Елизавета Горская

Мила'я любовь

1

Я вспотела от усилия, но рук не разжала.

Блин. И кто только придумал эту физкультуру?! Я понимаю, конечно, в здоровом теле — здоровый дух. Но это же издевательство какое-то! Эти турники просто созданы для того, чтобы на них позорились такие низкорослики, как я.

Стиснув зубы, я тихо застонала, когда наш физрук Владимир Александрович дал команду отдыхать и пообещал всем продержавшимся хорошую отметку. Я спрыгнула на землю и посмотрела на свои жалкие мозолистые ладони. Жуть! Ради пятерки, конечно, стоило попотеть и потерпеть, но видеть это уродство как-то… грустно. Завтра вечером нас с мамой пригласили на частную вечеринку — не хотелось показываться с такими руками, да еще коленку расшибла, когда кросс бегали. Алла Викторовна вряд ли будет в восторге от моего внешнего вида. Хотя… это может сыграть мне на руку. И послужить причиной никуда не идти.

Фух! Наконец-то прозвенел звонок с урока.

В раздевалке, как обычно, царило оживлённое столпотворение. Я быстро переоделась, запихала в рюкзак бриджи с майкой и вылетела пулей в коридор.

Проклятье! До литры осталось минут десять, а у меня на голове черт знает что творится, тушь потекла, лицо лоснится. В туалете я достала косметичку и кое-как подправила макияж, затем наскоряк расчесала волосы, собрала на макушке в пучок. В класс вбежала в унисон со звонком и с разбегу впечаталась лбом в чью-то твердую — явно не женскую — грудь.

— Твою ма… — вырвалось у меня, когда я подняла глаза и встретилась с взглядом нашего учителя по литературе, брови которого хмуро сошлись на переносице. — Простите, — прошептала я, опустив голову.

Черт!

— Осторожнее нужно быть, — услышала я низкий, с легкой хрипотцой голос. — Не на пожар ведь торопитесь.

— Ты где была? — принялась пытать меня Ксюха, когда я села за нашу с ней парту. — В раздевалке такооое случилось!

— Опять Жанка с Иркой поцапались? — высунула я нос из ранца, из которого доставала учебник с тетрадкой.

— Темный твой заявился! — поиграла бровями Ксюха.

Сердце сделало болезненный кульбит. Я сморщилась.

— Да ну? — попыталась я скрыть свою заинтересованность. — Кого-то искал или просто так, поглазеть?

— О тебе спрашивал.

Руки, листающие учебник, задрожали. Черт бы побрал этого Темного!

— И что ты ему сказала?

— А что, по твоему, я могла ему сказать?! Ушла, говорю, твоя Милка. Куда — не знаю. Школа большая.

— И вовсе я не его, — огрызнулась я.

— А что у вас там с ним произошло? — придвинулась ко мне Ксюха. — Ты так и не рассказала толком, почему вы расстались. Из-за другой, да?

— Бережная! Кислицына! Общаться будете на перемене. Или у вас есть что сказать по теме?

Арсений Валерьевич, скрестив на груди руки, выжидательно смотрел в нашу сторону.

— Мы больше не будем, — насмешливо улыбнулась я ему.

— Я это уже слышал, — сдвинул брови учитель. — И не раз. Кислицына, прошу к доске.

— Зачем? — недоуменно похлопала ресницами Ксюха.

— На предыдущем уроке я задавал вам выучить на выбор одно из стихотворений Ивана Алексеевича Бунина, — терпеливо объяснил Арсений Валерьевич. — Я слушаю вас.

— Эээ… Я… не готова.

— Жаль, — сев за стол, он что-то начеркал у себя в журнале простым карандашом и поднял голову. Его тяжелый взгляд остановился на мне. — Бережная — к доске.

Черт!

Я тяжело вздохнула и медленно поднялась на ноги.

— Я не готова.

— Да? — вскинул он брови. — И почему я этому не удивлен?

— Потому что у меня память плохая! — дерзко встретила я его взгляд. — И я терпеть не могу Бунина!

— Хм, — сцепил учитель руки в замок и оперся о них подбородком, — тогда можно узнать, кого вы любите?

— Она все еще сохнет по Артему Жданову, — услышала я насмешливый голос Жанки с ее привычными ленивыми нотками.

Я стиснула зубы. У меня уже руки чесались вцепиться этой стерве в волосы, когда учитель, по-видимому заметив мое состояние, тихо произнес:

— Садитесь, Мила. Надеюсь, вы понимаете, что в программе еще много будет писателей и поэтов, не вызывающих у вас симпатию. Что прикажете делать? Вас устраивает двойка в аттестате?

— Нет, — опустила я голову.

— В таком случае жду вас с Ксенией завтра утром, перед занятиями. Иначе я обведу ваши двойки ручкой. Понятно вам?

— Да, — процедила я сквозь зубы.

— Я не расслышал. Что вы сказали? — голос его был суровым, в нем так и сквозили укор и недоумение.

— Хорошо. Мы придем завтра утром, — ответила за меня Ксюха. — А стихотворение любое?

— «Крещенская ночь», «Одиночество» или «Последний шмель». И не забудьте сделать его анализ. Все слышали? — обратился он уже ко всему классу. — Анализ к стихотворению обязателен. Даю вам пять минут. Сначала буду спрашивать по желанию, затем — по журналу. Время пошло!

Ненавижу этого Арсения Валерьевича! И школу эту бессмысленную ненавижу! И Жанку-стерву, и Артема, и…

— Милка! — ворвался в мои мысли бодрый голос Ромки. — Ты что, такая хмурая?

Опять с матерью поцапалась?

— Нет, — буркнула я, дожевывая свой сэндвич с салатом и ветчиной. — Двойку получила по литре. Завтра придется переться ни свет ни заря, чтобы рассказать это чертово стихотворение Арсению Валерьевичу. Дался мне вообще этот Бунин! И Пушкин, и Толстой, и Достоевский с Лермонтовым! Можно подумать без них и их шизофренических писулек вся моя жизнь пойдет под откос.

— Твоя мать тебя за это по головке не погладит, — ухмыльнулся Ромка, но встретив мой колючий взгляд, нахмурил брови. — Ты порвала с Темным?

— Угу.

— Что он сказал?

— Рассмеялся мне в лицо и послал на все четыре стороны, — хмуро сообщила я.

— Надеюсь, он не распускал рук? — сжал кулаки Ромка.

— Ромка! Это было всего лишь раз…

— Милка, ты дура влюбленная, а я — твой друг. Я вижу все так, как оно есть на самом деле. Темный твой подлец, каких еще поискать. Я никогда ему не доверял, а после того случая в баре…

— Ром, проехали. Давай не будем об этом.

— Ладно, — Ромка поднялся из-за стола. — Я побежал. У нас сейчас английский. А ты не вешай нос. Завтра наступит новый день.

— Ага, — криво усмехнулась я. — Новый день — новые заморочки.

Ромка улыбнулся.

— Новый день — новые решения, Милка. Ну все, давай! Вечером спишемся.

— Пока, — улыбнулась я другу. — Спасибо, Ром.

— Не за что, — похлопал он меня по плечу и, закинув ранец за спину, выбежал из столовой.

Я брела по узенькой аллее и размышляла над насмешками самой жизни, которые с завидной очередностью сыпались на мою бедовую голову. Эта чертова школа меня достала. А хуже всего то, что моя мать — директор этой самой школы. И воспитывала она меня одна — отец погиб в аварии пять лет назад.

Алла Викторовна — интеллигентная, целеустремленная, абсолютно состоявшаяся в жизни личность — мечтала о таком же будущем для своей дочери, которая — увы! — представляла это самое будущее диаметрально противоположным. Можно представить ее потрясение, когда я заявила, что после девятого класса хочу пойти работать. Я ненавидела учебу и все, что с ней было связано. Единственный предмет, который я по-настоящему любила, это урок рисования. Но с девятого класса его заменили на черчение, и мое нахождение в школе и вовсе потеряло смысл. Зачем мне эти косинусы, катеты, деепричастные обороты, если я рисовать люблю и собираюсь посвятить этому свою жизнь? Может кто-то объяснит мне, к чему весь этот бред с оценками, аттестатами, успеваемостью и неудами? Как это скажется на моей дальнейшей жизни? Ведь существует куча примеров, когда троечники становились успешными и всеми уважаемыми людьми, а отличники спивались и побирались где-нибудь на паперти или работали техничками и дворниками. Нет, я, конечно, с уважением отношусь к любому труду — будь то труд шахтера или юриста. Я согласна с тем, что все профессии важны, все профессии нужны. Но я не понимала — и вряд ли когда-нибудь пойму — зачем родители муштруют своих чад, заставляя их зубрить, чертить, сочинять, — и все из-за каких-то оценок, баллов, отметок. Бред! Другое дело, если ребенку нравится чертить или сочинять или рисовать. А иначе какой в этом смысл? Аттестат — это бумажка, которая с годами истрепется, выцветет, потеряется, а вот тумаки, обидные слова и клише, ярлыки типа «неуч», «бездарь», «тупица» выжигаются на детских сердцах и сердцах подростков жестоким лазером и их не сотрешь, не замажешь, не вычеркнешь.

Я ожесточенно вытерла катящиеся по щекам слезы и пнула валявшийся под ногами камушек. Вот папочка понимал меня. Он называл меня «моя маленькая леди» и всегда учил творить добро — не важно как, лишь бы это исходило из сердца.

Он был единственным в нашей семье — включая маминых родителей и ее бабушку с дедушкой, учителей в четвертом поколении, — кто просто жил и получал удовольствие от этого. Бережной Эдуард Александрович был художником. Я до сих пор помню отведенную под его студию крохотную каморку, заставленную мольбертами, баночками с краской, его полотнами и поддельными картинами любимых художников, которым он пытался подражать — Айвазовский, Маковский, Лагорио. Чаще всего на его набросках или работах была изображена маленькая я.

Едва продрав утром глаза, я надевала самое нарядное свое платьице и взбиралась на единственный в той комнате стул, задрапированный тяжелой алой или белой — в зависимости от папиного настроения — тканью, а папа, всучив мне в руки очередную безделушку, которая на картине перевоплощалась то в очаровательную птаху, то в гроздь винограда, то в яблоко, то в букетик фиалок, с алчным блеском в глазах принимался за работу. Замерев в не всегда удобной позе, я с восхищением и щемящей сердце любовью ловила каждое его движение, любой его жест, в то время, как он, закусив кисточку, нахмурив красивые густые брови, задумчиво исследовал мои глаза, губы, лицо, а затем медленно, четкими, выверенными штрихами переносил это на холст. Ах, как же я любила эти моменты, когда мы принадлежали только друг другу, когда мир вокруг словно растворялся, становился эфемерным, беспредметным, и существовали лишь мы вдвоем — папа с палитрой и кистью в руках и я на своем высоком стуле, вроде бы одинокая, но счастливая.

Именно любовь к одиночеству и стала камнем преткновения в наших с мамой отношениях. Алла Викторовна, всегда стремящаяся быть признанной и нужной всем и каждому, не понимала моего стремления отгородиться от ее назойливого внимания, постоянных расспросов «где была?», «что делала?», «а не прогуляться бы мне с подружками?».

И однажды, устав от ее нравоучений и предложений проветриться, я сбежала из дома на одну из шумных вечеринок одноклассницы Жанки, где и познакомилась с самым красивым и сексуальным парнем нашей школы, Артемом Ждановым. Он учился в параллельном классе и имел репутацию альфонса, то есть спал и встречался только с женщинами намного старше себя, опытными, обеспеченными, не скупыми на подарки и денежные поощрения, благодаря чему в свои неполные семнадцать лет уже разъезжал на новенькой «ауди» и сорил деньгами, как Билл Гейтс.

В тот вечер я немного выпила и разрешила ему себя поцеловать. Он тут же попытался затащить меня в постель. Еще бы! Дочка самой директрисы строит ему глазки — как не воспользоваться моментом? Но я, не церемонясь, заехала красавчику коленом в пах и, чмокнув на прощанье в губы, исчезла из виду. И появилась на его пути лишь спустя полтора месяца — вернее, слезно умоляла его сыграть перед матерью влюбленного придурка, лишь бы та отстала от меня своими каждодневными расспросами о личной жизни, которой у меня отродясь не было.

Если я думала, что Алла Викторовна успокоится и оставит меня в покое, то я жестоко ошибалась. Мама, наслышанная о похождениях Темного, пришла в ужас от моего нежного щебетания в адрес моего якобы возлюбленного и заставила меня пообещать расстаться с ним. Иначе она отправит меня учиться в Штаты.

Мама знала мое слабое место — а именно то, что я мечтала жить и писать картины в городе, где жил и рисовал мой отец. Я мечтала воплотить в жизнь давнюю мечту отца — нарисовать в хронологическом порядке историю их с мамой любви: парк, где они впервые познакомились, ресторан, в который папа пригласил маму на их первое свидание, откуда они потом, смеясь, сбежали, потому что у отца не было денег заплатить за ужин… Мама знала об этой моей мечте и использовала в своих целях то, что было самым ценным для меня — любовь к отцу.

С Артемом я порвала. Только вот перестать думать о нем было выше моих сил. А он, похоже, по-прежнему верил, что я вернусь. В итоге, мы стали жертвами собственной самонадеянности и уверенности, что у нас все под контролем. Как бы не так. Три месяца ежедневной игры в любовь обернулись для нас настоящей любовью, порой граничащей с сумасшествием. Что ж, на то они и ошибки молодости, чтобы исправлять их и жить дальше. Я сделала свой выбор.

2

— Не хочу ничего слышать, Мила. — Мама, как всегда, была непреклонна, о чем ярко свидетельствовали гордо поднятая голова и сверкающие решимостью глаза. — Или ты подтягиваешься по всем предметам или тебе не видать учебы в мастерской Марининой как собственных ушей.

— Но, мама! — возмутилась я. — Я не смогу так быстро наверстать упущенное. У меня практически по всем предметам, кроме черчения и физкультуры, четверки, а по русскому и литературе и вовсе наверное трояки будут.

— Мне все равно, Мила, как ты собираешься исправлять свои оценки. Можешь заниматься с репетиторами, оставаться после уроков на дополнительные занятия, ходить на факультативы, мыть полы, поливать цветы. Мне. Все. Равно.

Выкручивайся, как хочешь. Думаю, если ты попросишь Арсения Валерьевича позаниматься с тобой какое-то время, он не откажет тебе.

— Не буду я его ни о чем просить! — заартачилась я. — Он терпеть меня не может и оценки специально занижает.

— Мила, — покачала головой мама, — ты как всегда преувеличиваешь. Арсений Валерьевич — один из самых принципиальных и беспристрастных педагогов в нашей школе. Поверь мне. Он одинаково относится ко всем своим ученикам, никого из них не выделяя. А это сложно, если учесть, что он мужчина, а преподавать ему приходится среди такого количества симпатичных, в большинстве своем не совсем сексуально уравновешенных девушек.

— Ага! — усмехнулась я. — Порой я вообще сомневаюсь, что он живой мужчина и у него все в порядке с ориентацией. Может он… робот? Или гей? Девчонки перед ним иной раз такое вытворяют. А ему хоть бы хны. Лицо каменное, челюсти сжаты, лишь хмуриться немного. Вот и вся его реакция.

— Ох, и доведете вы его когда-нибудь. Уйдет он от нас. А мне действительно жаль расставаться с таким сильным и нравственно устойчивым педагогом.

— Я тебя умоляю, мама! Нравственно устойчивый? Это с виду он такой весь правильный, а копни поглубже…

— Мне достаточно того, что я вижу! — отрезала мама. — Так ты согласна на мои условия?

— А у меня есть выбор? Ты умеешь загнать в угол…

— Тебя загонишь… — вздохнула мама. — С тобой по другому невозможно, Мила. Ты же упрямая, как… Вся в отца. Это ты не оставляешь мне выбора.

— Ладно, мам. Давай не будем разводить демагогию. Я принимаю твои условия. Я подтягиваю оценки по предметам, а ты подписываешь договор, заверенный у нотариуса, что обязуешься оплатить мою учебу в мастерской Марининой, проживание на съемной квартире. Ну и… прочие расходы. По рукам?

Мама как-то обреченно вздохнула, немного помолчала, затем протянула руку и пожала мою вымазанную в краске ладонь.

— По рукам.

Я ненавидела утро. Ненавидела овсянку, которую мама неизменно готовила на завтрак. Ненавидела дорогу в школу.

Закинув рюкзак за спину и воткнув наушники, я брела от остановки с видом человека, идущего на казнь. Я пообещала матери поговорить с Арсением Валерьевичем и вчера мне казалось это вполне осуществимым. Ну что мне стоит подойти к нему и попросить для себя дополнительные часы? Не исключено, что в восторге от этого он не будет. Может скривится немного. Вздернет этак удивленно — или насмешливо — одну бровь. Но как отказать дочери директрисы? У него, как и у меня, нет выбора. А так может «премию» получит в благодарность от Аллы Викторовны. Мама у меня человек благодарный и об оказанных ей услугах не забывает. Тем более, что наш Арсений Валерьевич не женат и девушки постоянной не имеет — если верить слухам, конечно. Так что времени у него — хоть отбавляй.

Черт! Кислицына машет. Эта странная девчонка вдруг ни с того ни с сего решила, что я остро нуждаюсь в жилетке, в которую могла бы поплакаться — если что. Она так и сказала: «Обращайся, если что.» Ага. Бегу и падаю. С чего она это взяла, я до сих пор не понимала. Уже недели две как она делила со мной парту — обычно я сидела одна, зачастую на задних рядах — и, возомнив себя моей закадычной подружкой, всячески выпытывала подробности наших с Темным отношений. Не иначе кем-то подослана. Но я орешек крепкий. И не такие зубы об меня ломали. Я наплела ей, что мы с Темным до сих пор любим друг друга и ждем совершеннолетия, чтобы пожениться. Ну прямо как современные Ромео и Джульетта! Ксюха горестно вздыхала, даже слезу пустила — так ее взволновала история нашей несчастной любви. В результате это она рыдала на моей довольно скромной — по современным меркам — груди, оставив на любимой белой футболке черные следы от туши. Похлопав «подругу» по плечу, я заверила ее, что лить слезы пока еще рано. Мы с Темным так просто не сдадимся и будем бороться за свою любовь — на зло всему миру. Согласиться ли она на роль подружки невесты на нашей свадьбе? Слезы тут же высохли на наращенных ресницах Ксюхи. Она просияла.

Ну ладно, с этой все ясно. Что, собственно, делать с Темным? Его нахальная улыбка и антрацитово-черные глаза до сих пор снились мне по ночам. Да он и в реале не давал мне покоя. Зажимал по углам и требовал объяснений, а я лишь кусала губы и, улучшив момент, по-детски сбегала. Конечно, он злился. Я хорошо помнила тот день, когда сообщила ему, что между нами все кончено, как сжалась его челюсть и побелели костяшки на кулаках, когда он, замахнувшись на меня, отвел тяжелый взгляд и что есть силы ударил в стену за моей спиной. Я закусила до крови губу, по привычке придерживаясь когда-то заключенной с самой собой договоренности, что как бы не было больно, я не буду плакать. Весь свой слезный лимит я исчерпала, когда погиб отец. Для Темного мои слезы означали бы зеленый свет. А пустых надежд я давать не хотела. Все кончено — и точка.

Переживет он, переживу и я. Тем более, что я не первая у него и далеко не последняя. Пройдет неделя-другая, и он забудет мое имя, и наши с ним отношения останутся в прошлом.

— Ну что, Милка, готова к экзекуции? — подхватила меня под локоток Ксюха. — Я пол ночи учила эту дребедень.

— Я тоже.

На этот раз я не лукавила. Учить стихи для меня то еще наказание. Но если выучила, то на всю оставшуюся жизнь. Запоминалось надолго.

К кабинету литературы мы подошли в пятнадцать минут восьмого. Я громко постучала. Тишина.

Блин. Это еще что такое? Неужели наш литературный гуру опаздывает?

Я толкнула дверь и замерла с отвалившейся челюстью. Ксюха за моей спиной пораженно охнула, затем захихикала.

Наш Арсений Валерьевич, одетый как всегда с иголочки, стоял возле доски и как-то уж очень равнодушно целовался с Катькой Перовой из параллельного класса.

Или отвечал на поцелуй. Или был застигнут врасплох. Так сразу и не поймешь.

Заметив нас краем глаза, Арсений Валерьевич обхватил Катю за талию и буквально оторвал от себя. Хм. Смущенным и виноватым он не выглядел. Лишь немного уставшим. Понятно. Катька подлым образом совращает нашего учителя.

Решила взять его нахрапом. Разоделась вся: шпильки, блузка в облипочку, юбка-мини.

— Арсений Валерьевич, а что… — начало было язвительно Ксюха и резко умолкла от болезненного тычка в бок. Молчала бы уже, подхалимка несчастная.

— Перова, — обратилась я к блондинистой пигалице, — изобрази сквозняк, будь любезна. Нам с Ксюхой стих сдавать нужно. А времени в обрез.

Катька сжала челюсти, глаза ее метали молнии, но зубоскалить, видимо, не решилась. Знала, что связываться со мной не стоит. Схватила крохотную сумочку, в которую и помада-то едва помещалась, и выбежала из класса, раздраженно хлопнув дверью. Хм. Не страшно. Двери-то казенные.

Я запихнула рюкзак под парту в первом левом ряду, прямо напротив учительского стола, и стрельнула глазами в сторону Кислицыной.

— Ты долго еще там стоять будешь? Скоро звонок на урок. Мне нельзя опаздывать.

Арсений Валерьевич, — повернулась я к взиравшему на меня из-под нахмуренных бровей учителю, — вы готовы принять мой должок или вам все еще нужно время, чтобы прийти в себя после… кхм… сексуального домогательства со стороны Перовой?

Ни один мускул не дрогнул на лице учителя, когда, скрестив на груди руки, он холодно произнес:

— Начинайте, Бережная. Я весь внимание.

Проводив глазами последнего учащегося, покинувшего кабинет литературы, я скромно постучала по косяку, встретила задумчивый взгляд Арсения Валерьевича, прошла в класс и села напротив него.

— Слушаю вас, Мила, — опустил голову учитель, заполняя что-то в журнале.

Я посмотрела на его красивые, поросшие темными волосами руки, на длинные, нервные пальцы, с ухоженными ногтями. Да уж! Арсений Валерьевич любил следить за собой: аккуратно подстриженная бородка, короткие волосы, с торчащей, уложенной гелем челкой, безукоризненно белая рубашка, тонкий черный галстук, зауженные книзу темно-синие брюки с идеально отутюженными стрелками. Такое ощущение, что он сошел со страниц какого-нибудь немецкого каталога. Правильные черты лица, темные волосы и глаза, стройная, подтянутая фигура — в меру худощавая и мускулистая. Лощеный франт! Руки чесались — так хотелось взъерошить слишком безупречную — волосок к волоску — прическу, сорвать новомодный галстук, освободить смуглую шею от тесного, застегнутого на все пуговицы воротничка… в общем, устроить художественные беспорядок, придать его внешности больше жизни, спонтанности, всплеска.

Артем же, напротив, ненавидел все идеальное и правильное. Его гардероб пестрил всеми цветами радуги, и сочетанием этих самых цветов он никогда не заморачивался — одевал первое, что попадалось под руку. Поразительно, но даже в этом хаосе стиля и не сочетающихся друг с другом оттенков он умудрялся выглядеть гармонично и… сексуально. Преобладающим же цветом в его гардеробе был все-таки черный. Отсюда и его прозвище Темный.

Мой Темный…

Как же я любила, когда он небрежным движением откидывал назад длинную, вечно мешающую ему, челку или убирал за уши пряди иссиня-черных, доходящих до плеч волос. Жгучие черные глаза его, в оправе удивительно длинных загнутых ресниц, сверкали, когда он смотрел на меня, слегка прищурившись и вздернув правую бровь. На чувственных губах играла его фирменная насмешливо-издевательская ухмылочка, словно все, что происходило вокруг, забавляло его и нисколечко не трогало.

Видимо, я задумалась и не заметила внимательного взгляда темно-карих глаз, изучающих отрешенную меня.

— Мила… — услышала я тихое и вздрогнула.

— Ой! — захихикала я. — Простите…

— У вас ко мне что-то есть? — улыбнулся в ответ Арсений Валерьевич.

— Да, — закусила я губу. — Мне… нужно подтянуть оценки по вашим предметам.

Эээ… Как я могу это сделать?

— Кхм… Ну для начала выполнять все домашние задания… все, что я даю вам на дом, выучить правила грамматики, орфографии, отвечать, по мере возможности, на уроках, желательно на отлично написать предстоящие диктант и сочинение…

— Вы меня не поняли, Арсений Валерьевич, — перебила я его. — Мне нужна помощь.

Ваша помощь.

Арсений Валерьевич молчал, вертя в пальцах шариковую ручку. Я нахмурилась.

— Я имела в виду дополнительные занятия, — пояснила я, раздраженная его реакцией. К чему делать такое загадочное лицо? Словно я предлагаю ему себя, а он размышляет, стоит ли ему соглашаться или нет.

— Я понял вас, — кивнул он наконец. — К сожалению, я не могу вам ничем помочь, Мила. У меня очень плотный график, на носу подготовка к Олимпиаде. Я не могу выделить для вас время. Мне жаль…

Он что, издевается?

— Вы отказываете мне?

— Я действительно очень занят, Мила. Может вам стоит поговорить с каким-нибудь другим преподавателем? Или нанять репетитора? Я могу вам дать парочку телефонов…

Он это всерьез?

— Арсений Валерьевич, может я… в чем-то провинилась перед вами? Я могу…

— Мила, за кого вы меня принимаете? — резко перебил он меня. — Вы тут совершенно ни при чем. Я… в общем, это очень личное. И у меня нет времени.

Правда. Я бы с радостью помог вам, но… не сейчас… не в этом учебном году…

Я так была уверена в том, что он согласится позаниматься со мной, что растерялась и сразу не нашлась, что ответить. Лишь бегала глазами по его сочувствующему лицу, по каким-то фразам, написанным на доске его каллиграфическим почерком, по сжатым в кулаки рукам…

Возможно, он действительно занят, но… Черт! Я так надеялась на него. Ни один из учителей не смог отказать мне. Все проявили понимание — даже учитель по физике, а я его ой как доставала предыдущие годы. Или они просто боялись не угодить Алле Викторовне… Какая разница! Они пошли мне навстречу, согласились помочь. А этот… пижон твердит, что у него нет на меня времени. Он, видите ли, занят. Личной жизнью пусть занимается в свободное от работы время! Из-за его предвзятого ко мне отношения у меня по литературе трояк будет. Я уже молчу о русском. Да за кого он себя возомнил, черт возьми? Может он ждет, что я буду его умолять? Или… ему нужна иная плата? Может он не так прост, как кажется, и… чтобы потешить его амбиции, нужно нечто большее, чем благодарность?

Наверняка, тот поцелуй с Катькой был его инициативой. А я клюнула на его равнодушное личико… Черт побери! Да этот Арсений Валерьевич — тот еще лицемер!

Что ж, не захотели по-хорошему, будет вам… по-другому!

Арсений Валерьевич в это время достал из ящика своего письменного стола бумажник и, порывшись там пару секунд, достал несколько изящно выполненных визиток. Одну из них он протянул мне.

— Это мой очень хороший друг. Он занимается репетиторством уже лет десять.

Лучше него педагога вам не найти. Буду рад, если вы воспользуетесь его помощью.

Я повертела в руках серебристый прямоугольник, засунула его в карман джинс, улыбнулась.

— Спасибо, — встала я из-за парты. — Извините, что отняла у вас время.

Арсений Валерьевич поднялся вместе со мной. Он немного хмурился.

— Мне жаль, Мила. Я рад бы вам помочь…

— Ничего, — пренебрежительно махнула я рукой. — Надеюсь, это ваше личное того стоит.

Я бросила на него холодный взгляд и вышла из класса.

3

Мы сидели с Кислицыной в школьной столовой и лакомились мороженым. Я задумчиво ковырялась в своем шоколадном и не заметила, как к нам подсела Катька Перова.

— Привет, девчонки! — Она поставила на стол поднос с сэндвичем и колой.

— Привет, — удивленно откликнулась Ксюха и посмотрела на меня.

Я промолчала.

— Как делишки? — с насмешливой улыбочкой спросила Перова. — Как грызется гранит науки?

— Нормально, — буркнула я, облизывая ложку. — Тебе чего нужно, Перова? — поинтересовалась я, поднимая на нее глаза. — Или тебе поболтать не с кем?

— Хотела уточнить один момент, — перестала улыбаться Катька. Она слегка наклонилась и заговорила уже шепотом: — Вы это… про тот поцелуй… ну с Арсением Валерьевичем… никому не расскажете? Не хочу, чтобы у него были проблемы. Я сама… сама его поцеловала… Он не хотел этого, — добавила она после небольшой паузы. — Он честный. И вряд ли способен на такое…

— Не делай поспешных выводов, Перова, — усмехнулась я. — Он мужчина — и этим все сказано.

— Да, но… — Катька закатила глаза, словно подбирая слова. — Он… он особенный. Не такой, как все. Он добрый. И смотрит на нас, как на учениц, а не на будущих женщин, — закончила она с легким вздохом.

— Ага. Скажи еще, что он святой и все такое прочее, — я воткнула ложку в растаявшее мороженое и встретилась с ней глазами. — Прежде всего, он мужик, самец, понимаешь? Его просто никто еще по-настоящему не соблазнял.

— Вряд ли это кому-то удастся, — с сомнением произнесла она. — В нем чувствуется какая-то непонятная сила… стержень что ли, который не дает ему расслабиться ни на минуту. Такой мужчина вряд ли влюбится с сопливую девчонку, вроде меня, тебя или Ксюхи. Скорее всего его интересуют зрелые… высоко интеллектуальный женщины, с четкими планами на жизнь.

— Перова, ты вроде девчонка не глупая, а несешь бред полный. — Я тряхнула волосами. — Мужики все одинаковые, поверь мне. Им же только секс подавай. А что там у нас в голове творится им глубоко наплевать. Не будь наивной, Перова.

Арсений Валерьевич — тот еще кобель. Он просто умело это скрывает. Хочешь докажу?

— Как? — округлила глаза Катька. — Тебе что-то известно о нем?

— Нет. Но я выясню. Я выведу нашего учителя на чистую воду. Спорим?

Глаза Перовой загорелись.

— Спорим!

— На тысячу долларов, — предложила я, сощурившись.

— Окей! — не задумываясь, согласилась та. — Если к концу года ты не соблазнишь Арсения Валерьевича или не накопаешь на него какой-нибудь компромат, я стану богаче на тысячу долларов. И наоборот.

Она протянула мне маленькую ладошку с наманикюренными ноготками.

— Идет, — улыбнулась я, пожимая ее руку.

— Ты это всерьез? — удивленно воззрилась на меня Кислицына, когда Перова пересела за соседний столик.

— Я пошутила, — вновь принялась я за мороженное. — Конечно, я серьезно, — нетерпеливо закатила я глаза. — Но мне будет нужна твоя помощь. Ты согласна со мной сотрудничать?

— Но тысяча долларов… У тебя есть такие деньги?

— Если бы они у меня были, я бы не спорила, — раздраженно нахмурилась я. — Так ты со мной? Или мы больше не подруги?

Я умела не церемониться и расставлять все точки над «i».

— Я с тобой, — после легкой заминки произнесла Ксюха. — Помогу, чем смогу.

— Я знала, что могу на тебя положиться, — похлопала я ее по плечу.

Подняла глаза и увидела входящего в столовую Арсения Валерьевича. Он улыбнулся мне — весело, по-доброму — и сделал жест рукой, приглашая подойти к нему. Я нахмурилась. Хм. Это что-то новенькое.

— Мила, я могу поговорить с вами наедине? — спросил он, когда я приблизилась к нему.

Неуверенно кивнула. Как-то странно все это. Или он клюнул на меня? Так быстро? Вот удача!

Я улыбнулась своим мыслям. Арсений Валерьевич, заметив мою улыбку, насмешливо вздернул брови.

— Я вижу, Мила, у вас сегодня хорошее настроение?

— Да уж!

— Надеюсь, оно станет еще лучше, если я сообщу вам, что готов заниматься с вами в течении этого года.

Я сглотнула.

— Но вы же говорили, что… у вас нет времени.

Он улыбнулся. Я замерла, пораженная — настолько теплой и доброй была эта улыбка.

— К счастью, у меня изменились обстоятельства. И я готов уделить вам столько времени, сколько понадобится, чтобы наверстать упущенное.

— Вы уверены?

— Конечно, я уверен, — рассмеялся учитель. — Мне жаль, что пришлось отказать вам в прошлый раз. Надеюсь, вы не сильно обиделись на меня за это?

Я отрицательно покачала головой. Чертов комок застрял в горле, и слова не шли с языка.

Арсений Валерьевич как-то странно посмотрел на меня. Под его изучающим взглядом я невольно покраснела — стыд опалил щеки, шею, у меня даже уши горели.

— С вами все в порядке, Мила? Вы… какая-то необычная сегодня.

— Да, все хорошо, — выдавила я из себя улыбку.

Я отвела взгляд, рассматривая ребят за спиной учителя, лишь бы не встречаться с ним глазами.

— Тогда я жду вас сегодня после пяти. Вам удобно?

— Да. Я приду.

Сделав над собой усилие, я все же посмотрела на Арсения Валерьевича и натолкнулась на его задумчивый взгляд.

— Хорошо, — кивнул он, вновь став серьезным. — Я буду ждать.

И развернувшись, ушел. А я стояла и смотрела ему в след, пытаясь понять, что я чувствую. Угрызения совести мне неведомы. Симпатии как таковой я к нему не испытывала. Тогда почему я краснею и сказать толком ничего не могу? Я презирала себя такую — хлопающую ресницами и алеющую от одного его взгляда.

Черт побери, Мила! Возьми себя руки. Все складывается как нельзя лучше.

Арсений Валерьевич поможет мне с учебой, а я прощупаю почву и, когда представится подходящий момент, соблазню его или спровоцирую на какой-нибудь безумный поступок и выиграю тем самым спор с Перовой. В результате, убью двух зайцев. А потом преспокойненько съеду от мамы на съемную квартиру, как и мечтала. Буду учиться в мастерской Марининой и жить самостоятельно, не завися ни от кого.

И все же на душе скребли кошки. Препаршивые ощущения.

— Ну что, — вскинула я брови, доставая учебники и тетрадки, — с чего начнем?

— С начала, — улыбнулся Арсений Валерьевич и протянул мне листок бумаги. — Здесь все, что вы должны знать на зубок. Правила и прочее. Срок — два месяца. А пока перейдем к литературе. Что из произведений классиков вам особенно нравится?

— Ничего, — ответила я просто.

Глаза учителя слегка расширились.

— Совсем?

— Совсем.

— Ладно. — Арсений Валерьевич вынул какую-то книгу из ящика и открыл ее на месте, где была заложена веточка какого-то засушенного растения.

Хм. Да наш учитель романтик. Или гей…

— Подарок девушки, — пояснил он с грустной улыбкой, видимо уловив мое замешательство.

— Понятно.

Значит, не гей. Хоть это выяснили.

— Она умерла, — сглотнув, произнес он и протянул мне книгу.

Я вздрогнула. Книга с глухим стуком плюхнулась на парту. Я встретила взгляд учителя и вдруг осознала, насколько нелегко ему далось это признание. Неужели… неужели он чувствует то же, что и я?

— Она болела? — тихо спросила я.

— Рак, — без каких-либо эмоций произнес он.

— И когда это произошло?

— Семь лет назад… — Учитель горько усмехнулся. — Я до последнего верил, что она выживет. Казалось, я боролся за нее… и вместо нее. Ей на тот момент было уже все равно.

Он говорил отрешенно, без каких-либо признаков раздражения или злости. Мне бы его самообладание. При малейшем упоминании о смерти отца я приходила в бешенство. Мне хотелось заткнуть всем рты, чтобы не слышать. И вырвать из груди сердце, чтобы не чувствовать…

— Простите…

Рыдания подступили к горлу, и я сглотнула, закусив губу. Затем, не выдержав, сорвалась с места и выбежала из кабинета. Прислонилась к стене, спрятала лицо в ладонях. Лишь усилием воли мне удалось сдержаться и не заплакать. Я не могу… Я обещала…

— Мила… — рука учителя приятной тяжестью легла на плечо. — Я не хотел… бередить ваши раны.

Я отняла руки от лица, встретила его полный боли взгляд, не удержавшись, спросила:

— А ваша рана… она уже зажила?

Арсений Валерьевич тяжело вздохнул.

— Боюсь, Мила, такие раны не заживают. Я просто живу с этим и все.

— Но как? Ведь это так… больно?

— То, что не убивает нас, делает нас сильнее. Фридрих Ницше, — добавил он с улыбкой в ответ на мои сдвинутые брови. — Мне помогают книги, музыка…

Классическая музыка, — вновь улыбнулся учитель, наблюдая за тем, как я скривилась. — В какой-то момент понимаешь, что ты не один со своим горем.

Миллионы людей теряют кого-то и чувствуют тоже самое, что и ты. Это… не утешает, нет. Просто пропадает ощущение… своей уникальности, зацикленности на себе.

— Вы считаете, что я… эгоистка?

— Мы все эгоисты — в той или иной мере. Горе же порой способствует нашей обособленности от других, толкает к одиночеству, злобе. Но мы не одни, Мила… — Внезапно его глаза засверкали, словно он что-то задумал. — Знаете, что… На следующей неделе мы съездим с вами кое-куда. Это будет частью вашего обучения.

Хорошо?

— Хорошо.

Я была заинтригована.

Я зубрила на перемене очередное задание Арсения Валерьевича, когда почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Подняв голову от учебника, я увидела наблюдающего за мной Артема. Он прямо-таки пожирал меня глаз. Все внутри затрепетало, сердце болезненно сжалось. Я опустила голову, боясь, что он заметит мое волнение и примет это на свой счет. Предательство со стороны собственных чувств и тела раздражало.

— Ну как дела, несравненная моя? — оперся он бедром о подоконник, в нескольких сантиметрах от меня.

— Все окей! — бодро ответила я, по-прежнему не поднимая на него глаз. — Ты как?

Цветешь и пахнешь?

— А ты думала, что я буду убиваться по тебе бесконечно?

— Что ты! — скривилась я. — И в мыслях не было.

В следующую секунду Темный вырвал у меня учебник и, схватив за руку, резко притянул к себе.

— Тогда что за слухи ты распускаешь о нас? — зло процедил он сквозь зубы. — Захотелось поиграть на моих нервах?

Я вперила в него немигающий взгляд.

— Что за бред? Зачем мне это?

— Вот ты и скажи мне, зачем делаешь вид, что безразлична ко мне, а сама… — он сделал паузу и провел тыльной стороной ладони по моей щеке, от этого прикосновения я вздрогнула и задрожала, — а сама, — продолжил он насмешливо, — трепещешь стоит мне дотронуться до тебя?

Ну и самомнение!

— Слушай, Темный! — выдернула я локоть, отступив назад. — Мне все равно, что ты там напридумывал в своих фантазиях. Мне по-прежнему плевать на тебя. И не смей больше прикасаться ко мне. Понял?

— Мила, ты ври да не завирайся. — Он вновь притянул меня ближе и, едва касаясь губами виска, хрипло произнес: — Твои губы произносят одно, а в глазах так и плещется море страсти… Я ведь хорошо помню этот взгляд… не раз терял голову из-за него… Ты уверена, что… ничего не чувствуешь ко мне? Ну же, Милка, будь честна с самой собой…

Черт! Убить готова этого самовлюбленного мерзавца! Знает, подлец, какую силу имеет этот его низкий, сексуальный голос, сильные, но такие нежные руки, в этот самый момент ласкающие мою спину под джинсовой курткой. И когда он только успел?.. Черт бы побрал этого засранца!

— Темный, не будь таким наивным, — хрипло произнесла я, его губы были совсем близко. Я сделала попытку отвернуться. — Ты бесспорно неотразим, и сам об этом прекрасно знаешь, но позволь другим девушкам или женщинам — не знаю, кого ты там больше предпочитаешь — любоваться на эту неземную красоту. Я ею сыта по горло. И оставь меня пожалуйста в покое. Мне учиться нужно.

Его взгляд стал ледяным, на скулах заходили желваки.

— Что-то ты стала много учиться, Милка. Может учитель приглянулся? Потянуло на старичков, да?

— А если и так, тебе какое до этого дело? Я в твою личную жизнь нос не сую, так что и ты не лезь в мою. Темный, у тебя гордость есть, а? Что именно в моих словах тебе не понятно? Между нами все кончено. Я… я устала от тебя!

— Устала? — прорычал он, приблизив в плотную свое перекошенное яростью лицо. — Значит, я тебя не устраиваю, да? А этот педик литературный — то, что надо? Или он лишь очередная жертва ненасытной Милы?

— Да пошел ты! — в ответ процедила я и, не выдержав, замахнулась, чтобы залепить ему пощечину, но Темный ловко перехватил мою руку и, заведя ее мне за спину, практически прижался к моему телу своим. Какое-то время он свирепо дышал мне в лицо, я сглотнула и попыталась отвернуться, но он взял меня за подбородок и резко впился в мои губы жестким поцелуем. Я застонала от боли, и в следующую секунду его хватка ослабла, а губы стали нежными и опьяняющими.

— Темный… — выдохнула я. — Темный, прошу тебя…

— Не проси, Мила… — прошептал он мне в шею, покрывая ее поцелуями. — Дай мне напиться тобою до дна…

Я закусила губу, не веря, что это происходит со мной, а я не в силах противостоять охватившему нас обоих желанию. Но если я не воспротивлюсь натиску Темного, этот омут вновь поглотит меня. А во второй раз я вряд ли смогу вырваться из него.

Слишком болезненным был для меня наш разрыв, чтобы вновь возвращаться к этому. Я не хочу… не могу… Ведь это все временно. Темный не умеет любить. Им движет страсть, стремление обладать, стать победителем в этой борьбе, а потом он уйдет… И я вновь останусь одна, не имея возможности даже оплакать свою растоптанную любовь и разбитые мечты.

Нет, я не могу допустить этого!

Я сделала глубокий вдох и что есть сил оттолкнула Темного от себя, так что тот, покачнувшись, с трудом удержался на ногах. В глазах, прежде полных желания и страсти, я увидела сначала изумление, затем они почернели от ярости.

— Ты хорошо подумала? — прорычал он, схватив меня за локоть. — Вечно бегать я за тобой не буду.

— Обойдусь, — я вырвала руку и сделала шаг назад. — Надеюсь, это все? Больше я тебя не увижу?

— А ты так этого хочешь? — с горькой усмешкой произнес Темный.

Я промолчала, нахмурившись.

— Окей, Мила! — сверкнул он зубами. Его черты разгладились. — Пусть будет по твоему.

— Спасибо, — коротко кивнула я и, подняв учебник, вновь принялась за зубрежку.

Когда я через пару минут подняла глаза, Темного рядом уже не было.

4

— Что вы скажете об Анне Карениной?

Арсений Валерьевич продолжал выпытывать мое мнение по поводу русских классиков. Мнение это было весьма расплывчатым и неоднозначным.

— Ну… — я задумалась. — Дамочка эта не вызывает у меня симпатии. Она сама не знает, чего хочет. То она восхищается мужем и уважает его, то испытывает к нему отвращение. Вронского она любит какой-то… неуравновешенной любовью. Не умеет контролировать свои чувства. Тихой ровной любви Вронского ей недостаточно. Она хочет страсти, хождения по лезвию… А мать из нее и вовсе никакая. Убить себя — это вообще маразм и безумие. Ей бы к специалисту наведаться… А в то время были психиатры?

— Мила! — улыбнулся учитель.

— Честно, не понимаю, для чего вообще написана эта книга. Что в ней поучительного? У Карениной этой на лицо какое-то психическое расстройство.

Всю книгу она ведет себя более чем неадекватно. Вронский… не знаю… смелый, наверное, раз на глазах у всего света увел чужую жену. И незрелый, пожалуй.

Уехать на войну — с целью быть убитым, как я понимаю, — в то время, как у него подрастает дочь… Из него тоже родитель вышел неважный. Единственный, с кого стоит брать пример, это Каренин.

— Интересные выводы, Мила, — улыбнулся Арсений Валерьевич. — Продолжайте.

— В супруге Анны чувствуется сила, стержень… Он действительно любит жену, он прекрасный отец, верный муж… Возможно, не красавец. Но глупа та женщина, что клюет на смазливое личико и забывает спросить у возлюбленного «а ты вообще кто?»…

Брови учителя взметнулись вверх.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду содержимое. А лучше всего за человека говорят его поступки. Вот вы, — ткнула я пальцем в Арсения Валерьевича, — что бы вы сделали на месте Вронского, когда умерла Анна?

— Сложный вопрос, — сдвинул брови учитель. — Я бы наверное… нашел себе кого-то вроде Китти, женился бы на ней и… вместе мы бы воспитывали нашу с Анной дочь, а потом бы у нас появились еще дети…

— Вот! Видите! Это поступки настоящего мужчины! А этот Вронский тюфяк. На его фоне Каренин в абсолютном выигрыше. Хотя Толстой описывает его скучным и рассудочным. Автор ставил себе цель высмеять в лице Каренина все высшее общество, а в итоге сделал супруга Анны героем. Пойти против системы похвально, только цель должна того стоить. А порыв Анны, я считаю, это не смелость. Это слабость. Она пошла на поводу у своих чувств, попрала устои семьи, отказалась от сына, а затем и от дочери. Слабая, неуравновешенная женщина… Получив то, что хотела, не нашла в себе сил правильно этим распорядиться. Глупо.

— Хорошо. — Арсений Валерьевич какое-то время задумчиво на меня смотрел. — А если бы выбор стоял перед вами: отпустить неверного супруга, дав ему развод, или… оставить все, как есть. Что бы вы выбрали?

— Я бы отпустила, — ответила я, не задумываясь. — Держать кого-либо силой — даже если это любимый человек — не для меня. Не люблю насилие во всех его проявлениях.

— Но ведь Каренин поступил именно так. Может быть, даже на зло Анне. А возможно из страха перемен и нежелания что-либо менять в своей устоявшейся жизни.

— Он лишь пытался спасти свою семью. Не уверена, что поступила бы также. Но этот его поступок характеризует его как глубоко нравственного и сильного человека, чего не скажешь об Анне и Вронском.

— А вы не находите смелым поступок Анны? Ведь она бросила вызов всему обществу.

— Смелым — нет. Эгоистичным — да.

— Вам сколько лет, Мила? — улыбнулся учитель. — Шестнадцать или сорок пять?

— А разве это имеет значение? — улыбнулась я в ответ. — Мудрость приходит с возрастом, но иногда возраст приходит один. Слышали о таком?

— Значит, вы считаете себя мудрой?

— Неглупой — уж точно, — вскинула я голову. — Не такая уж я и невежда. Или вы думаете иначе?

— Мила, — захлопнув книгу, Арсений Валерьевич сцепил пальцы в замок, — мы занимаемся около месяца, и я не устаю поражаться вашему уму… и то, как вы быстро все схватываете… Я действительно восхищен. Но… тогда к чему все это упрямство и презрение к учебному процессу? Последние два года вы проявили себя… скажем так, не с самой хорошей стороны. Но вы ведь можете учиться. В вас огромный потенциал. Почему?

— Я — подросток, — криво усмехнулась я.

— И вы считаете это оправданием? — вздернул бровь Арсений Валерьевич.

— Разве я нанимала психолога? — раздраженно поинтересовалась я. — Может обсудим вашу личную жизнь, а, учитель? Уверена, она будет поинтересней моей.

— Простите, Мила. Я не хотел задеть ваших чувств.

— Оно и видно. — Я запихала учебники в рюкзак и встала. — Всего хорошего, Арсений Валерьевич.

Учитель поднялся вместе со мной.

— Мы еще не закончили, Мила…

— Не знаю, как вы, но я закончила. Спасибо за помощь.

— Мне завтра ждать вас?

— Не уверена, что смогу, — буркнула я. — У меня дела.

— Мила, — учитель обогнул стол и встал напротив меня, скрестив руки на груди, — вы уже не ребенок. И неоднократно мне это доказывали. Так ведите себя соответственно. Я прошу прощения, если обидел вас или перешел границы. Мне действительно жаль. Так вы придете завтра?

— Я же сказала, у меня дела.

У двери я обернулась. Учитель по-прежнему смотрел на меня.

— Я приду послезавтра, можно?

Арсений Валерьевич молча кивнул. Я вышла.

Ох, до чего же я ненавидела эти анализы произведений! Арсению Валерьевичу было интересно узнать, о чем я думаю. А мне было невыносимо тошно. И страшно.

Много еще всякого дерьма накопилось в душе, и эти размышления о человеческих отношениях, о правильности и неправильности тех или иных решений поднимали всю эту черноту на поверхность.

Отрицать не буду, мне нравилось анализировать что-то вместе с учителем, спорить, приходить к каким-то выводам… Но когда речь заходила обо мне самой, я замыкалась. Я доверяла Арсению Валерьевичу, за этот месяц мы неплохо с ним поладили. И все же… подпускать его слишком близко я не хотела. Моей целью было соблазнить его, а не стать другом. Дружба могла только все испортить.

Разбивать сердце учителя я также не собиралась. Поэтому ставку ставила на физическое влечение. Один страстный поцелуй — и пари выиграно. И граница дозволенного не нарушена.

В назначенный день я заявилась к Арсению Валерьевичу, задержавшись на пол часа. Специально. Иллюзий на мой счет у него быть не должно.

Учитель молча следил за мной, пока я входила в класс, закрывала дверь, скидывала джинсовую куртку. Немного погодя он спросил:

— Что-то случилось, Мила? Раньше вы не опаздывали.

— Я забыла… Вылетело из головы. Простите.

Арсений Валерьевич, прищурившись, посмотрел на меня. Затем отвел взгляд, стал рыться в каких-то бумагах.

— Ничего. Мы начнем, если вы не возражаете. У меня мало времени.

Я села за парту, достала из ранца учебник, как бы нечаянно выронив упаковку презервативов. Подняла голову и наткнулась на напряженный взгляд учителя.

— Упс! — с наигранным смущением хихикнула я и быстро убрала презервативы обратно в рюкзак.

— Мила, что происходит? — скрестил учитель на груди руки.

— О чем вы? — удивленно похлопала я ресницами.

— К чему весь этот цирк? Вы хотите, чтобы у меня сложилось о вас определенное мнение? Можете не утруждаться. Я уже сделал кое-какие выводы.

— Боюсь, они ошибочны, — нахмурилась я. — Вы меня совершенно не знаете.

— Такую, как сейчас, да. Но я знаю другую Милу — умную, добрую, отзывчивую, чуткую к чужим страданиям… безмерно скучающую по отцу.

— Вы. Меня. Не знаете, — повторила я раздельно, вперив в него злой немигающий взгляд. — И увольте, черт возьми, этого вашего психолога, который сидит внутри вас и так и норовит залезть мне в душу. Кто вы такой, чтобы совать нос в мою личную жизнь? Вы — учитель. Вот и учите. Со своими тараканами я разберусь сама.

— Мила, я всего лишь хочу помочь вам. Чисто по-дружески…

— Вы мне не друг! — почти выплюнула я. — И засуньте эту свою помощь знаете куда?! — выкрикнула я в сердцах и, вскочив на ноги, стала запихивать тетради обратно в рюкзак. Меня трясло.

— Сядьте, Мила, — услышала я стальной голос учителя, но даже бровью не повела. — Я сказал, сядьте! — неожиданно ударил он кулаком по столу и рявкнул так, что я невольно опустилась на стул, не спуская с него глаз. Таким Арсения Валерьевича — с тяжелым взглядом и бурно вздымающейся грудью — я видела впервые.

— Еще раз вы повысите на меня голос, и я вышвырну вас из школы. И плевать мне, кто у вас мать. Понятно вам?

Я молчала, закусив губу.

— Мила, я не слышу вас, — недобро вскинул он брови.

— Я поняла вас, — опустив голову, пробормотала я. — Что-то еще? — не удержалась я от сарказма.

— Откройте учебник на семьдесят седьмой странице, ознакомтесь с биографией Антона Павловича Чехова, через минут десять мы обсудим ее совместно. А затем вы сделаете анализ одного из трех его рассказов. Вы должны были прочитать их дома. Все. Приступайте.

Я открыла было рот, чтобы извиниться, но в этот момент мой взгляд упал на засушенную лавандовую веточку, торчащую из томика Шекспира, затем я посмотрела на сурово сжатые губы учителя, задумчивые складки на лбу, лучики морщинок в уголках глаз, и, закусив губу, опустила голову, пытаясь сосредоточиться на биографии Чехова. Нет. Все правильно. Арсений Валерьевич должен меня ненавидеть и презирать. Я не заслуживаю его симпатии, тем более дружбы. Я гадкая. Я спорила на него и собираюсь выиграть в этом споре. Так что… пусть он считает меня капризной выскочкой, невоздержанной идиоткой, кем угодно. Тогда я не разобью его сердце, когда толкну на то, на что он вряд ли был бы способен в других обстоятельствах.

Я углубилась в чтение и не заметила, как пролетел… час. Кажется, учитель давал мне десять минут… Я бросила взгляд на Арсения Валерьевича — он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел в окно. Вид у него был отрешенный, задумчивый. Интересно, о чем он думает? Его девушка… сниться ли она ему ночами? Помнит ли он ее черты, смех, улыбку? Любит ли он ее еще? Или ее место заняла другая?.. Хм. А это необходимо выяснить. Если он встречается с кем-то, то соблазнить его будет сложнее.

— Арсений Валерьевич… — позвала я.

— Да? — учитель обернулся.

Черт! И как же мне об этом спросить? «Арсений Валерьевич, а у вас есть девушка?» Бред.

Учитель по-прежнему ждал, вопросительно глядя на меня. Пришлось экстренно шевелить извилинами.

— Эээ… Я давно думала… Вот вы любите Шекспира… Ведь он преимущественно писал о любви, не так ли? А что такое любовь в вашем понимании?

Арсений Валерьевич улыбнулся, слегка прикусил губу — ох как эротично это выглядело.

— С чего вдруг вас заинтересовало мое мнение?

— Ну… Ценитель любовной лирики, как мне кажется, должен разбираться в этом как никто другой. Или это не так?

— Это не так, Мила. Не совсем так. Я люблю сам слог Шекспира, восхищаюсь тем, как талантливо и — на первый взгляд — легко ему удается передавать чувства и делать это потрясающе красиво, необыкновенно изысканно и тонко. Любовь же — чувство определенно сложное, так просто его не объяснишь словами. Возможно, будь я Шекспиром, сделать это было бы намного легче. Но я не поэт. И любил в своей жизни я лишь однажды… Так что, как видите, я не специалист в подобных вопросах.

— Неужели… вы любите до сих пор ту девушку? — не удержавшись, спросила я и заметила, как сжалась его челюсть, а на скулах задвигались желваки.

— Мила, давайте оставим мою личную жизнь в покое. Я не должен был тогда обсуждать это с вами. Просто… мне казалось, что я смогу помочь вам, поделившись своим примером. Но как оказалось, это была плохая идея. Мы все разные и каждый по-своему переживает свое горе…

— Что вы хотите этим сказать? — перебила я его. — Что смерть отца сделала меня… такой?

— А вы считаете, что она никоим образом не повлияла на вас? Тогда это самообман.

— Ничего вы не знаете обо мне! И предположения ваши высосаны из пальца.

Можно подумать, смерть вашей девушки никак не повлияла на вашу жизнь. Да, вы не ожесточились, не возненавидели весь мир, но вы… один. Вы так никого и не полюбили.

— Я не говорил, что с тех пор я не изменился. Да, я один, но я не одинок. И я не виню в ее смерти других. Никто не виноват в том, что она умерла.

— Возможно… Но ведь они есть, а ее… нет. Неужели вы можете с этим смириться?

— Уже смирился. И вы смиритесь, Мила. Так будет лучше…

— Вы обещали, что мы съездим куда-то, — перевела я на другую тему, эта была слишком болезненной для меня. — Так мы поедим или нет?

Арсений Валерьевич улыбнулся.

— Завтра. Если вы не опоздаете.

— Окей, — принялась собираться я. — Буду в назначенное время.

5

Вечером мы сидели с Ромкой в баре и пили пиво. Мое угрюмое лицо сподвигло его на проповедь.

— Милка, у тебя голова на плечах есть? Чем ты думаешь? Откуда у тебя такие деньжища?

— Ага. И ты туда же. То Ксюха не верила в меня, теперь ты сомневаешься в моем успехе. Я что, когда-нибудь нарушала свое слово? Или не добивалась того, чего хотела? Ты помнишь хоть один случай, когда я сдалась? Или проиграла?

— Темного, например, ты потеряла, — вздернул одну бровь Ромка.

— Не теряла я его. Я сама от него отказалась — такова уж была плата за мое счастливое будущее здесь, в этом городе.

— Да помню я. Только ты почему-то не выглядишь счастливой. И Темный твой ходит мрачнее тучи. Может, ты ошибалась на его счет? Может он не так уж ветрен?

— Горбатого могила исправит. Ром, ты только не начинай, ладно? Смешно слышать это от тебя. Ты же первый твердил мне, что у Темного только одно на уме.

Что на большее он не способен. Говорил или нет?

— Говорил, — кивнул Ромка.

— Вот видишь. Я всего лишь обезопасила себя. Копии сердца у меня нет — на случай, если это разобьется. Поэтому альфонсов и бабников я обхожу стороной…

— Неужели? — влез в наш разговор непонятно откуда взявшийся Темный. Его глаза опасно сверкали. — Значит, использовать альфонса в своих целях ты не брезговала, а тут вдруг стала разборчивой, да?

— Темный, — насупился Ромка, — иди, куда шел. У нас с Милой серьезный разговор.

— Ну да, — ухмыльнулся Темный. — Размышляете, кого еще одурачить? И кто же твоя очередная жертва, Мила? Арсений Валерьевич? Этот педик в галстуке?

— Выбирай-ка выражения! — оскалилась я. — Он — не педик! Понятно тебе? И не твое дело, кого я собираюсь охмурить. Тебя это ну никак не касается.

— Ах, так мы значит уже осведомлены о личной жизни учителя? — ехидно протянул Темный. — Это он сказал, что к меньшинствам не относится или тебе удалось проверить это на собственном опыте?

— Пошел к черту! — выругалась я, вскочив на ноги. — Не желаю тебя больше видеть!

— Сядь, Мила, — угрожающе навис надо мной Темный. — Не вынуждай меня применять силу.

— Ты чего, Темный? — встал из-за стойки Ромка.

Побледнев, я встала между ними, удерживая на вытянутых руках.

— Ром, — повернулась я к другу, — у Темного, похоже, ко мне разговор. Давай созвонимся в часиков десять, хорошо?

Ромка молчал — лишь, набычившись, глядел на Темного, с силой сжимая кулаки.

— Ром! — умоляюще позвала я. — Пожалуйста.

— Ты уверена? — спросил он сквозь зубы.

— Уверена. Темный не причинит мне вреда. Ты же знаешь, я умею за себя постоять.

— Ладно, — сдался Ромка. — Только обязательно перезвони. Я хочу знать, что с тобой все в порядке.

— Хорошо. Позвоню.

— Какая забота! — иронично протянул Темный, когда Ромка ушел. — Мила, уж не влюблен ли в тебя этот рыцарь в кедах?

Я вновь села за барную стойку и взялась за запотевший бокал с пивом.

— Говори, что хотел, Темный. И уволь меня от своих ироничных высказываний и замечаний. Без тебя тошно.

— Что так? — склонился ко мне Темный. — Учитель не дает? Ладно, я пошутил, — тут же выставил он вперед раскрытые ладони, останавливая вспыхнувшую меня. — Я серьезно. У тебя что-то случилось?

— Ты последний человек, Темный, с кем я буду обсуждать свои проблемы, — огрызнулась я и сделала большой глоток пива. — Уйми свое любопытство и говори уже, что хотел.

— Окей. Как знаешь. У меня к тебе дело на миллион. Готова отдать должок?

— А я тебе что-то должна? — округлила я глаза. — Не знала.

— Ну ты даешь, Милка! Или ты забыла, как я помог тебе? С матерью. Ты хотела, чтобы она поверила в нашу с тобой любовь. Я сыграл свою роль на отлично, тебе не кажется? И теперь ты мне должна. Услуга за услугу, не так ли?

— И что тебе от меня нужно? — спросила я упавшим голосом, догадываясь к чему он клонит.

— О, Мила, — насмешливо изогнул он бровь, — я вижу, ты уже пришла к правильным выводам! Окей. Не буду тебя мучить. Мне необходимо, чтобы ты побыла моей девушкой. Не надолго, — поспешно добавил он при виде моих сузивших глаз. — Всего-то пару недель. И на твоих условиях, — шепнул он, склонившись к моему уху. — Ну как? Ты согласна?

Я нахмурилась.

— В чем подвох, Темный? Ты спорил на меня?

— Эй, да ты раскусила меня! — погладил меня по щеке Темный. — До чего сообразительна эта темноволосая головка! — добавил он, обхватив мое лицо руками, и у самых губ прошептал: — Твой ум заводит меня, Мила. Я ночи напролет ломал голову, гадая, что же так зацепило меня в тебе… Ты не красавица в полном смысле этого слова — худощавая, угловата, да и одеваешься как пацанка. Но твои мозги, твой острый язычок… твоя удивительная осведомленность о многих вещах…

Никогда не думал, что меня будет это так возбуждать…

— Темный, притормози! — невольно приходя в трепет от его волнующей близости, пробормотала я, отстраняясь. — Мне плевать, что возбуждает тебя, а что — нет. Ты лучше скажи, зачем это тебе понадобилось? Хочешь, чтобы кто-то приревновал ко мне? Боюсь, я не самая подходящая для этого кандидатура. Худющая, одеваюсь, как мальчишка, — ввернула я ему его же слова, — ни форм, ни пухлых губок — увы, но мои сексуальные мозги вряд ли можно обнаружить вот так просто, невооруженным глазом. Так что насчет меня — идея не самая лучшая. Может подберешь для этой роли кого-нибудь… пособлазнительнее?

— Нет, мне нужна ты, — вновь улыбнулся Темный и хлебнул из моего бокала пива. — Между прочим, это из-за тебя мне приходится прибегать к подобным уловкам. Не болтала бы лишнего, и Ксюха Кислицына не возомнила бы себя утешительным призом для страдающего Ромео, то бишь меня. Она, видите ли, в курсе, как мужику плохо без регулярного секса, и пока не наступил тот долгожданный момент, когда мы воссоединимся с тобой — теперь уже навсегда, — она готова удовлетворять мои плотские желания.

— Фу! — скривилась я от отвращения. — Она это серьезно? Черт. То она жилеткой предлагала побыть, теперь вот подстилкой. Я что-то не понимаю или женщины свихнулись на почве гормонов?

— Ну не все же фригидные, как ты, — усмехнулся подлый хам, развалившийся на стуле напротив меня. — Хотя… уверен, со мной ты бы получила удовольствие, о котором — увы! — ты даже не догадываешься, не так ли? Бережешь себя для того единственного, кто сможет соответствовать всем твоим дурацким критериям, и отталкиваешь то, что могло бы сделать тебя счастливой…

Я вскочила со стула — мое терпение лопнуло.

— Счастливой? — сузила я глаза. — В твоем понимании, секс — главная составляющая счастья? Узко мыслишь, Темный. Узко и тупо. И ты надеешься, что я со своими мозгами пересплю с парнем, который этими мозгами начисто обделен? Тебе расти и расти до меня, Темный. Поговорим об этом, когда ты повзрослеешь. А пока — адьос. Подружку твою играть я не собираюсь!

Грудь Темного бурно вздымалась, глаза сверкали — он был явно взбешен. Я должна была уйти в тот же самый момент, бежать, куда глаза глядят — Темный в ярости был непредсказуем, я знала это по собственному опыту. Но меня словно приковали цепями к этому месту — я лишь стояла, гордо вздернув подбородок, испепеляя его гневным взглядом, и ждала, что будет дальше. Спасаться бегством было для меня унизительным. Уж я справлюсь с этим невоздержанным подростком в теле зрелого мужчины, мускулистого и сильного. Так я думала, пока не оказалась заброшенной ему на плечо, колотящей в воздухе руками и ногами.

Кричать было двойне унизительным. Поэтому я лишь скрипела зубами и что есть силы пыталась вырваться из его стального захвата. Но все мои усилия были тщетны. Своему возмущению я дала волю лишь в машине, оказавшись распростертой на заднем сиденье.

— Ты что это себе позволяешь?! — завопила я, когда обнаружила, что все двери в автомобиле заблокированы. — Выпусти меня немедленно! Иначе я вызову полицию!

— У тебя есть особая инопланетная связь? — ухмыльнулся Темный, поворачивая ключ в замке зажигания. — Так как айфон твой у меня.

— Ах ты гавнюк! — вцепилась я ему в волосы. — Да как ты смеешь!

— Угомонись, идиотка! — зарычал Темный, одной рукой пытаясь рулить, а другой — грубо оттолкнув меня от себя. — Возьми себя, черт возьми, в руки! Или я за себя не отвечаю.

— Что я тебе сделала? Почему ты так со мной?

— Ты действительно хочешь об этом поговорить? — зло усмехнулся Темный. — А кто всячески меня избегал? Играл в кошки-мышки со мной, словно я чертов идиот и ничего не понимаю? Ты же любишь меня, а рассталась со мной, потому что мать твоя на тебя надавила. У меня мозгов, конечно, поменьше, чем у тебя, но я знаю сколько будет дважды два…

— Ничего ты не знаешь! — закричала я. — Я ненавижу тебя! Вот почему мы расстались! Ты — подлый соблазнитель. Думаешь почему я предложила роль предполагаемого возлюбленного тебе? Да потому, что любой другой уважающий себя и других парень на твоем месте послал бы меня куда подальше. Только ты готов играть чужими чувствами! Тебе плевать на эти самые чувства! Ведь это своего рода победа — переспать с дочерью директрисы, пусть она и не в твоем вкусе и выглядит как мышь серая…

На последних словах я больно ударилась носом об спинку кресла. Машина резко затормозила, а у меня перед глазами заплясали звездочки.

— Кто учил тебя водить? — заорала я, схватившись за нос. — Я же не пристегнута!

Темный резко развернулся и, грубо схватив меня за плечо, приблизил свое перекошенное от злобы лицо.

— Еще раз из твоего гребаного рта вылетит что-нибудь подобное, и я за себя не ручаюсь. Ты меня знаешь — я слов на ветер не бросаю.

Я сжала челюсти, так что заскрипели зубы.

— Ты меня поняла? — угрожающе прорычал он. — Ни слова.

— Не-на-ви-жу! — упрямо процедила я и тут же пожалела о своих словах.

Темный выскочил из машины, распахнул дверь и выволок меня наружу. Я закричала, но он тут же зажал мне рот ладонью, а затем накрыл его губами.

Пытавшиеся оттолкнуть его руки он грубо завел мне за спину, в результате чего я оказалась в своеобразной клетке. Задыхаясь под натиском жадных губ Темного, я ломала голову, как бы деликатнее с ним расправиться. Неожиданно я почувствовала, как терзающие меня губы стали нежными и ласкающими, в голове образовалась каша — я в одно мгновение потеряла способность здраво мыслить.

— Темный, — насмешливо произнесла я, когда его губы скользнули ниже и стали покрывать поцелуями шею, — разве это наказание? Ты лишний раз доказываешь мою правоту. Ты кобель, Темный. Кобелем и по…

— Заткнись! — прорычал он в мои губы, вновь накрывая их своими. — Дура ты, Милка, раз думаешь, что мне от тебя нужен только секс, — хрипло пробормотал он, прерывая поцелуй. — Я же жить без тебя не могу… С ума схожу, когда тебя нет рядом… Извелся уже весь, гадая, как сделать тебя вновь своей… К учителю этому твоему ревную безумно… Мила, вернись ко мне. Мне больше никто не нужен, кроме тебя…

— Эй, да у тебя горячка, наверное. Ты бредишь, да? Что за вздор ты несешь?

— Я люблю тебя, Мила, — встряхнул меня за плечи Темный. — Я хочу… быть с тобой…

— А знаешь, чего хочу я? Чтобы ты и все, тебе подобные, оставили меня в покое!

Мне никто не нужен! Ни ты, ни учитель, к которому ты меня приревновал. Никто!

— Хорошо, — неожиданно серьезно произнес Темный. — Пусть будет по-твоему. Я оставлю тебя в покое. И пальцем больше не трону. Но наступит время — и ты сама приползешь ко мне. На коленях.

— И ты примешь меня? — насмешливо вздернула я бровь.

— А это будет зависеть от того, буду ли я еще любить тебя…

Разговор с Темным не выходил у меня из головы все утро.

Он это серьезно? Неужели Темный на самом деле меня любит? Как-то с трудом верилось, что ценности этого альфонса в раз переменились. Ведь какая ему от меня выгода? Алла Викторовна из-за меня отличником его не сделает и диплом красный не подарит и на прогулы его глаза не закроет. Да и денег у меня нет. И внешностью моей он не очарован, в чем сам чистосердечно признался накануне.

Чем больше я об этом думала, тем меньше понимала Темного. С чего вдруг он воспылал ко мне такой всепоглощающей любовью? Да еще секс ему не нужен. Это уж совсем в голове не укладывалось. Может проверить? Устроить ему спектакль — бедрами перед его носом повилять, ресницами похлопать. Почему бы и нет? Давно я по-настоящему не веселилась. А тут — обвести вокруг пальца самого Темного!

Идея эта меня заворожила. Над ее осуществлением я ломала голову всю геометрию, затем английский, а после уроков отправилась в бутик женской одежды — за новыми шмотками.

Темный сказал, что я одеваюсь как пацанка. Прямо, обидно, но справедливо.

Дилеммы «что сегодня надеть?» передо мной никогда не стояло. Одевала первое попавшееся под руку — в основном, это были джинсы-бойфренды, рубашки какие-нибудь, футболки. Юбок в моем гардеробе не наблюдалось лет с десяти. Одно-единственное платье — бирюзовое, с короткой пышной юбкой и сеточкой вместо рукавов, купленное на первое свидание с Темным, — так ни разу не надевалось и пылилось на самой верхней полке моего шкафа. Первое, что я сделала, вернувшись с шопинга — напялила это самое платье и покрутилась с кислым видом перед зеркалом. Ноги для такого прикида у меня кривоваты, зато как выгодно подчеркивается небольшая, но вполне себе аппетитная грудь, тонкая талия и округлая попка. К платью я купила черные сапоги на шпильке и миленький бежевый жакетик с огромной розой на лацкане. Для первого раза сойдет.

Так. Теперь нужно позвонить Темному и пригласить его куда-нибудь выпить…

— Да? — раздался на том конце провода женский голос.

— Темный?

— Вам Темного? А он сейчас занят. Сказать вам чем? — Раздался противный визгливый смех, от которого меня чуть не вырвало, на заднем фоне ему вторил хриплый голос Темного. — Ему что-то передать?

— Да. — Я закусила губу, сдерживая рыдание. — Передайте ему, что… он лживый засранец и что та, что собиралась приползти к нему на коленях, желает ему приятно провести время.

— Мила? — пораженно уставился на меня Арсений Валерьевич, когда я заявилась к нему разряженная, надушенная и еле сдерживающаяся, чтобы не совершить какую-нибудь глупость. — По какому случаю…

— По тому самому, — резко перебила я его, доставая пудреницу и малюя губы бесцветным блеском. — Вы, кажется, собирались меня куда-то отвезти?

— Смотря, какие у вас намерения, — строго произнес учитель, по своему обыкновения скрестив на груди руки. — Если у вас в планах выместить на ком-то злобу, то…

— Простите, — я швырнула пудреницу в сумочку и уселась прямо на ступеньках школьного крыльца. — Мне жаль, что я вас вечно подвожу. Жаль, что вам приходится терпеть мой скверный характер, нянчиться со мной, когда у вас своих дел хватает… Вы вовсе не обязаны выслушивать весь этот бред, что я несу… И вообще вам свою личную жизнь устраивать нужно, а не помогать таким идиоткам, как я…

— Сегодня не ваш день, верно? — присел рядом Арсений Валерьевич.

— Да уж, — буркнула я. — Еще шпильки эти… И как только девушки ходят в этом безобразии? Ноги болят так, словно я пробежала целый марафон…

— Сочувствую, — улыбнулся учитель. — Я мог бы предложить вам поменяться обувью, но боюсь, что… в шпильках я буду выглядеть не очень.

— Ага, — прыснула я. — И в раз растеряете весь свой авторитет. Да и фасончик ваших ботинок сейчас не в моде.

— Да? — вздернул брови Арсений Валерьевич. — А мне сказали, что в этом сезоне это самый писк.

— Вас обманули.

Арсений Валерьевич поднялся со ступенек и, отряхнувшись, протянул мне руку.

— Идем?

— Идем, — улыбнулась я, вставая на ноги. — Чур, вы платите за такси.

Целую неделю я гадала над тем, куда же Арсений Валерьевич собрался меня отвезти. Я перебрала все возможные варианты — от библиотеки и выставки картин Пикассо до пиццерии и стриптиз-клуба, — но я и представить себе не могла, что окажусь… в доме ребенка.

— Это шутка? — схватила я учителя за рукав, когда наконец-то до меня дошло, где я нахожусь.

— Что, простите? — непонимающе нахмурился учитель.

— Что мы здесь делаем?

— Если вы не возражаете, я проведу вам мини-экскурсию. Покажу что да как, познакомлю с детьми…

— С детьми? Я не хочу ни с кем знакомиться. Тем более… здесь.

— Почему? — обернулся ко мне учитель. Лицо его было непроницаемым, лишь на скулах задвигались желваки. — Чем это место отличается от всех остальных?

— Вы должны были предупредить меня, куда мы едим, — зашептала я, заметив направлявшуюся к нам женщину в белом халате.

— Если бы я предупредил, вы бы поехали? — вздернул одну бровь Арсений Валерьевич, глаза его при этом странно сверкали.

— Нет…

— Арсений Валерьевич! — протянула учителю руку подошедшая женщина. — Рада вас видеть!

— Здравствуйте, Людмила Анатольевна, — ответил ей легким рукопожатием учитель. — Познакомьтесь, это Мила.

— Здравствуйте, Мила, — кивнула Людмила Анатольевна. — Вы впервые у нас?

— Да, — натянуто улыбнулась я.

— Хотите навестить кого-то определенного? — спросила она, по-доброму улыбнувшись.

Что?

— Да, — вмешался Арсений Валерьевич. — Мы бы хотели зайти к Маше с Сашей.

— Конечно. Следуйте за мной.

Мы прошли по длинному коридору, увешанному детским рисунками и поделками, и зашли в небольшую светлую комнату, где на ковре, лежа на животе и бултыхая ногами в воздухе, что-то увлеченно рисовали мальчик с девочкой. Они одновременно вскинули свои светловолосые головки и, радостно завизжав, кинулись к Арсению Валерьевичу, который тут же подхватил их обоих на руки и закружил по комнате, а когда они принялись наперебой рассказывать ему что приключилось с ними за последние несколько дней, внимательно их слушал, лишь кивая в определенные моменты головой.

— А это кто? — спросила девочка, заметив стоящую в дверях меня. — Васа зена?

— Нет, — засмеялся учитель и отпустил детвору на пол. — Познакомьтесь, это Мила.

Мила, это Маша, — указал он на девочку с огромными голубыми глазами, — и Саша, — мальчик с торчащими в разные стороны вихрами протянул мне маленькую, выпачканную в красках ладошку, которую я осторожно пожала.

— Привет, — улыбнулась я. — Как поживаете?

— Холосо, — ответила Маша серьезно. — Ты лубис его?

— Что? — не поняла я.

— Маша, — потрепал девочку по макушке Арсений Валерьевич, — что за нескромные вопросы?

— Ты лубис его? — повторила свой вопрос Маша, не спуская с меня глаз.

— Кого?

— Его? — показала пальчиком на Арсения Валерьевича девочка.

— Да, люблю, — улыбнулась я и встретилась глазами с учителем — он улыбнулся мне в ответ.

— А тебе сколько лет? — спросил подошедший ко мне Саша.

— Шестнадцать.

— Ты маленькая, — сделал вывод мальчик, — а Алсений Валельевич больсой. И у него больсое селдце. А у тебя какое селдце?

— Не знаю, — серьезно произнесла я.

— Сашок, — позвал его Арсений Валерьевич, — покажи, где твой плюшевый Мишка. Ты же потерял его вчера, да?

Мальчик жалобно выпятил нижнюю губу.

— Он усол, — захныкал он, вытирая кулочками катящиеся по пухлым щечкам слезы.

— Кто ушел, мой хороший? — мягко спросил Арсений Валерьевич, опускаясь перед ним на корточки.

— Миска.

— Он не мог уйти. Он же так любит тебя.

— Нет, — замотал головой мальчик. — Он усол. Как мама…

Я закусила губу.

— Он, наверное, заблудился, — вдруг услышала я свой голос. — Он ведь любит гулять в лесу?

— Да, — закивал мальчик.

— Он же у тебя лакомится исключительно малиной, да?

— И медом, — вытаращил на меня свои глазенки Саша.

— Ну вот! Видишь! Твой Мишка ушел в лес за медом и заблудился. Ты хорошо ему кричал?

Мальчик отрицательно покачал головой, с все большим интересом наблюдая за мной.

— Давай ему покричим?

— Давай, — протянул мне ладошку Саша.

Я присела возле него на корточки и взяла его ладошку в свою.

— Миша! — позвала я громко. — Аууу!

— Аууу! — повторил за мной Арсений Валерьевич.

— Аууу! — вторили ему Саша с Машей.

— Ой! — ударила я себя по лбу. — Совсем забыла! Он наверное уснул.

— Уснуль? — удивленно повторил мальчик.

— Ну да! Медведи же всегда уходят в зимнюю спячку. Спят. И тогда их лучше не беспокоить. А вот когда твой Миша выспится как следует, он тут же к тебе вернется. Вот увидишь! Еще и малинкой угостит.

— И медом? — заулыбался во весь рот Саша.

— И медом, — потрепала я его по макушке. — Он же любит тебя.

— Спасибо, — неожиданно произнес Арсений Валерьевич, когда мы сидели в столовой и ели запеканку вместе с Сашей и Машей и еще с около тридцатью детьми того же возраста.

— За что? — спросила я с полным ртом. — Свою порцию компота я вам не обещала.

Арсений Валерьевич улыбнулся.

— Вы мастерски помогли мне с этим медведем. Не знаю, что бы я делал без вас…

— Придумали бы более оригинальную историю, — шепотом произнесла я, наклоняясь к нему ближе. — Это была чистой воды импровизация.

— Да уж, — усмехнулся Арсений Валерьевич, пододвигая к себе стакан с компотом. — Вы — спец по придумыванию разных историй.

— А… что с их родителями? — задала я мучивший меня все это время вопрос. — Они живы?

Улыбка слетела с губ учителя. Задумчивая складка пролегла между бровей.

— Не знаю, — произнес он тихо. — Я пытался разыскать их…

— Вы?

— Да. До того, как решил… усыновить их.

Я даже рот открыла от удивления.

— Усыновить? Вы хотите усыновить их? Но…

— Да, — грустно усмехнулся Арсений Валерьевич. — Существует много «но». Одному мне их не дадут.

— И… как вы поступите? — тихо спросила я. — Ведь детям нужна мать.

— Я уже решаю этот вопрос, — улыбнулся учитель одними губами.

— И как? Успешно?

— Пока не очень, — искренне ответил он. — Кажется, мы вновь начинаем говорить о моей личной жизни, — заметил он, с улыбкой посмотрев на меня. — Вы готовы ответить на мои вопросы?

— Только не начинайте! — засмеялась я, выставив перед собой раскрытые ладони. — Опять этот ваш жуткий психоанализ?

— О чем вы? — невинно осведомился учитель. — Я лишь интересуюсь вашим мнением.

— Окей, — сдалась я. — Задавайте.

— Так быстро? — забавно округлил глаза учитель. — И никаких долгих препирательств, ругани и прочего?

— Не такая уж я скандалистка, — решила вступиться я за себя. — Я лишь защищаю свое личное пространство, в которое вхожи лишь очень близкие люди…

— Например? — вздернул одну бровь Арсений Валерьевич.

— Э… — я закатила глаза. — Ну…

— Серьезно? Нет ни одной близкой подруги? Парня?

— Ромка из 11 «Б», — нашлась я.

— Да? — удивился учитель. — Не знал, что вы дружите.

— Мы с ним почти как брат и сестра. Вместе ходили в детский сад, играли в одном дворе…

— И что он говорит о вашем… кхм… мировоззрении?

— Эй! Вы считаете, я — чудачка?

— Я этого не говорил. Я лишь пытаюсь понять, почему вы такая…

— Неуравновешенная?

— Нет…

— Закомплексованная?

— Нет…

— Уродка?

— Вы считаете себя уродкой? — нахмурился учитель, глядя на меня. — Вы это серьезно?

— Ну… Вообще-то я не особо на этом заморачиваюсь…

— Что именно вы считаете в себе неидеальным? — изобразил учитель в воздухе кавычки.

— Э… А это действительно так важно обсуждать? — поинтересовалась я, пытаясь прикрыть юбкой голые колени.

— Ноги? — проследил за моими действиями учитель. — И что в них не так? — спросил он, без стеснения разглядывая мои острые коленки.

— Они же тощие, — краснея, пробормотала я. — И кривые…

— Хм… — задумался учитель. — По мне — так очень красивые стройные ножки.

— Это в вас говорит учитель или?..

— Учитель, Мила, — засмеялся Арсений Валерьевич. — Я для вас прежде всего учитель. Даже не думайте разглядеть во мне мужчину.

— Это довольно сложно, — скривилась я, — если учесть, что мужское в вас так ярко выражено.

— Не понял?

— Ну… Ваша внешность… — я смущенно замолчала. — Она просто кричит о том, что вы мужчина. Вы ходите в тренажерный зал?

— Нет, — как-то рассеянно ответил он. — Бегаю по утрам, иногда катаюсь на велосипеде…

— Арсений Валерьевич, — позвала его одна из воспитательниц — довольно симпатичная хрупкая блондинка, весь ужин не спускавшая с учителя восторженных глаз, — можно вас на минутку?

— Да, конечно.

С каким-то смешанным чувством я наблюдала за тем, как девушка — на вид ей было лет двадцать пять, не больше — о чем-то воодушевленно рассказывает Арсению Валерьевичу, бурно жестикулируя и очаровательно улыбаясь, а тот, склонив на бок голову, внимательно ее слушает. Вот он рассмеялся, обнажив в улыбке ровные белые зубы, в уголках глаз стали заметны лучики морщинок, и мне вдруг захотелось схватить его за руку и увести оттуда, подальше от всех этих охотниц за его телом и сердцем. Ему нужна другая женщина — умопомрачительно красивая, такая же умная, как и он, забавная, добрая… сексуальная…

Черт! Да он флиртует с ней. Я заметила, как взгляд Арсения Валерьевича спустился на ее губы. Интересно, о чем он в этот момент думает? Представляет ли он ее голой?

Я тряхнула волосами и отвернулась. Две перепачканные в сахарной пудре мордашки восхищенно глядели на меня. Я помахала им рукой. Маша с Сашей заливисто рассмеялись и, подбежав ко мне, вскарабкались на скамейку, на которой я сидела.

— Вкусно? — спросила я, показав взглядом на посыпанную сахарной пудрой булочку в руке Саши.

— Ага, — кивнул мальчик и протянул булочку мне. — Ня!

— Ты это мне, Саша? — спросила я, скрывая за улыбкой слезы. — А как же ты?

— Я уже объелся, — заулыбался малыш. — И Маса тоже.

Он посмотрел на сестренку, и та также протянула мне свою половинку булочки.

— Ой, Машенька, спасибо. И тебе, Саш, спасибо.

Я запихала булочку в рот и, глотая слезы, хлебнула компота. Застрявший в горле ком никак не рассасывался. Я закусила губу.

— Алсений Валельевич лубит Светлану Александловну, — восхищенно произнесла Маша, во все глаза глядя на учителя и его собеседницу.

— Нет! — упрямо замотал головкой Саша. — Он лубит Милу, — показал он пальчиком на меня.

— Почему? — вопросительно посмотрела на брата Маша. — Она чужая и маленькая.

— Она доблая. И… она знает, где Миса.

— А вы знаете, где наса мама? — ни с того ни с сего спросила Маша.

Я запаниковала.

— Э… Я… Дело в том, что…

— Нет, Маша, — опустился рядом с нами Арсений Валерьевич. — К сожалению, Мила не знает, где ваша мама.

Я вздрогнула при звуке его голоса, обернулась и встретилась с все понимающим взглядом учителя.

Это было невыносимо!

Почувствовав, что вот-вот разрыдаюсь, я поспешно попрощалась с малышами, выбежала из столовой, преодолела длиннющий коридор и, оказавшись на улице, опустилась на ступеньки возле входа в здание. Меня колотило крупной дрожью.

Да что со мной такое? Где мое привычное хладнокровие? Эти мальчик с девочкой словно вывернули мою душу наизнанку и заставили чувствовать то, что я упорно пыталась спрятать далеко-далеко в подсознании.

— Мила? — тронул меня за плечо Арсений Валерьевич. — С вами все в порядке?

— Нет! — вспылила я. — Не в порядке! Что за хрень вы устроили? Зачем вы меня сюда притащили? Это что, попытка разжалобить меня? Сделать другой? Хотите вытащить наружу все то дерьмо, что во мне накопилось? Но для начала нужно было спросить меня — хочу я этого или нет! Я не подопытный кролик, чтобы вы испытывали на мне свои чертовы методики. Или вы таким образом завоевываете любовь этих детей? Притащили меня, чтобы развлечь их, а заодно и себя?

— Мила, остановитесь, — обхватил Арсений Валерьевич меня за плечи. — Я не хотел ничего подобного. Я лишь… пытался помочь вам отвлечься. Смерть отца подкосила вас, лишила стимула любить и дарить добро людям. Хотите верьте, хотите — нет, но я чувствовал тоже самое, когда умерла Женя. Я возненавидел весь мир. Стал черствым сухарем, презирающим все и вся. Я думал, что больше никогда не полюблю. Но однажды, благодаря очень хорошим людям, я оказался здесь, среди этих детей. И я вдруг понял, что этим беззащитным существам еще хуже, чем мне. И что мир — это больше, чем я и мои страдания. Оказалось, что я еще нужен кому-то, что я не бесполезен, что со смертью любимой девушки жизнь не закончилась. И я… начал действовать. Я победил эгоиста, который сидел во мне все это время. Любовь — вот что делает нас людьми. Я убеждаюсь в этом каждый раз, когда вижу счастливые улыбки этих брошенных детей, слышу их радостный смех… Я надеялся, что вы почувствуете нечто похожее. Мне жаль, что я… вновь причинил вам боль.

— Вы не виноваты, — опустила я голову. — Я действительно испытала все, о чем вы сейчас говорили. Наверное… мне нужно время, чтобы все хорошенько обдумать и понять, кто я на самом деле — черствая эгоистка или… девушка, утешающая малышей, потерявших плюшевых мишек.

Я увидела, как разгладились черты на хмуром лице Арсения Валерьевича. Он улыбнулся и, вдруг притянув меня к себе, обнял.

— Вы не возражаете? — услышала я его насмешливый голос. — Я просто не могу по-другому выражать свои чувства.

— Я очень даже за, — уткнулась я носом в его грудь. — Тем более, что это кое-что подтверждает.

— Что именно? — отстранился учитель.

— Что вы в меня влюблены, — насмешливо изогнула я бровь.

6

— Как обстоят дела с оценками? — поинтересовалась мама на следующее утро, разливая в большие глиняные кружки кофе. — Арсений Валерьевич по-прежнему занимается с тобой?

— Да. — Я сделала глоток свежесваренного ароматного напитка. — Ты была права насчет него. Он потрясающий!

— Даже так? — как-то странно посмотрела на меня мама. — Ты ничего не хочешь мне сказать?

— Нет. А что, должна?

— Вы вчера с ним ездили куда-то. Я видела, как ты выходила из такси, — добавила она, заметив мою приподнятую бровь. — Где вы были?

— Да так, — небрежно бросила я. — Арсений Валерьевич решил показать мне мир.

— Мир? — нахмурилась мама. — А поконкретнее?

— Мы ездили на выставку картин, — выпалила я первое, что пришло на ум.

— Какого художника? — поинтересовалась мама с видом знатока, коим она и являлась на самом деле.

— Молодого и креативного. Ты вряд ли его знаешь.

— Мила, скажи честно, я должна беспокоиться за тебя или у тебя все под контролем?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты слишком много времени проводишь с Арсением Валерьевичем…

— Мама! — воскликнула я изумленно. — Мы просто занимаемся! Если мы не будем проводить время вместе, как же я смогу наверстать все, что упустила за последние два года? Мама, все хорошо, — поспешила я успокоить ее. — Не беспокойся за меня.

— Точно?

— Точно, — улыбнулась я. — Подай мне, пожалуйста, вон тот тост. И джем. Спасибо.

Уж очень противоречивые чувства я испытывала после нашей поездки в дом ребенка, чтобы разобраться в них вот так сразу. Но один вывод я все же сделала:

Арсений Валерьевич с каждым занятием переставал быть для меня просто учителем. Любила ли я его? Вряд ли. Но я по-настоящему восхищалась им. Он был потрясающим собеседником — умным, эрудированным, тактичным, с прекрасным чувством юмора. Мне было жутко интересно с ним общаться, узнавать от него что-то новое. Но за свою болтливость я все же поплатилась. С тех пор, как я в шутку намекнула, что Арсений Валерьевич испытывает ко мне какие-то чувства, мы перестали говорить на отвлеченные темы, тем более не затрагивали личное — все сугубо по делу. Однажды я попыталась узнать у него, как дела у Маши с Сашей, на что Арсений Валерьевич ответил чрезвычайно односложно и тут же ловко перепрыгнул на другую тему.

Хм. И кто меня за язык тянул? А ведь я лишь хотела увидеть его реакцию на мои провокационные слова, в результате чего натолкнулась на нахмуренные брови и маску вместо лица. По дороге домой мы практически не разговаривали. Арсений Валерьевич проследил, чтобы я вошла в подъезд, и только после этого велел таксисту ехать дальше. Я в этот момент вышла на улицу и наблюдала, как машина скрылась за поворотом.

Сумбур в голове необходимо было упорядочить, и я решила позвонить Ромке.

— Как дела? — поинтересовался первым делом Ромка, после чего ему пришлось выслушать сбивчивый рассказ о бедных сиротках, учителе и запутанном клубке вместо мозга.

— У тебя — что ни день, то приключение! — восхитился Ромка. — Вы целовались?

— Что? — едва не подавилась я жвачкой. — Ты меня внимательно слушал? Он всего лишь обнял меня…

— А он делал попытку поцеловать тебя? — продолжал насмешничать Ромка.

— Я кладу трубку, — предупредила я сквозь зубы.

— Хорошо-хорошо. Не целовал и ладно. И по какому вопросу ты хочешь услышать мое мнение?

— Как думаешь, Ром, я… влюбилась? — смущенно спросила я.

Уж Ромка знает меня, как никто другой. Он должен заметить в моем поведении даже мельчайший намек на влюбленность или что-то в этом роде.

— Не думаю, — немного подумав, ответил Ромка. — Но велика вероятность, что очень скоро это произойдет.

— И что мне делать? — простонала я. — Я еще после Темного не отошла. Не уверена, что потяну безответную любовь к учителю.

— Откажись от занятий, — дал резонный совет Ромка.

— Не могу. У меня с матерью договоренность, что я исправлю оценки. А русский и литература у нее в приоритете.

— Еще и с Катькой поспорила, — сокрушенно напомнил Ромка. — О чем ты думала, подруга? Без потерь тебе не выпутаться. В любом случае, тебе придется от чего-то отказаться.

— Ты прав, — согласилась я с его словами. — Я должна сказать Катьке, что проиграла…

— И выплатить ей тысячу долларов? Ты в своем уме?

— А что мне еще остается?

— Подтянуться по предметам, соблазнить учителя и… жить с разбитым сердцем.

Я закусила губу. Пари с Катькой теперь не казалось такой уж хорошей идеей. Но выбора у меня не было. Иначе я потеряю все: возможность учиться в мастерской Марининой, долгожданную самостоятельную жизнь… Да и где взять тысячу долларов, чтобы расплатиться с Катькой?

Выходит, я оказалась загнана в угол — и всему виной мое безудержное желание жить отдельно от матери, стать независимой…

Что ж, за независимость испокон веков приходилось бороться. Такова плата за свободу. И я готова была ее заплатить. Но действовать необходимо решительно.

Второго шанса у меня не будет. Или сейчас — или никогда.

В это утро я минут двадцать крутилась перед зеркалом, примеряя то одно, то другое. В итоге остановилась на новой джинсовой мини-юбке, белоснежном пуловере и бежевых замшевых сапожках. Вид обтянутых белыми колготками ног уверенности не прибавил. И как только девчонки ходят в подобном? Но переодеваться уже не было времени, и я выскочила на улицу, впопыхах запихав в ранец блеск для губ и тушь. Я была, что называется, во всеоружии.

Мое приподнятое настроение не испортило даже сочинение по литературе. Я строчила в тетрадке, искоса поглядывая на странно задумчивого Арсения Валерьевича. Встретившись со мной взглядом, он поспешно отвел глаза.

Хм. Что-то тут не так.

Я дождалась, пока все сдадут тетради и выйдут из класса, по-кошачьи плавно поднялась со своего места и, соблазнительно виляя бедрами, подошла к столу учителя.

— Арсений Валерьевич, — с придыханием произнесла я, облокотившись о стол руками.

— Да, Мила? — поднял голову учитель.

— У меня к вам предложение.

Скользнув по мне взглядом сверху вниз, Арсений Валерьевич неожиданно нахмурился и вновь склонился над журналом.

— Слушаю вас, Мила.

Я разочарованно закусила губу. Такого я не ожидала. Но отступать не в моих правилах.

— Я бы хотела повидать Сашу и Машу. Мы могли бы…

— Нет, Мила, — резко перебил учитель. — Это невозможно.

— Почему? — сглотнула я.

— Потому что та поездка была ошибкой. Я позволил себе слишком многое в отношении вас. Больше такого не повториться.

— Но… что предосудительного в том, чтобы вновь навестить этих очаровательных малышей? Они меня уже знают. Я могу почитать им что-нибудь…

— Мила, еще раз повторяю: мы никуда больше с вами не поедим. Ни в дом ребенка, ни куда-либо еще. А теперь извините меня, мне нужно работать. Оценки за сочинение я оглашу на следующем уроке.

Словно в ступоре я наблюдала за тем, как он своим ровным каллиграфическим почерком выводит в журнале оценки, перелистывает длинными пальцами страницы, как при этом слегка морщит лоб или трет переносицу, и чувствуя, как глубоко внутри во мне растет раздражение.

— Да кем вы себя возомнили? — не выдержала я, стукнув по столу ладошкой. — Сначала вы лезете мне в душу, задаете дурацкие вопросы, пытаясь нарисовать для себя мой психологический портрет, а когда я наконец иду вам на встречу, вы вот так просто отталкиваете меня? В этом заключается ваша методика?

— Мила, — устало произнес Арсений Валерьевич, — мне жаль, что все выглядит именно так. Но у меня были чистые намерения. Порой желание помочь вылезает боком. И я еще раз убедился в этом на вашем примере. Теперь вы возомнили обо мне… черт знает что. Я устал что-либо доказывать вам…

— Не нужно ничего доказывать, — уже более спокойно произнесла я. — Я знаю, что… вы никогда меня не полюбите. Это была шутка. Простите, что я поставила вас в неловкое положение.

— Вы ни в чем не виноваты, Мила. И давайте закроем эту тему. Мы никогда не сможем стать даже друзьями. Поэтому… лучше будет, если все останется, как есть.

Я позанимаюсь с вами до конца этой четверти. Думаю, этого будет достаточно, чтобы вы подтянули хвосты и исправили оценки. А с нового года я перехожу в другую школу. И мы вряд ли с вами больше увидимся.

Я замерла. Жутко засосало под ложечкой, стало трудно дышать. Я посмотрела на свою руку — она дрожала.

— Вы уходите… из-за меня?

Арсений Валерьевич улыбнулся. Лучше бы он этого не делал — при виде его улыбки я почувствовала странную, щемящую боль внутри, в горле образовался тугой комок.

— Нет, Мила. Я собирался уходить еще в начале этого учебного года, но тут Сашка приболел, и вы попросили о дополнительных занятиях… В общем, я замотался и не успел уладить все дела…

— Поэтому вы отказали мне в самом начале?

— Да.

Знала бы я об этом тогда, не спорила бы с Катькой и не ломала бы сейчас голову, как охмурить учителя или где взять тысячу баксов в случае неудачи. Черт. Если бы я могла повернуть время вспять…

— Надеюсь, вам понравится в новой школе, — попыталась улыбнуться я.

— Я тоже на это надеюсь, — тепло улыбнулся мне Арсений Валерьевич.

7

Кусая губы, я сидела в парке на лавочке и пыталась собрать блуждающие мысли в кучу.

Арсений Валерьевич уходит в другую школу. Чувства, которые я испытывала по этому поводу, тут же отмела в сторону. Это теперь не имело никакого значения.

Моими действиями должен руководить один лишь голый расчет. Сроки сжимались. Я должна что-то придумать, чтобы соблазнить его до того, как он уйдет.

В голову приходили идеи одна хуже другой. В итоге у меня было ощущение, что вместо мозга у меня шар для боулинга — такой же тяжелый и тупой. Кажется, мне нужно выпить. Или даже напиться. Иначе я просто сойду с ума.

В баре на углу было многолюдно. Я уселась за барную стойку и заказала «отвертку». После второго коктейля жизнь не казалась такой уж паршивой, а после третьего… нарисовался Темный. Будь он неладен!

— Привет, солнышко, — шепнул он мне на ушко и расплылся в ехидничайшей улыбочке. — Рад тебя видеть.

— Аг-га.

Черт. Язык заплетается. Быстро как-то.

— В-вали-ка ты, Т-темный, — пихнула я его кулачком в грудь. — Не мешай н-напиваться.

— С чего вдруг такие кардинальные меры? — насмешливо вздернул брови экс-бойфренд. — Случилось чего?

— П-подумать надо.

— Ну да. Под «отвертку» хорошо думается.

— Из-здеваться ты умеешь. П-проходили, знаем. А вот л-любить… не с-сложилось, да?

— Почему же? Только вот одна особа — обворожительная и в стельку пьяная — брезгует моей любовью. Ей рыцаря на белом коне подавай, с мечом в одной руке и сердцем — в другой. Не меньше.

— Ого! Ну ты и з-завернул!

Я осушила очередной бокал и, придвинувшись к Темному, бессовестно прильнула к его губам. Парень явно не ожидал этого от меня и едва не упал со стула от изумление. Но Темный был бы не Темным, если бы не воспользовался моментом.

В следующую секунду он обхватил одной рукой мой затылок, а другой привлек меня к себе за талию. Его губы раскрылись мне навстречу, и он ответил на поцелуй с такой алчностью, словно слишком долго ждал его, а я и не возражала. И поцелуй этот длился бы, наверное, целую вечность, если бы не чье-то смущенное покашливание недалеко от того места, где мы с Темным целовались.

Черт. Неужели мы кому-то мешаем? Может закрываем головами обзор на выпивку?

Я медленно отстранилась от Темного, с сожалением прерывая поцелуй, и резко обернулась, после чего, пошатнувшись, едва не свалилась со стула сама, потянув Темного за собой.

Всего в метре от меня стоял Арсений Валерьевич с двумя бокалами «мартини» в руках, и в его глазах я прочитала столько невысказанного осуждения и — что хуже всего — разочарования, отчего мне захотелось провалиться сквозь землю. Или умереть. Или убить Темного — за то, что оказался рядом в такой неподходящий момент, когда я была так уязвима и неадекватна. А потом и учителя заодно, ставшего свидетелем моей несусветной глупости.

Скорее всего, все эти мысли отразились на моем очумелом лице, так как Арсений Валерьевич не стал дожидаться, пока я осуществлю задуманное, и, развернувшись, растворился в толпе.

— Так ты все-таки хочешь меня, детка, — хриплым голосом произнес Темный, вновь привлекая меня к себе, — не так ли?

— Я х-хочу… в т-туалет, — пробормотала я, пытаясь слезть с высоченного стула. — П-почему я не в-вижу пола? Куда он ис-счез?

Темный подхватил меня за талию и, стянув со стула мое словно налившееся свинцом тело, осторожно поставил его на ноги, которые то и дело норовили подкоситься и шмякнуть об пол это самое тело.

— Тебя проводить? — заботливо поинтересовался Темный, по-прежнему поддерживая меня за талию.

— Не-а, — уперлась я кулачками ему в грудь. — Я с-сама.

— Точно?

— Не п-переживай. Я справлюсь.

И я потопала, пошатываясь, в сторону — как мне казалось — женского туалета. Но там его почему-то не оказалось. Ну и ладно. Надо только отдышаться немного — что я и сделала, прислонившись спиной к стеночке, — привести мысли в порядок и отправиться на поиски туалета в другую сторону. Где-то же он должен быть.

Я закрыла глаза, вдохнула поглубже и, открыв глаза на выдохе, обнаружила наблюдавшего за мной Арсения Валерьевича. Взгляд у него был колючий, брови сомкнуты на переносице, на скулах — выступы от желвак.

Мои губы расплылись в глупой улыбке. Я помахала ему. И уже собралась поинтересоваться, что он здесь делает, когда увидела рядом с ним смутно знакомую блондинку, которая что-то шептала ему на ухо. Черты его тут же разгладились. Он улыбнулся ей и обнял за талию. Затем они оба рассмеялись.

Не надо мной ли?

Я сглотнула. Подступившие слезы обожгли глаза, но я усилием воли удержала их и выпрямилась, гордо вздернув подбородок. Не хватало еще, чтобы какая-то незнакомая девица насмехалась надо мной. Вот подойду сейчас и испорчу им свидание. Даже глазом не моргну.

— П-привет! — приблизившись к ним, вновь я помахала рукой. — Арсений В-валерьевич! Какая н-неожиданная встреча! П-познакомите меня со с-своей… Ой, п-простите, а вы к-кто?

Девушка явно растерялась и не нашлась, что ответить. Лишь вопросительно посмотрела на учителя, натянуто улыбнувшись. И меня осенило.

«Алсений Валельевич лубит Светлану Александловну», — вспомнила я слова Маши.

Ну конечно! Светлана Александровна. Воспитательница из дома ребенка.

И давно они вместе, интересно? Или это их первое свидание?

Но то, что последнее — это точно. Потому что отступать я не собиралась.

— Это Светлана… Александровна, — представил свою спутницу Арсений Валерьевич странно напряженным голосом. — А это Мила…

— Его бывшая д-девушка, — ослепительно улыбнувшись, добавила я. — Мы к-кажется виделись, не так ли?

Светлана Александровна слегка опешила после моих слов. Ее глаза расширились.

— Мила… — начал было строго Арсений Валерьевич, но я не дала ему договорить.

— Да ладно вам! Я все п-понимаю. Простите, что ис-спортила вам свидание. Я лишь хотела…

И тут произошло непредвиденное. Я даже не успела поднести руку ко рту, как меня вырвало — прямо на туфли Арсения Валерьевича.

— П-прости… те, — пролепетала я, не совсем понимая, как это могло произойти. — Я н-не специально. П-просто… просто я… беременна.

Это слово вырвалось как-то само собой. Я не планировала говорить ничего подобного.

Надо было видеть лицо Арсения Валерьевича. Он побледнел, его взгляд скользнул по моему животу, затем поднялся выше, и, наконец, он посмотрел мне в глаза. И я задохнулась от охватившего меня стыда — столько боли, смешанного с… еще чем-то, было в этих глазах. Я сглотнула и собралась было опровергнуть сказанное только что, но не успела и рта раскрыть, как Арсений Валерьевич схватил меня за локоть и потащил к выходу. На улице он усадил меня в такси и назвал водителю незнакомый мне адрес.

От страха я принялась икать. Или это были последствия выпитого… Не знаю. А еще меня стало трясти.

Забившись в угол машины, я обняла себя руками. Арсений Валерьевич бросил на меня уничтожающий взгляд.

— Вам холодно? — произнес он таким тоном, что я в миг перестала икать, лишь вытаращила на него глаза и отрицательно покачала головой.

— Может что-то болит? — спросил он уже помягче.

— Вас девушка ждет, — пробормотала я первое, что пришло в голову.

— Я позвоню ей, — опустил он глаза, тяжело вздохнув. — Надеюсь, она поймет.

— Но это… не ваш ребенок, — зачем-то брякнула я.

— Я знаю, — отвернулся к окну Арсений Валерьевич. — Это ребенок Жданова, не так ли?

— Угу, — промычала я и закусила губу.

Черт! Что со мной такое? Почему я вру? Ведь вранье еще никого до добра не доводило. О чем я только думала, говоря такое? И что теперь делать? Признаться, что наврала, или… оставить все, как есть?

Что-то я совсем запуталась. Или свихнулась. Одно из двух.

— Алла Викторовна знает? — прервал мои мысли Арсений Валерьевич.

— Что? А… Нет. Я не смогла ей сказать.

— Вы же собираетесь рожать? — посмотрел он мне в глаза.

— Не знаю. Я еще не думала над этим.

Арсений Валерьевич как-то странно усмехнулся.

— Не знал, что вы настолько… безответственны, — презрительно бросил он.

Я даже вздрогнула — словно от удара.

— Я… Это… это произошло случайно, — попыталась оправдаться я. — Я не планировала его. И я действительно не знаю, что с этим делать! Хотите верьте, хотите — нет.

И я отвернулась к окну, кусая до крови губы.

Признаться уже вряд ли получится. Меньшее, что он сделает, узнав правду, это выкинет из машины… Черт. Да он возненавидит меня! И я потеряю его навсегда.

От этой мысли стало совсем уж плохо. Я вновь почувствовала дурноту и едва успела попросить водителя остановить машину, как меня снова вырвало. Прямо на дорогу.

Арсений Валерьевич заботливо вытер платком мне губы и, притянув к себе, обнял за плечи.

— Простите, — глухо произнес он где-то в области темечка. — Вам и так сейчас не сладко, верно?

— Угу, — прижалась я к нему ближе.

— Вы любите его?

— Кого? Жданова? Э… Не знаю. Вернее… раньше думала, что люблю. А сейчас… Я запуталась.

Тут я не лгала. Я действительно запуталась. В своих чувствах к Темному и к Арсению Валерьевичу. В собственном вранье. Во всем.

— А он знает о ребенке?

— Нет.

— Но вы же скажете ему?

Я живо представила себе эту картину: я говорю Темному, что беременна, он какое-то время ошалело смотрит на меня, а затем начинает дико ржать. Я едва удержалась, чтобы не фыркнуть.

— Вряд ли Темный захочет его, — произнесла я как можно печальнее.

— Мало ли что он хочет! — голос Арсения Валерьевича звенел от еле сдерживаемой ярости. — Надо было думать, когда…

Он замолчал. Ему явно было неловко говорить на столь щекотливую тему, как и мне — участвовать во всем этом.

— Мила, неужели вы не знали, что нужно… предохраняться? Судя по тому, что… выпало у вас тогда из рюкзака, я смею заключить, что вам известны кое-какие… способы контрацепции.

Не выдержав, я прыснула.

— Вам интересно узнать, как это произошло? — спросила я, взглянув на него, и впервые в жизни увидела, как краснеет мужчина.

— Э… Нет. Я имел в виду, что… с этим нужно быть очень осторожными. Ребенок — это очень серьезно. Вы даже не представляете как. Вам свыше доверили воспитать маленького, беззащитного человечка, который уже с младенчества имеет способность впитывать все, как губка. Глазом не моргнете, как он начнет копировать ваши жесты, мимику, ваши мышление, слова, поведение. Каждое ваше действие он будет воспринимать, как единственно правильное. Вы… готовы к этому? — заглянул он мне в глаза.

Сглотнув, я слегка отстранилась. Никогда не размышляла о ребенке в подобном ключе. Да и вряд ли кто-либо из забеременевших девушек задумывается об этом всерьез. Ну залетела, ну родила, а дальше что? Ясли, няньки, бабушки с дедушками. А сами с утра до вечера на работе — обеспечивать же как-то нужно, чтобы ребенок ни в чем не нуждался и ни в коем случае не отличался от других детей. Иначе что скажут их родители, соседи, друзья? Что я — плохая мать и не могу дать ребенку самого необходимого? Мало кто думает об эмоциональных потребностях ребенка, о его воспитании. И редко кто воспринимает ребенка, как личность. Поел, поспал, в школу сходил, домашние задания сделал — и все. А что у ребенка в душе, в сердце — разве это кого-то интересует? Разве что детских психологов. И то постольку поскольку.

Да. Мне было о чем подумать.

— Мила? — тихо позвал меня Арсений Валерьевич. — Надеюсь, я не слишком загрузил вас нравоучениями?

— Нет. Вовсе нет. Я думала над тем, что вы сказали. И знаете… вы — удивительно тонко чувствующий человек. Ваши принципы, ценности… Мне до них далеко…

— Вы это серьезно? — сдвинул брови учитель. — Мне жаль вас разочаровывать, Мила, но я далеко неидеальный. Я учусь быть справедливым, добрым, чутким, но порой… я опускаю руки. В такие минуты вы вряд ли бы узнали меня, — добавил он с горькой усмешкой.

— Хотела бы я посмотреть на это хоть одним глазком, — улыбнулась я. — Вы даже представить себе не можете, как угнетает мысль, что ты хуже всех и в тебе нет ничего… достойного внимания. Только не смотрите на меня так! — засмеялась я, встретившись с внимательным взглядом учителя. — Все не так ужасно, как вы себе только что вообразили. Мама не бьет меня и никто с детства не внушал мне, что я ничтожество. Просто… я часто ловлю себя на мысли, что делаю что-то… неправильное, абсурдное, глупое до безобразия…

— Мы приехали, — произнес Арсений Валерьевич, выглянув в окно. — Давайте я помогу.

Он вылез из машины, открыл дверцу с той стороны, где я сидела, и подставил мне руку, чтобы я оперлась о нее. Близость учителя странно нервировала и одновременно волновала. Засмотревшись на четкую линию его подбородка, поросшего короткой бородкой, я споткнулась о что-то и, пошатнувшись, точно упала бы, если бы учитель не подхватил меня своей твердой рукой. Я нервно захихикала, вцепившись ногтями в его рукав. Не хватало еще растянуться на земле — на потеху прохожим.

— Мила, вы ведь пили сегодня? — неожиданно задал вопрос учитель.

Я закусила губу. Похоже, меня выведут на чистую воду быстрее, чем я думала.

— Угу, — кивнула я, пряча глаза.

— Это недопустимо в вашем положении. Я понимаю, что таким образом вы пытались снять стресс. Но это не выход. Поверьте.

— Вы правы. Больше такого не повторится. Обещаю.

Фух! Кажется, пронесло.

Мы поднялись на девятый этаж. Арсений Валерьевич открыл дверь ключом и завел меня в прихожую. Через секунду зажегся свет, и я оторопело уставилась на огромного плюшевого медведя, достававшего мне практически до груди.

— Не обращайте внимание, — улыбнулся Арсений Валерьевич. — Не смог пройти мимо него в магазине игрушек, тут же купил. Видели бы вы счастливые глаза Маши и Саши! Они прыгали чуть ли не до потолка. Но заведующая не разрешила им оставить его у себя — сказала, что другие дети могут завидовать, да и места у них в комнате не так много. Теперь вот, как видите, он живет у меня.

Я не удержалась и погладила мишку между ушей. И зажмурилась, сдерживая подступившие слезы. В детстве у меня был такой же — папа привез из Парижа. Я обозвала его Круассаном и каждое утро целовала в мохнатую щечку. А порой и засыпала, свернувшись калачиком в его плюшевых объятиях…

Блин! Что-то совсем расквасилась. Нужно немедленно заканчивать с этим.

— Э… Мне сюда… наверное, — смущенно показала я на дверь в ванную.

— Да, пожалуйста.

Арсений Валерьевич пропустил меня вперед, по ходу объяснять что где лежит:

— Полотенце вон в том в шкафчике над стиральной машинкой, шампунь и гель для душа на полке в душевой кабине, там же мыло и зубная паста. Новая зубная щетка в шкафчике над раковиной. Что-то еще?

— А… есть у вас во что-нибудь переодеться?

Арсений Валерьевич потер подбородок.

— Там халат мой висит… если хотите…

— Здорово. Спасибо.

И я поспешно скрылась в ванной комнате, заперев дверь на щеколду. Посидела минут пять на крышке унитаза — в надежде образумить свое внутреннее «я», по вине которого я, кстати сказать, и оказалась в этой дурацкой ситуации (хуже не придумаешь просто!). Но после тщетных попыток уговорить себя во всем признаться Арсению Валерьевичу, я решила оставить эту головоломку и подумать об этом завтра, на свежую и — что немаловажно! — трезвую голову. И, скинув с себя одежду, встала под горячие струи воды.

Через пятнадцать минут, облаченная в халат Арсения Валерьевича, я чистила зубы, изучая свое отражение в запотевшем зеркале.

Странно, но вот такая — без косметики и с влажными, разбросанными по спине и плечам волосами, — я нравилась себе больше.

Хотя… какая разница, как я сейчас выгляжу?! Там, за дверью, меня ждет Арсений Валерьевич. Учитель по литературе. Подумать только! И он думает, что я беременна! Нет, я точно сошла с ума. Или схожу постепенно. Как у меня язык повернулся ляпнуть такое? Да еще в присутствии его девушки… Или она ему вовсе не девушка?

Окей. Это я сейчас и выясню. А еще узнаю у него, какого черта он забыл в этой новой школе, в которую собрался переходить с нового года.

Ой! Чуть не забыла.

Пошарив в недрах школьного рюкзака, вытащила айфон и засунула его в карман халата — на случай, если это все же произойдет, и Арсений Валерьевич меня поцелует. Снимки я вряд ли смогу сделать, запишу все на диктофон. Ну не совсем все, конечно же. Думаю, пары слов, сказанных голосом учителя, и звука поцелуя будет достаточно.

Хм. А если он целуется беззвучно? Без всяких там причмокиваний… Ладно. Там будет видно.

8

Я высунула голову из ванной комнаты и огляделась.

Не совсем стандартная двушка. Совмещенный санузел, крохотная, нашпигованная всякой техникой, кухонька, плавно переходящая в небольшую гостиную. Дверь в спальню была прикрыта. Но судя по тому, что я успела увидеть — расставленные повсюду какие-то старые диковинные вещицы, африканские статуэтки, подушки всех цветов и оттенков, очаровательный плед из лоскутков, потрескивающий огонь в чугунном камине — интерьер спальни должен быть впечатляющим. М-да. А у учителя нашего неплохой вкус.

— Чаю? — вопросительно вздернул брови Арсений Валерьевич, протягивая мне кружку с зеленоватой жидкостью.

— Спасибо, — поблагодарила я, усаживаясь на диван цвета шоколада.

— Кроме зеленого чая с мятой у меня, к сожалению, ничего нет, — виновато улыбнулся Арсений Валерьевич.

— А кофе вы пьете?

— Да, кофе я люблю, — оживился он. — Но только по утрам и сваренный в турке собственноручно. И не больше двух чашек в неделю.

— А как обстоит дело с алкоголем? — поинтересовалась я, прихлебывая довольно приятный на вкус чаек. — Вы кажется любите «мартини»…

— Предпочитаю хорошее виски. — Он сделал глоток из своей кружки. — А «мартини» я брал для Светланы и ее подруги.

— Так там еще и подруга была? — поперхнулась я чаем.

— И мой друг, Олег.

Так вот оно что! Ужас. Я, похоже, испортила вечер не только ему, но и…

— А как же…

— Не берите в голову. Я уже позвонил Олегу. Он все уладит. И скоро будет здесь.

— Что?

Черт. Как такое может быть?

— О… Я тогда пойду. Не буду вам мешать.

— Не беспокойтесь об этом. Он лишь завезет мне кое-что и тут же уедет.

— А… Светлана… У вас с ней… серьезно?

Арсений Валерьевич кинул на меня подозрительный взгляд. Я тут же опустила голову и сделала вид, что рассматриваю плавающие в кружке листочки мяты.

— Это допрос? К чему эти расспросы, Мила?

— Так… просто. Любопытства ради.

— Точно? Или вы что-то пытаетесь узнать обо мне? Вас интересует моя личная жизнь?

— Ну… обо мне вы знаете практически все, а я…

— Мила, давайте расставим все точки над «i», хорошо? Несмотря на то, что вы находитесь сейчас в моей квартире, и мне известно о… вашем положении, я по-прежнему ваш учитель, а вы — моя ученица. Ничего не изменилось, понимаете?

Поэтому вам незачем знать об моих отношениях со Светланой. И закроем эту тему.

Я закусила губу. Хм. А он крепкий орешек. Упрямый и неподступный. Прям как я.

Позвонили в дверь. Извинившись, Арсений Валерьевич пошел открывать, а я включила диктофон — другого удобного случая я уже вряд ли дождусь. И времени у меня не так много. Необходимо действовать. Чихать я хотела на его представления об отношениях между учителем и ученицей. Женщина всегда чувствует, когда нравится. А я нравилась Арсению Валерьевичу, что бы он там не говорил и как бы не пытался отрицать очевидное. Когда он смотрел на меня, я…

— Познакомьтесь, Мила, это Олег.

Я вздрогнула, расплескав чай, вскочила на ноги и в смятении уставилась на вошедшего гостя.

Хм. Длинные, чуть ли не до лопаток, волосы, жидкая бородка, глаза темные, а в них — смешинка. Любопытный экземпляр, однако.

— Олег, это…

— Мила, не так ли? — мужчина взял протянутую руку и, наклонившись, прижался к ней губами. — Очень рад.

— Э… Я тоже… рада познакомиться.

Я кинула удивленный взгляд на Арсения Валерьевича — по его обычно непроницаемому лицу пробежала легкая тень раздражения.

— Олег, не смущай, пожалуйста, девушку. Если тебе так уж срочно нужно поговорить, давай пройдем в спальню. Вы не возражаете, Мила?

— Нет, — улыбнулась я. — Общайтесь столько, сколько потребуется. Я подожду.

— Вы так великодушны, мадам, — склонился в шутовском поклоне Олег.

Этот Олег мне определенно нравился.

Они прошли в спальню, а я отключила диктофон и, взяв с огромного деревянного блюда яблоко, жадно вонзила в него зубы.

Эх, кажется сегодня в отношении учителя мне ничего не светит. Ни поцелуя, ни откровений, ни даже… булочки с кокосом или шоколадного торта.

Так. Что-то мне есть захотелось. От яблока желудок жалобно заурчал, требуя чего-нибудь более существенного, и, прошмыгнув на кухню, я тихонечко заглянула в холодильник. А там — мышь повесилась.

Ну конечно. Как же я могла забыть! Это же квартира одинокого холостого мужчины, да еще учителя к тому же, который по вечерам вместо того, чтобы изучать азы кулинарии, тетрадки проверяет, да книжки серьезные читает.

— Вы проголодались, Мила? — услышала я за спиной голос Арсения Валерьевича.

Черт. К чему было так долго разглядывать внутренности пустого холодильника?

Теперь меня застали на месте преступления.

— Э… Нет. Все в порядке. — Я вновь уселась с ногами на диван и пробежалась глазами по содержимому того же деревянного блюда. — Я это… бананом подкреплюсь, — хихикнула я, хватая фрукт и принимаясь его поспешно очищать.

— Я закажу пиццу, — произнес Арсений Валерьевич, доставая мобильник и набирая номер.

— Не нужно, — замахала я руками. — Я вовсе не…

— Нет, нужно. Вы забыли? Теперь вам нужно есть за двоих…

Он осекся и бросил быстрый взгляд на Олега, развалившегося в кресле напротив меня и без всякого стеснения изучавшего мое лицо — после слов учителя в миг заалевшее.

Черт бы побрал этого Арсения Валерьевича! Кто его только за язык тянул?

— Мила, вы… беременны? — вскинул брови отчего-то повеселевший друг учителя. — Сеня, так ты… станешь отцом? Поздравляю, дружище! Рад за тебя… за вас обоих.

И он бросился обнимать опешившего Арсения Валерьевича, а затем наступила очередь и потерявшей дар речи меня.

— Ты не так понял, Олег, — попытался объяснить ему все Арсений Валерьевич. — Мила беременна…

— О, спасибо! — заверещала я, перекрывая его голос. — Мы вообще-то пока собирались держать это в тайне. Но раз уж вы узнали… Сеня, дорогой, ты уже заказал пиццу? Мне «Маргариту», пожалуйста. А вы какую любите? — участливо поинтересовалась я у Олега.

— Мне тоже «Маргариту». И колы закажи, дружище. Да побольше. Мы будем праздновать!

Честно сказать, мне было страшно смотреть в сторону Арсения Валерьевича и поэтому я просто глупо улыбалась его другу, смеясь над очередной его шуточкой и подкалывая в ответ, словно мы старые добрые друзья.

— Мила, можно вас на минутку? — раздался над самым моим ухом голос Арсения Валерьевича.

— Э… Да, конечно.

Пока мы в шли в спальню, я вновь незаметно включила диктофон. А вдруг он захочет меня убить. Хоть какая-то улика будет. Олег этот не в счет — он же друг. И вряд ли он вступится за меня, когда узнает о моем вранье.

Едва за нами захлопнулась дверь, Арсений Валерьевич схватил меня за плечи и слегка встряхнул.

— Мила, объясните мне, пожалуйста, что, черт возьми, происходит? Я чего-то не понимаю или вы пытаетесь всеми способами отравить мою жизнь? Какого х… какого черта вам понадобилось врать, что ребенок от меня? Вы хоть понимаете, что ставите меня в затруднительное положение?

— Простите. Но это вы поставили меня в неловкое положение, заявив при своем друге, что я беременна!

— Я лишь сказал…

— Да, вы заявили, что мне нужно есть за двоих. Можно подумать, ваш друг не смекнул, что к чему.

— Это получилось случайно. Я не хотел…

— Не хотели, но вы сказали это. И что мог подумать обо мне Олег? Я лишь… пыталась защитить себя.

— Защитить? От чего?

— От презрения. От гребаного сочувствия. От фраз типа «Ах, бедное дитя. И как ее только угораздило? Такая молодая, а уже с пузом…» Вам продолжать?

Арсений Валерьевич, стиснув зубы, какое-то время молча смотрел на меня.

Постепенно его черты стали разглаживаться. Он устало потер лоб.

— Я действительно не подумал о том, что… В общем, я был не прав. Простите.

— И вы простите меня. Я не собиралась… врать вашему другу. Это получилось спонтанно.

— Ладно. Разберемся.

Когда мы вышли из спальни, Олега в квартире уже не было.

— Тактичный у вас друг, — улыбнулась я, лукаво посмотрев на учителя.

Арсений Валерьевич поморщился.

— Тактичный, но болтливый. — Он вынул из кармана мобильник. — Я вызову вам такси.

— Как? — удивленно вскинула я голову. — Уже?

— Вообще-то на часах без десяти двенадцать, Мила. Как вы собираетесь объяснять матери, где пропадали столько времени?

— Мне не привыкать. Я частенько у кого-нибудь ночую.

— У вас же нет близких друзей, — сощурил глаза Арсений Валерьевич. — Опять врете?

— Ладно, — вздохнула я. — Только обещайте, что никому ничего не расскажете.

Даже, если вас будут пытать, загоняя вам под ногти иголки.

— Обещаю, — не удержался от улыбки учитель.

— Это я маме говорю, что ночую у подружки. А на самом деле… я провожу ночь в гараже.

— В гараже?

— Ну… Это не совсем гараж. Что-то вроде студии. Там очень тепло и есть удобный диван. И мольберт с красками. Я там рисую, — пояснила я, краснея.

— Рисуете?

— Да. У меня папа был художником. Он и «подсадил» меня на это дело.

— Не знал, — задумчиво пробормотал учитель. — Женя… Женя тоже рисовала.

— Женя? Девушка, которая умерла от рака?

— Да.

— А у вас есть ее картины? — возбужденно произнесла я.

— Немного.

— Ух! Здорово! — обрадовалась я. — А я могу на них взглянуть?

— Мила! — улыбнулся учитель. — Вы ищите повод, чтобы остаться?

Я закусила губу.

— Я все равно домой не поеду. Если хотите, чтобы я ушла — я уйду. Переночую в гараже…

Арсений Валерьевич о чем-то минуту думал, затем ушел в спальню и через минут пять вышел оттуда с коробкой в руках. Он поставил ее на столик возле дивана и отошел в сторону, взглядом приглашая меня подойти.

Едва я раскрыла коробку и увидела ее содержимое, и по моей щеке поползла слеза. Это было какое-то дежа вю. Точно так же пять лет назад я изучала оставшиеся после отца вещи, которые поместились в точно такую же коробку.

— Все в порядке, Мила? — обеспокоенно склонился ко мне Арсений Валерьевич.

— Да, — шмыгнула я носом. — Я просто… вспомнила папу. Когда он умер, мне разрешили забрать его вещи… Я до сих пор храню их в гараже…

— А мне вещи Жени не отдали, — глухо произнес Арсений Валерьевич, присаживаясь на диван. — В этой коробке хранится все, что она мне дарила когда-то, или случайно оставила у меня…

— Вот как? — смахнув слезы, я присела на диван рядом с ним. — А ее родители… Они одобряли ваши отношения?

— Не совсем, — ответил он после короткой паузы. — Их понять можно. В то время я учился на педагогическом, подрабатывал барменом в ночном клубе, денег особо не было… Они желали лучшего для своей дочери. Женя была удивительно талантлива. Свои работы она продавала в Интернете — за них платили баснословные деньги. К тому же… на момент нашего знакомства ей было всего четырнадцать, а мне девятнадцать. Нас разница в возрасте нисколько не смущала.

Нам было хорошо вместе. И то, что скажут другие, нас не волновало. Но это не давало покоя жениным родителям. Наверное, они считали, что я педофил, — горько усмехнулся Арсений Валерьевич. — Они всячески препятствовали нашим встречам, запирали Женю в комнате… Однажды они заплатили каким-то парням, чтобы меня избили… После того, как меня выписали из больницы, Женя сбежала из дома и поселилась у меня — я жил тогда с родителями. А потом она… заболела… Когда она впервые упала в обморок, я… я думал, что сойду с ума от отчаянии и охватившей меня паники. Я дежурил возле ее постели день и ночь, пока не пришли ее родители. Они винили меня в ее болезни. Да я и сам так считал…

Возможно, если бы мы не встретились и она не пережила столько стрессов из-за меня…

— Замолчите! — не выдержала я, в сердцах схватив его за руку. — Вы ни в чем не виноваты. Как вам вообще могло прийти такое в голову?! Это же абсурд! Я думаю — нет, я уверена! — что не будь вас рядом, Жене было бы в сто, в тысячу раз тяжелее.

Вы ведь так любили ее. И она это чувствовала, я уверена. Если бы мой папа знал, как сильно я его люблю… Но в тот день, когда он скончался из-за травм в больнице, я была в гребаном лагере и даже не смогла с ним попрощаться. Вы же сделали все, что было в ваших силах. Вы не должны винить себя.

— Спасибо, Мила, — накрыл он своей ладонью мою руку. — Вы умеете утешить.

— Учитель хороший был, — улыбнулась я ему. — Ну так что… Вы отвезете меня к гаражу?

Арсений Валерьевич пристально посмотрел на меня.

— Нет, — сказал он, вставая. — Оставайтесь лучше у меня. Но никому ни слова, понятно?

— Понятно.

Я вынула из коробки палитру с красками, огромный альбом и карандаши. Хм…

— Арсений Валерьевич?

— Да, Мила? — уже с кухни донесся до меня голос учителя.

— А вы когда-нибудь позировали Жене?

— Да, а что? — насторожился он.

— Мне нужно потренироваться в пропорциях мужского тела… — смущенно начала я.

— Кхм… чего?

— В пропорциях мужского…

— Это я слышал, — перебил он меня. — Вы хотите, чтобы я позировал вам? И как вы это себе представляете?

— Ну… Вы могли бы лечь на диван, а я…

— Нет! — отрезал он, отняв у меня альбом с карандашами. — Тренируйтесь на своем Жданове.

— Да он крутиться вечно, — обиженно поджала я губу. — И… тело у него не такое натренированное…

— Что? — опешил от моего нахальства учитель. — Так вы собирались меня… обнаженным что ли рисовать?

— Э… Ну… Не совсем. Вы могли бы прикрыться чем-нибудь…

— Нет. И даже не думайте об этом.

Позвонили в домофон.

— Кажется, пиццу доставили, — хихикнула я. — Прощай, плоский животик!

Через пятнадцать минут мы уже во всю поглощали «Маргариту», запивая ее колой и болтая ни о чем.

Тема с позированием была закрыта.

9

После такого спонтанного, но очень вкусного ужина Арсений Валерьевич отдал в мое распоряжение спальню, а сам лег на диване в гостиной.

Лежа в кровати, я прислушивалась к размеренному дыханию учителя и в какой-то момент мне вдруг жутко захотелось, чтобы он был рядом. Желание коснуться его кожи, ощутить вкус его губ было настолько острым, что я застонала и засунула голову под подушку.

Идиотка. Кретинка! Попалась в собственные сети. Хотела соблазнить учитель, а в итоге втюрилась в него по уши. И что мне теперь с этим делать? Попытаться разлюбить? Но с каждым днем учитель завораживал меня все сильнее. А сегодня я и вовсе узнала его с совершенно иной стороны, о которой в школе вряд ли кто-либо догадывался. А этот его взгляд… его улыбка…

Черт! Мила, не сходи с ума! Тебе нельзя влюбляться в учителя. Да и Арсений Валерьевич вряд ли захочет дважды вступать в одну и ту же реку. Потому что если о наших отношениях станет известно маме, не сносить головы ни мне, ни ему. Да и кто вообще говорит об отношениях? Арсений Валерьевич никогда не полюбит такую, как я. Мало того, что характер скверный, в чем я не раз предоставляла ему возможность убедиться, так еще и фигурой не вышла и на лицо — мышь убогая.

Возможно, он никогда не скажет мне об этом в глаза — воспитан как-никак, но подумает — а это еще хуже.

Я снова застонала и едва не подскочила на кровати, когда на мое плечо легла чья-то рука. Вернее, чья это рука я примерно догадывалась. Но что ему понадобилось от меня посреди ночи?!

— Мила? — услышала я сонный голос учителя. — Вы в порядке? Вы стонали, и я подумал…

— Э… Нет-нет. Все хорошо. Мне просто… кошмары снились…

— Точно все в порядке? Может воды? Или еще чего?

— Нет. Если только…

— Да?

— Вы не могли бы полежать со мной рядом… пока я не усну?

— Мила, я…

— Я не принуждаю вас. Если вы считаете это неприемлемым, я пойму.

Я видела, как блестят в темноте его глаза, как бурно вздымается грудь под белой футболкой. Наконец, он вздохнул, также молча развернулся и вышел из комнаты.

Да уж. Кажется, я вконец обнаглела. О чем я вообще думала, ляпнув подобную чушь? «Не могли бы вы полежать со мной рядом?» Ты серьезно, Мила?

Я села в постели, обхватив колени руками, и уже собиралась всласть себя обругать, когда услышала легкий скрип половиц, а через пару секунд в комнату вошел Арсений Валерьевич с подушкой и пледом в руках.

— Двигайтесь, — произнес он как ни в чем не бывало.

Я послушно отодвинула свою подушку к противоположному краю и с замирающим сердцем принялась наблюдать, как Арсений Валерьевич положил свою подушку на соседнюю сторону, а затем растянулся на постели во весь свой немаленький рост, в нескольких сантиметрах от меня. Кажется, в ту минуту я даже забыла как дышать. Так с отвисшей челюстью и глазела на повернувшегося ко мне спиной учителя, пока не услышала насмешливое:

— Как же вы собирались рисовать меня обнаженным, если так реагируете на мое присутствие?

Он еще смеет издеваться надо мной?

Я вернула нижнюю челюсть обратно и легла на бок, едва не касаясь грудью широкой спины учителя. Я легонько подула на его шею и ощутила, как напряглись мышцы его спины. Арсений Валерьевич резко втянул в себя воздух.

— Мила, соблюдайте, пожалуйста, дистанцию, — хрипло произнес Арсений Валерьевич спустя какое-то время. — Иначе я уйду.

— Я смущаю вас? — придвинувшись ближе, шепнула я ему на ухо.

— Меня смущают ваши действия, — раздраженно бросил он и сел на постели. — Ответьте мне на один вопрос, Мила. Почему вы из кожи вон лезете, чтобы казаться плохой? Вы ведь не такая на самом деле.

— А какая я? — с вызовом посмотрела я на него снизу вверх.

— Знаете, кого я вижу, смотря на вас? Маленькую заблудившуюся девочку, одинокую и беззащитную, истосковавшуюся по любви и просто немыслимо нуждающуюся в нежности и ласке. Но я не тот, Мила, кто сможет дать вам все это.

Однажды вы встретите мужчину, который сможет разглядеть в вас то, что вижу я.

Только с таким человеком вы сможете быть счастливы…

Он говорил еще что-то, но я уже не слушала. Соскочила с кровати и бросилась в ванную комнату. Там меня снова вырвало. Опустившись на пол возле унитаза, обхватила голову руками.

Разве мог учитель знать, какую боль причинял своими словами, лишая надежды и обнажая давно похороненные чувства? Значит он пытался помочь… Как психиатр душевно больному человеку. Да кто я, собственно, для него? Лишь девчонка, в которую он имел неосторожность вселить надежду… Нет, я с самого начала понимала, что возможность того, что учитель полюбит меня, была слишком… ну просто ничтожно мала. Но мне почему-то казалось (или же я просто хотела в это верить?), что он видит во мне не только девочку, у которой умер отец и которой необходима его помощь. Потому что именно так думали все остальные: многочисленные психологи, по которым таскала меня мама после смерти отца, учителя, жалость которых — неприкрытая, едва ли не выставленная на показ — заставляла меня из кожи вон лезть, чтобы сочувствие в их глазах сменилось чем угодно, пусть даже злостью или презрением. А ведь я действительно думала, что наконец-то встретила человека, который рассмотрел во мне личность…

Какая же я дура! Почему мне нужно обязательно что-либо доказывать? Учителю — что я вовсе не маленькая девочка, матери — что самостоятельная и что рисовать — мое призвание, Темному — что я не девушка на одну ночь, Катьке Перовой — что я все-таки могу соблазнить учителя… Ну и чего я добьюсь, доказав им все это?

Можно подумать, им не плевать на меня! Если бы хоть кто-то из них ценил меня и любил по-настоящему, тогда был бы хоть какой-то смысл во всем этом. А так, я лишь растрачиваю себя понапрасну.

К черту деньги! К черту независимость! К черту Арсения Валерьевичу и его тягу к маленьким несчастным девочкам!

Ненавижу. Ненавижу их всех!

Шатаясь, я поднялась на ноги, сполоснула лицо в раковине, прополоскала рот и насухо вытерлась махровым полотенцем.

Видеть Арсения Валерьевича я не хотела. Но как игнорировать человека, когда находишься в его квартире и спишь в его постели? И зачем я только наврала ему про беременность? Все итак сложно, а тут еще это. Я вообще когда-нибудь поумнею?

Учителя я обнаружила, едва выйдя из ванной комнаты — он стоял напротив двери, прислонившись плечом к косяку, с понуро опущенной головой. Увидев меня, он довольно напряженно оглядел меня с ног до голову (наверное, боялся, что я собираюсь с собой что-то сделать), затем преодолел в два шага разделявшее нас расстояние и оказался совсем близко, так, что я могла коснуться его — если бы захотела.

— Мила, я обидел вас, не так ли? — тихо спросил он.

Я покачала головой, устало оперевшись спиной о дверь ванной. Но Арсений Валерьевич — на мою беду — оказался слишком проницательным.

— Простите меня… Я не должен был говорить вам все это. Мне постоянно кажется, что я обязан что-то донести до вас. Что-то очень важное. Но я даже не подумал узнать… нуждаетесь ли вы в этом…

— Арсений Валерьевич, вызовите мне, пожалуйста, такси, — прошептала я, опуская голову.

— Мила, вам незачем…

— Вызовите. Мне. Такси, — сжала я с силой кулаки. — Я хочу домой.

— Вы уверены? Что вы скажете матери?

— Не важно. Что-нибудь придумаю.

— Тогда я поеду с вами…

— Нет! — вскинула я голову. — Я поеду одна.

— Я поеду с вами, Мила. Возражения не принимаются.

Я зажмурилась, пытаясь удержать рвущиеся из груди рыдания.

— Арсений Валерьевич…

— Да, Мила? — услышала я его приглушенный голос.

Открыв глаза, я встретила его внимательный взгляд и после короткой паузы чуть слышно прошептала:

— Поцелуйте меня… Пожалуйста…

Арсений Валерьевич какое-то время пристально смотрел на меня (на губы мои он даже не взглянул… может боялся искушения?), затем отвернулся, и я услышала сдавленное:

— Я не могу, Мила. Прости…

Прости? И все?

Я попыталась улыбнуться, две слезинки самовольно сбежали по щекам.

— Понимаю, — пробормотала я, изо всех сил стараясь не шмыгать носом. — Я опять сморозила глупость. С какой стати вам целовать меня? Вы все еще любите ее, а я… я такая дура. Бестолочь просто. Вы совершенно правильно поступили. Вы учитель, а я — кто? Безмозглая неврастеничка, похуже этой вашей Карениной наверное…

Всю жизнь я только и делаю, что все порчу. Вот вас решила соблазнить… (в этот момент учитель бросил на меня недоверчивый взгляд, который я не смогла выдержать и опустила глаза) Я поспорила на вас. С Перовой. Вот видите — вы меня совсем не знаете. Я гнусная, подлая, беспринципная. Я не заслуживаю, чтобы меня…

Я не договорила, так как Арсений Валерьевич подошел ко мне вплотную и, сжав мое лицо в ладонях, начал медленно склоняться к моим губам.

О нет. Неужели он меня сейчас поцелует? Вот так сразу? То есть… Он действительно хочет меня поцеловать? Или это просто… из жалости? В таком случае, он рано или поздно пожалеет об этом и… начнет избегать меня. А я буду чувствовать себя виноватой. Ведь фактически это я принудила его к этому.

Изначально он не собирался меня целовать. Судя по всему, у него и в мыслях этого не было. Он возненавидит меня, а потом и себя.

Я не могу. Не могу допустить этого…

И едва губы учителя коснулись моих, я резко отняла его руки от своего лица и, увернувшись, отбежала в сторону, бледная и дрожащая.

Поначалу мне не хватало духу поднять глаза. Когда я все же осмелилась взглянуть на Арсения Валерьевича, мое сердце болезненно сжалось. Отчаяние охватило меня.

Учитель тяжело дышал, руки его безвольно висели вдоль тела, а темно-карие, поддернутые туманом глаза в упор смотрели на меня и такое у них было выражение, что я едва удержалась, чтобы не броситься к нему и не продолжить этот… запретный поцелуй.

— Арсений Валерьевич, простите, простите меня, — затараторила я, прижав руки к груди в умоляющем жесте. — Вы ведь не хотите этого. Я заставила вас. Черт. Я совершенно не дружу с головой. Давайте забудем об этом, хорошо? Как будто ничего не было. Ни моей просьбы, ни ваших… ни ваших действий. Это я во всем виновата. Я была расстроена и… наговорила вам черт знает что. А вы хотели меня утешить и…

Не знаю, как так получилось, но в следующую секунду я вновь оказалась в объятьях Арсения Валерьевича, прижатая к его твердой груди. А его теплые, нежные губы накрыли мои, осторожно их приоткрывая. Я задрожала, прикрыв от блаженства глаза — чувства мои в этот момент балансировали между изумлением и восторгом.

Его руки скользнули по моей спине, задержались на талии и сжали ее, притянув к себе. А я, выгнувшись всем телом и привстав на цыпочки, обняла учителя за шею.

Мои пальцы принялись перебирать темные пряди его волос.

Хотя опыта у меня было не так много, но целовался Арсений Валерьевич божественно.

Но все когда-нибудь заканчивается. И наш поцелуй прервался так же неожиданно, как и начался.

Арсений Валерьевич отпустил мою талию и отстранился. Какое-то время мы молча смотрели друг на друга, стараясь выровнять дыхание. Лично у меня сердце готово было вырваться из груди, на ладошках выступили капли пота.

Я судорожно сглотнула и произнесла первое, что пришло в голову:

— Я… пойду… пожалуй. Спокойной ночи, Арсений Валерьевич.

— Спокойной ночи, Мила, — ответил учитель, не спуская с меня потемневших глаз.

10

Первое, что я увидела, открыв глаза утром, было улыбающееся лицо Арсения Валерьевича.

Хм…

Я зажмурилась, на всякий случай потерла глаза кулачками и вновь распахнула их.

Напротив меня располагался огромный, практически во всю стену, коллаж, состоящий из полароидных снимков. На них были запечатлены — вдвоем или в одиночку — Арсений Валерьевич и очаровательная пухленькая девушка с копной удивительно красивых почти оранжевых волос, с очаровательными веснушками на курносом носике и прямо-таки обезоруживающей улыбкой.

Женя…

Догадка настолько поразила меня, я сползла с постели и, словно завороженная, приблизилась к стене, пытаясь вобрать в себя каждую эмоцию, каждое мгновение…

На одном из снимков они улыбались друг другу, поедая мороженное в вафельных рожках… Вот он держит ее на руках, а она смеется чему-то, запрокинув голову назад… Она бежит по маковому полю, раскинув руки в стороны и подставив солнцу улыбающееся лицо… Он сидит за учебниками, наморщив лоб, с карандашным огрызком за ухом, покусывая кончик ручки… Она, одетая в мужскую рубашку, с распущенными по спине всклокоченными волосами, рисует натюрморт, сосредоточенная и серьезная… Вот они играют в шахматы и, судя по ее возмущенному лицу и загадочной улыбке Арсения Валерьевича, он побеждает…

Танцуют в на крыше в лучах заходящего солнца… Он целует ее, обхватив ее лицо руками…

Этот снимок я рассматривала дольше остальных — с неистово бьющимся сердцем, задержав дыхание, в смятении прижав руки к груди.

Во время поцелуя глаза Арсения Валерьевича были открыты — в них была нежность… любовь… и боль… Да-да, именно боль. Возможно, от осознания того, что она умирает. Или же ему была невыносима сама мысль, что когда-нибудь ее не станет и этот мир перестанет также существовать и для него. Он так пристально смотрел на нее, словно пытался запомнить малейшую черточку на ее смешливом лице, ее глаза, нос, губы, ее улыбку, которая была ее неизменной спутницей — в этом я успела убедиться, разглядывая эти многочисленные снимки.

Почему-то я была убеждена, что этот коллаж был подарком ему от нее…

— Мила? — услышала я приглушенный голос учителя по ту сторону двери. — Вы проснулись? Простите, мне нужно уходить. И я хотел…

Я распахнула дверь. Арсений Валерьевич умолк, уставившись на мое бледное лицо.

— Что-то случилось, Мила? — сглотнув, произнес он. — Вы… хорошо себя чувствуете?

— Да. Я в порядке. И… ребенок тоже, — добавила я зачем-то.

— Я рад, — улыбнулся он одними губами. — Позвольте, я покажу вам, что где лежит.

Я прошлепала за ним на кухню, где на барной стойке уже стояли тарелка с золотистыми тостами, вазочка с джемом, хромированные масленка и сахарница.

— Я обычно жарю себе тосты, — показал в направлении стойки Арсений Валерьевич, — здесь же джем, масло. В холодильнике — апельсиновый сок, сливки.

Кофе — на плите в турке. Если предпочитаете чай, он в френч-прессе на столе.

Ешьте, не стесняйтесь. Посуду я помою сам, когда вернусь.

— А вы? — подняла я вопросительно брови.

— Я уже позавтракал. Что-то еще?

Я задумчиво закусила губу, плавным движением намазывая на тост масло.

— А когда вы вернетесь? — деловито поинтересовалась я.

— В половине двенадцатого.

— Понят… Ух ты! — не сдержавшись, воскликнула я, откусив кусочек от тонкого в меру зажаристого тоста. — Это… это просто… Я в жизни не ела ничего более вкусного!

— Я рад, что вам понравилось, — губы учителя тронула долгожданная улыбка. — Не думал, что вас можно удивить каким-то банальным тостом.

— Если бы вы каждое утро на протяжении почти семнадцати лет ели овсяную кашу, этот тост не показался бы вам банальным.

— Понимаю, — склонил учитель голову на бок, с улыбкой наблюдая, как я с жадностью поедаю очередной — уже наверное четвертый — тост, перед этим густо намазав его толстым слоем масла и джема из черной смородины. — Мне нужно идти, Мила, а вы завтракайте, не торопитесь. Ключ оставите у консьержки, хорошо? И позвоните матери. Скажите, что заночевали у подруги.

«Ключ оставите у консьержки»? То есть перевести это можно примерно так:

«Чтобы, когда я вернусь, ноги вашей здесь больше не было»? Так что ли?

— Ха! — язвительно произнесла я, стараясь не думать над тем, как хитро он пытается избавиться от меня. — И это мне говорит учитель? А как же «врать — не хорошо» и все такое прочее?

Слегка изломленная правая бровь была ответом на мое ершистое замечание.

— Что? — невозмутимо поинтересовалась я, подливая в чашку кофе. — Или я ошибаюсь?

— Нет проблем, Мила. Скажите, что считаете нужным. Я не против, если это будет правда. Скажите, что беременны, что отец ребенка Артем Жданов, и что вы напились в стельку, празднуя столь радостное для вас событие. А затем вас вырвало на учителя литературы, и он отвез вас к себе домой, где вы и провели эту ночь. Я… что-то упустил? — криво усмехнулся он.

— Идите вы знаете куда! — вскочила я, разъяренная, на ноги. — Можно подумать, у вас жизнь удалась, и вам нечего скрывать от других! К вашему сведению, я не просила вас помогать мне. Если вы не заметили, там в баре был Артем. Он бы и позаботился обо мне. И — да, мы целовались! В отличии от вас, его не нужно просить об этом. И вообще — я не желаю вас больше видеть! Понятно вам?

И я пулей рванула в ванную, чтобы вволю там нареветься или разбить что-нибудь или… Но меня перехватили, развернули и несколько раз встряхнули, чего я никак не ожидала.

— Мила, дурочка вы этакая, когда вы поймете, что Жданов этот лишь использует вас? Думаете, он любит вас? Ему нужен только…

Он осекся, какое-то время напряженно вглядывался в мое лицо, затем резко отпустил и, развернувшись, вышел из квартиры.

Запихав в рот оставшийся кусочек тоста, я аккуратно стряхнула с халата крошки, убрала со стола, вымыла посуду, вернула масленку и сливочник в холодильник, на треть заполненный продуктами, которых еще вчера — я это точно помню — там не было. Ночью что ли в супермаркет наведался? Или заказал еду по телефону?

Когда на кухне все сверкало, я плюхнулась на диван и, откинувшись на подушки, задумалась.

Значит, Арсений Валерьевич убежден, что Темный использует меня в не очень благородных целях? Что ж, я это и без него знаю. Потому и избегаю усиленно и…

Чееерт! Кажется, я его вчера поцеловала… Да еще на глазах у Арсения Валерьевича.

Вот же кретинка!

Теперь Темный точно не отстанет от меня. Ну почему я такая глупая? Знала же, что мне нельзя пить. В прошлый раз, находясь под действием алкоголя, я предложила Темному сыграть моего возлюбленного. Вот так просто! А он взял и согласился, словно давно ждал этого. Черт бы побрал этого Темного!

Так..

Я обхватила голову руками и попыталась принять хоть какое-то мало-мальски разумное решение, но перед глазами то и дело возникало лицо учителя, медленно склоняющееся к моим губам.

Вчерашний поцелуй я помнила вплоть до мельчайшей детали: нежные руки, обнимающие меня, скользящие вдоль спины, на мгновение задержавшиеся на ягодицах, отчаянно сжимающие талию, вновь осторожно обхватившие лицо… твердые, жадно приникшие губы… пряный мужской запах… упругая кожа… дыхание, которое я бы пила и пила…

— Привет!

Сказать, что сердце бухнуло в пятки, не сказать ничего. Меня едва удар не хватил — так я испугалась, подскочив на месте и прижав руку к груди.

— Напугал, да? — извиняющимся тоном произнес это невозможный человек, упавший словно снег на голову. — Простите…

— А вы как думали? — сдвинула я брови. — Вас что, никто не учил стучаться?

— А зачем? У меня же ключ, — помахал он связкой перед моим носом.

— Все равно! — не унималась я (мне необходимо было выпустить пар, Олег же — а это был именно он — попался под горячую руку, и я нисколечко об этом не сожалела). — А вдруг мы здесь… ну это самое… сами понимаете, — загадочно приподняла я правую бровь.

— Это самое? — задумался Олег. — Так вы что… собирались по дому голой ходить? Зачем?

Я закатила глаза.

— Не важно, — буркнула я в итоге. — Пойду переоденусь.

— Будьте, как дома! — насмешливо крикнул он мне вдогонку.

Засранец! И как я могла раньше находить его милым?

В спальне я скинула халат, натянула свою одежду, а футболку, которая этой ночью служила мне ночнушкой, аккуратно сложила на кровати и повернулась к зеркалу.

Да уж — видок тот еще. И с таким вот лицом я пыталась — пусть подспудно — очаровать Арсения Валерьевича?

О чем ты думала, Мила?!

Я быстренько собрала волосы в хвост, вбила в кожу тональный крем, замазала консилером круги под и без того большими глазами и воспользовалась бесцветным блеском, который идеально смотрелся на моих средней пухлости губах.

Ну вот. Другое дело!

— Не прошло и часа, а вы вернулись! — шутливо заметил Олег, окинув меня с ног до головы оценивающим взглядом. — Неплохо! Это ваша одежда?

— Что?

— Это точно ваша одежда? По мне, так вам больше подошли бы джинсы и кеды — в вас столько мужской энергетики.

Сомнительный комплимент, однако. Что он имел в виду?

— Что ж… Всего хорошего!

И я направилась к двери, силясь скрыть сожаление, что приходится уходить вот так, даже вдоволь не надышавшись запахом учителя, не рассмотрев толком те фотографии на стене…

— Так что насчет кофе, Мила? — услышала я насмешливое за спиной.

— Что? — резко обернулась я.

— Без кофе я с утра не функционирую, — улыбнулся Олег. — Не составите мне компанию?

Думала я секунд пять, не больше.

А почему бы и нет, собственно?

— Вы любите черный или… — направилась я было к плите.

— Тут кофейня недалеко, — остановил меня Олег, взяв за локоть. — Там делают божественный капуччино. Пойдем? — заглянул он мне в глаза.

— Пойдем, — улыбнувшись, кивнула я.

11

Капуччино был действительно бесподобный — идеальная температура, безупречная пышная пенка, на которой бариста профессионально изобразил плюшевого мишку.

При виде рисунка я вдруг вспомнила Сашку и его обреченное: «Он усол. Как мама…»

Как же отчаянно мне хотелось увидеть их — Сашу и Машу, — их выпачканные в сахарной пудре мордашки, услышать их радостный смех и ощутить рядом надежное плечо Арсения Валерьевича…

Я сделала глоток кофе, облизала губы и посмотрела на Олега — он задумчиво наблюдал за мной.

— Что-то не так? — насмешливо поинтересовалась я — быть воинственной как-то поднадоело, да и спутник мой — несмотря на все мое желание злиться — по мере того, как мы общались, вызывал во мне лишь симпатию.

— Вы любите его? — спросил он абсолютно серьезно.

Я опешила, чуть не подавившись печенюшкой, и произнесла уже набившее оскомину:

— Что?

С чего он взял?

— Я видел, как вы смотрите на него, — усмехнулся зрящий в корень друг учителя.

— Подумаешь! — махнула я небрежно рукой и отпила еще кофе, отчаянно надеясь, что в этот раз щеки не предадут меня. Но увы — не только они, но и уши мои запылали пуще прежнего.

Я заметила, как Олег многозначительно приподнял брови — «мол, вы все еще пытаетесь строить из себя невинность?»

Черт!

— Да, я люблю его, — выпалила я, вздернув подбородок. — И что с того?

— А он? — не унимался этот коварный тип.

— Что он? Ну что он? Ваш друг — черствый бесчувственный чурбан. Ему плевать на то, что я чувствую. Ему вообще на всех плевать! Кроме этой его… кроме Жени, — нехотя добавила я, угощаясь очередным шоколадным печеньем.

— И? — склонился ко мне Олег. — Как вы решили действовать?

— Действовать? — вновь подавилась я печенькой и отодвинула ее от греха подальше. — Что вы имеете в виду?

— Ну вы же хотите заполучить его — раз любите?

— Разве это не бессмысленно? Он все равно никогда не посмотрит на меня, как… как на женщину.

— С чего вы это взяли?

— Да как же… Он всегда такой… правильный, уравновешенный. И он все еще любит ее…

— Но он же не железный, — по доброму усмехнулся Олег. — Между вами ведь что-то было, не правда ли?

— Да как вы смеете! — вспылила я. — Я бы никогда… Арсений Валерьевич, он… Он — мой преподаватель и…

— И что с того? — удивился он. — Или… вас смущает его возраст?

— Дело не в этом… Неужели вы не понимаете? Арсений Валерьевич никогда не сможет полюбить такую, как я.

— Почему? Что в вас не так? Вроде бы все на месте, — насмешливо заметил он, скользнув взглядом по моей груди, и я невольно прыснула.

— Вам кто-нибудь говорил, что вы невозможны? — с улыбкой поинтересовалась я.

— И не раз, — улыбнулся он мне в ответ. — Ну так в чем загвоздка?

— Я же говорю, он — мой учитель, и он по-прежнему любит Женю. У меня нет никаких шансов.

— А вы пытались?

— Да, — нехотя ответила я.

— Ну и…?

— Он поцеловал меня, — произнесла я, розовея от смущения. — Вернее… это я его об этом попросила. Арсений Валерьевич… по началу он отказался, а потом…

— Окей. Вы целовались, — как бы подытожил мое невразумительное повествование Олег. — И что дальше?

— Ничего.

— Что значит «ничего»? — недоверчиво поглядел он на меня.

— А то и значит, что я пошла спать, а он… он тоже наверное…

— А утром вы говорили с ним на эту тему?

— Нет. Он приготовил завтрак и ушел. А еще… мы немного поругались…

— Отлично! — неожиданно приободрился Олег. — И часто вы это делаете?

— Что именно? Ругаемся?

— Ну да.

— Да не так уж и часто. Просто… он вечно сует нос туда, куда не нужно. Учит меня уму-разуму, наставляет, словно я цыпленок неоперившийся. Пытается стать для меня папочкой, а я хочу, чтобы он… чтобы…

— Любил, да? — подмигнул мне Олег.

При виде его хитрой ухмылочки я расхохоталась.

— Все-то вы знаете! И где таких, интересно, проницательных друзей продают?

— Там уже висит табличка «распродано», — подыграл мне он.

— Понятно, — улыбнулась я.

— Вы еще что-нибудь предпринимали, кроме того, что попросили себя поцеловать? — вновь принялся допрашивать меня Олег.

И тут меня словно прорвало. Я рассказала ему о пари и о Темном, о наших занятиях с Арсением Валерьевиче, о его желании помочь мне и о моем нежелании эту помощь принимать, о беременности, о поцелуе. В общем, обо всем. Почти.

После того, как я закончила говорить, было такое ощущение, что я пробежала марафон. Волосы на лбу взмокли от пота, руки дрожали, пульс участился вдвое.

Олег какое-то время пристально наблюдал за мной, как я нервно верчу в руках айфон и кусаю губы, пытаясь унять учащенное сердцебиение. Наконец, он заговорил:

— Все намного сложнее, чем я думал. С беременностью вы, конечно, переборщили.

Но я думаю, мы справимся.

— Мы? — округлила я глаза. — Вы хотите сказать, что…

— Я помогу вам. Мы вместе придумаем, как сделать так, чтобы Арсений влюбился в вас — окончательно и бесповоротно. И чтобы больше никто и ничто не стояло у вас на пути: ни ваша память об умершем отце, ни отношения с матерью, ни этот ваш Темный, ни беременность.

— Но зачем вам это?

— Начнем с того, что Сеня — мой друг. Даже больше. Он мне как брат. И меня достало, что такой клевый парень, имеющий столько возможностей, вдруг решил, что его жизнь кончена и что правильнее всего просто плыть по течению…

— Он считает, что его жизнь кончена? — прошептала я ошарашено. — Но он говорил, что дети помогли ему по другому взглянуть на… то, что с ним произошло…

— Вы про Машу с Сашей? — без тени улыбки спросил Олег.

Я кивнула.

— Странно, — задумчиво потер он подбородок. — Я думал, что об этой стороне его жизни знаю только я. Но раз так, значит… он доверяет вам. Это хорошо. И то, что он поцеловал вас, говорит о многом.

— Ни о чем это не говорит. Он просто пожалел меня. Или боялся оскорбить… В общем, им двигало что угодно, только не… — Я закусила губу. Продолжить фразу я не смогла.

— Ладно, — бросил Олег, подзывая официанта. — Разберемся.

— И что вы собираетесь делать? — не смогла я унять своего любопытства.

— Я? Вы имели в виду нас с вами? Потому что один я мало что смогу. Мне нужна ваша помощь.

— Нет, я, конечно, помогу вам. Но… как?

— Поговорим об этом позже, — произнес Олег, помогая мне выбраться из-за столика. — Сколько времени в нашем распоряжении?

— Вообще-то сегодня выходной. Я полностью свободна.

— Отлично. Тогда для начала займемся шопингом. Потому что то, надето на вас сейчас, никуда не годится.

— Почему? — обижено надула я губы. — Так все девочки ходят.

— Все, но не вы. У вас ведь другой стиль или я ошибаюсь? Так как в этой юбке вы выглядите, как… нескладный подросток, стащивший вещи у матери.

— Я сама это покупала. Но вы действительно правы — юбки я практически не ношу.

Мой стиль — это джинсы, майки, кеды.

— Вот и купим вам пару вещичек в вашем стиле. А еще нам нужно вечернее платье.

— Платье? Вечернее? Зачем?

— Всему свое время, Мила, — загадочно ухмыльнулся он.

— Кто-то говорил, что это не мой стиль, — сердито проворчала я на ухо своему лжекавалеру.

— А что именно тебя не устраивает? — ухмыльнулся Олег мне в волосы. — Платье или каблуки?

— И то и другое. Если я не сломаю шею и не запутаюсь в подоле, будем считать, что вечер удался, — процедила я сквозь зубы, нацепив на лицо милейшую из улыбок.

— Все претензии к хозяйке вечеринки. Я тут ни при чем. Сам едва дышу в этой удавке.

Мельком взглянув на его затянутую в смокинг фигуру и зачесанные назад волосы, я захихикала.

— Ничего смешного, — криво усмехнулся он. — Терпеть не могу весь этот выпендреж!

— Ой, да ладно, — похлопала я его по руке. — А мне нравится. Здесь так мииило, — протянула я на манер гламурных красоток.

— Эй! Ты заканчивай с этим.

Я расхохоталась.

— Да шучу я, шучу. Я так же, как и ты, чувствую себя здесь не в своей тарелке. И где же хозяйка вечера? — повертела я головой по сторонам. — Ой! — вырвалось у меня, когда, заглядевшись, я наступила на подол шествующей впереди нас дамочки. — Простите, — пискнула я, удостоившись недовольно-высокомерного взгляда.

— Смотри под ноги, — посоветовал Олег, пряча улыбку. — Пока не подскользнулась или не оторвала чей-нибудь шлейф.

— А по какому поводу собирушка? — поинтересовалась я, глотнув из своего бокала минералки, которую Олег налил мне, предварительно выплеснув из бокала шампанское.

— Кхм… Помолвка.

— Правда? — восхитилась я. — Кто-то из твоих друзей?

— Да, — нехотя ответил Олег.

— А кто невеста? Это ведь ее родители раскошелились на этот раут?

— Она учится на юридическом. Работает волонтером.

— Ух ты! Ты меня с ней познакомишь? Волонтерство — это, наверное, так интересно.

— Ага, — как-то странно усмехнулся Олег.

Я видела, что он не особенно хочет говорить на эту тему, поэтому перестала его расспрашивать. Захочет, сам расскажет. Не клешнями же вытаскивать, в самом деле.

Мы медленно продвигались вдоль многочисленных парочек, облаченных так же, как и мы, в смокинги и длинные, в пол, вечерние платья. Вечеринка обещала быть скучной, и я украдкой позевывала в ладошку, когда мой взгляд упал на Светлану — ту самую, из дома ребенка — с бокалом шампанского в руках. Рядом с ней стоял Арсений Валерьевич — одна его рука покоилась на ее бедре.

При виде учителя я застыла на месте, не в силах сделать хотя бы шаг. Просто стояла и пожирала его глазами.

Какой же он красивый! И как ему идет этот черный смокинг с галстуком-бабочкой! А эта его широкая улыбка, искрящиеся весельем темно-карие глаза, высокая стройная фигура…

Я вспомнила его, растянувшегося рядом со мной на постели, в белой футболке и пижамных штанах… его мускулистые плечи, плоский живот, длинные ноги… Мое тело покрылось мурашками.

— Что они здесь делают? — прохрипела я, ощущая странную слабость во всем теле.

Странно. Ведь я даже не пила.

— Светлана — и есть та самая невеста, — с невозмутимым видом ответил мне Олег.

— А где жених? — вновь завертела я головой. — Он же должен быть где-то поблизости…

— Он стоит рядом с ней, — произнес Олег, сжав челюсти.

— Что? — простонала я, не веря своим ушам.

Я перевела взгляд на Арсения Валерьевича и его спутницу. Они о чем-то мило беседовали. В какой-то момент учитель взял ее руку и прижался к ней губами, затем наклонился и что-то шепнул на ухо. Девушка смущенно улыбнулась.

Не в силах выносить это, я отвернулась. Так паршиво я еще никогда себя не чувствовала.

Это что, получается, что я влезла в это идиотское платье и надела жутко неудобные высоченные каблуки, по вине которых всю дорогу сюда боялась переломать себе ноги, ради того, чтобы наблюдать, как эти голубки мило воркуют у меня на глазах? Или может быть, чтобы порадоваться за них и пожелать им счастья? И ради этого Олег притащил меня сюда? Вот же…

— Какого черта?! — зашипела я, вонзив ногти в рукав Олега. — Это что, шутка такая?

— Нет, — стиснул зубы Олег.

— Тогда… — Я сглотнула и попыталась выровнять дыхание. — Тогда зачем я здесь?

Чего ты хотел этим добиться?

— Я хочу помешать их помолвке.

— Что?

— Он не любит ее, — проговорил он тихо.

Да кто он такой, чтобы судить, кто кого любит?! Он что, Господь Бог?

— Я не желаю участвовать в этом, понятно тебе? С меня хватит всего этого дерьма.

Я собралась уходить, когда Олег грубо схватил меня за локоть и буквально оттащил в сторону, зажав в каком-то углу. Его глаза гневно сверкали.

— С тебя хватит? — прорычал он, схватив меня за плечи и грубо встряхнув. — Да ты же еще ни черта не делала! Ты думаешь, я вырядился в этот дурацкий смокинг и привел тебя сюда, чтобы просто повеселиться? Я хочу расстроить помолвку друга — вот почему мы здесь. Я не хочу, чтобы человек, которого я люблю больше, чем брата, больше себя самого, совершил самую чудовищную ошибку в своей жизни и женился на нелюбимой… Он не любит ее, Мила. Поверь мне, я знаю о чем говорю.

Думаешь, я не заметил, как он смотрел на тебя тогда в баре — ты как раз в тот момент целовалась с этим Темным — или как его там? Будь его воля, он бы испепелил этого парня взглядом. Видела бы ты его тогда — на нем лица не было. Я ничего не имею против самой Светланы. Она — хорошая девушка, умная, добрая.

Но любит-то он тебя, Мила. Неужели ты этого не замечаешь? Он же бредит тобой…

— Не говори так, — всхлипнула я. — Ты вселяешь в меня надежду, а это неправильно.

Разве это возможно? Он же сам воздвиг стену между нами. То и дело твердит, что наши отношения лишь сугубо профессиональные, что я для него ученица и только.

— Мила, иногда мы говорим одно, а чувствуем совершенно противоположное.

— Но я не понимаю… Почему он отталкивал меня? Почему заставлял думать, что я ему безразлична? Из-за возраста? В этом все дело?

— Он боится…

— Чего? — прошептала я.

— Он боится любить, Мила. Боится, что…

— Что я умру? — внезапно дошло до меня. — Он боится потерять меня… как Женю?

Но я не собираюсь умирать! — воскликнула я, внезапно оживляясь. — У меня нет рака. Я здорова, как бык. Я даже простудой редко болею.

— Я думаю, дело не только в этом. Понимаешь… ведь он до сих пор винит себя в смерти Жени… Да, он из кожи вон лезет, убеждая других, что общение с сиротами помогло ему все забыть и почувствовать себя нужным. Но все это чушь! Боль никуда не ушла. Ему практически каждую ночь снятся кошмары, из-за которых он просыпается весь в поту. Все это время он был один. Пока… пока не увидел в доме ребенка двух очаровательных малышей, без которых уже не мог представить своей жизни. Он сразу же захотел их усыновить, но детям нужна мама. Сеня понимал это как никто другой — когда ему было четыре, его мать умерла, отец растил его в одиночку. А тут он познакомился со Светланой, которая обожает детей и даже подрабатывает волонтерам, чтобы этим детям помогать. И тогда он решил, что она-то и станет матерью его детей, а остальное не важно.

— Значит, все это делается ради детей?

— В большей степени да, из-за них.

— Тогда я тем более не имею права вмешиваться. Посмотри на меня. Какая из меня мать? Я же сама еще ребенок. Что я смогу дать этим детям?

— А кто говорит, что ты должна стать матерью этим детям? Ты любишь его, а значит, должна стать прежде всего его женой. А со временем нарожать ему детей, о которых он так мечтает.

— А что будет с Сашей и Машей?

— Их усыновит кто-нибудь другой.

Я задумалась.

Если я соглашусь помочь Олегу и каким-то непонятным образом помешаю помолвке Арсения Валерьевича и Светланы, то эти дети потеряют возможность вновь обрести семью. Хочу ли я этого? Смогу ли я жить с этой ношей на сердце? Да и с чего он вообще взял, что учитель любит меня? Возможно, я нравлюсь ему — и это немудрено, ведь мы столько времени провели вместе. А что, если у поступков Олега иные мотивы? Может он любит Светлану и пытается таким образом отбить девушку у друга? А тут я, вся такая несовершеннолетняя и по уши влюбленная в учителя, и он решил использовать меня в своих целях, а на последствия ему плевать…

Я все еще ломала голову над тем, как поступить, когда услышала смех Арсения Валерьевича, а затем и приятный женский голос, принадлежащий, вероятно, Светлане. Они были где-то поблизости. Я почти ощущала их присутствие.

— Ну? — вопросительно вскинул брови Олег. — Что ты решила, Мила?

— Я не могу…

— Что? — недоверчиво сузил он глаза.

— Я не могу поставить свое собственное счастье выше счастья этих детей. Им нужны родители.

— Какая же ты все-таки идиотка, Мила! — прорычал Олег и, стиснув меня в стальном кольце своих рук, самовольно прильнул к моим губам. Глаза мои расширились, сердце неистово забилось в груди. Я попыталась вырваться, но мужчина проявил изумительное упорство, удерживая меня. Тогда я сжала губы, изо всех сил противясь поцелую. Хмыкнув, Олег продолжил целовать мои сомкнутые губы, не делая никаких попыток разжечь во мне ответные чувства.

— Не вырывайся, Мила, — неожиданно выдохнул он мне в губы, по-прежнему страстно сжимая меня в объятьях. — Я не хочу делать тебе больно. Пожалуйста… позволь меня тебя поцеловать…

12

Я зажмурилась и попыталась расслабиться. Но меня словно сковали цепями. Я едва могла двигаться, тело одеревенело, а вся моя сущность была наполнена отвращением к себе и к этому по сути незнакомому мне мужчине.

Тогда я открыла глаза и увидела Арсения Валерьевича. Он стоял в нескольких метрах от нас — странно напряженный, с стиснутыми кулаками. Его взгляд прожигал меня насквозь, ноздри нервно раздувались.

— Олег! — услышала я его стальной голос, вздрогнув, словно от удара. — Что, черт возьми, ты творишь?

Не спеша, Олег оторвался от моих губ и, подмигнув мне, выпустил из объятий.

— А, дружище! — обернулся он к другу как ни в чем не бывало, улыбаясь во все тридцать три зуба. — Не ожидал тебя здесь увидеть.

Арсений Валерьевич пропустил эту шутку мимо ушей и перевел взгляд на смущенную меня.

— Мила, что вы здесь делаете?

— Я…

— Она со мной, — приобнял меня за талию Олег. — Надеюсь, ты не против?

На скулах учителя задвигались желваки.

— Олег, могу я переговорить с тобой? — произнес он сурово. — Наедине, — добавил он, едва взглянув на меня.

— Мила, ты не против? — прикоснулся Олег к моей щеке.

Я покачала головой, говорить не было сил.

Они направились по направлению к какому-то кабинету, а я в изнеможении прислонилась спиной к стене, едва не падая на подкашивающихся ногах.

В сумочке запиликал айфон.

— Мила, ты где пропадаешь? — раздался в трубке суровый голос матери.

— Э… Я… у друзей…

— Где именно? Я могу приехать за тобой.

— Не нужно, мам, — произнесла я слегка дрожащим голосом. — В этом нет необходимости.

— Ты уверена? У тебя есть деньги на такси?

— Да. Я скоро буду. Не беспокойся.

— У тебя все хорошо? — встревоженно поинтересовалась мама. — Ты как-то странно говоришь.

— Мама, я в порядке. Устала немного. Меня друзья подвезут.

— Ну смотри, Мила. Я полагаюсь на твое благоразумие.

Я тупо посмотрела на экран, оповещавший мне, что «звонок завершен», затем уставилась на размытое — из-за пелены слез — отражение в висевшем напротив зеркале.

Хрупкая фигурка в длинном, цвета спелой черешни, струящемся шелковом платье, абсолютно закрытом спереди и обнажавшим красивый — что уж скромничать? — изгиб спины сзади. Бледное лицо, обрамленное распущенными каштановыми волосами, потускневший взгляд и грустные карие глаза, в которых по-прежнему стояли слезы.

Идиотка! Какого черта я сюда притащилась? О чем только думала, наряжаясь в это дурацкое платье? Чего я ждала? Что Арсений Валерьевич тут же упадет к моим ногам, сраженный моей неземной красотой? Или может быть надеялась, что он все еще помнит тот поцелуй и что ему просто нужно время, чтобы понять как сильно он меня любит? До каких пор я буду наступать на одни и те же грабли? Ведь жизнь неоднократно доказывала мне, что я недостойна счастья, что все, кого я люблю, равно или поздно оставят меня…

— Мила?

Я вздрогнула, открыв глаза. Из зеркала на меня смотрело два отражения. Мои сверкающие от слез глаза встретились со странно потемневшими глазами учителя.

— Позвольте, я отвезу вас домой, — произнес он, когда я обернулась, и мы оказались лицом друг к другу. — Я вижу, вы устали. В вашем положении нельзя перетруждаться…

В моем положение?

Черт. Он же думает, что я беременна.

Так значит, вся эта забота, жалость — все это из-за мнимой беременности? То есть сама я ничего не значу для него? Он по-прежнему видит во мне провинившуюся девчонку, которая нуждается в наставлении и покровительстве…

И тут я рассвирепела.

Да сколько можно бегать от собственного «я»?! До каких пор мы будем играть в эти дурацкие игры под названием «у кого лучше получится скрыть свои истинные мотивы и чувства»? Разве мы не взрослые люди, которые обязаны отвечать за свои поступки, говорить то, что думают, и прислушиваться — хотя бы изредка — к голосу совести и рассудка?

Все! Устала! Достало меня это притворство! Не хочу строить из себя ту, кем я не являюсь на самом деле!

— Я не беременна, — произнесла я, высоко задрав голову. — Я выдумала это, чтобы насолить вашей невесте. Между мной и Темным ничего не было. Я девственница, понятно вам? А сюда я пришла, чтобы… сказать, что люблю вас. Но я ни в коей мере не претендую на ваше сердце. Разве могу я конкурировать с мертвой девушкой? Ведь она была и будет вашей единственной любовью, не так ли? Мне лишь остается… пожелать вам счастья, вам и вашей очаровательной невесте, и попросить… Позаботьтесь, пожалуйста, о Маше и Саше, станьте для них такими родителями, о которых они могли только мечтать, любите их, как родных, пусть они ни в чем не будут нуждаться…

— Что-то еще? — спросил он, в упор глядя на меня. Каменное лицо, непроницаемый взгляд.

У меня закружилась голова, стало больно дышать.

И это все, что он может сказать? «Что-то еще?»

Мне захотелось топнуть ногой, наорать, залепить ему пощечину, послать его куда подальше… Но я лишь глубоко вздохнула, выдержала короткую паузу и произнесла еле слышно:

— Да, есть еще кое-что…

И шагнув ему навстречу, я в неудержимом порыве обхватила его лицо ледяными руками и прильнула к его губам, закрыв глаза и задержав дыхание. Арсений Валерьевич молча стоял, не делая никаких попыток обнять меня. На поцелуй он так и не ответил.

— Простите меня, — прошептала я, оторвавшись от его губ. — За все.

А потом я подхватила подол чертова платья и выбежала из холла — прямо на улицу.

— Уверена, что это нужно? — спросила мама, протягивая список необходимой мне литературы.

— Уверена, — решительно кивнула я, забираясь с ногами на постель и углубляясь в чтение.

Последние две недели были насыщенными на события.

После вечера в честь помолвки Арсения Валерьевича и Светланы Александровны я, зареванная и продрогшая, в одних туфельках, без пальто и головного убора, заявилась в свой гараж-студию и всю ночь рисовала мрачные, депрессивные картины. От скорого сумасшествия и более плачевных последствий шатаний полуголой в пятнадцатиградусный мороз меня спас Ромка, который был единственным, кто знал адрес моего тайного укрытия. Сначала он — чисто по-дружески — отхлестал меня по щекам, дабы привести в чувства и прекратить довольно-таки затянувшуюся истерику, затем укутал в старый теплый плед, вызвал такси и отвез слабую и безвольную меня к своему старшему брату, Андрею, терапевту по образованию.

Диагноз Андрея был малоутешающим — подозрение на воспаление легких. Ромка тут же сообщил о моем состоянии маме, она приехала, и меня отвезли в больницу.

Куча анализов, бронхоскопия, рентген, после подтверждения диагноза — курс лечения антибиотиками. Плюс постельный режим.

И вот лежу я в кровати, ем перетертую в пюре морковку с яблоком и пытаюсь не отставать от школьной программы. Пару раз в неделю со мной приходят заниматься репетиторы, а оставшееся время я учусь сама — как могу.

— Снова звонил Арсений Валерьевич… — начала мама, присаживаясь на краешек кресла.

— Ммм… — опустила я ниже голову, делая самый что ни на есть сосредоточенный вид.

— Он… хотел увидеться с тобой — перед тем, как…

— Мам, я же сказала, что не хочу никого видеть. Ни-ко-го. Понимаешь?

— Мила, Арсений Валерьевич… да и другие учителя и твои одноклассники беспокоятся о тебе, переживают, интересуются твоим здоровьем. Почему ты упрямишься? Может… ты что-то не договариваешь?

— Мама! — закатила я глаза. — У меня ЕНТ на носу, экзамены, выпускной.

Единственное, чего я хочу на данный момент — это сосредоточиться и вникнуть в этот чертов список! Разве я о многом прошу?

— Ты все о нашем договоре беспокоишься? — не унималась мама. — Если дело только в этом, то я подпишу его прямо сейчас. Я не хочу, чтобы моя дочь из-за какой-то учебы вогнала себя в гроб.

— Нет, мама, дело не в договоре. Я просто хочу довести начатое до конца. И, пожалуйста, давай закроем эту тему. Если ты не желаешь участвовать в этом, я попрошу Ромку. Он будет приносить мне задания и нужную литературу…

— Нет уж! — гордо выпрямилась Алла Викторовна. — Я сама. Роману тоже необходимо учиться.

Она вышла из комнаты, через пол часа вернувшись за сумкой, которую забыла возле кресла.

— Я в магазин, — сообщила мама, поправляя перед зеркалом макияж. — Тебе что-нибудь нужно?

— Возьми, пожалуйста, йогурт и… шоколад. Да побольше. Для мозгов, — добавила я, заметив подозрительный взгляд Аллы Викторовны. — Ученые доказали, что горький шоколад способствует расширению сосудов и лучшему снабжению их кровью и кислородом. При переутомлениях и недосыпаниях кусочек шоколада — то, что доктор прописал, — с выражением закончила я, погрозив в воздухе указательным пальцем.

— Ох, Мила, неужели это так пневмония на тебя подействовала? — сокрушенно произнесла мама, с беспокойством изучая мое осунувшееся лицо. — Ты совершенно другой стала. Жданов цветами, подарками тебя завалил, а тебе все равно. А любила ведь как… Дня не могла прожить без него. С детства сладкому всегда предпочитала кусок пирога или пиццы, а тут шоколад ей подавай. Раньше на учебу было плевать, а теперь вот головы не поднимаешь от учебников. Все учишь, зубришь, пишешь что-то… Мила, с тобой действительно все в порядке? Может, к психологу обратиться?

— Ага, — криво усмехнулась я. — Только психолога мне и не хватало. Тебе не надоело меня по врачам таскать? Я в порядке, слышишь? Со мной все хорошо. Просто… благодаря дополнительным занятиям я распробовала вкус знаний, поняла что к чему и решила не сходить с дистанции. Не терять форму, так сказать. Отстать от процесса ведь так просто — на собственном опыте убедилась. А я хочу быть в курсе всего. Хочу знать, чем живет школа и быть частью ее. Неужели это так плохо?

— Прости, дорогая, — вздохнула мама, убирая с моего лба прядь немытых волос. — Ты права. Закроем эту тему. Так тебе какой шоколад — молочный, горький, с орехами, с…

— Горький, — улыбнулась я. — Самый горький, какой только найдешь.

13

Фух! Наконец-то она ушла.

После того, как из прихожей до меня донесся звук захлопываемой двери, я со вздохом облегчения откинулась на подушки и тут же всхлипнула, уткнувшись носом в сгиб локтя.

Последнее время я только и делала, что ревела — тихо, практически беззвучно, кусая губы или зажимая рот ладонью. Меня словно прорвало. Стоило кому-либо в моем присутствии произнести имя учителя, и ком подкатывал к горлу, дыхание сбивалось, к глазам подступали слезы. Помня о былой договоренности насчет соплей и рыданий, я изо всех сил крепилась и глушила эти самые рыдания при помощи неимоверных, просто титанических усилий. Но наступал момент, когда никакие уговоры и напоминания не действовали, и я давала волю слезам, которые могли литься часами, а потом страдала от мигрени и рези в опухших глазах.

Вот и сейчас я едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться — кусала до крови губы, делала дыхательную гимнастику, плескала в лицо холодной воды. Но все ни почем. Несмотря на все усилия, слезы упрямо вырвались из-под сомкнутых век и заструились по щекам, увлажняя рассыпавшиеся по подушке волосы.

Чееерт!

До каких пор я буду прокручивать в голове нашу последнюю встречу с учителем, это дурацкое признание, его напряженный взгляд, холодное, непроницаемое лицо? Это пытка, честное слово. Как вообще вынести все это? Как смотреть учителю в глаза после всего, что я ему тогда наговорила? Арсений Валерьевич, конечно, делает вид, что ничего не было, постоянно интересуется моим здоровье — у мамы, само собой, — передает через Ромку книги — одну интереснее другой. Уж лучше бы он меня игнорировал, ненавидел… Было бы намного проще. Ведь я так мерзко с ним поступила! Ради денег пыталась соблазнить, обманула насчет беременности и наших отношений с Темным, ввела в заблуждение, появившись на вечеринке в обществе его лучшего друга, да еще плюс ко всему «самозабвенно» целовалась с этим самым другом у него на глазах и на глазах у примерно сотни приглашенных гостей (да уж, если гости в таком же количестве заявятся на свадьбу, плакал семейный бюджет молодоженов). И чего этим добивался Олег? Он что, думал, что Арсений Валерьевич настолько влюблен в меня, что увидев меня в объятьях другого, тут же отменит помолвку, отметелит самого Олега и, подхватив меня на руки, умчится в заоблачные дали, на белом коне, в рыцарских доспехах и с единственным желанием сделать МЕНЯ своей женой?

Какой бред! С чего Олег вообще взял, что Арсений Валерьевич любит меня? Мало ли, как он на меня смотрит! Может, у него косоглазие или соринка в глаз попала или еще что-то в этом роде. Да я же собственными глазами видела, как он флиртовал со Светланой. Вот на нее он смотрел по-особенному. А я… Ну что я?! Я — всего лишь ученица, которая практически заставила его заниматься с собой, вечно его третировала, пыталась вывести из себя, спорила на него, поцеловать себя попросила… Когда же это произошло, смалодушничала и трусливо сбежала. А на утро злилась, увидев его такого любимого и такого далекого, деликатно намекающего «а не убраться бы вам, мадемуазель, из моей квартиры?».

Хлопнула входная дверь. Я услышала голос мамы, и едва не свалилась с кровати, когда на ее вопрос «чаю с нами попьете?» ей ответили голосом Арсения Валерьевича «с удовольствием».

ОН здесь!

Как такое может быть? Это невозможно! Нет. Нет! Что, черт возьми, он здесь делает? Книги его я все прочитала и вернула в том же виде, в каком они попали в мои руки (некоторые вот даже подклеила, а одну разобрала на цитаты и методично переписала все в тетрадку). Может в какой гербарий забыла, и он пришел, чтобы вернуть мне его?

— Мила? Можно к вам?

Я так ошалела, что с трудом соображала, что делаю. Стремительно соскользнув с постели, я запуталась в одеяле, грохнулась на пол, тут же вскочила на ноги, испуганно озираясь по сторонам.

«Нет, — мысленно взмолилась я. — Только не входи. Прошу тебя, не входи. Я же серая, всклокоченная, с грязной головой, и на мне идиотская пижама в розочку… И я… я сейчас разревусь…»

Но мои мольбы не были услышаны. Предварительно тактично постучав, Арсений Валерьевич вошел в комнату и замер — при виде растерянной и растрепанной меня, а в следующее мгновение я увидела, как его губы — прежде неумолимо сжатые — медленно растягиваются в насмешливой улыбке. Темно-карие глаза лихорадочно блестели на осунувшемся лице.

И в этот момент я вдруг остро ощутила, как сильно я его люблю, как мучительно долго не видела и потому скучала — по этим его морщинкам в уголках глаз, по его чудесной улыбке, по умным, все понимающим глазам… И предательские слезы не заставили себя долго ждать и рванули по щекам с новой силой.

— Мила, я… — кинулся было ко мне учитель, но я остановила его движением руки.

Вытерла слезы, пошмыгала немного носом, облизала сухие губы и вздернула нос — высоко и гордо.

— Чем обязана? — произнесла я как можно непринужденее.

Мне бы скипетр в руки — и вылитая королева.

— Я пришел, чтобы попрощаться.

Мои глаза расширились. Я судорожно сглотнула.

— Вы… уходите?

— Да. И я хотел…

— Сказать «пока» своей самой взбалмошной и тупой ученице? — Я и не предполагала, что во мне столько сарказма. И пофигизма.

— Зачем вы так, Мила? — грустно улыбнулся Арсений Валерьевич. — Я никогда не считал вас тупой…

— Ах, значит, то, что я взбалмошная, вы не отрицаете?

— Этого я тоже не говорил.

— Окей. Не хотите признаваться, что действительно думаете обо мне? Тогда я сама угадаю. Вы считаете меня выскочкой, не так ли? А еще подлой вруньей, развратной девкой, неуравновешенной маленькой девочкой, обиженной на всех и вся, остро нуждающейся в добром зрелом наставнике, который бы вправил мне мозги, научил как правильно жить, любить и прочее. Ладно. Не парьтесь. Я знаю, зачем вы пришли. Вам не дает покоя мысль, что я заболела ровно после того, как побывала на вашей помолвке, я права? Вас мучают угрызения совести. Вам жаль, что все так вышло и бла-бла-бла. Так вот знайте: я заболела, потому что заболела.

Никакого подтекста тут нет. Вы думаете, я люблю вас? Опасаетесь, что буду преследовать вас, донимать любовными посланиями, в общем помешаю вашей семейной идиллии с несравненной Светланой, не так ли? А мне все равно! Мне плевать на вас и на вашу женитьбу и на вашу белобрысую невесту и это ваше чертово желание всем и всюду помогать… И на поцелуй тот мне тоже плевать…

Я сама не понимала, что несу. Говорила и говорила, пытаясь выплеснуть на него всю ту боль, что съедала меня изнутри все эти дни. И ведь осознавала, что это полная чушь. И он наверняка знал это. Но стоял и слушал. И ни разу не перебил. И глаз не отвел — смотрел пристально, в упор, словно я говорю действительно что-то дельное и для него важное. Однако наступил момент, когда глаза его сузились, и он резко вскинул руку, прерывая этот словарный понос.

— Благодарю, Мила. Я услышал вас. Теперь вы послушайте меня. То, что я думаю о вас или о ком-либо еще, согласитесь, могу знать я — и только я. Ваши предположения на этот счет в корне неверны. Я никогда не считал вас ни тупой, ни развратной. И у меня и в мыслях не было становится для вас наставником. У вас своя голова на плечах — и довольно умная, кстати. Да, я пытался помочь вам взглянуть на себя и жизнь в целом по-другому, но потерпел в этом неудачу и… рад этому. Потому что иначе вы бы уже проживали мою жизнь, не были бы самой собой, а это неправильно. Вы — удивительная, Мила. В вас столько намешано…

Чтобы разобраться в вашей сущности, не достаточно трех-четырех часов в неделю.

А ведь я пытался… пытался узнать вас… Но так и не смог. Вы настолько яркая, необычная, искрометная, что рядом с вами все вокруг, сама жизнь окрашиваются в новые, необычные оттенки. Это что касается моего мнения о вас. Теперь поговорим о нашей последней встрече и о том, что вы сказали мне тогда.

Возможно, я слишком наивен (учитель горько усмехнулся, устало потер переносицу) — в мои-то годы! — черт, я сам в шоке и… об этом смешно вспоминать, но я действительно не знал, что можно так далеко зайти и лгать практически на каждом шагу… Однако правду я узнал не от вас. На тот момент я уже был в курсе и вашего с Перовой пари, знал и об отсутствии у вас какого-либо сексуального опыта, а следовательно и о том, что вы ни капельки не беременны…

— Арсений Валерьевич, позвольте я…

— Мила, — учитель оказался совсем рядом, так что его горячее дыхание обжигало мое пылающее от стыда лицо, — ответьте мне на один вопрос: неужели все, что было между нами… все это было ложью? — Учитель на какое-то время замолчал, по-прежнему не спуская с меня напряженного взгляда, затем хрипло рассмеялся, прикрыв глаза. — Черт! Какой же я дурак. Я по-прежнему жду, что вы скажете мне правду. А ведь ее нет, этой правды, не так ли, Мила? Впрочем… какая теперь разница! Мы оба запутались. Оба искали ответы на свои вопросы. А в итоге не нашли ни одного и запутались еще больше. Ведь я тоже не был до конца откровенен с вами.

Он снова замолчал. Я задержала дыхание. Он протянул руку и коснулся моей щеки. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах.

— Все эти дни, что ты болела… когда я не знал, что с тобой, и боялся самого страшного… я вдруг осознал, насколько ты стала дорога мне… Я так боялся, что из-за меня ты… Черт, я с ума сходил от желания увидеть тебя — пусть и в последний раз. Но ты не желала меня видеть. Теперь я понимаю почему, — усмехнулся он, убрав руку от моего лица. — Тебе просто-напросто наплевать…

— Нет-нет, — отчаянно замотала я головой, пытаясь унять рвущиеся из груди рыдания. — Все не так. Я… была в отчаянии и сама не знала, что говорю. На самом деле я…

— Мила, — улыбнулся учитель одними губами, — я думаю, все и так ясно. Мы оба совершили ошибку, решив пойти на поводу у чувств. Ни вам ни мне это не нужно.

У вас скоро сдача ЕНТ, выпускной, у меня — новое место работы, новый коллектив, свадьба…

— Свадьба? — ошарашенно прошептала я, пропуская мимо ушей остальные его слова. — Так вы женитесь?

— Да, — ответил он без тени улыбки, — в конце июня мы со Светланой поженимся, а в августе планируем подать документы на усыновление.

— Значит, у вас все хорошо? — спросила я, уже не скрывая слез, стремительными ручейками скатывающихся по моим щекам. — Вы счастливы?

— Да, я счастлив, — неожиданно резко произнес он. — Светлана — прекрасная девушка. Она любит меня и…

— А вы… — перебила я его, — вы любите ее?

Арсений Валерьевич нахмурился.

В дверь тактично постучали.

— Арсений Валерьевич, — заглянула в комнату мама, — чайник закипел. Пойдемте на кухню.

Учитель отвел от меня взгляд, улыбнулся.

— Спасибо, Алла Викторовна. Я, пожалуй, пойду. Завтра — мой последний день в школе. Нужно разобраться со всеми хвостами.

Мама нахмурилась.

— Понимаю, — кивнула она без особого энтузиазма. — Я вас провожу.

Они вышли в коридор, а я упала на кровать и, уткнувшись лицом в подушку, разрыдалась.

* * *

В конце января я возобновила учебу в школе. Вместо Арсения Валерьевича литературу у нас теперь преподавала Екатерина Сергеевна — строгая, но справедливая, прекрасно справляющаяся с нашим сумасшедшим классом. И все же предмет этот уже не вызывал во мне столько трепета и восторга. Я училась вдумчиво, старательно, но все чаще ловила себя на мысли, что без учителя жизнь моя лишилась прежних красок, я практически перестала улыбаться и получать от чего-то удовольствие. Я лишь плыла по течению, делала, что от меня требовалось — и все. Я даже картины перестала писать, а мечта стать художницей не была столь желанной, как раньше. Себе-то я могла признаться — без Арсения Валерьевича я не жила — я существовала. И существование это было безрадостным, а в какие-то моменты — даже тягостным.

Кто только не пытался вывести меня из этого состояния. Темный каждый день искал со мной встреч, заваливал цветами и конфетами, Ромка звал прогуляться, даже пытался устроить совместный отдых в Питере, который, как он знал, я просто обожала. Но цветы с конфетами летели в мусорную корзину или передаривались, а предложения Ромки неизменно отклонялись. Весело проводить время не было настроения, да и не до этого как-то. Все мои мысли занимала учеба. Если, конечно, я не думала об учителе, что, собственно, я запретила себе делать.

Однажды, вернувшись домой после школы, я обнаружила в своей комнате Олега — как он там оказался, для меня до сих пор оставалось загадкой. В руках он держал огромный букет бордовых роз.

— С чего ты взял, что я люблю розы? — спросила я вместо приветствия.

— Все женщины любят розы, — усмехнулся Олег.

Я бросила рюкзак под кровать и плюхнулась на кровать.

— Все, но не я, — бросила я резко. — Проваливай.

— Мила, я хотел извиниться…

— Принимается. А теперь проваливай.

— Я не уйду, пока не скажу тебе все, что собирался сказать.

— Ха! А мне чихать на то, что ты хочешь там сказать. Мне уроки делать нужно, — добавила я, доставая из рюкзака дневник с тетрадками.

— Не глупи, Мила. Я знаю, тебе хреново, но…

— Ничего ты не знаешь, — прошипела я, сжимая кулаки. — Если сейчас же не уберешься, я тебя поколочу.

— Ну и поделом мне, — склонил голову Олег. — Я заслужил это, Мила. Из-за меня ты теперь вот на учебе зациклилась, света белого не видишь, а лучший друг совсем свихнулся…

— Не хочу ничего слышать, — перебила я его и в подтверждение слов прикрыла уши ладонями. — Я ничего не слышу. Ла-ла-ла… — пропела я, зажмурившись.

А в следующую секунду почувствовала, как меня схватили за плечи и легонько встряхнули. Распахнула широко глаза и уставилась на хмурое лицо Олега — его умоляющий взгляд заставил меня отнять руки от ушей.

— Что тебе от меня нужно? — процедила я сквозь зубы, отталкивая его от себя.

— Мила, ты нужна мне. Без тебя мне ни за что не переубедить этого упертого осла, что любовь, настоящая взаимная любовь, дарована нам свыше. Мы просто не имеем права этим пренебрегать.

— О, да ты романтик, Олег, — с сарказмом произнесла я. — Откуда столько иллюзий?

Ты хоть любил?

— Да, любил. И люблю. И поверь: отказываться от нее не собираюсь ни за какие сокровища мира.

— А ради детей?

— Мила, — Олег мягко заглянул мне в глаза, — семья — это не родители и дети, это муж и жена, мужчина и женщина. Дети — как птенцы — со временем вырастают и улетают из гнезда, а жизнь до старости мы проживаем с человеком, которого любим. Должны любить, — добавил он с горькой усмешкой, — иначе это не продлится долго, понимаешь?

— А вот Арсений Валерьевич думает по-другому, — грустно улыбнулась я. — Да и с чего ты взял, что он не любит Светлану? Любовь порой возникает из ничего. Со временем обычная симпатия или привязанность может перерасти в сильное чувство. Дай им время.

— А ты? Что будет с тобой?

Хороший вопрос. Без учителя моя жизнь теряла всякий смысл.

Но Олегу незачем об этом знать.

Я взяла лежащий на столике букет роз и окунула в него улыбающееся лицо, вдохнула опьяняющий аромат. Две предательские слезы скатились по щекам, задержавшись дрожащими росинками на лепестках роз.

— Я? Я буду счастлива, Олег. Вот увидишь!

14

Дни летели один за другим.

Я училась, зубрила, ревела — все чаще, рисовала — все реже, предавалась воспоминаниям и зарекалась думать вообще.

Неожиданно решилась проблема с пари — оказалось, что Катька давно уже про него забыла и вместо учителя переключила свое внимание на Темного. Я пожелала ей успехов в этом нелегком деле и засела за учебники, попутно ломая голову над дилеммой: уже с третьего класса я мечтала стать художницей, в десятом решила, что буду учиться в студии Марининой и с тех пор шла к этому упорно и целенаправленно. Но после встречи с Арсением Валерьевичем мои мечты и ценности как-то незаметно переменились. Теперь я четко понимала, что писать картины — это мое хобби, а будущее свое я вижу… среди детей. Да, я хотела стать учителем. Причем преподавать я хотела именно в Детском доме или Доме ребенка.

Но о планах своих я пока помалкивала — прекрасно осознавая, какое впечатление они произведут на Аллу Викторовну.

* * *

Неумолимо приближался последний звонок, а потом и выпускной не за горами.

Мама наседала с витаминами, пичкая мое тщедушное тельце овощами и фруктами, а по вечерам выгуливала меня в парке — так как, по ее словам, от прежней Милы остались только огромные глазищи и выпирающие ключицы, и я попросту утону в платье, которое мы с ней купили еще в середине зимы на выпускной вечер. Я послушно глотала какие-то огромные пилюли, лопала яблоки с огурцами и петрушкой, а ночью допоздна засиживалась за учебниками или думала об учителе, гадая, как он там и по-прежнему ли я для него заноза в заднице…

* * *

Весна со скоростью «Красной стрелы» промчалась мимо, и незаметно пожаловало лето. Сочная зеленая травка слегка пожухла, сирень отцвела, а я по-прежнему безвылазно сидела дома — не считая вечернего моциона в парке под ручку с мамой.

Наконец-то наступил долгожданный последний звонок. Школа гудела с самого утра. Облаченная, как идиотка, в коротенькую форму и белый кружевной передник, с бантиками на отросших волосах, я плюс ко всему еще — каким-то непонятным образом! — дала Ромке уговорить себя станцевать с ним школьный вальс. Ромка-то с детства танцует и имеет звание лауреата какой-то там премии, а я кроме как идиотски топтаться на месте ничего не умею. Но Ромка кого угодно уговорит, и я сдалась.

Ромка — надо отдать ему должное — вальсировал, как настоящий профессионал, я же пару раз едва не свалила его с ног и вечно забывала смотреть в нужную сторону, из-за чего Ромка чуть не заработал косоглазие, незаметно для других направляя мой мечущийся взгляд.

Аплодисменты послужили нам наградой за все эти мучения. И все же я зареклась в будущем танцевать с Ромкой: выставлять себя в столь невыгодном свете — сомнительное удовольствие.

После довольно сентиментального концерта и слезливых обнимашек в конце него все мои одноклассники разбрелись по школе — в алчном желании заполучить самое крутое селфи, фотографируясь разве что не со скелетом в кабинете биологии. Я же участвовать в селфи-марафоне отказалась и тихонечко прошмыгнула в кабинет литературы.

Прошлась вдоль распахнутых настежь окон, коснулась пальцами корешков старых потертых книг и остановилась напротив портрета Антона Павловича Чехова. Вспомнился разговор с Арсением Валерьевичем на тему отношений Сони и Астрова из «Дяди Вани». Я рьяно ругала доктора за то, что тот не разглядел за ничем примечательной внешностью Сони ее красивую и добрую душу, а был банально увлечен праздной и бездушной Еленой Андреевной.

— Мила, — терпеливо улыбнулся учитель, — давайте сначала. В чем суть данного произведения?

— Типа терпение и труд — все перетрут? — кисло произнесла я.

— Да, вы правы, — с одобрением кивнул учитель. — А если более развернуто…

— Если честно, то мне не понятна идея этой пьесы. Окей. Труд — это хорошо, он облагораживает и прочая-прочая. С этим я согласна. Но почему всегда любят красавиц? Это так несправедливо!

— Понимаю вас, — как-то загадочно склонил голову учитель. — А кем вы больше восхищаетесь: пеликаном или лебедем?

— Так нечестно, — сдвинула я брови. — У пеликана нет души, нет чувств, он руководствуется инстинктами. А вот взять хотя бы Соню — да, она дурнушка, но ведь она такая добрая, кроткая, трудолюбивая… И все-таки это несправедливо. Я, к примеру, тоже не красотка. Неужели я так и умру старой девой — в наш-то век силиконовых губ и грудей, когда на первое место ставится смазливая мордашка и накачанные ягодицы?

— Уж вам-то, Мила, умереть старой девой не грозит, — весело улыбнулся учитель. — За вами уже выстроилась очередь из потенциальных женихов.

— Вы о Жданове, что ли? — скривилась я. — Этот вряд ли замуж позовет. Ему только… Ну… То есть… В общем, я не рассматриваю его, как будущего мужа.

Вернемся все-таки к Чехову. Так вы согласны с тем, что если ты красив, то перед тобой открываются все двери? Считаете это справедливым?

— А кто говорит о справедливости, Мила? — без тени улыбки произнес Арсений Валерьевич. На его обычно гладком лбу я заметила задумчивые складочки. — Мир в целом несправедлив…

Он еще что-то говорил, а я даже сейчас отчетливо помнила, что в тот момент ощутила практически тоже самое, что и Соня после разговора с Астровым:

«…Душа и сердце его все еще скрыты от меня, но отчего же я чувствую себя такою счастливою?.. Голос его дрожит, ласкает… вот я чувствую его в воздухе… О, как это ужасно, что я некрасива! Как ужасно! А я знаю, что я некрасива, знаю, знаю…»[1]

А потом я вспомнила слова Арсения Валерьевича — в ту нашу последнюю встречу:

«Все эти дни, что ты болела… когда я не знал, что с тобой, и боялся самого страшного… я вдруг осознал, насколько ты стала дорога мне… Я так боялся, что из-за меня ты… Черт, я с ума сходил от желания увидеть тебя — пусть и последний раз…»

«…Мы оба совершили ошибку, решив пойти на поводу у чувств. Ни вам ни мне это не нужно…»

Я закусила губу и с силой сжала кулаки.

Как же мне его не хватало. Я скучала по этим нашим бессмысленным — как мне тогда казалось — размышлизмам, по его обаятельнейшей улыбке, доброму, все понимающему взгляду…

— Говорят: в конце концов правда восторжествует, — услышала я позади себя голос, при звуке которого мое бедное сердце забилось сильнее, — но это неправда.[2]

Я обернулась, задержав дыхание — прислонившись бедром к парте, в нескольких шагах от меня стоял Арсений Валерьевич, в легких льняных брюках и белой футболке. Его глаза лукаво искрились на загорелом лице, в руках он держал букет ромашек.

— Я слышал, ты не любишь розы, — улыбнулся он, протягивая их мне.

Передавая цветы, он случайно задел пальцами мою руку, и я ощутила, как кровь в миг прилила к щекам, стало трудно дышать.

— Спасибо, — пролепетала я, не узнавая свой сиплый голос, пряча счастливую улыбку в цветах. — Каким ветром?

— Решил увидеть собственными глазами, как танцует вальс самая красивая из известных мне девушек — и по совместительству моя бывшая ученица, — добавил он, насмешливо вздернув бровь.

— Очень смешно, — криво усмехнулась я.

— Надеюсь, Роман будет ходить? — сдерживая улыбку, спросил Арсений Валерьевич.

— После того, как я «в красках» (я изобразила в воздухе кавычки) объяснила ему до чего подло с его стороны было приглашать на танец столь неуклюжую меня, то вряд ли. Теперь до конца жизни будет передвигаться строго на костылях.

— Сочувствую, — улыбнулся учитель.

— Не стоит! — пренебрежительно махнула я рукой. — Переживет. Это мне сочувствовать нужно. Кто, думаете, будет ухаживать за этим засранцем и возить его по больницам…

Неожиданно Арсений Валерьевич перестал улыбаться и шагнул мне навстречу.

Его руки обхватили меня за талию и нежно привлекли к себе. Я почувствовала, как он коснулся губами моих волос, а затем уперся подбородком в мою макушку и заговорил — тихо и страстно:

— Прости меня, моя маленькая добрая девочка… Я думал, что поступаю правильно… Внушил себе, что все это не по-настоящему, что у нас нет ничего общего и какие-либо отношения между нами невозможны… Я почти поверил в это, а потом… ты попросила себя поцеловать… Тот поцелуй перевернул все с ног на голову. Я вдруг понял, что моя жизнь только тогда имеет смысл, когда в ней есть ты… когда я вижу твою улыбку, слышу твой игривый смех, когда могу коснуться тебя… А позже я увидел тебя целующейся с Олегом, и мир вокруг рухнул в одночасье. Я едва не убил друга. А ведь я никогда не прибегал к насилию и в любых обстоятельствах предпочитал решать дело с помощью слов… Когда же мне сказали, что ты заболела, я… я думал, что сойду с ума… Я уже чувствовал это раньше… Это не передать словами… Я рвался к тебе, Мила, был готов на все, лишь бы увидеть тебя вновь… Мне так много нужно было тебе сказать… А когда увидел, наговорил черт знает что… Идиот! — скрипнул он зубами. — Родная, простишь ты меня когда-нибудь? — вновь нежно поцеловал он меня в макушку.

Сердце билось, как ошалелое, а в голове взрывались фейерверком его слова: «Я вдруг понял, что моя жизнь только тогда имеет смысл, когда в ней есть ты… когда я вижу твою улыбку, слышу твой игривый смех, когда могу коснуться тебя…»

Неужели он любит меня? А как же Светлана? А Маша с Сашей? Как же свадьба и прочее? Неужели из-за меня он откажется от всего этого? А если да, то что я смогу дать ему взамен? Себя, этакую неуравновешенную, неадекватную девицу, которая, кроме как трепать нервы и закатывать истерики, ни на что больше не способна?

Нет уж! Арсений Валерьевич достоин большего. Он итак слишком много страдал, чтобы жениться на столь незрелой и психованной балбеске. Зачем я ему? Пройдет время, чувства охладеют, и тогда он обнаружит, что рядом с ним не та женщина, о которой он мечтал. А что если он откажется от Маши и Саши, а я не смогу родить ему ребенка, которого он так хочет? Что тогда?

Нет, я не смогу этого вынести! Ни за что. Нет.

Я слишком люблю его, чтобы позволить так опрометчиво распорядиться своей судьбой.

Слушая его сердце, бьющееся в унисон с моим собственным, вдыхая такой родной, до боли знакомый запах и понимая, что он все еще ждет от меня ответа, я глубоко вдохнула и, отстранившись, выпалила практически на одном дыхании:

— Нет, не простила. И никогда не прощу! С чего вы взяли, что по-прежнему нужны мне? Я давно выкинула вас из головы. Вы были правы, когда сказали, что мы оба ошибались, решив пойти на поводу у чувств, что ни вам ни мне это не нужно. Это действительно так. Вы, уверена, будете счастливы со Светланой. А я… выйду замуж за Темного или вообще буду жить одна, в свое удовольствие, как в фильме «Девчата», помните?

Арсений Валерьевич, чье лицо все это время было странно напряженным, вдруг хрипло расхохотался, слегка закинув голову назад.

— Браво, Мила! — усмехнулся он, когда закончил смеяться. — Вы, как всегда, неподражаемы. Вам бы в театре играть. Или в кино сниматься. Но я понял суть.

Уговаривать не стану. Надеюсь, выбор вы сделали осознанный и о последствиях не пожалеете.

На самом деле, я уже жалела о своих словах и была бы счастлива не произносить всего этого. И вновь нежиться в его объятьях, наслаждаясь такой долгожданной близостью.

Черт! Бедовая моя голова.

Но не могла же я забрать свои слова обратно — тогда уж точно все это будет выглядеть по-детски.

И я промолчала. А ведь так хотелось закричать о том, как сильно я его люблю и как отчаянно мечтаю быть рядом с ним — всегда, всю вечность.

Когда он уходил, я до крови кусала губы, игнорируя безудержным потоком льющиеся слезы.

Браво, Мила. Теперь он точно не вернется. Никогда…

15

После фотосессий с учителями, скелетами и прочей школьной атрибутикой одноклассники веселой жизнерадостной гурьбой отправились в парк — на новый селфи-марафон, а я села в электричку и достала айфон.

Вдруг жутко захотелось вновь услышать голос учителя, но вряд ли он захочет со мной говорить — после всего, что я ему наплела. Похоже, он сразу смекнул, что я блефую, и теперь думает обо мне черт знает что.

— Алло? — вдруг раздался из трубки знакомый голос, и я ужасом осознала, что набрала номер Олега — по ошибке.

Блин. И что мне ему сказать?

— Мила? Ты?

— Э… Да, я. Как… поживаешь? — бодро осведомилась я, приклеив к лицу одну из своих незаменимых улыбочек а-ля Мэри Поппинс.

— Черт возьми, Мила! — почему-то обрадовались на том конце провода. — Где вы сейчас? Ты с Сеней? Вот мерзавец! Он же признался тебе, да? Ты счастлива?

Слезы заструились по щекам, и я стала поспешно смахивать их с подбородка, чтобы они не замочили чертов передник, который мама одолжила у бывшей выпускницы. Потом шумно зашмыгала носом, давая понять, что я далеко не счастлива, а наоборот — в полном раздрае.

— Милка! — рассмеялся Олег (вот же бесчувственный чурбан!). — Перестань разводить влажность. Тебе не плакать, а смеяться нужно! Так вы сейчас где? Он повел тебя в свою любимую пиццерию, да? Надеюсь, ты любишь пиццу? Он хоть спросил тебя об этом? Погоди… Так ты поэтому плачешь? Ты терпеть не можешь пиццу и не знаешь, как ему об этом сказать?

Вот же черт!

— Да не в какой мы не пиццерии! — заревела я, размазывая по лицу слезы вперемешку с соплями. — И ни в чем он мне не признавался! Я отшила его, понимаешь? Я сказала, что выйду за Темного или вообще останусь одна, как Тося из «Девчат», а он пусть женится на Светлане, потому что… потому что так будет лучше…

Последовала долгая пауза, в течении которой я продолжала бороться за пристойный вид фартука, на котором слезы вперемешку с тушью могли оставить безобразные разводы или пятна.

— Лучше? — наконец-то услышала я вибрирующий от с трудом сдерживаемой злости голос Олега. — Лучше, Мила? Для кого? Ты хоть понимаешь, что натворила?

Он же любит тебя, тупая твоя башка! Он был готов отказаться от всего ради тебя.

Переступить через себя, запихнув подальше чертов здравый смысл, который так долго держал его на расстоянии от тебя. И ты… взяла… и отшила его? Мила, где в тот момент была твоя голова? Какого черта ты… Теперь ты понимаешь, что все кончено? Другого шанса у тебя не будет…

— З-знааю, — зарыдала я еще сильнее. — Я с-сглупила, да. Я… я думала, что н-недостойна его… что не заслуживаю такого, как он, п-понимаешь?

— А ты ведь действительно его не заслуживаешь, Мила, — «утешил» меня Олег. — Я знал это с самого начала. Но я также знал, что он любит тебя, а значит он разглядел в тебе то, что не могут видеть другие.

— Н-неправда! — прорыдала я в трубку. — Ему просто п-понравилось, как я целуюсь.

На том конце провода расхохотались.

— Черт, Милка! Да ты кого угодно сведешь с ума! И что нам теперь с тобой делать?

Ты же хочешь вернуть его, я правильно понимаю?

— Д-да.

— Скажи, Мила, только честно, ты действительно любишь его? Или это все подростковые гормоны?

— Гормоны, наверное, — пролепетала я, прислонившись мокрой щекой к прохладному оконному стеклу.

— Понятно, — фыркнул Олег. — Значит, любишь. А платье вечернее у тебя есть?

План Олега был гениально прост и в то же время комичен. Я, вся такая стройная и утонченная, в элегантном вечернем платье, заявляюсь на мальчишник Арсения Валерьевича и… все! Дальше я действую по обстоятельствам.

Хм… Страшно подумать, куда меня заведут эти обстоятельства.

Платье, которое мы купили с мамой на выпускной, сложно было назвать вечерним. Это было неоново-желтое нечто, со слегка расклешенной короткой юбкой. К нему я купила неоново-розовые туфли на высоченной шпильке, и это должно было послужить мне на руку — таким образом я не буду выглядеть среди друзей Арсения Валерьевича этакой малолеткой. У меня вполне сформировавшаяся фигура. Грудь, конечно, могла бы быть побольше, а бедра покруче, но меня все устраивало — на данный момент.

Окей. С нарядом разобрались. Теперь прическа и макияж!

Волосы я собрала на затылке в высокий хвост, наклеила накладные ресницы, прошлась по губам ярко-розовой помадой и воткнула в уши золотые серьги-обручи.

Взыскательный взгляд в зеркало…

Мамочки!

Я выгляжу, как… как… Да я сногсшибательна! У Светланы этой нет никаких шансов — зуб даю!

Восхищенный взгляд Олега послужил тому подтверждением.

— Ты обалденно… потрясающе выглядишь! — почти выдохнул он, пожирая меня глазами. — Уверена, что любишь этого остолопа? Может, мы с тобой… ну это… — кокетливо поиграл он бровями.

— Кто-то однажды пафосно заявил, что ни за что и никогда не оставит свою единственную возлюбленную, — напомнила я, принимая его руку.

— Уже и пошутить нельзя, — якобы обиженно буркнул парень и усадил меня в такси.

— Куда едим? — с нарастающим волнением поинтересовалась я, чувствуя себя направляющейся на бал Золушкой.

— Скоро увидишь! — загадочно сообщил Олег и протянул мне приглашение. — Без него тебя не пропустят, — пояснил он в ответ на мои округлившиеся глаза.

— Ладно, — я взяла приглашение и сунула его в сумку-клатч такого же неоново-розового цвета, что и туфли. Хм. Надеюсь, я не переборщила с неоновыми оттенками.

По дороге в неизвестность я узнала от Олега много чего интересного. С учителем они дружили столько, сколько он себя помнил. Они жили по соседству, вместе играли, вместе ходили в один и тот же класс, вместе влюбились в одну и ту же девушку — в Женю. Евгения же практически с первого взгляда влюбилась в Арсения, и Олег решил уступить любимую другу. Тем более, что Арсений и Женя души друг в друге не чаяли и любили так, что даже страшно было за них обоих.

Когда девушка поняла, что умирает, то попросила Олега быть с ней вместо Арсения — видеть любимого в эти минуты было выше ее сил. Перед смертью Женя заставила пообещать Олега, что он проследит за тем, чтобы самый дорогой ей человек был счастлив — по-настоящему счастлив. И Олег пообещал — на свою голову. Откуда ему было знать, что его друг влюбится в свою же ученицу!

— Не вижу в этом ничего предосудительного! — насупилась я, отвернувшись к окну.

— Да брось! — засмеялся Олег, и у меня появилось острое желание скинуть туфлю и запустить ею этому нахалу в лоб. — Кто говорит о предосудительности? Проблема ведь не в том, что ты его ученица или что ты младше его практически в двое. На эти условности мне плевать. Сложность заключается как раз в характере Арсения и в его прошлом… Женька тоже была младше его, и это его нисколько не заботило.

Но знала бы ты, что ему пришлось вытерпеть от жениных родителей. Эти постоянные скандалы, унижения… Они ни во что его не ставили, считая, что Арсений — а он в ту пору был обычным студентом, ночами барменом подрабатывал — что он не достоин их дочери, что ей с ним будет плохо. Они даже обвинили его в ее смерти, представляешь? — Олег какое-то время молча смотрел впереди себя, его руки слегка дрожали.

Я закусила губу, разрываясь между желанием обнять его и опасением в тот же миг разрыдаться. На мое счастье, после короткой паузы он продолжил:

— Однажды я напился и заявился к ним домой. Я кричал, что они бездушные твари, что им на Арсения молиться нужно, что такого жениха для своей дочери, как он, им даже при большом желании не найти… В общем, они были в шоке.

Арсений после этого потом со мной месяц не разговаривал… Он всегда страдал молча… Еще в детстве, когда разбивали в кровь колени или получали от пацанов постарше, я орал как бешеный, а Сеня лишь стискивал зубы и молчал… А после смерти Женьки он и вовсе в тень превратился — уволился из клуба, стал по ночам поезда разгружать, упахивался так, что потом еле двигался, а утром шел на занятия, корпел над учебниками… Ох, Мила, я, когда он получил диплом — причем, диплом с отличием, — с трудом узнал его — всегда жизнерадостный и боевой мальчуган превратился в жутко начитанного, выдержанного, интеллигентного — ненавижу это слово! — в миг повзрослевшего человека. А вот, когда он встретил тебя, Мила, — и тут Олег накрыл мою дрожащую руку своей и осторожно пожал ее, — я вновь стал узнавать в нем прежнего Арсения. Конечно, он не перестал быть джентльменом до кончиков ногтей, и все же бывают моменты… это когда он говорит о тебе, — уточнил он, насмешливо улыбнувшись, — знаешь, он как будто преображается в такие минуты… он вновь заразительно хохочет, начинает забавно жестикулировать, трет нос, ерошит волосы… И я уж подумал, что он вернулся — тот, прежний Сеня, с которым мы лазали по деревьям, дергали девчонок за косички, играли в футбол… А тут ему вдруг приспичило жениться на Светлане — и как можно скорее. Уже заявление в ЗАГС подали, казалось бы, чем не повод для радости? Но я видел, что глаза у друга все такие же грустные, безжизненные. Он улыбался, но все это было жалким фарсом. Чтобы убедить всех и меня в том числе, что он безмерно счастлив. Но я же не слепой. Ведь он делал все это, чтобы забыть тебя, Мила, чтобы вырвать из сердца любовь, благодаря которой он вновь стал смеяться…

Странно все это: слушать об Арсении Валерьевиче, представляя его то босоногим мальчишкой, то пылким влюбленным, то сдержанным учителем… Было острое ощущение, что все это происходит не со мной. Неужели Олег прав, и учитель действительно так любит меня, что готов пожертвовать всем ради меня, наплевав на общественное мнение, отказавшись от усыновления?

Ах, бедовая моя голова! Как же я виновата перед ним. Столько времени строила ему глазки, выпросила поцелуй, а когда он открыл мне душу и практически признался мне в любви, взяла и оттолкнула, возомнив себя этакой роковой красоткой, разбрасывающейся кавалерами направо и налево. А что если это любовь всей моей жизни, и Арсений Валерьевич — моя вторая половина, а я вот так просто отказалась от нее!

Я в отчаянии заерзала на сиденье.

Когда же мы наконец приедем? Я чувствовала, как моя решимость потихоньку испаряется, оставляя место панике и… здравому смыслу. Только благоразумия мне не хватало! Я же тогда ни на что не решусь и сбегу, едва завидев вдалеке фигуру учителя.

Так, Мила, вдохни поглубже… Вот так. Теперь возьми себя в руки и повторяй за мной:

«Я люблю Арсения Валерьевича. А остальное не важно. На войне все средства хороши. Я приложу все усилия, использую все известные мне методы, чтобы вновь завоевать Арсения Валерьевича. И пусть весь мир подождет…»

Мальчишник проходил в каком-то пафосном заведении, с гигантскими охранниками-афроамериканцами на входе, в черных костюмах и черных же солнечных очках, с жутко сосредоточенными, словно выкованными из железа физиономиями.

Я смущенно протянула приглашение, уже внутренне готовая к тому, что охранники вычислят каким-то непонятным мне образом (может у них в очках сканеры какие-нибудь), что я несовершеннолетняя и что вообще меня здесь никто не ждет, и вышвырнут на улицу, всю такую разряженную и надушенную. Но, к моему величайшему удивлению, меня пропустили и даже пожелали прекрасного вечера.

Хм. Интересно.

В холле Олег предложил мне припудрить носик, показав взглядом на женский туалет, а сам скрылся за какими-то дверьми.

Хм. А вот это уже странно.

В уборной было шикарно. Даже страшно как-то справлять нужду в комнате, соперничавшей по красоте с залой Версаля, например, или Петергофа. Кощунство какое-то!

Я вымыла руки, сбрызнулась мамиными духами от Chanel и улыбнулась своему отражению в зеркале, чтобы проверить, не застряло ли что-нибудь между зубами.

Окей. Дело сделано! И что теперь?

Высунула голову из туалета и огляделась. Пусто. Куда идти-то? И где этого Олега носит?

И тут я вскрикнула, вовремя прикрыв рот ладонью, обнаружив входящего в здание Арсения Валерьевича.

Ах, до чего же он красив! Стройный, подтянутый, в строгом черном костюме, белой рубашке и узеньком галстуке в тон. Темные волосы зачесаны назад, нисколько не портящая его бородка — даже напротив, придающая его облику… шика что ли — аккуратно подстрижена, темно-карие глаза со слегка расширенными зрачками как-то странно мерцают. Уж не подшофе ли он?

Хм. Кто знает, какой бес может вселиться в него под этим делом?

Что-то я начинала страшиться своей затеи. Мне ведь даже нет восемнадцати, а мальчишник предполагает наличие алкоголя, стриптиза (вот черт, об этом я вообще как-то не подумала) и настроенных на веселье, подвыпивших мужчин.

Блин! Мила, во что ты ввязалась? Как выпутываться-то потом будешь? А если Олег тоже напьется и начнет приставать?

Вот же я попала!

Дыши, Мила. Не забывай про дыхание. Вдох-выдох, вдох-выдох.

Окей. Может и не стоит паниковать раньше времени? Вряд ли Арсений Валерьевич стал бы общаться с пьяницами и пошляками. Он скорее всего пригласил таких же интеллигентных и воспитанных людей, как и он сам.

Возможно, они выпьют немного шампанского, хорошо так закусят — солянкой там какой-нибудь или пиццей, потравят анекдоты (приличные, конечно же), может сыграют в шахматы или обсудят события в мире, а потом тихо-мирно разойдутся по домам. Без драк, попоек и случайных половых связей.

Хм. А мне, интересно, когда втиснуться в их высокоинтеллектуальное времяпрепровождение?

— Эй, ты что тут застряла? — прервал мои сумбурные размышления Олег. — Пойдем.

Я отведу тебя кое-куда.

Я послушно последовала за мужчиной и оказалась в огромной, сверкающей из-за обилия медной утвари кухне. Там все шкворчало, бурлило, кипело и пахло специфически: травами и специями всякими. Мы прошли еще немного, преодолели длинный коридор и вошли в небольшую комнату, большую часть которой занимал огромный многоярусный торт.

— Полезай! — велел мне Олег, открыв увенчанную целующимися молодоженами крышку.

— Что? — оторопела я, в страхе попятившись. — Это еще зачем?

— Вылезешь из торта, когда я дам команду.

— А потом что? — зло прищурилась я. — Станцевать перед вами стриптиз? Ты для этого меня сюда позвал?

— А что тут такого? — почесал подбородок Олег. — Разве плохая идея?

— Плохая? — Я едва сдерживалась, чтобы не наорать на него. — Да это самая мерзкая, отвратительная идея, какая только могла прийти тебе в голову! Все! Я ухожу. Не желаю участвовать в этом вашем вертепе!

И я выскочила из комнаты, с наслаждением хлопнув дверью.

Слезы брызнули из глаз, но я ожесточенно вытерла их ладонями, уже не заботясь о макияже.

Да за кого он меня принимает? Я что, шлюха какая-нибудь? Так бы и треснула его чем-нибудь тяжелым!

Резко остановившись, я развернулась и со всей силы ударила кулаком в стену. И застонала от боли.

С болью вернулись и остатки здравого смысла.

Какого черта я сюда притащилась? На что я надеялась? Как можно вернуть любимого человека, когда столько всего сказано, сделано и не сделано?

Я должна вернуться домой. Арсений Валерьевич был прав: я сделала свой выбор, оттолкнув его тогда. К чему теперь горевать? Тем более, что изменить что-либо вряд уже получится. Пусть хотя бы он от души повеселится этой ночью.

Эгоистично было бы с моей стороны портить ему это веселье.

Глубоко вздохнув, я расправила несуществующие складки на платье и поцокала вдоль коридора в поисках выхода.

Сначала я уперлась в тупик, затем вышла на какие-то задворки, а потом и вовсе банально заблудилась в огромном темном помещении, едва не свернув там шею, оступившись на непонятно откуда взявшихся ступеньках.

Черт! Да что за напасть-то такая!

И не курю ведь, а то бы имелась зажигалка, чтобы осветить себе путь, и сигарета — для успокоения нервов…

Фу! О чем я думаю? При стрессе какие только мысли в голову не лезут. Бррр!

Ну вот. Теперь папу вспомнила…

Нет, с этим что-то нужно делать! Не могу я вот так просто сидеть и ждать, пока кто-то меня спасет. А если в этом помещении никто и не появится? Я что, так и умру от голода и холода, и никто даже не хватится меня?

И тут я запаниковала.

Я вскочила со ступенек, на которых все это время сидела, и на ощупь стала продвигаться в направлении выхода — почему-то мне казалось, что он находится именно в этой стороне. И — о чудо! — я наконец-то нащупала ручку двери, за которую тут же ухватилась и изо всех сил потянула на себя. И тут же страдальчески всхлипнула — дверь была заперта.

Нет!

Я дернула за ручку еще раз. И еще раз. И дергала ее, пока ручка не оторвалась, и я не шмякнулась задницей на пол.

Но вместо того, что расплакаться от боли и разочарования, я, не на шутку разозленная, тут же вскочила на ноги и ринулась к двери, намереваясь выбить ее плечом. И как раз в этот момент дверь распахнулась, и я, подобно ласточке, вылетела в какую-то огромную залу, зажмурившись от слепящего света и обилия позолоты, которая была повсюду. Упасть мне не позволили чьи-то вовремя подхватившие меня руки.

— Привет! — увидела я над собой улыбающееся лицо обаятельного брюнета. — Вы к нам?

— Э… — заморгала я, еще не до конца веря в свое спасение. — Кажется… да.

— Ну и отлично! — обрадовался брюнет, возвращая меня в вертикальное положение. — И как зовут прекрасную незнакомку?

— Мила, — смущенно улыбнулась я. — А… вас?

— Сорри, — кокетливо вскинул брови незнакомец. — Я не представился. Александр, к вашим услугам.

— С кем это ты общаешься, Алекс? — насмешливо поинтересовался у него высокий блондин, с улыбкой Том Круза. — Познакомишь?

— Сергей, это Мила, — галантно представил меня другу Алекс. — Мила, это Сергей.

— Для вас просто Серж, — склонился Сергей к моей руке, слегка коснувшись ее губами.

— А я просто Мила, — нервно хихикнула я, выдергивая пальцы из его обжигающей кожу ладони. — Э… У вас не найдется чего-нибудь выпить? — похлопала я кокетливо накладными ресницами. — Что-то в горле пересохло.

— Да, конечно, — Алекс тут же приобнял меня за талию и провел к одному из многочисленных столиков, усадив на стул и поставив передо мной бокал с шампанским. — Может, канапе с черной икрой? — заботливо поинтересовался он, подставляя ко мне тарелку со всевозможными закусками и крохотными тартинками. — Вот тут креветки, сыр…

— Может вы фруктов хотите? — участливо склонился надо мной Серж.

— Э… нет, спасибо, — я со смущенной улыбкой вонзила зубы в кусочек сыра. — Пожалуй, этого достаточно. Благодарю.

Благодарю? Мама дорогая! Что я несу?

— Не стоит благодарности, — улыбнулся Алекс, присаживаясь рядом со мной и завладевая моей свободной рукой. — Когда еще выпадет возможность накормить такую очаровательную девушку?

Жалко улыбнувшись, я осушила бокал с шампанским, пожевала немного сыра и подняла глаза, чтобы наконец осмотреться. И закашлялась, поперхнувшись крошкой от сыра — прямо напротив меня, за самым центральным столиком небрежно восседал Арсений Валерьевич и сверлил меня хмурым взглядом.

Сглотнув, я опустила голову, делая вид, что копошусь в сумочке.

16

Черт! Неужели он все видел? Видел, как я строила глазки Сержу и едва не млела в объятьях Алекса? И что он теперь обо мне подумает?

Мне нужно срочно уходить! Желательно, до стриптиза. Наблюдать за тем, как Арсений Валерьевич пялится на чьи-то женские прелести… Нет уж. Увольте.

С меня довольно!

Вырвав руку из цепких пальцев опешившего Алекса, я резко вскочила на ноги и, пролепетав что-то насчет необходимости срочно припудрить носик, стремительно ринулась в сторону дверей, которые, как я надеялась, выходили в вестибюль. Я летела, практически не замечая ничего вокруг, сосредоточенная на поставленной перед собой цели — как можно быстрее унести отсюда ноги и спасти жалкие крохи своего достоинства, когда вдруг боковым зрением заметила плавно въезжающую в зал тележку с многоярусным тортом, из которого, как я знала, должна была с минуты на минуту выскочить полуголая девица.

Я резко затормозила, но, видимо, недостаточно резко или же мраморный пол был слишком скользким, но меня реально несло прямо на этот торт. Я представила себя на полу, с головы до ног вымазанной в взбитых сливках, в обнимку с перепуганной стриптизершей, и меня едва не вырвало. Зажмурившись, я по инерции еще какое-то время летела в направлении торта, пока кто-то не подхватил меня за талию и, только почувствовав спиной какую-то твердую поверхность, я распахнула глаза. И ахнула, увидев перед собой разгневанное лицо учителя.

— Арсений Валерьевич… — пролепетала было я, но мне не дали договорить.

Грубо схватив за локоть, меня втолкнули в какое-то помещение, больше похожее на будуар, и, развернув к себе лицом, несколько раз встряхнули.

— Мила! Какого черта вы сюда заявились? И что, черт возьми, вы делаете в компании этих прожженных ловеласов?

Я слегка обомлела от такого количества ругательств и едва понимала, о чем вообще речь.

Ловеласов? Это он о ком? Об Алексе с Сержем?

Хм. Вполне себе приличные молодые люди. Чересчур галантные, правда, что, собственно, не портило общего впечатления. Подумаешь! Может, они начитались этого из книжек по этикету или психологии типа «Мужчины с Марса, женщины с Венеры» и теперь вот пытаются блеснуть своими знаниями.

Погодите… А почему он на меня кричит? Я что, преступление какое-то совершила? Всего-то выпила бокал шампанского… на голодный желудок…

Черт! Голова кружится… И ноги как-то подозрительно подкашиваются…

— Мила, вы слышите меня? — теперь руки учителя бережно держали меня за плечи, а тихий, полный ласковой заботы голос будто обволакивал меня, лишая сил сопротивляться. Я едва ли не таяла в его таких теплых и нежных объятьях.

— Арсений Валерьевич, — я попыталась сфокусировать взгляд на лице учителя, — скажите, вы любите меня?

Я увидела, как он сглотнул, на скулах задвигались желваки.

— Мила…

— Не хотите говорить, я понимаю… тогда… поцелуйте меня… — и я потянулась на цыпочках, чтобы обнять его за шею, но Арсений Валерьевич перехватил мои руки и грубо скинул их со своих плеч.

— Мила, не вынуждайте меня прибегнуть к силе. Вы должны уйти. Немедленно!

— Я никуда пойду! — дерзко вскинула я голову. — Я пришла, чтобы… чтобы заставить вас передумать. Вы совершаете ошибку…

— Если мне не изменяет память, — резко оборвал меня учитель, — то это вы оттолкнули меня, когда я попытался вывести наши отношения на новый уровень…

— Наши отношения? На новый уровень? Вы так это называете? О каких отношениях вообще идет речь? Я что-то пропустила?

— Мила, прошу вас… — устало прикрыл глаза учитель. — Давайте не будем ссориться… Теперь уже поздно что-либо менять. У нас был шанс все исправить, но… Произошло то, что произошло. Я принял решение. Я женюсь на Светлане…

— Но это неправильно! — воскликнула я, в отчаянии вцепившись в его плечи. — Это… это абсурд. Как можно добровольно лишать себя счастья?

— Мила, вы преувеличиваете, — улыбнулся учитель. — Светлана — не такая уж плохая. Вы просто ее не знаете. Мила, послушайте: я не брошу Светлану. Об этом не может быть и речи. Она этого не заслужила…

Слезы тихими ручейками заструились по щекам. Ну и пусть. Не желаю их скрывать! Пусть видит, как мне сейчас больно…

— Не заслужила? — сглотнула я. — А я… я, значит, заслужила?

— Мила…

— Что Мила? Ну что Мила? Вы считаете, что сделали все, чтобы с чистой совестью вступить в этот брак? Приобняли меня по-отцовски, попросили прощения и решили, что дело сделано? Вы даже ни разу не признались мне в любви! По-вашему, я должна была сама догадаться? Или… вы и не любили меня? И все это было лишь плод моего воображения?

Последовала долгая пауза, в течении которой я просто стояла, склонив голову и вперив взгляд в пол, наблюдая, как слезы капают на кончики моих ярких туфель, оставляя на них влажные дорожки.

— Мила, — услышала я, наконец, сдавленный голос Арсения Валерьевича, — мне жаль, что я причинил вам боль… Простите меня…

И тут я улыбнулась и подняла высоко голову, смахнув слезы.

— Окей! — произнесла я как можно жизнерадостнее, улыбаясь во весь рот. — Жениетсь вы на ком угодно! Да хоть на Далай Ламе. Мне все равно! Я буду веселиться! Вот прямо сейчас пойду и начну танцевать. И вы меня не остановите!

И прежде чем Арсений Валерьевич успел что-либо сказать, я распахнула двери и выбежала в зал. Остановившись посреди танцпола, я подождала, пока все присутствующие поднимут на меня глаза, подмигнула диджею — благо он оказался парнем смекалистым — и когда зазвучали первые аккорды зажигательнейшего микса, схватила за руку первого попавшегося парня и вытянула его на танцпол.

И в миг пожалела о содеянном. Парень оказался любителем брейк-данса. Пока он крутился на голове, а скорее во всю выпендривался — под слабое улюлюканье собравшихся, я немного потопталась в сторонке, осушила пару бокалов шампанского, проверила входящие звонки на телефоне и, решив, что сегодня явно не мой день, отправилась на поиски злосчастного выхода.

— Мила! — окликнул меня чей-то смутно знакомый голос и, обернувшись, я увидела бегущего ко мне Алекса. — Мила, вы, надеюсь, не уходите? Я заказал у диджея медленную композицию… Потанцуем?

И он протянул мне руку в приглашающем жесте.

Думала я недолго.

Эх, была не была! Когда еще мне представится возможность танцевать с таким привлекательным и явно неравнодушным ко мне мужчиной? Второй аспект особенно согревал сердце. Когда человек, которого ты любишь, в ответ на твое возмущение его нежеланием признаваться тебе в любви говорит «прости», это очень сильно бьет по самолюбию.

Так что я вложила свою ладонь в руку Алекса, и под чудную композицию Metallica «Nothing Else Matters» мы закружились посреди танцпола. Мы — и больше никто.

Мои пальцы невольно начали перебирать длинные пряди мужчины — на ощупь они были мягкие и шелковистые. Ужасно захотелось запустить в них всю ладонь.

Закусив губу, я подняла глаза на Алекса и натолкнулась на его напряженный взгляд.

— Вы ведь здесь из-за Арсения, не так ли? — с плохо скрываемой грустью спросил он.

— Вот еще! — вскинула я гордо голову. — С чего вы взяли?

— Вы ведь сейчас с ним говорили в той комнате? Вы выбежали оттуда с таким лицом… Он обидел вас?

— Он… Я думала, что он любит меня, — опустила я глаза.

— А вы любите его?

— Люблю, — вздохнула я, закусив губу. — Но разве это имеет какое-то значение? Он все равно женится. Ему плевать на меня.

— А хотите, мы проверим это? — кинув быстрый взгляд куда-то мне за спину, загадочно приподнял он бровь.

— Как?

— А вот так…

И Алекс приник с поцелуем к моим губам. Я вздрогнула, изумленно распахнув глаза, и увидела, как Алекс подмигнул мне.

— Он смотрит на нас, — прошептал он мне в губы. — Обнимите меня крепче за шею.

Окей. И будет лучше, если вы ответите на поцелуй…

Я незаметно кивнула и приоткрыла губы.

В голове шумело — от выпитого шампанского и громкой музыки. А тело мое жило собственной жизнью.

Алекс целовал меня страстно и вместе с тем нежно, все крепче сжимая в объятиях.

Я попыталась расслабиться и насладиться моментом, но страх, поселившийся в сердце, стал разрастаться, как снежный ком. В итоге я запаниковала, в отчаянии вцепившись в широкие плечи мужчины, лишь усилием воли заставляя себя не плакать.

Уже завтра Арсений Валерьевич женится на Светлане — в этом я нисколечки не сомневалась, несмотря на все свои попытки помешать этому. Если он и любил меня когда-то, то теперь им движет чувство долга, а учитель никогда — если я верно разобралась в его сущности — не пойдет против своей совести. Он скорее будет бороться со своими чувствами всю жизнь, чем причинит кому-либо боль. Я — не в счет. Я первая заставила его страдать. Столько времени трепала ему нервы, играла с ним, как кошка с мышкой, то бесстыдно соблазняя, то резко отталкивая. Я сама виновата в том, что он отказался от меня. Теперь слишком поздно. Он принял решение. И я должна уважать его.

— Я не могу, — разорвав поцелуй и слегка отстранившись, прошептала я возле губ Алекса. — Простите…. Я лучше пойду.

И, прервав танец, я, пошатываясь, побрела к первой попавшейся двери.

Каково же было мое удивление, когда за ней обнаружился выход на улицу. А я столько времени блуждала, разыскивая эту чертову дверь!

Вдруг стало невыносимо жаль себя. Я всхлипнула, прошла еще пару шагов, споткнулась об какую-то корягу и растянулась на земле, расцарапав в кровь колени.

— Проклятье! — выругалась я вслух, едва не плача. — Да что за наказание! Ненавижу этот чертов день! Ненавижу эти гребаные каблуки! Ненавижууу…

И я банально разрыдалась, обхватив окровавленные колени и уткнувшись в них подбородком.

А в следующее мгновение увидела, как напротив меня опускается на корточки Арсений Валерьевич — его глаза влажно блестели в темноте. Он осторожно подул на мои израненные коленки — сначала на одну, потом на другую. Легко коснулся их пальцами, а затем придвинулся ближе и нежно поцеловал каждое, не спуская с меня сверкающих глаз.

— Болит? — услышала я его приглушенный голос.

Я отрицательно покачала головой.

— Устала?

Я кивнула.

Он молча поднялся и, подхватив меня на руки, сел на стоявшую неподалеку скамейку, усадив меня к себе на колени.

— Девочка моя, — глухо произнес он, прижавшись щекой к моей щеке. — Я так виноват перед тобой. Прости меня…

Вздрогнув, я вскинула голову. Арсений Валерьевич встретил мой изумленный взгляд ласковой улыбкой.

— Я люблю тебя, Мила. Давно полюбил. Прости, что не сказал об этом раньше…

Мне жаль, что тебе пришлось столько перенести из-за моей… чертовой гордыни. Я вел себя глупо…

Я замерла, не сводя глаз с учителя. Дыхание мое участилось, кровь прилила к щекам. Я слегка отодвинулась и, сглотнув, спросила:

— Вы шутите, да? То есть… допустим, я верю в вашу любовь, но вы ведь это не серьезно, не так ли? Завтра вы женитесь на Светлане, и изменить что-либо будет уже невозможно. Только… зачем вы так со мной? Уж лучше вы бы сказали, что ненавидите меня, что я вам противна и что…

— Мила… — запрокинув мне голову, Арсений Валерьевич посмотрел на меня сверху вниз и улыбнулся — весело, по-мальчишески. — Неужели ты думаешь, что я женюсь на Светлане после того, как признался в любви тебе? Поверь, у меня огромное количество недостатков, но цинизм в их число не входит. Я поговорю со Светланой. Надеюсь, она простит меня… Что-то не так? — спросил он, заметив мои нахмуренные брови. — Ох, Мила, — вздохнул он, приподнимая мой подбородок, — ну что еще? Только не говори, что тебе плевать на меня. Все равно не поверю.

— Нет, не плевать, — я закусила губу, силясь подобрать подходящие слова. — Но… меня не отпускает ощущение того, что все это неправда. Вы ведь не можете любить меня! Я столько врала вам… пыталась соблазнить, а потом, чтобы вернуть вас, позволила себя целовать малознакомым парням — сначала Олегу, потом Алексу…

Вы должны презирать меня. Я такая… я такая идиотка…

— Да, — согласился он, целуя меня в шею, — а еще жутко неуравновешенная, спонтанная, противоречивая… — он уткнулся носом в ложбинку между моим плечом и ключицей, и в какой-то момент я почувствовала, что он улыбается, — …и вместе с тем, милая, добрая, забавная… — продолжил он, целуя мои пальцы, — девушка, легко находящая общий язык с пятилетними малышами и запутавшаяся в собственных чувствах… девушка, от которой я однажды потерял голову и вряд ли смогу что-то с этим поделать… Ну а с Алексом я разберусь позднее, — резко бросил он, притянув меня к себе еще ближе. — Ты — моя и только моя. Пусть он, Олег и все остальные зарубят это себе на носу!

— Учитель ревнует? — насмешливо вскинула я брови.

— Учитель разгневан, — прорычал он, закрывая мне рот поцелуем…

Примечания

1

Цитата из «Дяди Вани» А.П. Чехова.

2

Цитата принадлежит А.П. Чехову.

Content

Елизавета Горская
Мила'я любовь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Примечания