровати, и он массировал мне стопы. Я говорила, что люблю его, он говорил, что тоже меня любит. Позже, уже в постели, он рассказывал мне, как прошел его день, и, лежа в его объятиях, я слушала отчет обо всем, что произошло в мое отсутствие.

– Сегодня утром, заправляя постель Ливии, я нашел ломтик поркетты у нее под подушкой. Вечером я потребовал объяснений, и она сказала, что делать так посоветовала ей твоя мать – мол, на случай если проголодаешься ночью. Я подумал было обсудить это с Джиной, но, поразмыслив, решил, что это не такая уж плохая стратегия. Я отвел детей в школу, ответил на почту и взялся за одну необыкновенную, просто невероятную книгу, а когда поднял глаза на часы, было уже четыре, так что я со всех ног помчался за детьми. Забрал малышню, смог убедить их прогуляться до Трастевере – хотел заглянуть в букинистический, на обратной дороге мы решили зайти в парк и немного поиграть, но к вечеру похолодало, так что пришлось поскорее вернуться домой. Пересекая Палатинский мост, я взглянул вниз и увидел там кучу крупных рыб, барахтавшихся у поверхности воды. Какая-то пожилая дама, которая шла мимо, объяснила мне, что дождей было слишком мало, поэтому река не насытилась кислородом и рыбы задыхались под водой. Я не хотел, чтобы дети это видели, поэтому ускорил шаг, мы вернулись домой, я искупал их и приготовил ужин. Пока мы ели, по радио говорили о голоде, который рано или поздно случится, я сидел и смотрел на наших детей, и, когда они выложили макаронные буквы по краю тарелки, я не стал расшифровывать их послание, а выбросил его в мусорное ведро, спрашивая себя: «Пожалеем ли мы об этих крупицах? Или о каких-нибудь других? Неужели однажды настанет день, когда мы начнем подбирать еду с земли и, опьяненные дождем, вспоминать об этих выброшенных крохах?» Но этого даже представить себе невозможно. Вот в чем вся суть проблемы. Я дал старшим по миске маскарпоне и пошел укладывать Сильвио. Сидя у постели, пока он не уснет, я вспоминал, как в последний раз ездил с детьми к своим родителям, как я ждал, что они, наши дети, станут моим щитом, защитят меня от моих же родителей, перетянут на себя их внимание. Я хотел, чтобы это сработало как отвлекающий маневр, громоотвод, и теперь пытался понять, почему же так. Интересно, что об этом думаешь ты. Когда я вернулся в гостиную, девочки захотели поиграть в настольную игру. Я решил не сопротивляться – ведь это все равно, что пытаться отпихнуть море, – достал коробку, и мы сели играть, но партия вышла никудышная, я проиграл всех своих кроликов. Честно говоря, из-за этих кроликов я в итоге и выбыл из игры. Было видно, что девочкам меня жалко. Они называли меня «папочка», как будто я был при смерти. Знаешь, я так рад тебя видеть. Ты сумеешь меня утешить, – прошептал он, запуская руку под мою пижаму.

Жизнь шла своим чередом. На Рождество я дарила Беншу теплые носки и получала в ответ коробку глазированных каштанов. 1 января мы непременно проводили в каком-нибудь незнакомом городе – Сиене, Мантуе, Специи, а потом опять начиналась школа, кухонные полотенца, компоты, печенье, счета, опавшие листья, сантехники, размеренная жизнь. В час предрассветных птиц Антония писала мне эсэмэску, напоминая, что «таких женщин, как мы, никакой приманкой не взять, никакой волшебной кнопкой, помни об этом, Оттавия, не забывай», и я улыбалась на ходу, но жизнь продолжалась: проверить дневники детей, сходить в парикмахерскую, к дерматологу, позвонить отцу, купить дрожжи, страховку, лампу, туфли – недели пролетали одна за другой, записки на листочках, газеты, плащи, бронхиолиты, букеты роз, лютики, амариллисы. Шли дни, месяцы, и вот уже снова весна, лето, конец учебного года и мамино лицо в конце улицы, когда я машу ей рукой на прощание, оставляя у нее детей. Бронирование столиков, прогноз погоды, бухгалтерия, тревоги, облегчения – и так до бесконечности. По сути, все складывалось в простое уравнение: дела в ресторане шли хорошо – хотя это была работа, но я обожала свою работу. Летом, в самый разгар сезона, Бенш на три недели уезжал с детьми к своим родителям, на озеро Альбано, а я оставалась в Риме и приезжала к ним каждый понедельник; казалось, мои дети росли и загорали внезапно, скачками, будто я смотрела диафильм. Они были счастливы, я была занята, все были довольны. Как-то вечером Марина забрала меня с вокзала на «Веспе»: я прибыла раньше нее и успела купить сигарет для всех своих подруг в местном табачном. Она приехала, мы расцеловались на радостях, и, устроившись у нее за спиной, я подумала: «Сейчас моя жизнь намного лучше, чем была в двадцать лет» – а потом сказала об этом Марине. «Разумеется», – улыбаясь, ответила она, и мы помчались к девчонкам.

В конце августа Бенш с детьми возвращались домой, начиналась школа, наступал мой день рождения, Бенш приносил мне завтрак в постель, дети дарили мне рисунки, камушки и конфеты, а вечером наша гостиная погружалась в темноту, и вот мне тридцать, тридцать один, тридцать два, тридцать три, четыре, пять, шесть, семь, восемь – сейчас мне тридцать восемь, – я задувала свечи на торте, глядя на лица своих друзей в этом теплом мерцающем свете, и мне казалось, что жизнь прекрасна. Наступала осень, сезон артишоков и щебетания птиц, яростно кружащих над деревьями на Лунготевере, было тепло и дождливо, дети гуськом отправлялись в школу, а у меня – спагетти с маком и медом, лепестки герани, черная фасоль, колотый лед, сардины и прочая красота – вот о чем я думала, пока мои дети возвращались за парты. Я была ласковой с ними – когда находилась с ними, что происходило нечасто, но я не знала, как по-другому, и убеждала себя, что в эти редкие моменты я хотя бы была с ними на все сто процентов, но это была неправда, равиоли, боттарга, розмарин, нет, я ни в чем себя не убеждала, озимая и яровая пшеница, простор и покой засеянных ею полей, целый затерянный мир, простокваша, синий омар, раковины и панцири, блюда раздора, ночные бдения, сладости, горный мед, майоран и сахар. Я была в постоянном цейтноте, но именно этого, в общем, и ждала от жизни. Иногда я вдруг начинала скучать по детям и уходила из ресторана пораньше, чтобы забрать их сразу, как только откроется школьная калитка, я почти бежала, полная жизни и любви, мы шли домой, готовили вафли, торт тенерина, мы рисовали, играли в пони, енотов-полоскунов, во все, чего им хотелось, мы читали книжки, танцевали, и это было волшебно, но, по правде говоря, довольно редко, потому что я все время была занята – и так было всегда. Я любила завалить себя работой и любила своих детей и, когда чувствовала себя виноватой, пыталась утешиться тем, что таким образом воспитываю их, что мое отсутствие послужит им тем же уроком, который некогда выучила я – в тот день, когда моя мама безжалостно бросила мне в лицо: «Что я дала тебе? Я не давала тебе кулинарных книг, Оттавия. Пространство для маневра – вот что я дала тебе. Поле действия. Собственное место».

Но что именно это означало? Не заходила ли она порой слишком далеко? Когда ей исполнялся шестьдесят один год, мой отец спросил, что она хочет на день рождения, и, глядя ему прямо в глаза, она ответила: «Развод». Отец призвал нас на помощь, и, когда Матильда предложила ей просто переехать в одну из наших опустевших спален, мама смерила ее взглядом и сказала: «Спасибо, но я больше не согласна на компромисс. С меня достаточно. Я соглашалась на него ради вас. Вы обе выросли. Я вам больше не нужна». Накануне умерла ее мать и завещала ей свою часть фермы. Маме хотелось обрести собственное место. Ничто не смогло бы изменить ее мнение. Час спустя я смотрела, как слезы Матильды одна за другой капают в ее чашку с кофе, пока она плакалась мне: «Ну конечно, она нужна нам. Что она, блин, такое говорит?» В то же утро, когда я спускалась к своему ресторану по Виа Панисперна, Антония написала мне одну фразу, философскую глубину которой я до сих пор не могу измерить до конца: «Чем старше становишься, тем больше понимаешь, что в конечном счете твоя мама была не такой уж чокнутой, правда?»

Вот так за какие-то пару лет столько всего изменилось: и место, которое я звала своим домом, и состав его обитателей, но если кто и остался почти таким же, как был, так это Кассио Чезаре. С момента нашего разрыва три года прошло в молчании, он не давал о себе знать, да и я наотрез отказывалась говорить с ним. А потом он вернулся в Рим, и однажды мы столкнулись на улице: я была беременна, и мы оба смущенно поздоровались.

– Чем ты занимался на Сицилии?

– Осваивал новую кухню. А ты? – спросил он, тыкая пальцем мне в живот. – Чем ты занималась?

Несколько месяцев спустя я опять встретила его на Эсквилино, и он рассказал мне, что открывает новый ресторан – всего за пару улиц от моего. Так что, когда я родила, мы почти сразу начали устраивать посиделки после закрытия. Пару раз в неделю мы выбирались каждый из своей кухни на стаканчик аперитиво – тоже у каждого свой, ведь наши вкусы различались. Мы молча выныривали из брызг и паров и шли друг к другу по родным улицам, которые знали о нас всё. Сидя в баре плечом к плечу, мы говорили на густом и липком языке кухни, языке сезонов и градусов, жестокости и тонкости, строгости и щедрости. Наш разговор был оливкой в перепеле курице павлине ягненке свинине безумном блюде эпохи Возрождения. На барной стойке из вулканического камня то в моем, то в его логове наши руки лежали всего в нескольких сантиметрах друг от друга, и я смотрела на его профиль. С момента нашего знакомства прошли годы, но знала ли я его по-настоящему? За это время я, кажется, поняла одну вещь: вражда тоже объединяет людей, ссора привязывает нас друг к другу так же крепко, как и любовь. Когда все прощено, но не забыто, между людьми остается близость совместно пережитого насилия. Вот что сближало нас с Кассио. Каким бы бурным ни было наше прошлое, мы прожили его вместе, оно принадлежало нам обоим, и потому наши распри связывали нас не меньше, чем других – страсть. Даже после того, как мы помирились, при разговоре с ним я иногда чувствовала, что он хочет содрать с меня шкуру, пытается манипулировать мной, но раньше я так часто сражалась с ним, что какая-то часть меня была рада снова взяться за оружие, показать, что я ничуть не забыла, как обращаться с ним. Дело было даже не в Кассио: во мне говорила любовь к той девочке, которой я была в свои пятнадцать лет.

Больше двадцати лет прошло с тех пор, и я возвращалась домой по вечерам как прирученная лиса. И никак не могла в это поверить. По выходным я снимала обувь у двери, чтобы не шуметь, чистила зубы, глядя в зеркало, и осторожно поднималась в спальню – да, мне было тридцать восемь, но в душе я все еще неслась во всю прыть.

V

Одним субботним вечером в ресторане привычная суматоха ноги прилипают к полу тарелки стукаются друг о друга голубые языки пламени ругательства раскаленный металл стоны боли крики ярости дробленый миндаль чуть слышный шорох листков с заказами которые бросили на стол и забыли сразу после оплаты счета как пот как кровь на пальце который тут же тянешь в рот как страх потерпеть крушение этим субботним вечером где Марина кричит мне в кухню Оттавия, там тебя посетитель зовет и прежде чем я успеваю что-нибудь ответить дверь открывается и передо мной стоит тот кого я не видела уже подумать страшно сколько лет и тут я вспомнила всё словно мою маленькую перегретую кухню захлестнула морская волна он его плечи его акцент ром лайм сахар его живот его тепло Клем выдохнула я не знала, что ты тут – Не знал, что это твой ресторан, Оттавия, мне показалось что мы смотрели друг на друга целую вечность а потом он протянул ко мне руку и я подумала что он сейчас дотронется все мое тело пронзила дрожь но его пальцы резко остановились за несколько сантиметров до и он лишь раскрыл ладонь и сказал На самом деле я принес тебе это я увидела что-то блестящее и взглянула на свою левую руку хотя и так знала что обручального кольца на ней больше нет Спасибо сказала я забирая кольцо из его ладони Наверное, обронила, пока готовила фокаччу. Я надела кольцо на палец он молчал я не знала чем прервать это молчание я пробормотала Какое совпадение – Какое совпадение? спросил он прежде чем вернуться в зал.

В час ночи, когда я вышла из ресторана, он ждал меня, прислонившись к стене и попыхивая сигаретой. Он сказал мне: «Можно тебя угостить, Оттавия?» – и я молча пошла за ним. Минут через десять в незнакомом мне баре отеля на Виа Кавур я смотрела, как он выжимает лимон над своим граненым стаканом.

Мы говорили о Риме и прелестях осенней погоды. О том, как он случайно оказался в моем ресторане на встрече с одним арт-дилером, по работе.

– А чем ты занимаешься? – спросила я с интересом.

– Помнишь, я ведь изучал искусство?

– Да.

– Но студент из меня был не очень. – Он засмеялся. – Этого я тогда тебе не сказал. Однажды на занятии живописью – помнится, весной, перед твоим приездом – было жарко, я отложил кисть, выпил воды и стал ходить по комнате, чтобы размять ноги, а заодно посмотреть на работы остальных. Я взглянул на холст девушки, сидевшей рядом со мной. Прекрасно помню: это была абстракция в духе Сулажа, но в крошечном формате, картина размером с карманную книгу, просто потрясающе. Я посмотрел на девушку и ее картину внимательно и восхищенно. Я подумал: «Она настоящий талант. У нее столько прекрасных идей». Я подошел к ее соседу. Он закрасил коллаж полупрозрачным зеленым и писал поверх разные глаголы. Следующий работал над переосмыслением «Олимпии» Мане: было трудно сказать, что именно он изменил, при попытке вспомнить оригинал перед глазами тут же, как по волшебству, возникала его репродукция. Я сделал глоток воды. Одну за другой я рассматривал картины однокурсников, пока не вернулся обратно к своей. Из всех работ она единственная ничего не передавала, это был провал, просто краски на холсте. В ней единственной не было ни жизни, ни таланта, ни изящества.

– И тогда ты бросил учебу?

– Да, но не из-за этого. Вскоре после нашей с тобой истории мне пришлось зарабатывать себе на жизнь, так что я устроился работать грузчиком. Мало-помалу следы краски на моих руках стерлись и сменились мозолями. По ночам я спал как убитый, а днем просто старался ни о чем не думать. В тот момент я, кажется, перестал понимать, кто я. Было очень тяжело: помню, иногда на лестничной клетке я поддерживал руками пианино, подвешенное на веревке, и думал: не овладело ли мной просто-напросто желание смерти, не ждал ли я с покорностью несчастного случая? Измученный и потерянный, я лишился всего, но у меня не было выбора. А потом однажды я попал в квартиру, где сразу же увидел книжный шкаф Шарлотты Перриан, проекты которой мы обсуждали на занятиях. Заказчик заметил, что меня это интересует, мы поговорили, и он дал мне свою визитку. Он оказался коллекционером, мы встретились еще раз, и я начал на него работать. Я стал антикваром. Выяснилось, что чуть ли не больше всего на свете мне нравится вставать с утра пораньше и отправляться на охоту за древностями. Мне нравятся старинные вещи, вещи с историей, вещи из прошлого.

Он смотрел на меня. Я спросила:

– А где ты живешь? По-прежнему в Париже?

– Нет, в Брюгге. Но часто путешествую по работе.

Потом мы говорили о моем ресторане. Когда он спросил, как успехи, я ответила, что в этом деле редко бывает штиль, но в целом можно сказать, что всё в порядке. Он поинтересовался, почему ресторан называется «Бенш», и, когда я упомянула Артуро, он сказал: «А, точно, у тебя же теперь есть муж, я знаю. Видал я твое кольцо. Слетело при мне как миленькое».

Я рассмеялась. Разглядывая его, я думала, что он не очень-то изменился. Когда я видела его в последний раз, вместо рубашки на нем была футболка, но все остальное как будто осталось прежним. Его лицо. Его руки. После недолгого молчания он наклонился ко мне и сказал:

– Вот мы всё говорим, говорим, а помнишь ли ты вообще, как меня зовут?

– Клем, – сказала я, не задумываясь.

Он улыбнулся. И в свою очередь произнес мое имя.

– Оттавия. Еще по бокальчику?

Он уже давно допил свой джин-тоник. Я согласилась выпить еще, и он подал знак официанту. Когда официант подошел и поставил между нами поднос, Клем поблагодарил его и сказал:

– Знаешь, я помню, как посмотрел на тебя тогда в Риме и подумал: «И эта девушка с Кассио? Скорее, она должна быть со мной». Я видел, что ты любишь его. А хотелось, чтобы меня. Все было предельно ясно. Отлично помню, как я сходил с ума от ревности. Конечно, я не знал, как долго вы вместе, да и жил в другой стране, но почему-то думал, что смогу потягаться с Кассио. Хуже всего, что он мне даже нравился, я видел, как ты смотрела на него, когда он к нам подошел. Вопреки всем ожиданиям, казалось, что ты счастлива с ним. Между вами было что-то неуловимое, словно что-то связывало вас свыше, связывало, несмотря ни на что. Вы не очень-то походили на пару, но в то же время – кто, если не вы? Он почти никогда не смотрел на тебя, никогда не говорил о тебе в твое отсутствие, и мне хотелось закричать: «Да как ты можешь отводить взгляд от этой девушки, как можешь думать о чем-то другом, когда она не с тобой?» Да, знаешь, даже сейчас, в эту самую минуту, я не могу выйти покурить: я слишком нервничаю, боюсь, что кто-то уведет тебя прямо здесь, у бара, пока меня не будет, боюсь, что ты уйдешь с другим мужчиной.

– Я замужем за другим мужчиной, Клем, – ответила я.

Он внимательно посмотрел на меня. И продолжил:

– Я понял, что между вами что-то не ладится, и решил воспользоваться этим, чтобы увести тебя. Тогда на вечеринке он что-то такое сказал про любовь, из-за чего ты вспыхнула от гнева – молниеносно, поэтому почти незаметно, но я был уверен, что видел это. А еще – как ты смотрела на меня там, в саду. Я подумал, что ваши отношения, возможно, дали трещину. А я ведь только на это и надеялся, за этим и пришел. Я решил, что это мой единственный шанс, и вышел из дома, отпросившись покурить. Я не знал, как мне сказать тебе: «Я хочу увидеть тебя снова», «Я не хочу, чтобы моя жизнь продолжалась без тебя». Говорить это чужой девушке казалось ужасно глупым, но я не понимал, что еще мне сделать. Ты была всем, чего я хотел. В глубине души я знал, что ты моя. Мне нужно было пойти за тобой, где бы ты ни была. Я пытался себя урезонить, говорил себе: «Ты видел ее всего сорок минут, это девушка Кассио, забудь ее, не превращай ее жизнь в хаос, оставь ее в покое». Но в тот вечер, когда я увидел, как между вами пробежала трещина, я забыл обо всем и сломя голову побежал в сад, чтобы успеть поговорить с тобой, пока ты не ушла.

Стакан Клема снова опустел. Он заказал нам еще. Его голос стал низким, почти хриплым.

– Черт возьми, какие же мы были молодые! Помнишь, как мы потом? У меня в Париже. Ты написала мне, что приедешь, но я не поверил, и вот ты звонишь и говоришь, что ты здесь, а я начинаю дрожать от страха: боюсь тебя разочаровать, боюсь все разрушить, все испортить. И в то же время я понимал, что думать об этом слишком поздно. Ты уже в Париже. Ты приехала, хоть я и не был уверен, что знаю зачем. Я назвал тебе ближайшее к моему дому метро, сказал, что мне нужно пройтись. Солгал. Как только ты положила трубку, я позвонил своей лучшей подруге, чтобы узнать, нельзя ли зайти к ней на работу и занять денег, чтобы угостить тебя, если ты вдруг захочешь. Когда мы встретились, подруга спросила: «Она приехала?» – и я кивнул, молча убирая купюры в карман. Думаю, об этом ты не догадывалась.

– Нет.

– Оттуда я бросился бегом. Стоя у спуска в метро, я выкуривал сигарету за сигаретой, а потом ты вдруг появилась из-под земли, постепенно поравнявшись со мной на эскалаторе, – а ведь с момента, когда мы виделись в последний раз, я только и делал, что думал о тебе, я мечтал о тебе снова и снова, но теперь ты была здесь, и это было лучше всего на свете. Я отвел тебя к себе, но когда я открыл дверь и увидел свою квартиру, то снова забеспокоился, я подумал, что тебе не понравится, но на твоем лице не читалось ничего подобного, ты не смотрела по сторонам, ты смотрела на меня, я вспомнил тот благосклонный взгляд, которым ты одаривала Кассио, и постарался не думать о нем, я спросил, не хочешь ли ты выпить чего-нибудь, я налил тебе розового вина с грейпфрутом, которое в тот год пили все, – я подумал, что тебе понравится, и купил бутылку еще за пару дней до нашей встречи, когда, все еще не веря своему счастью, бесконечно поглядывал на календарь. Я хотел, чтобы все у нас с тобой было правильно, но знал, что я никто и звать меня никак, так что, когда ты вдруг оказалась передо мной – такая маленькая, такая спокойная, я спрашивал себя, как я даже на мгновение мог подумать, что у нас с тобой что-то получится, что у меня получится провести с тобой даже несколько часов, не рухнув при этом в обморок. Но ты сидела по-турецки на моем балконе, пила вино, которое я тебе налил, курила мои сигареты. Ты говорила, говорила без остановки, я начал потихоньку расслабляться, казалось, тебе со мной нравится, но точно я не знал, я смотрел на тебя в мерцающем свете осени, рассматривал каждую связанную с тобой мелочь и не мог понять, что со мной происходит, ты была чудом, внезапно возникшим на моем балконе, внезапно пришедшим ко мне. А потом, помнишь? Я приготовил тебе салат и предложил поесть, ты немного поклевала, а я подумал: «Ну я и дурак, надо ж было додуматься накормить этим кулинара». Тогда я предложил тебе пойти куда-нибудь выпить. Я привел тебя в самый роскошный бар в моем районе: дорогущее место, которое обычно было мне не по карману, в тот вечер почему-то пустовало. Мы сидели с бокалами по разные стороны стола, ты все говорила и говорила, под действием алкоголя я начал расслабляться, ты была рядом, такая чудесная, ты приехала, ты совсем не смотрела на часы, часов у тебя не было, зато была белая шелковая рубашка и черные-пречерные глаза, ты суетилась, тараторила, я не понимал ничего и понимал все – как тогда, при нашей первой встрече, я смотрел на тебя, и все мое тело взывало: «Она моя. Она создана для меня. А я для нее. Вот и все». Я наклонился вперед. Я поцеловал тебя. Твой рот открылся навстречу моему. Я подумал: «Черт. Черт черт черт». Я целовал тебя, перегнувшись через стол, пока не устал тянуться и сказал: «Хочешь, вернемся домой?» Когда я произнес это, ты не засмеялась, не одернула: «Это твой дом, а не мой». Ты сказала perfetto[18] и надела кардиган. На обратном пути я положил руку тебе на плечо и всю дорогу смотрел на нее: моя рука лежала на твоем плече, моя рука наконец тебя касалась. Понимаешь, до этого я ни разу не оставался с девушкой наедине, я ведь был еще очень юн: обычно мы тусовались компанией, и даже если я провожал кого-нибудь в конце вечера, то всегда все портил, а на следующий день добивался прощения всеми правдами и неправдами: за то, что перебрал, за то, что испугался. Но с тобой все было просто, ты взяла и приехала ко мне. Вернувшись в квартиру, ты сняла обувь и легла со мной на кровать. Ты молчала, но через несколько минут мы начали целоваться. Ты сняла рубашку через голову, и меня захлестнула волна восторга и ужаса: что же мне делать, как же я справлюсь с тобой, Оттавия? А потом ты начала двигаться – я никогда не видел, чтобы кто-то еще так двигался, одновременно плавно и стремительно; ты точно знала, чего именно ты хочешь, и между тем изо всех сил допытывалась, чего же хочу я, и мои непослушные, вечно непослушные руки, писавшие неразборчивые письма, ронявшие кофейные чашки, эти руки, не раз прищемленные дверью, вдруг развязались сами собой: теперь они точно знали, что и как им следует делать, теперь они знали все – они тянулись к тебе, обезумев от желания. В моих ладонях твоя кожа становилась водой, песком, глиной с моих уроков лепки. Помню, в тот вечер я овладел тобой в молчании ночи, начавшемся с твоего, я пытался построить убежище из наших тел, жест за жестом, камень за камнем, беспорядочные движения становились все более и более отчетливыми, и в этом укрытии ты не сводила с меня глаз. Я никогда ничего подобного не чувствовал. Ты немного пугала меня, понимаешь? Потому что ты была всем, чего я хочу, но я не знал, как сказать тебе об этом. Как же давно все это было. Не хочешь какой-нибудь шот? Давай-ка мы с тобой выпьем по шоту.

Мы откусили лайм, слизали соль с руки и залпом выпили по шоту текилы, а потом Клем сказал:

– Ты спросишь, почему я не позвонил. Прошу, постарайся понять меня. Я столько лет хочу тебе все рассказать. Я не знал, когда лучше позвонить – через два дня? Через четыре? А если позвонить слишком рано, вдруг ты решишь, что я ноль без палочки? Сам-то я прекрасно знал, что так и есть, – не хотелось только, чтобы об этом узнала и ты. Я кружил над своим несчастным телефоном дни напролет, и вот однажды он зазвонил. Я буквально набросился на него. Оказалось, это звонила мама: она сказала, что отец чинил антенну телевизора и упал с крыши, так что теперь он в коме. Я собрал вещи и через час уже сидел в поезде до Турина. Что тут сказать? Все происходило одновременно очень быстро и очень медленно. Когда я приехал, мой отец был еще жив. Мама все время пила, и каждый день мне приходилось возить ее в больницу: они жили далеко за городом, так что в дороге мы проводили часа три-четыре. Когда мы возвращались домой, я засыпал как убитый. Когда я просыпался, мама начинала болтать без остановки. Несла она при этом полную чушь. Одна за другой приехали мои сестры, потом прибыли другие родственники, дяди, кузены, не знаю, кто еще, я не был знаком со всеми. Я застилал постели, ходил за дополнительными стульями и полотенцами на чердак, разговаривал с врачами по телефону, стряпал для всей этой компании. Я вставал в семь утра, чтобы пойти за продуктами: покупал белый хлеб, масло, варенье, кофе, шоколад, фруктовый сок, рис, курицу, – и перед выходом из дома выслушивал пожелания лично от каждого члена семьи, зубная нить, мюсли, ватные палочки, но главным образом алкоголь, и, лавируя между рядами в супермаркете, я чувствовал вес этого алкоголя в моей тележке. Всякий раз я мысленно сравнивал его с весом отца – с весом его тела, которым, как становилось яснее с каждым днем, нам вскоре придется распоряжаться. На улице все еще было темно. Я ехал в свой проклятый дом детства, раскладывал покупки, проверял, что форма для льда заполнена, накрывал стол на завтрак, варил себе кофе, выходил покурить на крыльцо, и вот тогда да, я думал о тебе, и только о тебе, Оттавия, но я не мог позвонить. Все было слишком сложно. Я помнил, что ты собиралась остаться в Париже на несколько месяцев, и цеплялся за это, надеясь еще объясниться с тобой при встрече. Если честно, на мысли о тебе у меня было ровно четыре секунды в день. Через мгновение кухня уже кишела людьми, на ней истерически суетилось порядка двенадцати человек, которые на дух друг друга не переносили и никогда не будут переносить, – так начинался день. Я отвозил маму в больницу, там лежал мой отец с изуродованным лицом и сломанной челюстью, потому что, падая с крыши гаража, на которой находилась антенна, он напоролся на один очень странный, необычный предмет: это был зуб меч-рыбы на деревянной лакированной подставке, который мой дед подарил ему на шестой день рождения полвека назад. Через много лет после смерти той рыбы, которой этот зуб принадлежал по праву, он проткнул отцу правый глаз, часть носовой перегородки и остановился во рту. Отец был еще жив, но лежал без сознания, «и слава богу», как говорили медсестры. В первую очередь врачей беспокоило именно состояние его лица. В какой-то момент я понял, каким вопросом они задаются: может быть, он и будет жить, но как? Такая травма неизлечима. Поврежден слишком большой участок ткани. Восстановить изуродованное лицо задача реальная, но все еще сложная и с крайне непредсказуемым исходом. День за днем мы навещали отца, и повязка на его голове лишь частично скрывала последствия катастрофы. Я помню кровь, ее запах, помню отца в больничной пижаме с трубкой прямо во рту, помню, как ему подтирали слюну у подбородка, его руки, которые я уже столько лет не рассматривал так внимательно: теперь они казались мне старыми и сохраняли следы от никотина даже после двухнедельной комы. Передо мной лежал мужчина, который годами страдал от проблем со здоровьем. Возможно, он был пьян, когда поднялся на крышу. Ох, не стоило ему этого делать. Однажды я вышел из больницы, сел в машину и заплакал, я не мог остановиться, не мог перестать думать о том, что произошло, и о том, как долго мы были бессильны что-либо изменить. Сидя рядом со мной на пассажирском сиденье, мама держала меня за руку и шепотом повторяла мое имя. Когда я успокоился, она достала фляжку из сумочки и протянула ее мне. И это, черт возьми, была моя мать!

Клем подал знак официанту. Мы молча ждали, пока нам принесут по новой порции. Он выпил и сразу же поднял руку, чтобы заказать еще, но я помнила, что он почти не пьянеет, так что не волновалась. Передо мной скапливались полные бокалы. Он сказал:

– Три недели. Четыре. Пять. Я навещал его каждый день, а потом и каждую ночь. Однажды он вдруг открыл свой уцелевший глаз и с ужасом посмотрел на меня в темноте. Через несколько часов он умер. Обнаружив это, я крепко сжал его в объятиях. И почувствовал огромное облегчение. Но потом надо было организовать похороны, позвонить гробовщикам и нотариусам, приготовить сэндвичи на поминки, потом уехали сестры, и я остался с матерью один на один, чтобы помочь ей постепенно вернуться к жизни. Днем я не сводил с нее глаз, подобно шпиону, и только в полшестого разрешал выпить один-единственный бокал мартини. Но потом мне стало так скучно, я настолько устал от всего этого, что начал сдаваться. Я соглашался на партию в «Тривиал Персьют», мы играли, а потом пили, молча сидя у камина до самого утра. В это время я тоже иногда думал о тебе. Я уверял себя, что скоро вернусь, что уже почти вернулся. Что скоро все будет хорошо. Наконец я решился купить обратный билет. Оплата по моей карте не прошла – недостаточно средств. Я попросил денег у мамы, и вот тут-то она и сказала, что деньги у них закончились. Они никогда не отличались особой бережливостью: она не работала, он – только временами, они тратили больше, чем зарабатывали, и это, помимо всего прочего, объясняло причину происшествия. Зуб меч-рыбы никогда не должен был там оказаться, они всегда совершенно справедливо считали его чудовищно острым и заботливо прятали за дверью, но в надежде продать его через пару дней на местной гаражной распродаже отец вынес зуб на улицу – и на крышу явно полез потому, что им просто не на что было вызвать мастера. Я позвонил сестрам: о проблемах родителей, по их словам, они ничего не знали и одолжить мне денег тоже не могли. Наконец я умолил соседку помочь мне и смог вернуться в Париж. На вокзале я первым делом увидел табло с датой. Все это время я думал, что позвоню тебе, как только окажусь в Париже, но тут меня парализовал страх, когда я понял, как долго пробыл у матери. Я начал думать, что никогда не смогу объяснить тебе этого, в принципе не смогу тебе обо всем рассказать. Когда я изложил эти мысли своей лучшей подруге, она долго ругалась. Она сказала, что я самый тупой парень на свете. Что просто нельзя быть настолько тупым. Что я должен перезвонить тебе. Она переехала ко мне, чтобы я смог платить хотя бы половину аренды, и каждый день месяцами повторяла это вместо приветствия. Она брала мой мобильник и прижимала мне к уху, чтобы я наконец позвонил тебе. Но с каждым днем я все больше боялся звонить, ведь ты бы узнала, как долго я не решался, как долго боялся, у меня язык не поворачивался такое произнести. Ну не мог я. И ужасно стыдился. Своих поступков и своей нищеты. Что я мог тебе предложить? Ни поездки на море, ни билетов в музей, бокал вина, пожалуй, но и то лишь один. У тебя ведь уже столько всего было. Твой отец, Кассио. Их рестораны. Твои друзья, твоя работа, твоя семья. Твоя сестра. Твоя страна. И чем больше я думал об этом, тем больше мои чувства казались мне слишком сильными, чтобы осмелиться рассказать тебе о них. Влюбиться с первого взгляда. Увести тебя у парня. Заняться фантастическим сексом. Исчезнуть. Бред. Все невпопад. С таким богатством было невозможно убедить тебя в своей искренней любви. Я провел много времени, размышляя об этом, и однажды время кончилось. Я посмотрел на календарь и понял, что ты вернулась домой.

Очередной знак бармену. И на столе оказались сразу четыре стакана – два низких и два высоких.

– Ну а ты почему мне не перезвонила?

– Не решилась.

– Думаешь, я стеснялся меньше? Потому что я мальчик? Или что? Но ты-то, Оттавия. Ты же вообще ничего не боишься.

– Еще как боюсь.

– Почему ты мне не позвонила? Я подумал, что тебе, наверно, со мной не очень понравилось. Обычно девушки перезванивают, иначе-то не поймешь, что у них на уме.

– Но не такие потрепанные, как я в то время, – пробормотала я.

– Что ты сказала?

Я повторила.

– Но ты не была потрепанной. Для меня ты была необыкновенной, чудесной, невероятной.

– Я же не знала. Я решила, что ты передумал. Что хотел заполучить меня только потому, что я была девушкой Кассио, и после того, как все случилось, я больше тебя не интересовала.

– Черт знает что. И что ты делала?

– После тебя?

– Да.

Я пожала плечами:

– Я осталась в Париже. Работала не покладая рук, изо всех сил старалась чему-нибудь научиться – за невозможностью понять, почему ты не хочешь быть со мной. Работала, работала и работала. К концу дня ноги тяжелели, руки трескались до крови, я ложилась в три часа ночи и вставала в семь утра, бродила по городу, познакомилась со своей нынешней напарницей, проводила с ней время. Я научилась всему: как запекать пулярку «в полутрауре», готовить хрустящее печенье, слойку, бриошь, освоила жюльен и карамельные нити, научилась разделывать всех пригодных для пищи рыб. Я много плакала, много ходила пешком. Писала письма и строчила рецепты в засаленные блокнотики. Ходила по музеям в надежде встретиться с тобой, но этого так и не случилось. Потом я вернулась в Рим, крепко обняла Кассио во Фьюмичино и поклялась себе больше не отходить от него ни на километр – ну на два километра, не знаю, на расстояние, которое можно преодолеть пешком или бегом, на последнем издыхании, если я вдруг снова начну скучать по нему.

– Но замуж ты все-таки вышла не за Кассио, – уточнил он, как будто не до конца понял с первого раза.

– Нет, не за него.

– А я мог бы себе представить.

– Я тоже.

Когда я произнесла это, внутри что-то ёкнуло. Клем улыбнулся.

– У тебя есть дети?

– Две девочки и мальчик.

– Похожи на маму?

– Только глазами. А у тебя?

– Жена. Детей нет.

Он заказал еще выпить. И прошептал мне:

– Я думал о тебе все эти годы, Оттавия. Не постоянно, не каждую секунду, но часто. Я думал о нас. Думал о том, кем мы стали.

Мы много выпили. Я предложила разойтись, и он послушно расплатился. На улице он прикурил нам по сигарете, и молодость вдруг показалась мне такой же далекой страной, как детство, местом, куда я никогда не смогу вернуться. Государством, границы которого закрылись за моей спиной. Пока мы шли, я робко спросила его, не поднимая глаз:

– Что именно ты пришел сказать мне, Клем?

Он резко остановился. Посмотрел мне в глаза и ответил:

– Только это. Я никогда не забывал о тебе, Оттавия. Я забыл, зачем встаю по утрам, забыл свое детство, свои опасения, принципы, кажется, я забыл абсолютно все – кроме тебя.

«Я тоже не забыла», – думала я, идя по дороге домой, слегка пошатываясь. В самом начале наших отношений Бенш спросил, сколько парней у меня было до него, а я дразнилась и считала на пальцах: Риккардо, огромные руки, Джон, приехал по «Эразмусу»[19], Давид, ароматические свечи, и так далее. Но, вспоминая об этом в тот же вечер, я поняла, что не упомянула Клема. С тех пор как со мной произошла эта история, я никому и никогда ее не рассказывала, не могла составить связное повествование, собрать разрозненные фрагменты воедино. Я помнила его взгляд тогда, под луной, тот бар в Париже, его тело под одеялом, потом его молчание. Я немного стыдилась того, что произошло, ведь, очевидно, допустила ошибку – вот только не знала, какую именно. Лежа перед сном в постели, я иногда пыталась подобрать какие-то слова, но даже так, для себя, за кулисами, у меня ничего не получалось. Что все это значило? Я почувствовала какую-то связь между нами сразу, как только он вошел в комнату, – в первый же день, в «Розе Сарона» мне так и хотелось сказать: «В тебе есть что-то очень знакомое, очень мое или обо мне, что же это?» – и, конечно, я ничего не сказала. Потом я спрашивала себя: могла ли я ошибиться? Могла ли почувствовать это, если на самом деле ничего такого не происходило? У меня сложилось впечатление, что он тоже это чувствовал, но все его дальнейшие действия, казалось, говорили об обратном. Иногда, очень редко, что-то вдруг напоминало мне о нем, и я начинала думать, где он теперь, скучать по нему, перед глазами снова вставали Рим, Париж, наши ледяные бокалы, та единственная ночь. Но я никогда еще не слышала его версию истории.

Когда я наконец дошла до дома, на часах было без десяти три. Бенш страдал бессонницей и смотрел сериал. Услышав, что я пришла, он повернул голову и улыбнулся. Снимая обувь, я оперлась на стену в прихожей, а он поставил серию на паузу и пошел на кухню, чтобы налить мне чаю. Динь-дон, звенела ложка, словно колокол крошечной церкви, и я ждала его, сидя в темноте перед кадром, на котором, как метафора ада, застыл огонь пожирающий, а внизу, в английских субтитрах, светилась единственная фраза: «Нет ничего опаснее человека, который знает прошлое».

VI

После того как пять лет назад мама ушла от отца, она переехала в область Паданской равнины. Однажды я посадила детей в машину и впервые поехала к ней в гости. Шесть часов в дороге я смотрела, как меняется пейзаж, и никак не могла понять, почему же она не вернулась в Фавале, где у нее еще оставались какие-то знакомые, какие-то воспоминания, да и к Риму это поближе. Когда по приезде я задала ей этот вопрос, она ответила, не глядя мне в глаза: «Потому что ничто не сможет убедить меня пойти по следам моего детства. Здесь мне ничто ни о чем не напоминает. И это прекрасно».

Когда мама начала жить одна, меня чуть ли не больше всего поразило, что она умеет готовить. Я даже представить себе этого не могла. Я думала, что она будет читать целыми днями, лежа в постели с какими-нибудь вкусностями под рукой. Ну, может быть, еще с кофеваркой на прикроватном столике. Но все оказалось совсем не так: она принялась готовить и даже замораживать соус рагу. Делать консервы из языка. Тортеллини по понедельникам. Она наладила контакты: кто-то привозил ей свежую рыбу, кто-то добывал кумкват и авокадо, а компашка браконьеров даже снабжала ее дикой уткой. Она купила второй холодильник. В ответ на мое нескрываемое изумление мама в очередной раз пожала плечами и сказала:

– Ну конечно, я умею готовить, Оттавия. За кого ты меня принимаешь? Просто я знаю, что мужчине никогда нельзя показывать весь объем своих умений. А то он начнет эксплуатировать тебя до бесконечности, сделает из тебя служанку, инструмент. Как сказал Люцифер, non serviam[20].

Она готовила затейливые торты, «Павлову», фрезье, занималась такими изысками, которые даже мне, дочери Сельваджо, не факт, что были подвластны. Кажется, до этого кухонную утварь в руках у мамы я видела только в тот день, когда она угрожала нашему отцу скалкой. Все детство мне доставались лишь крохи, остальное пожирал ее гнев. Теперь, когда эта женщина жила одна, она готовила сама даже кетчуп. Групера с оливками. Утку с персиками. Вонтоны. Фахиту. Карри из ягненка. Она прямо-таки светилась, когда говорила мне:

– Твой отец так цепляется за «традицию», потому что его совсем не интересуют перемены, потому что он мужчина. Вот и все. Странно, что ты не поняла этого раньше.

Немного поразмыслив, она добавила:

– Что, ты думаешь, происходило все эти годы? Почему, по-твоему, я от него ушла? Не знаю, волнует ли тебя этот вопрос, потому что мне ты его никогда не задавала, но, к твоему сведению, ваш отец был прекрасным любовником. А еще интересным собеседником: не было таких вечеров, когда бы он не знал, что мне рассказать, он был веселым и обаятельным – да и сейчас такой, возможно, я даже до сих пор его люблю. Но нельзя дарить свою любовь тому, кто считает себя вправе обирать нас до нитки. Так не должно быть. Мне стоило сказать тебе об этом раньше. Напомни, чтобы я повторила то же самое твоей сестре, если забуду. После того как ваш отец продал ресторан, он постоянно сидел дома, он никогда никуда не ходил, я больше никогда не оставалась одна. Вот поэтому я и купила себе этот участок. Ваш отец милейший человек, но жизнь-то короткая. Мужчины хороши, чтобы родить детей. Потом мы вправе вернуться к собственной жизни.

Через несколько недель после нашей встречи с Клемом я поехала с детьми к маме на выходные. Лежа в своей кровати, я всю ночь слышала что-то похожее на скорбный плач, доносившийся сразу со всех сторон. Я не могла сомкнуть глаз: эти печальные завывания странным образом настораживали, тревожили меня. Утром, когда дети играли в саду, мы с мамой пили холодный кофе, и я спросила ее:

– Откуда мог взяться этот звук?

Она беспечно пожала плечами и сказала:

– А, это просто коровы. Позавчера фермеры забрали их телят – как раз пора, вот теперь они и плачут. Но знаешь, это пройдет. Переживут.

Произнеся эту фразу, она как будто нажала кнопку, включив во мне злобу. Я ухмыльнулась:

– У тебя нет сердца, мама.

Она моментально выпрямилась на стуле:

– Ты вообще слышишь, что говоришь, Оттавия?

– А ты, ты-то слышишь? Коровы оплакивают телят, которых у них отобрали, но ничего, они переживут.

Кухня в новом доме моей матери была отделана плиткой, там был низкий потолок, белые балки и стены. У окна над раковиной она расставила горшочки с растениями: пилея, крассула, какие-то душистые травы. На стену повесила портрет своего деда. На открытые полки по обе стороны от вытяжки она поместила свою коллекцию фарфора, бокалов для шампанского и кружек для молока. Она перекрасила стены в желтый, а мебель – в серый. Все было очень красиво, и в этих декорациях она встала, пошла к раковине выпить стакан воды, оперлась кулаками на столешницу и, стоя ко мне спиной, спросила:

– Слушай, а ты не можешь быть со мной слегка поласковее?

Я парировала сквозь зубы:

– Так я же не знаю, каково это, ты ведь никогда не давала мне ласки, мама. Чего ты теперь от меня хочешь? Ты считаешь, что я резка с тобой, но я хочу, чтобы ты увидела себя со стороны. Я твоя дочь, если ты забыла. Это ты меня так воспитала. Что, не нравлюсь? Ну вот с себя и спрашивай. Ты же меня всему научила.

– Так, может, с этого и стоило начинать! – закричала мама, резко обернувшись. – Ну давай, скажи это, Оттавия Сельваджо или Оттавия Бенш, как тебя там теперь? Скажи, что я тебя всему научила. Потому что это правда. Я мечтала о тебе. Ждала тебя. Вынашивала в своем животе. Ради тебя я пожертвовала целыми месяцами своей юности. Я произвела тебя на свет, рискуя собственной жизнью. Когда ты родилась, все вокруг зашумели и забегали, они унесли тебя всего через несколько секунд после твоего рождения, а я осталась одна, лежа с раздвинутыми ногами в холодной комнате. Никто не говорил мне, все ли с тобой в порядке, я не видела тебя целых четыре часа. Но я пережила и это. Когда я вернулась домой, от перенапряжения у меня разошлись швы. Я кормила тебя грудью, укачивала на руках, весь первый год твоей жизни не спала вообще, тебя было невозможно усыпить, но, знаешь ли, я продолжала с тобой возиться, я тебя не бросала. Одевала, умывала тебя, нянчилась с тобой. Ты, если помнишь, была моим первым ребенком, я носила тебя с собой повсюду, тебе не было еще и шести недель, когда я часами гуляла с тобой, прижимая тебя к груди, разговаривала с тобой, показывала и называла тебе все римские улицы, чтобы потом ты всегда могла найти дорогу домой. Я не говорила, что в безопасности ты будешь только дома, да и не думала так. Я показала тебе мир, показала, как по-разному можно познавать его. Я никогда не говорила, что ты мне принадлежишь, что ты вообще кому-нибудь или чему-нибудь принадлежишь. Я показывала тебе фотографии китов и цветущие яблони, утирала тебе слезы, водила к врачу, готовила попкорн, шила наряды твоим куклам, я научила тебя свистеть, я строила кукольные домики, подстригала тебе волосы, заплетала косички и делала пучки, я делала все, что ты хотела, разрешала тебе петь в машине во все горло, разбивать мои любимые вещи, хоть потом мне и приходилось сдерживать слезы, я оставляла тебе свободу, оставляла тебе выбор, я давала тебе пространство, давала тебе книги, я читала с тобой, учила тебя завязывать шнурки, держать осанку, вставлять тампоны, я позволяла тебе оскорблять меня в твои четырнадцать, потому что ты просто росла. Я научила тебя давать отпор отцу, мужчинам, всему миру. Оттавия, я научила тебя всему. Так чего тебе не хватило? Чего я тебе не дала? Ну скажи мне. Объясни мне, о чем ты сейчас говоришь.

Мы посмотрели друг на друга с презрением. Страшно признаться, но мне хотелось ее ударить. И тут она тихо прошептала:

– Я отдала тебе всю ласку, на которую была способна. И не моя вина, что ее было немного.

Впервые я вдруг засомневалась в своем гневе, засомневалась в его законности. Я с детства думала, что мы сражаемся на равных. Думала, что я вправе на нее обижаться. Думала, что в целом я права. Рассказывая про нее, я всегда говорила о том, какой суровой, требовательной, резкой и невыносимой она была, но забывала упомянуть все остальное. Как она сидела на столешнице с книгой в руках: обезоруженная, уязвимая и поэтому непобедимая. Не получалось описать ее такой. Я стеснялась того, как сильно ее люблю, и, если о ней заходил разговор, принималась подшучивать с видом знатока, будто все про нее понимаю, хотя на самом деле даже не могла толком представить ее детство. Ферма, уход за скотиной, руки в крови, рассветы, роса, нехватка близости, свиная щетина, шершавая на ощупь, запах скошенной травы. Неразрешимые конфликты с ее братьями и сестрами, ее отчаянная привязанность к этой затерянной земле, ее вероломная мать, несдержанные обещания. Даже в восемьдесят лет бабушка оставалась озлобленной на весь мир. Я не слышала о ней от мамы ни одного доброго слова, а мамин отец умер, когда она была еще ребенком, поэтому я не знала, как подобает говорить с ней о родителях, возможно, даже сама мысль об этом казалась мне чем-то унизительным – как сюсюкаться с детьми при посторонних. Однажды кто-то задел Ливию, открывая дверь, и я ответила «Ничего страшного» еще до того, как взглянула на свою дочь и спросила, не больно ли ей. По мере того как старела моя мать, как взрослела я сама, я все больше замечала ту суровую резкость, которая иногда проскальзывала и у меня; мне казалось, что я непобедима, что могу обойтись почти без чего угодно. Мама сделала все, что могла, чтобы я стала по-настоящему сильной, и, должно быть, превзошла саму себя, раз теперь я осмеливалась говорить с ней в таком тоне – это с ней-то, моей мамой, единственной и неповторимой. Она не плакала, когда у матери отбирали детей. И прекрасно все понимала. Как-никак ее собственная дочь подалась в кулинары.

Она так и не простила мне того, что я занялась кулинарией. Когда мне хотелось поговорить с ней о чем-то важном, в ход шла литература – наш проверенный общий язык. Я не знала, хотелось ли ей говорить об этом, было ли ей это нужно, но я завела такую привычку и придерживалась ее: может быть, на самом деле это помогало мне самой. Так что, закручивая тортеллини то вокруг своего, то вокруг ее мизинца, я рассказывала маме о повести Роальда Даля: по сюжету гость спорит с хозяином, что сможет точно назвать вино, которое тот собирается предложить ему. Об заклад бьются оба, если первый угадает, то получит право жениться на дочери второго, если не угадает – придется уступить второму свой лондонский дом и загородную усадьбу. Дочь и мать хозяина в ужасе, они умоляют его отказаться, но, будучи уверенным в редкости своего вина, он принимает пари. Гость, не торопясь, угадывает все правильно – сорт винограда, регион, год урожая. Его противники удручены, но вдруг, словно deus ex machina[21], появляется горничная и приносит очки.

– Это ведь ваши, да? – спрашивает она у гостя.

– Да, – отвечает он. – Но где же вы их нашли?

– Вы забыли их в кабинете месье, когда зашли туда перед ужином прочитать этикетку бутылки.

Мама смеялась и, грозя указательным пальцем, со всей серьезностью говорила, что, если задуматься, мораль этой истории в том, что отец не должен считать, будто он вправе кому-то уступать свою дочь.

Мы сварили еще кофе. По радио звучала «Immensità»[22] Андреа де Симоне, мы чистили горох, и будто бы из этой шелухи я отбирала для мамы свои кулинарно-литературные и литературно-кулинарные находки. Сердце Томаса Харди, хранившееся в коробке из-под печенья, пока его вторая жена улаживала все вопросы с нотариусом. Тело Чехова, из-за жары вернувшееся на родину в вагоне для устриц. Печенье, политое жиром и с патокой, у Фолкнера, устрицы, жареная рыба и консервированная фасоль у Хемингуэя. Вишневый пирог, который готовит юная Нэнси у Трумена Капоте за несколько часов до того, как ее убивают вместе со всей семьей. Улитки в «Бароне на дереве» Кальвино.

– В конце концов, готовила даже Гертруда Стайн, – набравшись смелости, сказала я маме.

– Ей готовила Алиса Б. Токлас, – серьезно ответила она, – и ты знаешь об этом не хуже меня.

– Маргерит Дюрас написала кулинарную книгу, – парировала я. – А Вирджиния Вулф пекла пироги.

– Возможно, – согласилась мама, глядя мне прямо в глаза, – но, насколько я знаю, мы помним о них не поэтому.

Несколько недель назад я курила во дворе ресторана и захлебывалась слезами, читая статью, в которой девушка рассказывала, как после смерти своей матери она обнаружила, что та запечатлена на одном из снимков в гугл-картах, прямо около их дома. Постепенно она взяла привычку заходить на сайт по несколько раз в день, приближая размытое пятно, которое и было ее матерью. Она писала, что до маминой болезни они не были особенно близки. У ее мамы обнаружили опухоль мозга, которая, прогрессируя, лишила ее всех навыков – сначала она разучилась ходить, потом говорить и, наконец, писать. Смотреть на обычные фотографии мамы девушке было пока слишком больно. «Я ждала, когда буду по-настоящему готова признать, что теперь она навсегда останется вне моей досягаемости, и продолжала навещать ее на гугл-картах, точно зная, что снова увижу ее там, в саду – ровно на том же месте, где в прошлый раз». На фотографии в интернете ее мама предстает лишь крупнозернистым силуэтом: одетая в красное платье, она идет опустив голову. Когда девушка навещала ее в последние месяцы, ее мать, замурованная в молчание, сжимала ее что есть силы в своих костлявых руках – теперь она отдала бы все на свете, лишь бы только узнать, что пыталась сказать ей мама, о чем именно думала каждый раз, когда так крепко обнимала ее. На снимке мать впервые оказалась доступной. Безобидной.

Моя мама была жива и здорова, но я знала, что после ее смерти мне придется жить со всеми не заданными ей вопросами, непонятыми ответами, и я не представляла, смогу ли я это пережить, знала только, что, когда это случится, мне будет некого винить, кроме себя. Кем была моя мать? Кем хотела быть? Кем была я сама, кем ей хотелось бы меня видеть? В тот день, когда я уже попрощалась с ней на крыльце, она прошептала мне на ухо:

– Мне очень нравится, какой ты стала, Оттавия.

В конце песни Андреа де Симоне поется: «Даже это – необъятность. Вся реальность – необъятность».

VII

В январе Клем написал мне, что на несколько дней снова приезжает в Рим по работе. Я вызвалась встретить его на вокзале. Посреди потока мельтешащих такси я помахала ему рукой, открыла дверь машины и, когда он сел рядом со мной, сказала: «Я хочу тебе кое-что показать». Он согласился. Мы выехали на автостраду, и город остался позади. На Мареманна Инфериоре я, не глядя, повернула в сторону Тиволи. Мы поднялись на холм. Клем молча рассматривал пейзаж из окна. В Фавале я остановилась прямо на повороте. Я вышла, и он вышел за мной.

– На что мы смотрим? – спросил он.

– Вот, – сказала я, указывая на заброшенную ферму, перед которой припарковала машину.

– Ты тут жила, – сказал он.

– Да, это был дом моей бабушки. Мамы моей мамы. В детстве я приезжала сюда каждое лето.

Я хотела, чтобы он увидел – увидел, откуда я родом. Я хотела испытать его абсолютную и безграничную любовь, выложить перед ним всю подноготную, хотела быть уверенной: говоря, что он меня любит, что я его судьба, он принимает и этот дом на склоне холма: обшарпанный и ветхий. Дом моей семьи – не очаровательное старинное здание, а бесхитростная развалина; дымоход, забитый плющом, островок бедности в поселке. Мы с Клемом выдыхали сигаретный дым и молчали. В тот момент я поняла, что там почти не на что смотреть, почти не о чем рассказывать. С улицы фасад был меньше машины: фасад дома, где выросла моя мать, где разгорелась ее страсть к свиноводству, где я сама бывала так счастлива, – теперь все это обратилось в прах, все захирело, и нам оставалось лишь делать выводы. Иногда, если у меня появлялось время, я приезжала сюда одна, как тогда вместе с ним, парковалась ровно на том же месте, пила кофе из термоса и смотрела на дом. Я гадала, что скажет на это Клем. Ведь на самом деле мы знали друг о друге совсем немного.

Мы курили, облокотившись на капот. Прежде чем сесть обратно в машину, он поднял с земли камушек и положил к себе в карман. Второй раз я припарковалась рядом с полем на вершине холма, мы вышли из машины, я достала из корзины еду, которую взяла с собой, фокаччу с бузиной и анчоусами, боттаргу, артишоки, мы перекусили, сидя на траве, а потом легли, я положила голову Клему на живот, и он накрыл меня рукой. Его ладонь лежала у меня на рукаве, и он теребил краешек моей рубашки. Он сказал:

– Каждый раз при встрече с тобой я смотрю на твою одежду и пытаюсь представить, каково это – снимать ее. – Он наклонил ко мне голову. – Ты иногда думаешь об этом? Что, если бы все сложилось иначе? Если б не наша застенчивость, не смерть моего отца? С тех пор как мы снова встретились, я лично думаю об этом постоянно. Как бы я хотел быть с тобой все это время.

– Мало кто проходит испытание совместной жизнью. Разве ты сам не знаешь, Клем? Не вороши прошлое. Мы становимся друзьями, и это лучшее, что могло с нами случиться.

– Я тебе не друг и никогда им не стану.

Я подскочила. Он лежал на цветочной лужайке и улыбался. Он добавил:

– Я безумно влюблен в тебя, Оттавия. И я не надеюсь, что в один прекрасный вечер ты поцелуешь меня, выпив лишнего. Не надеюсь заманить тебя в отель. Это меня не интересует. Я не хочу похищать тебя тайком. Хочу, чтобы ты сама поехала со мной. Я твоя судьба. И я тебя упустил.

– Правда? – спросила я.

– Правда. И я еще только начинаю понимать, как сильно мне тебя не хватает.

Мы молча лежали на траве, пока не пришло время уезжать. Я смотрела на небо у себя над головой. Фактически я была с ним согласна, только считала, что ничего уже не исправишь. Я помнила, каково это – держать его за руку, но знала, что новое прикосновение ничего не изменит, не утолит моей жажды, а, напротив, лишь усилит грусть. Я подбросила его до отеля, припарковалась подальше от дома и решила пройтись. Остановившись на пороге, я стряхнула с волос травинки.

В последующие дни я продолжала готовить. Возилась с детьми, звонила маме, встречалась с подругами. Было странно вдруг вспомнить о том, как когда-то я ходила смотреть натюрморты в парижских музеях. В то время мне казалось, что это останется со мной навсегда, что я буду делать так всю жизнь, но получилось иначе, это осталось скрытым на долгие годы, я так и не нашла никого, с кем могла бы это обсудить, и всю мою жизнь заполнили быт и кулинария.

Через несколько недель после нашей поездки в Фавале Клем отправил мне ссылку на одно видео. Я посмотрела его рано утром в ресторане, в одиночестве нарезая шалфей и розмарин для польпетте. На первом плане уже довольно пожилой Вито Аккончи, итало-американский художник и перформансист, сидел за письменным столом и читал текст, написанный от руки на листе бумаги. Своим низким голосом он говорил: «Раз: тот, к кому я испытываю противоречивые чувства, кому я не до конца доверяю. Два: мы вместе на пирсе». На экране появлялась фотография, где Аккончи был помоложе, он стоял с завязанными глазами и его волосы развевались на ветру, а сзади какой-то мужчина как будто держал ему руки за спиной. На заднем плане угрожающе бурлили темные воды Гудзона. Голос продолжал: «Мои глаза завязаны, уши заткнуты, руки связаны за спиной. Я несколько раз поворачиваюсь кругом, чтобы потерять ориентацию в пространстве». На следующем кадре двое мужчин стояли у края пирса, и незнакомец протягивал руки к художнику так, что невозможно было определить, он подталкивает его к воде или защищает от падения. Голос Аккончи говорил: «Я не умею плавать».

Я посмотрела видео во второй раз и, зажав телефон между плечом и ухом, позвонила Клему, параллельно вымешивая мясо, яйца, размоченный хлеб, пармезан и мелко нарезанную мортаделлу. Когда он ответил, я описала ему, что сейчас делаю.

– Без мяты? – спросил он.

– С шалфеем. Интересное видео, спасибо, что прислал.

– Скажи, да? Метафора любви.

– Метафора любви? О чем это ты?

– Да ладно, ты и сама знаешь. Все, как он и сказал. «Мы вместе на пирсе. Я не умею плавать». Положи мяту в фарш.

– Отстань.

– Но туда добавляют мяту, Оттавия. Даже я это знаю.

– Что хочу, то и добавляю. Я тут шеф.

Даже через телефон было слышно, как он расплывается в улыбке.

– Вот теперь это точно ты, Оттавия, вот теперь я тебя узнаю.

– О чем это ты?

– Не знаю. Еще не знаю, зачем ты мне звонишь. В первый вечер ты показалась мне необычайно любезной и милой – такой ты мне тоже нравилась, и я подумал, что это новая ты, что теперь ты будешь такой, как там, на поле, когда сказала, что мы становимся друзьями. А теперь к тебе вернулись твои резкость и гордость, ты снова стала собой – и мне это нравится. Как бы больно это ни было, мне нравится думать, что ты не изменилась.

Вдруг меня осенило.

– Ты соврал. Ты оказался в моем ресторане не случайно. «Какое совпадение?» – сказал ты. Но ты же часто бываешь в Риме. Ты знал, что это мой ресторан. Все знают, что это мой ресторан.

– Ты, конечно, очень хочешь, просто мечтаешь, чтобы я повинился: «Ох, да, ты права, я не мог этого не знать. Вот уже долгие годы твое лицо нечасто, но регулярно появляется на страницах журналов, которые я читаю, сначала в приемной у стоматолога, потом в аэропорту и, наконец, в моей любимой газете». Ты хочешь услышать это, но все было не так. Если тебе интересно, я видел твою фотографию всего один раз, в статье про открытие твоего второго ресторана. Все эти годы я думал о тебе. К счастью, ты никогда не узнаешь, насколько часто, иначе ты начала бы меня жалеть. А потом без каких-либо предупреждений ты вдруг посмотрела на меня со страниц журнала, который я случайно взял полистать: твое лицо осталось прежним, то самое лицо, которое я так любил, с тем же неповторимым выражением, что уже тогда отличало тебя одну. Резкая и гордая. Неподражаемая. Может, за этим я и пришел. Я открыл журнал и столкнулся с тобой нос к носу, по твоему взгляду мне казалось, что ты осуждаешь меня, удивляешься, как же я мог так сглупить. Судя по фотографии, ты не изменилась, и я стал думать, изменился ли я. Способен ли наверстать упущенное. Я не знал, чего именно хочу, что собираюсь делать. Сама идея оказаться в месте, которое тебе принадлежит, провести в шаге от тебя несколько часов уже казалась невероятной. Я не знал, осмелюсь ли заговорить с тобой. Может, приду и сяду, как простой посетитель, в надежде украдкой увидеть тебя за распашной дверью, и, убедившись, что у тебя все хорошо, уйду, как пришел.

– У меня все прекрасно. До этого момента все было просто прекрасно, – сказала я и отключилась, чтобы не разрыдаться в трубку.

В сообщениях, на которые я никогда ему не отвечала, он писал мне, что ошибся, что от этого перевернулась вся его жизнь. Он думал, что желание угаснет, но этого не произошло. В каком стихотворении говорилось «Не упусти же, не упусти меня в этот раз»? Да уж, человек из прошлого. Он пришел ко мне прямиком оттуда со всеми своими ошибками, рассказать о чем-то, чего я раньше не знала. Он принес не хаос, скорее его брата-близнеца, сомнение. Рассекая волны, я постоянно гребла только вперед, как все остальные, не слишком часто оборачиваясь назад. Но вот вернулся Клем, и прошлое тоже вернулось ко мне, внезапно решив возобновить давно заброшенную партию. Иногда я думала: на самом деле он даже доволен, что у нас тогда ничего не вышло, – получается, это все еще неизведанная дорога. Возможно, он хотел начать жизнь заново. Я думала о том, каким он был в молодости: всегда с сигаретой, бедный, но упорный, он стоически выдерживал все беды и напасти, будто переплывая реку за рекой; я думала о том, как теперь по утрам он пьет чай с молоком, зашнуровывает ботинки и отправляется на поиски древностей. Я вспоминала, как он сидел за столиком в «Розе Сарона» и молча смотрел на меня, вспоминала ту сцену в саду – я могла тысячу раз проигрывать ее у себя в голове, ее невозможно было исчерпать или затереть до дыр, она оставалась такой же невероятной. Я знала, что где-то там – в «Розе Сарона», в саду, в Париже – какая-то часть меня затаилась, замерла, застыла как вкопанная и ждала его все это время. Я не понимала, как мне с этим справиться, говорила себе: «Греби вперед, только вперед», но я как будто плыла на байдарке и стремительно приближалась к водопаду – поток неукротим, сопротивление бесполезно. В ресторане я резала арбуз за арбузом своим самым большим ножом, за спиной стояла Марина, и я чувствовала, как обливаюсь потом даже на нашей прохладной кухне. Я думала о том, как Бенш просматривает кипу бумаг в своем кабинете, – говоря «это отец моих детей», я точно не знала, хвалю его или упрекаю, я думала о наших детях, смеющихся с друзьями на школьном дворе, я говорила себе «Сосредоточься, Оттавия, режь арбуз» и, как никогда раньше, чувствовала свое тело, чувствовала, как я стою, как напряжены мои ноги, мускулы, сухожилия, кровь, две коринфские колонны, две основы для фонтана, я думала о Клеме: «Вдруг он и правда перепишет историю – мы ее перепишем, выведем за пределы анекдота», я говорила себе «Надо успокоиться», и арбуз под моими руками превращался в пюре: это все так портят свою жизнь или только я? Неужели я одна была причиной всего этого хаоса? Что я упустила? Однажды Антония написала мне: «Иногда говорят, что первая любовь – единственная. Иногда – что она же и последняя. Иногда – что она вмещает в себя все остальные. Но никто не объясняет, как ее узнать». Не прекращая размешивать маслянистый крем, я представляла дом, который мог бы быть у нас с Клемом, сумей мы нормально объясниться. Мне виделись белые, почти пустые комнаты, полки из деревянных ящиков, заставленные книгами, маленькие горшочки с растениями, фарфоровая тарелочка в прихожей, в которой мы бы оставляли ключи. Детей там не было. Я представляла, как мои черные платья покорно висят рядом с его белыми рубашками, как две пары нашей обуви стоят у входной двери, словно лодки на причале. Я пыталась понять, подходила ли мне эта упущенная жизнь больше, чем та, которой я жила, правда ли я сбилась с пути или место, в котором я нахожусь, априори не может быть неправильным. История, которую рассказал мне Клем, не выходила у меня из головы, эта ужасная история упущенной любви преследовала меня, я теряла почву под ногами, тонула в этом бурном потоке. Поэтому я продолжала готовить: в каком-то смысле, только работая, работая до потери пульса, я точно чувствовала, что я – это я, Оттавия. Меня переполняли эмоции, но я старалась отыскать то ощущение – ледяное, мраморное, стальное, как капли дождя на коже, – что пронизывало меня, когда я готовила, читала, в одиночестве шла по улице, высоко подняв голову, в которой было хорошо и пусто.

VIII

Раньше мы встречались с Кассио почти каждый вечер, пропуская по бокальчику в середине или в конце смены, но в последнее время я забросила эту привычку. Уклоняясь от наших встреч, я прибиралась на кухне и слушала музыку, мне все чаще и чаще хотелось побыть одной. Иногда около часа ночи раздавался стук в окно: это Кьяра возвращалась из театра, где в этом сезоне играла Федру. Я открывала ей дверь, и она заходила, все еще заряженная адреналином, с пучком на голове и ярким гримом на щеках. Мне ужасно нравилось видеть ее такой – мы познакомились, когда Анна пошла в детский сад и оказалась в одной группе с Марино, сыном Кьяры, она тоже была и матерью, и актрисой, так что, когда мне выпадала возможность увидеть ее царицей Афин, только что сошедшей со сцены, я любовалась и училась у нее. Ее вид напоминал мне о том, что все мы постоянно меняем маски – одни снимаем, другие надеваем. День за днем она выходила на сцену и повторяла одни и те же реплики в одном и том же порядке, реплики, которым было уже много лет, – с каждым разом она понимала их лучше, иначе, повторение порождало новый смысл. Именно эта утомительная, неблагодарная, физически тяжелая работа и давала ей силы выдерживать все остальное: Кьяра говорила, что ее карьерный путь был настолько тернист, что по сравнению с ним материнство казалось вполне выносимым. Отец ее сына ушел от них почти сразу после появления ребенка, и с тех пор она лавировала между репетициями, нянями и случайными романами. «Мужчины уходят и приходят, но женщины и дети всегда остаются в наших жизнях», – утверждала Антония.

Я однажды спросила ее:

– Это значит, что женщины не могут уйти?

– Не думаю. Скорее для нас это не так важно, нам не надо никуда сбегать, ведь мы можем быть здесь, со всеми и одновременно где-то там, в своих мыслях.

Иногда она тоже приходила ко мне в ресторан посреди ночи: уложив детей, прочистив засор в раковине, накрыв пирог алюминиевой фольгой, она надевала пальто мужа прямо на пижаму – красивую пижаму из красного шелка с вышивкой, она приходила, садилась рядом с Кьярой и рассказывала, как прошел ее день. Они сидели прямо передо мной – трагическая героиня и девушка в пижаме, я смотрела, как оживленно они разговаривают, улыбаются, жестикулируют, и думала о том, как же мне повезло с подругами. В лучшие вечера к нам присоединялась Марина, и тогда мы звонили Беа, сообщить, что нам не хватает только ее. Мы с Антонией знали Беа со школьных времен, наша троица никогда не теряла друг друга из виду; мы звонили ей, когда они с мужем сидели и смотрели какой-нибудь фильм, она одевалась, оставляла засыпающего мужа в одиночестве, прыгала в такси, приезжала к нам и говорила: «Вот сумасшедшие – мы с вами завтра будем никакие, что вы тут еще выдумали?» Она не хотела пить, поскольку все еще кормила грудью, я делала ей чай, и вот мы собирались впятером посреди ночи, чтобы обсудить все то, на что днем не хватало времени. Антония переживала кризис в отношениях с Лео, она говорила, что жить с мужчиной, в сущности, всегда плохая идея, и, когда Марина спрашивала, почему в таком случае мы все равно с ними живем, она отвечала: наверное, потому, что они нас привлекают.

– Не говорите о мужчинах в таком тоне! – возмущалась Беа. – Вы постоянно так делаете. В конце концов, им тоже есть место на этой земле. Надо только найти к ним подход, чтобы уживаться вместе. Напоминаю вам, что лично я сейчас воспитываю двух мальчиков. И я не хочу, чтобы они выросли в мире, где девочки говорят о них такое.

Антония улыбнулась и сказала:

– Ну ладно, ладно. Но знаешь, мир ощутимо меняется. Вчера я не дала Вальдо конфетку – так знаете, что он учудил? Он вскинул руки и потряс ими в воздухе, а потом с отчаянием произнес: «Ох, женщины, женщины! Но почему всегда всё решают женщины?»

Кьяра восторженно зааплодировала:

– Прекрасная работа, Тоня. Парень считает, что живет при матриархате.

– Вот и я так подумала, – с удовольствием согласилась Антония. – А у тебя там что по части мальчиков? В постели по-прежнему неплохо?

– Лучше, чем лазать по канату. Хотя вообще-то и лазать по канату очень даже ничего.

С ними я чувствовала себя в безопасности, чувствовала, что меня понимают и ценят. Мы делились друг с другом всякой ерундой и обсуждали серьезные темы, с ними будто дышалось легче, не нужно было притворяться, сдерживаться, чтобы не дай бог не обидеть кого-то из мужчин, можно было говорить свободно и описывать жизнь именно такой, какой мы ее видели. Иногда, глядя на них, я пыталась вспомнить, как мы познакомились и решили доверять друг другу, но это оказалось невозможно. О чем мы говорили во время первых встреч? Впрочем, это не имело абсолютно никакого значения. Однажды, когда я рассказывала о них Беншу, пытаясь объяснить, как сильно я их люблю, он игриво ответил: «Если так подумать, их всех объединяет одно: тяжелый характер».

Клем отправил мне новое видео. Это был разговор между перформансисткой Мариной Абрамович и ее бывшим партнером по жизни и творчеству Улаем. Впервые за тридцать лет они согласились публично поговорить о своей работе, своей любви, своем прошлом. Среди прочего они упоминали перформанс восьмидесятого года, в котором Марина держала в руке лук, а Улай – стрелу на натянутой тетиве, направленную прямо в грудь Марине; оба отклонялись назад, уравновешивая друг друга. В этом интервью, снятом за два года до смерти Улая, он объяснял их замысел: «Мы оба стрельцы по знаку зодиака, поэтому было очевидно, что надо придумать что-нибудь с луком. Меня спросили, почему стрела целилась не в мое, а в Маринино сердце. Я ответил: потому что Маринино сердце и есть мое». Абрамович говорила, что его объяснение мгновенно привело ее в ярость, и я, кажется, понимала почему. Это было прекрасно сказано, но вообще-то в течение четырех с половиной минут в смертельной опасности находилась именно Марина, это она была в его власти, не наоборот, что бы он ни говорил. Здесь даже обсуждать было нечего. Улай рассказывал, что они пытались образовать единое существо, но зрители видели лишь мужчину, направляющего оружие на женщину, и женщину, помогающую ему проявлять эту агрессию и прилюдно подчиняющуюся ей. И все же во всех фрагментах, где они говорили лицом к лицу, меня поразило, с каким вниманием он к ней относится, насколько он сосредоточен на том, что она рассказывает, – очевидно, он уважал ее мнение, и в этом чувствовалось, как раньше они любили, знали и понимали друг друга. Когда они говорили о счастливых годах, проведенных вместе, – у них тогда еще ничего не было, они жили в маленьком фургоне, – то оба называли период с семьдесят пятого по восьмидесятый год лучшим в своей жизни, в принципе – лучшим, что могло с ними произойти. Ничто из того, что было потом, не могло преодолеть эту планку. Они объясняли, что их первые выступления были очень жестокими: лук, стрела, пощечины, тела, яростно бьющиеся друг о друга, но интересно, что агрессия, разрушившая их пару, появилась во время самого пассивного эксперимента, когда они, голодные, молча сидели лицом к лицу. Они почувствовали, как между ними что-то треснуло, и так и не смогли этого исправить. Они говорили о бесконечной боли, которую почувствовал тогда каждый из них и которая в каком-то смысле так никогда и не умолкла. Она была сербкой, а он немцем, и, слушая их разговор, я думала, что всю свою жизнь они использовали этот режущий слух broken English[23], который тщетно пытались распознать автоматические субтитры. Абрамович, держа Улая за руку, рассказывала о том случае, когда он пришел и сел прямо перед ней на одном из ее перформансов в нью-йоркском Музее современного искусства, она говорила ему: «Ты был не очередной зритель. Ты был моя жизнь».

Посмотрев видео, я пошла домой пешком, набрала номер Клема и твердым голосом надиктовала автоответчику: «Прекрати эти глупости Скажи мне правду Скажи мне, что не сделал бы меня счастливой Скажи мне, что не подставил бы надежного плеча Скажи мне, что тебе бы не хватило доброты, терпения, пространства для маневра Скажи мне, что не дошел бы до конца Скажи мне, что бросил бы меня Скажи мне, что мы бы пережили год или два, но не зиму третьего – по крайней мере, без боли и грусти Скажи мне, что не смог бы выносить мою мать или не вынес бы, что мне не нравится твоя, скажи мне, что очень быстро устал бы от меня, что на самом деле тебе нравится только тусоваться с друзьями или другими мужчинами, нравятся одиночество, ночь, суровость и алкоголь Скажи мне, что тебе хочется раздаривать себя только в начале отношений, когда твое желание не что иное, как доброта, что чуть ли не эта доброта и вызывает в тебе желание Скажи мне, что обежал бы весь мой мир, как марафонец в гонке на время Скажи мне, что потом остановился бы, пытаясь отдышаться, растерянный, смущенный, уставший Скажи мне, что все это развлекло бы тебя ненадолго, мой график, мой запах, принесенный с кухни, моя неутомимость, что потом тебе бы захотелось уйти к другой девушке, ни лучшей, ни худшей, просто отправиться в новое путешествие, прожить другую историю, потому что ты коллекционер Скажи мне, что не остался бы со мной в роддоме Что ты бы сбежал Скажи мне, что пил бы паршивый кофе из автомата на первом этаже, просто чтобы не слышать, как я кричу шесть часов подряд Скажи мне, что боишься крови Скажи мне, что, увидев меня на больничной кровати с ребенком на руках, ты не почувствовал бы ничего, кроме сожаления и головной боли Скажи мне, что плохо переносил бы бессонные ночи, тосковал бы по свободе, тайно злился бы на меня за все это Скажи мне, что жизнь, которую мы прожили отдельно друг от друга, – лучшая из возможных Скажи мне, что ты знаешь, что это был правильный выбор Скажи мне, что каждый божий день ты думаешь о том, что, если бы можно было все переиграть, мы сделали бы ровно то же самое, Клем».

А потом я удалила сообщение.

Той весной я все время была на взводе. Мама упрекала меня в том, что я почти не звоню, а я отвечала ей сквозь зубы: «Все очень просто, мама, я либо работаю, либо сплю». Мучаясь бессонницей, я тащилась в ресторан ни свет ни заря и смотрела там странные видео. Я возвращалась все позже и позже. Как-то вечером Бенш сидел на кровати и ждал меня, весь подобравшись, как судья. Едва он открыл рот, я почувствовала, что укор в его голосе бьет меня кулаком по лицу.

– Если вдруг ты не в курсе, Оттавия, сейчас четыре утра. Дети спрашивали про тебя весь вечер. Все по тебе скучают.

– Меня никогда не бывает по вечерам.

– Тебя в принципе никогда не бывает.

Я потерла глаза, а потом меня вдруг понесло. Мы с Мариной выпили, и я говорила черт знает что, но Бенш был трезв и разговаривал вполне серьезно.

– Я работаю.

– Я тоже работаю, Оттавия. Ты, наверное, считаешь, что я занимаюсь не такими интересными и увлекательными вещами, как ты, но это тоже работа, моя работа. Знаешь, как у меня проходят дни? Когда я просыпаюсь, тебя обычно уже нет, я иду к детям, разогреваю бутылочку для Сильвио, одеваю их, отвожу в школу и к няне, потом возвращаюсь домой готовиться к занятиям, проверяю работы, читаю статьи, потом бегу в университет, захожу за кофе с панини – ты в это время, конечно, порхаешь по своему кухонному царству, – потом я убираюсь дома, протираю столешницу, отмываю раковину, развешиваю мокрое белье, складываю высохшее, заказываю новые краны в ванную, звоню в автосервис, звоню своей маме, отправляю твоей детские фотографии, заправляю постели, прочитываю пару страниц за чашкой чая, и вот уже надо забирать детей, я даю им руку или сажаю на плечи, отвечаю на их вопросы, по дороге захожу в магазин, чтобы купить еды на вечер, готовлю ужин, купаю и укладываю всю компанию, они зовут меня, вскакивают с постелей, наконец к половине десятого засыпают, если повезет, тогда я заканчиваю уборку, мою посуду, вытираю ее полотенцем, которое погладил пару дней назад, потом сажусь с книжкой в гостиной и жду твоего возвращения. Я почти ни разу не слышал от тебя «спасибо» за все, что делаю, чтобы поддерживать дом на плаву, ты не замечаешь бесконечного количества вещей, которыми для этого нужно заниматься, чтобы дети были сыты и обуты, комнаты прибраны, постели заправлены. Ты только говоришь «Я работаю, я работаю», будто это все покрывает, будто, если ты занята, ты важнее других, будто завалы на работе – это признак величия, будто они освобождают тебя от ответственности за все остальное. Оттавия, милая моя, ты же ни о чем, кроме кулинарии, не думаешь. Даже если ты прекрасно готовишь, это просто работа. Ты так осуждаешь мужчин в своей семье, но, знаешь, ты недалеко от них ушла. Возможно, ты лучше готовишь, но что это меняет, если у тебя не получается быть человечнее, ведь именно в этом ты упрекала их с самого детства. Наша семейная жизнь будто проходит мимо тебя. Я никогда не думал, что так будет. Иногда это кажется мне ужасно несправедливым, потому что вся твоя прекрасная жизнь как будто существует только благодаря моей работе за кулисами: ты почиваешь на лаврах, а я всего лишь твой муж-преподаватель. Я образованнее тебя, но всем плевать, и это порой сводит меня с ума. А иногда я смягчаюсь, думаю, что мне стоит быть терпимее, я ведь женился на тебе добровольно. Но серьезно: без моей помощи у тебя бы ничего не вышло. На твоей кухне не услышать голосов детей, зовущих свою вечно занятую мать, там не почувствовать вкуса их слез. Не рассказать, как я укачивал малышей, нарезая круги по дому, потому что ничто не могло их успокоить, тебя не было рядом, но я был на твоей стороне, я говорил им: «Шш, шш, ваша мама работает, ваша мама великий кулинар». Иногда я спрашивал себя, почему ты вообще согласилась завести детей, если почти не хочешь проводить с ними время, если видишь смысл только в кулинарии. Когда-то давно я думал, что ты занимаешься ею ради меня, но сейчас я понял, что нет, что все гораздо сложнее, это какой-то диалог внутри тебя самой, и даже это я принял, Оттавия. Как же ты не понимаешь? Я тебя обожаю, но, если объективно, то, что я делаю, – честно провожу с тобой каждый день, думаю, не каждому под силу.

В нашей жизни такое уже случалось: в ссорах, иногда в какие-то более приятные моменты, в постели или за вечерней беседой я уже слышала, как он говорит мне: «Немногие мужчины могли бы с тобой жить». Не знаю, что это было: гордость, смирение, может быть, боль. Когда Бенш сказал мне ее в этот раз, в нашей нынешней еще даже не ссоре, я задумалась, нет ли у этой фразы более глубокого смысла, чем я предполагала. Для очистки совести я решила поговорить об этом с Антонией. Она ответила:

– Это он тебе сказал? Но это полная ерунда. Мы тут уже все с тобой пожили. Кассио как-никак, мы с Мариной. Матильда. Бенша тогда еще даже на горизонте не было. И это совсем не так уж сложно. Не знаю, почему он видит тебя именно такой. Кем он себя возомнил?

– Вообще-то он мой муж.

Антония рассмеялась:

– Понимаю.

Я надеялась, что дети пойдут скорее в него, чем в меня. Они следовали за ним повсюду, как три маленьких утенка, подражали ему, садились, как он, с открытой книжкой, и никто из них не верил мне, когда я говорила, что тоже читаю, потому что теперь я делала это только в ресторане во время перерыва или ночью, когда все уже спали. Антония как-то сказала: «Представляешь, как много из того, что ты делаешь, они никогда не увидят». Анна и Ливия уже умели читать, но Сильвио нет, так что он просто разглядывал картинки, пытаясь разгадать их смысл. Вечером воскресенья, когда по традиции наступала моя очередь их укладывать, он с замирающим сердцем садился ко мне на колени и раскладывал стопку комиксов, но мне не нравилось читать обрывчатые реплики в пузырях, и я убеждала его выбрать что-то другое. Как-то раз у меня было хорошее настроение, и я все-таки прочла ему комикс целиком, а закончив, спросила, доволен ли он. Его взгляд был покорным и ясным. Он сказал: «Ты все время читаешь мне эту историю, потому что она самая короткая в книжке».

Утром, приходя к ним на кухню завтракать, я поднимала руки и просила меня не трогать, чтобы не испачкать рабочую одежду, хотя, когда вся она покрывалась пятнами в ресторане, меня это ничуть не смущало. Я помнила, как рожала своих детей, как рожала каждого из них, но я была дочерью своей матери, дочерью женщины, которая никогда не притворялась, которая в конце концов просто сбежала ото всех. Я держалась от дома и детей на расстоянии. Наша мама всегда была и с нами, и не с нами. Я знала, что могу выглядеть плохо в глазах других людей, но я никогда не собиралась быть безупречной – только собой. Я прекрасно знала, что мне следовало бы делать, даже думала, что вообще-то справилась бы не хуже Бенша, но воздерживалась, потому что боялась сойти с ума, боялась того, что могло ожидать меня на другой стороне, и считала этот страх вполне оправданным. Когда я просыпалась по утрам, меня пугало место, в котором я находилась. Пугало то, что меня окружает: Бенш, дети, дом. Я не понимала, как я могла перестать жить с Антонией, как могла уехать из Парижа. Иногда я уходила на весь день: говорила Беншу, что работаю, но это была ложь, после обеда я поручала Марине присматривать за кухней и шла во Фламинио, в MAXXI – музей современного искусства, я прогуливалась по залам посреди дня, а возвращаясь домой вечером, никому об этом не рассказывала. По воскресеньям Бенш приглашал на ужин своих коллег и их жен, открытых в общении людей, с которыми он хотел меня познакомить, но я не хотела раскрываться, я пряталась на своей кухне, как миндаль в скорлупе. Однажды, вечером того же года, пытаясь успокоить Ливию, недовольную тем, что я ей что-то не разрешила, я твердо сказала: «Так бывает, малыш, кое-что просто невозможно». Услышав свой собственный голос, я вздрогнула, обнаружив, что прекрасно знаю эту истину, но почему-то забываю применить ее к самой себе. Всему есть предел. Ты не можешь получить все и сразу. Не говори, что это несправедливо, потому что это справедливо.

В последний раз, когда мы виделись с Клемом, я привычно пожаловалась ему, что устала от ресторана, и он ответил мне: «Знаешь, я зарабатываю очень много денег. Если бы ты жила со мной, тебе бы не пришлось работать. Я бы дал тебе все, что хочешь, ты могла бы заниматься только тем, чем хочешь». Я подумала, что не могу даже представить, чем занялась бы вместо работы. Были ли у меня вообще какие-то не связанные с ней желания? Я представила себя на неоклассической кухне в платье из дорогого шелка, торжественно достающей из духовки окуня в соленой корочке, и тут же подумала: «Господи, что еще за хрень, какой ужас». Мне потребовались годы, чтобы признать это, но больше всего в своей работе я ценила риск, и вот теперь он стал реальным.

Иногда я терялась при виде простой тарелки, не могла вспомнить, как я справлялась до этого. На моей кухне, как и в моей жизни, все, что так долго казалось мне очевидным, теперь вдруг ускользало от меня. Моим жестам не хватало ловкости – такого со мной никогда не случалось. В эти моменты я буквально была в ужасе, словно увидела призрак собственного ребенка. Я пробовала снова и снова, но безуспешно; сочные овощи превращались под моими пальцами в кашу, соусы остывали, съедобные цветы никли, руки начинали дрожать, я боялась, что меня увидят, застанут врасплох в состоянии абсолютного бессилия, боялась, что меня уволят, пока не вспоминала, что это мой ресторан – эта мысль меня немного успокаивала, но потом я понимала, что так еще хуже: владелица ресторана разучилась подавать блюда и не может вынести даже вида тарелки. Я разучилась готовить – что же со мной будет? Я словно шла ко дну, голова гудела, а сердце стучало быстрее и быстрее. В один из таких дней мне случайно позвонил Кассио, я увидела, как его имя высветилось на экране телефона, и все вдруг показалось мне предельно ясным. Я сняла трубку и сказала ему: «Приходи немедленно, сейчас же, пожалуйста, приходи».

Ровно через семь минут, вопросительно глядя на меня, он перешагнул порог моей кухни. Я показала ему меню, ингредиенты, приправы, фрукты, никто из нас не сказал ни слова, и он сделал это для меня, точно так же, как много лет назад мне случалось делать это для него, и как тогда, в молчании. Я испытала огромное облегчение. Закончив, он помыл руки.

– Не клади трюфельное масло слишком рано, иначе оно затвердеет, а должно быть мягким. У тебя же так было задумано? Судя по ингредиентам, да. – Он пристально посмотрел на меня. – Не задавать тебе вопросов? Не спрашивать, что случилось и почему ты в таком состоянии?

– Нет.

– Ладно. Тогда, если я больше тебе не нужен, пойду готовить к себе. Заходи, как закончишь, выпьем по бокалу.

Весь вечер я следовала инструкциям Кассио и держалась хорошо, но решила обойтись без посиделок и, закрыв смену, написала ему, что пошла домой спать. На следующий день силы вернулись ко мне, и еще несколько дней подряд у меня получалось готовить, но потом я снова оказалась в растерянности, так что той осенью у меня появилась привычка звать Кассио на помощь, когда сама я больше не справлялась. Это случилось два, четыре, семь раз. И как-то вечером, прямо перед тем, как уйти, он сказал мне:

– В последний раз я видел тебя такой потерянной, Оттавия, когда тебе не было еще и восемнадцати. С тех пор я никогда не видел, чтобы ты сомневалась. Ни когда ты меня бросила. Ни когда купила ресторан. Ни когда была беременна. Ни даже за два часа до родов. Ты никогда не колеблешься. Всегда прочно стоишь на ногах. Это и достоинство, и недостаток, но ты самый твердый человек, которого я знаю.

Я устала быть такой твердой. По ночам я крутила и крутила старую песню «Битлз», чтобы снова и снова услышать две строчки: «Мне так плохо, что противен даже мой рок-н-ролл». Я продолжала готовить. Разговаривала с подругами. Они оберегали меня, ухаживали за мной. Был декабрь, и шел снег, я читала детям книжки. Когда они засыпали, Бенш подходил ко мне сзади, запускал пальцы в мои волосы и медленно притягивал меня к себе, его большая рука хватала меня, как клешня из автомата с игрушками, он тянул меня осторожно, вел к кровати, словно лошадь на продажу, и овладевал мной с такой точностью и властностью, какой я никогда за ним не знала, как не знала ни за кем другим. Решительный, собранный, зубы сжаты. Любовью занимались не мы, а он один: я была лишь желанной целью, а он – воплощенным намерением. Это было одновременно признание в любви и объявление войны. Иногда, глядя на то, как он двигается прямо надо мной, я вспоминала слова Антонии, сказанные посреди одного разговора: «Да, но вообще, девочки, по статистике, именно мужья с наибольшей вероятностью могут нас убить». Я повторяла про себя мамины слова: «Жизнь-то короткая». И думала: «Ты в глаза-то хоть можешь себе посмотреть?» Стоя перед зеркалом в ванной, я искала в своем взгляде былое лукавство, но его больше не было. На той неделе в албанском журнале вышла статья, в заголовке которой значилось мое имя, и я попросила одного посетителя перевести мне. Он взглянул на экран моего телефона, улыбнулся, поднял голову и сказал: «Там написано: “Оттавия Бенш идет на любой риск”» – и, помолчав, добавил, кровожадно подмигивая: «Даже албанцы это знают, синьорина Сельваджо».

Несмотря на всю мою потерянность и грусть, было радостно видеть, как Кассио безоговорочно помогает мне, поддерживает на расстоянии вытянутой руки. Я звонила ему и, когда он приходил, с поразительной точностью вспоминала нашу прежнюю жизнь, у меня кружилась голова, я не понимала, как могла расстаться с ним, как могло так случиться, что теперь у нас было два ресторана вместо одного. Иногда я, как прежде, приходила к нему после смены, и в один из таких дней мы услышали, как какой-то мужчина бурно доказывал остальным, что приемное родительство никогда не бывает удачным, что вот его жену удочерили и это принесло ей больше вреда, чем пользы, сломало ее. Я отчетливо слышала каждое слово этой пламенной речи и смотрела Кассио прямо в глаза. Он медленно повернулся к говорящему и сказал:

– Я согласен с тобой, дружище, но куда же девать сирот?

Мужчина испуганно отшатнулся, будто его ошпарили кипятком. Я увидела, что прямо за ним сидит какой-то пьяница и внимательно смотрит на нас. Я ответила ему взглядом. Он слез со своего табурета и подошел к нам.

– Вы двое когда-то были вместе или я ошибаюсь?

– Были, да. Но очень давно.

– У вас еще ресторан был, этот, как его, с цветком в названии. «Роза Сарона».

– Это был его ресторан, – сказала я.

– Я думал, что ваш общий.

– Я тоже, – сказал Кассио.

– Так что же произошло?

– Ну как с языка снял, черт, – расхохотавшись, ответил Кассио. – Вот сейчас у нее и спрошу. А ты иди лучше к кому-нибудь другому поприставай.

Пьяница, ухмыляясь, удалился. Кассио повернулся ко мне:

– Так что же произошло, Оттавия?

Я пожала плечами, улыбаясь ему в ответ. Я думала, что он шутит.

– А то ты сам не знаешь. Не заладилось у нас с тобой.

– Глупости. Ты серьезно? Мне, наоборот, казалось, что все шло как по маслу.

– Перестань. Ты хотел украсть у меня отца.

– Ты до сих пор на это сердишься? Да он обожал тебя, не знаю, как ты умудрялась этого не замечать. У меня в любом случае не было шансов. Я никогда не понимал, как мог вызывать у тебя гнев, а не жалость. Я тоже был молодым, возможно, наивным, но я никогда не думал, что ты можешь меня бросить. После всего, что у нас было. После всего, что мы пережили вместе. Я не представлял своей жизни ни с кем другим, кроме тебя, и думал, что ты чувствуешь то же самое.

– Но почему-то спал с другими девушками.

– Да. Но теперь я жалею об этом. Опять же, я был молод. Ты все время забываешь про это, просто потому что была еще моложе. Я работал с тобой, спал с тобой почти каждую ночь, и ты ничего мне не говорила. Боже правый, я прожил с тобой почти семь лет, а ты почти никогда со мной не разговаривала. Ты делилась со своими подругами – я слышал по телефону, а иногда видел и сам, как вы ведете настоящие дискуссии, – ты говорила оживленно, страстно, но не со мной. Я чувствовал, что в постели ты тоже была мной недовольна, но так и не нашла времени объяснить мне, чего ты хочешь. Я не волшебник, Оттавия, я повар. Но у меня есть уши. Рот. Руки. Я мог хотя бы попытаться.

– Слушай, перестань. Ты говорил мне ужасные вещи. Не помнишь? У тебя были проблемы с наркотиками.

– Ты меня пугала. Думаешь, я знал, как надо любить? Неужели ты не понимала, что я просто пытался достучаться до тебя? Ты же всем своим видом показывала, что хочешь именно этого. Когда я грубил тебе, на твоем лице читалось облегчение, будто больше всего на свете ты хотела, чтобы я ругал и унижал тебя. Прости, но ты обожала, когда я кричал на тебя, ты буквально светилась от счастья. Так что, милая моя, у кого из нас двоих были нездоровые наклонности – это еще вопрос. Это не я за тобой пришел, а ты за мной, я никогда не считал, что имею над тобой власть. Скорее наоборот. Когда я думал о тебе, то надеялся, что однажды у нас будет дом на Сицилии, куда я постараюсь убедить тебя переехать. Я представлял себе террасу на крыше, вид со склона холма, белые цветы в горшочках, апельсиновые деревья, как мы будем сидеть с двумя бокалами белого, пока в духовке запекается какое-нибудь блюдо, и я буду гладить тебя по спине. Мне вовсе не хотелось тебя растаптывать, Оттавия. Но ты ждала именно этого. Когда я обращался с тобой плохо, твои глаза сверкали, словно мы наконец находили общий язык. Казалось, это приносит тебе огромное удовольствие. Я никогда бы не догадался, что ты хочешь чего-то другого. Может быть, ты и сама не подозревала об этом. Я будто искал тебя в темноте, на ощупь, но лишь без конца наталкивался на мебель. Я задавал тебе вопрос, но ты отказывалась отвечать. Словно бы спрашивал: «Ты и впрямь такая резкая, Оттавия Сельваджо?» Это все ты, ты не подпускала меня к себе. Я изнывал от желания пересечь эту невидимую черту, но ты так и не показала мне своего лица, только вдруг объявила, что с тебя достаточно. Ты ведь до сих пор ничего не объяснила. Ты ушла, а я остался с мыслью, что все было в порядке. Бросить меня было просто. Может быть, меня это и не удивило, но ранило точно.

– Ты никогда не говорил мне об этом.

– А ты никогда и не спрашивала. Ты почти не задаешь вопросов, не замечала?

– Наверное, не хочу выглядеть навязчивой. Но Матильда говорит, что мне просто не очень интересно.

– Прости, но мне кажется, что она, как обычно, права.

Все это было очень трогательно и смело. В конце фразы он сильно закашлялся, и я посоветовала ему, не откладывая, сходить к врачу. Он посмотрел на меня и сказал:

– Знаешь, на днях я видел тебя на улице. С Клемом.

– Ты его помнишь?

Кассио грустно усмехнулся:

– Это тебя удивляет? Тот, ради кого твоя любимая девушка пересекает границу и исчезает на полгода, редко забывается. – Он опять мучительно закашлялся, а потом продолжил: – Оттавия. Ты ничего не понимаешь. Послушай меня внимательно. – Он крепко стиснул мое запястье: совсем как раньше. – Ты считаешь, что любовь – это твоя стихия, но ведь ты создана не для нее. На самом деле тебя интересует только кулинария. Думаю, мы с Беншем оба усвоили это, хоть и не без горечи. В конце концов поймет и он. Во всяком случае я желаю ему этого. Может быть, это самое важное, что надо знать о тебе.

– Да черт возьми, Кассио. Ты же говорил мне: «Работа – это любовь».

– Я сказал это, чтобы понравиться тебе. Лучше б я вообще говорил только о работе. Возможно, ты уже не совсем та девушка, которую я знал, но главное остается неизменным.

– Перестань. Не говори ерунды.

– Знаешь, я тебя понимаю. Прекрасно понимаю. Я сам полюбил тебя ровно за это. После того как ты ушла, я потерял магию. Конечно, я все еще готовлю, возможно, даже лучше, чем некоторые, но музыка утихла. Без тебя даже работа перестала быть работой. Я выдохся, заблудился, вернее, моя дорога больше никуда не вела. Ты никогда не доверяла мне – не потому, что я плохой человек, а потому, что ты недоверчива. Вот что мне все время хотелось тебе сказать: я любил тебя, а ты взяла и ушла, ни разу не обернувшись. Не повторяй своей ошибки. Мне нравилось все, что происходило со мной после тебя, но я бы предпочел, чтобы никакого «после» у нас не было. Я предпочел бы дом на Сицилии. Не смотри на меня с таким изумлением. Ты умная, но иногда мне кажется, что думаешь не очень усердно.

Нужно было возвращаться домой, но я уже не понимала куда. Я была в абсолютной растерянности и только тогда осознала масштабы бедствия. Кажется, я постоянно плакала. Словно предлагая что-то очевидное, Кассио сказал мне:

– Пойдем, можешь поспать у меня в погребе. Я там тебе постелил. Спать нужно всем.

Так что в два часа ночи я разделась и легла в кровать, которую Кассио приготовил мне в своем погребе, и, прежде чем выключить свет, написала ему: «Что ж, будем знать для следующей жизни» – он ответил мне почти сразу, возможно, лежа на кровати в своей квартире в двух улицах отсюда; я как будто услышала его голос через все стены, которые нас разделяли: «Но следующей жизни не будет, Оттавия. У нас есть только эта. Спокойной ночи». Я залезла под простыни и одеяла, из которых он соорудил мне гнездышко, словно одна соня другой: на всем был его запах, запах каждого из домов, где он когда-то жил. В ту ночь я спала в нашем прошлом. Сколько лет, сколько выпитых бокалов, блюд, танцев, сколько времени могло пройти с того момента, когда я в последний раз спала в его постели: с ним ли, без него? Я никогда по-настоящему не жила с ним, но было время, когда я хотела его больше всего на свете, – а теперь вообще не была уверена, что хочу жить с кем бы то ни было, это больше не казалось мне таким важным. Я думала, что могла бы просто свернуться калачиком на мешке с зерном в своем собственном погребе, накрыться льняной скатертью и заснуть сном младенца.

На рассвете, прежде чем уйти, я оглядела все его вещи, книги, диски, благовония, безделушки. Зашла на кухню, провела рукой по кофеварке и пепельнице, нашла десятки пустых сигаретных пачек в одном из ящиков. Словно героиня детской сказки, я помылась в его душе, вытерлась его полотенцем. Выпила кофе из его чашки. В этом месте, куда я попала впервые, все, как ни странно, казалось мне очень кстати – даже я сама. В ранний утренний час я вышла из ресторана Кассио и отправилась к себе домой по пустым улицам.

Я остановилась на террасе и выкурила сигарету. Надо было срочно что-то предпринять, чтобы просто не сойти с ума. И в этот момент прямо перед собой я заметила сквозь ветви хижину в глубине сада.

IX

На следующий день по дороге на работу я по очереди обзвонила всех своих подруг. Вечером первой приехала моя сестра, очень красивая и загорелая, и, когда я сделала ей комплимент, она ответила, что сходила в солярий, но об этом нельзя рассказывать родителям. Из своей адвокатской конторы она привезла целый ящик французского вина, подаренный ей клиентом в благодарность за проделанную работу.

– А что именно ты для него сделала? – спросила я.

– Тебе вряд ли это понравится, – ответила она.

Я не успела отреагировать, потому что в тот момент позвонила Беа: она сказала, что подъехала и ей нужно помочь разгрузить машину, а когда мы с Матильдой вышли на улицу, оказалось, что она прикатила на грузовичке. Тут за спиной послышался голос Кьяры, заметившей, что вещи сами с места не сдвинутся, так что мы отнесли все эти тяжести в сад. Я с интересом рассматривала ее золотые украшения с драгоценными камнями, заправленную в джинсы футболку, леопардовые кроссовки – я уже видела, как дети заползают под стол, чтобы незаметно потрогать их, но только сейчас впервые задумалась, из чего они сделаны на самом деле, – и уже сама приготовилась задать этот вопрос, как в калитке сада, словно в раме для картины, возник силуэт Антонии. С распущенными волосами, в длинном платье цвета давленой клубники и биркенштоках она остановилась на пороге, глядя на нас, словно верховная жрица, закурила сигарету и сказала, выдыхая дым: «Оттавия, может, на твоей кухне все и безупречно, но в твоей жизни что-нибудь постоянно будет выходить из-под контроля, имей это в виду. А теперь расскажи нам, что конкретно мы можем для тебя сделать».

Мы открыли вино. Не успев начать и второй сигареты, я объяснила им свой план: надо обустроить хижину так, чтобы я могла в ней жить. Они молча кивнули – все, кроме Матильды, которая сказала:

– Вот тянет тебя с детства на всякие…

– Приключения?

– На свою голову, – добавила она с улыбкой и все равно осталась нам помогать.

Мы работали весь день в тени олеандров. Когда нас увидел Бенш, я легонько помахала ему рукой и сказала: «Мы тут кое-что мастерим». Через три дня я позвонила подруге Антонии, которая умеет делать электропроводку. Мы с девочками уложили паркет, поставили столешницу, подключили розетку.

– А отопление? – спросила Кьяра, которая вечно мерзла.

– Скоро весна, – сказала Беа, глядя на меня.

– До зимы продержится. А там посмотрим, – отрезала Антония.

С каждым днем хижина все больше и больше облагораживалась, подруги помогали мне с потрясающей сплоченностью: Антония отвезла детей к маме, Беа взяла отпуск, а когда я поблагодарила ее за это, она ответила: «Работа подождет»; сама я трудилась вместе с ними, а потом уходила в свободное плавание, возвращалась в ресторан, составляла меню, думала о нем целый день, и все получалось: я отдавала распоряжения, и мы весь вечер выносили блюда – как-то так. Не знаю, что еще рассказать об этих днях. Я возвращалась домой поздно вечером и перед тем, как войти, в одиночестве выкуривала сигарету, любуясь в темноте нашей стройкой, ее прогрессом.

В то утро, когда хижина была готова, Бенш наконец понял, что именно я сделала. Он вышел на террасу с чашкой кофе, пока я орудовала лопатой в саду, собирая опилки и разбросанные гвозди. Он прищурился на солнце и сказал: «Слушай-ка, Оттавия, мне кажется или ты устроила себе хижину? Хижину, черт возьми!» Я подняла голову и посмотрела на него. Мой милый муж, мой прекрасный муж, он сиял еще ярче, чем солнце, освещавшее четкие черты его лица и руки, сжимающие деревянные перила. Был ли в этом намек на то, что он хотел бы так же сжать и меня? Я почувствовала, как что-то внутри задрожало, и привалилась спиной к деревянному фасаду. Я думала о том, какая она, моя история, о том, как мама стояла на кухне, упорно отказываясь сесть, о том, кем я была и кем хотела быть, о том, чего боялась и от чего бежала.

Той ночью я спала рядом с ним в нашей постели, с нежностью прижимая его к груди. Но, проснувшись на следующий день, я поняла, что отступать уже слишком поздно. В перерыве я взяла ресторанный грузовик и съездила в комиссионку у Порта-Маджоре, купила односпальную кровать, стол, стул, даже картину. Вечером снова поручила Марине закрывать смену, и она кивнула в ответ, я поужинала дома с семьей, почитала детям на ночь, расчесала девочкам волосы, всех поцеловала, а потом преспокойно ушла обратно в сад, словно так и надо.

Незадолго до полуночи Бенш постучался в дверь моей хижины. Стоя на пороге, он посмотрел на меня, потом на комнату за моей спиной, вытаращил глаза и проговорил сквозь зубы:

– Ты сбегаешь из нашего брака, Оттавия.

– Да нет же, наоборот, – переизобретаю его. Расширяю его границы. Смотри. Это экспансия.

– Это, дорогая моя, сепаратизм, а не экспансия. Ты даже картину повесила. Я же вижу. Я же тебя знаю. Ты собираешься остаться здесь. И это не шутки.

– Не шутки. Просто я не выдерживаю.

– И чего ты не выдерживаешь, Оттавия? Семейной жизни? Но это же твоя семья. Тебя, кроме твоей кухни, вообще ничего не волнует. Ты почти не видишься с детьми. Не видишься со мной. Мы с тобой уже две недели не целовались. Ты каждый день говоришь: «Не сейчас, я слишком устала». Каждый день. Вот я и спрашиваю: чего ты не выдерживаешь? По мне, так ничего. Ну правда, скажи, а что ты вообще выдерживаешь? Ты уходишь рано утром и возвращаешься поздно вечером. Ты готовишь чужим людям и даже не ешь с нами. Помнишь, что ты мне пообещала? Что никогда не уйдешь. Вот уж не думал, что речь шла о пределах земельного участка. Ты не уточняла, что будешь спать в саду, Оттавия. Я надеялся, что ты вообще никуда не уйдешь.

– Я передумала.

– А говорила, что не передумаешь.

– Нашел кому верить, – огрызнулась я. – Так что мы квиты. Спокойной ночи, Артуро.

Он ушел обратно в сумрак сада, и я закрыла за ним дверь. Лежа на кровати, я чувствовала, как слезы затекают мне в уши.

С тех пор я жила в хижине, а Бенш в доме. Он хотел, чтобы я вернулась жить к нему и детям, но я говорила: «Нет, думаю, что я права, хоть у меня и нет доказательств». Когда он задавал мне вопросы, я отвечала, что больше ничего не знаю, ничего не понимаю, что мне надо какое-то время побыть одной, что утром я буду собирать детям рюкзаки и отводить их в школу, а вечером забирать их оттуда, говорила, что буду вести себя хорошо, но мне правда нужно побыть одной. А что потом – не знаю. «Возможности языка, как и наши с тобой, ограниченны». В семь утра я выходила в сад, влажный от росы, потом просыпался дом, начиналась утренняя суета, и вот уже в восемь я чудесным образом шла по улице, держа за руки своих нарядных детей. Я думала: вырастут ли они похожими на меня? Унаследуют ли этот поток энергии и непонимание, куда его направить? Или наоборот: они будут проще, благоразумнее, уравновешеннее меня и смогут прожить свою жизнь, никогда никого не ранив?

Как-то вечером, через несколько недель после моего переселения, я открыла дверь в хижину и обнаружила там свою старшую дочь – она лежала на кровати. Анна подняла на меня светлые спокойные глаза и спросила: «Мама, ты нас бросишь?» Уста младенца. Истина. Я отвела ее обратно в дом, пробираясь сквозь густую листву. Я выдержала этот вопрос, хоть и не смогла на него ответить. Я одичала. Сельваджо, selvaggia – «дикарка». Я купила себе чайник, что было для меня очень ново: десять лет все вещи в нашем доме покупал Бенш, а до этого у меня почти ничего не было. Лежа на своей односпальной кровати, я курила сигарету за сигаретой и размышляла. Я поочередно открывала семейные альбомы, которые забрала после маминого переезда, и, разглядывая фотографии, подолгу смотрела в глаза всем этим юным Оттавиям – в каждой из них была какая-то загадка. Впервые в жизни я думала, что могла бы сделать все по-другому. Могла оказаться в другом месте, но не знала в каком. Я знала, каково это – держать на руках своих маленьких крепышей, жить в доме вместе с Беншем, – стоило мне коснуться стены на лестнице, как я вспоминала все, я знала, как мне повезло, но еще я знала, что все могло быть по-другому и это тоже была бы моя жизнь. Если бы я поняла, что пытался сказать мне Клем, если бы у меня было чуть больше самолюбия, чуть больше надежды и чуть меньше безумной преданности Кассио, я бы не пропадала сейчас на кухне, как мой отец, и мне бы не пришлось возвращаться домой сегодня вечером, потому что меня ждут трое детей. И чем больше я думала о разных жизнях, которые могла бы прожить, тем больше мне просто хотелось быть одной, обвиваться вокруг своей кухни, как змея, стягивая кольца.

Ночью, лежа на кровати в глубине сада, где я пряталась ото всех, я слышала, как в доме просыпается и плачет Сильвио. «Папа, папа», – звал он, и я не могла перестать думать о том, что он пытается о чем-то предупредить своего отца. В те дни меня преследовала одна потрясающая сцена из романа, который я прочитала накануне: на похоронах утопившейся женщины ее муж говорит ее отцу: «Только на своих похоронах она наконец ведет себя достойно», и отец соглашается с этим. Я думала о том, сколько свободы еще оставалось при мне, а сколько я, сама того не зная, уже отдала без возврата.

Несколько недель прошло без новостей от Клема, а потом он отправил мне ссылку на новое видео. Это был короткий американский репортаж семьдесят восьмого года, в нем рассказывалось о смерти семидесятитрехлетнего канатоходца Карла Валленда, который пытался пройти по тросу, подвешенному между двумя высотками в Пуэрто-Рико. На видео пожилой акробат, основатель цирковой династии «летающих Валленда», в черных брюках и белой рубашке, сгорбившись, шел по канату с шестом в руках, тщетно пытаясь удержать равновесие под напором яростного морского ветра. Всего за несколько мучительных секунд он вдруг присел на тросе, схватился за него, но, вместо того чтобы повиснуть и держаться изо всех сил, будто нечаянно резко отпустил его. Во время падения он успел выронить и снова подхватить свой шест, а потом его тело скрылось за одним из зданий, которое, словно щит, заслонило от нас его гибель. Голос за кадром произнес: «Валленду убил не порыв ветра – роковым оказалось то мгновение, когда ветер стих: Карл все еще сопротивлялся ему, когда порыв утих так же неожиданно, как возник».

Я написала Клему и спросила, была ли и здесь какая-то связь с любовью, на что он тут же ответил: «Разумеется. Ты же слышала: порыв утих так же неожиданно, как возник».

После минутного колебания я отправила ему видео, которое длилось всего несколько секунд и называлось «Прыжок горбатого кита». В описании говорилось, что видео снято у берегов Исландии. Качество изображения было довольно плохое, на общем сине-черном фоне виднелась лишь пара зеленых пятен далеко на берегу. Кит бил по воде своим белым хвостом, а потом вдруг целиком выпрыгивал на поверхность: подставляя живот серому небу, он переворачивался в воздухе и плюхался обратно в море, вздымая огромные брызги морской пены. Я написала Клему, что тоже не знаю, что именно это значит, но иногда смотрю это видео без звука перед сном, лежа в темноте.

Все происходило так быстро, что я даже не успевала ничего осмыслить. Я готовила, ходила с детьми на день рождения сына Кьяры, пересекалась с Беншем в дверях нашего дома, и мы молча улыбались друг другу. В музее современного искусства открылась новая временная выставка. Один из ее экспонатов настолько заворожил меня, что я чуть ли не каждую неделю тащилась через весь город, чтобы снова увидеть его, пока это возможно. Это была инсталляция, где показывали несколько короткометражек, деформируя изображение при помощи специального алгоритма. В моем любимом фрагменте печальный седой мужчина с усами и южным акцентом рассказывал невероятную историю.

Мы жили на Сомали: два неугомонных парня с необычайным вкусом к жизни. Мир всегда был и остается не слишком дружелюбным местом, но, когда мы были вдвоем, он лежал у наших ног. На неделе мы грабили суда так же легко, как грызли семечки, извлекая съедобную часть и выплевывая шелуху. На украденные деньги я покупал тебе подарки, хотел порадовать тебя: необработанные рубины из Мозамбика, новенькие автоматы Калашникова. Ты был продолжением меня, и только сейчас я осознаю, что принимал это как данность. Не все на этой земле созданы для счастья. Однажды, засыпая в гамаке, подвешенном между двумя колючими кустами, я посмотрел на тебя в последний раз, не зная, что прощаюсь навечно. Я закрыл глаза, через мгновение мелькнула вспышка, и моя душа перенеслась в тело какого-то мужчины, живущего в большом пустынном регионе под названием Техас. Это было уже давным-давно. Спросонья мне до сих пор иногда мерещится запах твоего пота и морской воды. Единственный момент чистого счастья в моей жизни: когда мне кажется, что все это закончилось и мы с тобой снова вернулись на берега Адена, – но нет. Вместо этого я вижу лишь тело старой седой женщины, которая спит рядом со мной. Я смотрю в окно и вижу только пыльные улицы техасской Одессы. Если вдруг заглядываю в зеркало, то встречаюсь глазами с незнакомцем. Я обнимаю своего ребенка и ничего не чувствую. Во мне ничего нет – ничего, кроме воспоминаний. Которые все исчезают и исчезают, появляясь снова, только когда я думаю о тебе. Ищешь ли ты меня? Я боюсь, что ты забыл или еще хуже: заменил меня.

Весь ноябрь, неделю за неделей, я приходила и садилась в темную кабинку, где показывали это видео, – оно шло не больше трех минут, но я плакала горючими слезами, не в силах однозначно определить источник своей грусти. Почему эта странная история так волновала меня? Какие раны бередила? Утраченное детство? Процесс взросления? Этот старик напоминал мне отца? Или я думала о том, как мы все-таки расстались с Кассио, несмотря на все наши надежды? Может, я плакала о тех нескольких часах, которые мы провели с Клемом, прежде чем потеряться? Или о Бенше, о том, как я потихоньку отдалялась от него в последнее время? Или о моих детях, к которым я иногда ничего не чувствовала? О жизни, которую я когда-то так любила, а теперь больше не знала, куда деть? Думаю, больше всего меня пугала мысль, что, взрослея и меняясь, я потеряла половину себя и теперь уже никогда не смогу найти ее. Кажется, я боялась, что забыла или заменила саму себя – но чем же? Кем же?

Я жила в своей хижине, много работала и пыталась наладить контакт с детьми. В оставшееся время, ночью, лежа в кровати, я смотрела бесконечные видео про концептуальное искусство. Однажды в четверг я вдруг вспомнила, что Матильду положили в больницу на перевязку маточных труб еще четыре дня назад: операцию планировали за несколько месяцев, и я даже вписала ее в свой ежедневник, но за все это время ни разу не вспомнила о ней. Не навестила ее, не позвонила, даже цветов ей не прислала. Я бросила все свои дела, вышла с кухни прямо посреди смены, прошла через зал, открыла дверь на улицу, закурила сигарету и позвонила ей в больницу.

– Я уж подумала, ты забыла, что у тебя есть сестра, – съязвила Матильда.

– Да ладно, всем известно, что главную героиню не убивают, – сказала я, пытаясь разрядить обстановку. – Так что я была за тебя спокойна.

– Хватит. Прекрати паясничать.

– Прости. Я все время забываю, что люди могут чувствовать себя одинокими, даже в больнице. Разве в Библии не говорится «Делай другому то, что желаешь себе»?

– Вряд ли ты хочешь, чтобы с тобой обращались грубо, ты просто не умеешь по-другому. И кстати, Библия учит не делать другому того, чего не желал бы себе.

– Матильда, ты лежишь в больнице, я не буду сейчас с тобой спорить. Мы просто непохожи.

– Да нет, это ты у нас ни на кого не похожа. Я кладу трубку.

Иногда я чувствовала, что просто не понимаю, о чем мне пытаются рассказать: люди говорили об эмоциях, которых я никогда не испытывала. Пока я могла быть одна и готовить, целовать своих детей перед сном, все остальное не имело ровно никакого значения. Я пустилась в плавание по бурному морю кулинарии еще в молодости – причины мне так до конца и не ясны, но я до сих пор на плаву. Куча людей на этой земле и даже из-под нее запугивали меня: прежде всего Матильда, может быть, потому, что она так походила на нашу мать. Говорить правду всегда казалось мне чем-то невежливым, но, возможно, Матильда была права, я слишком зациклилась на себе. Привыкнув к упрекам, к тому, что на меня кричат, я предпочитала правду комплиментам просто потому, что лучше ее понимала.

Однажды я зашла в дом поискать сережку и, проходя мимо нашей кровати, увидела, что Бенш оставил книгу открытой. Я наклонилась посмотреть и увидела, что два карандашных штриха выделяли какой-то отрывок. Я прочитала его. Это были размышления мужа о своей жене: он писал, что для него рождение детей – это новые практические задачи, подгузники, стирки, коляски и ему потребовалось много времени, чтобы понять, что для его жены дело обстоит совсем по-другому, что это обошлось и обходится ей гораздо дороже. Он не объяснял почему, там не говорилось ни о безусловной привязанности, ни о колоссальных метаморфозах, которые происходят с женщиной из-за материнства. Он писал, что видел, как она старается быть хорошей матерью, а потом – как она медленно идет ко дну, пока у нее совсем не остается сил, чтобы поддерживать контакт с реальностью.

Я забеспокоилась: что думает обо мне Бенш, что он там себе представляет? Неужели он правда считает, что наша ситуация настолько безнадежна? А что, если он прав? Вдруг я схожу с ума? Неужели я произвожу такое впечатление?

Мне-то, наоборот, казалось, что я потихоньку восстанавливаюсь. Оттуда, из глубины сада, я видела свою семью гораздо лучше. Я записывала в блокнот новые рецепты и спала как убитая. Что-то наступило и прошло – схлынуло, как волна.

Одним весенним вечером Бенш постучался в дверь моей хижины посреди ночи, как в тот первый раз. Когда я открыла ему, он прошептал мне на ухо:

– Может, тебе напомнить, чем мы с тобой занимаемся вместе, наедине, почему мы столько лет живем друг с другом, почему ты родила от меня детей? Ну же, Оттавия, – прохрипел он, – хочешь, я освежу тебе память? Дай-ка я тебя просвещу. Я твой муж, в конце концов. Хочешь?

X

Проснувшись на следующий день в одиночестве, я обнаружила конверт, просунутый под дверь моей хижины. Прежде чем открыть его, я долго смотрела на свое имя, написанное шариковой ручкой почерком Бенша. Я развернула листок.

Оттавия,

я никогда не думал, что буду жить в Риме, что останусь в своем родном городе после того, как повзрослею. До встречи с тобой я планировал податься на постдок[24] за границей. Но я влюбился в тебя, девушку с рестораном. Я хотел стать ученым, но моей первой находкой оказалась ты. Поэтому я остался. Если бы не ты, я бы жил за границей все эти годы. Просто хочу сказать, что мне тоже пришлось кое-чем пожертвовать ради нас. У меня тоже жизнь сложилась не совсем так, как я себе представлял. Я хотел преподавать в Беркли, в Париже, в Кембридже – вот о чем я мечтал, но я оставил свои мечты ради твоих. Без тебя я, возможно, стал бы тем самым парнем, который пишет биографии со своей женой в четыре руки, как мои родители. Размышляя о браке, о своем будущем, я видел себя в каких-то таких отношениях. Я не думал, что буду почти каждый день коротать вечера в компании трех маленьких детей, потому что моей спутницей жизни станет амбициозная владелица ресторана. Иногда я ненавижу тебя за эту силу, за то, что ты воспринимаешь ее как должное, ненавижу твою легкость и уверенность в себе, и каждый раз, когда я случайно вижу Кассио на другом конце улицы, я украдкой рассматриваю его и размышляю: не знаю, что связывает вас двоих, но я это чувствую, как будто нащупываю след, по которому все равно не смогу пойти. Я счастлив всем, что могу сделать для тебя, что могу предложить тебе и что предлагаю, – мне кажется, это что-то хорошее. Той девочке с толстой книжкой в руках суждено было разделить жизнь именно со мной, быть вместе и в горе, и в радости. Ты не из тех, кто держит мужчину на коротком поводке, в этом я ни секунды не сомневаюсь, ты создана для того, кто предоставит тебе полную свободу, настоящую свободу, иногда даже против твоей воли. На днях я перечитывал Джона Фанте – искал фразу, которую отметил себе когда-то давно: там, где Бандини безумно влюблен в Камиллу Лопес, но она предпочитает ему омерзительного официанта, больного туберкулезом, и наш герой не находит объяснения, почему ей нравится именно этот человек, он пишет, страдая от абсолютного непонимания: его королева хочет быть рабыней – иногда я тоже об этом думаю, глядя, с каким упрямством ты продолжаешь идти вперед, и в эти моменты мне хочется напомнить тебе, что ты королева и совершенно точно, ни в коем случае не рабыня, даже самой себе не рабыня, Оттавия. Думаю, ты постоянно колеблешься между тем, чтобы идти в ногу со всеми, и тем, чтобы раствориться в безумном мире кулинарии, одиночества и адреналина, ты как та прибрежная дорога, по которой мы ехали однажды на Сардинии, – никогда не забуду: с одной стороны дикий пейзаж, дюна, по которой гуляет ветер, бескрайнее море, а с другой – дорога, военный полигон с подстриженной травой и несколько разрозненных квадратных зданий, и я все думал: «Что же это мне напоминает?» Так вот, это была ты, Оттавия. В тот день мы оказались прямо внутри твоей головы. Твои дикость и благоразумие, безрассудство и самодисциплина, горячее тело и холодная голова – всегда начеку, как заряженное оружие, и ты сама всегда ровно посередине, идешь по полосе асфальта в своих солнечных очках, такая, какая есть. Проходя мимо твоего ресторана, я иногда вижу тебя в окне: ты как будто танцуешь одна с закрытыми глазами, кажется, вот она, настоящая ты, предстаешь во всей своей красе, хотя я-то знаю, что это не так, я ведь живу с тобой, и когда ты дома, когда читаешь с детьми – это тоже настоящая ты, ничуть не меньше, когда ты смываешь макияж, ходишь на рынок, возвращаешься домой с корзинкой, полной цветов, приносишь мне кофе в кабинет, когда я работаю, в эти моменты ты совсем другой человек, до странности ласковая, прирученная, и тем не менее это тоже ты – совсем не прирученная в постели, хотя, может быть, это просто иная форма прирученности, так или иначе в постели со мной тоже настоящая ты, абсолютно настоящая, в постели ты переплавляешь адреналин и одиночество, словно алхимик в нагретом тигле, ты избавляешься от всех своих качеств и ничто больше не обременяет тебя, ты становишься животным в хорошем смысле этого слова, и вот, когда я сомневаюсь, что вообще могу тебе что-то дать, когда твоя независимость бьет по мне с размаху, словно перед моим носом захлопывается дверь, я мысленно возвращаюсь к этой картине, я представляю тебя в постели, когда ты, не отрываясь, смотришь мне в глаза, пока я изо всех сил пытаюсь доставить тебе удовольствие, в твоем взгляде и вызов, и страх, и мольба, и огонь, и тогда я понимаю, почему я остался, понимаю, почему я остался в Риме, Оттавия Сельваджо.

Артуро

Через несколько дней наступило летнее солнцестояние, и Клем назначил мне позднюю встречу в отеле «Меркюр Рома Чентро Колоссео», где он остановился в этот раз, потому что в гостинице, в которую он обычно заселялся, не было мест накануне матча. Прямо посреди смены у меня сломалась посудомойка, так что я вышла из ресторана только в два часа ночи. По дороге я написала Клему, что подхожу, и он ответил мне: «Я пошел плавать в бассейн на крыше, приходи ко мне наверх».

Было неловко заходить в этот шикарный отель, но, когда я сказала администратору, что пришла к Клему, она лишь любезно показала мне, где лифт на крышу, не задавая лишних вопросов. Когда двери лифта открылись, прямо перед собой я увидела плоские черепичные крыши, слева – безлюдный бар, справа – сине-зеленый прямоугольник бассейна с ночной подсветкой и знакомый силуэт Колизея за ним. Я прошла вперед. Древние камни сияли в золотистом свете. Я подумала, что мне, в мои тридцать девять, этот мир кажется новым и при этом старым, а может быть, наоборот. Я подошла к бассейну. Клем плавал кролем ритмично и бодро, он меня пока не видел. Он закрывал глаза под сверкающей водой. Я поднялась на бортик и сняла обувь, чтобы окунуть ноги в воду. Клем тут же вынырнул и улыбнулся мне. Он подплыл поближе и сказал:

– Ты поздно закончила.

– Долго ждал?

– Восемнадцать лет, Оттавия.

– Перестань. Ты меня не ждал.

– Как и ты меня. Идешь?

– Тут есть кабинки для переодевания?

– А ты взяла купальник?

Клем улыбнулся, зная, что прав. Он лег на спину и, оттолкнувшись ногами, скользнул назад по зеркальной поверхности воды. Он так и остался лежать на спине. Я отошла чуть в сторону, чтобы снять одежду, и залезла в бассейн голая. Вода была голубой и холодной. Автоматическая подсветка выключилась. Я сделала несколько медленных гребков под глухое рычание римской ночи, глядя на далекий Колизей, где погибло столько диких ни в чем не повинных животных. Когда я выпрямилась, мои ноги едва касались плитки на дне. Мы лежали на воде, отдавшись на ее волю. Глядя на звезды, Клем вдруг подал голос:

– Никто никого не ждал, Оттавия. Мы всё испортили. Пустили коту под хвост. Я знаю это не хуже тебя. Надевая запонки в день своей свадьбы, я думал о тебе, потому что ты была единственной женщиной, на которой, как мне казалось, я могу жениться, но что-то пошло не так. На запонках были золотые ласточки и темно-синяя эмаль в стиле ар-деко, и я подумал: «Уверен, что Оттавии бы это понравилось», подумал: «Ласточки улетают, но всегда возвращаются», подумал: «Что с нами стало?». Оттавия, дай мне еще раз произнести твое имя, Оттавия, я клянусь тебе, я бы выслушал все истории про твое детство. Я мог бы слушать их часами, во всех подробностях, о твоей матери, о твоем отце. Я бы выслушал все истории о парнях, с которыми ты флиртовала, даже если это бы убило меня. Я бы принимал твоих гостей, ходил бы с тобой по всяким закоулкам, слушал твои жалобы, красил с тобой стены, шлифовал деревянную мебель, закупался бы вместе с тобой в продуктовом по субботам, Оттавия, я бы сажал тебя в машину и вез в «Икею», где весь вечер выбирал бы с тобой кресла и матрасы, возился бы с лампами, бумажными полотенцами, со всем, чего бы тебе ни захотелось, я покупал бы сладости и сосиски, но был бы рядом и в грустные, тяжелые времена, я бы ходил с тобой на похороны, клеил тебе на лоб пластырь от температуры, сидел у твоей постели, даже когда ты больная и некрасивая, я передавал бы тебе соль за столом, никогда не забывал бы положить для тебя приборы, приносил тебе в ванную полотенце и туалетную бумагу, завтрак в постель, я бы вытряхивал твои переполненные пепельницы, покупал тебе дневной крем, ночной крем, для тебя я бы все что угодно подписал и оплатил, я бы мерз с тобой на вокзалах, автобусных остановках, пустынных автостоянках, я бы наливал тебе вина, нес твой чемодан, успокаивал бы твоих детей, брал твои лишние вещи к себе в ручную кладь, чтобы не было перевеса, я бы чистил твою кофеварку, которая была бы нашей кофеваркой, только представь, я отправлял бы тебе эсэмэски со списком покупок, дарил пирожные и украшения на день рождения, писал бы твое имя рядом со своим на почтовом ящике, в анкете для детского сада, в свидетельстве о регистрации брака. Я бы делал для тебя все, Оттавия. Уж это я бы сумел. Я мало что знаю о себе наверняка, но вот это знаю точно.

– Я бы тебя достала.

– Конечно. Ты та еще заноза. Это я тоже знаю. Не переживай. Я бы кричал на тебя, посылал бы тебя к черту, в худшем случае костерил бы тебя последними словами, чувствовал бы твой запах изо рта по утрам, твои холодные ноги по ночам, я бы складывал твою одежду и доставал твои волосы из стока ванны, оттирал бы за тобой зубную пасту в раковине, проклинал бы твоих родителей за то, что они тебя зачали, наблюдал бы, как ты стареешь. Не переживай. Я знаю, о чем говорю. Послушай меня. Я любил тебя. Я люблю тебя. Вот и все. В этом нет ничьей вины. Просто так случилось. Такова жизнь. Возможно, в другой жизни я забыл бы о том, что объединяет нас в этой, – возможно, в череде счастливых дней я забыл бы о самом первом. Но знаешь, это было бы идеально.

Он оперся руками о бортик и вышел из воды прямо передо мной. Плечи, грудь, пупок. Вода, стекающая с волос. Я посмотрела на него, думая о том, что он опять показал мне свое тело при луне, как тогда, много световых лет назад. Я знала, что он сдержал бы свое слово. Знала, что он говорит не впустую. Он изменился. Я изменилась. Но то, что нас связывало, осталось неизменным. Я прошептала:

– Нет. Это идеально.

Долгое время он молча смотрел на Колизей. Наконец он кивнул, потер веки и повернулся ко мне. Его глаза блестели от слез. Он улыбнулся и сказал:

– Мне не стоило бы говорить этого, но было чудесно увидеть тебя обнаженной, пусть даже в последний раз.

Этой ночью я спала в своей хижине. Утром я сложила письмо Бенша в кармашек блузки на уровне сердца и, не заходя в дом, отправилась на работу. На часах было полседьмого, но дети уехали к бабушке на каникулы и в то утро меня никто не ждал. Я дошла до Нового рынка в Эсквилино и нырнула в самую гущу толпы. Я опустошала прилавки и чувствовала себя королевой, моя рука скользила по фруктам и овощам, я приказывала, чтобы упаковали все, что мне понравилось, рассматривала куски мяса и рыбы и добавляла их в свой заказ, я была непреклонна, просила зелень, цветки, орехи и семечки, мне нужны были трюфели и каштановая мука, я улыбалась, указывала на продукты властной рукой, во мне говорил двадцатипятилетний опыт, я знала, что делаю, сновала между рядами, и друзья-торговцы здоровались со мной кивая, словно головки цветов. Мой взгляд цеплялся за все подряд, так что в итоге я уже опаздывала и, задыхаясь, побежала в ресторан по улицам моего детства. Я плюхнула тяжелые коробки с покупками прямо на пороге, всё перетаскала, разгрузила, помыла, почистила, закатала рукава, одним движением влажной руки открыла смену на кассе и весь день готовила с таким остервенением, как будто выполняла гимнастические упражнения. Я воспроизводила по памяти технически сложные, прихотливые рецепты, по которым не готовила с момента открытия ресторана, потом традиционные рецепты моего отца, к которым еще ни разу не подступалась по доброй воле, потом рецепты, которые удалось разузнать в Фавале, фирменные рецепты Кассио или другие, придуманные им лишь для нас двоих на кухне «Розы Сарона», когда мы были молоды и так неумело любили друг друга. Я исполняла весь свой репертуар и теперь удивляюсь, как раньше не поняла, что это был ритуал прощания. Я готовила до изнеможения, пока боль не пронзила все мое тело, но, когда пришла Марина, я отправила ее домой, сказала, что буду обслуживать зал сама. Она не возражала: только села на табуретку, чтобы приглядывать за мной. Я отказалась уходить на перерыв между сменами, отказалась присесть отдохнуть, я стояла в этом пекле с ножом в руках, и мое сердце бешено стучало, это был настоящий бенефис; в какой-то момент я заметила, что кто-то меня снимает, и я продолжала, пот струился по позвоночнику, словно горная речка. Я хотела прочувствовать каждый свой мускул, свой болевой порог, свои возможности и пределы, я подавала блюда, которые приходили ко мне по вдохновению, вопреки заказам, мне хотелось довести что-то до конца, я выносила раскаленные тарелки и уходила за следующими снова, снова и снова. Час за часом я кормила всех, кто ко мне приходил, дошло до того, что кто-то ел даже стоя, играла музыка, и наконец глубокой ночью я выставила всех за дверь и стояла на улице с бокалом в руке после ухода последних посетителей, как вдруг быстрым шагом ко мне подошел Бенш.

– Я волнуюсь, – сказал он, – ты никогда не заканчивала так поздно, уже пять утра, где ты была все это время?

– Здесь, – сказала я, широко улыбаясь, – здесь, я была здесь, пойдем, я тебе что-нибудь приготовлю.

Я открыла ему дверь, и он сел у бара, прямо как в вечер нашего знакомства, я готовила ему одному: орекьетте, тирамису, виньярола, он ел и улыбался. Обессилев, я валилась с ног от усталости, но наконец узнавала на его лице сразу все знакомые мне выражения: наши счастливые дни, проведенные вместе, черты лиц наших детей, пейзажи из окна нашей машины, разговоры ночи напролет, глаза моего лучшего друга. Как будто посиделки на кухне моего ресторана были нашей семейной традицией, мы сидели и говорили о погоде, о том, как прошел день, о работе, которая накапливается и поглощает все свободное время, о людях, с которыми мы виделись, о том, что они нам сказали, о том, что мы подумали в ответ, о наших трех подрастающих детях. Когда Бенш закончил есть, он аккуратно сложил салфетку и спросил меня:

– Что происходит, Оттавия? Или произошло?

Я растерянно покачала головой.

– Зачем тебе это знать? – сказала я, пожимая плечами, как моя мама.

Он внимательно посмотрел на меня и ответил:

– Но я никогда не говорил, что хочу знать только хорошее. Расскажи мне, что можешь.

Я замялась, а потом произнесла то, чего не говорила еще даже самой себе:

– Я тут кое с кем встретилась. Мне жаль.

Одним движением своих интеллигентских рук Бенш опрокинул стол. Все упало на пол и разбилось, тарелки, бокалы; мои голые ноги забрызгало вино. Я осталась сидеть прямо, продолжая смотреть вперед, в пустоту между нами. Бенш сидел напротив меня, закрыв лицо руками; его дыхание постепенно восстанавливалось. Он поднял голову и сказал:

– Знаешь, я не уверен, что тебе жаль, Оттавия. Обычно ты придаешь своим желаниям то значение, какое другие придают лишь своим потребностям.

– Я живой человек.

– Я знал, что ты это скажешь. И что ты теперь будешь делать?

– Понятия не имею. Я как будто ищу слово в словаре, но передо мной пустая страница.

– Ну конечно, – раздраженно парировал Бенш. – Потому что это совершенно дурацкая идея. Дурацких идей в словаре не печатают. Их и так все знают. То, чего никогда не нужно делать.

– Все немного сложнее, но я понимаю, о чем ты. Бросишь меня?

– А ты этого хочешь?

– Нет.

– Тогда нет.

– Почему?

– Потому что, Оттавия. Ты моя жена. Я понимал, что такое брак, когда мы с тобой давали друг другу обеты. Иногда я сомневаюсь, понимала ли ты. Лично я обещал быть с тобой до конца. Так-то.

Какое-то время мы молча смотрели друг на друга. И наконец смущенно улыбнулись. Потом я поставила альбом Саймона и Гарфанкела, который нравился нам обоим, Бенш встал, и мы вместе подмели осколки разбитых бокалов и посуды. Мы подняли и сложили скатерть, поставили на место стол. Пошли на кухню и протерли столешницу сначала с мылом, потом с моющим средством, сложили липкие кастрюли в раковину, залили их горячей водой, мы полоскали, вытирали и убирали посуду плечом к плечу. Я развесила свои чистые, сверкающие ножи. А потом мы вернулись домой пешком, рука в руке, как раньше – и в то же время совсем по-другому. Дома мы занялись любовью в нашей постели впервые за эти пять месяцев, и в нашем пустынном доме наступил бархатный рассвет, день, в котором были только мы вдвоем. Я подумала, что сначала, возможно, любила его за то, что он был таким непохожим на меня, таким странным. Я не понимала, как он живет со мной, не знала, что важно для него и почему, но это было интересно. Я прошептала: «Я люблю тебя, Артуро», и он ответил мне: «Я знаю». Прежде чем заснуть, прижавшись к нему спиной, я впервые подумала, что, возможно, все было наоборот, он походил на меня гораздо больше, чем я думала.

На следующий день, в понедельник, ресторан был закрыт; я вымыла голову, надела черную футболку и юбку-карандаш, выбрала золотые украшения, шляпу и спокойно дошла до станции Пирамиде, чтобы сесть там на пригородный поезд и поехать в Остию, где назначил мне встречу Кассио. Положив сумку на колени, я сидела в вагоне и думала о письме Бенша, о фрагменте, где он писал про дорогу на Сардинии. «А ведь это он научил меня ускоряться на поворотах, – вспомнила я. – Может, это тоже метафора?» Выйдя из вокзала, я пошла к пляжу по пустующим вне сезона улицам приморского района. Мы часто приезжали сюда в молодости, но сейчас я не понимала, зачем он позвал меня в этот фашистский город, где набережная принадлежит богачам, а бедные рабочие, как всегда и везде, теснятся где-то на задворках. Зачем было приглашать меня сюда, если мы можем увидеться, когда захотим, в любой свободный вечер после смены? Но когда же мы виделись в последний раз? В ту ночь, когда я спала у него в погребе? Теперь мне казалось, что это было чуть ли не месяц назад. «Время летит», – думала я, когда Кассио свистнул мне с какой-то террасы. Мы обнялись при встрече, сели плечом к плечу, глядя на пристань для яхт, и наперебой заговорили о наших ресторанах, об общих знакомых, туристах, которые всегда заказывают картошку фри, – но под нашими словами скрывались другие, под словами, которые мы произносили, таились те, которые мы не говорили вслух, тогда я впервые осознала это, различая их сквозь нашу болтовню.

Оттавия

Недавно я виделся с Джио и

Кассио

Он сказал, что у тебя новый рецепт курицы каччаторе

Мы не справились

Я должен это попробовать. А еще

Мы сами не заметили, как переступили черту

Я хотел сказать тебе

Мы столько всего преодолели

Столько всего придумали, попробовали, построили

Во всех областях, которые можно себе представить

Осьминоги у Фреддо

Мы не справились только с тем, что изменило бы нас

Не первой свежести

Мы ошиблись

Только не говори никому

Мы что-то упустили

Запутались

Мы сбились с пути из-за страха и гордости

Очарованные тем, у чего не может быть конца

Ты становишься ригидным

Слова звучали постоянно

Да я просто взрослый человек

Но так и не были услышаны

Скажите, пожалуйста, какая цаца

Сообщение выходило из уст,

Но на своем пути не встречало уха,

Способного получить его,

Воспринять и учесть важные сведения,

Которые оно доносило

Даже умолять на коленях, складывая оружие,

Было бесполезно

Пойдем-ка в другое кафе.

Куда ты меня ведешь?

Особо не церемонясь,

Мы избегали и преследовали друг друга

К себе в отель. Шучу, это всего лишь

Бар, бар моего отеля. Что будешь пить?

Уверенные в преданности другого,

Что и ты. Как обычно.

В его постоянстве, в полноте нашего обладания

Его жизнью –

Нашей жизнью. Ты была моей жизнью

Ты был моим миром. И поскольку каждый из нас

Был властителем территории,

Состоящей из другого,

Мы бывали там только урывками

В общем, я скажу Джио, чтобы он написал тебе.

Мы с тобой – два человека,

Может, тебя это заинтересует

Ну тогда еще скажи мне

Которые прожили эту жизнь,

Имя девушки, которая продает раков

Так толком и не встретившись,

Только если ты дашь мне свой рецепт панакоты

Не сумев стать единым целым, мы кружили друг перед

другом,

Никогда

Метались, как насекомые, – ослепленные,

бестолковые

Что ты туда добавляешь

Мы упустили друг друга из виду

Марсалу?

Мы потерялись

Не справились

Мы ошиблись

Это все, что мы сделали

Но если и делать что-то вместе

Оттавия

Так это готовить

Кассио

Только сейчас

Оттавия

Я по-настоящему люблю тебя.

Мы допили вторую бутылку белого вина. Пора было возвращаться – мы говорили уже пять часов. Как и при встрече, я крепко обняла Кассио, долго вдыхая его запах. Он сказал, что ждет кого-то еще и останется, я не стала задавать вопросов и пошла в направлении вокзала, чтобы сесть на обратный поезд. Через несколько минут после того, как мы расстались, в моем кармане завибрировал телефон. Это был Кассио, он написал: «Мне понравилось, что ты не обернулась». Я подумала о том, как он повернулся ко мне в самый первый день, в погребе моего отца. И, улыбаясь, пошла дальше. Еще через сто метров телефон опять завибрировал. Это снова был он. Я сняла трубку и сказала: «Снова ты?» – но голос Кассио ответил мне: «Нет, Оттавия. Ты не понимаешь. Я пытаюсь тебе кое-что сказать. Послушай. Я последовал твоему совету и сдал все анализы. Но результат меня не порадовал. И поэтому я прошу тебя, продолжай идти вперед и никогда не оборачивайся по дороге из ада».

На обратном пути я долго плакала в поезде. Я размышляла, что мне нужно было предостеречь его раньше, что он прав, что не стоило слепо прощать его, не стоило уходить так, как я когда-то ушла. Я представляла его таким, каким он когда-то был: молодым и полным надежд, и пыталась понять, насколько велика моя ответственность за то, что сейчас происходит. Почему я до сих пор не научилась говорить обо всем открыто, вместо того чтобы прятаться за молчанием. Почему я не понимала самых очевидных, самых основных вещей. Людям нужны границы. Им нужен контроль, а не только принятие. Им нужно, чтобы за ними присматривали и все слова говорили вовремя.

Когда я вернулась домой, была уже ночь, я сняла туфли, смыла макияж и нырнула в кровать к Беншу. Не просыпаясь, он обнял меня, и я еще долго лежала в темноте с широко открытыми глазами.

На следующее утро я вышла из спальни, не разбудив его. Я спустилась в сад с топором, пилой и кувалдой и стала разрушать свою хижину. Это заняло у меня все утро. Я стерла руки до крови, на них появились мозоли, но я продолжала работать топором, прерываясь только, чтобы попить холодной воды, я продолжала складывать в кучки щепки, прутья и колоть себе пальцы. В полдень на террасе появился Бенш в кухонном фартуке. Он поставил два бокала и бутылку вина на край перил. И, довольно потирая руки, улыбаясь как ни в чем не бывало, сказал мне:

– Ну что, с хижиной покончено?

– С этой да, – ответила я, принимая бокал у него из рук. – Я решила смотреть шире.

Эпилог

Вчера я впервые спросила у мамы, чем она вообще занимается в одиночестве на туманных просторах Паданской равнины, и она ответила мне: «Я пишу книгу». Мой собственный рассказ тем временем подходит к концу. За последнее время мои блюда перестали рассказывать историю моего детства, моих родителей, их борьбы друг с другом; теперь они рассказывали о чем-то другом. Больше не нужно было отыгрываться, что-то исправлять, кому-то отвечать, моя кухня стала самодостаточной. Я наконец поняла, что моя резкость – только моя и ничья больше. Я потихоньку пробовала готовить для других те скромные блюда, которые обычно ела сама, в них не было работы на публику или репутацию, только я и мои собственные предпочтения. Все эти годы мне казалось, что я стою у руля, но теперь появились сомнения. Так что я возвращаюсь к себе, бросаю самой же себе спасательный круг.

Я готовлю нежный как шелк рисовый пудинг, пудинг императрицы, долго взбиваю крем, разливаю его по формочкам, а потом выкладываю на отдельную маленькую тарелку. Повинуясь интуиции, я кладу сверху ладонь и легонько нажимаю на пудинг, чтобы оставить след, как пещерная женщина. Я украшаю блюдо засахаренной бузиной и подаю прямо так, будто сообщая: «Я была здесь, это приготовила я, Оттавия, и никто другой». Я готовлю баранью ножку с сеном, утку с черешней, яйцо пашот со шпинатом, слегка хрустящим на зубах, я составляю блюда, которые напоминают мне о важных моментах или о тех, которые никогда не случились, о том, чего мне бы хотелось, но так и не удалось получить, обо всем, чего не выразишь словами. Я суечусь и не сомневаюсь, что пот отмоет, причастит меня, вернет самой себе, потому что так было всегда – но будет ли и дальше? Я кладу на тарелку семь гранатовых зернышек, как семь зернышек, которые Аид дал Персефоне, чтобы удержать ее в своем царстве. Если съесть что-то из преисподней, будешь обречен остаться там навсегда, гласят священные тексты, и люди знают классику, можете мне поверить, потому что, когда я добавила это блюдо в меню, никто ни разу его не заказал. Я оставляю его, потому что это молитва. Да и Кассио до сих пор жив. Я медленно наливаю буйволиное молоко, пахнущее полевыми травами, в мраморную тарелку – чтобы отведать этого блюда, надо наклониться и молча лакать.

Мне сорок лет. Я больше не надеюсь, что выйду целой и невредимой из чего бы то ни было. Сколько себя помню, проблема была не в том, чтобы следовать порядкам, а в том, чтобы сохранять уважение к тем, кто их устанавливает. Может быть, поэтому я склонна избегать собственных детей: мне не хочется пересекать границу между властью и ее проявлением. Завершая свой рассказ, я пытаюсь расположить слова в правильном порядке, но я не уверена, что у меня получится, потому что не очень-то знаю, верю ли я в порядок. Но точно знаю, что перенос одного кирпичика угрожает всему зданию и что в этой жизни со мной случались вещи, которые я бы не променяла ни на что на свете.

Так же, как все, я надеюсь, что меня поймут и полюбят. На прошлой неделе я увидела в автобусе надпись: «Держитесь, чтобы сохранять равновесие» – и задумалась, неужели этого достаточно, правда ли все так просто, и если правда, то каким образом я так долго могла упускать настолько важную истину. Ерунда. Я никогда не признаюсь в этом людям, которые ничего не смыслят в кулинарии, но, в сущности, они правы, когда говорят, что книгам рецептов не хватает точности. Как учила меня мама: «Никто не обещал, что все будет легко, никто не обещал, что все будет правильно». К сожалению, короткой дороги нет. В конечном итоге нам всегда приходится угадывать, решать, читать между строк, переводить, пробовать. И хотя знаю, что нужно принимать реальность такой, какая она есть, я никогда этого не делала. Свободы, от которой мы когда-то отказались, нам уже не вернут, надо обрести ее заново.

Вот и всё.

Сноски

1

«Вещи против нас» (англ.).

2

парень (ит.).

3

Два шота, пожалуйста (англ.).

4

тетя (ит.).

5

Закуски, первые блюда, вторые блюда, десерты (ит.).

6

«Гроздья гнева» (The Grapes of Wrath) – знаменитый роман американского прозаика Джона Стейнбека, опубликованный в 1939 году. – Здесь и далее прим. ред.

7

«Немножко» (англ.).

8

«Qu’ils mangent de la brioche» (фр.). Долгое время ошибочно считалось, что эту, ставшую знаменитой, фразу произнесла Мария-Антуанетта, узнав, что крестьянам не хватает хлеба.

9

Роман Эрнеста Хемингуэя, действие которого происходит в Париже.

10

Жан Антельм Брийя-Саварен (1755–1826) – французский философ, кулинар, юрист, экономист, политический деятель, музыкант. Автор знаменитого трактата «Физиология вкуса».

11

Я вернулась (ит.).

12

«Как?» (англ.)

13

Латунь (англ.).

14

Ворс, катышки (ит.).

15

Стихотворение Пабло Неруды, перевод П. Грушко.

16

«Твоя песня» (англ.).

17

Джим Харрисон (1937–2016) – американский поэт, романист и эссеист. Перевод В. Голышева.

18

Отлично (ит.).

19

«Эразмус» – международная европейская программа студенческого обмена.

20

Я не буду служить (лат.).

21

Бог из машины (лат.), в литературе – сверхъестественное разрешение безвыходного положения.

22

Необъятность, беспредельность, огромность (ит.).

23

ломаный английский (англ.).

24

Постдокторантура, или постдок – временная позиция в университете или исследовательском центре, на которую могут претендовать молодые ученые, недавно получившие степень доктора наук (PhD).

Content

Жюлья Кернинон
Высокая кухня

Пролог

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Эпилог

Сноски