Евгений Сухов

Воля цвета крови

Тревожная весна 45-го. Послевоенный детектив

© Сухов Е., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Часть I

Охота за пижоном

Глава 1

Ограбление в научно-исследовательском институте

– Это никуда не годится, – изрек министр внутренних дел республики полковник Ченробисов и поочередно обвел гневным взором всех собравшихся. – Без малого месяц назад бандиты ограбили грузовик, перевозивший месячную зарплату всех рабочих и служащих авиационного завода номер триста восемьдесят семь, убив при этом бухгалтера завода и охранника…

– Водителя, – негромко подсказал министру его заместитель.

– Я и говорю, водителя, – хмуро глянул на своего зама Зиннат Шагалеевич и продолжил: – Почти полмиллиона рублей попали в руки преступников. Половина миллиона государственных денег! – поднял вверх указательный палец министр. – Огромная сумма! И вот теперь – новое ограбление! Убиты две кассирши. И опять похищена большая сумма! Более двухсот тысяч рублей…

– Двести восемнадцать, если точнее, – снова подсказал зам.

Министр зыркнул на него так, будто его заместитель являлся действующим членом этой банды или как минимум ее наводчиком. Вообще, работать в непосредственной близости с Зиннатом Шагалеевичем было сомнительным и подчас небезопасным удовольствием…

– Ту банду, что ограбила грузовик с зарплатой, мы уже неделю как арестовали, товарищ министр, – поднялся со своего места начальник уголовного розыска городского Управления Министерства внутренних дел подполковник Фризин. – Главарь банды мертв, остальные двое, пока идет следствие, находятся в следственном изоляторе и ждут суда. А в НИИ сельского хозяйства работала другая банда…

– Работала, – скривил губы в презрительной усмешке полковник Ченробисов. – Как-то уж слишком уважительно это у вас прозвучало, подполковник. Как будто вы восхищаетесь грабежами подонков.

– Совсем нет, товарищ министр, – посмотрел прямо в глаза министру внутренних дел республики Абрам Борисович. – Никакого уважения, а тем более восхищения к грабителям и убийцам я не испытываю. Однако и дураками их тоже назвать трудно. Свои действия просчитывают, принимают нестандартные решения. Считать врага дураком, – изрек подполковник Фризин, – большая ошибка и непростительная глупость.

Зиннат Шагалеевич недовольно глянул на начальника УГРО города и, отвернувшись, громко произнес:

– Две недели… Найти эту… так называемую другую банду и обезвредить! На все про все даю вам две недели…

* * *

А случилось вот что…

Двумя днями ранее в вестибюль научно-исследовательского института сельского хозяйства, расположенного на Оренбургском тракте, вошел молодой человек в возрасте двадцати пяти лет (может, чуток постарше). Одет он был в короткую замшевую куртку с карманами, застегивающимися на молнии, аккуратно выглаженные серые брюки и черные, начищенные до блеска штиблеты. На голову – слегка набок, с намеком на некоторую показушность – был надет желтого цвета берет с пипочкой посередине. Молодой мужчина в берете с пипочкой походил на человека творческой профессии, скорее всего, на художника, случайно забредшего в НИИ сельского хозяйства, либо на человека, что заглянул в здание, чтобы повидаться с кем-нибудь из сотрудников института для какой-то своей надобности. Наверное, предполагаемый художник все же собирался с кем-то увидеться, поскольку снял трубку телефонного аппарата местной связи и принялся набирать номер. В это время в вестибюль вошли две женщины, о чем-то энергично беседующие. Одна, та, что была совсем юной, держала в руках объемную темно-коричневую холщовую сумку. Взгляд ее серо-голубых глаз был чист и невинен, на губах – счастливая улыбка; жизнь ей была в радость, забот она не ведала; впереди еще много счастливых дней. Вторая, в возрасте, склонная к полноте женщина имела строгий вид, каковой можно встретить на лицах членов партии во время партсобрания. Таких женщин можно было повстречать в любом более или менее крупном учреждении. Они обычно занимали должности главных бухгалтеров или председателей месткомов. Молодой человек, увидев эту пару, спокойно повесил трубку телефона, подошел к молодой женщине, что была с сумкой, и вежливо поинтересовался:

– Простите, это вы везете зарплату сотрудникам института?

Девушка открыла уже было рот, чтобы ответить щеголеватому мужчине в желтом берете, но бухгалтерша в возрасте, одернув ее, выпалила:

– А вам, собственно, что за дело?

Фраза, прозвучавшая довольно грубо, тем не менее была равносильна признанию в том, что женщины действительно везут зарплату. Человек в замшевой куртке, не отводя взора от холщовой темно-коричневой сумки в руках девушки, быстро извлек из внутреннего кармана пистолет и преспокойно выстрелил девушке в лицо. Кассирша рухнула на кафельный пол. В вестибюле громыхнуло звучное эхо, а пространство наполнилось едким дымом. Женщина в возрасте, несмотря на полноту, успела подхватить с полу сумку с деньгами, выпавшую из рук молодой кассирши, и бросилась бежать по направлению к двери, обеими руками прижимая ее к груди. Но то ли она поскользнулась, то ли от страха ее перестали слушаться ноги, – она вдруг неловко упала, растянувшись на полу. Мужчина в желтом берете подошел к упавшей и дважды хладнокровно выстрелил ей в голову. После чего забрал из ее подрагивающих рук сумку с деньгами и скорым шагом покинул вестибюль института. Не обращая внимания на мужчину, курившего у входа в НИИ, человек в замшевой куртке и желтом берете с пипочкой сел в подъехавшую «Победу» и был таков.

Минуты через три научно-исследовательский институт сельского хозяйства гудел, как растревоженный пчелиный улей. Как же: прямо в вестибюле института бандит-налетчик убил двух кассирш и похитил у них сумку, где лежала зарплата за август всех сотрудников института, а также специалистов опытной сельскохозяйственной станции. А это ни много ни мало двести восемнадцать тысяч рублей.

Деньги, конечно, вещь для жизни необходимая, и без них не купить ни одежду, ни продукты питания. А у многих сотрудников института имеются семьи, на иждивении малолетние дети, которых нужно кормить и обувать. Трудно будет прожить весь последующий месяц без денег. Однако жизнь дороже всяких денег. А преступник, похитивший зарплату, без всяких колебаний оборвал две человеческие жизни: главного бухгалтера института Клавдии Тумаковой и кассира Татьяны Никишиной, что возвращались из банка с сумкой, наполненной деньгами. Никишина была еще совсем девчонкой девятнадцати лет, ничего в своей жизни не повидавшей и только-только собирающейся выйти замуж за бывшего одноклассника. Да и Тумакова была еще отнюдь не старой женщиной: сорок девять лет – возраст хоть и не молодой, однако совсем еще не тот, чтобы сидеть на лавочке у подъезда и, лузгая семечки, обсуждать наряды юных соседок. Обеих женщин сотрудникам института было очень жалко. Многим – намного больше утраченных денег…

Задавался вполне резонный вопрос: а где во время нападения была охрана? Ведь получать и транспортировать такие деньги надлежит с вооруженной охраной, которая в случае чего должна была сохранить как жизни женщин, так и институтские деньги. Почему женщин с такими огромными деньгами никто из охраны не сопровождал?

В результате расследования выяснилось, что охраняли. Главного бухгалтера Клавдию Тумакову и молодую кассиршу Татьяну Никишину охранял и одновременно возил до банка и обратно водитель институтского автомобиля марки «Москвич-400» Захарчук Степан Зиновьевич.

– Ну а что вы от меня хотите? – так отвечал через час с небольшим на допросе оперуполномоченному городского отделения милиции Степан Зиновьевич. – Бухгалтершу с кассиршей я свозил в банк, там и по выходу из банка был все время рядом с ними и довез их обратно до самых дверей института, как и положено по инструкции, безо всяких происшествий. Привез, стало быть… Высадил их, увидел, как они спокойно вошли в двери института, а потом я и уехал, потому как надлежало на заправку по-быстрому смотаться. Бензина-то всего литра полтора оставалось, а мне еще сегодня начальство возить. Кто ж знал, что так все случится? Но если бы я заметил что-то подозрительное, то непременно вышел бы. А так, все спокойно было.

Действительно, кто бы мог предположить, что будет ограбление. Тем более невозможно было представить, что бухгалтера и кассира расстреляют прямо в стенах НИИ и похитят всю зарплату за месяц сотрудникам института и специалистам опытной сельскохозяйственной станции. «Да и как такое возможно вообще? После войны вон уже сколько времени минуло, а с убийцами и бандитами и по сей день нет никакого сладу? И куда только смотрят партия и правительство?» – именно так рассуждали все сотрудники. Правда, последняя фраза не выговаривалась вслух, а если и звучала, то только мысленно. Однако такая мысль была вполне справедлива.

В тот же день про дерзкое нападение в НИИ сельского хозяйства стало известно в городе и, конечно же, в городском Управлении Министерства внутренних дел. Начальник отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством городского Управления МВД майор Виталий Викторович Щелкунов был практически уверен, что дело это передадут в производство в его отдел, и не ошибся. Уже вечером того же дня, когда было совершено нападение в научно-исследовательском институте сельского хозяйства, майора Щелкунова вызвал к себе начальник уголовного розыска города подполковник Фризин:

– Ты уже слышал про двойное убийство и ограбление в НИИ на Оренбургском тракте?

– Слышал, – кивнул майор Щелкунов. – И не только я. Весь город гудит!

– Все так… Что ж, Виталий Викторович, – сказал Абрам Борисович. – Поезжай-ка завтра поутру в тамошнее отделение и принимай у них это дело. Да, и прими к сведению, – подчеркнуто произнес начальник городского УГРО. – Наш министр дал на раскрытие и ликвидацию банды всего две недели. Если не справимся, тогда и я, и ты можем полететь со своих должностей белыми лебедями, что ни меня, ни тебя, надо полагать, не устраивает. Ты все понял?

– Понял, Абрам Борисович, – промолвил Виталий Викторович, отметив для себя, что две недели на раскрытие преступления будет явно маловато.

– Ну, ступай, майор, – изрек руководитель уголовного розыска Казани, готовый пресечь любые возражения, если таковые последуют. – Жду от тебя результатов в ближайшие часы…

Глава 2

Что поведали информаторы

Начальство всегда ждет от своих подчиненных положительных результатов при ведении дел, чтобы потом этими положительными результатами отчитаться перед своим начальством, а оно – перед вышестоящим. И всяк приписывает большую часть заслуг – собственной персоне. Будто львиная доля достижений его подчиненных – результат его деятельного и безупречного руководства. Однако одно дело ожидать эти самые результаты, а другое – эти положительные результаты непосредственно добывать. А поскольку на все следственные действия и оперативно-разыскные мероприятия было отведено всего-то две недели, то майор Щелкунов работал с утра до глубокого вечера. Ранним утром следующего дня он успел съездить в отделение милиции, сотрудники которого выезжали на место преступления в НИИ сельского хозяйства. Удалось обстоятельно переговорить с каждым из них, после чего Виталий Викторович забрал тощую папочку с делом. Тем не менее она уже содержала кое-какой материал, позволявший двигаться в расследовании дальше: тщательно было осмотрено место происшествия; собраны предметы, которые могли бы пролить свет на случившееся и помочь в розыске; прикреплены фотографии с места убийства; опрошены свидетели, видевшие человека в берете, каковых оказалось немало.

После того как Виталий Викторович прочитал показания свидетелей, он решил опросить их лично, – не исключено, что очевидцы могли вспомнить какие-то существенные детали, каковые упустили ранее. С момента преступления прошли сутки, этого времени вполне достаточно, чтобы посмотреть на случившееся по-новому, переосмыслить его.

И первыми, с кого он решил начать опрос, были младший научный сотрудник научно-исследовательского института Хохлов Геннадий Степанович и вахтер института Ильгиз Шамсутдинович Белялов.

Белялов крепко засел в туалете, когда услышал громкие пистолетные выстрелы. Он по-быстрому подпоясался и скорым шагом вышел из туалета. Потом, по его заверению, еще прибавил шагу – а в семьдесят лет сделать это не так и просто – и подошел к своей будке, когда преступление завершилось: женщины лежали на полу без признаков жизни, вокруг них разливались лужи крови, а в двери института спешно выходил какой-то мужчина в коричневой куртке.

– Можете описать его подробно? – перевернул лист бумаги майор Щелкунов.

– Я видел его только со спины, – волнуясь, проговорил вахтер. – Он был высокий и не старый. То есть не пожилой.

– Как вы это определили? – спросил Виталий Викторович, надеясь выжать из престарелого Ильгиза Шамсутдиновича хотя бы немного сведений, что могли бы в дальнейшем пригодиться в оперативно-разыскных действиях…

– Спина у него была прямая, – последовал ответ.

Виталий Викторович невольно стиснул губы: аргумент весьма спорный. Прямой спина может быть и у престарелого человека, который, несмотря на возраст, не желает сдаваться годам и старается не горбиться. Таких людей он встречал неоднократно. А у молодого, напротив, спина может быть крючком. Ведь многие с малолетства пренебрегают физическими нагрузками, что не способствует стройной осанке. Сидячий образ жизни также не лучшим образом сказывается на выправке.

– И это все?

– По походке тоже было видно, – добавил вахтер.

– А еще… Что-нибудь посущественнее вы можете про него сказать? – поинтересовался уже без всякой надежды на положительный ответ Виталий Викторович.

– Еще беретка на нем была. Желтая такая… С пипочкой… Прямо как ромашка!

– Может, вы помните какие-то особенности в его одежде или во внешности? Может, вспомните, какого цвета у него были волосы? – настаивал майор Щелкунов.

– Да какой там! – отмахнулся старик. – Я ведь не только плохо хожу, но еще и вижу плохо. Дай бог, в этом году семьдесят один будет!

Немногим больше смог поведать младший научный сотрудник института Геннадий Хохлов, вышедший на улицу покурить. Он стоял у входных дверей и смолил папироску, когда после выстрелов из входных дверей вышел скорым шагом молодой человек.

– Ему не более тридцати лет. А может, даже и менее того, – не очень охотно промолвил Геннадий Степанович, отвечая на вопрос Щелкунова. И добавил: – Так меня уже допрашивали. Я все, что знал, рассказал. И вряд ли смогу сказать вам что-то новое…

– Это ничего… Я читал ваши показания. Обижаться не буду, если повторите то, что вы отвечали в прошлый раз, – не стал разводить сантименты Виталий Викторович. – Может, все же вспомните что-нибудь существенное, о чем запамятовали при первом допросе. Так иногда бывает. Напрягите память!

– Ну а что я могу еще вспомнить… – в задумчивости произнес младший научный сотрудник. – Этот парень был высоким. И я бы не сказал, что худым. Скорее всего, жилистым! На нем был надет желтый берет и замшевая коричневая куртка на молниях. Такие художники носят.

Геннадий Хохлов замолчал и выжидающе уставился на майора, надеясь, что тот наконец-то его отпустит.

– Еще что можете сказать? Может, вы его лицо разглядели? – спросил Виталий Викторович, стараясь все же хоть что-то выжать из свидетеля. – В профиль видели?

– Не видел лицо, он быстро прошел. Я даже обернуться не успел. Больше сказать ничего не могу, – заключил младший научный сотрудник и развел руками. – Как он из дверей институтских вышел, подъехала «Победа». Он сел в нее, и машина тотчас укатила.

– Какого цвета была машина? – задал еще один вопрос майор Щелкунов.

– Вроде бы бежевого, – немного подумав, не очень уверенно произнес Геннадий Степанович.

– Ну вот видите, – что-то черкнул в блокноте майор. – Уже кое-что. Еще чего-нибудь не припомните? – с надеждой посмотрел он на свидетеля.

– Нет. Это все, – опять немного подумав, произнес младший научный сотрудник.

На этом допрос младшего научного сотрудника завершился.

Были еще два свидетеля, видевшие отъезжающую «Победу». И трое рассказали о том, как выскочили в вестибюль на звук выстрелов и увидели распластанных на полу женщин. Более ни о чем они рассказать не сумели.

* * *

Двести восемнадцать тысяч рублей – серьезная сумма. На эти деньги можно было купить тринадцать легковых автомобилей «Победа» или двадцать четыре «Москвича». А водки можно было приобрести аж три тысячи шестьсот тридцать бутылок! И даже немного больше. Жить же на такие деньги, ежели ты один, можно было бы до скончания века. Если, конечно, не шиковать и не разбрасывать их веером с балкона пятиэтажного дома в минуты накатившего раздрая. Про такую жирную стопорку[1] в криминальных кругах города не могли не слышать, а может быть, даже и знали, кто так фартово сработал. Следовательно, надлежало как следует потрясти информаторов из блатных, кто на крючке у оперов. Авось дадут какую-нибудь дельную информацию и нужный адресок назовут.

Перво-наперво Виталий Викторович направил свои стопы на вокзал повидать Антоху – мойщика[2] Игоря Антохина (выдалась безветренная сухая осень, одно удовольствие пройтись пешком), вора с еще довоенным стажем и старого своего знакомца. Квалификации Антоха был в своей профессии наивысшей и в воровской среде пользовался большим авторитетом. Мог без всякого фартицера[3] лишить всей клади и прочих вещей (частенько и последних штанов) облюбованного жениха[4]. Да еще вдобавок вытащить из брючного кармана у него – трезвого и в полном душевном и телесном здравии – лопатник[5] с финагами[6]. А еще он имел замечательную способность одним движением совершенно незаметно для глаза отстегнуть ремешок наручных часов и положить их себе в карман.

Как-то Антоху задержали и после водворения его в изолятор временного содержания предъявили обвинение по 136-й статье «Умышленное убийство». Конечно, случается, что мойщики не брезгуют мокрым делом. Это когда выход у них один: приткнуть[7] человека, загнавшего его в угол или чрезвычайно для него опасного. И сидеть бы Антохе свой червонец, если бы не отыскал Виталий Щелкунов, тогда еще капитан, настоящего убийцу. И тем самым уберег его от десятки на особом режиме, а то и от высшей меры социальной защиты, если бы было доказано на суде, что убийство с ограблением было совершено при отягчающих обстоятельствах.

Для капитана Виталия Щелкунова это было восьмое убийство, которое ему поручили раскрыть. Произошло оно в поезде, следовавшем из Казани в Москву. Подозреваемым, которого задержали практически сразу после совершения убийства, оказался вор по кличке Антон. Однако, переговорив с задержанным, Щелкунов понял, что тот не мог совершить убийства. А еще через неделю он довел порученное дело до логического конца, отыскал и задержал настоящего убийцу, который оказался соседом Антона по купе. А ведь никто не просил капитана милиции Щелкунова разматывать это ограбление с убийством в железнодорожном вагоне. Да и подходящий фигурант для наказания имелся налицо – вор Антоха. Однако он поступил правильно: и по закону, и по справедливости. Так и получилось, что Антоха был по гроб жизни обязан менту Щелкунову, что последний уже неоднократно использовал. Правда, в своих просьбах Щелкунов знал меру, лишнего не запрашивал.

Антоху майор Щелкунов нашел в привокзальном буфете, где можно было и закусить, и выпить на дорожку. Мойщик по обыкновению высматривал очередного терпилу[8], коротающего время до отправки поезда в буфете, держа кружку пива в руке. И похоже, что такового отыскал. Но, завидев Виталия Викторовича, посмурнел лицом, сник и уставился в свой стакан с недопитым компотом.

– Здравствуй, Игорь Леонидович, – поздоровался майор Щелкунов, подходя к мойщику и как бы радушно улыбаясь. – Вижу, ты снова за работой, – сыронизировал Виталий Викторович. И было непонятно, в шутку это сказано или всерьез…

– Ну что ты, начальник, какая работа? – отмахнулся Антоха, понимая, что и правда никакой «работы» уже не предвидится. По крайней мере, в ближайшее время. Впрочем, уже весь сегодняшний день смазан появлением мента, и фарта не будет… – Так, время провожу.

– Про ограбление и убийства на Оренбургском тракте слышал? – поинтересовался Щелкунов.

– Да кто ж не слышал? – даже удивился такому вопросу вор. – Весь город только об этом и говорит.

– И что у вас по этому поводу гутарят? – последовал новый вопрос нежданного собеседника.

– У кого это у нас? – переспросил Антоха, хотя прекрасно понимал, что майор милиции имеет в виду уголовный мир.

Усмехнувшись, Щелкунов пояснил:

– В вашем профсоюзе.

– Да всякое болтают… Кто их там разберет?

– Что именно говорят?

– Говорят, что ограбление НИИ на Оренбургском тракте – это дело рук Пижона, – понял Антоха, что все же придется отвечать гражданину начальнику, и никуда от этого не деться. И чем скорее Щелкунов отвяжется от него, тем будет лучше.

– Кто этот Пижон? Где его искать? – быстро поинтересовался Виталий Викторович.

– А никто этого не знает, – ответил Антоха. – Нет, в натуре… Мутный он какой-то! Известно только, что он на дело ходит как на праздник, разодетый, будто франт какой. Словно в театр собрался или в канну[9]. И роли разные играет. То типа он артист, то – чудачок[10] вроде как не от мира сего, на улицу раз в год по обещанию выходящий. Вот теперь он, говорят, под художника закосил, когда институт на Оренбургском тракте стопорил. Понты колотит! Где его искать – тоже неизвестно. Я, к примеру, не ведаю и знать про то не желаю. Да и если кто знает, где этого Пижона сыскать – не скажет, хоть ты ему под ногти иголки загоняй или под дыхло бей. Потому как за такую наколочку[11] перо в бок без всякого разговору можно запросто заполучить. А коли…

– Погоди, погоди, – перебил мойщика Виталий Викторович. – Ты сказал, что он то под артиста, то под ученого рядится. Так что, ограбление научно-исследовательского института на Оренбургском тракте – это не первое дело Пижона?

– Какое первое! – удивленно и искренне сказал Антоха. – И не первое дело, и не второе. – Вор как-то даже снисходительно посмотрел на майора Щелкунова. – А вы, что ли, и не знали? Хреново, получается, работаете, гражданин начальник.

– Он не из залетных?

– А пес его знает!

– Давай, рассказывай про его дела, – стараясь казаться спокойным, произнес Виталий Викторович. Хотя внутри у него было паршиво. Информация, которую сообщил ему Антоха, была важной. Этот Пижон не значился ни в одной картотеке. Виталий Викторович глянул на собеседника: в его словах была большая доля правды. Действительно, его отдел и он сам в первую очередь работают хреново, коли проглядели целую серию ограблений, имеющих один почерк.

– Так это, он с хороводом[12] своим еще до отмены карточек сберкассу на улице Фрунзе взял. Там еще трех человек убили, двух девок-операторш и штыря[13], – ответил Антоха.

– Когда это было? – принялся вспоминать майор Щелкунов, однако на память ничего не пришло. Впрочем, грабежей в городе, в том числе и трудовых сберегательных касс, хватало. Работали и банды, и одиночки, и свои, и залетные гастролеры…

– Где-то ближе к середине декабря сорок седьмого года, точно не помню, – ответил вор.

– Еще что ты знаешь про его дела? – продолжал выпытывать у вора полезную для следствия информацию Виталий Викторович, укоряя себя за неосведомленность.

– Еще он продовольственный склад загрунтовал[14] где-то на Протоке и два промтоварных магазина. Один на улице Пионерской в апреле, а другой – где-то в Суконной слободе в мае, – промолвил Антоха и добавил: – Это уже в этом годе он сработал…

На том в тот день и расстались. Вернувшись на улицу Дзержинского, где размещался отдел, майор Щелкунов дал задание капитану Рожнову узнать по возможности все об этом Пижоне: как его настоящее имя; откуда он прибыл; где обитает; есть ли у него маруха; как давно занимается грабежами…

Старший оперуполномоченный капитан Валентин Рожнов не дремал. Еще со времен службы в отделении милиции городского поселка имени Серго Орджоникидзе он организовал обширную сеть надежных осведомителей, снабжающих его оперативной информацией. В оперативно-разыскных мероприятиях без осведомителей не обойтись. На этих знаниях строится в своем большинстве оперативная работа. Оперативник без осведомителей все равно что охотник без ружья или гончая, лишенная обоняния.

Валентин Рожнов без труда отыскал двоих: Серого – ширмача[15] Сергея Митрофановича Хомутова, местного урожденца, молодого, но уже весьма известного и имеющего немалый авторитет в воровской среде, и Наума Моисеевича Лукницкого по кличке Лука. Последний был из пригорода Ленинграда и прибыл в город вместе с прочими беженцами. Был он уже в почтенных годах, имел специальность шотенфеллера, то бишь вора, промышляющего кражами в магазинах, чаще всего в ювелирных. Имел величавую манерность и интеллигентную внешность, чем нередко и пользовался. Заболтать продавца и спереть приглянувшейся фондель[16], а то и дорогостоящие сверкальцы[17] для него не составляло большого труда. А ведь требовались особые умение и сноровка, чтобы практически на глазах человека, присматривающего за товаром (что входило в его обязанности), украсть дорогую вещицу и преспокойно выйти из магазина. Только вот занимался Наум Моисеевич привычным ремеслом теперь редко: старым стал, сноровка была уже не та, да и особой необходимости рисковать свободой не было. Хотя при особом случае, например, в большие праздники, мог и тряхнуть стариной. Оба вора давно находились на крючке у Валентина Рожнова. Правда, последнее время, перейдя на службу в городское Управление милиции, беспокоил он их нечасто, и те, похоже, отвыкли от общения с «куратором». Серый, так тот вообще поначалу наотрез отказывался разговаривать: смотрел на оперуполномоченного букой, даже попытался дерзить. Так что Валентину пришлось напомнить о его старых грехах и пообещать, что в случае отказа сотрудничать придется дать ход его старым делам, и тому предстоит долго отсыпаться на нарах у «хозяина»[18]. Выдержав значительную паузу, ширмач размяк и заговорил…

Правда, рассказать он сумел немного. Подтвердил, что слышал о таком воре по кличке Пижон.

– Почему Пижон? – спросил старший оперуполномоченный.

Усмехнувшись, Сергей Хомутов пояснил:

– Потому что выпендрежник большой! Любит обряжаться в дорогой и яркий клифт[19].. Особенно когда идет на дело. Тут у него своя философия… Говорит, что человека в дорогом прикиде не могут заподозрить в чем-то противоправном. А потом, если носишь какую-то яркую кепочку, то смотрят на нее, а не на твое мурло. В повседневной жизни, говорят, он тоже франтом щеголяет, всегда с иголочки одет. Клифт шикарный из забугорного аглицкого сукна, моднячая кляуза[20], кепон из буклированного материала с пуговицей на маковке, кони малые[21] из телячьей кожи, какие в городе ни в одном магазине не купить, поскольку – нету! А вот где его искать и где его куток[22] – сказать не могу, потому что не ведаю, – развел он руками.

– Банда у него большая?

– Какой у него хоровод, я тоже не знаю…

Лука, которого Рожнов подкараулил в одном из ресторанов, высказался более определенно.

– Для такого обстоятельного разговора нам бы в сторонку отойти, – церемонно произнес Наум Моисеевич. – Не ровен час, увидит кто. А у меня репутация!

Когда укрылись в тенистом тихом скверике, Лука охотно заговорил:

– Знаю, что Пижон молод, ему не более двадцати пяти лет… Ну, может, немногим поболее. О нем впервые я услышал в сорок третьем году. Знающие люди рассказывали, что в городе появился человек, через которого можно устроить для себя любой линкен[23], от продуктовых карточек до красноармейской книжки и паспорта. Полагаю, начинал он именно с изготовления темных бирок[24]. Налеты на продуктовые склады в сорок четвертом и сорок пятом годах были – слышали? Наверное – тоже его рук дело. Работает Пижон чисто, явных свидетелей предпочитает не оставлять, однако не по беспределу – по-пустому мокрые дела тоже не вершит. После войны, – немного помолчал старый вор, – стопорил коммерческие магазины и рестораны. И все без сучка и задоринки… Сказывают, у него одних костюмов с дюжину и три десятка рубашек. На дело ходит эдаким франтом, будто в театр собрался или в кабак. И не подумаешь, что перед тобой стопарь[25]. – Хмыкнув, добавил: – Видно, для него грабеж большой праздник! Он ведь под художника вырядился, когда научно-исследовательский институт стопорил, так? – посмотрел на капитана Лука.

– Все так, – подтвердил Валентин Рожнов.

– А когда продмаг коммерческий на Щапова брал, вырядился капитаном дальнего плавания, – усмехнулся старый вор, но сразу сделался серьезным. – Но дело тут не только в том, чтобы понты бить[26], – добавил Лука. – Поскольку если случится свидетель, то в первую очередь припомнит, что на стопаре берет был желтого цвета или надета была форма морского капитана. А черты лица, там, рост, телосложение, родинки и шрамы – дело десятое. На это и внимания не обратит никто. И не запомнит. Что стопарю, естественно, на руку…

Резон в словах старого шотенфеллера, конечно, имелся.

– Но где его искать? Где его берлога?

Наум Моисеевич развел руками:

– Здесь я вам не помощник. Увы, не знаю. Пижон недоверчив. Близко к себе никого не подпускает. Работает с теми, кого давно знает.

Ближе к вечеру встретились в отделе. Из окон второго этажа, где размещался отдел по борьбе с бандитизмом, через густые кроны лип просматривалась гладь Черного озера. По аллеям парка прогуливались горожане. Умиротворенно. Тихо. Царившая безмятежность была обманчивой. В городе зверствовала жестокая банда, которую следовало отыскать и обезвредить в ближайшие дни. Не было никаких гарантий, что сегодняшним вечером бандиты не проявят себя самым зверским образом.

– Итак, давайте подытожим, что мы имеем на данный момент, – начал Виталий Викторович. – А имеем мы следующее. Первое: Пижон, хоть и молод – ему лет двадцать пять или немного больше – не новичок в воровских делах, если промышляет грабежами с сорок третьего года. Да и то, – глянул на капитана Рожнова майор Щелкунов, – это старец твой Лука узнал о нем только в сорок третьем году. Может, у Пижона еще раньше были нелады с законом… Сначала, как водится, по мелочам промышлял, рубли сшибал где-нибудь на рынках. Потом дошел до подделки документов. Затем заматерел – стал грабить и совершать налеты на склады и магазины. И вот – последнее дело, принесшее огромный куш в двести восемнадцать тысяч рублей. Как думаешь, Валентин, он на этом успокоится? – снова посмотрел на старшего опера майор. На что капитан Рожнов твердо ответил:

– Нет. Не успокоится. На мой взгляд, наоборот, он только вошел во вкус больших денег.

– Вот и я думаю, что нет, – согласился с Валентином Щелкунов. – Заигрался этот наш Пижон. Нравится ему разные личины на себя надевать. Игра это у него такая занятная. То он деятель искусства, художник, понимаешь, то морской капитан, ненадолго вернувшийся из дальних плаваний в город и решивший пройтись по магазинам… Словом, артист, да и только. Талантливый, гад! К тому же, если, несмотря на свою молодость, Пижон уже давно промышляет воровством, то к настоящему времени он явно почувствовал полную безнаказанность и поверил в свою исключительность и неуязвимость. Как же, столько лет поймать не могут, а ведь он шибко-то и не скрывается! Иной ведь мог бы и не афишировать себя. И грабить так, чтобы одно с другим связать было невозможно. А этот, видишь ли – нет. Выряжусь, дескать, капитаном дальнего плавания или художником, чтобы знали, что это не кто-нибудь, а я! Один хрен, мол, вам меня не словить… Ладно, отвлеклись мы, – решил вернуться к прежнему разговору Виталий Викторович. – Значит, так: второе. Еще мы знаем, что Пижон полностью оправдывает свою кликуху. И это нам на руку, поскольку какая-никакая, но это примета, что он одевается как франт. На дело идет под кого-либо наряженный: то под морского капитана, то под ученого или артиста, то в облике художника. Это не только форс воровской. Это еще чтобы свидетели, если таковые будут, больше внимания на одежду обращали, нежели на внешность. Так уж устроена человеческая психика: в напряженные моменты жизни особое внимание обращать на детали, которые как бы «кричат». Поэтому и вахтер в институте, и младший научный сотрудник, куривший у входа, больше внимания обратили на желтую беретку преступника и замшевый пиджак, нежели на черты лица, походку, форму носа и прочее. И вряд ли он поменяет свой почерк. Это уже характер, судьба, если хотите… Третье: коли никто из блатных не знает, где логово этого Пижона, стало быть, компанию он с фартовыми не водит, держится особняком. И небо коптит сам по себе, а не в компании. Полагаю, что и его хороводные не подозревают, где у него лежбище. И это для нас не самый-самый хороший расклад… И последнее. Я тут еще по своим каналам узнавал про этого Пижона… Рассказали кое-что интересное… Оказывается, он много набедокурил в нашем городе: это убийства, разбои, ограбления, грабежи… Все эти сведения о криминальных делах осели в разных городских отделениях, может, некоторые уже и в архив сданы за отсутствием улик и подозреваемых. И наша задача состоит в том, – Виталий Викторович выразительно посмотрел на Валентина Рожнова, – все эти дела вспомнить, изъять из разных отделений и архивов и объединить в одно производство. Известно, что налеты на продуктовые склады совершены Пижоном еще во время войны, два из этих складов находятся на Левопроточной улице, а один – в Мокрой слободе. Начиная с сорок шестого года, как в городе появились коммерческие магазины и рестораны, Пижон стал грабить и их. Один из коммерческих магазинов – продуктовый – находится на улице Щапова. Там и сейчас продуктовый магазин, только уже не коммерческий, – уточнил майор Щелкунов. – В сорок седьмом году, ближе к середине декабря, он со своими подельниками взял на Фрунзе сберкассу. Три жизни с собой унес, кроме денег. В этом году за ним и его бандой – продовольственный склад на Протоке и два промтоварных магазина. Где – это надо уточнить, – посмотрел на Рожнова Виталий Викторович, и Валентин понимающе кивнул. – Ну, вот пока все, что мы знаем, – подвел итог разговора майор. – Сам видишь, работы непочатый край, и делать ее надлежит нам с тобой, и не откладывая…

– Вижу, – согласился со своим непосредственным начальником капитан Рожнов, прекрасно понимающий, какой объем работ ему надлежит исполнить в короткие сроки.

– Тогда дуй по отделениям милиции, поднимай все эти дела. А я покуда по кабакам пройдусь, – заключил Виталий Викторович.

– Что, по хорошей еде соскучился? – шутя спросил Валентин Рожнов. – Или по водочке с коньячком?

– Да нет, – посмотрел на подчиненного с некоторой укоризной майор Щелкунов. – Тут совсем другое. Сам видишь, сколько за этим Пижоном налетов и ограблений. И все никак не угомонится…

– Так мы же выяснили уже, что ему нравится то, что он делает, – заметил Рожнов. – Вот он и продолжает играть в любимую игру.

– Соглашусь. И это тоже, – кивнул Виталий Викторович. – А еще – он наверняка любит тратить деньги. Зачем же лишать себя такого удовольствия? Да еще в молодые годы? А на что тратятся шальные деньги? – посмотрел на капитана Рожнова майор. И, не дожидаясь реакции капитана на свои слова, сам же и ответил: – Правильно. На хорошую одежду, еду и выпивку. То бишь на кутежи в хороших ресторанах. С девочками, надо полагать… Ну а как же без них…

– Пожалуй, что так, – вынужден был согласиться со своим начальником Валентин.

– Так что давай, Валя, отыщи все дела, о которых мы с тобой говорили, – хлопнул по плечу подчиненного Виталий Викторович. – Покопайся в них, как это ты умеешь. Порасспроси свидетелей, если они имеются, по новому кругу. Авось, что-нибудь новенькое вспомнят. И еще: времени у нас на все про все – две недели. Хотя теперь уже поменьше. Помни об этом…

Глава 3

Особая примета

Капитан Рожнов был человеком крайне исполнительным. Приказало начальство отыскать прежние дела Пижона и его банды, покопаться в них и опросить имеющихся в этих делах свидетелей – значит, так надо. Беру под козырек и исполняю!

После напряженных поисков ему удалось справиться с поставленной задачей: дела отыскал, тщательно изучил их, опросил повторно свидетелей.

И кое-что выяснилось…

О прошлогоднем ограблении государственной трудовой сберегательной кассы на Фрунзе в пятницу, двенадцатого декабря, выяснилось следующее. Днем, где-то за пятнадцать минут до закрытия на обед, в сберкассу вошел молодой человек лет двадцати пяти. Одет он был в дорогое зимнее пальто английского сукна с каракулевым воротником и каракулевую же шапку. Серые безупречно выглаженные брюки и вычищенные до блеска зимние кожаные ботинки дополняли его облик. Из-под пальто и лацканов серого цвета пиджака выглядывал узел шелкового галстука в полоску и накрахмаленный воротничок белой рубашки. Так обычно выглядели советские заслуженные артисты, регулярно снимающиеся в кино, или партийные и профсоюзные деятели ранга выше среднего, с неплохой зарплатой, к тому же обладающие некоторыми привилегиями, что вкупе позволяло им столь хорошо и дорого одеваться.

Человек в каракулевой шапке прошел в операционный зал и принялся читать объявления. Когда последний посетитель (кроме молодого человека в каракулевой шапке и при галстуке) вышел из сберегательной кассы, и одна из операторов-кассирш отправилась закрывать дверь, чтобы больше никто не зашел, молодой человек шагнул в ее сторону.

– Еще семь минут до начала обеденного перерыва, – посмотрев на свои наручные часы, заявил он.

– Ну и что? – сказала девушка. – Я действую строго по инструкции. Мы всегда закрываем двери сберегательной кассы немного раньше, чтобы до закрытия на обед обслужить всех посетителей и не выгонять их из сберкассы, когда наступит время обеденного перерыва. Вам я бы тоже посоветовала поторопиться и завершить все ваши дела до наступления обеденного перерыва.

Женщина сделала было шаг по направлении к двери, но молодой человек преградил ей путь.

– Товарищ, не воспрепятствуйте контролеру, – забрюзжал охранник лет сорока пяти, в синей фуражке и со строгим выражением лица, появившийся откуда-то сбоку. Было заметно, что в нем бурлит классовый протест: он недолюбливает граждан в хорошей одежде (особенно молодых) и несколько предвзято к ним относится.

– А то что? – с усмешкой и сверху вниз посмотрел на охранника Пижон.

– А то сообщу, куда следовает, – сильнее нахмурил кустистые брови охранник.

– Нет, не сообщишь, – как-то равнодушно посмотрел на мужчину Пижон и, быстро достав из бокового кармана пальто пистолет, выстрелил охраннику прямо между нахмуренных бровей. Тот замертво рухнул на пол. Девушка, что рвалась закрыть входную дверь сберкассы, застыла, как в детской игре «Замри».

В этот момент в помещение сберегательной кассы вошли еще двое молодых мужчин.

– Деньги! – потребовал Пижон и в упор посмотрел на замершую девушку. – Где деньги?

Вторая контролерша, оценив ситуацию и осознавая, что она может закончиться трагически, кинулась было к выходу и тотчас была сражена выстрелом в спину одного из вошедших в сберкассу бандитов.

– Деньги, спрашиваю, где? – спокойным, но твердым голосом повторил вопрос Пижон и уставился на девушку.

– Там, – подрагивающей рукой указала она на дверь, находившуюся за спиной второй контролерши, продолжавшей оцепенело наблюдать за происходящим.

– Открывай, – приказал Пижон.

– Сейчас.

Оператор-кассир достала из кармана связку ключей и открыла дверь. Внутри комнатки на письменном столе возвышался средних размеров жестяной ящик.

– Деньги здесь, – промолвила девушка и открыла крышку. В ящике аккуратными стопками лежали деньги.

– Забирай, – кивнул своему подельнику Пижон.

Тот прошел в комнату и переложил деньги из ящика во вместительную хозяйственную сумку.

– Сударь, сколько там навскидку? – не поворачивая головы, спросил подельника Пижон.

– Тысяч двадцать или около того, – услышал он в ответ. Похоже, названная цифра Пижона не очень устроила. Он вплотную подошел к девушке-оператору и, пытаясь заглянуть ей в глаза, – она все время отводила взгляд и старалась смотреть в сторону – оценивающе произнес:

– А ты ничего такая… Если бы мы встретились с тобой где-нибудь при других обстоятельствах, в парке или на улице, я бы, может, завел с тобой знакомство. В ресторан бы тебя сводил, на концерт какой или в киношку пригласил бы. А потом, – он медленно и едва касаясь провел указательным пальцем по ее щеке и подбородку, – потом мы бы с тобой легли в кровать, и я бы тебя малость потрогал, а затем бы… – Пижон произнес матерное слово. – А оно видишь как сложилось… Уж не обессудь, – добавил он и выстрелил девушке в живот.

Та, охнув, повалилась на бок на пол, зажимая рану руками и поджав ноги к животу.

– Все. Уходим! – крикнул Пижон своим подельникам и стремительным шагом заторопился к выходу…

Сотруднице, получившей пулю в живот, удалось выжить. Над ее спасением трудились две бригады хирургов. Позже, когда она окончательно пришла в себя, в деталях рассказала о произошедшем следователю, который подробно записал ее показания.

Капитану Рожнову удалось с ней встретиться. С прежнего места она уволилась и теперь работала кассиром в продуктовом магазине. Девушку он застал дома, в качестве извинения за свой визит он принес коробку шоколадных конфет. Она рассказала все то же самое, что он уже прочитал в протоколах.

– Может, вы припомните еще что-нибудь, о чем не сказали ранее.

Вообще, чудом выжившей сотруднице сберкассы показания, похоже, давались совсем непросто. Ведь приходилось вспоминать события конца прошлого года, и события эти были отнюдь не радостные и даже не печальные, а просто страшные до ужаса. Эти события девушка-оператор все это время старалась забыть и просто вычеркнуть из памяти. Капитан Рожнов даже чувствовал некоторую неловкость, расспрашивая девушку и заставляя ее тем самым вспоминать страшные для нее минуты жизни, которая запросто могла в эти минуты оборваться.

Подумав, девушка дополнила сказанное:

– От него еще одеколоном сильно пахло.

– Каким? – быстро поинтересовался Рожнов.

Пожав плечами, девушка отвечала:

– Я в них не разбираюсь. Но он был не резким. Думаю, что какой-то очень дорогой.

– Еще что-нибудь вы можете сказать о человеке, ранившем вас? – заставил себя задать еще один вопрос Валя Рожнов.

– Он молодой. Тридцати лет ему еще нет… Одет очень прилично. Со вкусом. Шапка на нем эта… как ее… ну, их еще из овечьей шерсти делают. – Она вопросительно посмотрела на Рожнова в надежде, что он подскажет. И не ошиблась.

– Каракулевая? – подсказал капитан.

– Да, точно, каракулевая, – благодарно посмотрела на старшего оперуполномоченного девушка.

– А еще вспомните что-нибудь, – в голосе Вали Рожнова прозвучали просительные нотки.

– Ну, он крепкий такой. Высокий. И еще… – Тут она запнулась, верно, что-то припоминая. Потом не очень решительно произнесла: – Губы у него пухлые. Как у ребенка…

– А глаза, нос? Может, уши у него большие и оттопыренные. Или, наоборот, приплюснутые, – с большой надеждой заполучить новую примету спросил Валентин Рожнов, но лишь услышал в ответ:

– Я этого ничего не видела, ни ушей, ни носа. И глаз его не видела, потому что боялась смотреть ему в глаза.

Сказав это, она закрыла лицо ладонями и заплакала.

– Не плачьте, – погладил ее по плечу Валя Рожнов. – Все это закончилось, и вам ничего не угрожает. Считайте, что вам повезло.

– Повезло… – повторила девушка, искоса посмотрев на капитана милиции. – У меня теперь никогда не будет детей.

Валентин Рожнов промолчал. Да и что тут скажешь?

* * *

Мокрая слобода находилась рядом с Кремлем, географически – почти что самый центр. В действительности – захудалая городская окраина, в которую без нужды не заглядывали. Здесь вот уже триста лет проживали самые обездоленные горожане. С тех времен мало что поменялось. По соседству с помпезными купеческими и дворянскими особняками, сохранившими остатки лоска даже по прошествии трех десятков лет, ютились жалкие покосившиеся деревянные хибары, между которыми пестрыми лоскутами торчали одно– и двухэтажные каменные здания. Деревянные туалеты с выгребными ямами, часто переполненными, стояли во дворах, откуда зловонные ручейки растекались по улицам. Чтобы уберечься от царящего в слободе смрада, жильцы наглухо заколачивали окна. Дырявые крыши были залатаны подручным материалом – то прогнившей фанерой, то проржавевшими листами жести. По соседству протекала Волга, которая нередко затапливала улицы. Отсюда и название слободы – Мокрая. На ее территории располагался колхозный рынок, вокруг которого размещались многочисленные вещевые и продовольственные склады.

Именно один из таких продовольственных складов был ограблен в сорок четвертом году по классической схеме. На территорию склада бандиты проникли через забор в месте, где их никто не мог бы заприметить. Связали обоих сторожей, избив их перед этим до полусмерти, вскрыли замки на воротах и вывезли на трех подводах сахар, муку и различные крупы. Один из сторожей, которому попало от бандитов поменьше, нежели его товарищу, после недельного лечения в госпитале вспомнил, что главный из бандитов был щегольски одет – на руках у него были надеты лайковые перчатки, кожаные ботинки до блеска вычищены – и он отдавал приказания так, словно играл на театральной сцене или обхаживал какую барышню: мол, будьте так добры, вскройте, пожалуйста, вашей фомкой вот эту дверь – и все в том же духе.

– Это он со своим подельником налетел на меня и стал избивать, да еще ногами испинал, – дал показания сторож на допросе у капитана Рожнова. – Потому я и заметил, какие на нем были ботинки и перчатки. А перед тем как я в беспамятство-то впал, слышал, как он сказал другому бандиту: – Сеня, – мол, – сделай милость, свяжи этого штыря так, чтобы он сам развязаться не смог, и варежку ему заткни чем-нибудь…

Потом похищенные товары через своих торговцев успешно реализовали по спекулятивным ценам на рынках города и получили солидную маржу, поскольку шла война, и с продовольствием было туго, если не сказать другое, более емкое слово, отражающее существующее положение вещей. Что касается налета на продовольственный склад на Протоке в мае сорок восьмого года, то продукты вывозили уже на трехтонных грузовиках. Один из них нашли через неделю после ограбления в одном из оврагов городского поселка Калугина Гора без колес, двигателя и прочих агрегатов, которые можно было бы продать, пусть даже и за самую малую денежку. При бандитском налете на склад в мае сорок восьмого один из сторожей был забит бандитами насмерть, а другой после страшного избиения сделался инвалидом. Старший оперуполномоченный капитан Рожнов нашел его место проживания, и тот опять-таки показал, что налетом руководил молодой человек, хорошо одетый и с подчеркнуто вежливой манерой разговора. Сторож был человеком пожилым, начинал свой сознательный жизненный путь в Пажеском корпусе Его Императорского Величества и был выпущен из корпуса – как неспособный к воинской службе – с гражданским чином десятого класса, то бишь коллежским секретарем. Так что касательно манер и вежливого обращения сторож ведал не понаслышке.

– И в чем же заключалась такая манера разговора? – поинтересовался Рожнов, пришедший к бывшему сторожу на дом, чтобы допросить его.

– Его речь была очень правильной и содержала такие речевые обороты, как «будьте так любезны, сударь», «не соблаговолите ли вы», «будьте добры», «сделайте одолжение»…

– И к кому он так обращался? – невесело хмыкнув, глянул на выпускника Пажеского корпуса капитан Рожнов.

– К кому… К подельникам своим… – с нотками удивления в голосе промолвил бывший сторож, который после бандитского налета на склад ходил теперь с палочкой, да и то на малые расстояния, – ноги уже практически не держали. Несмотря на то что ограбление продовольственного склада случилось уже несколько месяцев назад, он до сих пор пребывал под впечатлением от подчеркнуто вежливой манеры общения главаря банды. Ибо давненько уже не слышал подобных слов при общении граждан как в быту, так и при исполнении каких-либо служебных обязанностей.

* * *

Ограбление магазина промышленных товаров на улице Пионерской в апреле сорок восьмого года было уже сдано в архив. Если бы о нем не упомянул один из осведомителей майора Щелкунова, то дело так и осталось бы пылиться на одной из многочисленных архивных полок, потому как было закрыто в связи с окончанием следствия и нахождением преступника, давшего признательные показания. Преступником этим оказался некто Темников Анатолий Иванович. Этот гражданин имел несколько приводов в милицию сначала за дебоши в пьяном виде, а потом и за хулиганство в общественных местах. Как известно, неблаговидный проступок влечет за собой какое-нибудь на первый раз малое преступление, которое, в свою очередь, является предтечей преступления крупного и более тяжкого. Такова жизненная стезя злоумышленника, на что указывает и обширная судебная практика. Вот и Темников, совершив ряд мелких правонарушений, докатился до того, что обзавелся пистолетом и стал грабить промтоварные магазины. То есть из нарушителя общественного порядка переквалифицировался в матерого уголовного преступника…

События произошли следующие…

Во вторник седьмого апреля тысяча девятьсот сорок восьмого года – как было написано в деле – Анатолий Темников, вырядившись в форму летчика гражданской авиации, вошел в магазин за десять-двенадцать минут до его закрытия, то бишь около семи вечера. Под угрозой применить оружие он положил всех находящихся в магазине на пол лицом вниз – а таковых оказалось пятеро человек: три припозднившихся покупателя, продавец и кассир. Темников потребовал отдать ему всю имеющуюся на тот момент выручку. Кассирша стала медлить. И тогда грабитель, для устрашения и чтобы подтвердить серьезность своих намерений, выстрелил из пистолета в потолок. Пуля срикошетила и попала одному из покупателей в заднюю часть тазовой области, а иными словами, в задницу. Посетитель дико вскрикнул, чем и подвиг замешкавшуюся кассиршу быстренько отдать все имеющиеся деньги летчику-налетчику. Сунув купюры за пазуху, Анатолий Темников выбежал из магазина, крикнув перед этим напоследок следующие слова:

– Все лежат и не двигаются еще десять минут. Увижу, что зашевелились, – пристрелю всех!

После чего скрылся в неизвестном направлении. Так явствовало из материалов дела.

Путем оперативно-разыскных мероприятий оперативники Центрального городского отделения милиции вышли на этого самого Анатолия Темникова, который уже две недели как – аккурат после ограбления магазина промышленных товаров на улице Пионерской – совершенно не просыхал и пил горькую и вино с друзьями и случайными собутыльниками, причем показывая широту натуры, угощая всех направо и налево, как какой-нибудь загулявший после удачной сделки купчик лет сорок тому назад. На резонный вопрос приятелей, откуда у него образовались деньги, Темников вразумительного ответа дать не смог, а только прикладывал к губам указательный палец. Вскоре он был задержан до выяснения всех обстоятельств. Протрезвев, Анатолий Иванович принялся отнекиваться и вполне убедительно заверял, что не помнит, а потом объявил, что ему крупно подфартило, – нашел бумажник с деньгами возле общественного нужника на улице Баумана.

– Ну, я бумажник поднял, глянул в него, – показывал Анатолий Темников на допросе в отделении милиции, – а там – деньги! И немалые! Нет, я, конечно, поначалу хотел снести бумажник в отделение, как на исповеди говорю, – старался быть искренним Темников. – Но бес попутал: уж больно замечательная сумма в нем находилась. Не смог я вот так взять и отказаться от нее…

– А какая такая замечательная сумма находилась в бумажнике? – был задан допрашиваемому очередной вопрос.

На что мгновенно прозвучал точный и четкий ответ:

– Четыре тысячи сто тридцать шесть рублей.

Сумма действительно была примечательная. Однако веры Темникову было мало. Да что там мало! В чудесное нахождение бумажника с такими деньгами в луже стоков подле общественного туалета не верилось вовсе. Чтобы найти такие деньги – это ж надо было придумать такое – следовало родиться в рубашке. А уж если нашел, так тотчас нужно бежать в ближайшую церковь и ставить свечу всем святым сразу за столь невероятную удачу. Почти семь средних месячных зарплат – и вдруг презабавнейшим образом валяются на улице. Такое бывает разве что в одном случае на миллион. Если вообще такое случается. Конечно же, люди иногда что-то теряют. Трешку засаленную, к примеру, червонец даже, ключи от дома могут потерять, поношенный шарф или поломанный зонтик. Но чтобы утерять столь значительную сумму, на которую можно жить полгода не дуя в ус, – это было из разряда басен Крылова и русских народных сказок. Причем тех, где главным действующим лицом был бы Иванушка-дурачок.

И с гражданином Темниковым начали работать опытные милиционеры отделения: старший оперуполномоченный капитан милиции Николай Сорокин и следователь из следственной группы отделения милиции старший лейтенант Константин Черемных. Буквально через четыре дня Анатолий Темников одумался, раскаялся и проявил социалистическую сознательность: собственноручно написал чистосердечное признание. Дескать, он, незаконно приобретя у неизвестного гражданина пистолет марки «ТТ», решил поправить свое материальное положение путем ограбления магазина промышленных товаров на улице Пионерской. Зашел в него за несколько минут до закрытия, положил всех присутствующих на пол лицом вниз, угрожая пистолетом, и потребовал у кассира деньги, что и получил без особого сопротивления. После чего из магазина благополучно ретировался вместе с деньгами. Что же касается злополучного выстрела, то на спусковой крючок он нажал в чрезвычайном волнении, потому как вооруженный налет на магазин он совершал впервые. Пистолет же он решил взять сугубо для устрашения и стрелять ни в кого не собирался. И уж, конечно же, не рассчитывал стрелять в живых людей. Так что ранение гражданина Нечубаренко в заднюю часть тазовой области произошло по чистой случайности, никакого злого умысла с его стороны не имеющее. Собственно, это признание обвиняемого и послужило основанием для дальнейшего закрытия дела и передачи его в суд…

Валентин Рожнов прочитал дело Темникова вдумчиво и внимательно. Можно сказать, проштудировал от первой строчки до последней. Помимо нескольких явных нестыковок, бросающихся в глаза, и фактического отсутствия прямых улик (кроме чистосердечного признания), которые бы изобличали Анатолия Темникова в совершении ограбления промтоварного магазина на улице Пионерской, капитан обнаружил несколько неразрешенных вопросов, ответы на которые не смогли или – что было более вероятно – не захотели найти старший опер Сорокин и следователь Черемных.

Во-первых: где приобрел пистолет Анатолий Темников?

В деле имелась лишь одна строчка: пистолет марки «ТТ» Темников купил у неизвестного гражданина. А как он нашел этого гражданина N? Он что, подошел на базаре к какому-то незнакомому мужику и поинтересовался, не имеется ли у него лишнего пистолетика?

«Имеется», – с энтузиазмом ответил неизвестный.

«А не продадите ли оружие хорошему человеку»? – попросил Анатолий Иванович.

«Отчего же не продать, если человек действительно хороший? Продам!» – ответил мужик.

«А сколько стоит такая красивая вещица»? – поинтересовался Темников.

«А столько-то… – назвал цену мужик. – А вам как хорошему человеку я сделаю значительную скидку, а еще в придачу дам обойму патронов».

«Спасибо, вы очень любезны!» – быстро соглашается Анатолий Иванович.

Так и совершилась сделка.

Или же Темников шел себе по улице, ни о чем таком не помышляя, и тут вдруг к нему подходит незнакомый мужик:

«Дружище, пистолет “ТТ” не нужен? Вещица убойная, осечек не дает. Сам не однажды использовал. Ручаюсь!»

«Конечно же, нужен! В хозяйстве пригодится!»

«Давай деньги»…

Или все же кто-то присоветовал Темникову некоего неизвестного человека, торгующего стволами, который может продать ему пистолет в хорошем состоянии? Дескать, пригодится тебе, когда ты магазин промтоварный брать отправишься.

Кто был этот советчик? Как его величать, имя-отчество? А также место проживания и работы? Почему подобного вопроса самому Темникову в процессе следствия не задавалось? Интереса такого не имелось? Тогда возникает невольный вопрос: почему не имелось?

Во-вторых… При обыске квартиры Анатолия Темникова никакой формы летчика гражданской авиации обнаружено не было. Конечно, он мог освободиться от нее. Сжечь, к примеру. Но почему никто не поинтересовался у Темникова, откуда она у него взялась? И куда потом подевалась? Он ее пошил в ателье, купил или спер у какого-нибудь пилота-бедолаги? И куда он дел эту форму после ограбления магазина?

В-третьих… По показаниям человека, раненного в заднюю часть тазовой области – а все остальные лежали, уткнувшись в пол и не смея поднять взгляд, – когда он получил ранение и стал зажимать рану, то краем глаза увидел, что за грабителем с пистолетом или даже вместе с ним зашел еще кто-то, явно знакомый Темникову. Однако этому обстоятельству ни Сорокин, ни Черемных почему-то не придали никакого значения.

Валентин Рожнов вполне справедливо полагал, что, скорее всего, дело обстояло следующим образом… Задержав Темникова и закрыв его в изоляторе, капитан Сорокин провел с ним несколько предварительных бесед, объяснив ему, что они все равно раскрутят его за кражу бумажника с четырьмя тысячами рублей, и ему от этого никуда не деться, он получит свою пятерку по статье сто шестьдесят пятой Уголовного кодекса РСФСР. С другой стороны, если он сознается в том, что это он подломил магазин промышленных товаров на Пионерской улице, следователь, ведущий его дело, пойдет на то, чтобы оформить ему чистосердечное признание, что, несомненно, скажется в виде облегченного судебного вердикта. А выстрел из пистолета, мол, был произведен совершенно случайно, и намерения причинить какой-либо вред гражданину Нечубаренко у него, Анатолия Темникова, не имелось. И получишь, мол, ты на все про все всего-то три года, а может, и того меньше. Три года, как ни крути, меньше пяти. В результате этих предварительных бесед оперативника с подозреваемым гражданин Темников согласился дать признательные показания, которые следователем Черемных и были оформлены как чистосердечное признание в совершении кражи денег в промтоварном магазине на улице Пионерской. Так у следствия появился обвиняемый.

Валентин Рожнов первым делом побеседовал с раненым Нечубаренко, который уже давно оправился от ранения и вел привычный для него образ жизни: ходил на работу, проводил у себя в кабинете производственные совещания и летучки – он являлся начальником производства швейной фабрики – и, закончив рабочий день в шесть часов вечера, отправлялся домой, к семье.

Разговор состоялся в кабинете гражданина Нечубаренко, где у окна стоял высокий фикус.

– Расскажите, пожалуйста, про ваше посещение промтоварного магазина на улице Пионерской во вторник, седьмого апреля, – вежливо попросил капитан Рожнов.

– Так я еще тогда, в апреле, все вашим сотрудникам рассказал, – не очень приветливо промолвил Нечубаренко. Его скрытое возмущение можно было понять: кто ж с превеликой радостью и большой охотой примется делиться своими воспоминаниями о случайном ранении в большую ягодичную мышцу? Пришлось настрадаться!

– И что такого вы рассказали? – все тем же доброжелательным тоном поинтересовался Валентин и ободряюще улыбнулся.

Уяснив, что отвечать оперативному работнику милиции все же придется, Нечубаренко принялся неспешно рассказывать:

– Ну что, после работы решил зайти в промтоварный магазин. Мне надо было присмотреть себе новый портфель, потому как старый пришел в негодность и весь растрескался… Я подыскал портфель, который меня устроил, и уже намеревался было его купить, как совсем недалеко от меня кто-то громким голосом приказал всем лечь на пол. Грабежи у нас – вы уж извините меня за мою гражданскую прямоту – дело обычное, – искоса глянул на Рожнова гражданин Нечубаренко, – так что я беспрекословно подчинился приказанию, даже не посмотрев на того, кто это сказал. А потом раздался выстрел, и мне ожгло… заднюю часть тела, – машинально тронул себя за зад начальник производства швейной фабрики. – От неожиданной боли я непроизвольно дернулся и в это время заметил стоящего неподалеку грабителя с пистолетом в руке. Он был обряжен капитаном морского гражданского судна. А потом мне показалось, – при этих словах Нечубаренко снова глянул на Валентина Рожнова, – что в магазин вошли еще два человека…

– Показалось или точно вошли? – воспользовавшись паузой, спросил старший оперуполномоченный.

Начальник производства швейной фабрики сначала призадумался, а потом твердо ответил:

– Вошли. Я их заметил боковым зрением.

– И что?

– Они, как мне показалось, были заодно с этим морским капитаном…

– Опять показалось? – с небольшой долей сарказма произнес Рожнов.

– А что тут поделаешь, – хмуро ответил Нечубаренко. – Я ведь их не разглядывал. Глянешь на них, так они еще и пристрелят.

После беседы с Нечубаренко капитан Рожнов направился в коммунальную квартиру, где проживал Анатолий Темников, дожидавшийся сейчас, сидя в камере, суда. Старший оперуполномоченный, отличавшейся дотошностью, зашел по адресу проживания Темникова не случайно, он преследовал две важные цели: первая – нелишним было посмотреть, как жил обвиняемый, а вторая – следовало составить о нем свое собственное впечатление, которое уже вполне реально вырисовывалось, только не хватало некоторых деталей.

Валентин зашел в барак, где вполнакала горела лампа, и прямо на пороге весьма недоброжелательно был встречен соседкой Анатолия Темникова, Марфой Недотрогиной. Женщина, чей возраст приближался к пятидесяти, обладала скверным характером. Что совсем не мудрено, – проживание в темном бараке, при этом имея не сильно высокий социальный статус, не всегда способствует духоподъемности. Марфа Васильевна всегда была на что-то сердита: она была недовольна погодой, утверждая, что во времена ее молодости климат был куда теплее и приятнее; частенько критиковала «теперешнюю» молодежь, которая «совсем не почитает старость»; случалось, выражала негодование в адрес городского начальства, сравнивая его с прежним, где-то двадцатилетней давности, по ее словам, много лучшим: «И о людях заботилось по совести, как положено, и доступнее были»; возмущалась новыми деньгами, не так давно заменившими старые.

Вот и во время прихода в коммунальную квартиру капитана Рожнова Марфа Васильевна была, как обычно, не в духе и что-то колдовала на кухне. Завидев Валентина, безошибочно распознала в нем милиционера и произнесла с большой язвой в голосе:

– Чо опять здеся вынюхиваете? – Она зло зыркнула на Рожнова. – Посадили хорошего человека ни за что ни про что, так чего теперя ходить-то? Добились своего! – добавила Марфа Васильевна, хотя до ареста Темникова она и его не считала за «хорошего человека».

В углу крохотной кухоньки заохал, застонал, закряхтел самовар. Марфа Васильевна подошла к нему без спешки и закрыла кувшин колпачком, лишая костер воздуха. Дохнув напоследок, он миролюбиво затих.

– А вы думаете, ни за что? – поинтересовался Валентин Рожнов, приостановившись, отнюдь не обидевшись за такое неласковое обращение.

– Я не думаю, я знаю, – отрезала Марфа Васильевна, продолжая метать из глаз молнии.

– И откуда у вас такие глубокие познания? – осторожно спросил старший оперуполномоченный.

– Оттудова! – безапелляционно заявила Марфа Васильевна и уперлась руками в бока. – Когда магазин на Пионерской грабили, он здеся был, в своей комнате сидел, газеты читал.

– Откуда вы знаете, когда именно был ограблен магазин на Пионерской улице? – последовал новый вопрос Вали Рожнова, который покуда еще не совсем понял, с кем связался, что перед ним представитель той глубоко законспирированной категории людей, которые все про всех знают.

– А вы думаете, что вот мы все здеся живем и ничего не ведаем, что в городе творится-то? Не-е-ет, – протянула Марфа Васильевна и прищурилась, словно собиралась пронзить кинжальным взглядом старшего оперуполномоченного. – Про то, что нам надобно, мы все-е-е знаем…

– Понимаю вас, – примирительно произнес капитан милиции Рожнов, надеясь услышать нечто такое, чего нет в деле об ограблении магазина на Пионерской. – Так вы утверждаете, что когда магазин на Пионерской грабили, гражданин Темников находился дома?

– Утверждаю! – снова последовал безапелляционный ответ. – Еще как утверждаю! – добавила женщина, все более распаляясь. – Я его видела! Самолично! Когда он в майке и синих трусах где-то в половине восьмого приковылял из своей комнаты в наш нужник. Газету в руках держал… Магазин-то ведь перед самым закрытием грабанули, так ведь? А промтоварные у нас до семи вечера работают. Стало быть, не грабил наш Толик никакого магазина. Дома он был, дома… А еще его в это время пацаненок наш видел, Илейкой Швейцером кличут, – добавила Марфа Васильевна и победоносно глянула на капитана милиции.

– Ваш пацаненок? – подняв брови, старший оперуполномоченный в большом сомнении посмотрел на Марфу Васильевну.

Баба-то она русская. Неужели за пленного немца замуж вышла? За связь с немцами строго наказывали, но браки такие все-таки случались. Он и сам мог привести подобный пример: в прошлом году в елабужском лагере НКВД № 97 расконвоированный сорокалетний горный инженер из Мюнхена Клаусс Рюлле женился на тридцатипятилетней вдове Марковой Надежде. Но то особый случай – его решили оставить как ценного специалиста. Да и сам немец не бездействовал, – написал три письма самому Сталину с просьбой дать ему советское гражданство и разрешить жениться на русской женщине!

– Наш в том смысле, что проживает в нашем бараке, – поправилась женщина. – А так он деда Натаныча родной внучок. С ним живет и воспитывается. Потому как родителев у него нетути.

На этом разговор с Марфой Недотрогиной завершился…

Пошли к деду Натанычу. Дед неопределенного возраста (ему можно было дать и шестьдесят пять, и семьдесят восемь) в очках с толстыми стеклами расположился на диване и читал книжку. Внук сидел за столом и что-то с вдохновением рисовал, высунув кончик языка. Было ему лет десять.

– Здравствуйте, – поздоровался Валентин Рожнов.

Дед взглянул поверх очков на гостя и промолчал. А вот внук его четко произнес:

– Здравствуйте.

– Можно задать один вопрос вашему внучку? – обратился старший оперуполномоченный к старику в очках. – Естественно, в вашем присутствии, – добавил Рожнов.

Дед только молча кивнул. Его в этой жизни мало что интересовало.

– Скажи-ка, Илья, ты вашего соседа Толю Темникова седьмого апреля видел здесь, в бараке? – повернулся к пацаненку Валя Рожнов. – Припомни, пожалуйста. Это очень важно.

– Это когда магазин на Пионерской ограбили? – глянул прямо в глаза старшему оперуполномоченному Илейка.

– Ну да, – последовал ответ.

– Знамо дело – видел, – ответил пацаненок.

– А когда ты его видел? – задал новый вопрос капитан.

– В семь часов вечера. Я к нему в комнату постучал, мне надо было циркуль у него попросить. У меня циркуля нету, а у него есть, – ответил Илейка. – Ну, он мне и открыл…

– Дал он тебе циркуль? – спросил Рожнов.

– Дал.

– А откуда знаешь, что это в семь часов было? – поинтересовался старший оперуполномоченный.

– А вот, – Илейка подтянул рукав на левой руке и повертел перед глазами Валентина наручными часами. – Это деда мне на день рождения подарил. Вам нравятся мои часы?

– Нравятся, – соглашаясь, промолвил капитан Рожнов. Подарок и в самом деле был хорош – немецкие трофейные часы.

– Мне тоже, – изрек пацаненок.

– А вы, дедушка, – обратился к Натанычу старший оперуполномоченный, – соседа вашего Темникова случайно вечером во вторник седьмого апреля не видели?

– Не видел, – ответил дед и опустил взор в книгу.

Оставалось допросить самого Анатолия Темникова. Вернее, поговорить с ним, и желательно по душам, чтобы он рассказал все, как было на самом деле.

Рожнов получил от руководства на это разрешение и утром следующего дня уже сидел в допросной следственного изолятора. Скоро Темникова привели. Выглядел он не самым лучшим образом: ввалившиеся щеки, темные круги под глазами, словно проходящие синяки после крепкой драки, сухая пожелтевшая кожа. Впрочем, через несколько месяцев, проведенных в СИЗО, мало кто выглядит цветущим и жизнерадостным…

– Анатолий Иванович, – начал разговор Валентин Рожнов. – Я к вам вот по какому поводу… Вчера побывал в вашем доме, побеседовал с соседями. Алиби у вас, гражданин Темников. Настоящее железное алиби…

– То есть? – опешил Анатолий, почти беспрерывно моргая глазами.

– А то и есть, – усмехнулся старший оперуполномоченный. – Объясняю… Седьмого апреля в семь часов вечера, когда грабили промтоварный магазин на улице Пионерской, вы, гражданин Темников Анатолий Иванович, находились у себя дома и никуда из барака не выходили. Это показали ваша всезнающая соседка Марфа Васильевна Недотрогина, которая видела вас проходящим в туалет, одетым в майку и трусы и с газетой в руке, и несовершеннолетний Илья Семенович Швейцер, который точно в это время заходил к вам в комнату за циркулем, необходимым ему для выполнения школьного домашнего задания. Так какого, спрашивается, рожна, – в упор глянул на Темникова Рожнов, – ты подписал чистосердечное признание? Сдохнуть, что ли, хочешь раньше времени?

– Так это мне так присоветовали следователь с оперативником, что дело мое вели, – промолвил Анатолий, продолжая находиться в недоумении и не зная, как воспринимать происходящее – за сон или явь? Поскольку еще никто и никогда, не считая его давно умерших родителей, не делал ему добра за просто так. А этот капитан милиции вдруг сделал: спас его от верной тюрьмы. – Они сказали, что если я напишу чистосердечное признание, то получу трояк. А иначе – сидеть мне свои полные пять лет и даже не надеяться, что за хорошее поведение мне могут скостить срок.

– Хрусты[27] откуда у тебя взялись? – продолжая сверлить Темникова недовольным взглядом, произнес Рожнов.

– Да нашел я их, – едва не воскликнул Темников. – А что еще с такими левыми деньгами-то делать? Только пропить. Как пришли, так и ушли!

«Что ж, логика в его словах какая-никакая, а просматривалась. Только вот нахождение четырех с лишним тысяч рублей на дороге все же продолжало вызывать сомнение. Взять хотя бы тебя и твоих приятелей: разве кто-то из вас нашел на дороге больше чем гривенник?»

Когда Рожнов уже выходил из СИЗО, к нему подошли двое мужчин. Один был настроен недружелюбно, другой пытался его как-то сдерживать…

– Ты чего тут вынюхиваешь? – грубовато поинтересовался первый, пронзая Рожнова злым взглядом. – Заняться больше нечем?

– И правда, вам что, своих дел не хватает, поэтому вы и лезете в чужие? – мягко поддержал агрессивно настроенного мужчину второй. Он, вероятно, взял на себя роль нейтрально настроенного к Валентину человека, пытающегося не допустить возможного скандала и каких-либо неправомерных действий. Улыбнулся вот даже ободряюще.

– А вы кто, собственно? – задал вопрос Рожнов, обращаясь к обоим мужчинам.

– Я – следователь следственной группы Центрального городского отделения милиции старший лейтенант Константин Черемных. А мой товарищ, – кивнул в сторону агрессивно настроенного мужчины следователь Черемных, – старший оперуполномоченный нашего отделения капитан Николай Сорокин. Это мы вели дело Темникова, ограбившего промтоварный магазин на улице Пионерской и ранившего выстрелом из пистолета марки «ТТ» гражданина Нечубаренко седьмого апреля сего года. Мы нашли улики, изобличающие преступника, к тому же он дал признательные показания, которые были оформлены мной как чистосердечное признание. Что еще надо, чтобы закрыть дело и передать его в суд? – посмотрел прямо в глаза Валентину Рожнову старший лейтенант Черемных.

– Нужна правда, – ни секунды не думая, ответил Валя Рожнов. – Улики, что вы имеете, – только косвенные. Прямых улик практически нет ни одной. И ограбление магазина было совершено не в одиночку, а группой лиц. На это указывают показания того самого раненого гражданина Нечубаренко, который видел, как вслед за первым грабителем вошли еще двое. Но вы почему-то не обратили на это внимания…

– В показаниях Нечубаренко, данных им на допросах, ничего нет про сообщников Темникова, – заметил капитану Рожнову старший лейтенант Черемных.

– Зато они имеются в его показаниях, данных мне, – парировал Рожнов. – И эти показания записаны и запротоколированы и будут приобщены к делу.

– А чистосердечное признание куда вы денете? – все еще стараясь держать себя в рамках приличия, промолвил Черемных и даже попытался снисходительно улыбнуться, что у него скверно получилось. Вместо улыбки на его лице появилась какая-то кислая гримаса, будто он только что откусил кусочек от лимонной дольки.

– Чистосердечное признание с отсутствием прямых улик, изобличающих гражданина в совершении преступления, может быть успешно оспорено как судом, так и самим обвиняемым. Он на суде просто откажется от своих показаний – и все! И что вы будете делать в этом случае дальше? – задал резонный вопрос Рожнов, на который, похоже, ответа ни у оперативника, ни у следователя не нашлось.

– Не откажется, – буркнул после недолгой паузы до того молчавший капитан Сорокин и добавил: – Это ему боком может выйти. Что и было ему популярно разъяснено.

– А его железное алиби? – парировал выпад опера Сорокина Валентин Рожнов. – Его куда вы денете? Вы ведь даже не удосужились опросить соседей Темникова по бараку, где он проживает… А я вот опросил. И нашел свидетелей, которые видели его дома седьмого апреля вечером в часы, когда происходило ограбление магазина промышленных товаров на Пионерской улице. Так что чистосердечное признание, которое вы выжали из подследственного, есть чистейшей воды липа.

– Ну, ты! – рванулся вперед капитан Сорокин. – Щас я тебе покажу липу…

На этот раз Константину Черемных не удалось сдержать буйного капитана, и тот оказался лицом к лицу с Валентином Рожновым. Какое-то время два старших оперуполномоченных стояли друг против друга, неотрывно буравя друг друга неприязненными взглядами и пытаясь понять, кто на что способен. Рожнову это, видимо, надоело, и он спокойно вымолвил:

– Ну, покажи.

– Мужики, мужики, ну вы чего тут разошлись? – засуетился вокруг оперов следователь Черемных. – Ведь одно же дело делаем…

– Ну, кто-то дела делает, а кто-то их разваливает, – зло произнес капитан Сорокин. На что получил вполне резонный ответ:

– Дела, шитые белыми нитками, не грех и развалить.

Николай Сорокин какое-то время еще постоял, поедая взглядом Рожнова, потом отошел и произнес:

– Смотри, как бы тебя самого кто-нибудь не развалил.

– Ты, что ли, развалишь? – криво усмехнулся Валя Рожнов и добавил: – Ты как-нибудь попробуй. Посмотрим, что из этого выйдет.

После сказанных слов капитан Рожнов повернулся и пошел прочь, в полной уверенности, что Сорокин не налетит на него сзади. Не потому что духу не хватит, а низко нападать на своего коллегу, да еще сзади. Ведь, как ни крути, а оба они офицеры… Затем Валентин Рожнов, так ни разу не оглянувшись, прибавил шаг: надлежало еще разобраться с делом ограбления коммерческого продуктового магазина на улице Щапова.

* * *

Ограбление коммерческого магазина продуктов на Щапова случилось еще за полгода до отмены продуктовых карточек, то есть в мае 1947 года. Магазин этот был очень популярен в городе, хотя цены в нем были едва ли не в десять раз выше государственных. И посещали его преимущественно граждане, имеющие значительные доходы, которые не жалко было потратить на продукты питания. Впрочем, время тогда еще было такое, что самым ценным в жизни были именно съестные припасы, начиная от самых простых: хлеба, круп, молока. Это не говоря о сливочном маслице, колбаске и красной рыбке, что сама тает во рту…

Работнице ткацкой фабрики с ее зарплатой в три с половиной сотни или даже инженерно-техническому работнику с окладом четыреста семьдесят рублей товары в коммерческом магазине были абсолютно не по карману. А приобрести в магазине можно было только то, что по продуктовым карточкам отнюдь не отоваривали: отварную телятинку, сырокопченый говяжий филей, свиную корейку, колбаску вареную и копченую; осетрину горячего и холодного копчения, копченые и соленые семгу, горбушу и кету. А еще фрукты, шоколадные конфеты, пирожные, торты и многое другое. Так что выбор имелся такой, что порадовать мог любого любителя вкусно поесть и даже заправского гурмана. В этот-то коммерческий магазин и зашел почти перед самым закрытием молодой и высокий человек в форме капитана дальнего плавания. Он неспешно подошел к прилавку – посетителей магазина оставалось всего-то раз-два и обчелся – и потребовал килограммов шесть мясных и рыбных деликатесов. К ним он добавил две бутылки шампанского, две бутылки самого дорогого коньяку и шоколадный торт стоимостью едва не в половину месячной зарплаты валяльщика валенок. Все это он разложил по двум клеенчатым хозяйственным сумкам, после чего с золотозубой улыбкой обратился к продавцу:

– Будьте так любезны, товарищ, отпустите мне это все бесплатно.

– Как это бесплатно? – опешил продавец.

От удивления у него вместе с челюстью отвисла нижняя губа, и он стал почти похож на пациента психиатрической клиники на улице Волкова.

– А так, задарма. Как подарок, – еще шире улыбнулся человек в форме капитана дальнего плавания и дружелюбно посмотрел на впавшего в прострацию продавца.

– Как подарок – я не могу, – наконец промолвил продавец. С подобного рода просьбой продавец сталкивался впервые и даже подумать не мог, что таковая может последовать. – Это все денег стоит, и немалых.

– Значит, подарить мне эти продукты питания вы не хотите, – скорее констатировал, нежели спросил капитан дальнего плавания и с печальным видом покачал головой.

– Не то чтобы не хочу, просто не имею права, не положено, – промямлил продавец с извиняющимися интонациями, глядя в посуровевшие глаза просителя, и развел руками.

– Жаль, – резюмировал капитан. – Ну не хотелось мне прибегать к насилию, не люблю я этого, хочу всегда полюбовно, но видно, опять не получится, – горестно выдохнул он, после чего извлек из кармана пистолет и, не мешкая, выстрелил продавцу в носовую перегородку. Затем громко скомандовал: – А теперь, любезные мои, всем лечь на пол и закрыть глаза.

Убедившись, что его команда исполнена беспрекословно, человек в форме капитана дальнего плавания сказал двоим своим подручным, стоявшим рядом:

– Если кто-то попытается рыпнуться, стрелять без предупреждения. – А я за деньгами, – добавил он и прошел за прилавок…

* * *

Выстрел заставил Наталью Владимировну вздрогнуть. Машинально посмотрев в сторону, откуда прозвучал громкий хлопок, она увидела падающего продавца с окровавленным лицом. А в метре от него стрелявшего – высокого молодого капитана дальнего плавания, который после выстрела, продолжая держать пистолет в руке, крикнул на весь магазин:

– Всем лечь на пол и закрыть глаза!

Ей уже приходилось слышать пистолетные выстрелы. Это произошло прошлым летом, когда она шла по улице Баумана, и ее обогнал парень в синей рубахе, допотопном картузе и крестьянских полосатых штанах, заправленных в кирзовые сапоги гармошкой. В правой руке парень держал наган. И когда он обогнал ее шагов на пять, неожиданно обернулся и выстрелил назад.

Пуля пролетела совсем близко от нее, – во всяком случае, так ей показалось. Наталья Владимировна, испугавшись, вжалась в стену, как оказалось, вовремя: мимо того места, где она пару секунд назад находилась, промчались два милиционера с револьверами в руках. Один из милиционеров, приостановившись, выстрелил в ответ. Парень будто споткнулся, изогнулся в дугу и ткнулся лицом в асфальт. Кажется, он не шевелился. Только левая нога мелко дергалась…

Прошлогодние воспоминания молнией пронеслись в ее голове, и Наталья Владимировна без промедления подчинилась человеку, выряженному в форму капитана дальнего плавания: легла на пол, закрыла глаза и обхватила голову ладонями. Заметив, однако, краем глаза еще двоих посетителей магазина, которым переодетый грабитель отдавал приказания.

Что было дальше?

Ничего конкретного объяснить она не сумела. Грабители вышагивали по операционному залу. Звучал приглушенный мужской разговор, слов которого разобрать было невозможно. Закрыв глаза и обхватив голову руками, Наталья Владимировна даже не желала прислушиваться. Только бы уцелеть!.. Потом все стихло. Еще некоторое время лежали на полу и, убедившись, что никто более в магазин не войдет, не без опаски поднялись. Осмотрелись, после чего вызвали милицию, которая прибыла весьма быстро.

Эксперты, склонившись над трупом, принялись выяснять характер смертельного ранения; фотографировали, выискивали на полу улики; найденные предметы помечали номерами, складывали их в пластиковые пакетики.

Молодой человек лет тридцати, представившись старшим оперуполномоченным отдела по борьбе с бандитизмом городского Управления МВД капитаном Рожновым, подошел к ней и задал первый вопрос:

– Вы запомнили, как выглядел и во что был одет убийца?

Наталья Владимировна, едва пришедшая в себя от произошедшего, стараясь выглядеть спокойной, заговорила размеренным уверенным голосом:

– Что я запомнила… Молодой был убийца. Одет он был в форму капитана дальнего плавания.

– Значит, капитан дальнего плавания? Очень неожиданно… А вы уверены? Это я по поводу формы. Насколько я знаю из своего опыта, женщины не очень разбираются в знаках различия, в формах военнослужащих и гражданских. Почему вы вдруг решили, что это форма капитана дальнего плавания?

– Видно, я из других женщин. Я разбираюсь… А потом, мой одноклассник капитан дальнего плавания. Живет он в Ленинграде, иногда приезжает к родителям в Казань. Я его часто вижу именно в такой форме. А еще на правой стороне груди у него был нагрудный знак «Капитан дальнего плавания».

– Теперь понятно. И что вы об этом думаете?

Пожав плечами, Наталья Владимировна отвечала:

– Ничего я не думаю. Не мысли, а броуновское движение!.. Думаю, что мне просто повезло. Вот Костику нашему, – кивнула она на убитого продавца, – нет… А ведь хороший мальчишка был, недавно к нам в магазин устроился, поступать в университет хотел. Юристом хотел быть. Много планов у него было на жизнь. Иногда мы разговаривали… На Камчатке хотел побывать, говорил, что природа там очень красивая. А то, что это не капитан дальнего плавания, это я вам точно могу сказать. Как у вас там говорят… Ряженый он! Моряки ведь гордятся своей формой, любят ее, берегут. А он с такого близкого расстояния стрелял в Костика, что я уверена, следы от крови на его рукаве и на лацканах кителя должны остаться.

Удовлетворенно кивнув, старший оперуполномоченный что-то быстро пометил в своем блокноте.

– Молодой, вы говорите, он был? – задал уточняющий вопрос старший оперуполномоченный отдела по борьбе с бандитизмом городского Управления МВД.

– Молодой, – соглашаясь, кивнула Наталья Владимировна. – Примерно около тридцати лет, а может, двадцать пять! И высокий. Выше среднего роста – точно.

– А лицо вы его разглядели? – поинтересовался капитан Рожнов.

– Ну, как разглядела… – раздумчиво произнесла женщина. – Так… Видела мельком.

– Может, вам что-то запомнилось в его лице? – задал новый вопрос старший оперуполномоченный Рожнов. – Какая-нибудь характерная деталь?

– Да что там могло запомниться, – отмахнулась было от вопроса Наталья Владимировна. – Лицо как лицо. Хотя нет, постойте, – кажется, она что-то припомнила. – Губы у него были такие… пухлые. Как у капризного ребенка…

Это было уже что-то. Особая примета. Про пухлые губы говорила еще выжившая после пулевого ранения в живот девушка-сотрудница трудовой сберегательной кассы на Фрунзе. Стало быть, молодой человек в каракулевой шапке, высокий и крепкий, с пухлыми как у ребенка губами, руководивший ограблением сберкассы, и молодой высокий человек в форме капитана дальнего плавания с пухлыми, опять же как у ребенка, губами – одно лицо. А значит, и осведомитель майора Щелкунова, и его, Вали Рожнова, информатор говорили правду: ограбление сберкассы на Фрунзе и продуктового магазина на Щапова – дело рук уголовника по кличке Пижон…

Глава 4

Что нарыл майор Щелкунов

Пришла осень, безжалостно перечеркнув все летние воспоминания и надежды.

С утра майор Щелкунов решил прогуляться по Черному озеру, – обещали запустить в водоем лебедей-шипунов: трех белых и одного черного. Еще с вечера вчерашнего дня в самом центре бассейна на радость всей округе для пернатых построили небольшой дощатый домик, в котором птицы могли бы спрятаться от назойливых взглядов, укрыться от непогоды, а то и гнездиться.

Уже спускаясь по широкой лестнице к озеру, Виталий Викторович увидел многочисленных зрителей, любующихся водоплавающими. Это было поистине завораживающее зрелище. Лебеди, уже определившись в пары, кружились на воде, что напоминало какой-то колдовской танец. Черный лебедь, приподняв большие крылья, отвел их в сторону и что-то прокричал, а потом будто бы по команде пара вместе окунула головы в воду. Два белых лебедя уже миновали стадию знакомства и теперь плыли рядышком, едва касаясь друг друга боками. Доплыв до середины озера, они вдруг остановились, а потом самец оплел самку своей шеей.

Полюбовавшись птицами минут пятнадцать, майор Щелкунов вернулся в отдел и, присев за письменный стол, принялся рассуждать, чиркая карандашом на листке бумаги замысловатые, одному ему понятные знаки.

Перво-наперво, деньги в НИИ взяты большие, почему бы в таком случае и не погулять на них так, как душе будет угодно! Ведь не стоянием же за токарным станком в промасленной робе такие денежки заработаны? И даже не написанием книги в двадцать авторских листов, сидя за письменным столом в чистой домашней одежде…

Второе: Пижон – мужчина молодой. Любит хорошо одеваться, красиво говорить, повыпендриваться… То есть – пустить пыль в глаза. Это для него не только игра, но, похоже, что и образ жизни. Ведь переходят же наши приобретенные привычки со временем в черту характера, от которой не так-то просто потом избавиться. Порой такая черта становится доминирующей, способствует подражанию окружающими и нередко наследуется детьми.

Наверняка Пижон охоч до хорошеньких молодых женщин, каковых у него, надо полагать, не одна и не две. А где на молодых дурочек можно произвести самое благоприятное впечатление? Разумеется, в дорогом ресторане, где можно от души шикануть, не заглядывая в ценник, и поразить воображение девушки обилием заказанных деликатесов.

Таковых ресторанов в городе всего три, и все они расположены в самом центре города. В остальных – не особо-то можно шикануть, и от обычных рабочих столовок они отличаются разве лишь наличием официантов. В такие заведения понравившуюся девушку такой человек, как Пижон, не поведет. Не по чину! Ведь он – капитан дальнего плавания. Или киноактер. Или художник. На худой конец – чиновник в каракулевой шапке. А такие граждане в забегаловки не ходят. И девушек своих туда кормить и поить не водят…

Первое популярное заведение, которое намеревался посетить начальник отдела по борьбе с бандитизмом майор Щелкунов, был бывший трактир Никольских номеров на Поперечно-Островской улице. Ныне она именовалась Международной, а трактир, неоднократно закрывавшийся в тяжелые для города и страны времена (то бишь в годы революции и Гражданской войны, а также в первые годы Великой Отечественной), теперь носил гордое название «Славянский базар». До войны ресторан славился своей кухней. Во времена Новой экономической политики, да и позже, здесь можно было отведать стерляжьей ухи, белугу в рассоле и банкетную телятину из белого мяса трех– или четырехмесячного теленка. Фирменными блюдами «Славянского базара» были вкуснейший поросенок с хреном и пополамные расстегаи из стерляди и кусков налимьих печенок в открытой середине пирога.

Когда Виталий Викторович вошел в ресторан – а было аккурат обеденное время, – его просторный зал был наполовину пуст. А за занятыми столиками сидели по трое или по двое мужчин сплошь в строгих костюмах и при галстуках и с аппетитом поглощали пищу, то есть те самые банкетную телятину, белугу в рассоле и пополамные расстегаи. Запивая все эти блюда – нет, не вином и не водкою или коньяком, а минеральной водой «Боржоми». Не то чтобы граждане в костюмах сильно следили за своим здоровьем и принципиально не пили горячительные напитки. Отнюдь! Многие из них были бы не прочь пропустить стопочку-другую за столь вкусным и сытным обедом. Просто все эти граждане были обременены властью. А таковым надлежало быть трезвыми. По крайней мере, в рабочее время.

Если прислушаться к их разговорам, то можно было понять, что между должностными лицами происходил приглушенный разговор о государственных поставках, городском бюджете, росте производственных фондов и успешном ходе четвертой пятилетки. Как можно было догадаться, в зале обедали сплошь чиновные государственные люди среднего и выше среднего рангов республиканского масштаба. Майор Щелкунов в своей кожанке поверх вязаной безрукавки и заношенной полосатой рубахи, яловых сапогах и офицерских галифе смотрелся если не белой вороной, то медным пятаком среди серебряных полтинников – точно.

Вошли офицеры, человек шесть, устроились вместе, сдвинув два стола, и заказали себе закуски и крепкой выпивки.

– Желаете пообедать? – подошел к Виталию Викторовичу уже немолодой человек с тонкими усиками типа «карандаш» и в немного поношенном темном костюме из хорошего материала, несомненно, выпущенного еще до войны. – Специально для вас у нас имеется вкусный и питательный комплексный обед. Он состоит из борща со сметаной, котлет по-киевски с гарниром из картофельного пюре и компота из сухофруктов, – не предлагая поросенка под хреном и белугу в рассоле, он безошибочно определил финансовые возможности Виталия Викторовича. Похоже, он работал администратором этого заведения давно и с первого взгляда точно определял финансовые возможности клиентов.

– Да нет, я сейчас не голоден, – ответил почти правду майор Щелкунов (полчаса назад он съел бутерброд, состоящий из куска черного хлеба и кусочка сала, и запил его стаканом чая). – Да и скучновато у вас что-то, – добавил он.

– А вы приходите к нам вечером, – заметил ему человек с усиками типа «карандаш». – Где-то, скажем, часиков в восемь-девять. Подойдет совершенно иная публика. Будет весело, уверяю вас. Целый вечер играют музыканты, – добавил он.

– Вы, наверное, всех тех, кто к вам постоянно ходит, в лицо знаете? – поинтересовался Виталий Викторович в надежде, что администратор ресторана сообщит что-нибудь интересное. И майор не ошибся…

– Знаю. И не только в лицо, – согласился с Щелкуновым администратор ресторана. – В некотором смысле, это часть моей работы.

– А не известен ли вам такой молодой человек лет двадцати пяти, высокий, всегда хорошо одетый? У него еще губы такие пухлые, как у ребенка? – поинтересовался Виталий Викторович, сообщив особую примету, о которой ему поведал капитан Рожнов.

– Вы имеете в виду Андрея Гавриловича? – вопросительно глянул на майора Щелкунова администратор ресторана.

– Я не знаю, как его зовут, – ответил Щелкунов, запомнив, конечно, произнесенное имя-отчество. – А фамилию его вы знаете? – добавил уточняющий вопрос Виталий Викторович.

– Сейчас что-то не припомню, – ответил администратор после недолгого молчания. – Если вам интересно, то сегодня вечером Андрей Гаврилович непременно должен быть. Он по пятницам как раз ужинает у нас со своими друзьями.

– И много у него друзей? – как бы между прочим поинтересовался Виталий Викторович.

– Много, – как-то загадочно улыбнулся администратор ресторана и добавил: – И все преимущественно женщины…

– Понял, спасибо, – поблагодарил за информацию майор Щелкунов, отметив для себя, что вечером он непременно должен наведаться в этот «Славянский базар».

В половине девятого вечера Виталий Викторович снова вошел в ресторан «Славянский базар». Как и говорил администратор, публика сейчас была совершенно иной, нежели в обеденное время. За столиками вкушали разносолы, пили вино и водку бывшие и нынешние коммерсанты со своими женщинами; разного рода сомнительные личности с разнузданными намалеванными девицами, древнейшие профессии которых весьма несложно было определить. Закусывали и глотали водку военные в парадных кителях, опять-таки с женщинами, и прочая разношерстная публика, охочая до хмельного веселия и яств, каковых невозможно встретить в обычных магазинах. У окна за столиком на четверых сидел и угощал двух выряженных девиц не старше двадцати лет молодой человек в сером с иголочки костюме и с пухлыми, как у ребенка, губами. Он был весел, раскован, без конца шутил, девицы хохотали, время от времени поднося к накрашенным губам бокалы с вином. Стол был уставлен различными закусками. Здесь возлежала жареная индейка под хрустящей корочкой; стерлядь по-русски, залитая стаканом рыбного бульона и приправленная лучком, корнишонами и грибами; жульен грибной, тушеный рябчик в сметане; вино и водка; шоколадные конфеты, яблочный штрудель и мороженое в разноцветных шариках, которые тотчас хотелось съесть, покуда они не потеряли форму.

Щелкунов нашел администратора, с которым беседовал несколько часов назад, и, указывая кивком на молодого человека в сером костюме, напрямую спросил:

– Это он?

– Да, это Андрей Гаврилович, – уважительно (не к Виталию Викторовичу, а к Андрею Гавриловичу) отозвался администратор.

А молодой человек в сером костюме с иголочки гулял напропалую. Он то и дело подзывал официанта, заказывал все новые закуски, залихватски опрокидывал водку из рюмок, трогал девушек за коленки, глядя им в глаза, и весело хохотал.

«Жаль, что рядом нет Вали Рожнова с его свидетелями, видевшими Пижона, – подумалось майору Щелкунову. – Авось узнали бы его в этом молодом человеке в сером костюме, если это, конечно же, Пижон. И был бы повод для задержания…»

Потом мысли Виталия Викторовича спутались. Вообще, последние два дня он чувствовал себя паршиво: не просто болела, а разламывалась голова, накатывала такая смертельная усталость, что приходилось пересиливать себя ради того, чтобы как должно заниматься положенными по службе делами. А сегодня, похоже, поднялась и температура, поскольку, несмотря на сухую и теплую осеннюю погоду, его серьезно знобило и бросало то в жар, то в холод.

Хорошо запомнив лицо молодого человека с пухлыми губами и в сером костюме, майор Щелкунов отправился домой. Задача была не выполнена: предстояло обойти еще два лучших ресторана в городе и поспрошать у тамошних администрации или официантов о щегольски одевающемся молодом человеке, роста выше среднего, с припухлыми губами. Однако планам Виталия Викторовича не суждено было сбыться: назавтра он попросту не поднялся с постели. Точнее, встать-то он сумел, но, протопав несколько шагов, рухнул на пол и потом, немного отлежавшись, уже на карачках едва добрался до кровати. Сил хватило только на то, чтобы позвонить по телефону начальнику УГРО города подполковнику Фризину и доложить ему о своем состоянии.

– Я пришлю к тебе врача, – услышал он в трубке голос начальника, после чего забылся то ли в полудреме, то ли в болезненной отключке.

Тем временем подполковник Фризин поручил одному из свободных оперативников, лейтенанту Ивану Гайтанникову, обойти еще два пригодных кабака. Первый находился на улице Чернышевского, в непосредственной близости от Гостиного двора. Раньше в нем размещался приличный трактир, в котором, помимо трапезы и пития чая и горячительных напитков, совершались сделки на десятки и сотни тысяч рублей между купцами и промышленниками. В середине двадцатых годов, в самый разгар НЭПа, закрытый в годы революции и гражданской войны трактир вдруг открылся, но уже под названием «Ресторан «Гостиный двор». Кормили здесь также прилично, однако на вопрос оперативного уполномоченного, бывает ли в ресторане некий изысканно одетый высокий молодой человек по имени Андрей Гаврилович, был получен однозначный ответ:

– Нет, такового человека мы не знаем, он у нас не обедает и не ужинает…

Пошли в ресторан «Столица», что на улице Баумана. Здесь Андрея Гавриловича знали (опять-таки только по имени-отчеству) и сказали, что он вот-вот непременно должен прибыть.

– А давно вы его знаете? – поинтересовался оперуполномоченный Гайтанников. – Кто он такой? Чем занимается в жизни?

– Да знаком года три, он, почитай, примерно столько к нам ходит, – ответил администратор. – Артист он какой-то известный. – Потом немного подумал и добавил: – Или художник.

– Скульптор он, – убедительно твердо произнес один из официантов, что проходил мимо и услышал разговор. Он был из той породы людей, кто знает обо всем, про что бы ни завели с ним разговор, начиная от размеров сушек и баранок и заканчивая мощностью атомных бомб, сброшенных американцами на Хиросиму и Нагасаки. – Видели скульптуры ученых на «Аллее Славы» в парке напротив поселка имени Серго Орджоникидзе? Ну, там, Ломоносова, Менделеева? Это он их слепил. Уверен, за это большие деньги плотют…

Пока суд да дело, опер Иван Гайтанников сходил за участковым уполномоченным Гатауллиным (ресторан «Столица» находился на его участке). Так, на всякий случай… Кто его знает, что это за человек такой, Андрей Гаврилович. А вдруг придется какие-либо оперативные действия производить? Свидетелей, к примеру, опрашивать или понятых искать. Как тут без участкового-то обойтись? Да никак…

Когда оперуполномоченный вернулся в ресторан с участковым, Андрей Гаврилович уже сидел за уставленным закусками столиком и угощал марочным вином пышнотелую даму годов под тридцать, с которой, как сказал администратор «Столицы», он и пришел. Гайтанников и участковый уполномоченный присели за резервный столик и стали попивать чаек с сушками, с хрустом разламывая их в кулаке и бросая взгляды на столик с Андреем Гавриловичем и пышнотелой дамой. Тем временем оркестр заиграл фокстрот «Рио-Рита», и Андрей Гаврилович пригласил на танец молоденькую девушку в ромашковом платьице, сидящую за соседним столиком. Пышнотелая дама, явно вознегодовав за такое явное неуважение к себе, встала, с грохотом отодвинув стул, и с гордо вскинутой головой покинула ресторан, ни разу не оглянувшись на бывшего кавалера. Андрей Гаврилович отнесся к действиям пышнотелой дамы если не с облегчением, то вполне равнодушно. После чего стал довольно навязчиво приглашать девушку, с которой танцевал, за свой столик. Похоже, девушка в ромашковом платьице вот-вот готова была сдаться уговорам то ли артиста, то ли скульптора. Но тут между ними встрял крупный мужчина лет тридцати пяти, с которым была девушка. Он двинулся на Андрея Гавриловича гранитной скалой, с оскорблениями и угрозами, на что молодой мужчина с пухлыми губами лишь криво ухмылялся, вызывающе глядя крупному мужчине прямо в глаза. Это того, очевидно, взбесило. Ярость мужчины достигла точки кипения, он размахнулся и… его кулак пронесся по воздуху, никого не задев, – Андрей Гаврилович ловко увернулся и продолжал демонстративно ухмыляться.

– Ах, ты… – взревел крупный мужчина и пошел за отступающим обидчиком, двигая по ходу столики и задевая своим мощным корпусом посетителей ресторана, которые стали громко проявлять свое неудовольствие.

Ну, вот он и наступил, тот самый «всякий случай». Оперуполномоченный Гайтанников и участковый Гатауллин поднялись со своих мест и пошли гасить разрастающийся скандал. Ибо скандалы и драки в общественном месте, в особенности там, где люди отдыхают, – вещь непозволительная.

Были задержаны обе стороны конфликта: крупный гражданин как зачинщик скандала и Андрей Гаврилович как его участник. Предлагали проехать и девице, из-за которой разгорелся конфликт, но та отказалась, а чтобы насильно везти ее в участок, на то не имелось никаких оснований. Когда Андрея Гавриловича, придерживаемого за локоток, выводили из зала ресторана, он поначалу пытался вежливо выяснить, за что он задержан и что такого противоправного совершил. Принялся растолковывать, что зачинщиком конфликта он не являлся, дебоша в ресторане не устраивал, кулаками не махал и посетителей ресторана никоим образом не беспокоил, на что имеется масса свидетелей. Но когда получил от оперуполномоченного Гайтанникова короткий, но емкий ответ: «Разберемся», замолчал и лишь насмешливо поглядывал то на молодого оперативника, то на участкового.

Задержанных мужчин доставили в участок к Гатауллину и развели по разным кабинетам для того, чтобы их допросить. Крупный мужчина был мало интересен лейтенанту Ивану Гайтанникову, и им занялся участковый, а вот молодой человек в явно дорогом сером костюме оперуполномоченного городского Управления милиции сильно интересовал. Как сказал администратор ресторана «Столица», этот Андрей Гаврилович является завсегдатаем ресторана где-то уже года три. Да и ресторан «Славянский базар» на улице Международной он тоже частенько посещает, и там его опять-таки хорошо знают. А вот на какие шиши этот Андрей Гаврилович гуляет с девицами и шикует, не жалея на еду и питье никаких денег? Которые, как известно, являются законными лишь тогда, когда заработаны. Этот вопрос занимал оперуполномоченного более всего – ведь не зря же начальник уголовного розыска города подполковник Фризин послал его в рейд по лучшим в городе ресторанам…

Допрос оперуполномоченный Гайтанников начал по всей форме: имя-отчество-фамилия, где родился, где проживает, место работы и, главное, откуда у него деньги на рестораны и почти каждодневные гулянки с женщинами. Оказалось, что у Андрея Гавриловича очень простая фамилия – Васянин. То есть какого-то его далекого предка прозывали Васяня, и у этого Васяни были дети. И когда спрашивали, чьи это дети, то получали ответ – Васянины. Так, наверное, и родилась столь простецкая русская фамилия.

Проживал гражданин Васянин в центре города в престижном четырехэтажном доме дореволюционной постройки, облюбованном главным профсоюзным деятелем региона, чиновниками городского исполнительного комитета и заслуженными артистами республики. Что же касается места работы, то Васянин назвал производственный комбинат Республиканского областного союза советских художников, где трудился ведущим художником-модельером, имея неплохой заработок.

– И сколько же вы зарабатываете? – с нескрываемой иронией спросил оперуполномоченный Гайтанников, с интересом поглядывая на молодого человека с пухлыми губами и ожидая от него ответа, который бы позволил уличить его в существовании не по средствам и задержать «до выяснения обстоятельств». Однако ответ Андрея Гавриловича Васянина крепко озадачил опера:

– Когда как, товарищ милиционер. Но меньше полутора тысяч в месяц у меня не выходит. Так что, отвечая на ваш последний вопрос, – здесь художник-модельер намеренно сделал паузу и мельком глянул на Гайтанникова, следя за его реакцией, – могу пояснить: зарабатываю я эти деньги абсолютно честным трудом, а как я их трачу – это, согласитесь, мое сугубо личное дело. Я молод, семьей не обременен, и ничто человеческое мне, знаете ли, не чуждо…

– И что, вы это можете как-то нам доказать? – не вполне твердо произнес Иван Гайтанников, уже понимая, что со своим вопросом про заработок попал впросак.

– Что я молод и холост? – с улыбкой задал уточняющий вопрос Андрей Гаврилович.

– Нет, что у вас такой хороший заработок, – терпеливо ответил оперуполномоченный, подавив в себе вспышку негодования.

– А доказывать надо прямо сейчас? – с интересом посмотрел на оперативника Андрей Гаврилович.

– Желательно, – не нашел ничего лучшего для ответа лейтенант Гайтанников.

– Извольте, – улыбнулся Васянин, достал из внутреннего кармана сложенную вчетверо бумагу и передал ее оперуполномоченному. Когда тот развернул ее, то увидел, что это справка о заработной плате, выданная по месту работы. В ней указывалось, что средняя зарплата ведущего художника-модельера производственного комбината Республиканского областного союза советских художников Васянина Андрея Гавриловича за первые полгода тысяча девятьсот сорок восьмого года составляет тысячу семьсот шестьдесят два рубля…

То, что Васянин был явно готов к такому повороту событий и имел про запас такую интересную и, конечно, настоящую (не фальшивую) справочку, шибко не понравилось Ивану Гайтанникову. Но привязаться больше было не к чему: драку с крупным мужчиной в ресторане «Столица» затеял не Андрей Гаврилович и даже не поддержал ее; посетителей ресторана он не задирал, столы не переворачивал, нецензурных выражений не допускал и, напротив, был со всеми предельно вежлив. Да и сопротивления властям при задержании не оказывал. Плюс имел честно заработанные средства, которых вполне могло хватить и на кутежи в ресторанах, и на хорошую одежду. И тогда оперуполномоченный решил произвести на квартире Васянина не то чтобы обыск (на это потребовалось бы постановление), а так, «поверхностный осмотр», – визуальное обследование в целях выявления обстоятельств, которые затем надлежит доказать. Вдруг найдется что-либо интересное…

Новость про «поверхностный осмотр» своей квартиры Васянин воспринял равнодушно, однако в его глазах снова блеснули насмешливые искорки. И если бы оперуполномоченный Иван Гайтанников заприметил эти веселые задоринки, то наверняка бы осознал, что в квартире Васянина они с участковым не найдут ничего, что порочило бы честное имя художника-модельера.

А квартира была на загляденье! Жилая площадь более ста квадратов! Три комнаты плюс огромная кухня-столовая. А еще имелось паровое отопление и даже горячая вода. Таких домов в городе было около десяти. И проживали в них граждане заслуженные, вполне достойные таких комфортных условий…

Обстановка в квартире напоминала выставочный павильон! Паркетный пол и мебель, сработанная явно на заказ. В прихожей на отдельной тумбочке в стиле ретро стоял телефон, каковой проводился только по специальному согласованию с органами власти. Неплохо, однако, живут художники-оформители…

Осматривали квартиру где-то час с четвертью. Ничего, что указывало бы на принадлежность Васянина к банде, найдено не было. Все это время Андрей Гаврилович сидел в глубоком кресле и поглядывал то на оперативника, то на участкового, беспечно мотал ногой, закинутой на другую ногу. По истечении этого времени опер Гайтанников и участковый Гатауллин принесли Андрею Гавриловичу (скрепя сердце) свои извинения и отбыли восвояси, несолоно хлебавши. Настроение у обоих было прескверное…

* * *

Как и обещал подполковник Фризин, ближе к вечеру к Виталию Викторовичу пришел врач. Он внимательно прослушал стетоскопом грудь и спину Щелкунова, буркнул что-то про себя, чего Виталий Викторович не расслышал, и сунул ему под мышку градусник. Потом задал еще несколько вопросов, посмотрел в глаза, оттянув веки, и покачал головой. А когда достал градусник, и вовсе сделался хмурым.

– У вас температура тридцать девять и три. Хорошо прослушиваемая крепитация при вдохе, то есть шумы и хрипы в легких, – более доступно пояснил доктор. – Это значит, что у вас крупозное воспаление легких, причем далеко не на ранней стадии. Развилось воспаление из-за крайнего нервного истощения и ослабленной иммунной системы, – безапелляционно заявил доктор. – Вам, товарищ майор, нужен постельный режим, хорошее питание и прием действенных медицинских препаратов, которые я вам сейчас выпишу. Со своей стороны я буду рекомендовать вам стационарное лечение в клинике. В противном случае это воспаление легких может…

– Я в больницу не лягу, доктор, – произнес категоричным тоном Виталий Викторович. И добавил: – Дома отлежусь.

– Лекарства есть кому купить? – поинтересовался доктор, ничуть не удивившись отказу пациента ехать в больницу.

– Есть, – уверенно соврал Виталий Викторович.

– Хорошо, – промолвил напоследок доктор, выписывая больничный лист. – Покой и только покой, – добавил он, уже выходя из комнаты.

Лекарства, что прописал доктор, на самом деле купить было некому. Отвлекать Валю Рожнова от дел Виталий Викторович не пожелал, поэтому кое-как оделся и сам потопал в аптеку, благо она находилась недалеко. На улице стоял золотой сентябрь. Погода была почти летней, только с заходом солнца приходила прохлада, напоминающая о том, что лето уже закончилось. И ведь надо же было в такие славные дни заполучить воспаление легких!

Проходка по улице далась Щелкунову нелегко. Кое-как доковыляв до аптеки, он получил по рецепту лекарства и отправился обратно. По дороге один раз пришлось передохнуть и посидеть минут пять-семь на лавочке, – сил совсем не было. Домой Виталий Викторович пришкандыбал весь взмыленный, как скаковой конь, первым пришедший к финишу. Рубашка была столь мокрой от пота, что хоть отжимай. Раздевшись до трусов и приняв лекарства, Виталий Викторович завалился на кровать и тотчас забылся сном. Ненадолго, минут на пятнадцать. Так продолжалось около трех часов: он то засыпал, то просыпался, то снова дремал. И снилась при этом всякая муть, оставляющая какой-то неприятный осадок в мозгу и душе. Словом, на нормальный сон, во время которого организм отдыхает и восстанавливается, а болезнь понемногу отступает, это было не похоже. Равно как и на бодрствование.

Вечером к Щелкунову заявился Валентин Рожнов. Принес полную сетку яблок и большой толстокожий апельсин, очевидно, купленный на базаре, поскольку в магазинах апельсинов было не купить уже где-то лет семь-восемь. Старший оперуполномоченный доложил о полученных результатах и, посидев с полчаса, ушел, пообещав завтра прийти снова, – Виталий Викторович мало что понимал из сказанного и, конечно, ни проанализировать, ни дать своему подчиненному дельный совет он не мог. Потому и разговаривать с Щелкуновым было трудно. Ну, это как трезвому говорить с сильно пьяным: ничего путного дать такой разговор не может…

Ночью Щелкунову снился странный сон. Сказочный, а может, и не очень. Будто он заблудился в лесу, да еще забрел в какое-то болото, и куда идти дальше, а главное, как идти, ему было неведомо. Стоит он на каком-то пятачке (незнамо как он туда попал), и куда бы ни ступил – чувствует, что увязнет все больше. А тут к нему нечисть всякая норовит прикоснуться: болотная кикимора – старуха в рваном вонючем тряпье – своими крючковатыми пальцами за одежду дергает и щерится беззубым ртом, дышит на него застоявшейся плесенью. Из воды к нему тянет руки безглазый и отвратительный толстяк-болотник, на которого глянешь, и сразу блевать хочется. Какой-то мужик с зеленой бородой и усами угукает, как филин, и зло скалится: еще чуть, и тебе кранты. Верно, леший. Еще немного, и захватит его вся эта нечисть в свои очумелые объятия и утащит в болото на самое дно, если оно вообще имеется. А может, и нет тут никакого дна. А есть преисподняя, где вся эта гадская нечисть всячески мучает потопленных людей…

Тут вдруг появляется невесть откуда старичок малого роста и в шляпе, смахивающей на шляпку гриба, белой подпоясанной рубахе едва не до пят и лапотках из липового лыка. Смотрит на него и манит: пойдем, мол, дружок, со мной. «Да куда я пойду, увязну же», – хочет он сказать старичку, да только то ли язык не слушается, то ли слова все из головы повыветривались, и черепная коробка пустая и гулкая, как комната, из которой вынесли всю мебель. А может, это нечисть болотная чарами своими околдовала его и не дает возможности даже слово произнести – одно мычание исходит. А старичок в подпоясанной рубахе манит и манит: ступай, мол, со мной и ничего не бойся, не то поздно будет. А оно и впрямь, дело к развязке близится: болотник вот-вот его за ноги схватит да с собой в болото утянет, а кикимора ему в этом с большим удовольствием поможет… Остается одно: послушаться старичка, похожего на гриб-моховик. А он уж спиной к нему повернулся и пошел неторопливо и не оглядываясь. Мол, пойдешь со мной или не пойдешь – дело твое, и меня уже не касаемо. Делать нечего, двинулся Виталий Викторович за ним. Ноги едва не по колено проваливаются, однако трясины болотные то справа, то слева остаются. Очевидно, знает старичок-моховичок дорогу… Скоро выбрались на сухое место.

«Все, – довольно произнес старичок. – Теперь можешь идти смело, куда вот этот клубок укажет»…

Достал он из кармана клубок бечевы и катнул его меж деревьев. Клубок покатился, разматываясь, и Щелкунов пошел за ним, бечеву из виду не упуская… Шел долго, покуда клубок весь не размотался. Чаща лесная кончилась. Он прошел еще несколько шагов, и в глаза ему ярко шибанул солнечный свет…

Виталий Викторович открыл глаза. В щель между занавесками пробились лучи солнца, и оно светило ему прямо в лицо, и уже не утро, а день был в самом разгаре. Солнце подбиралось к зениту.

Щелкунов поднялся – это получилось у него не без труда, однако не так, как вчера, когда ему понадобилось с полминуты (если не больше), чтобы сначала присесть на постели, а потом, собравшись с силами, встать – и потопал на кухню. Попил прямо из носика чайника кипяченой воды, зажег керосинку и поставил на нее чайник.

Чувствовал он себя лучше, однако в голове продолжал стоять туман, и глаза видели неясно, будто поломался фокус. Высокая температура еще держалась, хотя уже сдавала позиции. Отсюда и туман в голове, и размытое зрение. Впрочем, так в жизни и не бывает: чтобы вчера еле передвигался, а сегодня был бы здоров и свеж, как огурчик.

Покуда закипала в чайнике вода, Виталий Викторович подошел к окну и сквозь запыленные стекла глянул на улицу. Солнце светило по-летнему ярко, небо было голубое, без единой тучки. Какие славные деньки стоят! Прямо летние. И последние в этом году. Как только они закончатся – а это наступит совсем скоро – тогда и начнется настоящая осень. С ветрами, вроде бы и не очень и холодными, однако пронизывающими насквозь. И моросящим дождиком, изматывающим и словно бы проверяющим нервы на крепость, от которого напрочь портится настроение. В такие солнечные дни и работается славно, и настроение что надо. А он – на тебе! – умудрился заболеть. Обидно… А ведь сколько важных дел ждет и нерешенных вопросов… И разрешить их надлежит как можно скорее, покуда бандиты не натворили новых бед. А то как получается? Горожане четыре года кое-как существовали, поджав животы от голода, да потом еще два с лишним года жили по продовольственным карточкам, утеря которых была страшной бедой для семьи. А теперь что же получается, жители города еще вынуждены терпеть от бандитов? А он, вместо того чтобы их защищать, валяется в постели. Видишь ли, упадок сил у него и нервное истощение…

Вечером снова заявился Валентин Рожнов. Он доложил про прошлые дела Пижона и допросы свидетелей и рассказал, что в ресторане «Столица» был задержан схожий по описанию с Пижоном некий молодой человек по имени Васянин Андрей Гаврилович и допрошен на предмет соответствия доходов и расходов. Как оказалось, молодой человек является художником-модельером производственного комбината Республиканского областного союза советских художников. И заработная плата у него вполне подходящая, чтобы частенько посещать лучшие рестораны города.

– Он справку показал о своей средней зарплате, – как-то криво улыбнулся Валя Рожнов. – Представляешь, у него в месяц в среднем выходит тысяча семьсот шестьдесят рублей. Может, мы не ту профессию выбрали, а, Виталий Викторович? – хмыкнул старший оперуполномоченный отдела по борьбе с бандитизмом.

– Она что, справка эта, с собой у него была? – спросил начальник отдела по борьбе с бандитизмом.

– Да, – ответил капитан Рожнов.

– Он что, все время ее с собой носит? – вскинул брови больной.

– Похоже, что так, – встретился взглядом со своим начальником и другом Валя Рожнов.

– Гм, – произнес Виталий Викторович и, немного помолчав, спросил: – Обыск у него дома провели?

– Ну, не обыск это был, а осмотр, – поправил своего приболевшего начальника капитан Рожнов. – Для обыска оснований не достало…

– Ну, осмотр, – ворчливо промолвил Виталий Викторович, прекрасно понимая, что при желании осмотр можно провести так, что от обыска он будет мало чем отличаться.

– Провели…

– И что? – спросил Щелкунов.

– Да ничего, – последовал ответ. – Ничего такого, за что можно было бы зацепиться…

– И его, этого Васянина, вы, конечно же, отпустили… – без тени сомнения произнес Виталий Викторович.

– А куда деваться? Отпустили, – подтвердил Рожнов и виновато посмотрел вбок, будто это он отпустил этого самого художника-модельера вместо того, чтобы малость помариновать в камере и попробовать отыскать на него компрометирующий материал.

– Надо было хотя бы издали показать его твоим свидетельницам, – буркнул майор Щелкунов. – Вдруг бы они его опознали? Тогда его можно было еще под каким-нибудь предлогом задержать и в это время провести опознание уже официально. Не опознали бы его как Пижона – пусть идет на все четыре стороны и дальше гуляет со своими бабами по кабакам. А уж если опознали – так крутить его вплоть до признательных показаний под давлением неопровержимых доказательств и улик…

– Задержал этого Васянина лейтенант Гайтанников, – оправдываясь (хотя оправдываться ему было не в чем), произнес Валя Рожнов. – Он про имеющихся в этом деле свидетелей был ни сном, ни духом. Ему подполковник Фризин поручил провести рейд по лучшим в городе кабакам, он и провел. Сделал он все, что было надо, четко и по регламенту. Так что укорить его не в чем.

– Ну да, он практически сделал все, что было предписано, – раздумчиво произнес Виталий Викторович. – Только вот теперь этот художник-модельер вряд ли будет шататься по кабакам. И нам отыскать его будет намного труднее. Если это был Пижон, разумеется…

Майор Щелкунов оказался прав: больше губастого молодого мужчину ни в одном из ресторанов города не примечали. Да и в квартире он больше не появлялся. Надлежало практически начинать все сначала…

Часть II

«Пижонами» не рождаются

Глава 5

Становление Пижона

Олежка Рамзин родился в Москве в те самые апрельские дни 1923 года, когда проходил Двенадцатый съезд Российской коммунистической партии (большевиков). И в тот самый момент, когда член Политбюро ЦК Григорий Евсеевич Зиновьев выступал с политическим отчетом Центрального Комитета партии, Мария Захаровна Рамзина, в девичестве Рюмина, родила мальчика, которого нарекли Олегом.

Когда Олежке исполнилось четыре месяца, на испытаниях разбился первый советский опытный истребитель-моноплан Ил-400, разработанный в конструкторском бюро Государственного авиазавода № 1, на котором отец Олега Рамзин Егор Панкратович работал начальником технического отдела. Появление на вооружении нового самолета-истребителя было очень важно для молодой советской страны, только-только завершившей кровопролитную Гражданскую войну и оказавшейся в окружении враждебно настроенных государств, ухо с которыми следовало держать востро и иметь достойное оружие, способное отразить любую агрессию. И буквально на следующий день, ближе к обеду, за Егором Рамзиным и его заместителем пришли люди со строгими лицами и мандатами с пугающей аббревиатурой. Это были подчиненные Филиппа Демьяновича Медведя, начальника Московского Губернского отдела ГПУ. Разбирательство по делу крушения опытного истребителя было недолгим: после допроса человек с козьей бородкой и фамилией Пельзер предъявил Егору Панкратовичу обвинение в контрреволюционной деятельности, а именно в злостном саботаже. То есть в «сознательном неисполнении им служебных обязанностей с целью ослабления обороноспособности страны», приведших к столь неудачному испытательному полету нового истребителя Ил-400. Хорошо хоть, что летчик, пилотировавший этот злосчастный истребитель-моноплан, остался в живых и не покалечился настолько сильно, что мог бы остаться на всю жизнь инвалидом. А так еще, может, в строй вернется… В противном случае гражданину Рамзину было бы не миновать высшей меры социальной защиты. Иначе – скорого расстрела в каком-нибудь полутемном сыром подвале с заляпанными кровью стенами и выщерблинами от пуль. А так Егор Панкратович получил десять лет с конфискацией имущества и отправился во вновь созданный Соловецкий лагерь принудительных работ, предназначенный «для изоляции, трудового использования и перевоспитания особо опасных политических и уголовных преступников». Следом за ним получила восемь лет трудовых лагерей и Мария Захаровна, поскольку, как было сказано в обвинительном приговоре, являлась «женой активного участника контрреволюционного саботажного движения на Московском Государственном авиазаводе № 1 и не могла не знать о контрреволюционной деятельности мужа». Ее (припомнив ей дворянское происхождение) также отправили на Соловецкие острова и поселили в женском бараке, основная масса поселянок которого являлась проститутками и мошенницами разного калибра. Виделись Егор Панкратович с Марией Захаровной или нет, про то их родным было неведомо, только вот Олежка ни мать, ни отца более никогда не видел и вырос без их пригляда и участия.

После ареста матери его увезла в Пермь бабка по материнской линии Прасковья Никитична. В Перми он пошел в школу, там же обзавелся друзьями-приятелями, и пошла жизнь, как у всех: школа, уроки, улица, пацанские проказы, частенько заканчивающиеся мордобоем между собой и иногда граничащие с хулиганством, и прочие дела, что случаются у мальчишек его возраста.

Однажды на стройке – а полазить по ним всегда было интересно и щекотало нервы – они нашли в картонной коробке куски карбида. Верно, работяги припрятали их «на потом» или попросту позабыли. Наблюдать, как этот карбид пузырится в луже, поднадоело, и они положили несколько кусков карбида в бутылку, налили в нее воды и, закупорив горлышко бутылки куском красного кирпича, закопали ее в песочную кучу.

Ждать пришлось недолго. Бутылка сильно рванула, и мальчишка, что был в шаге от Олежки, схватился за лицо и дико завизжал. Из-под его ладони, что закрывала лицо, ручьем текла кровь.

Потом всех пацанов, кроме парня, у которого осколком бутылки сильно поранило глаз, забрали в милицию. Сначала продержали там где-то часа два, а то и больше. Потом был обстоятельный опрос пацанов в присутствии дородной женщины в милицейской форме: кто нашел карбид, чья это была идея закупорить его в бутылку с водой, кто надоумил заложить бутылку с карбидом в песок и прочие вопросы, на которые надлежало отвечать обстоятельно, подумав, чтобы не подставить товарища и не оказаться виноватым самому.

Пацанов отпустили по домам сразу после опроса, предупредив перед этим, что с этого момента они будут под особым присмотром милиции. Случись что-то нехорошее, где они будут непосредственными участниками, – это сразу станет известно органам, после чего последует серьезное наказание. Поначалу милицейское предупреждение как-то ограничивало их в мальчишеских проказах, но потом позабылось и произошедшее, и строгие наставления в отделе милиции. А эту дородную тетку в милицейской форме и с суровым взором они больше не видели.

Учился Олежка неплохо и был на хорошем счету у классного руководителя Варвары Степанковой и прочих учителей.

– Очень вежливый мальчик, – так отзывалась о нем классная Степанкова. – Послушный. И учится неплохо. У Олега имеются все задатки поступить в высшее учебное заведение…

Она была права. Да и как могло быть иначе, если воспитывала его бабушка-дворянка.

– Талантливый парень, – такую лестную оценку дал Олежке руководитель школьного кружка по рисованию Григорий Иванович. – Его бы в художественную школу определить. Глядишь, вышел бы из него потом хороший художник. Может быть, даже член союза…

– Задавака он, – так могла бы заявить очень ответственная вожатая пионерского отряда Алена, в котором числился Олежка. И еще бы добавила: – Это было ошибкой, что мы приняли его в пионеры…

Хотя сама была принята в эту всесоюзную организацию на год позже Олежки.

– Да нормальный он пацан, – говорили о нем его приятели, что жили с ним на одной улице. – И друг хороший. Коли чего надо – всегда даст. И жратвой поделится, не зажилится…

Дворянских детей во всей школе было раз-два и обчелся. В действительности, может быть, их было и больше, да сами отпрыски с их родителями не спешили признаваться в своем дворянском происхождении, старались ничем не выделяться среди прочих. А класс Олежки и вовсе был всецело пролетарско-крестьянским. Так что в тринадцать лет он выкурил первую папиросу, а в четырнадцать махнул наполненный до краев стакан крепленого вина и заявился домой «на рогах». Бабушка Олежки Прасковья Никитична, увидев внучка в столь непотребном состоянии, пришла в неописуемый ужас. Душевный трепет, вызванный видом пьяного в стельку внука, привел к тому, что у бабушки отнялись ноги. Пролежав с недельку, она так и не сумела восстановиться и с тех пор передвигалась в инвалидной коляске. Но она как-то умудрялась готовить еду и делать что-то по хозяйству, поэтому Олега у нее не забрали в детский дом.

А через месяц после того, как Олегу исполнилось пятнадцать лет, за ним пришли из милиции.

– Да что случилось-то? – Прасковья Никитична так заволновалась, что не попала в дверной проем и воткнулась на своей инвалидной коляске в стойку дверной коробки. – Вы можете объяснить мне, в чем дело? – обратилась она к незваным гостям.

– Отчего же не можем. Еще как можем! – хмуро ответил участковый уполномоченный, глядя в испуганные глаза старушки. – Ваш внук – вор!

– Это все наветы и наговоры на хорошего мальчика, – твердо сказала Прасковья Никитична и в волнении даже попыталась встать, чего у нее, конечно, не получилось. – Не вор он никакой, я его правильно воспитывала. А если его шантрапа дворовая куда-то втянула, так это не его вина.

– Значит, не досмотрели вы за ним, гражданочка, и воспитание у вас не совсем правильное, коли он с дружками своими продовольственный магазин ограбил, – участковый был непоколебим и не собирался много разглагольствовать – служба как-никак! – Ваш внук дома?

– Нет, – резко ответила Прасковья Никитична и своей коляской преградила дорогу в комнаты.

Бесцеремонно отодвинув коляску, милиционеры спешно разошлись по комнатам. А поскольку комнат было всего две – не считая кухни, – то быстро вернулись к исходной позиции.

– Где ваш внук? – играя желваками, грозно промолвил участковый, уставившись на старушку.

– А мне почем знать? Где-то с мальчишками гуляет, – ответила Прасковья Никитична и демонстративно отвернулась в сторону.

И тут на крыльце послышались шаги.

– Тихо! – прошипел участковый и, приложив палец к губам, сделал страшное лицо, что отнюдь не смутило Прасковью Никитичну. Собрав в легкие как можно больше воздуха, она выкрикнула так, что у двух милиционеров из трех заложило уши:

– Олежек, беги отсюда!

Предупреждение запоздало: один из милиционеров устремился к выходу и успел схватить убегающего парня за руку…

А далее было заведено уголовное дело о краже. Состоялся суд, по которому Олег Егорович Рамзин в возрасте пятнадцати лет получил по его решению за похищение государственного имущества два года лишения свободы. Однако отбыл в местах заключения только год, поскольку по Уголовному кодексу РСФСР несовершеннолетним лицам в возрасте от четырнадцати до шестнадцати лет срок отбытия наказания снижался наполовину.

В шестнадцать с небольшим лет Олег вышел из тюрьмы и через одиннадцать месяцев снова попался на краже госимущества. В одну из темных апрельских ночей он с приятелем, выдавив окно, залез в продовольственный магазин, забрал все деньги, имеющиеся в кассе, – а это двести с чем-то рублей – и два ящика водки. А где-то в середине следующего дня к нему опять наведались участковый с милиционером и понятыми, произвели обыск, но ничего не нашли. А вот у его подельника в сарае обнаружили оба ящика водки.

«Откуда?» – спросили у него.

После недолгого препирательства подельник дал признательные показания и назвал в качестве заводилы кражи Олега Рамзина.

Олежек получил на этот раз по суду уже полные два года. Вышел он на волю в 1942 году девятнадцати лет от роду. Вернулся в Пермь, а дома-то и нет: сгорел с полгода назад вместе с бабкой и ее неуклюжей громоздкой коляской. Верно, не доглядела Прасковья Никитична за печью, вот уголек и вывалился на деревянный пол. А может, и поджег кто… Хотя, с другой стороны, кому мешала старая незлобивая калека. Безобидная была старушка, с соседями не ссорилась, да и в склоках никогда не была замечена. Напротив, с соседями дружила, и те, что жили по соседству с ней, помогали бабушке, как могли: кто за хлебцем в магазин сходит, кто воды с колонки наносит…

Помыкался Олежек с несколько месяцев в Перми, а в самом начале сорок третьего года собрал в узел свои простенькие вещички и приехал в Казань, где проживал в частном секторе на улице Сабан его закадычный дружок. Звали его Тихоном, а кличка у него Тихоня. С месяц как откинулся. Встретились тепло. Поговорили о прожитом, попировали с неделю, по шалавам местным прошлись, кажется, никого не пропустив… Потом стали кумекать, где бы деньгами разжиться, да так, чтобы хватало на все удовольствия сразу и при этом чтобы еще оставалось. К тому же Пижон – а кличка эта к нему уже прикрепилась намертво – страсть как любил хорошо одеваться. Эту науку он усвоил от бабки Прасковьи Никитичны, которая вразумила с детства: «Хорошо одетый человек внушает уважение и почтение. Это только провожают «по уму», а встречают, кто бы ты ни был, всегда «по одежке»…

* * *

С Тихоней Олег сошелся на этапе в Вятский исправительно-трудовой лагерь К-231, располагавшийся в краю необжитом, медвежьем, посередь болот и тайги, в непроходимых сосновых и смешанных лесах близ нового поселка Рудничный Коми-Пермяцкого национального округа Молотовской области и совсем недалеко от станции Лесная. Случилось так, что в лагерь Олег с Тихоном ехали в одном вагоне и, к взаимной радости, попали потом в один отряд…

После суда через два дня отправили Олежку Рамзина на этап. Зашли в камеру, сказали собирать вещички и повели. Куда – было непонятно, а задавать вопросы – себе вредить: ответа никакого не получишь и отношения с конвойными, скорее всего, испортишь. Привезли его в арестантском черном автобусе на вокзал и посадили вместе с такими же, как он, арестантами в один из грязных, покрашенных зеленой краской вагонов (зовущихся в народе столыпинскими). Внутри они похожи на купейные, вот только вместо легких деревянных лакированных дверей купе – решетки из толстой проволоки, как вольеры в зверинце каком. Да под самым потолком зверинца крохотное оконце, тоже решеткой забранное. Это чтобы этапированные «пассажиры» вагона понемногу привыкали на небо в клеточку смотреть. С противоположной стороны вольеров – узкий коридор, по обоим концам которого стоит недремлющий конвой, беспрестанно смолящий цигарки. Олега Рамзина втолкнули в одну из таких клеток, где вместо четырех человек находилось не менее дюжины, и с металлическим лязганьем заперли за ним решетчатую дверь.

– Эй, начальник, куда ты его? Тут и так уже не продохнуть, – услышал голос чернявого парня прямо у самого уха Рамзин.

– Ты побазлай еще, – осадил парня один из вохровцев, – не на курорт едешь. А если еще раз гавкнешь, так я вам еще двоих суну! Уяснил? – строго поинтересовался караульный.

– Все, все, начальник, молчу, – сразу дал заднюю разговорчивый парень и правда замолчал.

Кто-то подвинулся, освобождая место. Как ни странно, но выискалось место даже присесть. Правда, лишь одной половинкой задницы. Хоть какая-то подмога! Не стоять же всю дорогу до лагеря на своих двоих…

Как оказалось, парень замолчал лишь на короткое время, когда вохровец удалился в конец вагона, он снова подал голос, обращаясь на этот раз уже к Олегу:

– Это еще ла-адно… – протянул он. – Я досюда из СИЗО в телячьем вагоне ехал. Поезд был сплошь арестантский, и сколь нас в нем ехало, про то лишь комендант поезда только знал. Да и то вряд ли… Представь себе товарняк, справа и слева деревянные нары в два яруса без тюфяков и соломы, посередине узкий проход, двум человекам не разойтись. В вагон грузились по сорок человек. Ну а что, – усмехнулся разговорчивый парень, – люди ведь не телята, могут ехать и в тесноте. Так мы, когда на ночь на нары ложились, помещались только боком. И чтобы на другой бок перевернуться – так это можно только всем враз и по команде. А иначе-то никак. Оконцев два или три, маленькие, зарешеченные. Так подходить к ним, когда поезд останавливался, вообще было нельзя! Караульные и пальнуть могли! Представляешь, ты к окну подходишь, чтобы глянуть, куда тебя чертова судьбинушка занесла! Посмотреть, что за местность или населенный пункт, а тебе в лобешник пуля прилетает! И кранты… Полюбопытствовал. При мне одного фраера из Питера так застрелили, – снова криво усмехнулся парень. – А так, на ходу, один из нас садился у окошка этого и сообщал, что мы проезжаем и что он вообще видит: лес там, домишки, поля… Типа глазами нашими был… А ты по какой статье? – без всякого перехода с темы на тему спросил парень.

– По сто шестьдесят второй, – ответил Рамзин.

– Я тоже, – констатировал чернявый. – Какая у тебя ходка? – поинтересовался он.

– Вторая, – удовлетворил интерес парня Олег.

– У меня тоже, – снова констатировал парень и протянул ладонь: – Ну что, давай знакомиться. Тихон. Тихоня моя кликуха…

– Олег, – пожал протянутую руку Рамзин. – Пижоном кличут.

– Что-то не очень на пижона смахиваешь, – придирчиво оглядел с ног до головы Рамзина Тихоня.

– Как нарекли, так и обзываюсь. А ты не похож на Тихоню-то, – парировал Пижон.

– Да не-е, – протянул Тихоня. – Это я щас… бойкий. А когда по первоходу на зону загремел, так все время молчал и по стеночке ходил, покуда не пообвыкся. Теперь-то совсем другой разговор, а кличка, вишь, осталась…

История у Тихона была примерно такая же, как у Олега: родился в Казани в двадцать втором году, в самом его конце. Рано остался без отца, который то ли ушел из семьи, то ли сгинул не по своей воле где-то на окраинах Казани, хотя трупа его так и не отыскали. Мать все время пребывала на работе. Присмотра за детьми не было никакого, вот и сдружился он не с теми ребятами, с каковыми следовало бы общаться. Потом, в пятнадцать лет, напившись портвейну, он и еще двое пацанов ограбили подвыпившего мужчину, выходившего из ресторана. Под угрозой ножа отвели в темный угол, где отняли у него бумажник, сняли наручные часы, пиджак с рубашкой, штаны и ботинки. Оставили лишь в одном исподнем и носках, а после дела долго потешались, представляя, как теперь терпила в одних кальсонах и носках будет добираться до дому.

После первого дела пошло-поехало, покуда не нарвались на подставного. Мужик якобы в крепком подпитии вышел из кабака и, сильно пошатываясь, потопал по направлению к трамвайной остановке. Но дойти до нее ему не дали Тихон с ребятами. Затащив его в ближайшую подворотню, приставили нож к горлу и потребовали отдать лопатник. Мужчина бумажник отдал без слов и даже охотно, если такое вообще бывает. Потом от пацанов поступило требование раздеться. Под дружный ребячий хохот мужчина снял пиджак и только начал расстегивать пуговички на ширинке, как вдруг невесть откуда весельчаков окружили «фараоны» с револьверами в руках и потребовали поднять руки. На этом шутки были закончены. Пацанов, не мешкая, повязали и отвезли в изолятор временного содержания, откуда затем через пару дней отправили в следственный изолятор.

Следствие по гоп-стопу было недолгим: в деле все было ясно, ведь пацанов взяли с поличным. По суду Тихон получил один год и благополучно отсидел его в одной из мордовских зон. Вторично он загремел за вымогалово и получил по суду два года. Так что выйти Тихоня и Пижон должны были где-то примерно в одно время…

В «столыпинском» вагоне ехали без малого целые сутки. За это время кормили всего один раз: дали граммов четыреста черствого хлеба, баланду из подгнивших овощей и кипяток без сахара.

На станции Лесной простояли несколько часов на запасных путях в одном из дальних тупиков. Потом всех арестантов вывели из вагонов, построили в колонну по двое и повели под дулами карабинов под непрекращающийся злобный собачий лай по проселочной дороге вдоль железнодорожных путей в направлении, известном только конвоирам. Километра через два с половиной уперлись в забор с колючей проволокой, пропущенной по самому верху, и высоченными вышками с часовыми. Это и был Вятлаг К-231. Ворота словно бы нехотя, с громким скрипом отворились, и колонна медленно втянулась в лагерный пункт (лагпункт) и выстроилась на каменистой площадке, служившей в лагере чем-то вроде плаца, где началось распределение заключенных по баракам. Таковых лагерных пунктов Вятлаг насчитывал более десятка, а сколь всего было в них заключенных – поди, сосчитай!

Тянулись лагпункты один за другим вдоль железнодорожной ветки на протяжении около сорока пяти километров. Еще пару лет назад здесь за забором были только брезентовые палатки без окон, – лагерь стал официально функционировать в феврале 1938 года согласно приказу Наркомата внутренних дел Союза ССР за номером 025. Вся территория лагеря была в пеньках от срубленных деревьев, которые при движении по лагерю приходилось все время обходить. Пеньки были даже в палатках, вдоль брезентовых стен которых тянулись двухъярусные нары.

Теперь же это был полноценный исправительно-трудовой лагерь с длинными бараками, наспех сколоченными из щитового материала (все же не брезентовые палатки, в которых зимой в лютые морозы одна погибель!), с двухъярусными нарами, двумя керосиновыми фонарями «летучая мышь» на входе и в конце бараков и двумя печками-буржуйками также ближе к началу и концу барака. Сработаны были буржуйки из металлических бочек лагерными умельцами и нещадно чадили. Когда Пижона и Тихоню ввели в их барак – а попали они в один отряд – в бараке их встретил удушливый смрад вперемежку с кислой вонью немытых человеческих тел.

Основной трудовой обязанностью заключенных была вырубка леса, разросшегося на водоразделах рек Камы и Вычегды, с целью дальнейшего обживания этого района и использования высвобожденных площадей в гражданском строительстве.

После того как Тихоня и Олег расположились в бараке, к ним подошел нарядчик, сумрачный зек с пятнадцатилетним тюремным сроком, и коротко, тоном, не терпящим возражений, распорядился:

– В общем, так, пацанва, завтра на лесозаготовках будете работать. Не на курорт приехали, нечего вам здесь разлеживаться!

– Не по масти нам деревья валить, – уверенно отозвался Тихоня, – блатные мы. Пусть мужики на государство корячатся!

– Слыхал, что чиграши[28] говорят! – последовал одобрительный гул из угла блатных.

– Пойдешь, сопля, никуда ты не денешься, – осклабился нарядчик и зло добавил: – И в три смены будешь пахать, пока тебе не разрешат передохнуть! А откажешься, кинут тебя в кондей[29], и там ты все сразу осознаешь, что тебе можно, а чего нельзя…

– Ты мужик, ты и паши! От работы кони дохнут! – огрызнулся Тихоня.

Пижона и Тихоню приняли к себе блатные, выделили место в своем углу. По сравнению с мужиками и разного рода политическими их была всего-то горстка. Что их отличало, так это невероятная сплоченность, чего невозможно было встретить ни в одной группе заключенных. Старшим среди них и непререкаемым авторитетом был урка по кличке Рашпиль, получивший свой первый срок еще при Николашке. Сухонький, маленький, потерявший зубы во время цинги, он обладал невероятной силой воли, не проржавевшей со временем, а даже наоборот, многократно окрепшей. Выслушав чиграшей, он лишь вяло улыбнулся, показав десны, и прошепелявил:

– На работу все-таки выходите. Не те нынче времена… Делайте вид, что вкалываете. А не то и правда в кондей вас кинут, на хлеб и воду, – добавил фартовик. – За ними не заржавеет… А там долго не протянете. А так вышел на деляночку, костерок развел, чифирю замострячил, цыгарочку в зубы – лафа! Чем не жизнь? А выработку, что мужики с политическими подымут, все равно на всех раскидают…

С тех пор каждое утро, просыпаясь под удары молотком по куску рельса, Пижон и Тихоня безропотно топали на развод, а потом вместе со всеми выходили за ворота лагеря – мужики тем временем получали лопаты, пилы, топоры – и шли на лесосеку, где, конечно же, лес не валили, сучья не обрубали, а лишь жгли костры, курили махру и травили байки. Конвойные, да и вообще администрация лагеря блатных не особо трогали, ведь они были социально близки власти и духу режима, в отличие от осужденных по 58-й и 59-й статьям; во многом на них держалась вся лагерная дисциплина. Блатные занимали все хлебные места в лагерной обслуге, начиная от нарядчиков и заканчивая кладовщиками, и никогда не голодали, в отличие от остальных заключенных, в особенности политических, которые частенько покупали хлебушек у блатняков за весьма приличные деньги или выменивали на теплую одежду. Пижону и Тихоне, как и прочим «социально близким элементам», не пришлось голодать и мерзнуть даже в лютую зиму с сорок первого на сорок второй год. В то время, как с лесосеки частенько стали привозить трупы заключенных, умерших от холода, болезней и физического истощения, – а таковые объявлялись администрацией лагеря убитыми при попытке к бегству, – блатные через своих людей в лагерной администрации покупали продукты питания с воли. Денег для этого они имели в достатке после одной крупной аферы, которую при помощи нарядчиков (и, скорее всего, с ведома и при попустительстве лагерной администрации) провернули блатари с подачи Пижона. А придумал он вот что: поначалу в лагере распускается слух, что скоро приедет продуктовый ларек, в котором будут продаваться для заключенных различные съестные припасы. Затем к политическим приходит нарядчик, разумеется, из блатных, – со счетами, папкой с бумагами и остро отточенным карандашом, – и объявляет, что в лагерь на днях прибудет рыночный ларек, в котором по базарным ценам будут продаваться различные продуктовые товары. Желающие приобрести какие-либо продукты могут записаться у нарядчика, для того чтобы припасенных в ларьке продуктов хватило для всех. На вопрос: «На какие продукты можно записываться», нарядчик ответил:

– На какие хошь…

Люди поверили – все ж таки нарядчик какая-никакая власть, да и начальство лагеря не может быть не в курсе – и к нарядчику выстроилась очередь. Заключенные делали заказы на колбасу, сливочное масло, сахар, даже конфеты – сдавали деньги, называли фамилию и расписывались в бумагах против нее. Денег не жалели, – существовала надежда, что можно будет подкормиться, хотя бы немного окрепнуть, поскольку с валкой и обработкой леса, чем они каждодневно занимались, можно было до весны не дотянуть. Надеждам не суждено было исполниться: несмотря на то, что все это было обставлено официально, затея с ларьком с продуктами по рыночным ценам оказалась чистейшей аферой, которая отняла последние деньги у политзаключенных в пользу блатных. Жалобы начальнику лагеря ни к чему не привели:

– Сами виноваты, – такой вердикт вынес начальник и обложил ходоков отборной бранью…

Пижону за фартовую идею блатные подарили выменянные на хлеб теплое пальто на ватине, крепкие ботинки фабрики «Скороход» и меховую шапку-ушанку, чтоб держал свою «светлую голову» в тепле:

– Авось, еще что-нибудь путное намаракуешь, – произнес Рашпиль.

Все же Пижону за время своего пребывания в Вятлаге пришлось отсидеть пару суток в кондее – неотапливаемом и настолько стылом помещении, что приходилось бегать на месте и приседать, чтобы окончательно не околеть, что стало хорошей наукой на будущее.

В шизо Пижон угодил по собственной нерадивости: однажды он не вышел на построение и остался лежать на нарах, – уж больно сильно с похмелья болела голова. Накануне он, Тихоня и еще парочка блатных, с которыми они скорешились, выпили пять бутылок самогона, купленного за огромную по лагерным меркам цену: пятьсот рублей.

Блатные о нем не позабыли и дважды через караульных в штрафной изолятор передавали ему небольшие куски сала, ценившегося наравне с чаем.

Из лагеря Тихоня освобождался первым. Фартовые устроили ему «отходную» – стол с выпивкой и закусью. Все как положено. А уже на следующий день ближе к обеду за ним пришли из лагерной администрации, чтобы спровадить за ворота:

– С вещами на выход!

Когда Тихоня прощался с Пижоном – тому оставалось провести в лагере еще пару недель – то сказал:

– Ежели что не заладится у тебя – приезжай ко мне. Вместе будем судьбу ломать.

Так оно потом и получилось…

* * *

Поразмыслив, Пижон предложил Тихоне печатать разные линкены: от продуктовых карточек до красноармейских книжек и гражданских паспортов.

– А мы сумеем? – с долей недоверия спросил Тихон.

– Тут главное, правильно нарисовать, – заверил Пижон, – а рисовать я умею.

После того как было приобретено полиграфическое оборудование, соорудили в одном из подвалов жилых домов (в самом центре города, вблизи Кремля, там, где когда-то располагалось Банное озеро) при помощи старого типографского работника, печатавшего еще до революции запрещенную газету «Рабочий», небольшую типографию.

Дело вскоре пошло. Благо, что Пижон, имея художественный талант, мог нарисовать все что угодно, от карточек на продовольственные и промышленные товары, до картины «Утро в сосновом лесу». А еще любую подпись подделать и нужную печать в самое малое время изготовить.

За качественную работу брали дорого. Изготавливали документы в срок. Приобрели репутацию. Заполучили надежную клиентуру. Появились серьезные деньги, благо желающих приобрести лишние карточки на продукты имелось немалое количество. И всегда имелся спрос на паспорта: воры, беглые, разнокалиберные мошенники и проходимцы – все они нуждались в «темных бирках»[30].

Тем временем Пижон сколотил банду. Подтянул к Тихоне еще троих уркаганов, двое из которых имели опыт в грабежах. К началу сорок четвертого года в банде насчитывалось уже восемь хороводных, четверо из которых занимались подпольной типографией (двое из них подыскивали клиентов на темные бирки и прочие линкены), остальные четверо во главе с Пижоном занимались налетами на машины с хлебом и прочими продуктами.

Поняв, что на мелком разбое и изготовлении фальшивых документов настоящего состояния не сколотить, Пижон с Тихоней решили заняться делами крупными.

– Мы не можем ждать милостей от людей и государства. Взять их у них – наша задача, – процитировал Пижон слегка измененную общеизвестную цитату селекционера Мичурина. С чем Тихоня решительно согласился.

Первым крупным делом был налет на склад продовольственных товаров в Мокрой слободе в конце 1944 года. Подготовка заняла около двух недель после того, как он получил хорошую «наколку», гарантирующий крупный барыш. Пижон вообще никогда не работал без обстоятельно разработанного плана, каким бы незначительным он ни казался. Об охраняемом объекте он должен был знать буквально все: сколько человек его охраняет и каким оружием вооружена охрана. Обязательно следовало проработать пути подхода к объекту, а также пути возможного отхода (в том числе незапланированного), и желательно, чтобы их было несколько, а также следовало предусмотреть множество всяких нюансов, без которых может не выгореть даже самое выгодное дело.

Поэтому Тихоня с еще одним хороводным по кличке Леший тщательно изучили пути подхода к складу, узнали график работы охраны и время пересменки. Присмотрелись к самим охранникам (весьма немолодого возраста, все с ранениями) и несколько раз обошли складские помещения кругом, наметив для себя места, где лучше всего проникнуть на склад незамеченными.

После завершения приготовлений к грабежу Пижон собрал всех четверых и в очень вежливой форме, что постепенно входило у него в привычку, сообщил им, что и как делает каждый из них.

– Милостивые государи, – начал он. – Прошу обратить ваше внимание на то, что охранников может быть несколько. От четырех до шести… Поэтому работать прошу в паре, чтобы исключить всякую возможность сопротивления со стороны охранников…

Пижон говорил еще с минуту. Затем оглядел собравшихся и сообщил о времени начала налета.

На дело пошли глубокой ночью. На город легла беспросветная темень. Небо – настоящий перегной. Ночь выдалась морозной и холодной, свежий ветерок бодрил, под ногами поскрипывал выпавший под вечер снежок. Пижон оделся во все самое новое, словно шел на праздник, а не грабить склад: кашемировое пальто, легкое и теплое; кожаные ботинки, вычищенные до блеска, лайковые перчатки из тончайшей кожи новорожденных ягнят, что раньше носили разве что дворяне и офицеры штабов.

Выставив, где надо, стремщиков, чтобы те немедленно дали знать, если вдруг увидят или почувствуют опасность, проникли на территорию склада через проем в заборе. Быстро и без особого шума покосали[31] обоих сторожей и связали их таким образом, чтобы даже пальцем не могли пошевелить. После чего, определившись, где что хранится, вывезли на трех подводах награбленное: крупы, сахар, муку, сливочное масло и несколько ящиков американской тушенки.

Через своих людей все продукты, кроме оставленных для собственного употребления, были реализованы со временем на рынках города за большие деньги. Часть съестного была обменена на золотые изделия и драгоценные украшения, цена на которые, как известно, никогда не падает и время от времени только растет…

С этого года Пижон зажил настоящим барином, на широкую ногу: одевался броско и изысканно, предпочитал яркие цвета, сытно и вкусно питался, выбирал дорогие вина и коньяки (не гнушаясь, конечно, и хорошей водкой). Не жизнь, а настоящий праздник! А какой праздник без красивых женщин? Их было много, всех и не упомнишь, да вроде бы и ни к чему. Их лица, словно изображения в калейдоскопе, менялись едва ли не ежедневно. Все разные, и вместе с тем как будто бы на одно лицо.

Не брезговал Пижон и налетами на коммерческие рестораны и магазины, которые после окончания войны стали появляться в городе сначала в центре, а потом и в других районах. Как говорил Остап Бендер: «Если в стране ходят какие-то денежные знаки, то должны же быть люди, у которых их много». Имелись такие люди – и не так уж мало – и в столице Татарской автономной Республики. В условиях карточной системы такие люди денег на продукты питания не жалели. Ну что такое деньги по сравнению с говяжьей вырезкой или зубаткой горячего копчения? Так… Всего лишь бумага с водяными знаками.

Коммерческий продуктовый магазин на улице Щапова Пижон со своими хороводными взял в мае сорок седьмого года. В городе этот магазин был известен и популярен среди состоятельной части горожан. Здесь можно было прикупить себе много чего вкусного, что по карточкам не отоваривали, начиная от различного мясного и рыбного филе и заканчивая пирожными и шоколадными конфетами фабрики «Заря». На этот раз Пижон решил нарядиться в форму капитана дальнего плавания, чтобы свидетели – если таковые объявятся – в один голос твердили, что видели именно морского капитана. Пусть мусора разыскивают «капитана дальнего плавания» и стопчут себе на этом деле ноги.

Смотрелся Пижон в форме капитана исключительно запоминающе. Высокий, статный, физически крепкий. Настоящий капитан-мореход, каким представляют его в своих мечтах восторженные девушки. Именно такие типажи мужчин любят рисовать художники на своих плакатах.

Подойдя к прилавку, «капитан дальнего плавания» вежливо поздоровался и улыбнулся:

– Будьте добры, взвесьте мне, пожалуйста, килограммчика два отварной телятины, кило сырокопченого говяжьего филея, граммов шестьсот свиной корейки, кило осетринки горячего копчения, с полкило копченой семги. Да нужен еще вон тот торт, – указал он пальцем на внушительных размеров шоколадный торт, – две бутылки «Советского шампанского» производства Абрау-Дюрсо и две бутылки армянского коньяку «Двин»…

В руках у «капитана дальнего плавания» были две большие хозяйственные сумки. Разложив в них продуктовые товары, Пижон широко улыбнулся и, глядя прямо в глаза мужчине-продавцу, попросил отпустить все указанные товары бесплатно.

– Как это? – поначалу не понял продавец и вопросительно уставился на «капитана».

– Как знак вашей доброй воли, – с улыбкой пояснил ему Пижон. – Вы же, любезнейший, не откажетесь все продукты питания, выбранные мною в вашем магазине, преподнести мне в качестве дружеского подарка? – с большой долей уверенности добавил морской капитан. – Понимаете, я долго был в море, и вот теперь, вернувшись из дальних стран, я захотел побаловать себя деликатесами, которыми на кораблях дальнего плавания, увы, не потчуют.

Разумеется, что продавец никакими «дружескими подарками» одаривать неизвестного ему покупателя, соскучившегося по изысканным деликатесам, не собирался. Он потребовал оплатить товар, на что «капитан дальнего плавания» укоризненно и печально покачал головой, а затем в его руках оказался невесть каким образом появившийся пистолет, и он с застывшей улыбкой на губах навел его на продавца и выстрелил ему прямо в лицо, громко сказав при этом, чтобы слышали все, кто был в магазине:

– Вот видишь, как скверно получилось. Если бы ты отпустил мне все продукты бесплатно, я, может быть, и не выстрелил бы в тебя. Стало быть, ты сам выбрал свою участь…

После этих слов Пижон скомандовал остальным продавцам и немногочисленным покупателям, находящимся в магазине, чтобы они легли на пол и закрыли глаза. Наказав своим подручным, появившимся словно из-под земли, следить за порядком и без промедления стрелять в тех, кто окажет неповиновение, и отдав им сумки с продуктами, Пижон прошел за прилавок и скрылся в подсобном помещении. Пробыв в служебном помещении какое-то время, он вышел оттуда уже с большим бумажным свертком, в который явно были завернуты деньги, и, судя по его объему, сумма была значительной. Кивнув своим подельникам, грабитель скорым шагом вышел из магазина. Следом за ним, продолжая держать под прицелом лежавших на полу посетителей, выскочили из двери магазина и его подельники, держа в руках хозяйственные сумки, заполненные товарами.

Когда бандиты скрылись, люди в магазине еще некоторое время лежали неподвижно, потом понемногу стали поворачиваться, смотреть по сторонам, приходить в себя, осмысливать произошедшее с ними. А ведь могло случиться и худшее, вот как с этим бедным продавцом пареньком… Они стали подниматься с пола, отряхивать с одежды налипший сор, потом один из продавцов запоздало произнес:

– Надо звонить в милицию, – и спешно зашагал к телефону в подсобке.

* * *

Потом были ограблены еще несколько магазинов, как продуктовых, так и продающих промышленные товары. Не случилось ни одной осечки, – все шло как по маслу. За несколько минут до закрытия Пижон входил в магазин, затем под угрозой применения оружия укладывал всех присутствующих на пол, после чего в помещение входили его подельники и держали на мушке продавцов и посетителей, чтобы у тех даже мысли не возникло воспрепятствовать налету. А Пижон между тем шел в служебное помещение, где хранилась касса, и забирал все деньги. Свидетелей, кто мог бы его узнать или дать словесный портрет, он немедленно убивал. Пижон был из фартовых, блатные любят таких, во всех запланированных делах ему неизменно сопутствовала удача.

Несмотря на многие оперативные мероприятия, предпринятые как районными отделами милиции, так и отделом по борьбе с бандитизмом и дезертирством республики; на регулярные облавы, проводимые в притонах и местах сбора блатных; вопреки тому, что к поискам были подключены информаторы и осведомители, Пижон оставался неуязвимым.

До майора Щелкунова доходили сведения, что Пижон успел уверовать в свою исключительность, что не могло не раздражать подельников. Утверждал, что он только в начале криминального пути и что в ближайшее время он наберет сумму, которой ему хватит на всю оставшуюся жизнь. А далее уедет в Крым, приобретет где-нибудь на берегу моря дом и проживет там до конца дней, ни в чем себе не отказывая.

Порой на Пижона накатывала хандра, от которой он спасался в обществе какой-нибудь пышногрудой красотки, запираясь с ней на несколько дней ото всех своих приятелей в одной из приобретенных квартир, о которых не знали даже его подельники. А потом, когда уныние отступало, Пижон брался за организацию нового выгодного дела.

Решение взять сберегательную кассу на улице Фрунзе пришло спонтанно. В это время Пижон уже числился художником-модельером в производственном комбинате Республиканского областного союза советских художников под именем Андрея Гавриловича Васянина. Липовый паспорт с сопутствующими документами о рабочей деятельности ему выправили умельцы в его же подпольной типографии, зачинателем которой он и являлся, – всеобщую обязанность к труду в советском обществе еще никто не отменял, а потому весьма подозрительно выглядит неработающий человек. А вот если ты трудишься в сфере искусств, то такая деятельность дает право на некоторую праздность. Правда, Андрей Гаврилович только числился художником-модельером, и работу за него выполнял какой-то Игнатий Севастьянов, которого Пижон и в глаза-то ни разу не видывал, но чьи услуги обходились ему недешево. Справка о средней заработной плате за второе полугодие сорок седьмого года, настоящая, заверенная подписью и круглой печатью – которую на всякий случай приобрел Пижон – опять же была приобретена за немалые деньги…

Брать сберегательную кассу готовились долго, немногим более двух недель, – с кондачка такие дела не решаются. К тому же брать сберкассу предстояло днем, когда свидетелей (вольных или невольных) больше, чем поздним вечером или ночью. Дерзкое мероприятие, но по-другому не получается. Вечером за женщинами, что работают в сберкассе, могут зайти мужья или еще кто-нибудь, чтобы вместе отправиться домой. А это уже лишние глаза и увеличение возможных рисков. Днем же подобных обстоятельств возникнуть не должно. Да и ограбления в дневное время никто не ждет и даже не предполагает, что такое может произойти. Так что налет на сберкассу в световой день, вне всякого сомнения, станет полной неожиданностью, что, конечно, будет на руку налетчикам. К тому же ограбление сберкассы в самый разгар дня – это как пощечина фараонам, которые, так уж получается, хлеб свой едят зря.

12 декабря 1947 года пошли на дело. Днем, минут за пятнадцать до закрытия сберкассы на обед, Пижон в дорогом зимнем пальто с каракулевым воротником и каракулевой же шапке вошел в помещение сберегательной кассы. При галстуке и идеально выглаженных брюках он смотрелся как какой-нибудь преуспевающий молодой чиновник, пришедший в сберкассу, чтобы открыть счет и совершить вклад на значительную сумму. Пройдя по диагонали операционный зал, в качестве клиента он подошел к доске объявлений и принялся читать объявления, время от времени быстрым взглядом осматривая зал. Когда же помещение сберкассы покинул последний посетитель, и одна из операторов направилась к выходу с явным намерением закрыть входную дверь от новых и уже нежелательных посетителей, Пижон оторвал взор от чтения объявлений и преградил ей путь, сказав, что до начала обеда еще есть время.

Контролерша в ответ заявила, что они всегда закрываются за несколько минут до наступления времени обеденного перерыва, и это обусловлено тем, что если зайдут новые посетители, времени на их обслуживание может уже не хватить.

– И тогда придется их выгонять из сберкассы, чего нам не хотелось бы делать, – добавила она и попыталась обойти Пижона, однако он снова преградил ей путь.

Невесть откуда появился охранник (Пижон с неудовольствием отметил про себя, что его он не заметил, и это есть его личный немалый промах) и сделал замечание, чтобы он, Пижон, не создавал препятствий контролерше. Иначе он, охранник, вынужден будет принять меры.

– Какие? – поинтересовался Пижон.

– Узнаешь, какие, – заверил его охранник.

– И все же, – глядя прямо в глаза охраннику, произнес Пижон.

– В милицию вот щас позвоню, приедут и хвост тебе быстро накрутят, – последовал ответ.

Недовольный собой и раздраженный словами охранника, Пижон еще малость попрепирался с ним, затем достал пистолет и без малейших колебаний выстрелил охраннику в голову. После чего перевел равнодушный взгляд на девушку-оператора, продолжавшую стоять словно вкопанная. На ее бледном, словно у покойника, лице проступили кровеносные сосуды – она с трудом осознавала происходящее, опасаясь глянуть на рухнувшего на пол охранника, уже мертвого.

Как и было уговорено, через пять минут после прихода в сберкассу Пижона в нее неслышно вошли Тихоня с Лешим и закрыли за собой дверь.

– Деньги! – потребовал у застывшей контролерши Пижон. – Где деньги?

Судя по застывшему лицу девушки, она не вникала в смысл сказанного, не понимала, что от нее требуется, – лишь убито молчала и хлопала ресницами. Невозможно было поверить в очевидное, что на ее глазах вот так легко и просто произошло убийство – застрелили охранника, провоевавшего на войне три года и получившего в самом конце войны серьезное ранение в грудь, и дядя Паша уже никогда не будет вместе с девчонками-операторами пить чай в обеденный перерыв, называть их дочками и рассказывать презабавные истории из своей жизни.

В это время вторая контролерша устремилась через весь зал к выходу. Страх подстегивал ее: единственная возможность выжить – быстро покинуть это ужасное место. Девушка уже успела подбежать к двери и даже поднять руку, чтобы распахнуть ее, как была сражена выстрелом Лешего. Пуля попала ей между лопаток, она рывком подалась вперед, будто бы от сильного удара, после чего бессильно упала на пол, вытянувшись во всю длину. Кажется, она попыталась еще ползти, цепляясь пальцами за гладкий пол, но у нее плохо получилось. Через полминуты она застыла и больше не шевелилась.

– Где деньги? – спокойным голосом повторил вопрос Пижон и с интересом оглядел дрожащую контролершу сберкассы. Она до сих пор не могла прийти в себя. Приподнятые и застывшие в положении удивления и ужаса брови образовали морщины на выпуклом лбу, что делало ее значительно старше своих двадцати с небольшим лет.

Девушка, у ног которой лежал труп охранника и которая полминуты назад видела, как пуля сразила ее подругу, едва нашла в себе силы указать рукой на дверь за окошечком кассы:

– Там.

– Пойдемте, откроете. Надеюсь, вы будете очень любезны и не наделаете глупостей.

– Сейчас, – кивнула контролерша. Сунула руку в карман и извлекла из него подрагивающими руками связку ключей. – Где же он? Никак не могу найти.

Суетливыми пальцами отыскала нужный и заторопилась к закрытой двери. Не с первого раза попала ключом в замочную скважину, а потом, провернув его на два оборота, открыла дверь. Затем она и Пижон прошли в комнатку, где на письменном столе стоял жестяной ящик размером с коробку из-под обуви. Деньги лежали там. Открыв ящик, Пижон навскидку определил, что в коробке лежали около двадцати тысяч рублей. Пижон невольно поджал губы: место хлебное, в сберкассе он рассчитывал взять больше.

Какое-то время он смотрел на девушку, о чем-то раздумывая. Она была очень миленькой, и пахло от нее спелым яблочком, которое хотелось откусить. Он даже сказал несколько комплиментов, а потом без сожаления выстрелил ей в живот, – такого свидетеля, который видел его на расстоянии вытянутой руки и даже поговорил с ним, оставлять в живых было бы очень неразумно…

* * *

После каждого дела Пижон раскидывал слам[32] на всех, учитывая участие каждого из подельников. Равных долей не было, но никто никогда не обижался, осознавая справедливость полученного. А поскольку сам он в налетах, будь то магазин или вот эта самая сберкасса, был центральным действующим лицом, то и доля его была несравненно больше, чем у других. Однако нужная сумма, которой бы хватило на безбедное существование в собственном доме в Крыму на всю оставшуюся жизнь, все никак не набиралась…

На следующий день в «Известиях» было напечатано постановление Совета Министров СССР и Центрального Комитета ВКП(б) за номером 3866 с заголовком: «О проведении денежной реформы и отмене карточек на продовольственные и промышленные товары». Наличные деньги, имеющиеся на руках у населения, предполагалось поменять в течение недели, с 16 декабря по 23 декабря включительно из расчета десять рублей старых к одному новому. Правда, вклады в трудовых сберегательных кассах обменивались иначе. Вклад до 3000 менялся рубль к рублю и таким же оставался. Вклады же свыше 3000 рублей теряли в номинальной стоимости. И чем больше был вклад, тем дешевле стоил старый рубль по отношению к новому.

У Пижона на сберегательной книжке лежали 12000 рублей. После обмена осталось меньше пяти. Основная масса денег хранилась в тайниках, и поменять их было не так-то просто. Можно было привлечь внимание органов, которые запросто могли поинтересоваться: «А откуда у вас такие сбережения, дорогой товарищ? А ну-ка, пройдемте-ка в отделение милиции для выяснения…» Так что удалось поменять не все…

Денежная реформа, столь не вовремя затеянная, отодвинула на неопределенное время мечту о домике на полуострове Крым, где-нибудь под Ялтой, и о безбедном существовании до скончания века. Надлежало вновь стопорить магазины и склады и копить деньги. Последнего Пижон делать не умел и не очень-то и желал. Хотелось жить сейчас на полную катушку, не ущемляя себя ни в чем, а не откладывать житье-бытье на неопределенное будущее. При таком образе жизни скопить деньги было проблематично. Вот если бы взять разом огромный куш, не размениваясь по мелочам. Тогда совсем другое дело…

7 апреля 1948 года Пижон с подельниками подломили магазин промышленных товаров на улице Пионерской. Взяли чисто, правда, произведя для устрашения в потолок один выстрел, пуля от которого срикошетила одному из покупателей в филейную часть. Но тут уже ничего не поделаешь, так карта легла.

Также без хлопот в мае сорок восьмого года взяли склад продовольственных товаров на Протоке, вывезя три трехтонных грузовика разных продуктов. Куш заполучили достойный, однако продукты еще надлежало сбыть через своих людей на рынках и базарах города, и делалось это не враз, а частями, аккуратно, да и с отменой карточек цена на них была уже заметно ниже. А дела, которое могло бы принести куш, каковой бы позволил осуществить мечту Пижона о домике в Крыму и о безбедном существовании до скончания века, покуда не подворачивалось…

Глава 6

А денег у нас хватит?

С Лелькой Осинской Пижон познакомился в начале 1947 года при следующих обстоятельствах…

В ноябре сорок шестого года, когда в городе функционировали уже два коммерческих ресторана и несколько коммерческих продуктовых магазинов, где можно было купить все (или почти все), что душе угодно, в один из таких магазинов, расположенных на улице Баумана, вошел хорошо одетый высокий гражданин не многим старше двадцати пяти лет. Это был Пижон, месяца четыре назад снявший для себя недалеко от этого продмага шикарно обставленную квартиру в три комнаты, с кухней-столовой, общей площадью сто квадратных метров. Квартира была с паровым отоплением и горячей водой, а таковых в городе было раз-два и обчелся. Сюда Пижон никого никогда не водил, даже женщин. Из хороводных о квартире знал лишь его близкий кореш Тихоня. Да и то он бывал в ней за четыре месяца всего лишь два раза.

После недавнего успешно проведенного дела и раздела добытого хороводные по приказанию Пижона залегли на дно. Им было приказано в людных местах не показываться, блатхаты не посещать, по городу тоже без дела не шастать, вести себя смирно, драк стараться избегать и вообще желательно ни с кем не связываться и никоим образом не привлекать к себе внимания.

Если возникала в хороводных какая-нибудь надобность, то для связи имелся конспиративный телефон. По нему Пижон или Тихоня через человечка, сидевшего на этом телефоне, доносили до них нужную информацию, при нужде связывались с кем-нибудь из кодлы, указывая час и место встречи.

Так что сидели покуда подельники Пижона за закрытыми дверьми, вкусно и сытно нажирались, пили горькую да приводили марух, с которыми весело проводили время.

Запершись в трехкомнатной хате, сидел и Пижон, горькую не пил, а вот сытно поесть он всегда был не против. Когда запасы съестного поиссякли, он отправился в ближайший коммерческий магазин прикупить продуктов.

Осень окончательно вступила в свои права. Протяжно завывал стылый ветер. На улицах города слякотно и зябко. Деревья, стряхнув с себя желто-красный наряд, стояли голые, с почерневшими стволами и кривыми растопыренными ветками. Сброшенные листья укрывали тротуары и дороги, понемногу чернели, превращались в грязь. Поодаль хмурилась плешивая осина с толстым стволом, под которой образовалась большая лужа. Только рябины, не желая поддаваться общему унынию и наступившей осени, тянули из палисадников черные ветки с запекшимися на них, будто капли крови, ягодами. Пижон набрал себе жрачки два емких бумажных пакета, расплатился на кассе и неспешно зашагал было к выходу, как вдруг столкнулся с неизвестно откуда появившейся девушкой, также спешащей к дверям. Она ойкнула, извинилась, виновато опустила глаза и тотчас выскочила из магазина.

– Да ничего, – ответил Пижон уже в спину удаляющейся девушки. Задержал ненадолго взгляд на уходящей фигуре.

Когда Пижон вышел из магазина, то девушка уже завернула за угол. А жаль… Она ему сразу как-то приглянулась, – было в ее серых широко распахнутых глазах что-то веселое и шальное одновременно. Можно было бы с ней познакомиться, завести интрижку и ближайшие несколько дней провести довольно весело.

Придя домой, Пижон обнаружил пропажу из кармана пальто бумажника с деньгами и тотчас вспомнил о своем «нечаянном» столкновении в магазине с девушкой. «Высокий класс, ловкая карманница, – хмыкнул Пижон без малейшего намека на злобу или даже недовольство. – Чисто работает».

Быть щипачом[33] в воровской среде во все времена считалось уважаемым занятием, а такие профессионалы, что работали на высочайшем уровне, карманники экстра-класса, всегда были наперечет. Для этого нужен своеобразный талант, коим обладали очень немногие.

Именно таким талантом обладал один из его хороводных по кличке Гордей. Якобы нечаянно столкнувшись с человеком, он в одно движение мог выудить у терпилы из кармана бумажник или кошелек, даже если он находился во внутреннем кармане. Где именно находятся деньги, Гордей определял наметанным глазом в доли секунды…

И еще Пижон вспомнил о том, что карманница, облегчившая его на восемь сотен рубликов (неплохой заработок за несколько секунд работы), что оставались после покупок продуктов в его бумажнике, была хороша собой. Он детально запомнил ее лицо, миловидное, с большими внимательными глазами, хотя и не сумел уловить ее вороватого взгляда. Прямой нос, по-юношески пухленькие щечки, которые непременно хотелось целовать, и завитушки волос. Карманница была одета в коричневую шубку и такую же коричневую шапку с ушами и тесемочными завязками. Девушка походила на большого ребенка, которого надлежало лелеять и умиляться при каждой его шалости, испытывая к нему любовь и необыкновенную нежность.

С тех пор Пижон неоднократно вспоминал об этой нечаянной встрече и все больше сожалел о том, что тогда, в магазине, он упустил ее из виду. А ведь он мог ее догнать, если бы сразу пошел за ней. Возможно, что их отношения переросли бы в красивый роман. Восемь сотен – да черт с ними! А вот то, что он упустил столь необыкновенную барышню, было по-настоящему обидно. Женщины, а их в жизни Олега Рамзина (в настоящий момент Андрея Васянина) было много, всегда занимали центральное место. Возможно, именно поэтому он и пошел по кривой дорожке, чтобы удивлять их и баловать, а для этого нужны деньги, которые быстрее всего можно заработать криминальным путем.

Все его девушки, несмотря на различие во внешности, одежде, поведении и привычках, были чем-то похожи друг на друга: всем им было чего-то нужно от него. И первое – конечно же, денег. Вернее, того, чтобы он тратился на них, и как можно больше, – одевал, кормил, угощал, дарил дорогие подарки. Его ухаживания они воспринимали как должное, как если бы они того заслуживали. Но эта молодая карманница зацепила его чем-то таким, чему, возможно, не имелось точного определения и объяснялось словом, которого Рамзин стеснялся и никогда никому не говорил. И слово это было – любовь… Вот так бац по башке, и все тут! И не продохнуть, и не отдышаться, все мысли только о ней, и ничего не можешь с этим наваждением поделать. Наверное, такое состояние и называется любовью с первого взгляда.

* * *

Олег увидел ее в феврале сорок седьмого на Центральном рынке города. Причем совершенно случайно. Впрочем, в этой жизни вряд ли что происходит без божьего промысла. Похоже, что встреча Пижона с карманницей тоже была предопределена, а потому она и произошла.

Девушка в коричневой шубке и шапочке с ушами, завязанными под подбородком тесемками, не «работала», а просто торговалась с какой-то теткой, укутанной в шаль, за половинку буханки хлеба. Издалека были слышны их голоса:

– Давай сторгуемся за сорок…

– Я уже тебе сказала, что сорок пять!

Подошел Пижон. Девушка в шубке и шапочке взглянула на него и отвела взгляд.

– Дайте мне целую буханку, милейшая, – произнес Пижон, протягивая торговке деньги. – И вон тот круг колбасы, – добавил он, указав на висящую позади торговки аппетитного вида полукопченую колбасу.

Рассчитавшись, Пижон протянул хлеб и колбасу девушке:

– Это вам.

– С какой такой стати? – вскинула на Пижона взгляд девушка, в котором сквозило плохо скрытое недовольство.

Девица оказалась с норовом. Ну а что: карманницы, они все такие. Или почти все… Тем приятнее будет победа. Но чувствуется, что до нее еще далековато.

– С такой, что ты нуждаешься, а я – нет, – просто ответил Пижон. – Ты голодна?

– Голодна, и что? – с вызовом ответила девушка.

– Тогда я приглашаю тебя в ресторан… Тебя мое приглашение ни к чему не обязывает. Обещаю! Можешь уйти сразу, как только пообедаешь. Я не стану тебя насильно удерживать.

– Ну-у, если только так… – немного подумав, согласилась девушка. – Я действительно очень проголодалась. Да и денег у меня кот наплакал. А куда мы пойдем?

– В «Столицу»!

– И денег у нас хватит? – с сомнением произнесла девица.

Олег едва улыбнулся:

– Не сомневайся, хватит.

В респектабельном ресторане «Столица» их встретили как самых желанных гостей. Было видно, что молодой мужчина с пухлыми губами – это сразу приметила девушка-карманница – в ресторане был человек свой, можно сказать, почти родной.

Их усадили за выбранный мужчиной столик: недалеко от сцены, которую занимали оркестранты, и рядом с окном. Официанты стали приносить заказанные закуски тарелка за тарелкой. Когда места на столе перестало хватать, прикатили тележку с подносом и стали ставить не поместившиеся на столе закуски и салаты на нее. Были еще шампанское, марочное вино и какой-то дорогущий коньяк с густым и насыщенным ароматом. Многое из того, что стояло сейчас на столе и подносе тележки, девушка-карманница никогда и не едала…

– Но мы столько не съедим, – вяло воспротивилась девушка. – Даже не все попробуем.

– Унесешь с собой. Тебе завернут.

Она отведала все. Что-то съела почти полностью, что-то только попробовала, поскольку съесть все, что стояло на столе и подносе тележки, для нормального человека не представлялось возможным. Минут через сорок, насытившись и едва не засыпая – веки закрывались сами собой, и, чтобы держать глаза открытыми, требовались определенные усилия – девушка откинулась на спинку стула и благодарно посмотрела на Пижона.

– Послушай, а мы ведь даже с тобой не познакомились, – улыбнулся Пижон. – Мне кажется, что совместный ужин – вполне подходящий случай для знакомства. Как тебя зовут?

– Меня зовут Лелька, – коротко произнесла девушка.

– Очень необычное имя. Обычно такие имена бывают у болгар. Например, вместо Лена они нарекают своих дочек Ленка. Поначалу немного режет слух, а потом ничего, как-то привыкаешь.

– А фамилия у меня еще более странная.

– Вот как? – улыбнулся молодой мужчина. – Обзовись!

– Осинская!

– Действительно странная. И где же делают таких красавиц?

– Мои предки приехали в Россию из Польши. И имя такое же – не то польское, не то белорусское. Мои родители еще молодыми переехали в Казань и обосновались в городской Суконной слободе. А родилась я двадцать один год назад. В сорок первом отец был призван на фронт и в феврале сорок второго погиб в атаке на населенный пункт Холмец во время Ржевско-Вяземской наступательной операции. Мать пару месяцев поплакала, потом где-то еще через месяца полтора привела в дом нового мужика. Этот мужик пожил с нами примерно с месяц. Потом у них там чего-то не заладилось, и она его выгнала, но привела другого. С тем тоже что-то не заладилось, она и его прогнала. В общем, мужики у нее менялись часто, я даже всех и не упомню. А когда они напьются, так ко мне начинают приставать. Не выдержала я всего этого и ушла из дома. Мне тогда шестнадцать лет было.

– Так чем ты промышляешь? – широко улыбнулся Пижон, не ожидая услышать откровенный ответ.

– Карманница. Не сразу я тебя узнала, только когда ты меня уговаривать стал, поняла, что это тот фраер, у которого я лопатник подрезала.

– Ошиблась ты, девочка, не фраер я, а вполне уважаемый урка. А подрезала ты у меня восемь сотен рубликов. Хорошие деньги!

– Потратила быстро.

– И как же ты жила потом без матушки? – подцепил вилкой кусок буженины Олег. – Трудно, наверное, было?

Девушка пожала плечами:

– А что еще мне оставалось делать? Подворовывала понемногу. Благо учителей было немало. Тетя Маруся у меня была такая… Многому меня научила, двадцать лет отсидки у нее было. Через год она умерла, – взгрустнула Лелька. – Уже через год я могла запросто потырить у фраера лопатник или срубить шмеля[34] у какой-нибудь зазевавшейся гражданки, а то и снять с рук у купца[35] золотые часики.

Разговор получался интересный.

– И с кем же ты работала? – задымил папироской Пижон, стряхивая пепел в серебряную пепельницу.

– Поначалу с тетей Марусей, потом одна.

– Делиться, что ли, не хотела? – хмыкнул Пижон.

– Как-то сложилось так. Когда тетя Маруся умерла, я одна осталась. Для меня так проще.

– Одной-то всегда сложнее. Поддержки нет, – высказал свое мнение Пижон.

– Труднее, – легко согласилась карманница, не забывая распробовать блюда, стоявшие на столе. – Случалось, после богатого слама ходила настоящей королевной, случалось, и голодала, считая копейки на хлеб и квас. Вот и сегодня, когда ты меня на базаре встретил, пошла купить хотя бы полбуханки ржаного хлеба, чтобы хоть чего-нибудь поесть. Денег практически не оставалось. И не работалось, поскольку для щипача, да и вообще любого марвихера[36], помимо умения, нужен еще фарт. А им в последнее время что-то и не пахло…

– Я вижу, ты крепко поиздержалась, – промолвил Пижон, оглядывая довольную обедом Лельку, сам довольный от того, что девушка насытилась.

– Есть такое, – ответила карманница, отогнав от себя очередную волну сонной неги.

– Жить-то тебе есть где? – деловито поинтересовался Пижон, прикидывая что-то в уме.

– Ну-у… – неопределенно протянула девушка. Этот вопрос явно ввел ее в замешательство.

– Ясно, – констатировал Рамзин-Васянин и спросил: – Ты наелась?

– Да-а… – Лелька довольно похлопала себя по животу.

– Тогда пойдем…

Рассчитавшись, они вышли из ресторана и направились в конец улицы. Когда подошли к красивому полукруглому четырехэтажному дому с редкими балкончиками, примыкающему к площади Куйбышева, – строение грандиозное, впечатляющее, похлеще всякого Колизея, – Пижон спросил, указывая на дом:

– Нравится дом?

– Да, – просто ответила Осинская.

– Значит, ты будешь здесь жить…

– А ты где живешь? – посмотрела на благодетеля Лелька уже совершенно иными глазами, нежели когда повстречала его на базаре.

– Да тут, недалеко… – неопределенно ответил Пижон.

Пижон не собирался скрывать адрес своего проживания от Лельки. Просто сейчас еще не подошло время, чтобы раскрывать все карты…

Некогда «Коммерческие номера» купца Василия Колесникова с гостиницей, рестораном с дамским оркестром и кинематографом теперь служили городу жилым домом с неплохой механизированной столовой вместо ресторана. Дамского оркестра в столовой, конечно, более не имелось, зато выбор мясных и постных блюд был исключительно широк, – все-таки центр города, а не какая-нибудь окраина вроде Калугиной Горы или Суконной слободы. Пижон с Лелькой неспешно обошли дом, вошли в один из двух подъездов и поднялись на второй этаж. Рамзин-Васянин покрутил дверной звонок, дверь, обитая дерматином, почти сразу открылась.

– Здравствуйте, – поприветствовал Пижон открывшего дверь пожилого мужчину.

Потом Рамзин-Васянин негромко сказал мужчине несколько слов, тот понимающе покивал, ушел и через полминуты вернулся с ключами, которые передал Пижону:

– Вот.

– Благодарю, – Пижон вежливо поблагодарил мужчину и кивнул Лельке – мол, следуй за мной.

Они поднялись этажом выше. На лестничной площадке третьего этажа было всего две квартиры, причем одна у самого входа на лестничную площадку, а другая – через деревянный переход с перилами – в самом ее конце. Пижон с Лелькой прошли именно к дальней квартире, и Рамзин-Васянин передал ключи Лельке:

– Открывай.

Девушка, взяв ключи, открыла входную дверь и прошла в коридор, вернее, в большую и широкую прихожую, где можно было играть в догонялки или даже в футбол. Здесь имелась вешалка с раздвижной дверцей; большой старинный трельяж на изогнутых ножках с двумя выдвижными ящиками, очевидно, изготовленный еще до исторического материализма. В зеркала трельяжа – а их было три – можно было смотреться в полный рост, оглядывая себя со всех сторон, – весьма удобно для создания какой-нибудь изысканной прически или тщательной проверки внешнего вида. Это для следящей за собой женщины было неоценимо. Имелся еще диван с кожаной обивкой, на который можно было присесть, чтобы отдохнуть или надеть обувь, и коврик возле него. Из прихожей вели четыре двери. Первая – в большую залу, богато обставленную, как было принято в просвещенных купеческих семьях начала двадцатого века. Здесь было все, начиная от массивного раздвижного круглого стола, покрытого черным лаком, стоявшего посередине комнаты, и заканчивая картинами на стенах и черным блестящим фортепьяно, которое Лельке было совсем без надобности. Вторая дверь вела в кухню-столовую, где можно было вполне свободно отобедать взводу солдат. Третья и четвертая двери вели в туалетную и ванную комнаты. Из залы можно было пройти в средних размеров спальню с широкой тахтой посередине, платяным шкафом и ковром на стене явно ручной работы. Словом, это была не квартира – мечта. Расчувствовавшись, Лелька бросилась в объятия Пижона и принялась его целовать. А потом случилось то, что случается с мужчиной и женщиной после того, когда они укладываются на тахту и начинают второпях раздевать друг друга. Обычно после того, как Пижон добивался от женщин своего, запал его проходил и интерес к женщине тотчас угасал практически до нуля. С Лелькой же случилось все наоборот: он готов был быть с нею, насколько позволяли его мужские возможности. И это состояние для него было совершенно незнакомым и необычным.

С появлением в его жизни Лели Осинской постельный интерес к другим женщинам у Пижона поубавился, но не так, чтобы намного. Впрочем, женщины эти были сравнимы с каким-нибудь вкусным блюдом, до которого наконец дорвался, насытился им и потерял интерес. Лельку же хотелось постоянно. Так что на квартиру, что он для нее снял, он в «свободное от работы время» захаживал частенько. Про появление Лельки в жизни Пижона его подельники не ведали, не догадывался даже Тихоня. Что тебе близко к сердцу, прочим гражданам, пусть и хорошо знакомым, знать необязательно. Ни к чему это… Только во вред!

Глава 7

Предсмертный хрип

Мечта об огромном куше неожиданным образом обрела вполне осязаемые черты, когда Пижон познакомился с невысокого роста человеком средних лет, заурядной наружности, в сереньком кургузом пиджачке, слегка припадавшим на левую ногу. Гражданин этот, не спросив разрешения, самым нахальным образом (Пижон от такой наглости даже опешил и не сразу нашелся, как ответить наглецу) подсел за столик Пижона, когда тот ужинал в ресторане «Столица» вместе с Тихоней. Тот уже намеревался влепить наглому фраеру леща за столь некультурное и даже вызывающее поведение, однако хроменький гражданин заурядной наружности, предвидя неблагоприятное развитие событий, посмотрел прямо в глаза Пижону и произнес:

– Молодой человек, я о вас наслышан, а потому у меня имеется к вам очень серьезное предложение, которое, как я уверен, вас непременно заинтересует.

Отложив вилку с ножом в сторону, Пижон внимательно посмотрел на наглеца:

– Надеюсь, вы благоразумный человек. Если ваше предложение мне будет неинтересно, то мой друг выпишет вам хорошую оплеуху, которую вы уже на данный момент заслужили, – предупредил он, понизив голос. – А я с удовольствием вам добавлю. Так что уж не обессудьте…

– Уверяю вас, оно стоит того, чтобы его выслушать, – заверил его гражданин заурядной наружности.

Подняв рюмку с красным вином, он слегка его взболтал и глубоко вдохнул, стараясь прочувствовать аромат. Одобрительно кивнув, сделал небольшой глоток.

– И что за разговор? – беспечно поинтересовался Пижон, вернувшись к прерванной трапезе, стараясь не подать виду, что хромой человек его заинтересовал. Несмотря на кажущуюся заурядность, в нем ощущался недюжинный характер.

– Это я вам один на один сообщу, – промолвил гражданин в кургузом пиджачке, слегка понизив голос.

– Тихоня, сходи, пожалуйста, покури, – сказал корешу Пижон, и когда тот, одобрительно кивнув, вышел из зала, он уже с нескрываемым интересом глянул на гражданина заурядной наружности: – Слушаю вас, товарищ.

– Вам, наверное, известно, что на Оренбургском тракте находится научно-исследовательский институт сельского хозяйства, – начал незваный гость. – Это крупное учреждение республиканского масштаба. Там работает много сотрудников, и каждый, соответственно, получает заработную плату…

Собеседник выдержал непродолжительную паузу и внимательно посмотрел на Пижона. Но тот был невозмутим и, слегка наклонив голову, был готов слушать дальше. Не отводя взгляда от лица Пижона, гость продолжил:

– За заработной платой – а это более двухсот тысяч рублей – ездят в банк на институтском «Москвиче» две женщины: в возрасте бухгалтер и молоденькая кассирша. Водитель исполняет еще и роль сопровождающего деньги охранника, – тут мужчина на время замолчал, очевидно, собираясь с мыслями. Потом продолжил: – Возвращаясь из банка с деньгами, водитель обычно довозит женщин до дверей института, высаживает их, убеждается, что они вошли, и уезжает по своим надобностям. Хочу подчеркнуть, что в помещение института он не заходит… – Пижон едва кивнул. – Так вот, – снова внимательно глянул в лицо вора заурядный гражданин. – Деньги можно взять либо у входных дверей института, если водитель, высадив бухгалтера и кассиршу, уедет сразу, либо в вестибюле. Вся операция, по моим расчетам, может занять не более полутора минут. И я знаю день и примерное время, когда бухгалтер и кассирша в очередной раз поедут за деньгами…

– Ну, если вы все так хорошо знаете и все рассчитали – почему бы вам самому не провернуть столь выгодное дельце? – посмотрел в свою очередь Пижон пытливо на собеседника.

Вопрос был вполне разумным, поэтому Пижон очень внимательно следил за выражением лица собеседника, за его реакцией. Ведь зачастую все наши эмоции и даже мысли прописаны у нас на лице. Надо только успеть вовремя считать их…

– Я… Я не смогу, – не сразу ответил хроменький мужчина, печально улыбнувшись.

– А что так? – учтиво поинтересовался Пижон, которому было интересно услышать ответ. Он даже примерно представил, как это может прозвучать: «Я никогда и никого не грабил и ничего и ни у кого не отнимал. У меня даже рука не поднимется на убийство! Разве что тараканов на кухне прихлопнуть…»

– Просто не смогу, – как-то печально ответил гражданин в кургузом пиджачке, как будто сожалел о том, что ему не приходилось стоять на «большой дороге» с кистенем в руках и грабить несчастных путников. После чего добавил: – А вот вам, как мне известно доподлинно, совершать подобное приходилось не однажды. И не спрашивайте меня, откуда мне это известно.

Пижон вскинул взгляд на мужчину. А он, оказывается, не так прост, как хочет казаться. Каким-то образом выследил его, Пижона. Мусора не смогли, а этот хромоногий – сумел. Ухо с ним нужно держать востро: он может быть опасен…

– Вы меня знаете? – спросил Рамзин-Васянин, продолжая оглядывать мужчину в кургузом пиджачке. – Откуда?

– Это не важно, – замялся незнакомец и посмотрел мимо собеседника.

– И все же, – продолжал настаивать на своем Пижон. – Если я приму ваше предложение, и нам придется работать вместе – как же мы будем обходиться без доверия друг к другу?

– Я видел вас однажды в деле, – вынужден был ответить гражданин и опустил глаза долу, словно оробел или чего-то сильно застеснялся.

– И когда же это было и где именно? – поинтересовался Пижон, прикидывая в уме, когда он мог оставить такого опасного свидетеля в живых.

– Седьмого апреля этого года при ограблении промтоварного магазина на улице Пионерской, – не очень охотно ответил мужчина. – На вас тогда была надета форма гражданского летчика, и, войдя в магазин и угрожая пистолетом, вы приказали нам, покупателям, и продавцам лечь на пол лицом вниз. А потом вы выстрелили в потолок, и пуля, срикошетив, попала одному из покупателей прямо в мягкое место. Кстати, я лежал недалеко от него и видел, как все это произошло…

– Ясно, – угрюмо промолвил Пижон и в упор поглядел на собеседника: – Я же приказывал не смотреть. А вы, выходит, смотрели? Вам что, жизнь не дорога, что ли?

– Смотрел, – ответил мужчина в кургузом пиджачке, опять глядя мимо Пижона. – И жизнь дорога. Только не эта, которой я живу, а та, которой хотелось бы жить.

– Ясно… – снова промолвил Рамзин-Васянин. – Ответ принимается. И сколько же вы хотите за наводку?

– Половину вырученной суммы, – прозвучал твердый ответ, слегка на первый взгляд озадачивший Пижона.

– Нас в деле будет двое: я и человек, который сидел со мной за этим столиком. Вы – третий. Значит, ваша доля составляет не более чем треть от всего слама…

Сказав это, Пижон вопросительно посмотрел на собеседника.

– А слам – это, стало быть, добыча? – поинтересовался мужчина.

– Именно так, – подтвердил Пижон.

– Хорошо, – после недолгого молчания ответил наводчик. – Треть – значит треть…

Пижон удовлетворенно кивнул и через мгновение задал сакраментальный вопрос:

– Так когда повезут деньги?

– Деньги обычно возят…

Ответив на вопрос Пижона, гражданин заурядной наружности в кургузом пиджачке встал из-за стола и, сказав еще несколько слов и получив ответ, покинул ресторан, прихрамывая на левую ногу.

Через минуту вернулся Тихоня:

– Ну, что он мигнул[37]? Действительно что-то дельное? Или так, порожняк прогнал? – глянул на вожака он.

– Годное… Предложил провернуть очень выгодное дельце. Исполнить мы его должны будем с тобой вдвоем, – ответил корешу Пижон. – Две трети слама – наши.

– А ему что – тоже треть? – взлетели на середину лба лохматые брови Тихони, не готового делиться долей добычи с посторонним, не принадлежащим их кодле.

– Да, – ответил Пижон.

– Не много ли одному фраеру? – еще более нахмурился Тихоня, обескураженный покладистостью кореша.

– А там поглядим, – со значением посмотрел на Тихоню Пижон, и тот по его взгляду понял, что зрячий[38], возможно, не получит ничего. – Твоя задача – добыть колеса. Так что будешь в новом деле водилой. И лучше надыбать «Победу». Труднее будет догнать, если вдруг организуется погоня. Ну и вообще, на «Победе» как-то посолиднее, – скривился в улыбке Пижон. И то: одно дело подъехать к институту и свалить на куцем «Москвичке», а другое – на «Победе»…

* * *

Как было обговорено еще в ресторане, в означенный день мужчина заурядной наружности позвонил на конспиративный телефон и сообщил в трубку следующее:

– В банк за деньгами уже уехали.

Эта фраза немедленно была передана Пижону, а поскольку он и Тихоня были уже «под парами», то немедленно выехали по направлению к научно-исследовательскому институту. Подъехав к нему, оставили машину неподалеку и стали наблюдать за центральным входом. Когда показался институтский старенький «Москвич», Пижон открыл дверцу, вышел из «Победы» и бросил на ходу подельнику:

– Как увидишь, что я выхожу, сразу подавай машину ко входу. Сажаешь меня – и по газам…

В вестибюле НИИ сельского хозяйства никого не было. Даже престарелого вахтера, что обычно сидел в своей будке и от томящего его безделья читал газету либо решал кроссворд. Пижон оделся под представителя творческой интеллигенции. На нем были: короткая замшевая куртка с молниями на карманах, модные брюки с «вечными» стрелками, вычищенные ботиночки и желтый берет с пипочкой, который непременно должен был бросаться в глаза – ну чистый художник-пейзажист, оставивший мольберт с треногой, кисти и палитру с красками где-то за дверьми института.

Пижон неторопливо и обстоятельно осмотрелся, после чего уверенно подошел к телефону и, сняв телефонную трубку, принялся набирать номер, старательно делая вид, что у него имеется безоговорочная надобность кого-то вызвать из института и переговорить с ним. В это время открылись входные двери, и в вестибюль вошли две женщины: молодая и в возрасте. Молодая – очевидно, кассирша – держала в руках довольно объемную и, по всей видимости, тяжелую сумку. Надо полагать, с деньгами. Чтобы быть полностью уверенным, что в сумке находятся деньги, Пижон повесил трубку на рычажок – на самом деле он никому и не звонил – подошел к девушке-кассирше и вежливо поинтересовался:

– Простите, это вы везете зарплату сотрудникам института?

Кассирша безо всякого намека на какое-либо подозрение намеревалась было ответить импозантному мужчине в берете, что да, мы везем заработную плату всем сотрудникам института. Но ей не дала раскрыть рот женщина в возрасте, сердито заявив, что молодому человеку не должно быть никакого дела до того, везут они зарплату сотрудникам института или не везут. Пижон ответ пожилой женщины принял и понял правильно, после чего достал из внутреннего кармана своей замшевой куртки пистолет и выстрелил в девушку с сумкой. Кассирша упала, словно сшибленная кегля, выронив сумку с деньгами: пуля пробила череп и вызвала мгновенную смерть.

Налетчик потянулся за сумкой, лежавшей на боку. Но бухгалтерша в возрасте, проявив невиданную расторопность, сумела его опередить – подхватив сумку за ручки, бросилась наутек. Шаг был отчаянный. Бежать ей было некуда – впереди закрытая дверь, ее еще нужно распахнуть, а это потеря времени. Женщина пробежала несколько шагов, а потом ей крупно не повезло, – зацепившись носком туфель о небольшой выступ, она споткнулась и упала, неловко растянувшись на кафельном полу. Пижон неспешно подошел к ней, обратил внимание, что женщина пытается закрыться руками от пистолета, направленного в ее сторону. Видел даже расширенные от страха глаза и приоткрытый от ужаса рот, после чего дважды выстрелил ей в голову. Наклонившись, вытянул из ее холодеющей ладони ручки сумки и уже скорым шагом пошел к дверям. Выйдя из них, он проворно юркнул в подъехавшую ко входу в НИИ «Победу», и автомобиль, пыхнув черным смрадом из выхлопной трубы, резво взял с места…

* * *

В сумке оказалось двести восемнадцать тысяч рублей. На двоих – по сто с лишком тысяч. Такой суммы вполне достаточно, чтобы купить в Крыму дом средних размеров, а еще останется на совместное житье-бытье с Лелькой лет на двадцать-двадцать пять. Выходило так, что с хромоногим наводчиком ни Пижон, ни Тихоня делиться не собирались. Когда деньги у тебя уже в руках, то с ними расставаться трудно. Ты их считаешь уже своими, даже если они включают чужую долю. Может, фраер не позвонит? Пойдет на попятную. Ведь должен понимать, с кем имеет дело.

Но мужчина заурядной наружности опять же при помощи конспиративного телефона ненавязчиво напомнил о себе на следующий день после ограбления НИИ сельского хозяйства и сообщил, что будет ждать Пижона с «посылочкой» у фонтана парка «Черное озеро» в шесть часов вечера.

Осенние дни часто весьма переменчивы. Вот и сегодня днем было настоящее лето с палящим солнцем и чисто июльской жарою (даже возникло желание искупаться на Казанке), а к вечеру небо вдруг потемнело, появился неприятный ветерок, вроде бы не холодный, но какой-то неприятно-пронизывающий, и начал накрапывать мелкий нескончаемый дождик. Посетители в парке в такую непогодь практически не встречались. Если не считать парочку влюбленных, устроившихся на скамейке под развесистым дубом, листья которого еще не успели облететь. Молодые люди, тесно прижавшись, поглощенные друг другом, никого и ничего не замечали вокруг себя.

Прихрамывающий на левую ногу гражданин неприметной наружности появился ровно в шесть вечера. На нем был такой же серенький, как он сам, плащ и кожаная непромокаемая кепка. Пижон уже поджидал его у фонтана, одетый в длинный кожаный плащ, кажущийся блестящим из-за того, что был мокрым от дождя.

– Я слышал, у вас все получилось, – поздоровавшись, произнес человек заурядной наружности.

– Да, получилось, – соглашаясь, кивнул Пижон и добавил: – И во многом благодаря вам.

– Очень рад, что дело выгорело, – безо всякого ликования и с постным выражением лица ответил мужчина заурядной наружности. – Вы принесли то, что мне причитается по нашей договоренности?

– Конечно, – как само собой разумеющееся, ответил Пижон и протянул ему слегка намокший сверток из газеты. Мужчина заурядной наружности развернул его и принялся считать деньги. Дело это заняло несколько минут, в течение которых Пижон стоял и спокойно смотрел на хроменького гражданина, как смотрят на собаку или кошку. То есть с большим любопытством и даже с некоторым умилением и жалостью. Когда подсчет купюр был закончен, мужчина произнес:

– Семьдесят три тысячи рублей… Значит, вы взяли двести девятнадцать тысяч!

– Двести восемнадцать, – поправил его Пижон.

– Благодарю вас, – кивнул ему неприметный человек и сунул сверток за пазуху. – До свидания.

– Прощайте, – промолвил Пижон и посмотрел куда-то за спину мужчины.

Тот хотел было обернуться, но Тихоня, неслышно вышедший из кустов, подошел к мужчине со спины и ударил его финкой в печень. Мужчина упал, но был еще жив. И видел, и чувствовал, как Пижон залез ему под плащ и вытащил бумажный пакет с деньгами. Потом он еще какое-то время смотрел вслед удаляющимся фигурам Пижона и Тихони, пытался закричать и позвать на помощь. Но силы его уже иссякли вместе с пролившейся кровью, и вместо крика он издал лишь хрип, оказавшийся предсмертным…

Глава 8

Три ограбления за один час

– Вот! – Пижон небрежно вывалил на стол перед Лелькой сто девять тысяч рублей. От горки денежных купюр, возвышающихся над столом, трудно было отвести взор. Деньги притягивали, как мощный магнит канцелярскую скрепку… – На эти деньги мы с тобой можем жить до старости.

– Это смотря как жить, – сдержаннее, чем следовало бы, отреагировала на гору денег Лелька. – Может статься так, что и на пять лет не хватит. Это смотря как тратить эти деньги. И что потом? Снова грабить и воровать? Как-то не в жилу. Мы ведь собираемся жить, как честные советские граждане? Может, еще и ребеночка заведем…

– Ну, сильно удивлять соседей нам тоже без надобности, – сдержанно заметил Пижон, будто бы пропустив мимо ушей слова Лельки про честных советских граждан и ребеночка. – Однажды к нам могут постучаться фараоны и вежливо так поинтересоваться: откуда у вас, граждане, такие деньжата? И не добыли ли вы их каким-либо преступным образом? И что ты прикажешь им отвечать? – хмуро посмотрел на Лельку Пижон. – Что мы – ты и я – честные советские труженики и заработали столь неслыханную сумму непосильным стахановским трудом, стоя по три смены без сна у станков? Ты – у ткацкого, а я – у токарного? Ведь не поверят!

– Как откуда? А мы их скопили! – бездумно ответила Лелька и, взяв пачку денег, подбросила ее в воздух и ловко поймала. – Не пили, не ели – перебивались с хлеба на квас. Ходили в обносках. И копили, копили. Денно и нощно.

– Не смеши меня. Такие серьезные деньги просто так не скопишь, – не согласился с подругой Пижон. – Это ведь просто – взять и посчитать! Первым делом фараоны этим и займутся. Тут никакой аудит не выдержит! И дебет с кредитом у них, увы, не сойдется… – Пижон помолчал и сказал: – Но в одном ты права: нам надо еще немного «подзаработать». У меня, правда, заныкано кое-где тысяч пятьдесят, – признался он подруге, ибо если не доверять любимому человеку, то кому тогда доверять? – Еще пятьдесят косух[39] поднимем – и тогда все, прощай, холодная Казань, здравствуй, веселый и теплый Крым, море и пляжи с золотым песочком! Ты где хочешь косточки свои греть: в Ялте или в Евпатории? – озорно глянул на Лельку Пижон. – А может, махнем в Алупку? Самый южный курорт Крыма, как-никак. Любимое место отдыха Федора Шаляпина и Максима Горького. До октября можно в море купаться.

– А где ты видел у меня косточки? – нарочито обиженно, надув губы, произнесла Лелька. – У меня все гладенько… На-ко вот, потрогай…

Лелька взяла ладонь Пижона и поднесла к своей груди. Затем провела ею по своему животу и опустила ниже:

– Ну, как? – томно глянула на Пижона Лелька, и в это время глаза ее были бездонны.

– И правда, гладенько, – невольно сглотнув, с заметной хрипотцой согласился с подругой Пижон. Он все более распалялся от прикосновений к желанной девушке, а главное – от ее взгляда.

Через мгновение они уже расположились на диване, и рука Пижона бесстыдно задирала платье Лельки.

– Ничего, – горячо шептал он ей в ушко. – Еще месячишко-другой – и мы будем в Крыму в собственном доме вино домашнее попивать, не хуже, чем от Абрау-Дюрсо. Потерпишь месячишко-то?

– Да-а, – протянула Лелька и от нахлынувшей неги прикрыла глаза.

Ей показалось, что, будучи четырнадцати-пятнадцатилетним подростком, она как раз и мечтала именно о такой жизни, что складывалась у нее в последнее время: рядом с ней человек, который любит, заботится о ней и делает ее жизнь легкой и беззаботной.

Что ж, ее подростковые мечты начинали сбываться…

* * *

Налет на магазин промышленных товаров на улице Пушкина принес доходу всего-то пятнадцать тысяч на всех, из которых Пижону причиталось около четырех. Крайне мало… Тут и сказать-то нечего.

Следовало провернуть дельце или парочку таких, чтобы принесли навару тысяч сто – сто двадцать. Вот тогда можно было бы и успокоиться, и заняться приобретением уютного домика где-нибудь в тихой Ялте. Почему-то Пижону хотелось именно в Ялту, хотя в ней он никогда не был. Зато много читал о ней и слышал: юг Крыма, много парков и заповедников, Царская тропа – любимое место прогулок царственной семьи Романовых, песчаные и галечные пляжи… И в январе плюс пять. Наконец, Чехов там проживал последние шесть лет своей жизни. А ведь переехал он в Ялту из Москвы в связи с состоянием здоровья. Получается, что климат там лечебный.

Решение пришло спонтанно. Очень наглое, дерзкое, если не сказать больше. Такого в городе еще никто и никогда не проворачивал. Да и в Москве, и Ленинграде вряд ли когда-нибудь случалось. Так что они будут первые. Первопроходцы, так сказать… А план был таков: в один день совершить несколько налетов на магазины. Скажем, на три. Или даже на четыре. В субботу вечером, когда выручка в магазинах будет максимальной. Только чтобы магазины располагались недалеко друг от друга, а иначе до закрытия магазинов будет просто не успеть. Конечно, для воплощения столь вызывающей задумки потребуется легковой автомобиль, ведь после ограбления научно-исследовательского института сельского хозяйства на Оренбургском тракте «Победу» пришлось бросить. Ну ничего. Тихоня отыщет…

Тихоня не подвел, нашел что нужно. «Эмку» сорокового года выпуска, которая раньше принадлежала какому-то чинуше, а в годы войны была продана базарному торгашу, нажившему хорошую деньгу на дефицитных продуктах. Впрочем, в войну любые продукты являлись дефицитом… Торгаш не чаял в машине души; пылинки с нее сдувал, не говоря уж о прочем. Поэтому автомобиль выглядел будто бы новенький, несмотря на свой солидный возраст. Двигатель работал как часы и не должен был подвести. Тихоня, он молодец, – знает толк в машинах.

Четыре дня ушло на обстоятельную разведку. Требовалось учесть несколько обязательных для предстоящего ограбления факторов: все магазины должны находиться поблизости друг от друга; иметь богатую выручку; располагаться подальше от отделений милиции. Немаловажны подходы к магазинам (на что ушли еще дополнительные два дня): дороги должны быть не загружены, как во время подъезда автомобиля к магазину, так и отхода от него. Грош цена будет всей той огромной работе, что уже проведена и будет исполнена, если дорога после удачного ограбления будет вдруг перекрыта каким-нибудь гужевым транспортом. На аварийный случай были разработаны запасные пути отхода.

Наконец магазины были выбраны, а все шероховатости устранены. Первый магазин, выбранный для стопорки, находился на оживленной улице Пушкина, считавшейся одной из центральных в городе. Это был большой магазин промышленных товаров, открывшийся год назад и приобретший у горожан вполне заслуженную популярность из-за наличия в нем самых разнообразных товаров для любой надобности. Ведь в нем можно было купить все, начиная от носовых платков и одеколона «Гвоздика» московской фабрики «Новая заря» (помимо прочего отпугивающего слепней и комаров) до приталенного пальто с чернобуркой и новейшего детекторного радиоприемника «Комсомолец», выпускаемого одной из московских артелей. Особым спросом пользовалась фарфоровая посуда, которую покупали для особо торжественных случаев.

Пижон с подельниками заявились в магазин минут за сорок пять до его закрытия. Посетителей было шесть человек – четверо мужчин и две женщины – и четыре продавца, двое из которых были мужчины. Поэтому в магазин вошли сразу четверо вооруженных налетчиков, чтобы исключить всякую возможность сопротивления. Пижон был в длинном кожаном плаще с белым шарфом, закрученным вокруг шеи, и касторовой шляпе. Плащ, шарф и шляпа должны были отвлекать внимание от лица и фигуры главаря.

– Всем лечь на пол! – громко приказал Пижон и вытащил из внутреннего кармана плаща пистолет «ТТ». Трое его подельников проделали то же самое. – Кто ослушается и начнет геройствовать или даже просто рыпнется – получит пулю в голову. Ты что, хочешь утяжелить свое тело на девять граммов свинца, папаша? – обернулся Пижон к седоватому мужчине годов под пятьдесят, одетому в мешковатую гимнастерку, который продолжал стоять. – А ну, лечь на пол! – прикрикнул на него Пижон.

– Ты, сопля приблатненная, на меня не ори, – неожиданно произнес мужчина и стал угрожающе надвигаться на Пижона. – На фронте я таких, как ты, в узел завязывал.

– Вас понял, товарищ, – нарочито уважительно промолвил Пижон и выстрелил мужчине в живот. Тот согнулся, продолжая смотреть на Пижона полным ненависти взглядом. – Ну что же ты, папаша, – подошел к нему ближе Пижон. – Я же тебя предупреждал. Свинец в теле никогда не способствовал оздоровлению. А теперь завязывай меня в узел.

Мужчина неожиданно выпрямился и, постояв секунду-другую, видимо, преодолевая боль, выставил вперед руки и кинулся на Пижона. Но тот успел отступить на шаг – очевидно, ожидал нечто подобное – и выстрелил седоватому мужчине в лицо. Его голова откинулась назад, как от сильного удара, и он упал на пол, громко ударившись затылком о кафельный пол.

– Еще кто хочет меня в узел завязать? – громко и с вызовом спросил Пижон, оглядывая зал магазина. Конечно, ему никто не ответил. – Еще кто будет геройствовать? Желающие имеются? Если нет, тогда лежать смирно и не рыпаться, – удовлетворенно добавил Пижон.

Ограбление, не считая инцидента, случившегося в самом начале, прошло успешно. Быстро вышли из здания, расселись по местам в автомобиле и выехали с оживленной улицы.

Денег в промтоварном магазине на улице Пушкина взяли сорок восемь тысяч с копейками. Неплохо. Если дело так пойдет и дальше, сегодняшняя стопорка станет последней перед отъездом в желанный Крым. А может случиться и так, что вообще последней в жизни…

Второй магазин, уже продуктовый, располагался на улице Кабанной, протянувшейся вдоль большого городского озера почти в самом центре города. Чтобы попасть в этот продмаг, надо было спуститься на два квартала по улице Пушкина, потом повернуть налево, проехать скверик, выросший на месте Мясной площади, за которым по левую руку находился «Гастроном». Вся дорога заняла всего-то минуты три, может, четыре. Двигатель «Эмки» и правда работал как часы. В продуктовый вошли уже где-то за полчаса до закрытия. Удивительно, но никого из покупателей в магазине не было. Два продавца за прилавками откровенно скучали и посматривали на круглые настенные часы, дожидаясь того времени, когда двери продмага можно будет закрыть и начать собираться домой.

Пижон, как обычно, вошел первым. Грабитель прошел к прилавку и направил ствол пистолета в лицо продавца:

– Где деньги?

Продавец моргнул, еще не веря, что все это происходит с ним и отнюдь не во сне.

– Деньги, спрашиваю, где?

В это время второй продавец, пригнувшись, чтобы быть менее заметным, развернулся и бросился к дверям, что вели в подсобку. Не добежав до двери двух шагов, он упал на пол одновременно с прозвучавшем выстрелом. Помещение тотчас заполнилось запахом жженого пороха. На звук громкого выстрела в магазин вбежал Тихоня, однако Пижону его помощь не требовалась.

– Назад, – повернулся к нему Рюмин. – Оставайся в машине… Так на чем мы остановились? – спросил Пижон первого продавца и посмотрел на него. В глазах высокого молодого человека в черном кожаном плаще, белом шарфе и касторовой шляпе можно было прочесть любопытство и доброжелательность. Так разговаривают только с добрыми друзьями.

– Вы спросили, где деньги, – еле слышно произнес продавец и, моргнув, слегка улыбнулся, явно стараясь вызвать к себе симпатию у пижонистого налетчика.

– И где же они? – продолжал как бы рассматривать продавца Пижон (так рассматривают бабочку под стеклом, наколотую на булавку).

– Там, у директора, – услужливо указал продавец на дверь кабинета руководителя.

– Хорошо, – вполне дружески произнес Пижон.

Обойдя труп убитого продавца, стараясь не наступить на разлившуюся кровь, зашли в подсобку. Подошли к одной из дверей, которая была закрыта.

– Ключ, – потребовал Пижон и протянул продавцу раскрытую ладонь.

– Ключи… у него… были, – промямлил продавец. – У Германа… Он там лежит.

– Принеси сюда, – приказал Пижон.

– Ага…

Продавец метнулся к выходу из подсобки, выбежал за дверь. Там он, стараясь не смотреть на труп убитого продавца, присел возле него, залез ему в боковой карман халата и вытащил связку ключей. Потом встал и бегом вернулся обратно.

– Вот, – протянул он ключи налетчику.

– Молодец, – похвалил продавца Пижон, но протянутую связку ключей не взял. – Открывай.

Продавец открыл дверь и пропустил вперед Пижона. Затем бочком вошел сам. Вот сейчас он мог бы шарахнуть налетчика чем-нибудь тяжелым по голове, вытащить его в коридор и закрыться в кабинете на ключ. После чего позвонить в милицию и ожидать ее появления. Он мог бы стать в глазах многих героем, оказавшим сопротивление бандитам и отстоявшим народные деньги. Может, ему бы даже дали медаль. Однако он ничего подобного не совершил. Хотя такая мысль и пронеслась мимоходом в его голове, но тотчас увязла в липком страхе, парализовавшим волю.

– Где деньги лежат? – спросил Пижон и посмотрел на наручные часы.

До закрытия магазина оставалось восемнадцать минут, и надлежало поторопиться. Ведь надо было успеть стопорнуть еще два магазина: один на Евангелистовской улице и другой, промышленных товаров, на углу Евангелистовской и Тихвинской улиц.

– Вот здесь, – продавец открыл дверцу тумбы письменного стола и достал средних размеров картонную коробку. Открыв ее, Пижон увидел аккуратно сложенные пачки денег.

– Благодарю, – сунув под мышку картонную коробку, Пижон повернулся к выходу.

– Все? Я могу идти? – с надеждой спросил продавец, стараясь заглянуть Пижону в глаза и отыскать в них согласие.

– Ах да, чуть не забыл… Вы уж простите меня великодушно, – вышел из комнаты Пижон и, не оборачиваясь, пошел к выходу из подсобного помещения, уставленного коробками и ящиками. За ним на полусогнутых семенил продавец. – Оставить в живых вас я никак не могу… Вот если бы вы видели меня мельком, да еще издалека, тогда было бы другое дело. Тогда, когда мусора стали бы вас допрашивать про то, что случилось в вашем магазине, вы сказали бы, что кроме кожаного плаща, белого шарфа и касторовой шляпы вы ничего больше и не запомнили. И это было бы правдой. Но вы видели меня близко, – вполне дружелюбно промолвил Пижон (в это время он вышел из подсобки в торговый зал), – и даже беседовали со мной. И уж конечно, вы меня хорошо рассмотрели и запомнили…

– Я ничего им не скажу про вас, клянусь, – тоном человека, которому стоит верить, произнес продавец.

– Клянетесь? – обернулся и пытливо посмотрел прямо в глаза продавцу Пижон.

– Да! – последовал короткий твердый ответ.

– Это другое дело. Тогда я вас убивать не буду, – заверил продавца Пижон. И повернулся к Тихоне: – Исполни, пожалуйста.

Тихоня ухмыльнулся и выстрелил продавцу прямо в лоб. После чего налетчики скорым шагом покинули магазин. В машине, покуда ехали к следующему, третьему, магазину (надо было подать назад и выехать на Евангелистовскую улицу), подсчитали слам. В картонной коробке оказалось тридцать четыре тысячи.

– Ого! – воскликнул Тихоня, что был за рулем. – У нас уже восемьдесят два косаря.

– Да, – довольно промолвил Пижон. До поставленной цели было уже близко…

Продовольственный магазин на Евангелистовской тоже практически был пуст, – один припозднившийся посетитель, увы, оказавшийся не в том месте и не в то время. Он даже не подозревал, что его ожидает, и ему следовало искренне посочувствовать. И два продавца-мужчины плюс женщина, очевидно, заведующая, которая уже надела драповое демисезонное пальто и шапку, чтобы идти домой, и просто дожидалась, когда подойдет время закрытия магазина.

Олег Рюмин вошел в магазин и направился прямиком к заведующей (что одетая женщина и есть заведующая, он определил с ходу). За ним двинулись еще двое – Тихоня и Леший. Когда Пижон приказал всем лечь на пол и не рыпаться, первой на пол легла как раз заведующая.

– А вы, милейшая, можете подняться, – обратился к ней Пижон. – У меня к вам будет большая просьба, – добавил он. – Не соизволите ли вы проводить нас в закрома?

– К-куда? – спросила перепуганная заведующая, медленно поднимаясь с пола и боясь смотреть в глаза бандиту.

– Туда, где деньги лежат, – уточнил Пижон и подтолкнул ее стволом пистолета в сторону служебного помещения.

Нетвердой походкой, как ходят подвыпившие, заведующая прошла за прилавок и ступила в коридор подсобки. Потом подошла к одной из дверей и долго возилась с ключами, заставив Пижона дважды поторопить ее – до семи вечера времени оставалось мало, а ведь еще надо было поспеть в четвертый намеченный по плану магазин:

– А побыстрее никак нельзя? Мы торопимся!

– Да, сейчас, сейчас, – произнесла женщина скороговоркой.

Деньги в кабинете заведующей были приготовлены к сдаче. Всего – тридцать шесть тысяч восемьсот двадцать четыре рубля, о чем свидетельствовала бумага с печатями, приложенная к деньгам. Пижону невольно подумалось о том, что, возможно, сегодняшний день и правда последний день его «работы» перед отъездом в Крым.

Быстрым шагом вышли из магазина и направились к машине.

– Теперь у нас уже почти сто девятнадцать косарей, – снова подвел итог количеству награбленного Тихоня, когда расселись по своим местам. – Не хило! До полутора сотен сегодня дотянем, как думаешь? – обернулся он к Пижону.

– Не загадывай, – отозвался Пижон и отвернулся к окну. – Давай, следи за дорогой.

Промтоварный магазин на углу Евангелистовской и Тихвинской улиц, расположенный недалеко от старой церкви Тихвинской иконы Божией Матери, по ассортименту был попроще, нежели магазин промышленных товаров на улице Пушкина. Зато в нем можно было купить практически любую недорогую справную одежду на самые разные случаи жизни. Месяц сентябрь – самое время покупать носильные вещи на позднюю осень, пока не подули ветры, не пошли дожди и не посыпал первый снежок, который, конечно, растает и лишь усилит осеннюю хлябь. Да и на зиму прикупить кое-какую одежонку тоже было бы совсем нелишне. Ибо, как гласит русская поговорка, «запас не тяготит и есть не просит». Надо полагать, тысяч двадцать-двадцать пять буланых[40] и в этом магазине можно было бы взять. Однако войти в него не получилось: перед самым носом налетчиков магазин закрылся.

– Эй, открывай давай. Еще без восьми минут, – постучал в дверное окошко Тихоня.

– Все, мы закрылись. Теперь приходите в понедельник, – ответили ему из-за двери.

Тихоня выругался и пнул в дверь носком сапога. В отличие от Пижона, он предпочитал простую одежду: штаны, заправленные в кирзачи, свитер поверх рубашки, телогреечку…

– Попинай там еще, попинай, – недовольно отозвались из-за двери. – Щас участкового вызовем, он вам попинает…

Делать нечего. Пижон, Тихоня и Леший молча развернулись и потопали к машине.

– Лады, – садясь в «Эмку», произнес Пижон. – Сегодня и так шухеру в городе понаделали много, поэтому со стопорками покуда завязываем и на время ложимся на дно. Так что попрошу вас, уважаемые граждане мазурики, неделю носу из своих нор не показывать, а тем более не шиковать и покупок дороже четвертной не делать, – отдавая хороводным их доли, промолвил Пижон. – Тихоня, – обратился он к корешу. – От машины надо избавиться. Сожги ее где-нибудь в лесу.

– Понял, – буркнул Тихоня.

Сегодняшним кушем он был несказанно доволен. «Эмку», конечно же, было жалко (хорошая машина, ухоженная, теперь на ней не покатаешься), как когда-то «Победу», брошенную после стопорки НИИ на Оренбургском тракте в лесу за городом. Но тут ничего не попишешь. Пижон ничего просто так не делает, значит, видно, для такого решения имеются серьезные основания.

Береженого бог бережет!

Часть III

Гражданин, вы арестованы!

Глава 9

Звонкая оплеуха

Вскоре отыскалась «Победа», на которой умчался налетчик с двумястами восемнадцатью тысячами рублей. Что о нем можно сказать? Наглый, дерзкий, смелости ему тоже не занимать. Одет был в замшевую куртку с молниями на карманах, на голове – желтый берет с пипочкой. Машина стояла в сосновом лесу недалеко от одного из Лебяжьих озер километрах в пятнадцати от центра города. Со стороны дороги ее не было видно из-за больших лохматых кустов. Помимо того, что машина стояла за кустами, бандиты еще забросали ее сухими еловыми ветками, – и захочешь, да не отыщешь. Не исключено, что по прошествии длительного времени они намеревались-таки снова использовать «Победу» и просто припрятали ее до поры до времени. Но, увы, не суждено…

Машину нашли грибники. Да и то, если бы не семейство волнушек, выросшее возле самых колес, «Победа» до сих пор бы стояла там, где ее оставили бандиты.

С отпечатками пальцев было непросто: все внутри и снаружи автомобиля было хорошо и со знанием дела протерто. И все же на хромированной рукоятке стеклоподъемника окна задней правой дверцы нашелся один-единственный отпечаток, да и то фрагментарный.

– Получится идентифицировать? – поинтересовался прибывший на место обнаружения машины майор Виталий Щелкунов, всего день как оправившийся от воспаления легких, но уже вполне твердо стоявший на ногах.

– Не знаю… – с большим сомнением ответил эксперт и добавил: – С нашими возможностями вряд ли получится. Ядро отпечатка почти отсутствует, область узора нечеткая, локальные признаки представлены слабовато. Есть хорошая петля, но ее недостаточно для определения. Может, отошлем в Москву? – с надеждой посмотрел эксперт на Виталия Викторовича. – У них возможностей побольше наших, да и база отпечатков пошире. Нам останется только ждать результата.

– Отсылайте, – согласился с экспертом Виталий Викторович и продолжил осмотр автомобиля в надежде на то, что, может, отыщется какой-нибудь забытый преступниками предмет, который помог бы в дальнейшем послужить обличающей уликой. Например, зажигалка, клочок бумаги, оторванная пуговица, волос, который потом можно будет идентифицировать. Однако ничего подобного обнаружить не удалось. Даже единственного волоса. Бандиты все лысыми, что ли, были?..

Ответа из Москвы, конечно же, ожидали с нетерпением. Но, разумеется, совсем не так, чтобы сидеть на пенечке, тяжко вздыхая и подперев ладонями голову, устремив затуманенный взор в сторону столицы и время от времени посматривая на часы. Оперативно-разыскной работы и следственных действий в городском Управлении Министерства внутренних дел всегда хватало. А в последние месяцы особенно. Так что посиживать на пенечке попросту не было времени. А тут еще тройное ограбление магазинов, совершенное, судя по всему, все той же бандой Пижона. Надо же: в течение получаса или максимум сорока минут один за другим нагло и самым дерзким образом были ограблены магазин промышленных товаров на улице Пушкина, затем продуктовый магазин на Кабанной и продуктовый магазин на улице Евангелистовской. Подобных случаев на памяти майора Щелкунова в городе еще не происходило.

В этот же день майор Щелкунов собрал сотрудников и попросил высказаться каждого. Все рассуждения сводились примерно к одному и тому же: у преступников был автомобиль, с помощью которого они совершали ограбления, передвигаясь на нем от одного магазина до другого. Этой же точки зрения придерживались и оперативники городского отделения милиции, где произошли ограбления и убийства, и их также подключили к поискам преступников.

– Банда использовала автомобиль, – делился своими соображениями молодой оперуполномоченный городского отделения милиции младший лейтенант Григорий Еремеенко, возглавлявший группу. – Иначе они бы просто не успели ограбить три магазина за такое короткое время! Один за другим перед самым их закрытием. Да и к закрытию, я думаю, они прибывали специально, когда народу будет поменьше, а денег побольше. А так, – оперативник немного подумал и затем продолжил: – Они сначала ограбили магазин промышленных товаров на улице Пушкина. После этого быстро проехали два квартала и свернули с Пушкина на улицу Кабанную. Ограбив там «Гастроном», проехали немного назад, выехали на Евагелистовскую улицу и там взяли еще один продуктовый магазин. Без машины им все эти ограбления провернуть было бы невозможно, в этом я совершенно убежден, – заявил опер. Взор его был светел и чист.

С доводами оперативников майор Щелкунов был всецело согласен. Без автомобиля осуществить три ограбления, два из которых завершились убийствами, в предельно сжатый срок, каких-то минут сорок, а потом еще незамеченными исчезнуть, не представлялось возможным. Следовательно, нужно искать свидетелей, которые бы эту машину видели и запомнили ее. А еще тех, кто в нее садился или выходил. Нелишне бы было, выяснив марку автомобиля, установить его владельца. И если машина была преступниками похищена, а не передана добровольно во владение банде, то немедленно приступить к ее розыскам.

Свидетеля, как водится, нашел старший оперуполномоченный капитан Рожнов. Находить нужных для дела людей было его козырным преимуществом, и получалось так, как ни у кого другого. Иногда казалось (а может, так оно и было на самом деле), что если бы ему поручили отыскать в лесу зайца с порванным ухом, он бы с этой задачей справился…

Точнее, это был не свидетель, а свидетельница. Звали ее Пелагеей Митрофановной Поповой. В тот злополучный час она направилась за хлебцем в «Гастроном» на Кабанной улице, на которой сама и проживает, да повстречалась со своей товаркой, с которой она оканчивала четырехгодичную женскую учительскую школу на улице Вторая Гора еще в тысяча девятьсот третьем году. Поговорить женщинам, разумеется, было о чем, и Пелагея Митрофановна, конечно, заболталась и потеряла счет времени. А когда спохватилась, до закрытия магазина оставалось уже где-то с полчаса. Скорым шагом дошкандыбав до «Гастронома», она нашла магазинную дверь уже запертой. Постучалась, но ей не открыли. А возможно, и не слышали ее стука, потому как изнутри никто к двери не подошел и не сказал, что магазин уже закрыт. Пелагея Митрофановна засобиралась было назад – вечер коротать без хлебца было для нее еще с войны делом привычным – и даже отошла от магазина шагов на пятнадцать-двадцать, как двери «Гастронома» вдруг открылись, и из него вышли двое мужчин. Один был высок и статен. На нем был надет черный лайковый кожаный плащ и касторовая шляпа. За ним вышел мужчина похлипче – как выразилась сама Пелагея Митрофановна – и одет этот мужчина был «поплоше, безо всяких изысков». Они, не оглядываясь, прошли скорым шагом за угол дома и сели в припаркованную там «Эмку». Автомобиль тотчас завелся и поехал…

– Точно они сели в «Эмку», вы ничего не путаете? – на всякий случай переспросил свидетельницу Валя Рожнов. – Может, это «Форд» был какой-нибудь, а не «Эмка»? Сейчас их много по улицам разъезжает. И внешне похожи.

– Да точно, не сомневайся, – заверила его Пелагея Митрофановна. – Я что, «Форда» американского от нашей «Эмки», что ли, не отличу! – едва не обиделась она. – Различие ведь по передним крыльям видно. У американцев они какие-то ажурные, более сложные, а вот наши простые.

Пелагея Митрофановна попала в точку. Различие между «Фордом» и автомобилем М-1, построенным на базе Ford Model B, были существенными. Больше несоответствий было в рамах, рессорах, самом двигателе, чего невозможно было увидеть внешне. А вот несходство между крыльями в глаза бросалось сразу.

«Эмок» в городе имелось много, хотя выпускать их перестали еще шесть лет назад, в сорок втором году. А вот похищенных машин было всего две, и обе принадлежали славным работникам советской торговли. Первый автомобиль, 1940 года выпуска, принадлежал гражданину Скобликову Ефиму Сергеевичу, простому рыночному торговцу в годы войны и уже два года как официальному торговому представителю Центрального городского рынка. Вторая «Эмка», сорок первого года выпуска, похищенная прямо из-под окон четырехэтажного жилого дома, принадлежала также человеку с полномочиями: заместителю начальника отдела снабжения республиканского треста «Росглавхлеб» Насыбуллину Раилю Султанбековичу. Оба потерпевших гражданина заявили о похищении автомобилей куда следует и глубоко скорбели об утрате своих машин.

Разобраться с обеими кражами было поручено капитану милиции Валентину Рожнову…

* * *

Министр внутренних дел республики полковник Ченробисов был не просто зол, он был взбешен. Несмотря на то что он не повышал голоса и внешне выглядел спокойным, крайнюю степень его негодования можно было прочувствовать по резким фразам, которыми он выговаривал своим подчиненным:

– На обнаружение и уничтожение банды налетчиков, убивших бухгалтера и кассиршу научно-исследовательского института сельского хозяйства и похитивших всю зарплату сотрудников за август, я вам предоставил две недели. Эти две недели уже несколько дней как прошли! – Зиннат Шагалеевич вонзил острый и пронизывающий насквозь взор в начальника Уголовного розыска подполковника Фризина. – Вы не выполнили мой приказ! Где результаты, позвольте вас спросить? Почему до сих пор не уничтожена эта банда? Где обвиняемые или хотя бы подозреваемые? Где обыски и обнаруженные улики? Где задержания и аресты? А, товарищ… пока еще подполковник? Их нет! А бандиты нагло и безнаказанно продолжают свою преступную деятельность. И всему городу это известно. Вчера, как мне доложили, они совершили нападение аж на три магазина подряд, похитив около ста двадцати тысяч рублей! На это им потребовалось всего полчаса… Неслыханно! Где в это время находилась наша доблестная милиция? – обвел взглядом присутствующих министр внутренних дел республики. – Это же явный вызов нам, как показывает практика, совершенно беспомощным и бесполезным в плане проведения оперативно-разыскных и следственных мероприятий. Это насмешка над всеми нами! Это пощечина. Наглая и хлесткая…

Министр еще много чего говорил неприятного и справедливого, задавал вопросы начальникам управлений, на что те, к кому такие вопросы были адресованы, отвечали вяло и несмело. Потому что и правда сказать покуда в свое оправдание было совершенно нечего. Под конец Зиннат Шагалеевич пообещал кое с кого из своих подчиненных сорвать погоны, а подполковника Фризина отправить участковым к черту на кулички в Старую Чекалду Агрызского района, где ему самое место!

– Будешь там в звании капитана кур да гусей ворованных искать да с пьяницами разбираться, – вполне искренне заверил Зиннат Шагалеевич Абрама Борисовича. Всем присутствующим было известно, что полковник Ченробисов обладает превосходной памятью и никогда не забывает причиненных ему неприятностей. Скорее всего, он сам недавно получил крепкого «леща» от областного комитета партии.

Когда совещание у министра завершилось и подполковник Фризин, недовольный и хмурый, вернулся в управление, он собрал начальников отделов и провел свое совещание, поставив каждому из руководителей отделов конкретную задачу, обязательную к выполнению. Майор Щелкунов, как начальник отдела по борьбе с бандитизмом, получил отдельное задание: ликвидировать банду Пижона в течение семи календарных дней.

– Иначе захвачу тебя в Старую Чекалду вместе с собой, в звании лейтенанта, – добавил Абрам Борисович, и в его голосе Виталий Викторович не услышал даже намека на шутку или иронию. Потом произнес в задумчивости: – А ведь правду сказал наш министр. Три ограбления в один вечер – это явный вызов нам всем со стороны криминала. И звонкая оплеуха всем нам, начиная с рядового милиционера и заканчивая… – подполковник Фризин возвел глаза к потолку, что означало «заканчивая высоким начальством». – От которой потом щека и ухо несколько дней жаром полыхают. Не находишь, товарищ майор?

Виталий Викторович промолчал. Да и что тут ответишь…

Глава 10

Рабочая тетрадь Феофана Карпухина

В закусочной «Огонек», что на углу улиц Чернышевского и Международной, народу было что сельдей в бочке. Ибо для русского человека мало выпить, закусить и потопать дальше своей дорогой. Ему следует еще и отвести душу, высказать, что наболело. Поговорить с кем-нибудь за жизнь, о родном заводе или фабрике; обсудить международное положение и посетовать на американцев, обругать британцев: дескать, что им надо, таким-сяким, от нашей социалистической родины? Чего они к нам все цепляются со своим империализмом? А тут еще и Черчилль масла в огонь подливает, хочет превратить Советский Союз в «малозначительную проблему». Хотят, чтобы и им всыпали, как япошкам? Так это мы могём, за нами не заржавеет… После всего сказанного всегда хочется добавить горячительного в достаточном для души количестве. А душа у русского человека бескрайняя. А там можно завести разговор по второму кругу…

Иосиф Францевич Шатурский, вор-марвихер по кличке Барон, с сорокапятилетним стажем «работы» в разных городах Советского Союза и в местах, куда простому труженику вход заказан, неспешно вошел в закусочную, кого-то матеря, с одной-единственной целью: опрокинуть сто граммов водки. После чего, закусив соленым хрустящим огурчиком, двинуть дальше по направлению к железнодорожному вокзалу, где у него к корешу по кличке Валет было одно дельце. Барон уже махнул соточку и потянулся было к пупырчатому огурчику на блюдечке, как вдруг в закусочную вошел молодой милиционер в звании младшего сержанта. Он был весьма горд собой – ведь хоть и исполнительная, но власть! И он этой властью может распорядиться таким образом, а может и эдаким. То есть по своему усмотрению. Ну а кто не желает подчиняться – того за шкирку и в отделение! Для дальнейшего, так сказать, разбирательства.

Оглядев выпивох и людей, зашедших в закусочную именно чтобы закусить, младший сержант громко произнес:

– А ну-ка, граждане, приготовьте-ка свои документы.

Народ глухо зароптал, потому как документы имелись с собой не у каждого, – обязанности носить с собой повсеместно удостоверение личности вроде бы ни в одном законе не предписано. Не военное положение ведь! Ну а коли нет при себе документов, тогда придется топать до отделения милиции (вместо того чтобы допивать свои законные сто граммов и закусывать их малосольным огурчиком), где будут устанавливать личность, чего совершенно не хотелось делать, что подразумевало потерю времени и нервов. Когда дошла очередь до Барона, то он громче, чем требовал случай, заявил:

– Не буду я тебе показывать документы.

Опухший от многодневного пьянства, с косматой нечесаной шевелюрой, в заскорузлой одежде он напоминал сильно постаревшего льва.

– Это почему? – опешил младший сержант, никак не ожидавший безрассудства от лохматого старика.

– А не хочу. Нету у тебя оснований проверять у меня документы, – заявил Барон и растянул в кривой усмешке губы. Лицо красное, добродушное, словно вырезанное из сочного куска отменной базарной говядины. Настроение хорошее, так почему бы и не пошалить.

– У тебя требует предъявить документы сотрудник милиции, и ты должен подчиниться! Я разыскиваю убийц и грабителей! – решил взять старого вора нахрапом младший сержант, чего делать не следовало бы.

– Это которые магазины и сберкассы, что ли, грабят? – усмехнулся вор. – Ты их здесь, в пивнушке, что ли, ищешь? Здесь их точно нет. Тебе их нужно по дорогим ресторанам выискивать, с их-то деньгами. А потом как ты, сопля зеленая, с людьми обращаешься? Ты мне во внуки годишься! – начал вскипать Иосиф Францевич. – Ты должен обращаться к людям уважительно и исключительно на «вы». Тебя этому в милиции не учили? Так я тебя научу!

В пивной установилась тишина – разговоры враз умолкли. В руках застыли липкие кружки с пивом. Иосифа Францевича в пивной хорошо знали, как был знаком, несмотря на возраст, и его взрывной характер. Понимали, что старый вор от своего не отступит, если считает себя правым.

– Нет, это я тебя щас научу, дедуля! – зашипел младший сержант. – Так научу…

Он крепко ухватил Барона за руку и сильно сжал ее. Вор выдернул руку и весело посмотрел в глаза младшему сержанту, не осознававшему, что это веселье для него чревато непредсказуемыми последствиями.

– Ага! – почти возрадовался младший сержант. – Сопротивление сотруднику милиции оказываешь? А ты знаешь, что это статья?

Младший сержант снова принялся хватать Барона за руки, пытался заламывать их назад, однако пожилой марвихер был человеком хоть и пожилым, да жилистым, и у милиционера никак не получалось скрутить старого вора. Тогда, рассвирепев, младший сержант ударил Барона в лицо, что было явной ошибкой. Неожиданный удар привел Барона в безумство: он повалил милиционера на пол, оседлал его и принялся душить. Тот уже, теряя силы, захрипел, из горла повалила желтая густая пена, еще какой-то миг – и с младшим сержантом будет покончено… В этот самый момент подоспел напарник младшего сержанта, стоявший у самого входа, чтобы остановить тех, кто надумает миновать тотальную проверку. Вбежав в помещение закусочной и увидев уже задыхающегося напарника, на которого взгромоздился тщедушный старикан в вязаной безрукавке поверх теплой рубахи, ударом ноги он тотчас сбил Барона на пол. После чего вдвоем (младший сержант быстро отдышался) они сумели скрутить Барона, нацепили на его запястья наручники и под взором многих любопытствующих глаз спровадили из пивной.

В отделении, куда милиционеры привели Барона, его досмотрели и обнаружили паспорт на имя Максима Германовича Малкина, бывшего работника текстильной промышленности, а ныне пенсионера тысяча восемьсот восемьдесят третьего года рождения. Паспорт (а чем черт не шутит?) отнесли к эксперту, чтобы тот проверил документ на подлинность. Еще через полтора часа тот выдал свое официальное заключение, что паспорт настоящий, однако год рождения написан заново поверх вытравленного. Фотография владельца не так давно была переклеена. Хотя без специальной техники, в частности, микроскопа, это совершенно незаметно, поскольку работа выполнена мастерски. Равно как и исправленный год рождения.

Когда же у задержанного сняли отпечатки пальцев и сверили их с имеющимися в картотеке, то оказалось, что пред ними отнюдь не безобидный пенсионер Максим Германович Малкин, а не кто иной, как известный в криминальных кругах марвихер Иосиф Францевич Шатурский с авторитетной кличкой Барон, имеющий нелады с законом, начиная с тысяча восемьсот девяносто девятого года, то есть еще задолго до исторического материализма, и отсидевший в тюрьмах и лагерях в общей сложности восемнадцать с половиной лет.

* * *

С поддельными или технологически искусно исправленными документами органам милиции приходилось сталкиваться неоднократно. То беглого бандюгана изловят, а он по удостоверению личности окажется каким-нибудь крестьянином Василием Подбережным из села Мокрая Выпь в восемь дворов, единственным преступлением которого является лишение девственности некоей Марфутки Ксенофонтовой за сараями в лопухах без всякой регистрации в сельсовете.

То в расставленные ментовские сети попадет некто Эдуард Самсонович Балакирев, законопослушный на первый взгляд гражданин обычной наружности, с залысинами, в приличном костюме и с приятными манерами и таким добрым выражением глаз, что к нему сразу проникаешься абсолютным доверием. Мол, этот не обманет. В паспорте которого, однако, весьма искусно вытравлены все четыре судимости по одной и той же 169-й статье Уголовного кодекса РСФСР – мошенничество – то бишь «злоупотребление доверием или обман в целях получения имущества или права на имущество или иных личных выгод».

А то и вовсе окажется, что герой Советского Союза и орденоносец Павел Егорович Боровицкий, генерал-майор танковых войск и личный друг недавно почившего маршала бронетанковых войск, дважды героя Советского Союза Павла Семеновича Рыбалко, вовсе не герой, не орденоносец и не друг прославленного маршала. И отнюдь не генерал-майор. А пройдоха и негодяй-проходимец, пороху никогда не нюхавший и все четыре года войны просидевший в Воркутинский тюрьме, отбывая пятилетний срок по статье 111«а» за злоупотребление властью «при наличии корыстной заинтересованности».

Оперативно-следственные мероприятия по поводу поддельных документов в городском Управлении МВД велись уже довольно давно, однако ни один из указанных фигурантов, пойманных за руку с фальшивыми документами, не знал не только места, где изготавливались линкены, но и людей, напрямую с этим связанных. Свои фальшивые документы Стефан Бойко, Эдуард Балакирев и Павел Боровицкий попросту купили через посредников, о которых не знали ничего – ни их имен, ни где они проживают, ни рода занятий. Надежда на то, что вор-марвихер по кличке Барон знает больше других, была весьма призрачной. А надеяться на то, что старый вор что-либо расскажет, и вовсе не стоило. Однако допросить Барона по поводу липового документа было необходимо. И начальник уголовного розыска городского Управления Министерства внутренних дел республики подполковник Фризин решил провести беседу с ним лично…

* * *

Статья о подделке документов в Уголовном кодексе РСФСР была очень строгой – вплоть до высшей меры социальной защиты. И хотя год назад Указом Президиума Советского Союза смертную казнь отменили, поменяв ее на 15 лет тюрьмы, для Барона такой срок неприемлем – по существу, это пожизненное заключение, а он хотел умереть спокойно и в своей постели.

На следующий день его привели к подполковнику милиции, видно, занимавшему немалую должность, в большой кабинет на улице Дзержинского. Указав на стул сбоку от себя, он сразу спросил безо всяких вступлений:

– Откуда у тебя поддельный паспорт?

Времени, чтобы подумать о своей дальнейшей судьбе, у Иосифа Францевича было предостаточно – целые сутки! Конечно, он немного погорячился в споре с «фараонами», можно было бы поумерить характер, но былого уже не вернуть, и следовало исходить из того, что имеется. А реальность была такова – ему грозит длительный срок, соскочить с которого будет трудно, а следовательно, помирать придется не в теплой мягкой постели, а на твердой шконке или в тюремной больничке.

Вопрос подполковника давал ему реальную возможность значительно уменьшить срок заключения. Иосиф Францевич не стал бить себя в грудь и заявлять мусору, что он законник, чтит воровские понятия и ни при каких обстоятельствах не станет сдавать человека, сделавшего ему «правильную ксиву». Старый вор решил поторговаться с начальником: первым делом следовало договориться, чтобы тот переквалифицировал статью о нападении на сотрудника милиции на сопротивление представителю власти. Что далеко не одно и то же. За сопротивление можно схлопотать годик-полтора, максимум два. А вот за нападение на милиционера… Здесь попахивает терроризмом. Словом, на больший тюремный срок Барон был категорически не согласен.

– Вы тут мне написали, что на сотрудника милиции нападал. Не согласен я с этим. Сопротивление было, признаю! За что же это мне пятнадцать лет сидеть вместо одного года? Если поможешь мне, гражданин начальник, может, тогда у нас и заладится разговор, – прищурившись, посмотрел на подполковника Барон.

– Меру наказания определяет суд, а не я, – так ответил Шатурскому Абрам Борисович.

– Так-то оно так, – согласился с подполковником Фризиным Иосиф Францевич. – Да только многое зависит от того, как ты, гражданин начальник, это дело суду подашь…

– Возможно, – не счел нужным открыто соглашаться с вором (хотя он и был отчасти прав) Абрам Борисович. – Но это во многом будет зависеть от вас. Вернее, от ваших показаний.

– А я все, что знаю – расскажу, – вполне искренне заявил Барон.

– Вы знаете, кто и где изготавливает фальшивые документы? – спросил начальник городского УГРО.

– Нет, – честно ответил Барон, чем заметно опечалил подполковника Фризина. – Но я знаю посредника. А он уж точно знает изготовителей липовых справок…

– Как его зовут? – коротко спросил Абрам Борисович.

– Антон…

– Где найти – знаешь? – в упор глянул на старого вора подполковник Фризин.

– Знаю, – последовал ответ. – Он торгует скобяным товаром на Центральном рынке.

– Там, верно, не один он такой, – вполне резонно заметил Абрам Борисович.

– Так я могу его показать…

– Хорошо, – констатировал подполковник Фризин и посмотрел на часы. – Поехали.

– Куда? – поинтересовался старый вор, хотя прекрасно понял, что имел в виду подполковник.

– На Центральный рынок, – ответил как само собой разумеющееся начальник уголовного розыска города. – Чего нам время терять? Он ведь еще работает?

– Работает, – согласился Барон.

– И не советую тебе пробовать сбежать от меня, – предупредил вора-марвихера Абрам Борисович. – С нами вместе поедут несколько оперов. Если что – они тебя догонят. Ну, или догонит пуля…

На служебном автобусе с кузовом-фургоном доехали до Центрального рынка, расположенного за Протокой по улице Колхозной. Пока добирались, договорились о следующем. Барон пойдет один. Естественно, под присмотром оперативников. Когда Барон поравняется с этим самым Антоном, он остановится и высморкается в платочек. Это будет условный знак. Потом он и подполковник Фризин с одним оперативником уедут обратно в управление, а два опера с задержанным посредником доберутся до управления своим ходом.

Так оно все и случилось. Когда Барон поравнялся с прилавком, за которым мужчина в брезентовом плаще с капюшоном торговал гвоздями, шурупами, скобами, навесами, замками, оконными задвижками и прочим ходовым товаром, нужным в домашнем обиходе, то приостановился и высморкался в вышитый платочек. Оперативники торговца Антона заприметили, и когда Барон скрылся из виду (за ним в нескольких шагах шел подполковник Фризин), взяли Антона под белы рученьки и, несмотря на его протесты, повели к выходу из Колхозного рынка.

Когда ехали обратно, Фризин спросил Барона:

– А что ты сдал-то этого Антона? У вашей братии вроде не принято корешей сдавать…

– Ну какой же он мне кореш, – даже как-то слегка обиделся на подполковника Иосиф Францевич. – Бродяга я по жизни! И он мне никто и звать его никак. К тому же еще и барыжничает втихую. А сдать ментам барыгу или грубого фрайера[41] воровской закон не препятствует…

Бумаги Абрам Борисович оформил на Барона согласно договоренности. И разошлись они если не довольные друг другом, то зла друг на друга не держа. А вот посредник Антон – тот признательных показаний не дал. И на вопросы сначала подполковника Фризина, а затем майора Щелкунова и следователя Зинаиды Кац, касавшихся изготовления фальшивых документов, отвечал однотипно:

– Нет. Нет. Нет…

Ничего не добившись, Антона Павличенко – такая у него оказалась фамилия – закрыли в камере предварительного содержания «для выяснения» личности. У сотрудников городского Управления милиции было всего сорок восемь часов, чтобы либо найти улики, изобличающие посредника, и получить у прокурора санкцию о взятии Антона Павличенко под стражу, либо освободить его, принеся извинения.

Проверяли Павличенко едва ли не под микроскопом. Оказался чист, мать его. Ни в чем противозаконном не замешан, в меру пьющий и даже не курящий. Проживает в частном секторе по улице Озерной в Адмиралтейской слободе, и соседи о нем отзываются вполне положительно.

Решили зайти с другой стороны – потихоньку сняли пальчики для проведения дактилоскопии. Как-то на допросе он попросил попить воды, попить ему принесли, а после окончания допроса, когда его увели, стакан с отпечатками пальцев отнесли эксперту-криминалисту. Часов девять от него не было ни слуху, ни духу. И вот когда до истечения сорокавосьмичасового срока оставалось всего-то часа полтора, эксперт выдал заключение. Оказалось, что отпечатки пальцев принадлежат Башкирову Марату Ильясовичу, находящемуся в розыске за дезертирство с фронта с 1942 года. И хоть военных трибуналов уже не было и дезертиров не расстреливали, наказание все равно оставалось суровым. Ведь «трус и дезертир – хуже врага». Вот теперь Башкирова-Павличенко можно было брать под стражу и колоть…

На следующий день его привели к следователю Зинаиде Кац. К удивлению всех, дезертир стал давать признательные показания. Чего уж она такого ему наговорила, и что такого он от нее услышал, что стал исповедоваться во всех своих грехах – про то сама Зинаида Кац помалкивала, а спрашивать его самого не было резону. Это уже по завершении дела следователь отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством городского Управления МВД Зинаида Кац поведала, что припугнула Башкирова тем, что передаст его дело в МГБ. Дескать, делами дезертиров занимается республиканское Министерство государственной безопасности, в которое переданы органы контрразведки из армии и флота, занимающиеся выявлением изменников Родины и дезертиров.

– А они рассусоливать с тобой не станут, – кольнула взглядом дезертира следователь Кац и поддала жути: – Поставят тебя к стенке – и привет…

И Башкиров-Павличенко раскололся, как гнилой орех: назвал кое-каких людей, причастных к изготовлению фальшивых документов, и даже место подпольной типографии – подвал одного из жилых домов на улочке недалеко от кремлевских стен близ Банного озера.

* * *

Типография, зачинателем которой являлся Пижон, давно уже работала автономно. Ее руководитель отстегивал «учредителю предприятия» кое-какие деньжата, весьма неплохие даже по сравнению с профессорским окладом, поэтому в типографские дела Пижон не вмешивался и уж тем более процессом не руководил – у него хватало и своих дел.

Нагрянули в подпольную типографию в середине дня. Тихонько, без помпы, чтобы не переполошить жителей дома, в подвале которого была оборудована типография. И с надеждой, чтобы все сотрудники производства находились на своих местах. Так оно и оказалось: два человека работали на станках, один готовил краску и четвертый сотрудник, он же руководитель всего процесса, сидел в своей каморке и что-то писал в тетради. Это был Феофан Филиппович Карпухин, уроженец Казани, пятидесяти пяти лет.

В каморке нашлось много прелюбопытного, в том числе около сотни поддельных бланков самых различных документов весьма высокого качества, дожидающихся своих владельцев. А еще имелись и настоящие документы на настоящей бумаге. Такой настоящий паспорт, к примеру, имелся у посредника-дезертира, которого сдал Барон.

Тетрадь представляла собой школьную тетрадку в клеточку на сорок восемь листов и содержала ценнейшие для органов милиции записи. Этот Феофан Филиппович оказался человеком педантичным, что оказалось кстати для следствия. Он записывал в найденную тетрадь всех своих клиентов: какое имя они носили до обращения в типографию и на какое его поменяли. Полистав странички рабочей тетради, майор Щелкунов нашел знакомую ему фамилию: Васянин. Глянул на имя и фамилию – Андрей Гаврилович. Такие же фамилия, имя и отчество были у художника-модельера, того самого, которого за участие в скандале в ресторане «Столица» задержал оперуполномоченный лейтенант Гайтанников (после чего Васянин был отпущен). Совпадение? Вряд ли… А еще Виталий Викторович надеялся в скором времени получить ответ из Москвы относительно найденного в «Победе» фрагмента отпечатка пальца.

Глава 11

Пересидим, а там и в Крым!

Имя «Лелька» ей дал отец, Станислав Вацлавич Осинский, по отцу поляк, по матери белорус.

– Почему Лелька? – спросила его супруга, Мария Андреевна. – Я не знаю ни одной знакомой с таким именем.

– Это редкое имя, – заявил Станислав Вацлавич. – Оно красивое и, кроме того, таким именем обладают натуры сильные, решительные и творческие. Ты хочешь, чтобы наша дочь обладала сильным характером и стала художницей или актрисой? – посмотрел на супругу Осинский.

– Артисткой не хочу. Пусть будет художницей, – подумав, согласилась с доводами мужа Мария Андреевна. – А сильный характер – он в жизни всегда пригодится…

Так было решено назвать родившуюся дочку Лелькой. Случилось это 28 мая 1927 года. На то время Станислав и Мария Осинские уже полтора года жили в Казани в доме бабки Марии Андреевны, скончавшейся в декабре 1926 года в возрасте восьмидесяти восьми лет. Приехали они в Казань из Перми (там жили родители Станислава Осинского и обучалась в Механическом техникуме при мотовилихинском заводе Мария) сразу после смерти бабки, получив в наследство дом, так как, кроме внучки Марии, у нее родных больше не имелось. Вступили во владение домом и стали в нем жить. Станислав устроился на работу в кожевенно-обувной комбинат «Спартак», где почти вручную кроил и подшивал подошвы к ботинкам и туфлям. Мария занялась домашним хозяйством и огородом, так что картошечка с лучком и помидоры с огурчиками были своими, а не купленными в бакалейной лавке или на базаре.

В 1934 году Лелька пошла в школу, расположенную недалеко от церкви Сошествия Святого Духа, в которой пел в церковном хоре, будучи еще мальчишкой, Федор Шаляпин. Ныне в бывшей Сошественской церкви располагался клуб и небольшой детский театр, куда Лелька с матерью иногда ходила смотреть кукольные спектакли.

Училась Лелька неплохо, но особого рвения к получению образования у нее не наблюдалось. Усидчивостью она тоже не отличалась: просидеть час над выполнением домашнего задания было для нее сложным делом. Остальное время она проводила на улице. Там было куда интереснее, чем в школе. И друзей было полно. Особенно среди пацанов.

Однажды, когда ей было уже двенадцать лет, она пришла домой исцарапанная и в синяках.

– Что случилось? – спросил ее отец.

Лелька пожала плечами:

– Подралась.

– Из-за чего и с кем?

– Да так, с пацанами, – последовал ответ девочки, не внесший никакой ясности.

– Так из-за чего все же подралась-то? – продолжал допытываться отец, но ответа так и не получил. Лелька лишь посмотрела в глаза отцу и промолчала. Ну не скажешь ведь ему, что двое ребят лет шестнадцати стали приставать к ней и лезть целоваться. Вот она и дала отпор, что подросткам отнюдь не понравилось. Вечером, когда ложились спать, Мария Андреевна сказала мужу:

– Ну, вот тебе и характер, как ты и хотел.

Теперь уже Станислав Вацлавич посмотрел на жену и промолчал.

Как-то незаметно растаяло детство – теплым сладким эскимо. Семилетку Лелька окончила с троечками. Родители хотели, чтобы она продолжила учиться и поступила бы в какой-нибудь техникум, чтобы по окончании его имела бы полное среднее образование и специальность. На что Лелька покуда отмалчивалась, поскольку продолжать учебу ну уж очень не хотелось. А двадцать второго июня 1941 года началась война.

В октябре сорок первого Станислава Вацлавича призвали на фронт. Повоевал он совсем недолго, всего-то неполных четыре месяца: в феврале сорок второго во время атаки он получил тяжелое пулевое ранение в грудь и умер по дороге в полевой госпиталь.

Извещение о том, что ее муж Станислав Вацлавич Осинский «в бою за социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был убит», Мария Андреевна получила уже в марте сорок второго года. Поплакала с неделю над ужасной бумагой, объявила о смерти отца Лельке и пошла в собес хлопотать о пенсии по потере кормильца. И после, по прошествии нескольких недель, Лелька то и дело заставала мать в слезах – она все никак не могла смириться с тем, что больше никогда не увидит мужа. А через три с половиной месяца после получения похоронки Мария Осинская привела в дом небритого здоровенного мужика, с которым стала жить, как жена с мужем. Звали его дядя Коля. Он работал водителем на трехтонке, вечно пах бензином и громко хохотал (Лельке все время казалось, что хохочет он нарочито, хотя вовсе и не хочет смеяться). Через месяц они с матерью разругались в пух и прах, и здоровенный мужик, вечно пахнувший бензином, ушел, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка.

Однако одна Мария Андреевна оставалась недолго. Вскоре к ее вдовьему берегу прибился какой-то женатый снабженец, уверявший Осинскую, что уже полгода, как он не живет с женой. В доме стала водиться водочка, которую потреблял в свои приходы к Марии Андреевне снабженец Витя и к которой в скором времени пристрастилась и Осинская. Бывало, под водочку снабженец Витя и Мария Андреевна засиживались до полуночи и пели застольные песни, не давая спать Лельке и соседским собакам.

Через непродолжительное время снабженца Витю сменил Василий Поликарпович, сухопарый дядька годов уже за сорок, вдовец, также не дурак выпить. Вечерами песен не пели, зато каждую ночь нещадно скрипела кровать матери.

Как-то раз Лелька проснулась от того, что чьи-то ладони гладили ее по ноге. Она открыла глаза и спросонья что-то буркнула, еще не понимая, что происходит. Однако кто-то настойчиво продолжал гладить ее ноги, медленно подбираясь от коленей к паху. Лелька резко присела на кровати и увидела в темноте два горящих глаза.

– Да ты не боись, девка, – пыхнул на нее густым перегаром Василий Поликарпович. – Я те ничо плохого не сделаю. Только приятное, – гоготнул он и повалил Лельку на кровать, шаря руками, где можно и где нельзя и пытаясь стянуть с нее трусы.

Лелька что было силы отпихнула его от себя, высвободилась из его рук, стремглав выбежала из своей комнаты в спальню матери и стала ее тормошить, пытаясь разбудить:

– Мама, мама!

Но Осинская спала беспробудным пьяным сном и никак не реагировала. Защиты от ее пьяного хахаля не было никакой, тогда Лелька в ночной рубашке босиком выбежала в сени, накинула на себя старенькую цигейку, висевшую там, очевидно, еще с довоенных времен, и, надев калоши на босу ногу, выбежала из дома.

Прибежала она к своей школьной подруге, жившей от нее через дом.

– Чо, материн хахаль пристает? – спросила подруга с пониманием дела, будто подобное она некогда уже пережила.

– Ага, – ответила Лелька. – Я у тебя переночую?

– Ночуй сколько хочешь, – ответила подруга. – Можешь вообще у меня жить…

Звали подругу Катькой Самохиной. Она жила со старой бабкой, почти глухой на оба уха и вдобавок плохо видящей. Так что помешать ее проживанию старуха была не в состоянии. Правда, у Катьки была еще сестра Стелла на пять лет ее старше, но с ней и бабкой она не жила и лишь навещала их, да и то нечасто…

Утром Лелька пришла в свой дом и, отыскав в сенях старенький обшарпанный чемодан, сложила в него свои нехитрые вещички.

– Ты куда? – спросила уже крепко опохмелившаяся мать.

Лелькины глаза встретились со взглядом чужой для нее женщины, которая еще недавно была для нее самым дорогим человеком. Еще несколько лет назад она была любимая и любящая женщина, голосившая о своем погибшем муже. Все это оставалось в другой жизни. На нее смотрела окончательно опустившаяся женщина, которой была безразлична как собственная судьба, так и будущность малолетней дочери.

– Туда, – указала Лелька на окно и ушла, чтобы больше сюда никогда не возвращаться…

* * *

Как-то, когда Лелька прожила у Самохиной уже дней пять, сестру и бабку пришла проведать Стелла. Она принесла полную авоську с едой и спросила сестру про Лельку, кто, мол, такая и что здесь делает.

– А-а, она из дома ушла, – ответила сестре Катька. – Ее матери хахаль стал к ней приставать. Ночью пришел к ней, стал хватать за разные места. Даже снасильничать хотел. Вот она к нам и сбежала.

– Понятно, – внимательно разглядывая Лельку, произнесла Стелла и спросила: – Ну, и как ты собираешься жить дальше?

Лелька в ответ только пожала плечами.

– Если хочешь, я могу тебя кое-чему научить, – предложила Стелла, не сводя взора с Лельки.

– Научи, – посмотрела на старшую сестру подруги Лелька, еще не ведая, к чему может привести такое согласие. И с этого «научи» жизнь Лельки кардинально поменялась.

У Стеллы была небольшая двухкомнатная квартира в Щербаковском переулке в самом конце Суконной слободы. Жила она отдельно и самостоятельно с шестнадцати лет и к своим двадцати годам была уже вполне профессиональной карманницей, промышляющей кражей бумажников и кошельков. Начинала она «работать» на базаре Суконки – Сорочьем базаре, или Сорочке, как называли этот базар жители города. Торговали здесь всем, начиная от сена и колотых дров и заканчивая бакалейным и скобяным товаром из лавочек, стоящих по периметру Сорочьего базара. Двух-трех (а то и пяти) лохов на дню вполне хватало, чтобы преспокойно жить неделю-другую, ну а ежели облапошить пятерых – так и полный месяц. А потом – снова за «работу». У Стеллы даже имелись кое-какие сбережения на «черный день» или непредвиденные обстоятельства. Так что, если фарт вдруг не шел – а такое случалось, и нередко – было на что перекантоваться пару-тройку месяцев.

Потом, страшась примелькаться, она периодически стала менять места своей «работы»: Центральный рынок на Колхозной улице, Толчок в Мокрой слободе, Чеховский рынок на улице Чехова на самой окраине города, Еврейский базарчик в Федоровской слободе, потом снова Центральный рынок…

Поначалу Стелла использовала Лельку на подхвате в качестве фрайндла, то бишь подручной, которой воровка незаметно передавала похищенные бумажники и кошельки. И если бы Стеллу в чем-либо заподозрили, она из этой ситуации вышла бы абсолютно невинной, так как даже при самом тщательном обыске никакого бумажника или кошелька у нее бы не оказалось. Потому как бумажника или кошелька у нее к тому времени уже не было. А если нет улик и доказательств преступления, так и преступника тоже нет.

Немногим позже Стелла стала понемногу обучать Лельку своему ремеслу, и тут Осинская смогла проявить все свои таланты: с ходу схватывала все воровские приемы и уже через несколько занятий могла повторить все, чему училась, на практике.

– А из тебя получится толк, – произнесла как-то Стелла после того, как один из показанных приемов Лелька повторила настолько чисто, что лучше не могла сделать и сама Стелла.

Первый свой кошелек Лелька «сработала» осенью сорок второго года. В городе с продуктами к этому времени стало совсем скверно. Шутка ли, стоимость говядины и свинины возросла без малого в десять раз и приблизилась к сумме в триста рублей за килограмм, за молоко вместо пяти рублей за литр теперь надо было отдать шестьдесят, а то и шестьдесят пять. Картошка, которой всегда было много, подорожала еще больше, и вместо двух рублей за килограмм стала стоить двадцать пять рублей, то бишь полный четвертак. Стоимость капусты же возросла до сорока рублей за килограмм, когда всего-то год назад она стоила не более двух. Так что семь сотен, обнаруженных в похищенном кошельке одной хорошо одетой женщины, могли обернуться двумя килограммами мяса и двумя литрами молока.

– Неплохо, – похвалила Лельку Стелла и забрала половину слама. Но и триста пятьдесят оставшихся рублей были неплохим началом «трудовой» деятельности девушки.

Какое-то время Лелька и Стелла еще работали вдвоем, но потом их пути разошлись. Так бывает всегда, когда ученик достигает уровня учителя и потом перерастает его.

«На кармане» Лелька попадалась дважды.

Первый раз ее буквально схватил за руку мужчина в теплом пальто с бобровым воротником. Каким-то образом он почувствовал, что чья-то рука залезла в правый карман его пальто, и успел эту руку схватить. В руке был зажат бумажник мужчины.

– Ага! – воскликнул он, крепко сжимая запястье Лельки. – Попалась, воровка!

– Дяденька, отпустите, я больше не буду, – взмолилась Лелька, лихорадочно соображая, что ей следует предпринять и как выкрутиться из возникшей ситуации. Ведь когда придут милиционеры и примут ее под белы рученьки, будет уже поздно…

– Знаю я вас, – зашипел ей прямо в ухо мужчина в пальто с бобровым воротником. – Вот сейчас сдам тебя участковому милиционеру, и ты тогда точно не будешь воровать. По крайней мере, несколько лет, когда будешь сидеть в тюряге. И я это сделаю! – твердо пообещал ей мужчина.

Лелька поникла головой и, похоже, смирилась со своей участью. Теперь она точно была похожа на ребенка, сильно напроказничавшего и хорошо понимающего, что наказания не избежать. Но это было только для вида, чтобы хотя бы ненадолго усыпить бдительность гражданина в пальто с бобровым воротником. А еще через пару мгновений она что было силы ударила мужчину ногой в пах. Тот глухо охнул, согнулся и на секунду ослабил хватку. Лелька вырвалась из его рук и побежала с базара так, что мировой рекорд в беге на сто метров американца Джесси Оуэнса от 1936 года был, вне всяческого сомнения, побит.

Второй раз она едва не попалась в лапы пожилой женщине в цветастом платке. Кошелек из ее сумочки был уже в руках Лельки, когда женщина обернулась и, встретившись со взглядом Лельки, все поняла и быстро сунула руку в сумку. Не обнаружив кошелька, женщина завизжала так громко, что у Лельки и, наверное, еще нескольких прохожих и покупателей, что находились в непосредственной близости, заложило уши. Тотчас вокруг женщины и Лельки, не успевшей отскочить в сторону, образовался круг зевак и любопытствующих, и убежать было уже не так просто. И тогда Лелька завизжала так, что визг обворованной женщины в цветастом платке мог бы показаться мышиным писком. Пока собравшаяся толпа приходила в себя от децибел, заложивших уши, Лелька, зажав в руке кошелек, рванула через толпу, и через пару мгновений ее и след простыл. В кошельке пожилой женщины оказалось около тридцати рублей. Хватило бы всего-то на кило картошки…

Один раз из ее рук выскользнул плотно набитый бумажник и упал под ноги покупателям. Конечно, многие заметили произошедший казус, и Лелька была вынуждена поднять бумажник и вернуть его хозяину:

– Вы обронили, гражданин.

Мужчина, похлопав себя по карманам и убедившись в пропаже бумажника, взял его и рассыпался в благодарностях. На что Лелька лишь равнодушно кивнула и предпочла скоренько ретироваться. С тех пор она больше никогда не забывала мазать пальцы толченой канифолью, чтобы никакой предмет не ускользал из ее проворных пальцев.

К концу войны Лелька достигла в своем деле наивысшей квалификации (ее можно было бы назвать настоящим мастером своего дела), до которой той же Стелле было так же далеко, как на карачках до Китая. Лопатники перекочевывали из чужих карманов в ее собственный с невиданной легкостью, а в редкие дни – пачками! И, несмотря на карточную систему распределения продуктов и промышленных товаров, Лелька редко бывала голодной и худо одетой.

Однажды, после удачной покупки тувилей[42], она решила заглянуть к матери. До нее доходили слухи, что она пьет крепче прежнего, но то, что она увидела в доме, превзошло ее ожидания. При виде такой картины у Лельки болезненно сжалось сердце. Как бы она ни относилась к матери в последнее время, но эта женщина двадцать лет назад дала ей жизнь, а в детстве не спала ночами, если вдруг она заболевала.

Во-первых, в доме практически не осталось никакой мебели. В зале не имелось ни стола, ни стульев, исчез комод, диван и ковер на полу, а на давно немытых окнах напрочь отсутствовали занавески. В спальне матери не было ни кровати, ни трюмо, а на полу не лежало ни единого коврика – лишь голые доски, давно не мытые и обросшие грязью. Матрас, на котором, вероятно, спала мать, валялся на полу без простыни и весь в разводах от подсохшей мочи. Вместо подушки в головах лежала засаленная и видавшая виды телогрейка.

Во-вторых, сама мать предстала перед ней в одной ночной рубашке, давно не стиранной, нечесаная, с пожелтевшей кожей и сильно исхудавшая. Она сидела на табуретке на кухне за чудом сохранившимся столиком, уронив голову на столешницу, и спала. Рядом стояла ополовиненная бутылка водки и валялась засохшая корка черного хлеба.

Словом, зрелище, представшее перед взором Лельки, было хуже некуда. Она быстрым шагом вышла из дома, дошла до Сорочинского базара и прикупила полную авоську разнообразной еды. Вернулась в дом – мать все так же спала пьяным сном на кухне, – поставила авоську на стол, какое-то время смотрела на мать, чье лицо, испещренное глубокими морщинами, напоминало старушечье, потом резко развернулась и вышла. Не желая оглядываться, как бы тем самым желая освободиться от детских воспоминаний, преследовавших ее в последнее время, и ощущая вину перед матерью, она дошла до своего двухэтажного дома в Щербаковском переулке, вошла в квартиру, бухнулась на кровать и горько заплакала. После чего забылась глубоким сном, чтобы поутру проснуться и продолжить жить. Уже без всяких иллюзий, соплей и ненужных сожалений.

* * *

Как-то в ноябре сорок шестого года она выпасла в продуктовом коммерческом магазине молодого симпатичного жирного карася[43] с пухлыми, как у ребенка, губами. Карась был в шикарном прикиде и, вне всякого сомнения, имел в своем лопатнике большие деньги. Пройти мимо такого богатого фраера означило бы поступиться профессией и самоуважением. И Лелька мимо не прошла: столкнулась с ним, как бы случайно, когда он выходил из магазина с двумя полными бумажными пакетами в руках.

– Ой, простите, – извинилась она, пряча бумажник фрея в карман шубки. И выскочила из магазина.

В бумажнике оказалось чуть больше восьми сотен рублей – слам очень даже неплохой для одного раза.

Неожиданно она встретилась с этим фреем через три месяца после первой встречи – в феврале сорок седьмого года. Время это для нее было тягостным, она была на мели (если не сказать, что испытывала острую нужду) – вот уже который день не шел фарт. Про запас денег она не имела, а есть хотелось. После двух осечек на Центральном рынке – у женщины средних лет ни в сумочке, ни в карманах денег не оказалось, а кожаный ремешок наручных часов у мужчины в шапке с опущенными ушами попросту не расстегнулся – Лелька решила, что не стоит больше испытывать судьбу, следует закругляться. Уж коли явно не везет, все равно ничего путного не получится. Денег же было всего ничего, и она решила прикупить хотя бы половину буханки ржаного хлеба.

Хлебом и прочими съестными припасами торговала розовощекая дородная тетка. Она выдавала выставленные на продажу продукты питания за домашние изделия, будто бы самолично приготовленные, поэтому не шибко опасалась быть привлеченной за спекуляцию. Хлеб и правда не очень походил на магазинный и больше смахивал на толстую овальную лепешку, нежели на привычную для всех буханку в форме кирпича. Ну а разнообразные сорта колбас в виде больших кругов, что висели за ее спиной, тоже большая загадка – пойди разбери, какая из них будет магазинная, то бишь изготовленная артелью или государственным предприятием, а какая нет…

Лелька выбрала понравившуюся колбасу и стала торговаться с теткой, которая оказалась на редкость несговорчивой, и тут подошел тот самый пухлогубый карась, которого она взяла на хомут[44] в продуктовом коммерческом магазине в ноябре прошлого года. Она не подала виду, что узнала, хотя вся сжалась, как пружинка, и приготовилась к отпору, если фрей вдруг начнет выяснять с ней отношения и попытается ее задержать. Она уже приготовилась к тому, что, если карась схватит ее и потащит в милицию, закричит на весь рынок: «Помогите, грабят!» И после возникшего замешательства попросту сбежать. А молодой мужчина ее явно узнал – это было заметно сразу. Однако он не стал требовать от нее вернуть деньги или хватать за рукав и тащить в милицию. Напротив, он купил целую буханку хлеба, круг полукопченой колбасы и протянул ей:

– Это вам.

Неожиданное продолжение подвергло ее в некоторый ступор. Она даже не сразу нашлась, что ответить. Но ясно одно – подачки фреев ей не нужны. И она стала отказываться от хлеба и колбасы, хотя в этот самый момент живот ее заурчал так, что, вероятно, было слышно и губастому мужчине, и тетке-торговке. Мужчина – так тот слышал точно, потому как заботливо поинтересовался, окончательно сбивая ее с толку:

– Ты голодна?

– Голодна, и что? – ответила Лелька и впервые посмотрела мужчине в глаза.

Губастый посмотрел на нее, как взрослые смотрят на детей, и неожиданно пригласил в ресторан…

Молодой мужчина оказался своим человеком в одном из лучших ресторанов города. У него даже был свой столик у самого окошка, который он, похоже, всегда занимал, когда бывал здесь. А бывал он здесь, судя по всему, частенько, и его приветливо принимали и уважали все, включая метрдотеля, который широко ему улыбался и был воплощением учтивости… А какие блюда стали приносить по его заказу! В их череде встречались и такие, каковыми она никогда не потчевалась. Голодная Лелька наелась так, что стало даже трудно дышать, при этом предательски стали слипаться глаза. С большим трудом она поддерживала разговор с мужчиной, которого, как оказалось, зовут Олег.

А потом он повел ее выбирать квартиру, будто бы для нее. Шутил, наверное. Так не бывает. Он вообще оказался презабавным парнем. Умел развеселить, что в мужчинах Лелька ценила особенно. Из тех трех часов, что они провели вместе в ресторане, она сумела сделать однозначный вывод: она понравилась Олегу, а вот как ей следует относиться к новому ухажеру, она еще не определилась. Не сердится на нее, что в ноябре прошлого года она вытащила у него из кармана лопатник с крупной суммой денег, значит, уже хорошо. И восемьсот рублей для него не такие большие деньги.

Ну, накормил ее, бедняжку, пожалел, позаботился… И что с того? Бездомные кошки тоже вызывают сострадание. Совсем не причина, чтобы из-за этого вешаться ему на шею.

Когда они подошли к полукруглому четырехэтажному дому с редкими балкончиками, одна сторона которого очерчивала центральную городскую площадь, она поняла, что Олег не шутит.

– Нравится дом? – неожиданно спросил он.

– Да, – просто ответила она, оглядывая красивый дом, каковых в городе было отнюдь не много.

– Тогда ты будешь в нем жить…

Молча вошли в подъезд дома, поднялись на второй этаж по гулкой чугунной лестнице. Олег позвонил в одну из квартир, из нее вышел немолодой мужчиной с залысинами, переговорил с ним и получил у него ключи. Затем они поднялись еще на один этаж и прошли к дверям в самом конце лестничной площадки. Олег протянул ей переданные ключи и просто произнес:

– Открывай.

Лелька, помедлив, взяла ключи, открыла дверь и осторожно, как если бы опасалась подвоха, прошла в просторное помещение. Обстановка в квартире выглядела так богато, будто бы в ней до нее проживал граф или какая-нибудь княжеская семья: лакированный трельяж на изогнутых ножках в прихожей, кожаный диван… В комнатах стояли кресла, тахта, платяной шкаф, на стенах висели ковры и картины. Имелось даже фортепьяно. Оглядывая столь роскошную обстановку, в которой она будет теперь жить, Лелька сильно расчувствовалась и, не сдержав восторга, бросилась к Олегу и расцеловала его. Теперь она понимала, что все это – награда за перенесенные ранее страдания.

Когда она, прижавшись к Олегу, целовала его в пухлые губы, то почувствовала его возбуждение, которое понемногу стало передаваться и ей. Еще через несколько секунд, скинув прямо на пол верхнюю одежду, они оказались в спальне на широкой тахте. Лельке вдруг вспомнились слова Стеллы, которая не только учила Лельку воровскому ремеслу, но и порой делилась личным жизненным опытом, как следует поступать в тех или иных обстоятельствах, случающихся в жизни.

– Поцелуйчиками с кем ни попадя не разбрасывайся, с мужиками ложись только по любви, – наставническим тоном вещала Стелла. – Просто так никому не давай и ни на чьи уговоры не ведись. Это главная заповедь! Иначе уважать не будут… Будь всегда сама по себе, в малины не суйся, марафету не нюхай – затянет, и тогда все! Потом уже не выкарабкаешься… Ну, в остальном своим умом дойдешь.

Мужчины у Лельки еще не было. И ничего такого она с ними себе не позволяла. Слова старшей подруги помнила, как «Отче наш». Однако с Олегом происходило как-то все иначе, – никаких разъяснений на этот случай она от Стеллы не получала. И Лелька вдруг осознала, что в ней всколыхнулась любовь к губастому, нетерпеливому и пылающему страстью Олегу. И когда он стал освобождать ее от последних деталей одежды, лаская при этом ее возбужденное тело, она не возражала и не сопротивлялась. А потом произошло то, о чем она часто думала ночами и гадала: как все это произойдет. И вот – случилось. Неожиданно и как-то само собой. Может, так оно всегда и бывает?

* * *

Сорок восьмой год они встречали у него на квартире. Все было как у людей: купили на базаре елку, нарядили ее. Соорудили шикарный стол, каковым мог похвастать разве что министр пищевой промышленности, сделали друг другу подарки. Лелька подарила Олегу белую шелковую рубашку и галстук, а он ей – дорогущее беличье манто, которое в Казани было не так-то просто добыть, – после войны фабричные производства подобного рода шубы покуда не выпускали, и даже в специализированных магазинах «Союзмехторга» приобрести такую шубу было практически невозможно. И где он сумел раздобыть такой королевский подарок, оставалось для нее большой тайной.

Пили шампанское, ели балык, черную икру и мясные салаты и слушали на новеньком патефоне ленинградского завода «Грампласттрест» танго «Флорентийские ночи» и фокстроты «Маленькая мельница» и «Калифорнийский апельсин». Потом была ночь страстной и нежной любви и утро, которое началось в двенадцатом часу дня. Что еще может быть лучше?

К этому времени Лелька знала про все подвиги Олега и хорошо понимала, с кем она связалась, хотя и сама была, что говорится, не подарок. Однако его стремление «завязать» с «работой» и прикупить домик где-нибудь на крымском побережье и зажить спокойной и беспечной жизнью ей нравилось. Лелька уже мысленно представляла, каким должен быть их общий дом… Непременно двухэтажным и каменным, желательно, чтобы он был с просторной мансардой. Он должен находиться недалеко от воды и с земельным участком, на котором будут расти груши, черешня, персики, а еще чтобы оставалось место для большого количества цветов. И торопила день, когда все это произойдет.

Лелька полагала, что желанный день наступил после ограбления научно-исследовательского института сельского хозяйства на Оренбургском тракте. Тогда Олег – она никогда не звала его «Пижоном» – взял солидный куш в двести с лишним тысяч. Конечно, надо было еще поделиться с хороводными, но все равно сумма, причитающаяся лично Олегу, была впечатляющей. Однако, посовещавшись, они решили, что надо бы заработать побольше, чтобы и в самом деле хватило до самой смерти, причем ни в чем себе не отказывая, а не перебиваясь с хлеба на квас.

О многочисленных легких увлечениях Олега Лелька знала. Но воспринимала их с философским спокойствием, каковое свойственно женщинам, умудренным житейским опытом. Конечно, было обидно, что он обращает свое внимание, кроме нее, еще на каких-то женщин. Но твердо была уверена в том, что чувств к ним Олег никаких не испытывает, – для него они женщины на один день, он даже не помнил, как зовут очередную ляльку. Для него они являлись чем-то вроде стакана воды в знойную погоду: выпил, утолил жажду и потопал дальше. А вот она для него – навсегда…

А потом, после того как Олега задержали милиционеры в ресторане «Столица» и произвели в его квартире поверхностный осмотр (а в действительности это был самый что ни на есть тщательный обыск), он решил дать легавым достойную «ответку» – решил ограбить один за другим три крупных магазина, расположенных недалеко друг от друга. Причем мало того, что ограбление должно произойти в один день и в один вечер, оно должно случиться в течение одного часа! Задуманное выглядело опасно, так как магазины располагались в непосредственной близости один от другого, и легко можно было напороться на конный милицейский наряд. Лелька места себе не находила после того, как Олег со своими хороводниками укатил на угнанной «Эмке». Металась из угла в угол в большой шикарной квартире и без конца смотрела в окна, хотя и не могла увидеть в столь унылое время года ничего, кроме слякотных улиц.

Но – все обошлось. Олегу опять сопутствовала удача. Видно, божью искру, которой наделил его господь, он высекал из ребра дьявола! Олежек вернулся довольный и гордый тем, что утер нос фараонам и сработал такое, что до него еще никто и никогда не совершал.

Посчитав все имеющиеся деньги, Олег и Лелька пришли к выводу, что набрали подходящую сумму, чтобы приступить к осуществлению своей мечты.

– Надо только недельку-другую пересидеть, никуда не высовываясь. А потом двинем в Крым! – весело глянул на Лельку Олег и снова стал пересчитывать деньги.

На том и порешили.

Глава 12

Глаз с нее не спускайте!

Из Москвы наконец пришло заключение, которое с таким нетерпением ожидали майор Щелкунов с Валей Рожновым. Подписанное двумя ведущими экспертами, оно гласило, что фрагмент отпечатка пальца удалось-таки идентифицировать. Оказалось, что он принадлежит Олегу Егоровичу Рамзину 1923 года рождения, уроженцу Москвы, дважды судимому за похищение государственного имущества по статье 162-й Уголовного кодекса РСФСР, которое произошло в тридцать восьмом и сороковом годах. Можно было, конечно, предположить, что данный отпечаток пальца принадлежит кому-нибудь из членов банды Пижона, однако рабочая тетрадочка управляющего подпольной типографией Феофана Карпухина, находящаяся теперь в распоряжении Виталия Викторовича, свидетельствовала, что Пижон, он же Олег Егорович Рамзин, носит теперь имя Андрей Гаврилович Васянин. И это был не кто иной, как тот самый художник-модельер производственного комбината Республиканского областного союза советских художников, задержанный оперуполномоченным городского Управления Министерства внутренних дел лейтенантом Иваном Гайтанниковым за участие в дебоше в ресторане «Столица». И, увы, отпущенный, поскольку задерживать его тогда было не за что, а произведенный осмотр квартиры и личных вещей Васянина ничего противозаконного не выявил.

– Ну, вот и дождались, – с некоторым облегчением заключил старший оперуполномоченный капитан Рожнов. – Теперь, кажется, все встало на свои места.

– Встало-то оно встало, – пребывая в некоторой задумчивости, промолвил майор Щелкунов. – Да только чувство у меня какое-то нехорошее…

– Что так? – поинтересовался Валентин Рожнов.

– Да мне кажется, что ни на работе, ни в своих любимых кабаках Пижон больше не объявится. Если он, конечно, не дурак. А он, судя по всему, на дурака не смахивает как такового… Наоборот, все его преступные деяния подчинены строгой логике. И ограбление трех магазинов подряд было, скорее всего, неким заключительным аккордом, – ответил Виталий Викторович и глянул на капитана Рожнова так, что тому и гадать не надо было: разыскивать этого Рамзина-Васяника придется ему, Вале Рожнову. И, кровь из носу, нужно найти…

* * *

Как того и ожидал майор Щелкунов, среди работников производственного комбината Республиканского областного союза советских художников Андрея Гавриловича Васянина не оказалось.

– Так он еще дня четыре как взял отпуск за свой счет, – ответил на вопрос Вали Рожнова заместитель директора комбината. – Тетушка у него… это… при смерти, – сочувственно добавил замдиректора и посмотрел в сторону, как это частенько бывает с людьми, которым есть что скрывать или которые попросту лукавят.

– Тетушка, значит, – буркнул капитан Рожнов, понимая уже, что отыскать Пижона в городе будет нелегко. Хуже, чем зайца с рваным ухом в лесной чащобе.

Искали Пижона повсюду, где только возможно: на воровских хазах, во всевозможных притонах, в дальних слободах, устраивали засады в ресторанах, даже в тех, в которых он никогда не появлялся. А в ресторане «Столица», излюбленном заведении Пижона, практически прописался оперуполномоченный лейтенант Гайтанников.

Город был перекрыт. По улицам круглосуточно патрулировали усиленные конные и пешие милицейские наряды. На вокзале и во многих людных местах беспрестанно дежурили оперативники. На всех дорогах организовали милицейские посты, проверявшие все выезжавшие машины. На проселочных дорогах организовали засады. Однако за прошедшие несколько дней не то чтобы Пижона – человека, похожего на него, ни разу не повстречали.

– На дно залег, гад! – сокрушался майор Щелкунов, возвращаясь после очередных поисков в свой кабинет.

В практике Виталия Викторовича, как и у всякого опера, бывали, конечно, случаи, когда оперативно-разыскные мероприятия долго не приносили никакого результата. Однако, чтобы главарь шайки или маститый преступник, грабитель и убийца ушел совершенно безнаказанным – случилось лишь единожды, в 1946 году, когда майор Щелкунов совсем недавно принял по настоянию Абрама Борисовича Фризина отдел по борьбе с бандитизмом городского Управления милиции. Звали этого скрывшегося от правосудия преступника Севой. Причем так и не было выяснено, это его настоящее имя или кличка. По сути, первым лицом в так называемой «банде разведчика» Сева не был. Однако не был и последним, поскольку, если и не исполнял функцию идеолога банды, то организатором налетов и ограблений являлся вне всяческих сомнений…

* * *

Про этого таинственного Севу майору Щелкунову стало известно после ареста трех членов «банды разведчика», или, лучше сказать, «банды Долгого», которых взяли буднично, без единого выстрела, будто каких-то уличных хулиганов. Да и задержали их действительно по обыкновенной «хулиганке», поскольку, будучи выпившими, они стали приставать к девушке, а потом выхватили у нее сумочку и принялись перекидывать ее от одного к другому, со смехом наблюдая за ее метаниями. А тут неожиданно появился конный милицейский патруль, который не оценил шутку граждан и без промедления, предварительно повязав их, отвел правонарушителей в ближайшее отделение милиции. В тот вечер все могло выйти куда горше, благо бандиты были без оружия… После выяснилось, что они не те, за кого себя выдают, а их дальнейший арест был несказанным подарком майору Щелкунову. Как только они стали давать показания, вдруг всплыло имя Севы, четвертого члены банды, покуда находившегося на свободе.

Каждый из бандитов в отдельности знал про этого Севу не так уж и много. И только суммируя их показания, Виталию Викторовичу удалось составить более или менее соответствующий действительности портрет этого незаурядного бандита. Да и то далеко не полный, поскольку что было с этим Севой до его встречи с Долгим – Жоркой Долгих и Шматом – Юркой Шматовым, то есть до 1945 года, было покрыто мраком неизвестности.

Собственно, инициатором создания едва ли не самой кровавой банды города являлся не кто иной, как этот самый Сева. Это стало ясно после допросов Долгого и Шмата, когда они наконец начали давать признательные показания. Относительно себя они рассказывали скудно и неохотно, а вот то, что касалось Севы, – полно и с готовностью. В главари Сева не метил – предпочитал оставаться в тени (эдакий серый кардинал) – и если не был главным идеологом банды, то организатором многих налетов и ограблений являлся точно, и когда руководство бандой принял на себя Долгий, Сева не возражал…

– Это он сам нас нашел, меня и кореша моего Шмата, – показывал Жорка Долгих на допросе. – Мы со Шматом только-только порешили вместе клеить[45] и сидели на малине на Калугиной Горе. Кумекали, как и какие дела будем мастрячить. Шмат – он когда с фронта был списан по ранению, гоп-стопом промышлял. Ну а что, приложило его на войне крепко, потом кое-как подлечили и дали инвалидность с пенсионом в сто двадцать буланых. А что такое сто двадцать рубликов, начальник? – хмуро глянул на сидевшего напротив дознавателя вор. – Это же литр «сливок от бешеной коровы»[46] под названием «Московская особая». И вся пенсия! Напиться от души один раз, а потом зубами с голодухи клацать. Ну, вместо водки можно еще один кожаный ботинок купить. Скажем, на правую ногу. И ходить: левая нога в кирзаче, зато правая – в ботинке… – Жорка немного помолчал, потом продолжил: – Так вот… Не знаю, что да как, только вскорости Шмат с гоп-стопом завязал, домушником[47] заделался. И надыбал как-то красного товару[48] с горсть, а где сбыть – не знает. Ну и ко мне обратился. Куда, говорит, мне его девать, чтобы не особо задешево… Почему он ко мне пришел? – предвосхитил могущий возникнуть вопрос Долгий. – Так это, как-никак однокашниками мы в школе были. Да и жили недалеко друг от друга. Ну, дал я ему один адресок. Он раз сходил к барыге этому. Второй… Кажись, тем барыгою он не очень доволен был… После приходит и говорит, что будто бы следят за ним. Ну, мы и подались на Калугину Гору. Калуга – она завсегда была городской окраиной, куда власти нос свой редко совали. И при царе, да и ныне мало что изменилось. И мест здесь, где от ментов схорониться, – покосился Долгий на дознавателя, – не одно и не два, а намного больше будет. Завалились мы на одну малину и стали кумекать, а не поработать ли нам вместе. Одному что: гоп-стоп сбацать или хазовку[49] какую выставить – и все. Еще и неизвестно, как оно все обернется. На гоп-стопе, если мужик не хилый, так может и отпор дать: сопатку набок свернуть и налить как богатому[50]. Да и хазовку брать опасно одному… А вдвоем и сподручнее, и дела покрупнее проворачивать можно. Сидим, значит, кумекаем, ханку допиваем, и тут к нам один каринец[51] подсаживается, спросив, как положено, на то разрешения. Не то чтобы он совсем старый был. А так… пожилой. Крепкий еще вполне, и взгляд острый, как у молодого. Сразу было видно: пассажир битый и не единожды на дело ходивший. Выставляет он, значит, бутылку «Сучка»[52] и закусь, и такой заводит разговор… Мол, клиентов[53] себе ищу. Ходить наособняк[54] – сламу мало. А тут дельце одно надыбал, но одному, дескать, не потянуть. Я у него спрашиваю: что за дельце? А он отвечает – продуктовый склад противотуберкулезного госпиталя инвалидов войны стопорнуть… Мы со Шматом переглянулись, потому как дело это нам показалось дюже непростым. Ну, выпили. Познакомились. Он говорит, что кличут его Севой. Мы тоже ему себя назвали, и он продолжил. Сказал, что стремил[55] за складом не один день, и знает, кто и как его охраняет, чем они вооружены и в какую из ночей лучше всего этот склад взять. Только нужно оружие и подводы. Ну, посидели, допили «Сучок», дело это обмозговали и через день отправились этот склад брать. Шмат, по совету Севы, вырядился будником, милиционером то есть, – поправился Долгий, – чтобы на склад беспрепятственно войти. А как менту, да еще вооруженному, не открыть? Он постучит – сторож ему и откроет. Так оно и получилось. Шмат вошел, крепко успокоил шмирника и открыл ворота. Загнали подводы, сбили замки со складов и по-быстрому загрузили подводы мукой, крупами, сахаром, сливочным маслом, яичным порошком, суповыми концентратами, американской тушенкой, банками сгущенного молока под самую завязку, лошади бедные даже не враз с места тронулись, – и выехали. Для всех, ежели кто и заприметит, – подводы с продуктами едут до места назначения, а будник их сопровождает. Все чин чинарем, комар носу не подточит… Мандру[56] всю свезли к родителям лощенка[57], четвертого нашего хороводного, Костяна, прибившегося к нам перед самой стопоркой продуктового склада, жившего в Подлужной слободе. Я нашел одну бабу, что торговала на рынке всякой дребеденью и имела на нем свое место, и через нее мы стали сбывать слам. И наконец зажили…

Долгий вздохнул и закатил глаза, как какая-нибудь размечтавшаяся институтка, которой надоело быть скромной. И правда, до стопорки продовольственного склада они со Шматом жили одним днем: сходили на дело, пару-тройку дней пили-ели и баб… того самого, а потом снова превращались в нищих блатарей, каковыми, по сути, и являлись. После же того, как они подломили этот продовольственный склад противотуберкулезного госпиталя инвалидов Великой Отечественной войны, деньги потекли если не рекой, то полноводным ручьем. Пожрать (включая сгущенное молоко и фруктовый джем в банках) и выпить всегда было хоть от пуза! Опять же разные марухи и савостьячки, которые липли как мухи на мед. Не жизнь – малина!..

– …А тут Сева с новым делом. Вишь ли, он задумал загрунтовать базу-склад Военторга, что на левом берегу Протоки, – продолжил Жорка Долгих после того, как его поторопил дознаватель. – Мы со Шматом ему: давай, дескать, повременим. Жратвы у нас вдоволь, и хрусты покуда не перевелись. Чего ради скипидариться[58]? А Сева – у него прям как шило в заднице – давайте хоть автофургон военторговский стопорнем, поглядим, чем этот Военторг богат. Ну, сработали скок[59], остановив фургон прямо посередь дороги, благо ни машин, ни прохожих не было. Костян со Шматом грохнули водителя и экспедитора, а фургон отогнали в лесочек и выгрузили из него, помимо иголок с нитками – а на это спрос сами знаете какой, о-го-го! – лезвия для бритья, пуговицы, расчески, карманные зеркальца, мундштуки, курительные трубки, кисеты, бензиновые зажигалки. Были еще карандаши, бумага. Конечно, это не мука с крупой, но спрос все эти вещицы имели бешеный! А склад-базу Военторга взять не удалось: когда мы туда вошли, замочив шмирника, откуда-то набежали военные, и нам едва удалось нарезать винта[60]. Потом, с подачи опять же Севы, мы обнесли одного бывшего партийца, что на Максима Горького жил. И его, и жену с племянницей тово… пустили в доску. Насмерть порезали то есть, – пояснил Долгий, глядя мимо лица собеседника. – Слам на хазовке взяли богатый: два мешка шмоток, полный чемодан ладной посуды и саквояж с красным товаром и пачками лавье. Этот Сева фартовым оказался. С ним мы приличное бабло стали поднимать, не то что раньше, когда мы в однеху майнали[61], да все больше по мелочам…

Долгий снова замолчал. Верно, ему надоело распинаться перед фараоном или он решил, что сказал уже довольно, и пора заканчивать давать показания. Неохотно рассказав о том, что Сева единолично взял на мешок[62] одну бороху[63], заведующую пивным киоском в Черноозерском саду, и ее ухажера и забрал выручку, которую они несли сдавать, Жорка Долгих замолчал и попросил увести его в камеру. Его еще пару раз допрашивали, но ничего нового Долгий более не поведал. Кроме того, что Сева работал с конца тридцатых годов и до конца войны – об этом он сам как-то проговорился – на заводе обозных деталей со статусом оборонного завода, потому как на заводе стали выпускать вместо тачанок, телег, дуг и хомутов кабины и крылья для самолетов. Факт, что Сева работал на этом заводе, майор Щелкунов принял на особую заметку.

Последнее, что Долгий поведал, – что ограбление кассирши паточного завода «Пламя», когда они взяли двадцать восемь тысяч рубликов, тоже сработано по наводке Севы…

Кое-что про Севу рассказал и Шмат. К примеру, это по наводке Севы было совершено нападение на инкассатора Илинеску, проживающего в Пороховой слободе. При налете были убиты семь человек, включая детей, и все это из-за горсти колец и сережек и шести тысяч рублей.

– Сева самолично перо всадил этому Илинеску аккурат в печенку, – поведал немногословный Шмат.

Еще Шмат поведал о скоке на частный дом члена президиума Коллегии адвокатов Заславского в Козьей слободе, где положили всю семью из пяти человек и взяли денег около пятнадцати тысяч. И об ограблении пустующей богатой квартиры какого-то исполкомовского чинуши прямо против здания Верховного суда республики. Там замочили двух гражданских, попытавшихся преградить в подъезде путь бандитам, выходящим с добром из ограбленной квартиры.

Не забыл Шмат и про налет на частный дом профессора Манцевича, жившего у самой реки. Взяли денег восемь с половиной тысяч и горсть рыжья, принадлежащего сестре профессора. Дом по предложению Долгого сожгли. В пожаре сгорели и трупы профессора с сестрой…

А вот Костик давать признательные показания отказался. И только сплевывал на пол, когда ему задавали очередные вопросы…

Искали Севу не очень долго. Помог портрет, что нарисовал седоватый художник, заприметивший его мельком, а еще и тот факт, что до конца войны этот Сева работал на заводе обозных деталей. Оказалось, что Сева – это не кличка, а его уменьшительное имя. В действительности его полное имя – Всеволод Леонидович Баев. Если, конечно же, оно было настоящим, в чем майор Щелкунов сильно сомневался. Стал известен и адрес проживания гражданина Баева – дом переменной этажности с венецианскими окнами, пилястрами и ризалитами на улице Правопроточной. Но когда группа оперов приехала его брать, на квартире его не оказалось…

* * *

Три дня пролетели в бесполезной суете, и если бы не текучка прочих нескончаемых дел, то неудачи в поисках банды Пижона и его самого могли бы даже выбить из колеи. Иногда в голову Виталия Викторовича приходили мысли о бесполезности всего того, чем занималось городское Управление МВД и, в частности, его отдел по борьбе с бандитизмом. Конечно, это правильно и справедливо, когда бандит, что убивает и грабит, получает по решению суда либо пулю в затылок в сыром, пропахшем плесенью подвале, либо нескончаемо долгий срок. Однако на место выбывшего из обоймы преступника приходили новые, зачастую более жестокие, нежели прежние. И все начиналось по новой. А вернее, продолжалось. Прямо карусель какая-то! Вот и создавалось впечатление, что преступность как таковую не удастся искоренить никогда. В такие моменты майор Щелкунов гнал подобные мысли прочь. Да и некогда было шибко задумываться, – надлежало просто пахать! Денно и нощно, без перерывов. «Делай что должно, и будь что будет». Это сказал кто-то из очень древних. И сказал совершенно правильно…

На четвертый день, где-то ближе к обеду, зазвонил телефон.

– Слушаю, – поднял трубку Виталий Викторович.

– Мне нужен начальник отдела по борьбе с бандитизмом, – прозвучал совсем юный голос в трубке.

– Я начальник отдела по борьбе с бандитизмом майор Щелкунов, – отрапортовал Виталий Викторович. – Кто со мной говорит?

– Помощник участкового сержант Потапенко.

– Слушаю вас, товарищ сержант.

– Мы на Центральном рынке воровку-карманницу приняли с поличным, – взволнованно произнес помощник участкового.

– Ну и что с того? – несколько удивленно изрек майор Щелкунов. – Ведите ее в ближайшее отделение милиции и оформляйте, как требуется.

– Так привели уже, – услышал Виталий Викторович все тот же возбужденный голос сержанта. – И оформили, как положено. А вот когда стали ее допрашивать, она сказала, что располагает важными сведениями, которые расскажет только большому начальнику.

– А взамен что она попросила? – устало поинтересовался начальник отдела по борьбе с бандитизмом. Как все это знакомо! В этом мире ничего не меняется.

– Чтоб ее не сажали, наверное, – прозвучал ответ.

– Ну, ясное дело… Как же может быть иначе? А что это за сведения такие, она не сказала? – спросил Щелкунов.

– Нет, – ответил помощник участкового. – Но намекнула только, что знает, где найти Пижона.

– Кого? – едва не заорал в трубку Виталий Викторович.

– Пижона, – не сразу ответил сержант Потапенко, очевидно, удивленный столь необычной реакцией «большого начальника».

– Глаз с нее не спускайте! Еду, – коротко произнес майор и бросил трубку на рычажки.

Надев фуфайку, выскочил под мелкий дождь.

Глава 13

Последний подарок Пижона

Из универмага, что располагался на улице Горького, Пижон вышел где-то около трех часов дня. Измотанный, но довольный. Измотанный, поскольку где-то около часа простоял в очереди за набором восковых бигуди, как какой-нибудь ветошный фрайер[64]. Причем во всей длиннющей очереди Пижон был чуть ли не единственным мужчиной, ну, может быть, кроме него был еще один мужчина или максимум двое. А так за дефицитным приспособлением для завивки волос стояли только одни женщины. И мужчины в такой очереди выглядели просто белыми воронами.

Выстаивание в очередях для Олега было занятием совсем ему не свойственным. Если было нужно что-то достать или раздобыть какую-либо дефицитную вещь, то Пижон действовал либо через своих знакомых, каковых у него было немало, либо поручал отыскать Тихоне. Через час-другой либо к вечеру – в крайнем случае, на следующий день – он получал желаемое, – корешок Тихоня, несмотря на такую спокойную кличку, был человеком деятельным и пробивным. А тут – какие-то бигуди! Знакомых в сфере подобных женских штучек у Пижона не имелось. В иерархии ценностей Лелька для него была на первом месте, а потому все неудобства он воспринимал стоически. Лишь однажды не без улыбки подумал о том, что вряд ли кто-нибудь из оперативников сподобится искать его в этом магазине. Так что на сегодняшний день он был самым безопасным для него местом.

Вот будет смеха, если все-таки по какому-то нелепому недоразумению наряд милиции заглянет в магазин и узрит его здесь, выстаивающего длиннющую очередь за дефицитными бигуди.

Довольным же Пижон вышел из универмага потому, что восковые бигуди являлись отличным подарком для Лельки (в нем нешуточно бушевала любовь только при одной мысли о ней). Он знал, что она пользовалась, как и прочие представительницы женского пола, самодельными бумажными бигуди с веревочкой посередине, которые мало того что не отличались нужной прочностью, так еще после них завивка держалась совсем недолго и приносила сплошные разочарования. Восковые же бигуди после кипячения с четверть часа в чашке или кастрюльке становились горячими и еще долго сохраняли тепло, что для качественной завивки было важно. Локоны после применения восковых бигуди получались изящными и одинаково опрятными – прядка к прядке – и держали завивку долго. Вечером, когда он придет к ней с таким подарком, Лелька будет сиять от счастья! А большего для него и не нужно.

Держа коробку с бигуди под мышкой, Пижон направился домой. Время от времени он проверялся: то, наклонившись, по низу штанин брюк похлопает, как бы отряхивая их от пыли и прилипших былинок, а то краем глаза в стеклянную витрину глянет как бы между прочим, чтобы удостовериться, не дышит ли ему в спину какой-нибудь топтун. С недавнего времени появилась у него такая привычка – проверяться на всякий случай. И не то чтобы Олег замечал за собою слежку, вовсе нет. Тут другое… Просто где-то внутри поселилась непонятная тревога, вроде бы ни на чем не основанная, но все же…

Не заметив ничего подозрительного, но все же пару раз пройдя мимо своего дома, Пижон вошел в подъезд и быстро поднялся на этаж, где проживал. Ни топота по гранитной лестнице, ни окрика. И вообще в подъезде царила тишина. Открыв дверь, вошел в квартиру и, не разуваясь, прошел к буфету, где стояли напитки, и, налив стопку коньяку, выпил. Тревога вскоре улетучилась.

«Все будет в порядке, – подумалось ему. – Вечером он придет к Лельке, подарит эти восковые бигуди. Она обрадуется, бросится к нему на шею с поцелуями и девичьим восторгом, что в ней ему безумно нравилось. И они проведут вместе вечер и ночь. Что может быть лучше?»

* * *

Все последующие дни после ограбления Олегом трех магазинов в течение одного дня Лелька скучала. То в окошко посмотрит, то книжку какую-то возьмет. Пару страниц почитает и бросит. Сидеть безвылазно дома и дожидаться вечера, когда придет Олег, было просто невыносимо. Хотелось выбраться хотя бы на часок, как-то немного развеяться. Ну а уж если выбралась из дома, так чего же бесцельно бродить по улицам да ворон считать, можно немного и «поработать». Настроение от такой простой и ясной мысли как-то сразу улучшилось.

Чего же себя мучить? А может, и в самом деле стоит немного развеяться?

Лелька подошла к шкафу, уверенно его распахнула и надела свое любимое пальто.

Излюбленным местом для «работы» оставался Центральный рынок. Именно здесь она начинала познавать азы карманного ремесла. Это как первая любовь: что бы ни испытывал, чтобы ни переживал впоследствии, а мыслями так или иначе возвращаешься к ней. Центральный рынок всегда был переполнен, сюда наведывались самые разные люди и с различным достатком, чтобы что-то купить особенное, чего невозможно встретить в других местах, или, наоборот, что-то продать эксклюзивное. Для щипача имелась возможность заприметить крупную рыбу: профессора какого-нибудь или жену большого чиновника, каковые без десяти тысяч в кармане просто на улицу не выходят.

Зайдя на рынок, Лелька прошла через территорию, где продавали дрова и жмых, дальше повернула к прилавкам, где продавали прочищалки для примусов и керосинок. Потом потянулись прилавки, где можно было обменять продукты на одежду и одежду на продукты. Огляделась, высматривая более или менее прилично одетых покупателей. Таковых, по ее мнению, было несколько. Выбор пал на упитанную гражданку, что препиралась с продавцом в мясном ряду. Это было на руку Лельке: человек, занятый разговором, к тому же спорящий с кем-либо, был более легкой добычей, нежели просто приценивающийся к товару.

– Мне надо пять кило вырезки, а вы мне пытаетесь подсунуть мясо с жилами, – услышала Лелька не совсем приятный голос упитанной женщины. – За дуру меня держите?

– Да где ж оно жилистое-то? – перевернул лежащий на прилавке кусок говядины продавец. – Настоящий филей! Одна мякоть!

– Да вон же жилы! – указала пальцем на мясо упитанная женщина.

В это же самое время Лелька в одно движение открыла сумку женщины, проворно сунула в нее руку и быстро вытащила кошелек. Однако спрятать его в свой карман Лелька не успела: чья-то крепкая ладонь обхватила ее тонкое запястье. Лелька дернулась, пытаясь вырваться, да не тут-то было: хватка человека, схватившего ее за руку, оказалась железной.

– Стоять! – произнес мужчина, продолжая крепко держать ее за руку.

Внутри у Лельки все оборвалось. Вот и попалась! Она со страхом посмотрела на мужчину снизу вверх. На первый взгляд мужик как мужик, годов тридцати пяти. Курточка на нем серенькая легонькая, ношеные-переношеные штаны, заправленные в кирзовые стоптанные сапоги, и простая застиранная рубаха. Очевидно, опер из какого-нибудь городского отделения милиции, живущий на свою нищенскую зарплату, не способный справить себе новые порты.

А опер между тем во всеуслышание, так, чтобы его громкий голос, будто бы дырявый свисток, докатился до дальних торговых рядов, объявил:

– Граждане, обратите внимание. Только что на ваших глазах мною, оперуполномоченным отделения милиции, была задержана молодая гражданка, вытащившая кошелек вот у этой женщины, – указал оперуполномоченный на пострадавшую (упитанную представительницу слабого пола).

Прекратив препираться с продавцом, женщина поспешно сунула ладонь в раскрытую сумку и, не обнаружив кошелька, истошно завопила, привлекая к себе всеобщее внимание:

– Кошелек украли! Воровка! Попалась, гадина! Теперь ты за все ответишь! Будешь знать, как честных граждан обворовывать!

Народ вокруг шумел. Волновался. Негодовал. Воров в народе не любят. Настрадались от них во время войны, да и сейчас не легче.

Рядом с человеком в штатском появился молодой милиционер в звании сержанта. Вдвоем они, надев на Лельку наручники, повели ее в ближайшее отделение милиции. За ними шла упитанная женщина и время от времени, негодующе глядя Лельке в спину, зло шипела:

– Воровка! Ишь ты…

В отделении, куда привели Лельку, ей пришлось некоторое время просидеть в комнате, куда то и дело заглядывали оперативники и, глянув на задержанную, недобро ухмылялись, после чего уходили. «Никакого волнения, держись спокойно, – думала Лелька. – Это всего лишь сердечный стук». Затем ее провели в допросную и позвали следака из следственной группы.

– Анисимов Сергей Аполлинарьевич, следователь, – представился Лельке молодой человек, вошедший в допросную комнату и присевший за обшарпанный стол.

Такую юную и симпатичную карманницу Анисимов лицезрел впервые и даже где-то внутренне смешался, не зная, как следует правильно построить допрос (хотя работал в милиции уже три с половиной года). Поразмыслив, решил, что именно с такими преступниками, как эта прелестная особа, не следует либеральничать. Напротив, надлежит обращаться с ними построже, неукоснительно придерживаясь рамок закона и должностных инструкций.

К тому же Сергею Аполлинарьевичу где-то было досадно, что такая привлекательная девушка – и вдруг оказалась воровкой-карманницей! Ну почему так сложилось? Ведь это же в корне неправильно! Ведь она же могла осчастливить какого-нибудь порядочного рабочего парня, выйдя за него замуж. Нарожали бы кучу детей, воспитали бы их порядочными людьми, настоящими строителями коммунистического общества. Честно бы трудились на какой-нибудь фабрике или заводе, а после работы ходили бы в кино и смотрели добрые советские фильмы, такие как «Золушка» или «Сердца четырех». А вернувшись из кинотеатра, за ужином и вечерним чаем обсуждали бы увиденное и, возможно, немного бы поспорили. Без особых крайностей, конечно, и соблюдая взаимное уважение.

Теперь ничего у нее этого не будет. Ее ожидает тюремный срок, а сама жизнь покатится по наклонной.

А ведь если встретить ее где-нибудь на улице, так ни за что не поверишь, что девушка с таким милым личиком может быть карманницей. Небось, после своих удачных дел она шастает по всяким малинам. Пьет водку с уркаганами и отдается таким же ворам, как она сама.

Не будь она преступницей, он непременно постарался бы понравиться ей, если бы встретил при каких-либо иных обстоятельствах. Скверно-то как…

Сергей Аполлинарьевич скривил губы и посмотрел на Лельку.

– Ваше имя, отчество, фамилия? – начал допрос следователь Сергей Анисимов.

– Лелька Станиславовна Осинская, – последовал ответ.

– Имя какое-то у вас странное. Впервые слышу такое.

– Я в этом не виновата, – попыталась пошутить девушка. – Такое имя мне дали мои родители.

– Понятно… Место и год рождения?

– Родилась в Казани в тысяча девятьсот двадцать седьмом году, – ответила Лелька.

– Ваш род занятий?

– Вы же знаете, зачем спрашиваете, – с некоторой укоризной посмотрела на следователя Лелька.

– Вы еще где-то работаете или воровство ваша основная профессия?

Лелька отвернулась.

– Отвечать, когда вас спрашивают! – прикрикнул на нее Сергей Аполлинарьевич, сведя брови к переносице. Придавая убедительности своим словам, он даже слегка хлопнул ладонью по столу. Он даже не допрашивал, а выуживал ржавым крючком всю заплетавшуюся правду.

Не понимая, почему сердится следователь, Лелька насупилась. Не будет она отвечать этому следаку, пусть хоть пеною изойдет или, хуже того, станет изрыгать из своей пасти огненные струи, как какой-нибудь Змей-Горыныч…

– Ты хоть знаешь, кого ты обворовала? – решил зайти с другой стороны следователь Анисимов и нагнать на допрашиваемую карманницу жути, что нередко развязывало языки у куда более матерых преступников, нежели у юной воровки, сидевшей перед ним. – Заместителя председателя городского исполнительного комитета товарища Побежимову! Думаешь, по сто шестьдесят второй статье пойдешь за тайное похищение чужого имущества? Всего-то до года лишения свободы? Дудки! То, что ты совершила, – зловеще изрек Сергей Аполлинарьевич, – это преступление против власти и ее представителей. Наказание – от трех лет вплоть до высшей меры…

Последние слова следователя Лельке очень не понравились.

Судя по зверскому выражению этого следака, он может организовать все, что ему заблагорассудится! По 162-й статье можно было бы отделаться лишь трехмесячными исправительно-трудовыми работами с удержанием четверти заработка в пользу государства. А тут… О высшей мере заговорил… Ее, конечно, может, и не дадут, это он пугает, а вот пятнадцать годков или червонец могут влепить за милую душу! А тянуть такой большой срок ох как не хочется. Да и за что? За какой-то потертый кошелек…

Лелька Осинская очень внимательно посмотрела на следователя, соображая, как можно выбраться из создавшегося положения. От усилий у нее даже слегка разболелась голова. Следователь продолжал хмуро разглядывать ее, дожидаясь ответа. И тут она придумала, уверенно глянув на следователя:

– А что будет, если я сообщу вам ценную информацию? – осторожно произнесла она.

– Да что ты такого можешь знать, что нам было бы интересно? – скривил в усмешке губы следователь Анисимов.

– А вот и знаю, Сергей Аполлинарьевич, – приподняв подбородок, произнесла Лелька.

– Тогда говори, – промолвил Анисимов.

– Скажу, – улыбнулась Лелька, и тотчас улыбка сошла с ее губ, сделав лицо холодным и жестким: – Да только не тебе. Давай-ка мне какого-нибудь большого начальника. Вот ему скажу.

– А еще что тебе дать? – презрительно глянул на задержанную Сергей Аполлинарьевич.

– Ну, тогда будете ловить Пижона до скончания века. И вряд ли поймаете! – изрекла Лелька и отвернулась к оконцу. А за оконцем вступала в свои права настоящая осень с ветрами, пронизывающими насквозь, нескончаемыми дождями и холодными утренниками, ясно говорящими о том, что зима уже совсем близко. По тротуару шел какой-то незнакомец и, задевая опавшие листья полами длинного плаща, устраивал настоящую круговерть. Широкие пейзажные листы, покружив в воздухе, широкими ладонями падали под ноги прохожим.

Услышав про Пижона, следователь Анисимов встрепенулся. Он слышал, что делом банды Пижона занимается городское Управление МВД, и, подозвав помощника участкового сержанта Потапенко, велел ему позвонить в Управление в отдел по борьбе с бандитизмом и сообщить о том, что у него имеется задержанный, вернее, задержанная, которая может сообщить какие-то сведения о Пижоне. Сержант кивнул и пошел звонить. Через пару минут он вернулся и доложил, что позвонил.

– Кто взял трубку? – нетерпеливо спросил Сергей Аполлинарьевич.

– Начальник отдела по борьбе с бандитизмом майор Щелкунов, – отрапортовал помощник участкового.

– Все правильно, – кивнул следователь Анисимов. – И что сказал товарищ майор?

– Сказал, что едет, – ответил сержант Потапенко.

– Очень хорошо, – произнес следователь Анисимов и перевел взгляд на Лельку. – Сейчас приедет тот самый «большой начальник», как ты и хотела. Но ты не думай, что эта кража тебе сойдет с рук. За нее ты ответишь по полной, – добавил Сергей Аполлинарьевич и в ожидании ответа уставился на Лельку. Но ответа не последовало. Осинская посмотрела на него, как на пустое место. Для нее он уже не существовал. Возможно, что она даже в последний раз видит этого недалекого следака. Оно и к лучшему!

Глава 14

Олег Егорович Рамзин? Вы арестованы!

Майор Щелкунов приехал в городское отделение милиции уже через несколько минут. Взволнованный. Запыхавшийся. У дежурного помещения его уже встречали.

– Она там, – указал на дверь допросной помощник участкового сержант Потапенко.

Щелкунов скорым шагом прошел в допросную комнату. Следователь Анисимов поздоровался с ним, уступил ему место и вышел, испытывая облегчение от того, что ему не надо больше будет видеть эту привлекательную и тем самым раздражающую его воровку. Разложив на столе бумаги для записи, Виталий Викторович, усевшись напротив Лельки, какое-то время смотрел на нее, пытаясь понять, что за человек сидит перед ним, затем представился:

– Я – начальник отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством городского Управления МВД майор Виталий Викторович Щелкунов. Назовите себя.

– Лелька Станиславовна Осинская.

– У вас польское имя?

– Скорее, болгарское. Хотя, может быть, и сербское.

– Ладно, идем дальше… Так что вы хотели мне рассказать о воре и убийце по кличке Пижон?

– Я не хочу сидеть в тюрьме, – после недолгого раздумья заявила Лелька, вскинув голову и в упор посмотрев на майора Щелкунова. – Если вы мне это устроите, и суд проявит ко мне в этом плане снисхождение, я вам многое расскажу о Пижоне. То есть все, что знаю, расскажу. В том числе и где его можно найти.

– Тебя взяли на кармане и не тебе ставить мне условия, – жестко произнес майор Щелкунов, перейдя с воровкой на «ты». – Так что посидеть все равно придется, – заключил он безапелляционным тоном, исключающим всякие возражения.

– Тогда разговор не состоится, начальник, – резюмировала Лелька и снова отвернулась к окну.

– Как скажешь, – произнес Виталий Викторович и принялся демонстративно собирать бумаги, разложенные на столе.

Он рассчитывал на то, что Лелька, видя все его приготовления, остановит его и все же расскажет о Пижоне уже безо всяких условий. Но Лелька, покусывая губы, хранила молчание. Тогда Щелкунов поднялся, сильно шаркнув ножками стула, и неспешным шагом направился к выходу из допросной комнаты, помахивая папкой. Лелька продолжала молчать. Виталий Викторович подошел к двери, открыл ее и, уже понимая, что задержанная не проронит ни слова, обернувшись, глухо произнес:

– Твои условия?

На лице девушки промелькнуло выражение облегчения. Первый раунд Щелкуновым был проигран.

– Я хочу, чтобы мое наказание было сведено на исправительно-трудовые работы с удержанием, – Лелька задумалась на время, потом решительно вскинула голову, – не более четверти заработка, скажем, на три месяца, – так ответила она на вопрос майора Щелкунова.

Виталий Викторович немного постоял в дверях, стараясь потушить вспыхнувшее негодование по поводу такой наглости воровки-карманницы, после чего вернулся за стол и недовольно пробурчал:

– Это смотря что ты сейчас мне скажешь…

– А все скажу, – посмотрела ясным взором в глаза майора милиции Лелька и выложила все, что знала о Пижоне, начиная с его проживания в Москве (он сам об этом ей рассказывал) и заканчивая его последним делом об ограблении трех магазинов одного за другим.

Некоторое время Виталий Викторович молчал, осмысливая услышанное, а потом неожиданно для себя спросил:

– А тебе его не жаль?

Пожав плечами, Лелька с показным равнодушием произнесла:

– Нет. У нас бы все равно ничего не вышло.

– Когда он должен тебя навестить?

– Сегодня вечером, в восемь часов, – последовал ответ. – Обещал мне устроить какой-то сюрприз.

Майор взглянул на наручные часы и произнес:

– Если мы с твоей помощью возьмем Пижона, то ты вполне можешь отделаешься исправительными работами… Будет еще, конечно, суд, он решает, как поступить с тобой. Но я уверен, что он учтет наше мнение.

– У меня еще есть одна просьба, – неожиданно произнесла Осинская.

– Я тоже должен ее исполнить? – хмыкнул Щелкунов.

– Ну, не знаю… Хотелось бы.

– Что там у тебя? Выкладывай!

– Я не хотела бы встретиться с… Олегом. Ни при каких обстоятельствах.

– Вот оно что, – призадумался Виталий Викторович. – Ну, это я тебе обещаю. У тебя все?

– Да.

* * *

Пижон стоял в очереди за набором бигуди, когда майор Щелкунов примчался в городское отделение милиции допрашивать Лельку. Когда же в восьмом часу Пижон вышел из дома и направился в сторону центральной площади города, в квартире Лельки уже несколько часов как находились двое оперативников и майор Щелкунов.

На город тяжело навалилась темнота. Лишь на небе заснеженной дорогой выстроились звезды. Пижон, насвистывая и держа под мышкой коробку с набором бигуди, вошел в подъезд и стал неспешно подниматься на третий этаж. Под сердцем сладко заныло, когда он представил, как обрадуется его подарку возлюбленная, в общем-то, простенькому – уж точно не беличья шубка или горжетка из платиновой лисы. Он улыбался. Сейчас он подойдет к ее квартире, покрутит звонок в виде ключика, который отзовется дребезжащим железом, и через минуту ему откроет принаряженная к его приходу Лелька.

«А что это у тебя в коробке»? – спросит она.

«Да так, ничего, – хитро ответит он, заводя руку с коробкой за спину. – Мелочь».

«Покажи»! – потребует любимая.

«Потом, позже, это сюрприз». – Он пройдет в прихожую, по-прежнему пряча коробку за спиной.

«Ну покажи»! – попытается она отнять у него коробку, но у нее ничего не выйдет.

Потом, конечно, он отдаст ей коробку. Она откроет ее и будет очень удивлена.

«Где ты это взял?» – спросит она, перебирая в руках восковые бигуди – несбыточную мечту каждой второй советской женщины, не считая каждую первую.

«Купил», – просто ответит он, конечно, умолчав о многочасовой очереди, что пришлось терпеливо отстоять.

Лелька восторженно и благодарно посмотрит ему в глаза, подойдет к нему и обеими руками обнимет за шею, как умеет делать только она одна. После чего станет шептать ему на ухо разные глупости, от которых просто хмелеет голова…

Пижон подошел к дверям и покрутил дважды звонок. Лелька молча открыла, как-то безучастно посмотрела на коробку у него под мышкой и отошла в сторону, давая ему возможность пройти в прихожую.

– Что это мы сегодня не в настроении? – весело спросил Олег, снимая ботинки и надевая мягкие тапки. Но как он ни старался, взгляд любимой отыскать не мог. – Ты даже не представляешь, что я тебе принес и чего мне это стоило.

Когда из прихожей Пижон прошел в комнату, сзади него неслышно возникли две фигуры – он затылком почувствовал, как накрывают его враждебные тени. Неужели хана? Как все просто.

– Олег Егорович Рамзин? – спросил вышедший ему навстречу мужчина в офицерском галифе, начищенных до блеска сапогах и кожанке поверх вязаной безрукавки. В руках он держал пистолет, направленный точно в середину груди Пижона. Сразу было понятно, что стоявший перед ним мужчина калач тертый и шутки с побегом не оценит. – Вы арестованы. Поднимите руки.

– И чтобы без фокусов, – предупредили стоявшие за спиной. – Раздумывать не станем. Пристрелим!

Пижон повернулся в сторону, где еще минуту назад стояла Лелька, но теперь ее там не было. Как же это так… Складывалось все до обидного нелепо и глупо. Жизнь без Лельки потеряла прежнюю остроту, да и вообще не имела смысла. Может, попытаться выхватить пистолет у мента, стоявшего напротив, а два фараона, находящиеся за его спиной, пусть убьют его выстрелами в спину. Смерть во время побега – вполне достойная кончина для вора.

– Ты только не сопротивляйся, – неожиданно вышла из другой комнаты Лелька. – Ведь убьют!

– Как скажешь, милая, – грустно улыбнувшись, произнес Олег Рамзин. Распятые чувства занозистой крестовиной царапали душу… – Не получилось у нас. Сколько же у нас впереди было бы красивых дней…

Вот она какая: вместо сердца всего-то кружок, нарисованный мелом. Пижон разжал ладонь с коробкой. Ударившись об пол, она опрокинулась набок, крышка отлетела в сторону, и по ковру беспорядочно рассыпались бигуди. Затем развел руки в стороны, показывая, что сопротивляться он не собирается.

– Я полностью ваш.

* * *

Допрос Олега Рамзина был недолгим. Допрашивал его тот самый матерый опер, что стоял напротив него с пистолетом в руках. Оказывается, в милиции он был в больших чинах, а это уже честь!

– Ваше имя? – спросил майор Щелкунов.

– Андрей Гаврилович Васянин, – сквозь зубы процедил Пижон.

– Это у вас фальшивый паспорт на такое имя. А я спрашиваю, как вас по-настоящему зовут?

– Хм, вы и об этом знаете… Что ж, извольте, меня зовут Олег Егорович Рамзин. Не хочу умирать под чужим именем.

– Род занятий?

Пижон уставился в глаза Виталию Викторовичу и, усмехнувшись, промолчал.

– Впрочем, ваш род занятий нам хорошо известен, – промолвил майор Щелкунов.

– Можете не стараться, начальник, – разлепил губы Пижон и наконец отвел взгляд. – Все равно я вам ничего не скажу.

– Это уже ваше дело, – спокойно отозвался Виталий Викторович. – Доказательств и улик против вас у нас хватает с избытком. – Уведите арестованного!

– У меня просьба к вам имеется, начальник. Последняя.

– Ох уж мне все эти ваши просьбы. Что вы хотели?

– Хотел бы в последний раз Лельку увидеть, знаю, что это в твоих силах. Скучаю я по ней.

– Не могу, – твердо произнес майор Щелкунов.

– Почему?

На какой-то момент установилась тишина: ни звуков, ни шорохов. Все умерло.

– Она сама меня об этом попросила, – наконец произнес Виталий Викторович. – Не хочет она с вами встречаться ни при каких обстоятельствах.

– Ах вот оно что… – Пижон неожиданно расплылся в широкой добродушной улыбке. – Значит, все-таки любит. Может, еще и повстречаемся.

* * *

Потихоньку изловили и остальных членов банды…

После ареста Пижона Тихоня залег на дно, и даже Леший с остальными хороводными не знали, где он хоронится. Леший попытался было верховодить, но получалось у него скверно, слушались его неохотно. Члены банды Пижона после его ареста предпочитали «работать» самостоятельно, а поэтому вскорости и попались на банальном гоп-стопе.

Вскоре при попытке ограбить продовольственный магазин взяли Лешего с двумя подручными, молодыми и неопытными чиграшами, завалившими все дело. А через пять месяцев повязали и Тихоню во время облавы на воровские хазы и малины Калугиной Горы.

Пижону по суду присудили двадцать пять лет, так как в сорок седьмом году Указом Президиума Верховного совета СССР отменили высшую меру социальной защиты.

На суде Пижон вел себя спокойно и все время чему-то улыбался. А когда судья зачитал приговор, громко поблагодарил.

Примечания

1

Стопорка (здесь) – вооруженное ограбление (жарг.).

2

Мойщик – вокзальный и железнодорожный вор (жарг.).

3

Фартицер – помощник вора-карманника (жарг).

4

Жених – жертва вора-мойщика (жарг.).

5

Лопатник – бумажник (жарг.).

6

Финаги – деньги (жарг.).

7

Приткнуть – убить (жарг.).

8

Жертва ограбления.

9

Канна (здесь) – ресторан (жарг.).

10

Чудачок – ученый; интеллигентный человек (жарг.).

11

Наколка (здесь) – информация, сведения (жарг.).

12

Хоровод – шайка, банда (жарг.).

13

Штырь – сторож (жарг.).

14

Загрунтовать – ограбить (жарг.).

15

Ширмач – карманный вор (жарг.).

16

Фондель – золотое кольцо без драгоценного камня (жарг.).

17

Сверкальцы – драгоценные камни (жарг.).

18

Угодить в тюрьму (жарг.).

19

Клифта (здесь) – костюм (жарг.).

20

Кляуза – галстук (жарг.).

21

Кони малые (здесь) – ботинки (жарг.).

22

Куток – дом; квартира для ночлега (жарг.).

23

Линкен – фальшивый документ (жарг.).

24

Темная бирка – поддельный паспорт (жарг.).

25

Стопарь – вооруженный налетчик (жарг.).

26

Понты бить (здесь) – изображать из себя другого, честного и порядочного человека (жарг.).

27

Хрусты – деньги (жарг.).

28

Чиграш – молодой вор (жарг.).

29

Кондей – штрафной изолятор (жарг.).

30

Темная бирка – поддельный, фальшивый паспорт (жарг.).

31

Покосать – избить сильно (жарг.).

32

Слам (здесь) – добыча (жарг.).

33

Щипач – вор-карманник (жарг.).

34

Срубить шмеля – вытащить из кармана или сумки кошелек с деньгами (жарг.).

35

Купца (здесь) – зажиточный мужчина (жарг.).

36

Марвихер – карманный вор (жарг.).

37

Мигнуть – сказать, сообщить (жарг.).

38

Зрячий – наводчик (жарг.).

39

Косуха – тысяча (жарг.).

40

Буланый – рубль (жарг.).

41

Грубый фрайер – человек простой, не принадлежащий воровскому сообществу (жарг.).

42

Покупка тувилей (жарг.) – кража бумажников.

43

Карась – богатый человек (жарг.).

44

Взять на хомут (здесь) – ограбить (жарг.).

45

Клеить – воровать (жарг.).

46

Сливки от бешеной коровы – водка (жарг.).

47

Домушник – квартирный вор (жарг.).

48

Красный товар (здесь) – драгоценности, украшения (жарг.).

49

Хазовка – квартира (жарг.).

50

Налить как богатому – сильно избить (жарг.).

51

Каринец – старый человек (жарг.).

52

Сучок – так звали в обиходе «Московскую особую водку».

53

Клиент – сообщник; товарищ (жарг.).

54

Ходить наособняк – воровать в одиночку (жарг.).

55

Стремить – наблюдать, присматривать (жарг.).

56

Мандра – продукты (жарг.).

57

Лощенок – вор-подросток (жарг.).

58

Скипидариться – (здесь) рисковать (жарг.).

59

Скок – вооруженный налет (жарг.).

60

Нарезать винта – скрыться; убежать (жарг.).

61

Майнать – воровать (жарг.).

62

Взять на мешок – убить (жарг.).

63

Бороха (здесь) – баба (жарг.).

64

Ветошный фрайер – простой, не принадлежащий блатному миру человек, случайный и доверчивый (жарг.).

Content

Евгений Сухов
Воля цвета крови

Часть I Охота за пижоном

Глава 1 Ограбление в научно-исследовательском институте

Глава 2 Что поведали информаторы

Глава 3 Особая примета

Глава 4 Что нарыл майор Щелкунов

Часть II «Пижонами» не рождаются

Глава 5 Становление Пижона

Глава 6 А денег у нас хватит?

Глава 7 Предсмертный хрип

Глава 8 Три ограбления за один час

Часть III Гражданин, вы арестованы!

Глава 9 Звонкая оплеуха

Глава 10 Рабочая тетрадь Феофана Карпухина

Глава 11 Пересидим, а там и в Крым!

Глава 12 Глаз с нее не спускайте!

Глава 13 Последний подарок Пижона

Глава 14 Олег Егорович Рамзин? Вы арестованы!

Примечания