Второй полёт Гагарина

Глава 1

1

Стоило выбраться из-под одеяла, подчинившись тревожному предчувствию, как босые ноги ощутили холод дощатого пола. В полумраке виднелись казарменные ряды коек, через проход на меня надвигалась пара худых парней, оба выше ростом, лица до глаз замотаны полотенцами, сзади виднелись ещё трое.

- Допрыгался, салажня? Ща узнаешь: дедушек надо уважать.

Старослужащие принялись «учить» молодых? Как всё знакомо! В прямом смысле слова – до боли.

- Юра, берегись! – донеслось откуда-то сбоку, на этом поддержка закончилась.

Обладатель полотенца выбросил кулак, намереваясь вырубить меня первым же хуком. Я уклонился и пробил ему в корпус, затем сцепился со вторым.

Что происходит? Как здесь оказался? Не до рассуждений, дрался чисто на рефлексах, отметив, что тело моё вдруг стало молодым, быстрым, гибким, словно сбросил полсотни прожитых лет… Да, это просто сон, но чертовски реальный, было очень больно, когда старички, уже потерявшие полотенца, своей массой прижали меня к стене и метелили со всей пролетарской ненавистью.

Вспыхнули потолочные лампы, чей-то командный голос прокричал:

- Отставить! Смирно! Что здесь происходит?

- Молодой безобразничает! Набросился на нас.

Отвечал ему балбес, обещавший привить уважение к дедушкам.

Поскольку оба нападавших прекратили разминаться со мной как с боксёрской грушей, я бессильно сполз по стене вниз. Из носа текли кровавые ручьи, в голове словно кружилась карусель. И нестерпимо вдруг захотелось курить, хоть бросил полвека назад.

- Бушнев! Шпанько! – гремел тот же голос. – Опять ваши художества. Старший наряда! Вызвать дежурного по училищу. Сержант! Встать можешь?

Это меня, что ли?

- Так точно…

Ответить по-уставному, вытянувшись «смирно», так, как в меня вбивали два года срочной службы, а потом двадцать три года в ВВС, не мог. Даже когда выпрямился, планета покачивалась под ногами, один глаз не хотел открываться более чем наполовину.

- Дергунов! Помоги сержанту одеться и отведи в санчасть. Вы двое отправитесь под арест за нападение на помощника командира взвода.

- Он первый начал, товарищ капитан! – совсем по-детски промямлил второй из драчунов, но никакого сочувствия не вызвал.

Пацаны тем временем усадили меня на койку. Кто-то принёс мокрое холодное полотенце и обтёр лицо. Сознание вполне прояснилось и с безжалостностью прокурора сделало вывод: происходящее – ни разу не сон, не галлюцинация. Пока имело смысл не спешить и довериться двум молодым людям, лучше ориентирующимся в местных реалиях.

Я натянул синие галифе и защитного цвета гимнастёрку, намотал портянки, вспоминая, как приходилось это делать десятки лет назад. Вставил ноги в безупречно начищенные сапоги. Затянул ремень. Парни помогли надеть шинель, а вот с зимней шапкой – беда, здоровенный шишак, вспухший на лбу, противился её водружению на голову. Названный Дергуновым извлёк из тумбочки летнюю пилотку со звёздочкой, и мы втроём покинули казарму.

Шли куда-то через плац. Другой боец, с буквой К на шинельном погоне, стало быть – курсант, плёл что-то примирительное: да ты не думай, не все старшаки против тебя, это только Бушнев, Шпанько и Ошурков совсем охреневшие… Потом добавил несмело:

- Ты же других не назовёшь? Ну, когда к замполиту потянут?

- Я видел только Бушнева и Шпанько. Не бзди. Остальных не сдам.

Эти фамилии запомнил со слов капитана. А остальные… Наверно, предстоит выучить.

Фельдшер делово осмотрел, задал несколько вопросов, тщательно вглядывался в зрачки. Вынес вердикт: ничего страшного, но лучше полежать пару дней в лазарете. Замазал мне ссадины чем-то щиплющим, по поводу фингала, залившего глаз, выписал в качестве лекарства утешительное «до свадьбы заживёт». Скормил пилюльку, дав запить из гранёного стакана.

- Курсант Гагарин! Отдыхать. Утром осмотрит врач.

В дверном стекле мелькнуло отражение, мутное, но я определённо видел этого человека. На плакатах, по телевизору, в газетах. Неужели…

Через четверть часа, наконец, оказавшись на койке и в относительной безопасности, поскольку на второй койке в палате маялся животом татарин-первокурсник, что-то сжевавший в увольнительной и не агрессивный, можно было заняться проблемами глобальными: кто я, где нахожусь, и, главное, когда это происходит.

Стоп… А ведь в кабинете фельдшера на стене висел отрывной календарь. Услужливая память словно на экран монитора вывела картинку: двадцать восьмого января тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года. Изображение мирно пашущего советского трактора и какой-то мелкий текст, его не прочитал.

Ну и память! А что удивляться, чувствовал себя удивительно молодым и свежим, невзирая на побои и вкус крови на губах. Сосуды головного мозга не забиты всяким мусором, накопленным за восемьдесят лет.

Нет, до восьмидесяти вроде бы не дожил. Последнее, что запомнил – сообщение ТАСС о триумфальном запуске ракеты «Союз-2.1б» с космодрома «Восточный», её разгонный блок «Фрегат» доставил на орбиту спутник из Зимбабве и ещё какие-то космические аппараты, рекордное количество за один присест.

Конечно, здорово, что запуск прошёл успешно. Но меня, журналиста, десятки лет писавшего об авиационной и космической технике, морально убил торжественный дикторский тон, когда новость повторили на Первом канале. Наверно, нужно было транслировать что-то оптимистическое после сообщений об утечке воздуха из российского сегмента МКС, повлёкшего задраивание люка к нашему модулю «Звезда». Хуже того, команда Илона Маска отправила на МКС свой транспортный корабль, способный поднимать орбиту станции и замещать наши «Прогрессы».

С расстройства хлопнул рюмку, потом другую. Возможно, изношенное сердце не выдержало. И очутился в пятьдесят седьмом, в ипостаси… Ну, да, не просто сходство в стекольном отражении, сомнений нет, курсанты называли меня Юра, фельдшер – курсант Гагарин.

Неужели правда?

Чтоб мне сквозь землю провалиться! Хоть стой, хоть падай, это же Юрий Гагарин, тот самый, первый космонавт СССР и планеты Земля, пока ещё только сержант и курсант авиационного училища! Многие биографы описывали неприятный эпизод, когда будущего героя однокурсники отмолотили до потери сознания.

Теперь я – это он? Или он – это я… От случившегося голова идёт кругом, хуже чем от побоев.

Боже, за что?! Я тебя просил совсем не об этом! Вспомни, Всеведущий, как я рвался в отряд космонавтов, вернувшись из Вьетнама. Ни разу не был ранен или сбит, не катапультировался, честно уронил в джунгли один «фантом» и парочку чего-то попроще. А главное – образцовый член КПСС со стерильными происхождением и биографией, идеальным здоровьем… Но мне сказали на комиссии: рост велик для космонавтики. Не послушались меня. А ты, Всемогущий, наверняка занимался чем-то более неотложным, оттого не вмешался.

И вот теперь, после смерти… Зачем?! Если грешен – накажи справедливо. Если можешь – прости мне грехи и отправь на покой.

Ты подарил мне вторую молодость?

Но это же Гагарин! Га-га-рин!!! Последний человек на Земле, на чьём месте я хотел бы очутиться, вытеснив его личность. Самый главный, самый важный герой страны Советов. Не просто человечек, коего засунули в «Восток» вместо собачек или манекена Ивана Ивановича, а совершивший потрясающий подвиг. Он мог и должен был погибнуть, лишь воля к жизни и атомное хладнокровие позволили Юрию Алексеевичу выкрутиться из смертельной петли. Не только сохранил себе жизнь, он спас реноме советской космонавтики и всего СССР. Если после репортажа с орбиты наши предъявили бы журналистам лишь тело утопленника, а Шеппард приводнился благополучно, советский приоритет был бы очень сильно подмочен. Даже – обнулён.

А ведь именно советские успехи заставили американцев втянуться в лунную гонку, запускать станции к дальним мирам… Гагарин выполнил сверхзадачу не только в интересах нашей Родины, но и всего мира.

Всё, что я знал и читал о Гагарине, пусть приукрашенное, говорит о незаурядности его натуры. Скажу объективно: у меня жабры коротки быть Гагариным. И что делать? Просто выживать в советском прошлом, радуясь молодому телу, побои на котором бесследно исчезнут через несколько дней, вновь ощущая несравненное счастье полёта на истребителе, а в космос прекрасно смотается Титов или кто-то ещё из первого набора, есть такой вариант. Но справятся ли они? Я – не Юрий Алексеевич, зато знаю, что ему предстояло пережить – дикие вибрации, уход на высокую нерасчётную орбиту, неотделение приборного отсека, удушье, потеря лодки и опасность спуска прямиком в Волгу с гарантированным буль-буль…

На этом мысли начали путаться. Наверно, фельдшер дал пилюльку чего-то успокоительного, глаза слипались, и подбитый, и целый. Мной завладел сон без сновидений, такой глубокий молодецкий. А какой иначе может быть в здоровом теле, неполные двадцать три года отроду?

Проснулся в шесть, словно по звонку будильника или крику дневального «рота, подъём», заменяющему в армии кукушку в часах. На моих наручных кировских с гордой военной звёздочкой на циферблате треснуло стекло. Не знаю – во время ночной драки с дедушками или раньше.

Умывание холодной водой, да не просто холодной, а ледяной, быстро прояснило разум, к сожалению, зубная щётка была недоступна. Мой татарский напарник крепко храпел, в санчасти не принято будить столь рано, и не обращал внимания, что его новый сосед одевается.

В коридоре висело большое, чуть мутное зеркало, позволяющее военнослужащему проверить уставной внешний вид перед выходом из здания. Уставной… Лучшая шутка дня.

На меня смотрело то самое лицо, известное по фотографиям и десяткам видеороликов, но распухшее и с полузакрытым левым глазом. Ссадины коричневые от йода. Улыбнулся, получилось хорошо – та самая гагаринская улыбка, что через четыре года станет известна всей планете, если не оплошаю. Слава Богу, старшаки не выбили ни один зуб. С коронкой точно не пустят в космос, при взлёте, наслышан, вибрации такие сильные, что не только мосты и коронки – пломбы вылетают на раз.

Спустился на первый этаж, меня окликнул старшина со змейкой и чашкой на голубой петлице, в армии эту эмблему зовут «тёща ест мороженное», старый и очень невоенного вида, если бы не форма:

- Курсант! На зарядку и построение тебе не положено. Курни – и обратно.

- Так воздухом подышать. Дедушки по голове приложили, на воздухе быстрее заживёт. После – в столовку, товарищ старшина.

- Во суки! – тот добавил весьма непечатное слово. – Это в пехоте да в танках норма, что старые молодым вставляют пыжа. В авиации отродясь не водилось. Слушай, может – не ходи в столовку. Наряд принесёт пайку сюда – по числу больных. Собственно, вас-то двое. И вид нестроевой, пилотка вместо шапки, не положено это. Зимняя форма одежды, сержант.

- Не налезет шапка, пока шишка не опадёт. Пойду я, товарищ старшина. Не должен показать старичкам, что трушу.

- Вот это молодец! Но гляди, чтоб не добавили.

Действительно, январский мороз щипал за щёки и легко проникал под тонкую ткань пилотки. Её можно развернуть, опустив на уши, чтоб не отморозились, но уж слишком буду напоминать пленного немца под Сталинградом. И так нарушаю форму одежды. Пока удаётся терпеть – терпим.

Под ногами скрипел снег. После развода часть курсантов примется зубрить матчасть и теорию пилотирования, другая отправится на хозработы, в том числе на чистку снега, пусть через час следы их усилий исчезнут под белым покровом.

Армейский пейзаж, а военные училища и базы военных частей похожи друг на друга как однояйцевые близнецы: казармы под прямым углом, большой плац для тренировок по шагистике и «к торжественному маршу… поротно…», штаб, столовка, флагшток, иконостас со всякими марксами-лениными-хрущёвыми, тем не менее, всё это было мне более чем знакомо. Дежа вю? Я едва не хлопнул себя по голове, вовремя спохватился – на ней же шишки. Ведь сам закончил в шестьдесят седьмом ОВВАУЛ (Оренбургское высшее военное авиационное училище лётчиков), и замполит буквально на каждом занятии напоминал: здесь учился первый космонавт СССР, честь ему и слава…

Правда, когда Гагарин поступал, училище называлось Чкаловским. Город переименовали в Оренбург, название заведения могли бы и сохранить, Валерий Чкалов – он на весь СССР Чкалов, но кто-то решил иначе, не важно.

По крайней мере, я отлично знаю, где тут что. И как бегать в самоходы. Корпуса выходят на улицу Челюскинцев и Советскую, туда нельзя, мигом заметут. Выбираться проще в противоположную сторону – к реке Урал, там возможны варианты…

Упс, отставить, Гагарин был весь из себя примерный, в самоволки не ходил, подавал пример истинного комсомольца-ленинца, рисовал стенгазеты, штудировал первоисточники марксизма-ленинизма и исторические документы КПСС, похоже, искренне верил написанному. Настолько, что тянул в светлое коммунистическое будущее сокурсников едва ли не за уши. Те, отнюдь не диссиденты, всё же не настолько стремились быть идеальными оловянными солдатиками.

Ситуация осложнилась тем, что в процессе хрущёвской реформы армии сокращались сроки подготовки лётчиков, лучших второкурсников перевели сразу на третий. Гагарин был старше большинства курсантов, отдав несколько лет Саратовскому индустриальному техникуму и аэроклубу ДОСААФ. Но для третьекурсников, «дедушек», оставался «молодым». Назначение «молодого» заместителем командира учебного взвода, причём рьяного службиста, вызвало глухое сопротивление прежнего состава, и оно переросло в открытый бунт.

Я остановился, едва не споткнувшись. Далеко не все эти подробности знал, читая книжки про Гагарина, зачастую весьма тенденциозные, противоречивые, порой откровенно лживые. Неужели начала помогать мне память настоящего Юрия Алексеевича? Или от шока вспомнил давно забытое.

Снова накатила пренеприятная мысль, не дававшая покоя ночью, пока не уснул. Моя отправка в прошлое уничтожила личность настоящего космонавта №1! Если я не смогу его заменить достойно, что, скорее всего, и произойдёт, история советской космонавтики изменится. Или, как сочиняли фантасты и осторожно предполагали некоторые физики, я попал в параллельную реальность. Тогда послезнание спускается в унитаз, коль понятия не имею, насколько этот мир соответствует известному мне.

Пока в ушибленных мозгах носился ураган самых противоречивых размышлений, раздался топот десятков сапог. Мимо в сотне метров пронеслись курсанты, похоже – мой взвод, потому что мелькнуло знакомое лицо Дергунова. Парни, выложившиеся на гимнастических снарядах, тяжело дышали и не смотрели по сторонам, краснолицые и распаренные, несмотря на лёгкую одежду – галифе и гимнастёрки, явно не по погоде января в Южном Приуралье. Ещё прошлым утром я, точнее – моё нынешнее тело, бежал (бежало) в том же табуне, наверняка не испытывая ни малейшего дискомфорта. Скорее – мышечную радость.

Старший лейтенант, скакавший рядом со взводом, заметил меня и приблизился, сбавив прыть.

- Сержант! Почему не в медчасти?

- Виноват, товарищ старший лейтенант. Проветриваю голову, чтоб быстрее зажила. Хочу как можно быстрее вернуться к занятиям. Скоро вылеты…

- Если хочешь в воздух, слушайся врачей. Доктор Сарнов тебя осматривал?

- Никак нет. Только фельдшер при госпитализации.

- Тот Рембрант, что расписал тебя йодом… Марш в медчасть! И не сметь её покидать. Сам пойми, с черепно-мозговой травмой шутки плохи. Могут списать из ВВС.

Я получил не так уж много, засветив Бушневу в пузо, а Шпанько в челюсть, да и потом отбивался сколько мог, выиграл драгоценные секунды до появления офицера. Гагарин в памятной мне реальности месяц провалялся на койке… И то остался одним из самых здоровых людей на планете. Но зачем спорить?

- Есть идти в медчасть!

- Юра… - вдруг совсем иным тоном спросил офицер. – Как ты после этого?

- Отвратительно. Нет, не физически. Я в норме. Но чувствую себя преданным. Товарищ старший лейтенант, я ведь для них старался. Авиация – не пехота, где винтовку наперевес и ура на пулемёты. Тут очень точно нужно соблюдать каждую мелочь. По Як-18 помню, любая ошибка, и ты – в штопоре. Если высоты хватит, выберешься, если нет – прощай, Родина. Расхлябанность для них же самих – угроза их жизни. Разобьются на дурницу и самолёт угробят.

- Да… Тебе двадцать три, а рассуждаешь как ветеран. Правильно рассуждаешь. Сосунки позже до этого дойдут. Кто успеет и не погибнет. Я не ошибся, выбрав тебя своим помощником.

- Прошу освободить меня от этой должности. Командир обязан быть авторитетом для подчинённых. То, что я допустил нападение – мой провал. В самолёт и в своё умение летать верю, в лидерские качества – больше нет.

Офицер огорчился.

- Давай так. Временно ставлю Дергунова. А ты выздоравливай. Позже вернёмся к разговору. Кругом марш!

Я повернулся, отстучал строевым положенные шаги, потом перешёл на обычный аллюр. Вернулся в медчасть ровно к завтраку, склевал макароны и выпил чаю, намазав хлебушек маслом. Затем схарчил хлеб и масло татарина, тот ещё не был способен питаться обычной едой.

Доктор Сарнов, майор медслужбы, светил мне лампочкой в глаза, проверял рефлексы, задавал вопросы «какое сегодня число», «где мы находимся», «как фамилия командира учебной роты», на последний вопрос я ответа не знал и предложил ему: что вы всё о ерунде да о пустяках, лучше спросите меня о скорости отрыва и скорости сваливания МиГ-15бис, допустимых перегрузках и углах атаки, заправочных ёмкостях, боекомплекте. Сарнов рассмеялся.

- Спросить-то могу, но я сам не знаю правильные ответы. Но раз ты столь уверен в себе, могу подтвердить: мозги у тебя не пострадали. Отдохни до завтра, понаблюдаем. Если всё будет в норме, отпущу.

Как велел командир, после завтрака и медосмотра я никуда не пошёл, растянулся на койке и погрузился в размышления. И неожиданно почувствовал приступ странного, мало на чём основанного оптимизма.

Я свалился в январь пятьдесят седьмого – до запуска первого спутника и начала космической эры по советскому календарю. На самом деле, первый космический аппарат вылетел выше условной границы атмосферы и космоса, поднявшись на сто восемьдесят восемь километров, если не ошибаюсь, ещё в сорок четвёртом, это была ракета А4 Вернера фон Брауна. В руках американцев в мае сорок шестого она добыла фотоснимок Земли из космоса. То есть Землю фотографируем из космоса, но космическая эра ещё не началась? Не смешите тапочки моей бабушки.

Добавлю, что совсем не смешно, до чего докатилась российская космонавтика, дочка великой советской. Тот же «Фрегат»… А ведь он, по существу, только дополнительная разгонная ступень к ракете, чей прототип эксплуатируется с пятьдесят седьмого года! Все последующие ракеты-носители «Союз» представляют собой лишь модернизацию королёвской «семёрки», первоначально созданной как межконтинентальная баллистическая ракета, гордый советский ответ на американские стратегические бомбардировщики в Турции и в Европе. Когда она впервые вывела «Спутник ПС-1» на замкнутую околоземную орбиту, по всему СССР заключали пари: через сколько лет советские люди ступят на поверхность Луны и Марса. Максимум – десяток лет. Если не звёзды, то тела Солнечной системы казались на расстоянии вытянутой руки. Но Советский Союз распался, от России отделилась и стала враждебной самая ракетная республика великой страны – Украина, в жовто-блакитной стране от прошлой ракетно-космической роскоши вообще не сохранилось ровно ничего. Роскосмос кое-как выжил, что парадоксально, за счёт американских заказов на двигатели РД-180. К сожалению – при слишком ограниченных бюджетных вливаниях, они были недостаточны ещё в «жирные» годы, до COVID, до санкций на фоне СВО.

Потерпели неудачу запуски российских беспилотных станций к Луне и Марсу. Перспективная национальная околоземная станция и новые космические корабли нам демонстрируются постоянно, но лишь в качестве макетов, собранных на уровне школьного кружка «Умелые руки». Обещанная дата запуска всё время сдвигается вправо, снова вправо, испытывая терпение болеющих за нашу звёздную отрасль. Спасибо, «Ангара» взлетела, остальное – подновляемое и слегка модернизированное наследие Королёва, Глушко, Янгеля, Челомея, привет из пятидесятых и шестидесятых годов.

Фактически всё, что получалось у Роскосмоса – выводить на околоземную орбиту беспилотный или небольшой пилотируемый корабль. Одноразовый. То есть уровень шестидесятых годов… Согласен, преувеличиваю, техника продвинулась вперёд, в шестидесятые не было таких спутников связи, как две тысячи двадцатых, не говоря о ГЛОНАСС. Но советские аппараты катались по Луне, совершили мягкую посадку на Венеру и Марс! Что для Роскосмоса, увы, пока недостижимо.

И максимум, что удалось – рапортовать о космическом сотрудничестве с Зимбабве, коль вытянули на орбиту их спутник. Назовите меня пессимистом, но Зимбабве – не самый крутой партнёр из возможных. Те же индусы продвинулись в экспериментах на Луне куда дальше, чем советские учёные и ракетчики, но россияне индусам не особо нужны.

Всё, баста, будущее – в прошлом, как ни парадоксально это звучит. Я – в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом, это моя единственная реальность, а грядущее рождается сейчас, ничего ещё не произошло, мы куём его сами.

Мы развиваем настоящую, лучшую в мире космонавтику. Слово «батут» никому и в голову не придёт.

Я – Гагарин. Пусть лишь чисто внешне и подделка внутри, никто не должен этого знать.

Всё, что знал и читал о настоящем Гагарине, пусть несколько приукрашенное, говорит о незаурядности его личности. Свои способности оцениваю не более чем на средний уровень.

Хорошо. А что необходимо минимально? Полярный лётчик с отменным здоровьем, член КПСС, щуплый и низкорослый, не испугавшийся «испытания новой техники». То есть первый круг отбора кандидатов пройду.

Лидерские качества? Не столь важно, человек-то на орбите один, и ему не нужно отдавать команды Королёву.

Обладатель белозубой улыбки – хоть на рекламу зубной пасты. Могём! Оптимист? Да… Только придётся несколько лет давить свой скепсис, что не очень просто, прекрасно зная, к чему придёт СССР. Только не к коммунизму, обещанному Хрущёвым на восьмидесятый год. Автор обещания не дожил, не услышал упрёков – ну и где? А народ развлекался анекдотами: взамен ранее назначенного коммунизма объявлена Олимпиада.

Очень хотелось курить… Наверняка в тумбочке в казарме запасены папиросы. Но курение вредит, в пятьдесят седьмом этому не придавалось значения. Если брошу, буду здоровее! А значит…

Что я вообще расстраиваюсь? Жабры коротки? Бог, природа или что-то ещё непонятное выписали мне второй шанс. Я должен, просто обязан не только повторить подвиг Гагарина, но двигаться дальше. Что о нём писали... Юрий Алексеевич тяжело перенёс испытание славой, первое время распустил себя, по свидетельству Каманина выпивал, сильно разбился, выпав из окна накануне XXII съезда КПСС, а при попытке вернуться в лётную форму, снова подчинив себе истребитель, нелепо погиб. Уже одно это могу исправить – удержаться от соблазнов, их хватило в моей прежней жизни.

Но, главное, я как журналист в общих чертах знаю основные ошибки, сгубившие лунную пилотируемую программу СССР, потом – программу челноков. Не потому, что умный такой, всё проще, читал многочисленные отчёты специалистов. Сейчас, решись мудрствовать и пророчествовать вслух, услышу лишь одно: крепко тебя Бушнев и Шпанько по голове приложили, иди подлечись ещё. А вот к первому космонавту Земли непременно прислушаются.

Всему своё время. И я нахожусь в весьма удачной его точке.

Глава 2

2

Стылый спортзал. Температура, наверно, не выше семи-восьми градусов. У курсантов нет никакой спортивной формы. Взвод поделился, моя команда, чтоб отличаться, сбросила гимнастёрки и осталась в майках, противники только расстегнули ворот гимнастёрок, на ногах вместо треников и кроссовок красовались обычные сапоги и галифе.

Я – в альтернативном мире. Или альтернативной реальности своего прежнего мира. В чужой личине. Как бы то ни было, выбора и выхода нет. В том числе не могу отказаться от участия в команде, где все принимают меня за Юрия Алексеевича.

- Сейчас отыграемся! – оптимистично пообещал Валик Злобин. – Гагарин с нами.

- Ша, пацаны, - я сделал несколько резких движений, согреваясь, от дыхания валил пар. – Пока не вполне в норме. На меня не сильно рассчитывайте.

Увидел недоверчивые гримасы. Парни Гагарину верят. Тому Гагарину. А я только пытаюсь им стать.

Взял мяч в руки, несколько раз стукнул им об пол, неожиданно ловко получилось. Пробежался по площадке. Похоже, мышечная память включается, дриблинг удаётся. Или всё сложнее, прежний Гагарин наработал нейронные связи в мозгу, связанные с владением телом в игре. Ладно, ребятки, покажем вам плей-офф NBA!

Тяжелее всего давалось взаимодействие в команде. Тело позволило совершать лёгкие и высокие прыжки, перехватывать мяч, адресованный центровому противника под кольцо. Прорываясь к чужому щиту, прекрасно финтил и обводил их защитников. А бросал из рук вон плохо. Что ещё хуже, не держал в поле зрения нашего центрового, пропуская момент, чтоб отдать ему мяч.

Первую пятнадцаминутку мы продули со счётом 19:23.

- Юра, ты носишься как с шилом в жопе. Но бестолково, - на правах друга откровенно влепил Дергунов, мой тёзка. – Что, от больнички ещё не отошёл?

С мордобоя минуло пять дней. Время поблажки, которую мне, не желая того, выписали хулиганы, заканчивается. Если странности в поведении курсанта Гагарина продолжатся, вывод будет один: в башке что-то повреждено. Тут без вариантов: парня, у которого шарики заходят за ролики, в кабину истребителя сажать не стоит.

- Отойду. Открывайся чаще! Я не жмот. Дам бросить.

Мне бы позаниматься одному – покрутить солнышко на турнике, прыгнуть через коня, покидать мячик. Факты, события, имена из прошлой жизни Юры всплывают медленно, неохотно. А рефлексы работают. Мне нужно всего лишь немного времени, но его нет.

- Курсанты! На поле.

Поздно жалеть, что последний раз стучал баскетбольным мячом лет тридцать назад, после предпочитал телевизор. Какие-то навыки вспоминаются, общее представление о правилах есть… Не отдавать же из-за такой чепухи, как обычная групповая игра, право первым подняться в космос!

Наверняка я был единственный, кто с подобной мотивацией метался по площадке, сотрясая дощатый крашеный пол ударами подкованных сапог. При скромном росте сто шестьдесят с чем-то я не казался столь мелким, как считался бы в команде мастеров с центровыми под два метра, лётчики в большинстве своём маломерные. Щуплый, резкий, подвижный. На дриблинге обыгрывал защитников, прорываясь к кольцу, и отдавал пас нашим «гигантам» – Злобину или Дергунову, оба за метр семьдесят. Под конец осмелел и забросил сам, в прыжке.

Когда просвистел свисток при счёте 41:39 в нашу пользу, пацаны сгребли меня в охапку.

- Юрка! Ты вернулся, бисов сын! – мял меня украинец Приходько. – Думали, ты совсем в себе закрылся после… ну, после больнички.

- Возвращусь… если вы меня отпустите и не будете лапать как красивую бабу.

От незатейливой шутки заржали и мои, и проигравшие, ничуть не расстроившиеся – со своими же. Вот если бы рубились со вторым взводом, тогда дух командного соперничества дал бы себя знать.

Воспоминания курсантов о настоящем Гагарине, экстраверте, весельчаке и массовике-затейнике, осложнили мне вхождение в его образ до невозможности. Сколько же ещё времени должно пройти, чтоб тот, существовавший до двадцать восьмого января, стёрся у них из памяти и не контрастировал с Гагариным-нынешним, так сказать, с усечённой версией товарища…

Слышал разговоры за спиной – что это с ним опять. Несколько раз не мог вспомнить фамилии офицеров и курсантов не из нашего взвода, своих-то выучил за день. Волновался, но однажды сказал себе: не думай об этом. Просто живи как живётся.

Тем более армия не слишком много оставляет простора для выбора. От подъёма в шесть утра и до отбоя всё расписано поминутно. Даже так называемое личное время никогда не бывает свободным: нужно подшить подворотничок, надраить сапоги, что-то почитать к политзанятиям… И самое тяжкое – написать письмо домой, матери и отцу Гагарина, которых никогда не видел и понятия не имел, что рассказывал им сын.

Повезло. В конспекте ленинских «Философских тетрадей» обнаружил заготовленное, но неотправленное письмо. Несколько дней тренировался, вживаясь в убористый каллиграфический почерк. Со временем смогу его поменять, не сразу, конечно.

Читая аккуратно выведенные строки, невольно вздрогнул, когда прочёл, как Юрий рассказывал родителям о развитии отношений с девушкой по имени Валентина. Так уж детально его биографию не знал, осталось только, что будущий космонавт женился здесь же, в Чкалове-Оренбурге, незадолго до окончания училища или сразу после. И звали его избранницу… Да, кажется, так и звали – Валентина. Будущая вдова.

Вот тут себя почувствовал конченной сволочью. В памяти не всплыло абсолютно ничего о Валентине, а даже если бы и узнал, пошёл бы к ней? Шанс засветиться и выдать, что я – не тот, за кого себя выдаю, чрезвычайно большой. Но уклониться от встречи с ней означает, что не родятся дети Гагарина. Кошмар!

Пока что не поддерживал никаких контактов с внешним миром за пределами лётного училища. Разбитый глаз открылся полностью, но до сих пор украшен яркой синей обводкой, словно у барышни из двадцать первого века, злоупотребляющей косметикой. Остальные гематомы отливают в спектре жёлтого, серого и светло-коричневого, ни один дежурный по училищу либо по КПП не выпустит такого красавца в увольнительную – позорить ВВС.

По той же причине пропустил вечер танцев в нашем клубе. Малый рост, говорят, не мешал Гагарину слыть до женитьбы завидным кавалером, он компенсировал скромные габариты кипучей энергией. Как только стал космонавтом номер один, многие дамочки из Оренбурга и Саратова вдруг «вспомнили» о нежных отношениях с ним. Наверняка некоторые врали, но может и нет, да и в то время для подобной репутации не требовалась близость, достаточно вскружить голову. Во всяком случае, самая мужская часть организма, как бы не изматывал себя спортом и учёбой, упорно сигнализировала перед рассветом: к интимным радостям готова и ждёт с нетерпением.

- Рота, отбой!

По этой команде дневального весь состав учебной роты, то есть курс училища, спешно сворачивал дела и нырял под одеяло, в кубрике гас свет. Даже если приспичило сходить в туалет – терпи. Дежурный по роте должен проверить, как выполнена команда, и только потом, минут через пятнадцать, можно сунуть ступни в тапочки и шлёпать в уборную.

В наземных частях главное было – не попасться на глаза старослужащим. Молодой, рискнувший отлить после отбоя, немедленно брался в оборот, ему вручали специально назначенную для такого дела сапожную щётку, которой драил «взлётку», длинный проход между койками, ведущий к тумбочке дневального и к выходу. Конечно, в лётном училище наряд тоже поддерживал чистоту, не менее тщательно, чем пехоте или у танкистов, но курсанты попадали в него не часто, по графику, если не проштрафились, и работали все. В авиации не была принята дедовщина, кроме, разве, солдат аэродромного обслуживания. Тем более неуместно среди будущих офицеров, поэтому мордобой в конце января не стали скрывать и подали начальству как чрезвычайное происшествие, троих отдали под трибунал. Это в какой-нибудь артиллерии инциденту не придали бы значения, пусть балуются ребята, дело молодое. Максимум – пара нарядов вне очереди.

Я успел облегчиться вовремя и преспокойно растянулся под одеялом, пытаясь придумать как себя вести, если на улице окликнет та самая Валентина. Ничего в голову не пришло, а мысли на тему женского пола привели к шевелению в паху.

А ведь жениться надо! При отборе в отряд космонавтов женатики приветствуются как более морально устойчивые. КГБ считает: вдруг кто-то, вырвавшись из СССР хотя бы в космос, раньше назначенного включит тормозной двигатель, чтоб спуститься на территории капиталистической державы. Всё же жена и дети – дополнительное препятствие против побега.

Но Виктор Беленко, угнавший МиГ-25 в Японию, а потом благополучно доживший до глубокой старости в США, скончавшись на руках сыновей, преспокойно оставил в СССР и жену, и партбилет КПСС.

Я читал, что для него, воспитанного, как и сокурсники Гагарина, на байках о тяжёлой нищете американского пролетариата, посещение шопинг-молла повлекло настоящий культурный шок. Столько товаров, хороших и разных, а главное, доступных по цене абсолютному большинству жителей США, потрясло перебежчика и лишний раз убедило в правильности решения.

Уверен, и Злобин, и Дергунов, и Приходько просто охренели бы, перебрось их из оренбургской казармы в американский, британский или французский супермаркет. Не нужны им эти стрессы и испытания изобилием на верность марксизму-хрущевизму.

Я – иное дело. Прекрасно помню тусклые прилавки в магазинах Калинина времён моего отрочества, сейчас этот город называется Тверью, унылый покрой мужских костюмов и женской одежды, обувь такая, что и хоронить в ней стыдно. Да и то – дорого, когда зарплаты в семьсот-восемьсот рублей старыми едва хватает дотянуть до получки. Оттого повальное увлечение женщин шитьём, стремление хоть как-то приличнее одеть семью.

А ещё – собственное впечатление о роскошных универмагах Западной Германии, куда впервые приехал в начале девяностых выбрать себе и купить «Опель-Рекорд», не имея денег на услуги перегонщика.

Не в шмотье дело. Не в нём счастье. И не в блестящих четырёхколёсных игрушках, хоть Гагарин, по воспоминаниям его знакомых радовался подаренной спортивной иномарке, укладывая на спидометре стрелку за двести по страшнючим советским дорогам. Хорошо, что не разбился раньше, чем в трагическом полёте на МиГ-15УТИ.

Пусть в Гжатске оставались немощёными улицы, а большинство жителей бегало на очко во двор, не имя тёплого туалета в доме. Уверен, те люди были совершенно счастливы, узнав, что их земляк впервые поднялся в космос.

Можно сколь угодно клеймить Хрущёва и обзывать его «кукурузным генсеком», кому нравится – развлекайтесь, но он, обеспечив стране Советов и военные, и цивильные космические ракеты, принёс куда больше радости в каждую советскую семью, чем «форд» или «шевроле» у американской семьи, дал соотечественникам смысл жизни. Пусть эта была иллюзия, просуществовавшая не слишком долго, но после двенадцатого апреля шестьдесят первого года граждане СССР строили коммунизм не только в своей стране и закладывали основы коммунизма на планете, они мечтали распространить достаток, братство, заботу, справедливость, доброту по всей Земле и за её пределами…

Не Хруща, конечно, главная заслуга, ракетное дело началось при Сталине, но спасибо, что продолжил и развил.

Пусть его и остальных коммунистов упрекают в мессианстве. Они много чего плохого натворили. Да что говорить, я сам был в КПСС и не выкинул, лишь куда-то спрятал партбилет после ноября девяносто первого, в КПРФ не вступил, в общем, несу полную ответственность за всё случившееся.

Зато советская космонавтика – лучшее из того, что сделали коммунисты. Да что говорить, американские космические программы родились благодаря Советам. Та же сырая и крайне ненадёжная ракета «Рэдстоун», посади ей на голову дополнительную ступень ускорителя, запросто бы вывела на околоземную орбиту искусственный спутник много раньше нашего. Пусть не с первой попытки, три-четыре этих недоразумения наверняка взорвались бы или на старте, или вскоре после отделения от стола, но спутник рано или поздно полетел бы! Вернер фон Браун, мудрый задним числом, после успеха нашей «семёрки» много раз повторял, что предлагал нечто такое сделать, пока Советы не опередили, но американские упрямцы его не слушали… Более того, дико затратная американская лунная программа, во многом опередившая время и не сильно-то нужная, беспилотные станции собирали образцы грунта и исследовали поверхность Луны куда дешевле, главное – безопаснее для человека, была запущена с одной-единственной целью: утереть нос проклятым русским. Плевать, что Королёв – из Украины, украинские корни также у Янгеля и Глушко, а Челомей и Черток вообще из Польши, при коммунистах трудился советский интернационал, после девяносто первого распавшийся, все они на Западе назывались "русскими", и это не обидно.

Но советская космонавтика не выполнила сверхзадачи – не отправила гражданина СССР на Луну ни до американцев, ни вообще. Если бы Вася Пупкин из Советского Союза хоть на день раньше Армстронга оставил рифлёные следы в лунной пыли, американцы немедленно штурмовали бы Марс! Задолго до появления монстров-старшипов Илона Маска.

Те самые следы экспедиций, что сфотографировала индийская лунная станция, утерев нос скептикам и сторонникам теории, отрицавшей американские полёты.

Отставание в космосе подорвало веру советских граждан во всемогущество коммунистической системы. А эта вера была идеологической основой, именно она заставляла бросать насиженные и относительно комфортные места, нестись сломя голову поднимать целину, строить Братскую ГЭС или БАМ. Мечты и идеи в СССР замещали материальные стимулы, они были не только частью пропаганды, но и экономики.

Брежнев, урезав затраты на космос, особенно на лунную программу, погубил не только нашу космонавтику. Он подорвал моральный стержень государства. Из пионеров и первопроходцев космоса мы превратились в таксистов, промышляющих извозом на орбиту пассажиров из дружественных марионеточных государств.

Ещё до Брежнева, на волне успеха «Востока-1», в космические программы бросились слишком многие, что привело к распылению сил и средств. В чём-то Брежнев был прав: тратим много. Тратить надо было с умом…

Я открыл глаза, не в силах уснуть, как сделало большинство парней в учебной роте, многие посапывали, другие лежали тихо, старший наряда шёпотом распекал дневального на тумбочке.

- Почему унитазы плохо вымыты? Сниму с поста – пойдёшь драить по новой!

Стояла обычная армейская ночь перед столь же обычным учебным днём, и только один курсант маялся от мыслей – как же изменить развитие космонавтики и всю историю СССР. Возможно, очень преувеличивая свои значимость и возможности.

Я не знаю, как надо поступить, даже если бы получил право принимать стратегические решения. Зато хорошо информирован, что было ошибочным. Особенно много времени и сил отняла ракета Н-1, все четыре пуска которой окончились взрывом, да и не могли окончиться ничем иным. А «Энергия» никак не поспевала, чтоб опередить старт «Аполло-11». Надеюсь, однажды смогу сказать своё веское слово, и к нему прислушаются.

Слово мне предоставили, но совсем не перед теми людьми, кто вправе принимать решения. На следующий день намечалось комсомольское собрание. От обязанностей помкомвзвода пока освобождён, от комсоргских – нет.

Днём были занятия по матчасти. В своё время знал МиГ-15УТИ настолько, что мог разобрать-собрать большинство узлов с закрытыми глазами. Ни МиГ-17, ни МиГ-19 не выпускались в двухместных учебных конфигурациях, «пятнадцатый» оставался учебной партой довольно долго для нескольких поколений курсантов.

Как передать эти ощущения… Как если бы учился водить на горбатом «москвиче», выучив его до винтика, за годы сменил множество машин, добравшись до «кайена», и теперь вдруг опять предстоит оседлать верную старую тачку, архаичную, медлительную, тем не менее – вполне способную с ветерком прокатить из пункта А в пункт Б. И заново сдать на водительские права.

Уходя на пенсию в конце восьмидесятых, в годы проклятой «перестройки», приправленной «ускорением», «гласностью» и прочими изобретениями советников Горбачёва (с супругой), я уже успел привыкнуть к довольно продвинутой авионике. «Пятнадцатый», по сложности электронной начинки весьма уступающий простейшему смартфону, не имел даже радара! Автопилот способен поддерживать высоту, курс и заданную скорость, но радиотехническая система захода на посадку, для советского авиапрома – нечто прорывное, настолько не вызывала доверия, что мы старались её не использовать.

Во всём, что касалось устройства и теории пилотирования истребителя, я без труда поддерживал реноме пятёрочника, в отличие от настоящего курсанта Гагарина владел самолётом когда-то на деле, а не по книжкам. А вот комсомольское собрание виделось испытанием.

Как их проводил Юрий Алексеевич? Свято верующий в марксизм, наверняка с самым искренним воодушевлением зачитывал передовицы газет. Сокурсники без сомнений разделяли те же идеалы, но не проявляли столько энтузиазма.

Я решил рискнуть и внести свежую струю.

Собрались в ленкомнате. В углу дремал подарок шефов – телевизор КВН-49, в который раз поломавшийся и ждущий ремонта, иначе схалтурил бы, включив его, идейные репортажи о битве за удои чугуна или плавки молока, быть может – наоборот, не важно, транслировались ежедневно по единственному каналу и всего несколько часов в день. Чкалов входил в число «счастливых» областных центров, центральное телевидение покроет большинство населённой территории СССР только лет через десять, не раньше.

После дайджеста газетных передовиц попросил взвод выстроиться в линию и всем взяться за руки.

- Товарищи курсанты! Задание самое простое – не дать мне прорваться через вашу цепь. За минусом занятых в наряде, вас двадцать. У меня осталось двадцать папирос. Одолеете – каждому по одной, иначе отдам всю пачку во второй взвод.

- Сам что курить будешь? – не поверил Приходько.

- Бросаю. Ну, чего ждёте? Взялись за руки!

Разогнавшись от противоположной стены, я пригнулся и метнул тело туда, где виднелась наибольшая брешь, но пацаны, приняв игру, тут же сомкнулись. Две последующие попытки окончились тем же.

- Садитесь, товарищи. Ваша взяла, - я вытащил пачку и пустил её по рукам. – Вот так и служить надо. Самолётов много, лётчиков тоже, а советское небо – одно на всех. Мы победим, если никакой буржуйский самолёт не прорвётся через наш заслон. Поэтому важна не просто сумма усилий. Каждый на своём месте несёт ответственность за общее дело. Если всего один бомбардировщик с водородной бомбой пролетит к Ленинграду или Москве, даже представить не хочу, что случится. Скоро начнутся вылеты. Будем стараться, чтоб из нашего взвода никто не был отчислен!

- Кроме Бушнева, Шпанько и Ошуркова, - напомнил Дергунов.

- Их считаю предателями Родины, - я закусил удила. – Что морду мне начистили, оно полбеды, уже почти всё зажило. Но держать в ВВС офицера, способного ударить старшего по должности, пусть это лишь помощник комвзвода, никак нельзя. Государство им выделило всё – место в казарме, питание, форму, обучение, рассчитывало на них. Трое мудаков просрали свой шанс выйти в люди. Подвели не только себя, а ещё государство, партию и народ. Лучше бы на их места другие парни поступили, порядочные. И мы с вами виноваты – вовремя не одёрнули, не поставили на место. Довели дело до ЧП. Баста! Больше никаких шалостей. Вместе осваиваем МиГ-15, затем МиГ-17 и осенью разлетаемся по частям службы.

Наверно, далеко выскочил за формализованный протокол комсомольских собраний, предшественник такого, думаю, не позволял. Но после инцидента оставлять дело как прежде – неправильно.

На этом время собрания вышло.

- Юра, может, здесь скурим твои папироски? Дубак на улице, - катнул пробный шар Дергунов. – Ты точно не будешь?

- Мне доктор Сарнов объяснил: после черепно-мозговой травмы не нужно курить. Да и потом тоже. Знаете, как-то в редакции журнала «Крокодил» сотрудников задрал табачный дым. Мало того, что почти все дымят, так и посетители заходят с соской в зубах. И один из фельетонистов или, там, карикатуристов придумал плакат: «Капля никотина убивает лошадь!», внизу приписка: «просьба убивать лошадей в коридоре». Так что, товарищи курсанты, прошу надеть шинели и спуститься к грибку на отведённое для курения место.

Бородатая лошадиная шутка, где её слышал – не помню, разрядила обстановку, накалённую после патетического спича про воинский долг и посыпания пеплом головы из-за трёх хулиганистых дедушек. Взвод ссыпался на первый этаж и оттуда на улицу, я пошёл со всеми и стал с наветренной стороны, чтоб меньше вдыхать табачный дым. Желание сунуть папиросу в рот, довольно сильное в первые два дня, постепенно ослабевало.

В роте выражение «убьём лошадку» в значении «пойдём покурим» приобрело устойчивость. Ну а я с каждым днём убеждался, что встроил себя в гагаринский курсантский коллектив, пусть не добился полного сходства с предшественником, но уж точно не кажусь сокурсникам американским шпионом в обличии Юры.

Скорее бы в часть, где никто не видел прежнего Гагарина! Короткий отпуск после выпуска и до прибытия к месту дальнейшего прохождения службы я точно не использую для поездки домой. Разве что, оттрубив год-два в полку, тогда на слова родителей «ты изменился, сынок» без особого смущения отвечу «да».

А если не возьмут в отряд космонавтов? Грусть-тоска.

Ничего. Мне двадцать три. Что-нибудь придумаю.

Глава 3

3

На курсантское жалование не шиканёшь и не разгуляешься. Наступила весна, в стенах училища меня натурально нагнала клаустрофобия, хотелось наружу. Нет, конечно, не та патологическая боязнь закрытого пространства, иначе не стремился бы забиться в крохотное яйцо спускаемого аппарата «Восток-1». Дело в другом. Я – лётчик, чёрт побери, что в прошлой жизни, что в нынешней, небо – мой дом, а не несколько зданий, зажатых между улицами Челюскинцев, Советской и берегом реки. Конечно, есть стадион, где мы гоняем мяч, даже зимой по снегу, и гимнастические снаряды, но тесно, тесно…

И я начал пользоваться увольнениями по воскресеньям, кроме дней, когда заступал в наряд по кубрику, по кухне или в караул. Где-то в конце марта шагали с Дергуновым по Комсомольской в сторону центра, под сапогами скрипел снег, он сходит здесь лишь в апреле, и прикидывали, что можем себе позволить на курсантские рубли – отправиться в кино или съесть по мороженному, Юрка ещё папирос должен был прикупить.

Курсанты смолили только самые дешёвые – «Север», он не всегда был в продаже, чаще «Беломор», два рубля двадцать копеек за пачку, в которой было двадцать пять штук. Сам процесс употребления напоминал целый ритуал: достав папиросу, курильщик непременно разминал слежавшийся табак, затем дул в гильзу, чтоб выпавшие из набивки крошки вернулись на место и не ссыпались в рот. Потом сминал гильзу, чтоб оба залома оказались строго перпендикулярны друг другу.

В увольнительной можно было дымить, не скучившись в курилке под грибком, а важно вышагивая и стреляя глазами в сторону девичьих глаз. В двадцать или чуть старше, едва оставив детство позади, парни с «Беломором» в зубах казались себе взрослее и увереннее.

Мой друг обожал эквилибристику с бычком во рту, удерживал гильзу зубами, периодически перехватывая губами, чтоб сделать затяжку, перебрасывал её из правого уголка в левый. Даже бумагу сминал ухарски и по-своему, загибая папиросу вверх. Дым пускал кольцами, при виде патруля прятал бычок в левом кулаке.

Посматривая на его узкое веснушчатое лицо, я давил усмешку. Даже усы ещё толком не начали расти, что-то скребёт на физиономии раз в неделю, а туда же – взро-ослый. Не то что секса не познал, оно не удивительно, в СССР секса нет, большинство во взводе – девственники, но не целовался ни разу, хоть парень видный, вдобавок военно-романтической профессии. Но – робел при заходе на посадку, улетал на второй круг, а там, глядишь, полоса другим занята.

Сегодня Юра решил, что сплоховал как раз я.

- Гляди! Вон навстречу парочка фланирует. Валя, вроде бы. Ты же к этой цыпе несколько месяцев бегал. А пушкарь увёл. Отрихтуем его?

Серьёзная круглолицая барышня в длинном тёмном пальто и белом платке явно смотрела на меня. Симпатичная, ничего не скажешь. Низенькая даже по сравнению со мной и, конечно, нимало не похожая на всяких моделей женщин, ставших привычными по ящику двадцать первого века, приятная своей натуральностью.

Она тоже узнала нас. Смутилась? Расстроилась? Я не знал, как истолковать выражение её лица, стопудово не равнодушное.

Девушка шла под руку с курсантом-пушкарём, то есть птенцом из зенитно-артиллерийского училища. Легенды о том, как авиаторы бились с канонирами, не поделив женское внимание на танцах в городском Доме культуры, передавались из поколения в поколение. К тому же лётчиков по окончании часто отправляют в самую дальнюю срань, тогда как зенитчики в мирное время бдят около важных объектов, особенно крупных городов. С авиатором престижнее, с артиллеристом практичнее.

Тот, завидев нас, исторически классовых врагов, моментально насупился, крутнул головой, высматривая своих или хотя бы патруль, если пара курсантов с голубыми петлицами решится метелить его прямо посреди оживлённой городской улицы. А что делать бедному, если Дергунов, жуя недокуренную беломорину, ласково шепнёт: давай отойдём за угол, дружок, разговор есть. И оба его противника снимут ремни, накручивая их на руку. Был бы пушкарь один – задал стрекача без разговоров, но в присутствии дамы ретирада исключена. Только бледнел и играл желваками.

- Здравствуйте, Юра и Юра, - первой поздоровалась девушка.

- Привет, Валя, - со злым весельем ответил мой спутник. – С кем это ты? Вроде же с Гагариным ходила.

- Пропал твой Гагарин, - ответила та, глядя на меня в упор, но разговаривая обо мне в третьем лице, будто не стоял напротив. – Полтора месяца ни слуху, ни духу. Что я должна думать? А вот Коленька внимательный, в каждое увольнение к нам заходит. Даже в самоволку бегает, если соскучится.

Возможно, она пыталась возбудить во мне ревность. Не буду предполагать худшее, что провоцировала на конфликт, ненавижу женщин, обожающих, когда из-за них дерутся мужики. Выглядела Валя добропорядочной, даже старорежимной. Смотрела строго, выжидающе, и с запозданием в несколько секунд я обнаружил: даёт последний шанс. Стоило объяснить, что болел, что никак не мог вырваться из расположения, но вот сейчас готов всё загладить и исправить, Валентина развернётся на сто восемьдесят, и пойдёт «Коленька» лесом, чудом не схлопотавший пряжкой ремня по роже…

А как объяснить, что меня трижды звали с КПП, передавали от неё записки? Волновалась, не понимала, почему игнорирую.

Ясно – почему. Малодушничал и совершенно обоснованно боялся разоблачения. Элементарно не знал, о чём говорить. Всё же полвека не общался с юными девицами на равных, а только как старший с молодёжью. Разучился. Да и молодёжь пятидесятых уж очень отличается от постсоветской. Этот узел не развязать и не разрубить, остаётся пройти мимо.

- Желаю счастья с Коленькой.

Я обошёл парочку, стараясь не встретиться с Валентиной взглядом. Юра, а что ему оставалось, двинул за мной.

- Ты чего? Вроде же сох по ней?

- А зачем такая нужна? Подумай, допустим, не пришёл я в воскресенье. Нет, чтобы сама подошла к КПП, попросила вызвать, навести справки, что со мной. Курсант Гагарин лежит в санчасти и не может выползти к КПП, это никакая не военная тайна, - я врал напропалую, оставив за спиной сожжённый мост и чувствуя себя негодяем. - Если такое отношение, найду другую, верную.

- Некрасивые – верные, - философски и с мудростью знатока женских сердец (ха-ха-ха три раза) комментировал Юра. – Выбрал её, дурнушка и радуется, больше никому не нужна. А твоя Валя красивая была.

- Была, ты верно подметил. В прошлом времени. Найдутся и лучше. Мы – кто? Лётчики! Покорители неба. За такого любая пойдёт. Даже выше ростом на голову.

- Зачем тебе длинная?

- А зачем короткая? Породу надо улучшать. Иначе детки совсем мелкие родятся, их кролики начнут обижать.

На душе тем временем кошки скребли. В покинутой реальности живы ещё две дочки Гагарина, у обеих наверняка есть дети, не интересовался. Чтут память отца, об этом писали, уважаю. Но я - не их отец. Ни в этой альтернативе, ни в иной. Одной только фразой «желаю счастья с Коленькой» перерубил целую ветку человеческих жизней. Надеюсь, благодаря зенитчику вырастет другая ветка.

И правда, хорошая девушка, у Юрия Алексеевича был правильный вкус на прекрасный пол.

Был… Жуткое слово! А я?

Чувствую себя шпионом, нелегально заброшенным во вражескую страну. Шпион вправе жертвовать людьми, даже другими агентами из своей организации, ради Самого Главного Задания. Но меня никто никуда не посылал, никакого задания не давал. Угрызения совести по поводу разрушенной жизни близких Гагарина будут преследовать долго.

Оба моих друга-приятеля, Юра и Валентин, пока ещё не женились и прекрасно понимали: золотое время уходит. В ПВО Московского или Ленинградского военного округа вряд ли отправят, скорее – на какой-то дальний аэродром. Если не подобрали себе пару из медицинского училища или ещё каких-то училищ Оренбурга, там, в южной степи или среди северной лесотундры найти стократ труднее.

- По пивку бы… - размечтался напарник. – Но в курсантской форме не купить, спалимся. Хорошо, когда ты с Валей встречался – спиртик медицинский разок принёс.

- Потерпи. Скоро «Массандры» будет хоть залейся.

Юрик, интеллигентно кинув в урну докуренный едва ли не до излома бумаги бычок, изумлённо воззрился:

- Что за «Массандра»? Вино такое, крымское? Ни разу не пробовал.

- Сам ты – вино. «Массандра» расшифровывается как «Микоян Анастас Советский Сын Армянского Народа Дарит Радость Авиации». Не въехал? Смесь спирта и дистиллированной воды крепостью до пятидесяти пяти градусов. Если многовато спирта, в нашем баре к услугам лётчиков припасён ликёр «Шасси». Что, тоже не слышал? С кем я служу… В гидравлической системе тормозов МиГ-15 используется смесь спирта и глицерина. Крепостью она не более тридцати, а глицерин придаёт ей сладковатый привкус. Жаль, в Чебеньках девушек не будет, самое то – их поить.

На аэродроме «Чебеньки» третьекурсников ожидал 904-й учебный авиационный полк авиационного училища, вооружённый, помимо других машин, МиГ-15УТИ и МиГ-17, те содержали и ликёр «Шасси», и много чего вкусного.

Разумеется, Дергунов выучил до последней запятой, что и куда заливается в истребитель, а потом сливается. Но в учебной части не познаешь массы тонкостей из тех, что становятся очевидными только в строевой эскадрилье. В частности, как слить немного спиртсодержащей амброзии из самолёта, не нарушив пломбы. На самом деле, элементарно, если разбираешься в прокладке трубопроводов. Раскручиваешь нужный и сцеживаешь – не всё, по чуть-чуть, надо знать меру. Потом завинчиваешь, место соединения покрываешь пылью, зачерпнув её с соседних шлангов. К столу, панове! Нарезай огурчики.

- Валик себе разведёнку нашёл, - настучал Юра. – Сейчас, небось, кушает домашнюю котлетку. Видел, в то воскресенье с какой довольной рожей вернулся?

- Тебе по большому секрету сказал? Ну так и не трынди.

- Нудный ты, Гагарин.

- Между прочим, в дальнем гарнизоне нас всех, кто не женился, ждёт проблема: куда изливать мужской задор. Это морякам хорошо, экипажи большие, плавания дальние, оставленные на берегу с удовольствием вешают рога уплывшим. А лётчик вечерами почти всегда дома, кроме дежурств и ночных вылетов. Так сказать, охраняет семейный очаг. У кого подрастают аппетитные дочки, так при первой возможности едут учиться в крупные города, гарнизонная жизнь им скучна. У нас полгода до выпуска, из которых четыре месяца проторчим в Чебеньках.

Оттуда, правда, тоже отпускают в увольнительные, но попутку в Чкалов словишь не всегда, не то, что сейчас: вышел через КПП и оказался на Челюскинцев.

Транспорта было не слишком много и на городских улицах, тем более стоял выходной день. Тарахтели грузовички – довоенные полуторки и американские «виллисы». Из легковых «эмки», редкие «победы», единственная «Волга-21» с забавным оленем на капоте. Мы помогли завести с толкача трофейный «опель», уставший от жизни и отсутствия запчастей. Тем не менее, держались тротуаров, на проезжей части встречались кучки удобрений от транспорта в одну лошадиную силу, и синхронно перешли на строевой, отдав честь патрулю. Лейтенант осмотрел нас подозрительно, но решил не домогаться. У обоих всё в порядке, тем не менее, заставил напрячься. Вдруг ему покажется, что кокарда фуражки сидит не ровнёхенько над переносицей, а сместилась на миллиметр в сторону? Это же какой ущерб боеспособности советских вооружённых сил!

- На пирожное и кофе разоримся? – подал голос Юра, когда удалились от троицы с повязками на рукаве на безопасное расстояние. - А вечером, гляди на афишу, танцы в «Текстильщиках»!

- «Текстильщики» – это класс, - я чуть было не сказал «круто», пародируя молодёжь две тысячи двадцатых годов, но здесь многие выражения, привычные в новом тысячелетии, ещё не прижились. – Надо бы с собой побольше наших прихватить. Казарма зенитчиков близко.

Зашли в гастроном. Первым от входа располагался отдел «овощи-фрукты», немедленно окативший незабываемым букетом ароматов. Стояли две деревянных кадушки, одна с квашеной капустой, в другой плавали огурцы калибра кингсайз, про буржуазно-реакционные корнишоны Чкалов пятьдесят седьмого года слыхом не слыхивал. Желающие прикупить картошку подставляли мешок или большую сумку под желоб, могучая тётка поворачивала рычаг, поднимая заслонку, и картошка, вздымая облачка сухой пыли, ссыпалась в тару. Поскольку уже март, зиму перенесла не вся, в воздух взмывал привкус гнили. Но никто даже не пытался перебирать её, во-первых, дешёвая даже по советским меркам, семьдесят копеек за кило, во-вторых, взгляд тётки исподлобья не сулил привереде ничего доброго. В-третьих, даже в выходной день собралась очередь человек десять, не желавшая ждать долго – надо отстоять ещё несколько очередей, чтоб купить необходимое. За фруктовое разнообразие отвечала горка мочёных яблок, и это всё.

Для нас, военных, картошка в первую очередь напоминала бессонные ночи в наряде по столовой, где на каждого приходился едва ли не кубометр, подлежащий очистке. Это реально много, даже если чистить шестью движениями, превращая круглую картофелину в куб и не ковыряя глазки, когда половина исходной массы идёт в отход.

Мощное овощное амбре состязалось на равных с ароматами рыбного отдела. Сортов рыбы было небогато, но её самой – много. Селёдка тоже продавалась из бочек, пахла соответствующе, но никого это не удивляло, рыба и не должна отдавать «шипром».

Мясной отдел, где мясо в основном было представлено мослами, казался гораздо чище, продукты реально свежие, а дальше открывался большой стеклянный прилавок кондитерского отдела, где в большом баке, поблёскивающем хромовыми боками, согревался кофе.

В прошлой жизни не особо жаловал сладкое. Но я же теперь – за Юрия Гагарина, чьё детство прошло в оккупации, кусочек чёрного хлебушка был слаще сахара, всё, что получше, отбирали немцы, беспардонно занявшие дом семьи Гагариных и выселившие их в землянку. Самый мерзкий из оккупантов развлекался повешением крестьянских детей – за воротник пальто на ветку, а то и шарфом за шею, сам хохотал, глядя как родители несутся спасать своё чадо, пока не задохнулось насмерть… Всё это читал только у биографов первого космонавта, сам не пережил, но воображение рисовало то время столь ясно, будто видел воочию сучащие в воздухе ножки братика, отвратительно ржущего фрица и маму, с криком несущуюся к нам.

После этого пирожное за рубль и чашка отвратительнейшего кофе с молоком казались божественными. С войны прошло уже больше десяти лет, но помнящие её и голодные послевоенные годы всегда будут относиться к еде особенно. Когда еды много, даже сладости доступны, значит – на земле мир.

- В Москве особенный такой гастроном есть, номер один, но его называют дореволюционным именем – «Елисеевский». Он недалеко от Красной площади. Я после шести классов к родственникам в Москву приехал, меня двоюродная сестра водила в «Елисеевский» как на экскурсию. Представляешь? Там в рыбном – икра красная, икра чёрная, осетры лежат, хочешь – свежие, хочешь – подкопченные. В колбасном отделе – двадцать видов колбасы! Варёная «Докторская», с белыми кружочками «Любительская», твердокопчёная, полукопчёная, от одного запаха с ума сойдёшь!

- Иди ты… Двадцать сортов колбасы вообще не существует, - не поверил мой товарищ. Даже кофейную бурду хлебать перестал.

- Но дорого всё. Моя родня – не сталевары или там шахтёры-стахановцы. Те многие тысячи получают. А на тысячу в месяц семья не особенно-то закупится в «Елисеевском». Ничего. Юра, а давай махнём на Север, в полярную авиацию? Вальку уговорим.

Это его прибило ещё больше, чем рассказ о роскоши столичного гастронома.

- Нахрена? Я понимаю, ты у нас идейный. Но представь – успеешь жениться и повезёшь свою в полярную ночь? Мне и ссылка в Чебеньки не по душе. Понимаю, что начну с низов. Но со временем – наладится, получу должность, квартиру в приличном городе.

- Так с полярной авиации лучше всего стартовать! Не забывай, там северные надбавки. Полетишь в отпуск, в кармане пять тысяч. Зайдёшь в Москве в «Елисеевский» и купишь осетрины. Или посидишь в ресторане «Арбат».

- Езжай сам… к полярным медведям. Или медведицам, если не успеешь жениться.

Не поссорились, но Юрка на меня малость недобро косился до самого вечера, пока не повстречали дюжину наших второ- и третьекурсников, что по технике безопасности минимально достаточно для похода в зенитное логово.

Танцы начинались очень рано – в шесть, ничего общего с постоветскими ночными дискотеками. Главным кавалерам, конечно же – курсантам военных училищ, нужно к двадцати одному вернуться в расположение, да и порядочные девушки не должны шляться в темноте абы где.

Играл самодеятельный духовой оркестр очень смешанного состава, трубачи пенсионного возраста соседствовали с юниорами, видимо – ветераны и новобранцы текстильного производства. Дирижировал важного вида хлыщ с прилизанными волосёнками, он размахивал палочкой столь претенциозно, будто рулил оркестром Большого театра на «Евгении Онегине».

Танцы были классические и народные, что-то помнилось из прошлой жизни, здорово помогала мышечная память тела, наверняка прежний Юра танцевал хорошо. Соперники подпирали стены, находясь в достаточном количестве, в начале каждого танца, требующего приглашения девушек, кидались на них, словно пытаясь подстрелить, на то и зенитчики. Но фемин пришло больше. И ещё, у входа в ДК ошивался военный патруль, все трое заходили в зал не реже чем раз в двадцать минут погреться. То есть вариант «пошли выйдем» с мордобойным выяснением отношений на сегодня отпал.

В моде и в фаворе были девочки-пышки, да-да, и здесь сказывались последствия голодных военных лет. Я же выделил стройную, поспешившую родиться лет на двадцать раньше, чем изящные фигурки с тонкой талией вошли в моду, впервые после революции.

Руки привычно одёрнули гимнастёрку, собрав её складки сзади под ремнём. Выпрямился до хруста в позвонках, используя каждый миллиметр роста слишком уж компактного тела. И рванул вперёд, кстати – не один, на правом траверсе обозначился пушкарь, взявший курс на ту же барышню.

Маленький но юркий, я успел первым, не переходя на бег, было бы неприлично, щёлкнул каблуками и поклонился, приглашая на вальс. Зенитчик повторил мой маневр, и на месте девушки выбрал бы его – крепкий детина славянского вида, под метр восемьдесят, светлый, гладколицый. Но он не умел улыбаться как я – на все тридцать два безупречных зуба.

- Он вас не подкараулит на выходе? – шепнула моя партнёрша, когда мы влились в разноцветье кружащихся пар. Пестроту обеспечивали женские платьица, мужчины щеголяли или в армейском хаки или в тёмных мешковатых штатских костюмах из натуральной шерсти, судя по покрою – фабрики «Красный пролетарий» или родственной по духу.

- Девушке необходимо предоставлять право выбора. Хотя бы до свадьбы.

Она хихикнула.

- Честное слово, вы – мой первый кавалер на танцах, кто заговорил о женитьбе в первую минуту знакомства.

- Что же лепечут обычно?

- Ну, я ждала бахвальства: пусть только попробует, я выйду с ним раз на раз и одной левой… А сам побежит собирать однокурсников, чтоб выйти из ДК толпой и не получить по сусалам. Меня зовут Алла. А вас?

- Юра. Алла и Юра, почти созвучно. Быть может, это судьба?

Она уже откровенно смеялась, что ей очень шло. Девушка была темноволоса и темноглаза, с довольно короткой стрижкой, хоть волосы густые, наверняка сложились бы в роскошную косу. В чертах лица, особенно в разлёте скул, крылось что-то азиатское, а разрез глаз был вполне европейско-славянский. Обутая в лёгкие туфли типа сандалий, без малейшего признака каблука, точно превосходила ростом на пару-тройку сантиметров, если не больше. Тёмно-синее платье в белый горошек сидело очень плотно, поясок подчёркивал тонкую талию, такую раньше называли осиной, а в двадцать первом веке – как у Джулии Робертс.

- Куда же вы торопитесь, молодой человек?

- Не поверите. В место с поэтическим названием Чебеньки. Там военный аэродром, полёты каждый день и никаких девушек. Потом выпуск, «к торжественному маршу», «Прощание славянки» под духовой оркестр и билет к месту службы. Вы – выше меня ростом. Но с высоты шесть тысяч метров все девушки ма-аленькие. И одинаковые. Спешу насладиться вашими глазами, пока вижу вблизи.

Пока болтали и кружились, музыка закончилась. Вместо того чтоб, согласно областного этикета, проводить её к прежней позиции (попользовался – положи на место), я увлёк Аллу в коридор, где имелся небольшой буфет, и курсанты, нервно отсчитывая последние копейки, пытались чем-то угостить партнёрш.

- Вот… Едва ли не в любви объясняетесь, а сразу повели откармливать. Я слишком худая на ваш вкус?

- Хочешь, сказку расскажу? – я перескочил на «ты» и, не встретив сопротивления, продолжил, используя наследие постсоветского КВН. - Подходит принц к Золушке, худенькой такой, маленькой, и спрашивает: ты моя суженая? Подбегает толстая сестра Золушки, отпихивает её и кричит: принц, зачем тебе суженная, бери расширенную! Так вот, расширенных оставляю коллегам-зенитчикам. В большую цель легче попасть.

- А меня унесёшь на крыльях…

- Нет, увезу на поезде. Прости за прозу. В общем, я третьекурсник, мне двадцать три года, из Смоленской области, Гжатск, по расстоянию до столицы, считай, то же Подмосковье. Куда отправят служить по осени – понятия не имею. Весь перед тобой как на ладони. Твоя очередь исповедоваться.

- Конечно, батюшка. Несвятой отец.

Ого! Какое-никакое, но чувство юмора у девочки имеется. Зачёт.

- Да-да. Рассказывай. Вдруг у тебя дед – белогвардейский офицер, и советскому лётчику с такой никак нельзя. Вон лицо какое тонкое, интеллигентное, красивое, с правильными чертами. А если классовый враг?

- Ну, ты умеешь делать комплименты. Не пойму, хвалишь или подначиваешь. Дворянского в нашей семье только собака Жулька. Она – точно дворянин, потому что живёт во дворе.

- Обнадёживает. Давай я тебе всё же что-то куплю, иначе решишь, что специально зубы заговариваю, чтоб сэкономить курсантские копейки.

Она выбрала томатный сок, самое дешёвое из ассортимента. Не допила, я сам сделал последний глоток.

- Вот! Уже прикоснулся к твоим губам. Пусть пока только через стакан.

- Юра… Ты такой смешной!

- Ну, тебе есть с кем сравнивать. Хорошо знаешь, что обычно говорят пригласившие на танец кавалеры.

- Намекаешь, что я – гулящая?

- Ой, дорогая суженная… Мужчинам не свойственны намёки и второе дно. Мы прямы до идиотизма, потому с нами легко. И если ты позволила кому-то из зенитчиков проводить тебя домой после танцев под опеку собаки Жульки, я очень расстроюсь, но переживу.

- Тогда ищи сердечные капли. Меня два раза провожали зенитчики, один раз курсант авиационного и даже один штатский. Всё. Если считаешь меня распутной…

- То я – подозрительный маразматик. К тому же низкорослый.

- Я должна переживать по поводу твоего роста?

- Естественно. Наполеон и Ленин были маленького роста. Сталин и Хрущёв – тоже не гиганты. Помнишь артиллериста, что подбежал к тебе одновременно со мной? Он может вполне удовлетвориться своей статью. Нам, коротышам, приходится завоёвывать место под солнцем. Поэтому достигаем большего, порой шагаем по головам. Но ты увела разговор в сторону.

- А-а, не рассказала про дедушку-бабушку. И не расскажу. Папа с мамой детдомовские. Вполне пролетарии по происхождению. Младший брат не успел нашкодить, чтоб подпортить анкету девушке сталинского сокола. Мне двадцать один, заканчиваю медицинское училище.

Упс… Узнает, как я поступил с Валей, станет смотреть подозрительно.

А эта ирония про «сталинского сокола» да в хрущёвское время! Девица непроста.

Танцевал только с ней. В начале девятого вышли в гардероб, Алла сменила обувь на крепкие ботинки. Вместо обычного для женщин той поры пальто, изяществом соревнующегося с телогрейкой заключённого, надела весьма приличного вида шубку. Завидев моё удивление, призналась: папа работает директором торга.

Хм… Нет, на еврейку ничуть не похожа. Конечно, «борьба с космополитизмом» и прочие сталинские извраты ушли в прошлое, но наверняка бытовой антисемитизм тихонько дремлет в мозгах начальства. Хрущёв даже не пытается его скрывать. Связь, а там более брак с девушкой «неправильной» нации запросто осложнит карьеру.

В отличие от меня, Дергунов не подцепил никого подходящего и вызвался проводить нас – на окраину Оренбурга, место тусклое и довольно неприветливое. С Аллой заигрывал, но грань не переходил, всё же статус девушки друга. По росту смотрелся куда более подходящим кавалером, чем я. Прощались второпях, нам обоим предстоял марш-бросок бегом по снегу через половину города, чтоб не нарваться на фитиль за опоздание.

Успели впритык, дышали тяжелее, чем после баскетбольного матча.

- Оно того стоило? – спросил Дергунов, друг разделся до пояса и обливался в туалете над раковиной ледяной водой, смывая пот.

- Очень надеюсь, что – да.

Немного смешили опасения, что сочту Аллу «гулящей». Вспомнился роман Айзека Азимова, там главный герой рассматривает барышню, склонную к свободному сексу, к которому располагают нравы её времени и сообщества. Упрекать её в потере девственности было то же самое, что спросить: сидела ли ты за одним столом с мужчинами, и не было ли тебе при этом стыдно.

Но Азимов вряд ли переведён на русский язык и издан в СССР. Если его процитировать, спалюсь. Я же – нелегально заброшенный в прошлое неизвестно чей агент.

Глава 4

4

Оренбургская область ничем не напоминает нашу страну традиционную, берёзки-поля, реки-озёра, кои нам ассоциативно подбрасывает память при произнесении слова «Русь». Это сухой и степной край, где очень холодно и ветрено зимой, что я успел ощутить, попав в училище в январе и от души радуясь, что здесь не придётся пережить следующую зиму.

В начале апреля, когда холодрыга немного смягчилась, третий курс был погружен в кузова четырёх тентованных ЗиЛов, покативших к аэродрому Чебеньки, подальше от весьма скромных благ цивилизации областного города, и от Аллочки, с которой успел свидеться ещё трижды, даже познакомиться с родителями, братом и собакой Жулькой. За родителей не скажу, зато псина отнеслась ко мне лояльно, даже – снисходительно, что обнадёживает. Вероятность сгонять в увольнение в Чкалов с аэродрома существовала, но скорее умозрительная.

Алла обещала ждать. Я обещал писать. Какой-то весьма заезженный сюжет.

Ехали больше часа, пацаны курили, пытались балагурить. С одной стороны, воодушевлённые, начинаются полёты на МиГах, то, к чему, собственно, стремились. С другой – прекрасно понимали, как прекрасна жизнь в палатках на снегу. Как бы не протопилась с вечера печка, всё равно, если осталась в кружке вода – к утру замёрзнет. Неизбежная духота, потому что попробуй откинуть полог палатки – моментом её выстудишь вконец.

А летом будет жарко, порой – до сорока.

В переходный период грязь, потом пыль. Я как помощник командира взвода, восстановленный в этой должности, обязан следить за внешним видом парней, заставлять надраивать сапоги, следить за чистотой одежды. Требования практически те же, что и в казарме, только поддерживать сложнее. А также предстоит рисовать «боевой листок», проводить политзанятия, тем более курсанты начали привыкать к моему творческому подходу вроде попыток демонстрировать, как всем коллективом должны не допустить прорыва вражеского лётчика в моём лице. И ещё заниматься спортом, хотя бы в футбол гонять.

Действительность оказалась куда хуже, чем подбрасывала память из прошлой жизни. Тогда в Чебеньках работала баня, имелся клуб, две столовых. Постоянный состав располагался во множестве небольших домиков для господ офицеров и в четырёх казармах, при желании курсантскому курсу тоже нашлось бы место, койки в казармах стояли аж в три яруса. Нас в шестидесятых держали в палатках исключительно по принципу: советский лётчик обязан стойко переносить тяготы и лишения военной службы, поэтому нефиг, привыкайте к тяготам в училище.

В пятьдесят седьмом Чебеньки смотрелись гораздо скромнее. Баня? Моются только ленивые, кому лень чесаться. Клуб? А может вам ещё варьете со стриптизом?

Даже офицерам не хватало домов, их отдали семейным с детьми, остальные ютились в землянках да в единственной казарме. Палатки выглядели не мерой закаливания характера, а безальтернативным способом размещения.

Хоть не полагалось, но залезали под тонкое одеяло, не снимая галифе и гимнастёрки. Поверх накидывали шинель.

Раз в неделю – баня, возили в ближайший посёлок. Любой курсант, задумывавшийся о женитьбе, должен был сто раз подумать – стоит ли спешить и везти избранницу в столь спартанские условия. А ребёнок родится, подрастёт? Ближайшая школа, всего две комнаты, находилась в деревне Дмитриевка. Как ребёнку попасть туда – забота родителей.

Положа руку на сердце, я воспринимал все эти прелести Чебеньков генеральной репетицией перед отправкой за Полярный Круг. Там свои радости, то беспросветная полярная ночь, то солнце, которое греет мало, зато слепит круглые сутки. Зато температура так не опускается благодаря Гольфстриму.

Конечно, возможен вариант не копировать точь-в-точь карьерный путь Гагарина. Но если попаду в другую часть, в менее суровый климат, никто не даст гарантию, что туда нагрянут «купцы» Каманина – отбирать кандидатов на роль Белки-Стрелки. Северные лётчики, прошедшие испытания сверхсложными условиями службы и быта, наверняка в фаворе. Если забить на сверхзадачу и лишь выживать, в ВВС СФ проситься совсем не обязательно. Наверно, вселись в тело любого другого третьекурсника училища, так бы и поступил.

Но я – Гагарин. Не хрен собачий, а Гагарин! Пусть не настоящий, а лишь самозванец на его месте, это, чёрт побери, ко многому обязывает.

И Алле, если решится стать женой, возможно – вдовой первого космонавта, она даже не подозревает о подобной перспективе, придётся ехать за мной в полярную ночь. Сочувствую заранее.

Но человек – существо странное, ко всему приспосабливается. Буквально через день не вызывало протеста вскочить с койки в шесть утра, намотать портянки, сунуть ноги в сапоги и выскочить из палатки на построение, на бегу застёгивая крючок на воротнике гимнастёрки. Как помкомвзвода я выстраивал своих, и мы резво неслись по степи, по щиколотку в снегу, мороз градусов пять-семь, старались как можно быстрее, чтоб согреться. Там останавливались, расстёгивали галифе и жёлтыми струйками рисовали на снегу затейливые узоры, после чего галопировали назад – умываться ледяной водой или снегом, что практически одинаково.

Большая палатка, вмещавшая длинные столы, заменяла столовую, и горячий чай с сахаром был вкуснее любых напитков мира. Сразу почувствовали увеличение порций по норме лётного состава, отлично известно, что голодный пилот хуже переносит перегрузки.

Всё это можно стерпеть ради главного. Я ведь больше тридцати лет был отлучён от неба… Когда брал интервью на авиабазах, старался не смотреть в сторону самолётов, а если доносился рёв двигателя на взлёте или на реверсе при посадке, душу и тело рвало изнутри: почему не мне выпало сидеть за штурвалом?! Старость – худший приговор лётчику.

Не меньше волновались другие курсанты, налетавшие положенные десятки часов на Як-18У, маленьком поршневом самолёте с носовой опорой шасси, считалось, что научившиеся его сажать легче справятся с реактивным. Не знаю… Стоило подняться с полосы, и он вёл себя как обычный пропеллерный тридцатых или начала сороковых, туповатый, с реактивными очень мало общего.

Но теперь – другое дело, впереди полёты, полёты, полёты… Пусть на архаичных истребителях второго поколения, мне плевать. На МиГ-15 и МиГ-15бис безжалостно били «сейбров» над Северной Кореей, на МиГ-17, пусть к тому времени устаревших, умудрялись снимать с неба «фантомы» над Северным Вьетнамом. Это очень хорошие машины для своего времени, ничуть не зазорно сесть в них снова. Да какое зазорно – просто здорово!

В день, когда застегнул ремни, сидя в передней кабине МиГ-15УТИ, сердце рвалось из груди. Самолёт, давно забытый, но настолько родной… Будто нашёл на чердаке и надел старые перчатки, когда-то любимые, не выброшенные, скорее – потерянные. Они помнят форму, размер каждого моего пальца, становятся буквально частью меня.

Не удержался, ласково провёл пальцами по приборам. Вот авиагоризонт с голубым и коричневым полем, правее вариометр, показывающий скорость снижения или набора высоты. Радиокомпас и гиромагнитный компас, в совокупности с картой – вся моя GPS-навигация пятидесятых годов. Упс, почему-то закрыто заглушкой место индикатора давления топлива, надеюсь, у инструктора этот прибор в порядке.

- Насмотрелся? – раздалось в шлемофоне. – В учебном классе и на тренажёре надо было любоваться. Готов?

- Так точно.

Капитан Самарин был сегодня в раздражённом настроении. То ли косяки двух первых курсантов достали его, хотя что с них взять – ничего серьёзнее Як-18 в воздух не поднимали, куда с первого раза… Или у него личные проблемы, а теперь просто срывает злость, что непедагогично. И от очередного курсанта не ждёт чудес ловкости. Кстати, настоящий Гагарин летал поначалу из рук вон плохо, был кандидатом на отчисление за неспособность управлять истребителем, позже наверстал. У меня же больше тысячи часов налёта на реактивных. Но давно, слишком давно, в другом теле, у этого нет соответствующей мышечной памяти.

Зря боялся. Как только двинул вперёд до упора сектор тяги, разгоняя машину по ВПП, словно внутри переключились невидимые тумблёры. Я знаю как летать, я умею летать! Под тряску на стыках бетонных плит косил глазом на указатель скорости, стрелка быстро ушла за отметку «двадцать» и стремительно приближалась к «тридцати», хоть конец полосы ещё далеко, она в Чебеньках два с половиной километра.

Ручку плавно на себя. Отрыв! Левая рука сама, даже не успел подумать, легла на кран уборки шасси, затем перевела закрылки в ноль.

Я не лихачил, набирал высоту полого, хоть МиГ просил – давай попробуем круче. Немного сбросил обороты. На четырёх тысячах выровнялся, как велело задание. Крадусь пятьсот километров в час.

- Левый вираж. Полёт по кругу. Заход на посадку, - пробурчал капитан Самарин в роли Капитана Очевидность.

Он не понимал, что у меня как раз происходит вживление в механизмы МиГа. Кажется, будто нервные волокна прорастают из мозга в двигатель, в крыло, в хвостовое оперение. Я не просто соединяюсь с машиной, мы – вообще одно целое. Я и есть самолёт. Обычно после перерыва, даже сравнительного небольшого, лётчику приходится некоторое время приходить в норму, подтверждать квалификацию и категорию. У меня же всё случилось моментально, словно вставил вилку в розетку – и понеслось. Почему так – вопрос не по окладу.

А капитану кажется, что впереди сжимает ручку очередной перепуганный неуч. Сам, небось, даже в Корее пороху не нюхал.

Крен на сорок пять градусов, чётко по прибору поворота ухожу влево, поддав педалькой, чтоб, не потерять высоту, скользнув на крыло. Второй поворот, третий, снижение.

Мой четырёхзвёздочный сенсей молчал в тряпочку. Видно, не знал к чему придраться. Я мог идти выше рекомендуемой траектории и спикировать к полосе, выровняв лишь перед посадочным знаком, до того мной овладело чувство уверенности. Естественно, не стал, прицелился издалека, выпустил щитки на пятьдесят пять градусов. Выровнялся метрах на пяти и потянул ручку на себя, теряя скорость. Перед внутренним взором – чёрные покрышки колёс, приближающиеся к исчёрканному антрацитовыми полосами началу аэродрома. Метр, полметра, двадцать сантиметров… С такой точностью – до единиц сантиметров – никакой прибор не покажет, надо чувствовать машину. Сейчас покрышки были словно мои голые пятки, несущиеся к земле и обдуваемые ветром. Очень мягко коснулся бетона боковыми колёсами, чьи более мощные амортизаторы приняли на себя основную нагрузку, практически одновременно опустил на полосу носовую ногу шасси. Самолёт не то что не сделал козла – не качнулся.

Когда зарулил на стоянку, Самарин, наконец, нарушил молчание.

- Сколько у тебя налёт на реактивных, курсант?

- Четверть часа, товарищ капитан. С вами.

Ложь была настолько очевидной, что инструктор покрыл меня матом.

- Виноват, товарищ капитан. У папы свой МиГ-17 в гараже. Когда самому недосуг, мне давал погонять.

- Ты ещё и зубоскалишь! Ну, гляди. Хоть одна промашка – выживу из училища.

Технарь прислонил лесенку к фюзеляжу, я отстегнул ремни, отключил шлемофон от сети, уложил маску… и на минуту замер на месте, не в силах покинуть кокпит. Потом шлёпнул по ручке и пообещал самолёту: мы ещё с тобой поднимемся к облакам, дружище.

- Представь, какой, бл…, нахалюга! – распинался на земле инструктор, куривший в компании двух мужиков в лётных куртках и без знаков различия. – Хотел похвалить его, спросил – где так научился, а он, макака драная, острить вздумал. У папы дома МиГ-17 в гараже, даёт покататься!

Собеседники Самарина дружно заржали, не поддержав его возмущение, хихикнули и курсанты, ожидавшие очереди на вылет. Капитан выбрал следующую жертву и повелительно указал на самолёт. Полезай, мол, на тебе отыграюсь.

Отлетались все. И только тогда взвод стал эскадрильей – не формально, а на деле.

Позже Самарин сменил гнев на милость, странно сердиться на ученика, выполняющего задания лучше всех. С нами занимались и другие инструкторы, самолёт оставался тот же, закреплённый за взводом. Очень выносливая машинка. Когда вышел ресурс двигателя, я был свидетелем его замены, довольно занимательная операция. Технари подвели тележку под хвост, раскрутили болты, отсоединили коммуникации, и вся задняя часть, вплоть до корня крыла, уехала назад, остался странный огрызок с торчащей трубой двигателя, опутанного трубопроводами. Как будто двустволку разломили пополам, приклад с УСМ отдельно, ствол отдельно. И уже наутро МиГ ревел новым движком, что-то в нём регулировали, шаманили.

Без преувеличений, я был готов к самостоятельным вылетам, для этого на аэродроме стояли одноместные МиГ-15бис и МиГ-17. Но требовалось выполнить всю предписанную программу с инструктором: полёт в зону, основы верхнего пилотажа (до высшего пока рано), стрельбы. Осваивая заново эту машину, важно было почувствовать индивидуальные особенности планера, особенно характерные для ранних серий, а именно – жёсткость крыла. При определённых режимах, особенно на крутых виражах и при энергичном перекладывании ручки плоскость скручивалась, из-за чего увеличивался крен, как бы ни пытался элеронами выровнять его в противоположную сторону. Этому хорошо известному явлению придумали название – «валёжка», и лучшим лекарством против неё было не загонять МиГ в условия, при которых она проявляется. Тем более курсантов-новичков не просили «делать вещи», до экстремального боевого пилотирования оставалось ещё ох как далеко. Не насилуя запас прочности планера, я довольно быстро «договорился» с летающей учебной партой: не предпринимаю резких движений, приводящих к валёжке, а самолёт не подвергает меня и инструктора лишним стрессам.

Так пронеслись апрель и первая декада мая, резко потеплело, отчего жизнь в палатках перестала казаться столь суровой. Зато перед вылетом, в меховой куртке и унтах, высотный противоперегрузочный костюм не полагался, я пропотел насквозь.

Самолёту, наверно, тоже было жарко, и он отмочил фортель, из-за которого я мог потерять всё. По крайней мере – карьеру лётчика, а с ней и лётчика-космонавта.

Полёт по заданному маршруту. До авиабазы около десятка километров, когда старший лейтенант Шевкунов, мой пассажир-инструктор в данном полёте, сообщил по внутреннему переговорному устройству:

- Давление топлива – ноль. Сейчас двигатель обрежет. Приготовиться покинуть самолёт.

Покинуть – это убить его. А что возразить, на моём приборном щитке вместо этого важного прибора белеет только картонная заплатка. Всё же попробовал:

- Товарищ старший лейтенант! Тяга нормальная. Может – датчик барахлит? В крайнем случае, сядем в степи.

- Ты – идиот! Степь только с высоты ровная. Не имею права рисковать жизнью курсанта.

Он связался с базой, доложил про сигнал отказа топливной системы двигателя, получил добро принимать решение самостоятельно, исходя из обстоятельств. Учитывая, что в прошлом году один борт разбился вместе с курсантом и инструктором, я был уверен, что решение уже принято и изменяться не будет.

- Снижайся до двух тысяч и до двухсот восьмидесяти.

МиГ-15 без выпущенных посадочных щитков уверенно держится на крыле на двухстах двадцати, если ниже – предупреждает пилота короткой нервной дрожью перед тем, как потерять скорость и свалиться в штопор, тогда несётся к земле как метеор, за два витка теряя тысяч пять высоты. В общем, лейтенант ну совсем не хотел рисковать, заказав для катапультирования и высоту, и скорость с хорошим запасом. Я исполнил, взяв курс на Чебеньки, чтоб машине, посланной за нами, ехать ближе.

По правилам после отстрела фонаря кабины первым катапультируется инструктор, за ним сразу же обучаемый, что и проделал старлей, ещё раз наказав немедленно покинуть борт и мне. Но я сделал то, что в любой армии карается всеми возможными способами – проигнорировал приказ.

Когда улетел пассажир, почувствовал мелкую дрожь. Аэродинамика малость нарушилась, на месте кресла инструктора бушевали завихрения, встряхивая самолёт. В остальном ничего не изменилось.

- Ангара-один, я – Енисей-три. Инструктор покинул самолёт. Двигатель работает штатно, все системы самолёта исправны. Разрешите посадку.

Обычно вышка отвечает сразу. Видно, такого рапорта ни один руководитель полётов в Чебеньках не получал. Если такое вообще случалось в советских ВВС. Пауза длилась больше минуты, хватившей на выполнение последнего разворота. Самолёт вышел на глиссаду, нацелившись воздухозаборником в створ полосы.

Я мысленно успокаивал его как живое существо: не бойся, я тебя сберегу и не брошу, сядем!

- Енисей-три, доложить высоту и скорость полёта.

Прорезались, наконец…

- Ангара-один, высота сто тридцать, скорость двести сорок, шасси и щитки выпущены. Двигатель работает идеально, машина в порядке.

- Посадку разрешаю.

Сел без проблем и припарковался на стоянке, прекрасно понимая, что настоящие проблемы начнутся на земле. Случилось ЧП, а в авиации ЧП без виновника не бывает. Если не найдут виновного – назначат. По большому счёту, у командира учебного полка и начальника училища довольно однозначный выбор: принести в жертву меня, желторотика-курсанта, пославшего нах командира во время вылета, но спасшего ценный воздушный агрегат, или старлея, едва тот агрегат не угробившего, но имевшего формальное основание для отмазки. Поскольку сакральная миссия будущего космонавта номер один ещё никому не очевидна, шестое чувство, прочно разместившееся в заднице, с высокой степенью уверенности подсказало, что жертвой изберут не Шевкунова.

Ой, что творилось… Старлей, привезённый из степи, дай ему такое право, вытащил бы табельный ствол и меня пристрелил. Остальные инструкторы смотрели волком из профессиональной солидарности, Самарин прошипел «отлетался, макака драная», но были и сочувствующие взгляды офицеров.

После обеда примчался начальник училища, со свирепым видом выслушал доклад начальника курса. Комполка выгораживал старлея. Как водится, подключились особисты. Десятки офицеров принялись строчить рапорта по главному армейскому принципу: чем больше бумаги, тем чище попа.

Разбор полётов до самого вечера не принёс окончательных выводов, а на вечер назначили открытое партийное собрание авиаполка с участием курсантов. То есть всех комсомольцев тоже, комсомольский билет непременно имеется у каждого третьекурсника или молодого офицера.

По причине многочисленности сборища, больше сотни человек, а также отсутствия подходящих стационарных помещений, втиснулись в палатку-столовую, из которой наряд удалил столы.

- Поступило предложение рассмотреть персональное дело комсомольца Гагарина, третий курс, первый взвод, - объявил полковой замполит. – Кто желает выступить?

Заместитель полкана прочитал обвинительную речь. Ради справедливости отметил, что решение Шевкунова, вероятно, не вполне соответствовало сложившейся ситуации, но проступок курсанта Гагарина вообще не вписывается ни в какие рамки. Предложение: Гагарина наказать по комсомольской линии и представить к исключению из училища.

Дали слово Шевкунову. Тот чётко отбарабанил пункт инструкции, предписывающий покинуть самолёт в случае реальной угрозы крушения, несколько раз повторил, что в самой категорической форме приказал мне катапультироваться.

Ну, раз так…

- Товарищ председательствующий! Прошу слова.

- Да какое там слово… И так всё ясно, - пробухтел зам комполка, но замполит разрешил мне проблеять хоть что-то в своё оправдание.

И я начал блеять. Да так, чтоб всем не показалось мало.

- Товарищи! Лучший лётчик-истребитель Трижды Герой Советского Союза Кожедуб провёл более сотни воздушных боёв, никогда не оставил самолёт с парашютом и всегда возвращался на аэродром. Нас готовят к профессии военных лётчиков, а не гражданских извозчиков. Самолёт, получивший повреждения от пуль или осколков снарядов, всегда не на сто процентов исправен. Довёл до базы, приземлился, и после ремонта – снова в небо, снова в бой! Если бы комсомолец Шевкунов изучил матчасть, он знал бы, что неисправность системы подачи топлива неизбежно ведёт к снижению оборотов двигателя, а движок свежий и продолжал тянуть исправно. Следовательно, никакой реальной угрозы аварии не существовало, что подтвердили механики на земле. Комсомолец Шевкунов из трусости намеревался угробить годный к эксплуатации самолёт. Он прячется за какими-то закорючками инструкции и предпочитает забыть основные положения Устава ВВС. Партия и правительство снабдили нас лучшей в мире техникой для обучения и воздушного боя, мы, патриоты Родины, обязаны её беречь, а не уничтожать из малодушия. Прошу учесть, что после дезертирства Шевкунова с борта самолёта я получил разрешение вышки на посадку, то есть никаких действий не выполнил без согласования. Решение вышки, исходящее от находившегося на ней заместителя командира полка, аннулировало предательский приказ Шевкунова. Прошу комсомольскую организацию полка открыть разбирательство по персональному делу комсомольца Шевкунова, исключить его из ВЛКСМ как изменника и труса, ходатайствовать перед командованием об увольнении из ВВС. Сержант Гагарин выступление закончил.

Особист что-то чёркнул в блокноте, когда я заикнулся про высокие материи. Хвалю себя, ловко удалось ввернуть, что поддержка Шевкунова прямо скатывается в противодействие партии и правительству. В тридцать седьмом подобный публичный донос уже наверняка бы повлёк аресты, сейчас – только неприятную запись в секретной части личного дела, хороший такой ухаб на дороге к получению очередного звания или должности.

Зам комполка что-то мяукнул, утверждая, мол, я связался с вышкой поздно, поставив их перед фактом, что МиГ уже заходит на посадку, но его никто не слушал. Командир части смекнул, что роль козла отпущения мной с честью завалена, срочно нужен другой рогатый.

Им стал зампотех. Тот оправдывался, что докладывал о недостаче датчиков для двигательных установок, получил дюлей за выпуск неисправного самолёта в эксплуатацию, в общем, гроза ушла далеко в сторону и от меня, и от Шевкунова.

Как следовало ожидать, старлей не попал ни под какое персональное дело. Уверен, моё заявление с требованием пустить его в расход даже не отразили в протоколе. С нашим взводом командир полка обещал его не отправлять. Инструктор, конечно, чувствовал себя хреново: как ему наставлять курсантов, если один из них в лицо обозвал трусом, и крыть нечем.

За этими разборками приблизился час отбоя. Начальник училища перед отъездом в Чкалов вызвал меня для беседы наедине – в кабинет командира полка. Открыл пачку престижного «Казбека» и протянул мне папиросу.

- Кури, Юрий.

Такое вот общение генерал-майора с сержантом-курсантом – нечто совершенно невероятное. Немыслимое.

Я взял одну, но зажигать не стал.

- Виноват, Василий Харитонович, не курю. Подарю механику нашего МиГа. Его за датчик давления топлива взгреют по самое не балуй, хоть он не виноват.

- Но он – крайний, - резонно заметил генерал. – Ты сам сегодня понял, как неприятно быть крайним. Выкрутился, конечно. Молодец. А жизнь в коллективе полка осложнил и себе, и парням. Я накрутил тут хвост кому надо, чтоб не кусались. Тем не менее, держи ухо востро.

- Есть держать ухо востро!

- Ещё тебе стоит убраться отсюда. Хотя бы на неделю.

- Так точно. Но допуск к самостоятельным на МиГ-17…

- Считай, уже подписан. Ты же сам по себе прокатился в одиночку на УТИ, - начальник училища усмехнулся. – Пусть взбаламученное болото уляжется. Объявляю тебе благодарность за разумную инициативу и спасение матчасти в сложной воздушной ситуации, в награду – отпуск на неделю. Собирайся, едем в Чкалов.

Я аж подпрыгнул.

- Служу Советскому Союзу! Спасибо вам, товарищ генерал-майор.

- Пойми, сынок, - он снизошёл до объяснений. – Я войну прошёл в штурмовой авиации. Возвращались на аэродром, каждая плоскость в дырках, кулак пролезет. Если бы из-за какого-то дерьмового датчика лётчик бросал самолёт, хрен бы мы до Берлина дошли. Ты всё правильно сделал. Но военно-бюрократическая машина даже правильные поступки может вывернуть по-своему, наизнанку. Помни и будь осторожен. Я тебя в обиду не дам. Но в ноябре уедешь по назначению, там – сам, сам.

- Спасибо за наставление, Василий Харитонович. Разрешите идти собираться?

- Беги, а не иди. Поздно уже. Через десять минут выезд.

Сборы столько не потребовали. Я доложился взводному и вскоре трясся на заднем сиденье генеральского «козла» по пути в областной центр.

Глава 5

5

Наш кубрик ночью, естественно, был заперт. Дежурный по училищу отправил меня на этаж к второкурсникам, там свободного места много, потому что в начале года двадцатку лучших перевели сразу на третий. Гагарина там помнили, но прежнего, проблема в том, что сокурсников не помнил я. Вошёл в ротную спальню после отбоя, под многоголосый храп и сопение десятков организмов, занял свободное место и тут же уснул, не снимая одеяло. Утром как отпускник не понёсся со всеми на зарядку, привёл себя в порядок и попросил в столовке порцию завтрака. Масло не получил ибо не состою на довольствии, а чай, чёрный хлеб и перловая каша всегда в достатке.

Пища богов… если богам больше нечего есть.

В кармане шелестели несколько десятков рублей, наверно, даже больше сотни, на аэродроме тратить негде. Что самое логичное? Шлёпать к Алле, но днём она на занятиях в медучилище, родители на работе, брат в школе, а общение с собакой в отсутствие хозяев – такая себе идея, запросто не признает и вцепится. За неимением лучшего варианта отправился на берег Урала и просто разлёгся на травке позагорать, потому что в солнечной степи приобрел чисто военный загар – морда и верхняя часть шеи выше воротника да кисти рук потемнели, остальное – молочно-белое. Часа в три, когда желудок, привыкший пусть не к изысканной, зато регулярной пище, напомнил о себе, оделся, протёр сапоги и направился через весь город в частный сектор. Центральных улиц старательно избегал, хоть в нагрудном кармане лежит бумага с печатью канцелярии об отпуске, любой патруль вправе предложить мне окончание отпуска в комендатуре за подметанием мостовых. Очень кстати увидел бабульку с какими-то цветами, в них не разбираюсь, отжалел рубль на букетик и явился к цели во всеоружии.

Какой встречи ждал… Не знаю.

Надо всегда надеяться на лучшее и готовиться к худшему. Хоть контакт с Аллой не терял, написал ей полдюжины писем (в Гжатск – только одно) и получил от неё столько же, это ничего не значит. Двадцать один – очень серьёзный возраст для девушки, двадцать два – вообще старая дева. Если крутит роман с кем-то ещё, а низкорослого лётчика держит чисто про запас, то обидно, но вполне объяснимо.

Дома обнаружились Гульнара Тимофеевна и младший брат Женька, вернувшийся из школы. Алла должна была подойти вот-вот, Марат Владимирович к вечеру после работы.

Потенциальная тёща ничуть не расстроилась от моего появления и не оказала сопротивления вторжению.

- Вот не знали, что ты зайдёшь. Алла сказала – завис на аэродроме до осени. Маратик вон ремонт затеял.

Действительно, дом внутри и частично снаружи выглядел разгромленным. Часть кровли снята, видны брусья стропил. Пойдёт дождь – зальёт, можно в спальне разводить карасей. Видно, рассчитывали, что в мае обычно сухо, не учитывая закона подлости.

- Юра! Я сейчас Женьку буду кормить. Пообедаешь с нами или Аллочку обождёшь?

- Обожду.

- А сам так слюну глотаешь, что кадык ходит вверх-вниз. Садись! Для солдата много не бывает. Есть возможность – кушает впрок.

Понятливая женщина и хлебосольная, ценю, отказаться – обидеть. Я с радостью подчинился.

Примыкавшая к маленькой кухоньке столовая, не обезображенная ремонтом, отливала советским шиком. В углу стояла массивная ламповая радиола, укрытая до половины белоснежной салфеткой, выше неё на полке громоздились пластинки. Такие твёрдые, массивные, хрупкие, время винила придёт не скоро. Громко стучали высокие напольные часы с блестящими бронзовыми гирями за стеклом. В серванте поблёскивал хрусталь и чайный сервиз, хоть семья использовала обычные тарелки и кружки. Хозяйка поставила передо мной тарелку с гербом СССР и надписью, прославляющей сколько-то-летие потребительской кооперации в стране, налила в неё борщ, себе и Женьке тоже по тарелке.

Я едва сдерживался, чтоб не проглотить всё залпом – и жижу, и солидный кусок плававшей в ней говядины. Мелкий паразит, которого домашним борщом не удивишь, ковырялся нехотя.

- Небось, в армии так не кормят?

- Конечно – нет, Гульнара Тимофеевна. Да и мама дома далеко не всегда готовила. А уж при немцах в оккупации…

- Ты был партизаном? Убивал фашистов? – враз оживился Женька, упитанный черноглазый маломерок лет тринадцати-четырнадцати.

- Не буду врать – нет. Мне только семь исполнилось, когда они пришли.

- Тогда – связной у партизан! Пионер-подпольщик, ночью листовки расклеивал! – не унимался тот, по неведомой причине желавший мне героического прошлого, а не будущего. Наверно, в школе хотел похвастаться. Здесь, далеко от мест боёв, ветеранов куда меньше, чем на западе СССР.

- Не было у нас партизан, Женя. И листовки расклеивать негде, в деревне всего семь избёнок, немцы выгнали жителей и сами там расположились.

- А мой дед партизанил в Гражданскую! С Колчаком воевал.

Он гордо показал на стену.

Действительно, к роскошному ковру была пришпилена газетная вырезка в тонкой рамочке, где повествовалось о сибирских партизанах-большевиках. Алла рассказывала, что предки отца неизвестны совсем, про маму говорили, что она – плод любви красного командира и местной жительницы, казнённых колчаковцами, имя Гульнара дано именно в честь её мамы, бабушки моей подруги. Но, возможно, это только легенда. Детдомовские любят придумывать себе именитых предков.

Одно точно, Гульнара Тимофеевна явно происходила не из славянских корней, скорее что-то башкирское или иное восточное с некоторой европейской примесью с юга. Марат Владимирович выглядел выходцем с Кавказа, что-то вроде «сразу рэзать, мамой клянусь», абсолютно в диссонанс с мирной профессией работника торговли и отсутствием агрессии в общении. Именно от него дочь унаследовала высокий рост, метр шестьдесят семь для девушки пятидесятых годов – истинно гренадёрский.

Она впорхнула в дом, когда после борща и пирогов я не только расстегнул крючок и пуговицу на гимнастёрке, но даже чуть распустил ремень. Остановилась, хлопнула ресницами.

- Я бы сказал: заходи – не стесняйся. Но ты же хозяйка, а я – гость.

Подскочил к ней, целомудренно приобнял, на миг прижался щекой к щеке и всё. По советским меркам, тем более в восточной интерпретации, и это – верх распутства.

- Юрка… Ты же на аэродроме!

- Дали отпуск за примерное поведение. Переночевал в казарме и сразу к вам. Ты не рада? Или с другим курсантом идёшь вечером на танцы?

- Сам ты – «другой курсант», - она чуть обиделась, но, похоже, не совсем искренне. – Пообедаешь с нами?

- Уже. Разве что предложишь ужин. До ужина не прогонишь? – я обернулся к её маме. – Ничего, что вас объедаю?

- Зато подаёшь пример Женьке. Ничего есть не хочет. Вот в армию попадёшь как Юра, вспомнишь мамины борщи. Ешь!

На мой взгляд, отрок был избыточно полноват. Но – родителям виднее.

Алла метнулась к крану – помыть руки. Лёгкое летнее платье, жёлтое в белую полоску, плотно облегало фигуру, подчёркивая её изящество и, увы, весьма скромный размер груди, до пушапов местная цивилизация не доросла, ниже пояска развевался колокол юбки до колен, под летними туфельками-босоножками без каблука (спасибо сердешное, что без каблука) белели носочки.

Александр Ширвиндт, примерно мой ровесник в прежней жизни, как-то к старости отметил, что с возрастом национальные и половые признаки постепенно стираются. Ближе к восьмидесяти я сохранил единственную способность к контакту с женщинами – глазеть на них. Естественно, видел то, что показывал мне ящик: сиськи как у Семенович, ноги как у Бузовой, голос как у Скабеевой, условно-телевизионный эталон российской женщины две тысячи двадцатых.

За четыре месяца в пятьдесят седьмом году та жизнь подёрнулась в архиве памяти какой-то плёнкой. Или паутиной. Реальностью стала эта, советская, история отмоталась на шестьдесят семь лет назад. И девушки теперь нравились такие – без накачанных губ, наклеенных ногтей и ресниц, без дорогущей косметики и не облитые парфюмом. Бьюсь о заклад, область бикини у неё не знает шугаринга, а ноги ваксинга. И что? Если бы это имело какое-то значение…

Алла потянулась за бокалами на верхней полке, произведя на меня двойное хорошее впечатление. Во-первых, решила налить вина. Значит, мой визит считает серьёзным поводом. Во-вторых, на миг открылась подмышка, проглянула через короткий рукав, она – бритая. Так что гигиена потихоньку пробралась и сюда, что удивило. Мы, мужчины, бреемся опасными бритвами. Станочек с лезвием – редкость. Думал, что привычка удалять лишние волосы пришла в СССР на несколько десятилетий позже. Оказывается, в этой глуши встречаются продвинутые девушки, приятно, что Алла – одна из них, хоть в тот момент даже не подозревал, насколько продвинутая и раскрепощённая.

- Кто начинает пить в четыре часа – настоящие алкоголики! – притворно возмутилась Гульнара Тимофеевна и с удовольствием хлопнула бокал сухого самодельного вина.

Я чуть пригубил.

- За встречу – до дна! – потребовала Алла.

- Не пью вообще. Глоточек – максимум того, что могу позволить. Только ради тебя.

Я рассказал как анекдот про коктейль «Шасси» и напиток «Массандра», обе посмеялись, Жека старательно мотал на ус, явно рассчитывая где-то блеснуть несвойственными пионерскому возрасту знаниями.

- А ещё какие коктейли?

Вопрошая, Алла кокетливо изогнула бровь, и так захотелось поцеловать её в этот изгиб…

- У полярных лётчиков в чести коктейль «Северное сияние». Не слышали? Нужно два стакана, в один наливается чистый авиационный спирт, в другой – вода, и обязательно присутствие интеллигентной компании в роли зрителей. Следует открыть окно и стать возле него. Воду выливаешь на улицу, спирт выпиваешь и закусываешь свежим арктическим воздухом. Ты хотела спросить: зачем выливать воду. Отвечаю: чтоб не портить водой спирт. А если серьёзно, в авиации спиться проще, чем в любом другом роде вооружённых сил. Пусть буду выпадать из коллектива, слушать презрительные «слабак» или «не уважаешь», но я хочу вырасти. Добиться высот. Без трезвости это не реально. Правда, не так весело, иначе накатил с утра двести грамм – и счастли-ивый… Алла, ты в аналогичном положении. Медицинский спиртик ничем не хуже, чем в гидросистеме шасси.

- Я тоже не пью. Практически. И папа.

Меня осенило.

- Он – мусульманин? Аллах не велит?

- Что ты… Папа – коммунист!

А глаза сказали – да.

- Ничего страшного в обращении в ислам или другую веру не вижу. Мама меня крестила в православие. В деревнях в Центральной России в тридцатые годы большинство селян крестило детей. И вот я – комсорг, продолжатель дела Ленина-Сталина-Хрущёва, в строевой части непременно вступлю в КПСС. Вперёд к коммунистическому будущему, товарищи по борьбе. Но божьи заповеди всё равно чту – не убий, не лги, не возжелай.

Гульнара подавила усмешку, но не до конца, взрослая женщина понимает, насколько сложно укротить молодые желания.

- А ты с парашютом прыгал? – абсолютно не в тему спросил Женька. Наверно, не терял надежды записать себе в актив знакомство с героем. Потерпи до двенадцатого апреля шестьдесят первого.

- Прыгал пять раз! – такова сумма прыжков прежнего Гагарина. – Поверь, лётчики вообще не любят парашютные прыжки.

- Боишься?

- Конечно. Знаешь анекдот про парашютиста?

- Не-а! – у пацана загорелись глаза.

Я стравил им один, очень бородатый. Молодой курсант отказывается прыгать, говорит старшине: мне мамка приснилась, сказала, что парашют не раскроется. Старшина: глупости, бери мой. Молодой прыгает, над ним распускается купол, мимо камнем проносится старшина с воплем: твою мать и твой парашю-у-у-т…

В училище над ним ржали. Мои слушатели только вытаращились.

- И он разбился? – ахнул Женька.

- Как же можно об этом шутить! – возмутилась Гульнара Тимофеевна, это странное сочетание азиатского имени с русским отчеством стало привычным.

Пришлось оправдываться.

- Потому что мы привыкли смотреть смерти в глаза. Без преувеличения и хвастовства. Потому и шутим шутки, другим не всегда понятные.

- Мама, это ещё что… Девочка из наших в училище рассказывала, к ней сватался один из авиационного. Так и спросил: «Согласна стать моей вдовой?»

- Что она ответила? – поинтересовалась Гульнара Тимофеевна.

- Вышла замуж за зенитчика, - Алла чуть прищурила один глаз. – Ну, нет. Лучше год счастья с любимым, чем двадцать пять лет по гарнизонам абы с кем. Мама! У девушки из Чкалова только два пути выбраться из этой дыры, пусть помаявшись по гарнизонам: выйти замуж за лётчика или артиллериста.

- Закончить училище и поступать в Москву в мед? Не вариант?

- Нет, Юра. Девочки хотят замуж. Такова наша природа. В двадцать один поступать в Москву? Во сколько же закончим? Там ещё интернатура. А в тридцать выходят замуж лишь повторно, очень мало кто. Рожать поздно.

Я глубоко вздохнул.

- Аллочка! Мы в одинаковом положении, в шахматах его называют цейтнот. Мне, быть может, немного проще. Холостяк и в тридцать – жених. Но без женского тепла сойду с ума. Тебе поздно откладывать замужество. Прости за прямоту, я всё верно сказал? Тогда обещаю: не трачу твоё время зря. У меня самые серьёзные намерения. Кстати, в подобной ситуации находятся ещё несколько пацанов во взводе, сговорились с девушками, но не успели подать рапорты начальству и заявления о регистрации брака. Комполка и начальник училища неумолимы: до октября никаких жениханий. За конец мая, лето и сентябрь они из нас, полуфабрикатов, должны выковать настоящих боевых пилотов истребителя. Увольнения редки, коротки и только в ближайший посёлок. Мой случай уникальный. Алла, Гульнара Тимофеевна, хочу использовать шанс по полной. А вы уж решайте, нужен ли такой красавице коротышка с перспективой отправки в дальний гарнизон.

Они примолкли. Даже Женька молчал, сосредоточенно ковыряясь в носу, воспитанный толстый мальчик с благородными манерами.

- Ты делаешь Алле предложение? – выдохнула, наконец, кандидатка в тёщи.

- Понимаю, нужна традиционная процедура. Представить Аллу моим родителям. Вам познакомиться с ними. И уж потом опуститься на колено, спросить: выйдешь за меня, что уже не имеет значения, так как всё решено само собой. У нас нет времени. Вчера приборы самолёта показали опасность остановки двигателя, мне приказали прыгать, я рискнул и не катапультировался. Привёл МиГ на аэродром и посадил. Тем самым выиграл нам неделю. Используем её и поймём: мы – семья. Или я щёлкну каблуками, уходя навсегда.

- Папе ты не особо понравился, - призналась Алла.

- Значит, через неделю будем знать, изменил ли он мнение. Дорогие… родственники. Поскольку я в отпуске, волен не ночевать в казарме. Можно ли договориться с кем-то из соседей, чтоб сдали мне комнату? Всегда есть шанс нарваться на патруль и придирки. Да и ходить неблизко.

Девушка и женщина переглянулись, Гульнара взяла инициативу в свои руки.

- У нас места хватает, если бы не ремонт. Марат всё разобрал…

- Так давайте – я помогу закончить. Всё же учился в Саратове в училище.

Тело наверняка помнит работу ручным инструментом. Я тоже не сидел сиднем на пенсии, которой в девяностых не хватало, даже с заработками в журналистике, халтурил на стройке. Конечно, здесь не стоит рассчитывать на шуруповёрт, электрорубанок, сабельную пилу и шлифмашинку. Как-то обходились, и я обойдусь.

Марат пришёл в замешательство, обнаружив в доме незваного гостя и незаказанного помощника. Предложение поработать со мной принял, даже пообещал взять отпуск до ближайших выходных.

Началось… Ох! В двадцать первом веке укладка кровли в малых домах отработана до мелочей – стропила, обрешётка, пароизоляционная плёнка, утеплитель, контробрешётка, сверху ондулин, металлочерепица или какой-то иной из кровельных материалов. Здесь даже банальный шифер был дефицитом! Как и кровельный рубероид.

Марат Владимирович не мог просто купить стройматериалы, «доставал» их, используя служебное положение и связи.

Дом их имел двускатную крышу. Мауэрлат и стропила почернели, я ковырнул отвёрткой и обнаружил, что в глубине древесина вполне здоровая. Учитывая их толщину, а строил кто-то мне неизвестный на совесть, обещали служить ещё долго. Вот шифер растрескался. Солома, напиханная под кровлю в качестве утеплителя, давно сгнила.

Заканчивали осмотр места бедствия при свете керосиновой лампы, в сумерках. Я слез с крыши и отряхнул пыльные руки.

- В общем, так, уважаемый. Если впахивать с утра до ночи, а дом невелик, до моего убытия в часть уложимся. Я делаю основное, вы на подхвате. Найдите минеральную вату или какой иной утеплитель, зимой дом будет гораздо лучше держать тепло. До конца снимаем шифер с одной стороны, чтоб не лишать вас крыши над головой, потом меняем вторую половину. Конёк – в последнюю очередь.

- Что я тебе за это буду должен?

- Ценю деловую хватку. Дочь в жёны. А коль не захочет – то ничего. Работаю за борщи Гульнары Тимофеевны. По рукам?

- Самая невероятная сделка, о какой мог слышать… Спать будешь в сарае. Но учти – сплю чутко. Не смей ночью шастать к Алле!

- Условие принято.

Если не считать, что отхожее место во дворе, а девушка – не сказочная фея, ей тоже иногда припирает, отловить её после посещения насеста легче лёгкого.

Но в СССР секса нет. В смысле – развратного секса, в теории, конечно. Если хочу её как жену, а не как разовое развлечение, на вторую роль Алла никак не подходит, то потерплю. Честно.

Следующие дни слились в строительно-производственный аврал. Помощник из Марата Владимировича был так себе, очень сложно припахивать разнорабочим человека с комплексом собственной значимости и большого начальника.

Когда прибуду в часть, и Юрка меня спросит: как прошло свидание, подержался ли за женскую сиську, честно отвечу, что трахался исключительно с крышей её дома. Когда сползал на ужин, вечерело, с Аллой перекидывался хорошо если десятком слов, мылся и брёл в «гостевой флигель» размером два на три метра, где расчищено место под топчан, остальное занято утварью. Через тонкую перегородку хранилась в гараже главная крутизна их семьи – белый «Москвич-401», краса и гордость Марата Владимировича, ездил он редко, хвалился им часто.

Стоил лимузин шестнадцать тысяч советских дореформенных рублей, примерно шестнадцать средних зарплат инженера или двадцать школьного учителя. Наверно, те тоже могли бы скопить, если бы питались одним святым духом.

На третий день дочка автовладельца сама пробралась ко мне, бдительность папы пошла побоку, присела на край топчана.

- Прости. Вот уж не думала, что продаю тебя в рабство. Устал?

Тонкие и бесконечно нежные пальчики пробежались по моей физиономии, покрывшейся за день щетиной. В ушах заиграли ангельские арфы, в паху прорезалось томление. Четырнадцать часов на крыше – фигня, я был готов доказать, что ещё ого-го какой могун. Но не форсировал события.

- Усталость не в счёт. В армии и тяжелее приходится. Очень соскучился. Ты вроде рядом, а также далека, будто я в Чебеньках.

- Нет, я близко. И понимаю, ты всё это делаешь для нас, для меня. Отец просто в шоке, он думал – понадобится больше месяца!

- Если бы мне сказали, работай тут, пока не закончишь, к концу августа бы уложился.

- Мошенник!

Она нагнулась и притронулась губами к моим губам. Едва-едва, будто травинкой коснулась.

Сдержал порыв сграбастать, только провёл рукой ей по плечу. Ладонь продолжила путь вниз – к талии, потом по бедру и легла на колено. Алла аккуратно убрала мою руку.

- Не спеши. У нас будет много времени.

- Ага, не успеем оглянуться, появится ребёнок, тебе не до меня, а лейтенанта Гагарина срочно вызывают на аэродром. Всё хорошее, что вырастет между нами, разобьётся о быт.

- Если будет прочным, не разобьётся. Отдыхай!

Она поцеловала меня крепче, но быстро. И исчезла.

Пусть папа Марат терзается – успели мы или не успели. С этой ехидной мыслишкой уснул.

На четвёртый день специально слинял в сарай пораньше и был вознаграждён. Теперь сидели рядом, целовались. Но до главного не дошло. Когда Алла меня покинула, в паху висела пудовая гиря от мощного и неутолённого желания, о чём честно сказал на пятый вечер.

- Почему молчал? Я же медик, всё понимаю.

Если бы понимала, догадалась бы сама.

- Мне даже ровно ходить – и то больно.

- Бедненький… А у меня месячные. Как будущему мужу тебе можно знать эти подробности.

Она первой сказала про «будущего мужа». Значит…

Я сгрёб её основательно, колотило так, что не чувствовал топчана под собой.

- Обожди. Ничего не будет, но я тебе помогу.

В ход пошли пальчики, эффект наступил практически моментально, меня выгнуло, заткнул себе пасть, чтоб не взвыть.

Для пятьдесят седьмого – фантастически раскованная барышня. Думаю, среднестатистический мужчина текущей эпохи впал бы в шоковое состояние от произошедшего, придя в себя, заподозрил бы её в распутстве и прочих грехах. А я полагал, что она девственна, в чём пока не было оснований сомневаться, даже этот неординарный шаг не заставил изменить мнение. Может, просто как медработник – прописала пациенту лечебную процедуру и сама же её провела. Сколько пацанов извелось до сумасшествия от петтинга, не перешедшего в коитус! Конечно, они имели полную возможность самим себе облегчить страдания, расставшись с подругой и вспоминая о ней, но сделанное Аллой стократ гуманнее.

- Месячные не закончатся до моего отъезда?

- Считай, что нет.

То есть пройдут, тем не менее, на близость не стоит рассчитывать. Пятьдесят седьмой на дворе, не забываем.

Лётчик? Пролетаешь!

С окончательным расчётом за строительный энтузиазм меня тоже кинули. Потенциальный тесть не вручил мне торжественно руку и паспорт дочери со словами: забирай, отработал. Благодарил, сказал, что всегда рад видеть меня в их доме.

- Sapienti sat (для умного – достаточно), - прокомментировала Алла.

Изучавшая в училище латынь, она часто вворачивала цитаты. У других, особенно в двадцать первом веке, меня подобное раздражало, слишком многие прикрывали чужими изречениями собственную бессодержательность. Лепили на своей страничке в соцсети статус, выловленный из дебрей интернета и кажущийся «глубокомысленным». Моя милая не была ни глупой, ни пустой. Знание латыни, подозреваю – довольно поверхностное, для неё служило своего рода фишкой. Она им гордилась, как её отец автомобилем. Пусть себе, далеко не худший предмет для гордости у молодой девушки.

В последний день я забил на работу, хоть остались мелкие мелочи, в частном доме невозможно завершить строительство, получается лишь прервать его на каком-то этапе волевым образом. Мы гуляли практически всё время в обнимку или хотя бы рука в руке.

Я понял, что ей ловчее целоваться со мной, когда сидим на скамейке. Тогда её преимущество в росте не мешает, от попы и до макушки мы одинаковые, но у Аллы длиннее ноги.

Когда прощались, на её глазах блестели ненаигранные слёзы. Ничего не было сказано, но и так понятно: она меня дождётся.

А я? Куда я денусь.

Запрыгнул в кузов попутного грузовика, отправляющегося в соседнюю деревню с Чебеньками, рискуя опоздать к вечерней поверке, до которой у меня отпуск.

Нельзя сказать, что провёл его неплодотворно.

Глава 6

6

Обучать меня пилотированию на МиГ-17 выпало капитану с непростыми русскому уху фамилией-именем-отчеством Ядкар Шакирович Акбулатов. В училище и в полку был представлен советский интернационал. Быть может, не нашлось корейцев, бурят, представителей каких-то малых народностей, зато никто не ущемлялся и не притеснялся по национальному признаку. О принадлежности к нации не забывали, у украинца могли спросить: Петро, сало маешь? Но беззлобно, не унизительно. За дразнилку «армяшка – в жопе деревяшка» шутник получил леща, причём его отвесил виноватому не армянин, а его белорусский друг.

Татары и прочие представители традиционно исламских народностей, конечно, снаружи они стопроцентные комсомольцы-атеисты, спокойно трущили варёное сало, плававшее в супе вместо мяса, в общем-то тоже свиного, харамного. Евреев во взводе не припомню, уверен, точно также лопали бы свинину наравне со всеми.

Русские не держались свысока с представителями нацменьшинств, те тоже не выказывали никакой вражды к славянам. Армяно-азербайджанскую резню в Нагорном Карабахе или происходящее после две тысячи двадцать второго никто не воспринял бы даже в виде фантастики. Спой курсантам "Батько наш - Бандера, Україна - мати, ми за Україну будем воювати!", даже сами украинцы покрутили бы пальцем у виска. Потомки западенцев, воевавших против Красной армии, в авиационные училища вряд ли бы просочились.

Мы были разные, но единые.

Акбулатов, помню, ощупал меня пронзительными азиатскими глазками, проверил шнуровку и спросил:

- Ты – тот самый отличник, что посадил в дерьмо Шевкунова?

- Никак нет, товарищ капитан. Он сам выпрыгнул из исправного самолёта. А когда меня прижали на партсобрании, отбивался как мог.

- Помню. Присутствовал. Не желал бы себе такого подчинённого. В одном ты прав – самолёт нужно беречь и спасать до последнего.

- Так точно.

- Программу полёта знаешь. Ну, раз ты такой удалой, взлетай первым, я – ведомым. Ошибки подскажу по радио.

В какой-то мере ведомым сложнее. Приходится подстраиваться под впереди идущего. В реальном боевом вылете именно ведомый обязан крутить башкой да следить, чтоб не подпустить противника к командиру.

- Слушаюсь, товарищ капитан.

Взлетели. Сходили на пилотаж в зоне. Акбулатов что-то ворчал, не зная, к чему придраться. В следующий раз разошлись, он требовал атаковать его и стрелять, используя фотокинопулемёт и выписывая фигуры высшего пилотажа. Так налетали больше десятка часов.

Я обнаружил, и в том ничего удивительного, что капитан уж очень тщательно и осторожно, ровно по букве наставлений, гонял меня по горизонтальной петле и боевому развороту. Похоже, очень боялся, что курсант влетит в штопор и закончит боевой путь в виде костра в степи.

На земле поспорили. Конечно, я не хамил, считалось, что у Акбулатова огромный опыт и всё такое. Но не удержался.

- В бою надо выжимать из машины её возможности до капли. Товарищ капитан! Предлагаю в следующий раз разойтись и провести дуэльный бой. Кто первым поймает противника в фотопулемёт, сразу заявляет в эфире. На земле посмотрим плёночку.

Капитан, собравшийся было к офицерским хибаркам переодеваться, уставился на меня взглядом, по сравнению с которым взгляд удава на кролика – что нежность матери к ребёнку. Но разговор слышали технари, они точно молчать не будут.

- Ты берега попутал, сопляк?

- Никак нет! Стремлюсь проверить свой уровень подготовки в условиях, приближенных к боевым.

В Штатах, наверно, вся авиабаза делала бы ставки, не менее ста баксов на Акбулатова и в лучшем случае десять центов на меня. В Чебеньках ограничивались пачкой папирос.

Вообще удивляюсь, как командир полка допустил подобный вылет. Наверно, хотел показать всем, что курсантам не стоит себя переоценивать, тем самым обрубить неприятный шлейф от истории с Шевкуновым.

Капитан имел куда больший налёт, чем я в этой и в прошлой жизни вместе взятый. Но он не бывал во Вьетнаме, где лётчики на МиГ-17 крались на малой высоте и малом газу, едва не цепляя брюхом джунгли, а потом давали олные обороты, выпрыгивали из засады и расстреливали ничего не подозревающих наездников на «фантомах» и «тайгерах». Важно было справиться с самолётом, терявшим скорость на подъёме. И этот опыт у меня имелся, правда – на МиГ-21ПФ, когда судьбу боя решали мгновения. Если пилоты «фантома» засекут атаку, то поставят помехи, и на экране радиолокационного прицела – одно светлое пятно. МиГ-17 проще, прицел его пушек не сильно ушёл от применявшихся в Великую Отечественную.

Было самое начало июня, днём жарища, ветер, пылюка. Как не шуровали аэродромные по полосе, вычищая её, всё равно оставался неприятный шанс, что турбина засосёт какой-то мусор.

Поднялись, разошлись. Сближались параллельными курсами, в учебном бою лобовая атака строго запрещена и бессмысленна.

Я начал нерешительно, позволяя сопернику выйти себе в хвост, но не приблизиться на дистанцию прицельной стрельбы. Когда почувствовал – сидит крепко, включил домашнюю заготовку. Полный газ, форсаж, разгон. Ручку на себя, перегрузка вдавила в кресло, резко кабрирую, угол тангажа больше семидесяти. В переводе с авиационного на русский это означает, что самолёт идёт почти отвесно вверх, неизбежно теряя скорость, он же не ракета. Именно так во Вьетнаме прыгали вслед «фантомам», появляясь у них на радарах, когда избежать сближения уже невозможно.

Где Акбулатов? Молодец, вцепился, ползёт вверх с той же настойчивостью. Это не Вьетнам, соперник сзади, и там не приходилось в бою забираться столь высоко. Сказался помпаж, да и сверх десяти тысяч воздух разрежен, движок теряет тягу. У капитана тоже. Резво меня не нагонит.

Скорость упала совсем… Насколько я знаю, «колокол» на МиГ-17 не исполняли, только на поршневых, позже на истребителях четвёртого поколения и Л-39. Если не удержусь и свалюсь в штопор, высота позволит вывести машину в горизонталь, вот только капитан закончит выравнивание раньше и выберет оптимальную точку для расстрела.

Инструктор поступил именно как инструктор, не доводя до греха. В итоге мы перевели самолёты в горизонталь практически одновременно, но у меня метров триста запаса высоты, я опустил нос и бросился на соперника как коршун на мышь. Поскольку скорость мала, и МиГи ведут себя как сонные, улизнуть он не смог. Я жал на гашетку, когда хвостовое оперение капитанского «семнадцатого» выросло уже не в прицеле, а в переднем стекле кабины, и меня сильно швыряло от близости к впереди идущему самолёту, пришлось рвать вправо, чтоб элементарно не протаранить.

- Ангара-четыре, я Енисей-три. Вы подбиты с расстояния менее ста метров.

- Енисей, пленку проявим – посмотрим. Возвращаемся.

С земли наше барахтанье выглядело не слишком зрелищно, на высоте свыше десятки самолёты видны как маленькие точки и больше заметны по белым инверсионным хвостам. Радарные метки, думаю, в какой-то момент практически совпали, оператор решил – вот-вот произойдёт столкновение. Когда я вылез из кокпита и спустился на раскалённый под солнцем бетон, болельщики понятия не имели, чем закончился скоротечный вылет. Конечно, вышка слышала наш короткий диалог перед тем, как запросили посадку. Но, естественно, никто пока даже не предполагал, что юнец уделал ветерана.

Собрались у палатки-столовой после обеда, старшина притащил влажные ещё отпечатки. Готов побиться о заклад, дай лётчикам журналы «Плейбой» со знойными красотками в глянце, они бы не вызвали такого интереса, как эти фото.

- Из самолёта товарища капитана. Он стрелял раньше.

Из вежливости да субординации не сказал очевидное: с такого удаления и под таким углом не попасть даже чудом. А когда комполка взял в руки моё фотохудожество, бросил только короткое «ёпс». Потом достал из кармана пачку «Казбека» и протянул кому-то из подчинённых.

- Не знаю, Ядкар Шакирович, упрекать тебя за проигрыш или представлять к награде за то, что сумел воспитать такого курсанта.

Чувствуя себя в фаворе, я рискнул вмешаться.

- Разрешите обратиться, товарищ полковник! Товарищ капитан – лучший инструктор, с кем мне приходилось летать, и здесь в полку, и на гражданке в аэроклубе. Буду счастлив продолжить подготовку под его руководством.

Колкий взгляд восточных глаз сказал мне: ну-ну, малец, мало того, что натянул меня при всём честном народе, так ещё назоляешься!

- Сержант, никто инструктора тебе и не меняет, - кивнул полковник. – Лучше признавайся, это Акбулатов учил тебя ставить МиГ на свечку?

- Никак нет. Он научил меня чувствовать самолёт в предельных режимах. А «колокол» я выполнял в аэроклубе на Як-18, - вралось легко и вдохновенно, словно сам верил сказанному. – Решил проверить, почему бы и не… да. Запас высоты был конский, любую ошибку исправил бы три раза.

- В реальном бою погиб бы. Нельзя терять скорость почти до нуля.

- Так то – единоборство, товарищ полковник. Любой современный бой – групповой. Там что-то другое надо придумать, для противника неожиданное. Я пока не умею, опыта нет.

Мой прикол с Акбулатовым и показная скромность при разборе полётов частично сгладили эффект после ЧП с Шевкуновым. Старые пилоты полка не то, чтобы подобрели, но признали: из меня вправду получается лётчик, а не просто нарушитель приказа инструктора. Понятно, что старлей при встрече отворачивался и даже не отвечал на отдание чести.

Надо сказать, что в гарнизонах ещё так-сяк, а в аэродромной обстановке сословно-чиновные различия стираются, если не полностью, то быстрее, чем, скажем, у наземных. И лётный состав, и технари несут службу в обмундировании без знаков различия. Общение на «ты» довольно часто проскакивает, даже когда младший обращается к старшему, если тот, конечно, позволяет. Поэтому на неотдание чести смотрят сквозь пальцы.

Так прошёл июнь. Вечером в степи основательно холодало, суточный контраст температур весьма заметен по сравнению со средней полосой России. Мы после службы гоняли в футбол, покрытые пылью по самую макушку, обливались водой из бочки и отрубались крепким сном как младенцы, стоило голове прикоснуться к подушке. Учитывая полётное напряжение, курсантов больше не поднимали ночью ради неожиданного марш-броска, как это случалось в Чкалове, «чтоб служба мёдом не казалась». По медицинским нормам, в воздух выпускается только выспавшийся и отдохнувший пилот. Несмотря на отсутствие многих комфортных удобств, мне в Чебеньках откровенно нравилась.

Вот только не хватало Аллы. Влюбился? Не знаю. Самая первая девушка, приглашённая на танец, ни к чему не обязывающий, и избранница? Невозможно. Но после короткого отпуска скучал, очень. Поэтому разинул варежку, не смея поверить глазам, когда в воскресенье, это было начало июля, и курсанты, чтоб не охреневали от безделья, привлекались к уборке территории, увидел два авто у КПП – «козлик» генерала и белый «Москвич-401».

- Дергунов! Остаёшься за меня.

Сам рысью бросился к шлагбауму – как был, в пыльных сапогах и грязных галифе, сверху только майка и пилотка.

Василий Харитонович, принявший доклад подбежавшего дежурного по части, узнал меня и поманил.

- Товарищ генерал-майор! Личный состав первой учебной эскадрильи несёт службу по уборке территории палаточного городка. Помощник командира взвода сержант Гагарин.

- Вольно, курсант. Гляди, кто со мной приехал. Городской торг выступил шефом училища, выделил краску освежить казармы. Директор торга Марат Владимирович выразил желание лично убедиться, что подшефные несут службу как полагается.

В глазах начальника училища прыгали бесенята. Он-то точно знал подоплёку происходящего и не удивился, когда Алла выскочила из машины, распахнув заднюю дверцу, бросилась ко мне и повисла на шее.

- Я – грязный, потный и пыльный! Платье испачкаешь! – только и сумел шепнуть в ответ, а хотелось говорить совсем-совсем другое…

- Ты и с крыши, Юра, слезал потный-грязный. Но всё равно – это ты, мой единственный!

- Гагарин! Увольнение – один час, время пошло. Только оденься и приведи себя в порядок, не позорь авиацию, - смилостивился бывалый лётчик-штурмовик.

Здесь нет кафе, куда можно пригласить девушку, или парка, где приятно просто погулять. Мы брели по степи, по диким травам, за пределами нашего стойбища они были невытоптанные и девственные, держались за руки и молчали. Потом, без всякого предисловия, я попросил:

- Дай мне точные сведения о себе и родителях, место и дата рождения, как правильно пишется место работы-учёбы и должность, в общем – всё для особого отдела. Сегодня же напишу рапорт на имя начальника училища о вступлении в брак. Если ты, конечно, не против. Выйдешь за меня?

Она положила мне руки на плечи.

- Но мы ведь, по существу, совсем мало знакомы. Ты меня любишь?

- Когда увидел тебя сегодня и чуть сердечный удар не получил от счастья, окончательно убедился: люблю. Очень.

Когда мы нашли в себе силы разорвать поцелуй, я посмотрел на часы. Осталось пятнадцать минут. Какой бы генерал ни был лояльный, опаздывать нельзя.

По пути к КПП завели разговор о делах практических.

- Я получила диплом. Должна начать работу фельдшером. Но тебя же отправят…

- За Полярный круг, на Дальний Восток, даже в космос. Дорогая, я пока не знаю назначения. Жить вместе мы сможем, только когда получу офицерское денежное содержание, то есть с ноября. Думаю, придётся расстаться где-то на месяц или полтора, обживусь на новом месте, выбью жильё для семейной пары. Тогда вызову тебя – приезжай. Но ты же понимаешь, сарайчик около папиного «москвича» покажется райским уголком по сравнению с первой конурой молодого лейтенанта в дальнем гарнизоне.

- Ты рассказывал. Я не в восторге, но буду терпеть сколько нужно. Вот только ребёнка на снегу за Полярным Кругом тебе не рожу.

- Всё образуется!

- Я знаю.

Когда белый «москвич» скрылся в пыли, едва проглотил ком в горле.

Юра положил мне лапу на плечо.

- У тебя всё сговорено? По лицу вижу – на мази. Влюблён как Пушкин в Наталью.

- Ну… да. И её родители не против. Даже папа, он хотел зятя повыше.

- Красивая девочка. Только очень худая. Как я её на тех танцах проглядел? Ростом подхожу, их семье приглянулся бы.

Я пихнул друга кулаком в бок, и мы пошли готовиться к очередной футбольной баталии. У него тоже наклевывалось в последний момент, но затянул, и на всё про всё останется месяц по возвращении в Чкалов-Оренбург, считая выпускные экзамены.

У меня же внутри что-то отпустило. Крутилась подлая мыслишка, дескать, замутил с Аллой только потому, что кандидат в отряд космонавтов должен быть морально устойчивым образцовым семьянином. Сегодня уверился – и правда хочу быть с ней долго-долго, независимо от самых честолюбивых планов.

Краска для училища, кстати, это очень хороший ход. Космонавтов просвечивают насквозь как рентгеном. Тесть-торгаш, это не очень хорошо, знатный хлопкороб смотрелся бы лучше. А вот попечитель авиации - совершенно иной коленкор.

Даже если с космосом сорвётся и облажаюсь, у меня построится нормальная семья. Не такая, как в прошлой жизни, распавшаяся. Когда треснуло самое незыблемое в мире – нерушимый Советский Союз, всё вокруг вдруг стало хрупким, неустойчивым. Миражом. Распадались самые прочные союзы, мой тоже не выдержал, и дальше я не женился. Не было уверенности в завтрашнем дне, а потом стал просто стар и не хотел ничего менять, дети выросли, им не нужна «вторая мама», да и с первой общались не столь часто.

Всё прошло, и это пройдёт, а в пятьдесят седьмом для меня только начиналось.

Больше счастливых выходных не выпадало, очень удивляюсь, как Алла вообще раскрутила папу Марата бить драгоценный «Москвич-401» по ужасной дороге ради часовой встречи со мной. Хоть так. Если он категорически против моей кандидатуры, ни за что бы не согласился ехать на аэродром.

Теперь все силы уходили на учёбу. Чтобы добиться назначения на Северный флот, должен быть особо примерным отличником, иначе первое место службы определит кадровая лотерея.

Задания усложнились, начались групповые вылеты. Я водил пару, потом звено из двух пар, мы крутились в учебных боях, штурмовали учебные цели, сбрасывали на них бомбы с внешней подвески. Снова сев на спарку, летали с закрытым тканью фонарём курсантской кабины – исключительно по приборам.

И ещё ночные полёты под необычайно глубоким, усыпанным мириадами звёзд ночным небом, когда, если вышка молчит, чувствуешь себя и самолёт единственными живыми существами в океане черноты. Земля внизу темнее небосвода, потому что населённые пункты редки, там все спят, нет уличных огней, не горят окна, никакая искорка не рассеивает мрак.

Огни взлётно-посадочной полосы появляются только тогда, когда уже нашёл аэродром и идёшь на посадку, две дорожки ярких фонарей, сливающихся воедино к горизонту. Минимум видимых ориентиров осложняет приземление, сантиметры до бетона чувствуются хуже, требуется максимальное обострение всех инстинктов, чтоб МиГ не ударился о полосу со всей дури, подпрыгнув вверх, в худшем случае – поломав шасси или даже перевернувшись.

Я справился. А к концу ночи наблюдал самый страшный костёр из тех, что выпадает на долю наземных служб и лётчиков, ожидающих коллег на аэродроме. Из разломанных топливных баков вылился керосин, вспыхнувший, возможно, от порванной и искрящей электропроводки.

Наутро удалось, наконец, извлечь из обломков то, что было приказано считать останками младшего сержанта Конашевича. Оно пахло, точнее – воняло, пережжённым на сковородке мясом. Акбулатов положил страшную находку в холщовый мешок, предварительно вылив на неё целый флакон одеколона «Шипр». От человека остался, возможно, килограмм или полтора плоти.

Прекращение полётов, затем прибыла комиссия из Москвы, выписала кучу неприятностей начальнику училища и командиру полка, о чём мы слышали лишь краем уха, проводя дни на земле. Потом приказ: возобновить практические занятия.

Никто не отказался подняться в воздух. Ни один из нашей эскадрильи или двух других. Судьба наглядно показала пацанам, насколько опасна боевая авиация. Только я из всей роты переживал подобное, и это было более сорока лет назад, но не забудешь.

Алле писал по два раза в неделю, о ночной катастрофе умолчал, другие курсанты, а я далеко не один встречался с девочкой из меда, не отличались сдержанностью. Наоборот, кого-то распирало идиотское бахвальство: смотри, красотка, как опасная и трудна моя служба, значицца, я весь из себя отважный герой. И здесь не существовало военной цензуры, кто-то, отправляясь в посёлок, вопреки запрету собирал конверты и ссыпал в почтовый ящик, вместе со всеми глупостями внутри.

Следующее письмо пришло на сухой бумаге, но, казалось, сочилось слезами. Она всерьёз боялась за меня.

Чем успокоить? Сухие слова, что статистически погибнуть лётчиком не намного больше шансов, чем водителем армейского грузовика в ДТП или отравиться насмерть при заправке чего-то там токсичным топливом, получить шальную пулю на пехотных учениях, армия вообще среда небезопасная, такие уверения вряд ли смогли бы успокоить её метущуюся душу. Не имея логических аргументов, прибёг к эмоциональным.

«Я берегу себя на земле и в воздухе, потому что у меня есть ты. Люби меня, и твоя любовь убережёт меня от любых неприятностей лучше, чем парашют, бронеспинка и кран аварийного выпуска шасси».

Может, не особо поэтично, что высокое чувство сравнивается с краном выпуска шасси, в представлении девушки кран – это нечто водопроводное, но, уверен, никто ей так в чувствах не признавался и в книжке не прочтёт.

Успокоил? Не знаю.

И ведь как посмотреть на наш роман… Если под определённым углом, то восьмидесятилетний хрыч прилип к молоденькой брюнетке. Вот только давно не чувствую себя пенсионером. Может, немного скучал по внучке, она выросла, наверняка расстроилась на моих похоронах и успокоилась. В остальном прежняя жизнь кажется мне прокрученным и законченным фильмом, о чём-то сожалеть и грустить не надо. Фильм сдан в архив, из него берётся только информация о жизни Гагарина и послезнание о провалах советской космонавтики, сдобренное кучей предположений: как нужно было поступать правильно, не тратить преждевременные усилия на большую ракету, да и удачная «Энергия» на самом деле потребовалась бы позже – для продолжения освоения Луны и пилотируемых полётов к Марсу. К взаимоотношениям с девушкой технические премудрости космонавтики отношения не имеют. Я снова молод, жизненный опыт прошлых связей и даже одного супружества если и не забыт полностью, ни на что влияния не оказывает. Обычный советский парень, впервые в жизни почувствовавший подругу, с которой хочет провести долгие десятилетия, не только пережить кайф первой брачной ночи и медового месяца. В чём-то пылкий и наивный, готовый снова наступать на грабли и набивать шишки.

И это здорово.

Но впереди как айсберг перед Титаником вырастала проблема. По всем канонам, понятиям и обычаям всё же обязан везти молодую в Гжатск, устраивать презентацию. Не приехать в отпуск по окончании училища – форменное свинство, нас с Аллой уже ждут. И что будет? Родителей Гагарина узнаю без проблем, мама прислала несколько фото и рассказала, как они там без меня справляются. Сестру и братьев тоже ни с кем не перепутаю. А вот дальше…

«Смотри, Петровна, наш Юрик офицером стал, лётчиком! Юрик, помнишь Марфу Петровну? Ну как же, вы с её сыном друзьями были – не разлей вода. Как, и сына не помнишь? Да вот же он идёт с парнями».

И я не знаю, кто из парней – друг детства Гагарина. Никогда ещё Штирлиц не был так близок к провалу.

Значит, встречу с родственниками надо перенести из Гжатска в другой город, где они будут чувствовать себя не в своей тарелке, крутить головами на триста шестьдесят градусов и не сразу почувствуют подмену. В какой именно город – задача со звёздочкой.

В Москву? Супер! Но и там у Гагариных полно родни, хорошо знавшей Юру-тинэйджера. Без большого круглого стола не обойтись, буду широко улыбаться фирменной улыбкой на тридцать два и ломать голову – кто есть ху, естественно – попаду впросак.

Пока проблема не имеет решения. Как вариант, провести отпуск по окончании училища у Аллы и рвануть на Кольский полуостров прямиком, не заезжая в Подмосковье. А потом пригласить домашних во время первого офицерского отпуска… например – в Ленинград. За год, учитывая северные надбавки, смогу скопить на нормальную встречу. Надеюсь.

Время покажет.

Мой общий налёт на МиГ-15 и МиГ-17 перевалил за девяносто часов. В сентябре выдержал экзамен по пилотированию, единственный с курса получивший высшую оценку «пять» по всем предметам: пилотаж в зоне, сложный пилотаж, полет по кругу, воздушный бой, стрельба по мишеням на полигоне. Оставалось вернуться в Чкалов и сдать восемь устных экзаменов, в том числе самых «важных», которые по марксизму-ленинизму. С нетерпением ждал… нет, не экзаменов ждал, а нежных встреч. Увы, итальянское слово обломиссимо.

Шёл октябрь, но мне не давали увольнительных. Вообще никому с третьего курса. Первым делом самолёты, ну а девушки потом. Наши барышни, правда, придумали трюк – приходили к КПП и просили передать своему курсанту, чтоб шёл к месту встречи, там, где забор выходит к реке и он невысок. Если на КПП старшим наряда был человек, отправлял кого-то из отдыхающей смены кликнуть кавалера к ограде. Если тварь последняя, а в авиации как в Ноевом ковчеге и везде в мире – каждой твари по паре, он посылал девчонок подальше, те, расстроенные, расходились по домам.

Получив вызов, я немедленно бросал дела и шуровал в малый самоход, то есть перебрасывал через забор своё мелкое, но накачанное тельце и немедленно вознаграждался самыми сладкими на земле объятиями. Правда, стоило кому-то из наших крикнуть «шухер», как безо всякой охоты, но столь же стремительно прыгал назад. Повезло, не спалился. Или проверяющие офицеры попадались с пониманием – молодёжи невмоготу, а для хорошей сдачи экзаменов нужно соответствующее настроение.

Наконец – выпуск. Конец октября, погода отвратительная, зато на душе светит солнце. Я выпущен по первому разряду, то есть с отличием. Мы с Дергуновым и Ваней Дорониным определены в Луостари, нас ждёт авиация Северного флота, то, что доктор прописал для отбора в отряд космонавтов.

Плац, на который я вышел впервые в конце января с шишкой на голове и заплывшим глазом, вместил с краю довольно много штатской публики, моя Алла и юркина Тася (беременная, он успел отметиться) тоже, естественно, находились там, зарываясь от порывов ветра в воротники.

Грянул марш, несколько устаревший – из эпохи поршневой авиации, но весьма любимый начальником училища, решили ему потрафить, пусть вспомнит довоенную молодость.

Там, где пехота не пройдёт
И бронепоезд не промчится,
Угрюмый танк не проползёт,
Там пролетит стальная птица.
Пропеллер, громче песню пой,
Неся распластанные крылья!
За вечный мир,
В последний бой
Лети, стальная эскадрилья!

(Борис Ковынев)

Мы лупили подкованными сапогами по брусчатке с такой силой, будто от грохота зависела вся обороноспособность Советского Союза.

На следующий день, мой первый отпускной, в актовом зале городского торга сочетались, а потом вместе праздновали сразу две свадьбы. Двое Юриев взяли в жёны Аллу и Тасю, обошлось без венчания, ибо все – комсомольцы, зато сыпались нескромные шутки в подпитии, без них какая же это свадьба. «Девочки, не перепутайте, коль оба они – Юрии».

Я тебе перепутаю!

Через день Дергунов увёз новобрачную представлять своим родителям, мне же пришлось напустить таинственный вид и сообщить тестю с тёщей, что по некоторым причинам медовый месяц проведу в их приятной компании, тем более, он гораздо короче календарного месяца.

- Хорошо. Жаль только, крышу больше не нужно перекрывать, - согласился Марат Владимирович.

На фоне выпускных и свадебных хлопот мою новую семью как-то очень мало затронуло сообщение о запуске первого в СССР и в мировой истории искусственного спутника Земли, через тринадцать лет после первого космического пуска ракеты фон Брауна, через одиннадцать лет после получения первого фото Земли из космоса. Колоссальный интервал между начальными этапами покорения ближнего околоземного пространства!

Для меня то событие значило очень многое – история космонавтики Советского Союза развивается один к одному как в покинутом мире. И третий этап наступит очень скоро. Поспею ли я к нему?

Глава 7

7

«Дорогая, угадай загадку: двое мужчин лежат в одной кровати, плотно прижавшись друг к дружке, кто они? Нет, не те, о ком ты подумала. На самом деле, это лётчики-истребители Северного флота СССР, вынужденные делить одну койку на двоих из-за отсутствия мест в офицерской гостинице».

Так я мог бы начать письмо любимой жене после первых впечатлений от нового места службы, а они были далеко не праздничными. Естественно, ничего подобного не отправлял, иначе не уговорю переехать на Кольский полуостров.

Расположенная на нём железнодорожная станция с финским названием Луостари считается самой северной в мире. Соответственно – и самой тёмной в бесконечной полярной ночи, когда я вступил на перрон в конце ноября, тотальная мгла лишь недавно вступила в права. Тело ещё помнило жаркие объятия супруги, желудок, растянутый вширь от щедрых попыток тёщи Гульнары раскормить впрок, за время в пути соскучился по её борщам, а сумка с продуктами в дорогу практически опустела.

К сожалению, 769-ой истребительный авиационный полк 122-ой истребительной авиационной дивизии Военно-воздушных сил Северного флота находился весьма не близко от тёщиной кухни и жёниной спальни.

Я опустил на обледенелые камни единственный чемодан, пока что всё имущество свежеиспечённого офицера, и шумно вздохнул. Воздух был очень холодный, чистый и совершенно не такой, как в степи под Оренбургом. Там зимой морозно и сухо. Здесь с первых минут чувствовалась влажность, вызванная близостью моря, всего минус пять или минус восемь ощущались резче, чем двадцать в резко-континентальном климате. Вот ветер дул столь же безжалостно, но нёс он не песок, а снежную крупу, мелькавшую в свете скупых станционных фонарей.

- Лейтенант Гагарин?

Ко мне спешил какой-то младший чин в тулупчике. О номере поезда и времени прибытия командиру полка сообщено телеграммой.

- Я.

- Дежурный по полку приказал вас встретить и отвезти к месту ночлега. Ваши вещи?

- Только этот чемодан. Благодарю, идём.

Ехали совсем недолго, но провожатый был необходим. Не факт, что я быстро сориентировался бы среди двухэтажных коробочек жилого района, в основном в таких живут офицерские семьи. А уж определить стороны света по звёздам вообще не реально, потому что небо затянуто чернотой как окна во время войны светомаскировкой. Наверно, увижу луну и звёзды, только взлетев над облачностью, солнце вообще не скоро.

Не унывать! За службу на Севере положена масса льгот, по советским меркам – щедрых. Если у стрелкового лейтенанта базовая ставка оклада лишь тысяча двести, лётчику-лейтенанту положено тысяча пятьсот плюс за звание. Север даёт тридцатипроцентную прибавку и выслугу год за два.

Но за подобную щедрость придётся расплачиваться, тут без иллюзий. Коль государство больше даёт, больше и требует. А также экономит на другом.

Например – на жилье. Не сказать, чтоб Дергунов и Доронин не обрадовались моему появлению, оба приехали на день раньше. Парней впечатлило, что меня отправили к ним, хоть комната вмещала всего две металлические койки. Третьей не просто не имелось, она бы тупо не влезла. Одёжный шкаф заменили гвозди-вешалки, вбитые в стены и во входную дверь изнутри.

Мы сдвинули кровати и легли поперёк втроём, не раздеваясь, какая уж постель. Хорошо, что ростом не атланты, стандартная армейская койка с железной сеткой имеет габариты лежбища метр восемьдесят в длину и шестьдесят сантиметров в ширину. То есть даже моё щуплое тело не умещается перпендикулярно, ноги придётся поджимать или свешивать на пол, точнее – на составленные у кровати чемоданы.

- Никто из нас не имеет тяги к гомосексуализму? Нет? Тогда ночь проведём спокойно.

Юра фыркнул, Иван прогундел «ну и шуточки паскудные», после чего мы провели обязательный ритуал – достали немногое сохранившееся от даров Гульнары и ссобоек моих товарищей, налили по рюмашу. Я только пригубил.

- Парни, как оно здесь?

- Ну, по сравнению с Чебеньками наше Луостари – как Чебеньки по сравнению… да с чем угодно, с той же Москвой. Чёрная дыра, - объективно сообщил Дергунов. – За неимением другого занятия будет служба и одна только служба. Медицинского или кулинарного училища здесь нет, да и жён скоро выпишем – от них не побегаешь.

- Вы сюда ещё жён своих приведите, - хмыкнул Ваня. – А то слишком просторно. Юра, твоя, вдобавок, скоро родит.

Тот, обозрев границы нашего обиталища, всё на расстоянии вытянутой руки, здраво рассудил, что при таком раскладе ей лучше остаться на Большой земле и рожать под присмотром мамы.

- А снабжение? – я упрямо подумывал, как вызвать Аллу, дочь директора городского торга наверняка поинтересуется, что и почём здесь можно купить.

- Шмотья практически никакого, - ответил Доронин. – Бабы за обновками ездят на поезде в Мурманск. Зато кормёжка от души. Не поверишь, в офицерской столовой даже фрукты бывают. Чтоб не подцепили цингу.

Отказ от довольствия добавит двести рублей в бюджет, но здесь, за Полярным Кругом, переход на свои харчи пахнет чистым безумием.

К моменту, когда нырнул под одеяло, понял: существование в Луостари возможно. Но, несмотря на более высокий статус офицера по сравнению с курсантом, оно ещё более спартанское, чем в Чкаловском училище.

Было душно, три молодецких глотки на мизерный объём. И окно не откроешь, дубак. Такие дела.

Наутро, не особо выспавшиеся от тесноты, мы отправились представляться командиру полка, днем раньше он не смог выделить времени Доронину и Дергунову. Извиняюсь, сутками раньше, день здесь отсутствовал как явление. Все трое были обмундированы с училища в чёрные авиационные куртки, гордость молодняка. Как офицеры, имели право с повседневкой носить обычные брюки и ботинки, но предпочли сапоги, под них проще намотать очень тёплые портянки из дома. Мороз щипал уши, не прикрытые фуражками, и сами фуражки пришлось придерживать, чтоб ветром не унесло в НАТО, норвежская граница всего в паре-тройке десятков километров.

Городок освещался тускло. Наверно, чтоб не привлекать излишнего внимания со стороны вражеской авиации. Вместо рассвета проглядывали какие-то сумерки. Что-то внутри требовало: ночь же прошла, где утро, где день? Где-где, в Караганде! Там точно не видели полярную ночь.

Темень уже начала давить на психику, и что будет через месяц-два? Хочешь – не хочешь, а терпи до приезда эмиссаров Каманина. Больше двух лет.

Под ногами скрипел снег, какой-то более плотный, чем под Оренбургом, вдали слышался гул прогреваемых авиадвигателей. Но громче всего орали чайки исполинского размера, размах крыльев метра полтора, если не больше. В отличие от привычных чаек, сновавших над реками и озёрами центральной полосы, эти издавали исключительно противные звуки необычайной громкости и охотились не за рыбой. Здоровые как альбатросы, они колупались по помойкам. Когда находили что-то себе по вкусу, торжествующе взмывали в чёрное небо и уносили добычу. Не знаю, как у меня сложится ориентирование на местности, эти помойные птицы наверняка чувствовали себя в своей тарелке, дорогу к любимой мусорке найдут на раз, кто бы сомневался.

Женщина повела группу школьников разного возраста, видимо – в школу. Несмотря на сравнительно спокойный ветер, он хотя бы не валил с ног, детишки шагали один за другим, обвязанные верёвкой.

Ближе к КПП солдаты шуровали лопатами, пытаясь раскидать снег у въезда, и безнадёжно проигрывали бой с северной природой. Наши документы офицер проверил без особого тщания. Случайных шатающихся здесь не бывает.

«Вау, какие орлы пожаловали» от командира полка не услышал. Да и не ждал. Обнаружив, что у всех троих больше двух с половиной месяцев перерыв в лётной практике, подполковник Павел Бабушкин сказал как отрезал:

- Значит, забыли половину того, что знали. А в училище не получили и половины того, что нужно в полярной авиации. Просил же – присылать лётчиков с опытом хотя бы в средних широтах… Ладно, пехота, обратно не отправлю. Будем учить заново.

Я сдержал улыбку, гагаринская – она такая, не заметить невозможно, невольно вспомнив анекдот: «Забудь всё, чему тебя учили в институте, тебе это не пригодится. - Я не учился в институте. - Тогда вы нам не подходите, нам нужны люди только с высшим образованием».

- Есть учиться заново! – Юра опередил меня.

- Обживайтесь. Потом будем выводить по одному на спарке. Дальше – с ведущим как на поводке. Если через полгода вызреете из пехоты к самостоятельным заданиям, считайте себя чкаловыми.

Его можно было понять. Хрущёв сократил огромную сталинскую армию, сотни тысяч офицеров отправились на гражданку, в том числе опытные военные лётчики, далёкие от пенсионного возраста, а училища продолжали исправно штамповать выпускников-полуфабрикатов. Тем более авиаполк, в цивильном обозначении в/ч 74479, считался второй линии, здесь несли службу многие выпускники Чкаловского училища, получали квалификацию, гораздо быстрее – звёздочки капитана… и писали рапорт на перевод в более спокойные и комфортные места, если находили вариант.

Потратив на нас драгоценную минуту, спровадил к замполиту. Тот всего четверть часа отрабатывал обязательную программу о наследниках боевых традиций защитников советского Заполярья, потом с ходу перепрыгнул на бытовые проблемы, понимая: верность Родине и партии лучше не испытывать на прочность хозяйственными неурядицами. Пообещал, что скоро достроится дом, каждая офицерская семья получит по отдельной комнате, а с ребёнком может рассчитывать даже на отдельную однокомнатную квартиру. Ситуацию «трое в одной койке, не считая собаки» обещал урегулировать сегодня же.

- Разрешите обратиться! Лейтенант Гагарин. Как обстоят дела со спортом?

Оказалось – зимой не очень. На открытом воздухе да в снегопады вообще никак. Но есть вариант. От финнов остались огромные склады. Естественно, по армейскому обыкновению они заполнены всяким особо важным, ценным и совсекретным хламом, который, при желании, стоило бы большей частью списать и вывезти на свалку, частью перераспределить по другим складам.

- Товарищ майор, я уже вижу своё первое комсомольское поручение: освободить один склад и оборудовать спортзал. Наберу офицеров из добровольцев. Получится ли рядовому составу определить наряд на работы в складе?

- В снежное время с солдатами сложно, лейтенант. Но если сидеть сиднем, точно ничего не выйдет. Полярная ночь длинная. Были случаи, офицеры от безделья в свободное время налегали на спиртное, здесь его много, дебоширили, женатые устраивали семейные скандалы. Во время сокращений полк от таких избавился. Но, считаю, мы обязаны предупредить возможные повторения. Завтра же идём инспектировать ближайший склад. Ещё вопросы?

- Университет марксизма-ленинизма! – не унимался я. – Мы трое – комсомольцы, но все как один желаем быть в первых рядах строителей коммунистического общества.

Если хотел произвести впечатление на замполита, то произвёл.

- Лейтенант Гагарин! Не много ли на себя берёте? Служба на Севере тяжела. Плюс спорт, комсомольские поручения, да ещё университет марксизма-ленинизма? Подарите жене своё фото, иначе забудет, как выглядите.

- Один раз живём, товарищ майор. За гробовой доской не наверстать.

Думаю, настоящий Гагарин вёл бы себя ещё активнее.

Напоследок спросил:

- Почему командир полка назвал нас «пехотой»? Мы пусть начинающие, но всё же лётчики.

В этом наверняка крылся некий северный подвох, я не ошибся, замполит нахмурился и кивнул на нашу форму – для ВВС, а не ВМФ.

- Потому что мы гордимся принадлежностью к флотскому братству, вам же выдали общевойсковое обмундирование. Носите, пока не выйдет срок для замены, или приобретайте флотское, с вычетом из денежного довольствия.

Мы трое были удручены – даже внешне отмечены, что «не свои» для военных из Луостари.

Из ненаписанного письма в Оренбург:

«Познакомился с начальством. Люди душевные, отзывчивые. Хотел получить форму военно-морского лётчика, и мне тут же пошли навстречу, посоветовав приобрести её за свой счёт. На просьбу предоставить отдельное помещение с открытой душой предложили мне самому поискать свободную комнату в гарнизоне, ибо офицерский дом сдадут не раньше лета».

Понятно, что на такой широте да в приграничной зоне чего-то возводить могли только строители одного сорта в СССР, а именно стройбат. Этих товарищей, так сказать, которые мне вовсе не товарищи, я наблюдал в продовольственном магазинчике, на военных они походили примерно в той же степени, что и на профессуру Гарварда. Рожи – чистые уголовники. Не зря в армии о них говорят: самый страшные в вооружённых силах, если им ещё и автоматы в руки дать, порвут НАТО как тузик грелку.

Я бы точно не дал. НАТО за бугром, а мы – тут.

Пока Юра оплачивал папиросы "Север", два передовика строительного производства двинули к тамбуру на выход. Через минуту оттуда раздался девичий визг. Мы с Дергуновым бросились следом.

В полутёмном предбаннике магазина стройбатовцы зажали девицу лет шестнадцати. Не насиловали, по крайней мере – до срывания одежды дело не дошло. Только тискали и щупали от души, та визжала и брыкалась, хулиганы ржали.

- Отставить! – гаркнул Дергунов. – Не то патруль вызову.

Девицу отпустили. Ближайший обернулся к Юре.

- Слыш, летёха. Шёл бы ты нах со своим патрулём! - после чего оба свалили.

Дергунов метнулся вдогонку, сжимая кулаки, но я ухватил друга за рукав.

- Не лезь. Думаешь, гарнизонное начальство не знает об их выходках? Значит, есть причина терпеть. Отправят этих на губу, кто нам дом построит? Или пришлют с Большой Земли других, не лучше.

На фоне стройбата не только авиаторы, но и артиллеристы, а также представители других родов войск, обитавшие в Луостари, казались рафинированной интеллигенцией. Пусть я не прав и зря распространяю нелюбовь на всех военных строителей на основании собственных единичных встреч с их представителями, увы, таков личный опыт, пальцем его не заткнёшь. В пятьдесят пятом, буквально за пару лет до моего попаданства, командиры военно-строительных отрядов на фоне низкого состояния дисциплины получили полномочия по применению наказаний, но, видимо, не очень-то помогло.

Благодаря этим посетителям, а может из-за расположения магазинчика в промежутке между казармой и домом для семейных, к заведению прикрепилось народное название «Промежность», очень к нему подходящее. Настоящего наименования, не исключаю, не помнили и продавцы.

В мрачном пейзаже северного городка компанию стройбатовцам отлично составляли чайки.

Из того же письма:

«Природа Севера удивительная, наверняка тебе понравится. Здесь всюду летают огромные белые птицы удивительной красы. Это – большие морские чайки, здесь их почему-то именуют бакланами, хоть настоящие бакланы чёрные».

Если условным тёмным днём в гарнизонном городке раздавалась стрельба, нас предупреждали: не нервничайте, просто у кого-то не выдержали нервы и человек принялся садить по бакланам из дробовика или даже табельного «макарова». Форточки ещё можно открывать, а вот окно лучше не надо, мусорные птицы учуют запах чего-то для них привлекательного и запросто прилетят. Мало какое жильё выдержало нападение баклана!

Ваня Доронин первым пострадал от крылатых гадов, ещё только шли из части в гостиницу. Перед входом в подъезд обнажил голову и потёр рукой голову, жалуясь на жжение. Оказывается, ему на фуражку шлёпнулся птичий помёт, снайперски – мимо ромбика искусственной кожи, пришитого с внутренней стороны, он прожёг ткань насквозь, будто состоял из чистой концентрированной кислоты или щёлочи. Иван брезгливо почистил фуражку и волосы снегом. Через дырку неровной формы просвечивал уличный фонарь.

- Не расстраивайся, - утешил Дергунов. – Получим лётные шлемофоны, будем в них ходить. Они тёплые и кожаные, главное, их так быстро бакланье дерьмо не разъест.

Забегая вперёд, скажу: не разъедало насквозь, только оставляло на коже неопрятный след как ожог, ровно так же на лётных куртках и морском обмундировании.

Через тернии к звёздам – путь в космос Юрия Гагарина? Нет, через холодрыгу, одна лежанка из двух кроватей на троих мужиков, птичьи какашки, ссыпающиеся на голову, и наглых стройбатовцев. Жизнь, как обычно, оказалась куда прозаичнее, чем возвышенные жизнеописания биографии героя.

Ожидания оправдались на сто процентов только в одном: летать много и летать тяжело.

Аэродром, построенный финнами, находился в окружении сопок, до полукилометра в высоту. Поставить красные фонари на верхушках нельзя – их увидят с самолётов НАТО. В беспросветную ночь сопки сливались с общей чернотой. Фары выхватывали что-то видимое, только когда МиГ уже приближался к полосе. Любая навигационная ошибка на посадке, если не попасть в створ полосы, неизбежно влекла катастрофу.

Что бы ни происходило, для приземления нужен визуальный контакт с полосой. При нормальной погоде посадочные огни видны хорошо, но никакой синоптик на севере не мог предсказать внезапного появления снежных зарядов, то есть очень интенсивных снегопадов, снижающих видимость до нуля, и это не фигура речи. В городке мы держались за руки, чтоб не потерять друг друга из виду, это когда крались пешком, а что говорить о самолёте, несущемся со скоростью более двухсот километров в час?

Баренцево море находится на северо-востоке, вдавшаяся глубоко в сушу Печенгская губа – километрах в тридцати, оттуда прилетают циклоны, приносившие бешеное количество снега. Когда заметало и Луостари, и все соседние аэродромы, самым важным в кабине МиГа становился указатель топлива, он находится в центре приборной панели, немного ниже прицела.

- Давай самый экономичный режим! – командовал с заднего сиденья лётчик-инструктор.

Я сбрасывал обороты на минимум. Так мы кружили над Луостари на высоте около километра в надежде разглядеть хоть что-то внизу.

Может ли чистый снег быть чёрным? Ещё как, если на него не падает ни единого кванта света. Самолёт парил в белоснежных облаках, за остеклением кабины по-прежнему стояла темень, если не считать белого мельтешения у самого стекла от освещения приборов кабины да отблесков аэронавигационных огней на законцовках крыла.

В такие моменты, особенно когда молчит и радио, и внутреннее переговорное устройство, накатывает иррациональное чувство, очень похожее на испытанное под Оренбургом, что ты – один в этом мире, за бортом нет ничего, одна иллюзия, ложная память, транслирующая фантомные воспоминания о тепле, уюте, нежных женских руках… Связь с реальностью поддерживает только светящийся циферблат резерва топлива, чья стрелка неумолимо кренится к нулю. Когда двигатель умолкнет, навалится зловещая тишина, только шум ветра, самолёт устремится вниз, на том закончится всякая жизнь.

Конечно, остаётся вариант покинуть машину. Но вероятность, что найдём дорогу на базу или нас отыщут, статистически ничтожна. Циклон со снегом – это ещё и очень сильный ветер, он утащит парашюты на многие километры вглубь полуострова. Только весной, когда снег сойдёт, обнаружатся тела лётчиков, немного погрызенные или расклеванные местной фауной.

Перспектива… так себе. Без оптимизма.

Порой, когда обессиленные от нервного ожидания разрешения на посадку мы с Леонидом Васильевым, моим первым командиром звена и инструктором на вывозных полётах, выбирались, наконец, из кабины, утопая в снегу по колено около стоянки, нас догонял доклад: в фюзеляжном баке запас керосина всего на семь-восемь минут работы двигателя!

Привозить домой значительный резерв топлива не имели права, мы – морская авиация, вылеты осуществлялись на максимальное удаление в море, со сбросом подвесных баков, потому что прикрывали с воздуха советские корабли в арктических водах, чтоб на них не набросились зловредные НАТОвские ястребы. В случае войны, естественно.

После таких вылетов чувствовал себя опустошённым в ноль, но чудо – достаточно выспаться, и условным тёмным утром просыпаешься бодрый-свежий, вот что такое молодость, готов бежать на склад и принимать участие в его трансформации в отапливаемый спортзал, посещать дорогой сердцу университет марксизма-ленинизма, решать ещё какие-то вопросы в незанятый полётами очередной чёрный день…

- Может, собаку завести? – предложил Дергунов. – В свободное время будем гулять по очереди.

Я не поддержал.

- Как будто свободного времени много. Особенно когда приедут жёны и придумают массу новых занятий.

Собак, к слову, здесь держали в большом количестве и только крупных, не меньше немецкой овчарки. Если спустить с поводка, животное помельче при порывах ветра свыше тридцати метров в секунду просто унесёт с концами – в тундру или к реке Печенга. А если бы какой-то оригинал притащил сюда нечто вроде чихуахуа, бакланы бы передрались за такую добычу, потом всё равно утащили.

Особо низкие температуры да сильные ветры, а здесь минус двадцать при свирепой влажности куда холоднее сорока в Оренбурге, больше всего любили детишки школьного возраста, как жаловались родители. Каждый ребёнок, проснувшись чёрным утром, первым делом бежал к радиоточке и слушал расклад погоды. Если репродуктор обещал кошмар, детки радовались: в школу не идти.

Вот бы нам так можно было… Сидеть дома в ненастье и не ходить на службу. Только в университет марксизма-ленинизма.

Я умудрился найти и снять комнату в старом офицерском доме, у одной дамы с детишками супруг уехал на переподготовку на Большую землю, можно перекантоваться до заселения в свою постоянную квартиру или комнату. По зрелому размышлению решил не торопить Аллу с приездом. Акклиматизация здесь во время полярной ночи ни разу не в радость, весной или летом несколько легче. А ещё предполагалось, что к апрелю освободится вакансия в медчасти у зенитчиков, жена будет при деле и при муже – на ближайшие два года, пока не начну рваться в Москву.

Жизнь, пусть суровая и опасная, как-то налаживалась. В ней находились свои прелести. По крайней мере, в это хотелось верить.

Глава 8

8

В марте я начал торопить Аллу с переездом. Фельдшер-предшественница, вместе с мужем-зенитчиком ожидавшая перевода в места не столь суровые, на излёте зимы получила от благодарных пациентов дорогой подарок: пимы ручной выделки, такие изящные зимние сапожки. Аборигены изготавливали их из оленьих шкурок мехом наружу, подошва – из такого же меха. В пимах удобно, но несколько скользко, о чём одариваемую забыли предупредить. Или, быть может, она сама забыла, употребив коктейль «Северное сияние», напоминаю: полстакана спирта и стакан воды, вода выплёскивается, спирт выпивается в присутствии доброй компании, если кто запамятовал. Нацепив обновку, слегка нетрезвая дама отправилась на улицу, и уже на крыльце случилось неизбежное – ноги уехали в неконтролируемом направлении, она тяжко грохнулась на лёд. Медработница сама превратилась в пациента, угодив в госпиталь, замена требовалась на полтора месяца раньше предполагавшегося, и я опасался, что место уведут. Одной офицерской зарплаты, пусть со всеми северными, маловато для двоих, да и от безделья в тёмном безмолвии Алла сойдёт с ума, не работать можно только в декрете – это само по себе работа в три смены.

Весной легче будет привыкнуть к климату и особенно к освещению. Уже в феврале солнце даёт о себе знать, пусть не подымаясь над горизонтом, но небо с южной стороны ощутимо светлеет в условно дневное время, и ежесуточное прибавление подсвеченных минут неизбежно улучшает настроение. С борта самолёта, взмывшего над облаками, я видел солнечный круг намного раньше, чем прикованные к земле, в марте оно светило во всю и для всех, хотелось прыгать от восторга.

Меня как раз допустили к самостоятельным полётам.

Наш полк, поскольку считался второй линии, имел на вооружении МиГ-15бис. Более совершенных МиГ-17 и, тем более, сверхзвуковых МиГ-19 нам не полагалось. «Бисы», конечно, несколько отличались от родственников первых лет выпуска, в первую очередь – конструкцией крыла, что уменьшало «валёжку». Мне было всё равно – на чём и как летать, воевать не собирался, советским лётчикам предстояло вступить в бой только во Вьетнаме в конце шестидесятых, раньше – только инциденты с нарушителями воздушного пространства СССР. Одноместный истребитель имел огромное для северных условий преимущество перед спаркой УТИ, в котором кабина инструктора устанавливалась вместо одного из фюзеляжных баков. Получив больший запас топлива, я обладал и несколько более высокими шансами посадить самолёт на базе, а не заглохнуть незнамо где.

Чем светлее становилось и чем лучше стояла погода, всё больше появлялось наземных ориентиров, к сожалению, на Севере они обманчивые. Случалось – облаков нет, а внизу всё укрыто туманом. Он мог стелиться над водой Печенгской губы и Баренцева моря, но не закрывать сушу. Либо, наоборот, спрятать равнину и невысокие сопки, всё зависело от непредсказуемых переменных величин – давления, влажности, температуры. А ещё какой-то эзотерики, потому что влажность, давление и температуру умеют измерять синоптики, но почему-то далеко не всегда их выводы и прогнозы оправдываются.

Наконец, настало тридцать первое марта, а первого апреля, то ли в шутку, то ли всерьёз, ожидался приезд обеих наших благоверных. Дергунов, кстати, предъявив справку о беременности супруги, выбил целую однокомнатную квартиру-хрущёвку на втором этаже офицерского дома, обойдя на повороте нескольких нуждающихся с уже родившимися киндерами, понятия не имею – чем и как заинтересовал сурового майора из КЭЧ (квартирно-эксплутационная часть). Я забежал к нему поздно вечером после занятий по набившему оскомину марксизму-ленинизму в хрущёвской интерпретации и застал за совершенно неожиданным занятием: Юра ощипывал баклана на кухне, носившей следы тотального разгрома.

- Представляешь? Я открыл окно, чтоб покурить, и эта тварь влетела!

Накануне он затарился в «Промежности» хорошим куском говядины, набил всякими вкусностями «хрущёвский холодильник», то есть выходящую на уличный мороз нишу ниже подоконника, затем принялся готовить торжественный «домашний обед», желая тем самым смягчить культурный шок благоверной от увиденного в Заполярье. В апреле ещё лежит снег, довольно уплотнившийся, дороги и дорожки представляют собой долины и ущелья между снежными горами выше человеческого роста.

Но бакланам они не нужны, те прекрасно летают над снегом. Один из них, залетевший к Дергунову, немедленно схватил со стола и проглотил кусок колбасы, предназначенный для салата. Возмущённый грабежом, Юра запахнул окно и открыл сезон охоты на баклана! Лучше бы он его выпустил на волю.

На кухне можно было снимать эпизод военно-патриотического фильма, как жестокие гестаповцы проводят шмон в квартире советского подпольщика и разносят её всю. Баклан с размахом крыльев не менее полутора метров на кухоньке в пять квадратных метров – это что-то. Он сбил и опрокинул на пол кастрюлю с кипятком, вышиб стекло в двери, ведущей в единственную комнату, и это только начало списка ущерба, причём, не прерывая деструктивную деятельность, подобрал с пола выпавшее из кастрюли мясо и мигом проглотил.

По словам Юры, тому удалось оглушить пернатого чревоугодника ударом сковородки по башке и свернуть шею. А потом пришёл к гениальному прозрению: коль «Промежность» закрыта, остаётся только ощипать, почистить и отварить чайкино мясо. В итоге к перьям, плотно устлавшим кухню во время неравного боя, прибавились выдранные из убиенной тушки. Непереваренные колбаса и говядина из желудка улетели в мусорку.

- Ты с ума сошёл? Это же пожиратель падали. Всё равно, что ворона.

- Ничего подобного. У меня есть знакомый охотник. Он говорит, что по весне они преимущественно питаются рыбой, организм очищается. Нужно лишь удалить крылья, шею, лапы, требуху и особенно подкожный жир. Тасе скажу, что это – дикая утка.

- Сам ты дикий. Решил накормить беременную жену отравой?

Не исключаю, что местные способны употребить баклана. Но разве только на закусь к «Массандре», она дезинфицирует и стерилизует что угодно. Не давать же женщине на приличном месяце чистый авиационный спирт!

Я помог ему прибраться, вынес мусор и перья, но присутствовать при сём кулинарном таинстве отказался категорически. Когда утром выпросил «козла» в части и заехал за Юрой, чтоб вместе встречать поезд, обнаружил, что окно в его квартиру распахнуто настежь, вопреки антибакланьей технике безопасности, дверь в подъезд – тоже. Стоило переступить порог прихожей, как едва не вывернуло.

- Выбросил и баклана, и кастрюлю. А запах не уходит! – пожаловался повар-экспериментатор.

В результате он сорвал нам с Аллой интимную ночь после разлуки. Из человеколюбия я пригласил Тасю пожить у нас на раскладушке, благо в одном доме, пока бакланье амбре не выветрится. Причём это был гуманизм по отношению к Юре. Разок сделав вдох в той квартире, Таисия наверняка бы прибила мужа сковородкой, как он сам вчера – птицу, и правильно бы сделала. «Кулинар» ещё попал на проставку всем соседям по подъезду, замаливая грехи от превращения дома в газенваген, хотел набить морду советчику-охотнику, но тот сделал круглые глаза: ты что, шуток не понимаешь, кто в здравом уме и трезвой памяти попробует жрать эту падаль?!

Смех и грех.

Только через три дня мы с Аллой, наконец, сумели остаться наедине. И то, когда за тонкой стенкой спит основная квартиросъёмщица с двумя детьми, не займёшься делами интимными с криками «о, да… ещё-ещё… о-о-о» и прочими атрибутами западных порнофильмов, о которых моя неиспорченная супружница даже догадываться не могла. Тихий секс молча и под одеялом – всё, что могли себе позволить.

А ещё болтали – очень много. О том, что невозможно обсудить в присутствии Таси и её «повара».

- Юр… Ты вчера, говорят, на комсомольском собрании такую речугу выдал! Что пацаны на ночь глядя были готовы прыгать в МиГи и лететь на врага, против ненавистного НАТО.

- И что? Разве впервые? В училище натренировался.

Койка была узкая, но это не недостаток, а преимущество. Мы теснее прижимались друг к другу. Хотелось ближе, ближе… Завтра – неполётный день, синоптики (мамой клянусь) пообещали три дня жёсткой непогоды. Алле только к двенадцати устраиваться на службу, здравия желаю, военфельдшер сержант Гагарина. Само собой, разговоры о личном и отвлечённом несколько раз прерывались для более неотложного и весьма приятного дела. Что важно, она тоже распробовала прелесть супружеских утех и периодически ныряла лицом в подушку, чтоб не обеспокоить детей за стенкой, некоторые звуки им ещё не подобает слышать. Происходящее, считая формулировки на русском языке непоэтичными и низменными, Алла комментировала исключительно на латыни: Coito ergo sum. Это я понимал без перевода, хоть никогда не учил латынь, оно означало «совокупляюсь, следовательно существую», пародия на афоризм Рене Декарта «Cogito ergo sum».

Утолив с помощью coito приступ жажды, накопившейся за месяцы разлуки, мы продолжали ворковать.

- Я знаю, что ты у нас марксистско-ленинский цицерон. А дома наедине совсем не такой. Порой отпускаешь шуточки, и боюсь, что Ленин встанет из мавзолея лично отодрать тебя за уши.

- Не встанет. Он – мёртвый, хоть и вечно живой.

- Вот одна из них. Неужели ты ни во что не веришь?

Резонный вопрос. Настоящий Гагарин наверняка верил в коммунизм, как Святой Фома Аквинский в распятие и воскрешение Иисуса. И я бы точно так же веровал, если бы не знал, к чему всё придёт, когда до власти дорвётся Михал Сергеич (с супругой). Да и не в них дело. Союз объективно дошёл до кризиса, плавно скатываясь к нему десятилетиями, начиная с кризиса освоения космоса, каждый из пробившихся в Политбюро пытался разрулить ситуацию в меру своей некомпетентности.

- Эй, ты чего молчишь?

- Думаю, как ловчее ответить, чтоб ты не побежала стучать на меня в политотдел. Мне к концу осени вступать в кандидаты в КПСС.

На «стучать» Алла прыснула.

- Не заложу. Колись, вероотступник.

- Зачем так сразу? Коммунизм прекрасен как мечта и идеальная цель. Но жизнь вносит некоторые коррективы.

- Какие?

- Ну, ты сама как наш майор замполит. Или следователь из Особого отдела. Ладно, давай серьёзно. Вот что такое коммунизм? Не вспоминай конспекты, сам скажу: это общество, экономической основой которого является общественная собственность на средства производства и производительный труд на одной сознательности, без материальных стимулов. Эй, дорогая, я сколько месяцев не обнимал тебя в кроватке, подходящая ли тема?

Действительно, молодой человек, истосковавшийся по нежной и интимной ласке, очутившийся под одеялом с прекрасной и отзывчивой женщиной, пересказывает ей «Капитал» Карла Маркса… Сюр!

- Ты утолил первый голод. Развивай тему. Вдруг делю ложе с потенциальным изменником Родины.

- Все мы – потенциальные чего-то. Ладно, слушай. Верю, что в Гражданскую, после неё, в Великую Отечественную люди воевали, трудились и даже умирали за идею. Но оглянись вокруг. Тринадцать лет минуло с войны. Мы все стали жить лучше и ценить эти блага. Я не намекаю на семью директора городского торга, вы – исключение в советской системе, взяли из неё лучшее и аккуратно расставили внутри своего домика, папа Марат прекрасно устроился и без всякого Севера. Но посмотри на приехавших за Полярный Круг. Точнее – насмотришься. Думаешь, все такие из себя, готовые рубаху рвать? Нет, если война, дезертиров не будет, - я вынес за скобки стройбат, о них вообще не хочу ни в каком ключе. – А в мирное время стремятся на Север ради благ. И прибавка к жалованию тридцать процентов, и выслуга год за два, и быстрый рост. Смотри, к осени получим собственное жильё. Обмундирование за счёт государства, питание в столовых у нас, авиаторов, и твоё у зенитчиков, тоже казённое. На двоих выйдет больше четырёх тысяч рублей, потом – больше. А затраты – только на домашнюю утварь, твою одежду вне службы, даже мебель из КЭЧ…

- Тебе тоже надо купить хотя бы пижаму, - ввернула Алла.

- …И на поесть, пока мы не в части. Тысячи три с половиной можно запросто откладывать ежемесячно. За четыре месяца, хорошо, за полгода, накопится на «Москвич-402».

- В новом жилье понадобится нормальный холодильник. Радиола тоже… Да, ты прав. Денег много.

- После окончания службы, а она короткая, коль год за два, военному гарантировано жильё где-то в центре страны, не в Оренбурге. Например – ближе к моему Гжатску, это Подмосковье. Вот ради него и терпят неудобства. Пойми, к обещанному коммунизму сознание не изменится. А созидательный труд на общественных средствах производства, но за материальное вознаграждение, делает социализм непреодолимым барьером на пути к прекрасной и, увы, неосуществимой мечте. Всё! Лейтенант Гагарин политинформацию закончил. Иди ко мне!

Алла упёрлась ладошкой.

- Погоди! Что ты имеешь в виду по поводу окончания службы?! Собираешься провести здесь больше десяти лет?

- Я же не сказал: мы настолько тут останемся. Успокойся. Пара лет, максимум два с половиной. Хрущёв реформирует армию, перемещений много, предложения поступают. Мне важно получить часы налёта, квалификацию и членский билет КПСС. Тогда откроется путь и дальше.

- Карьерист! Но жене карьериста жить проще, чем Павки Корчагина.

Я бы рассказал ей, как сотня лоботрясов несколько месяцев не могли сложить коротенькую узкоколейную ветку и обеспечить замерзающий Киев дровами там, где любой взвод железнодорожных войск справился бы за пару недель, а объяви дембельский аккорд – дней за десять. Причём Николай Островский не выдумал эту чушь, сам участвовал в событиях, описанных в опусе «Как закалялась сталь», и искренне считал их многомесячный саботаж комсомольским подвигом. Не стоит распинаться, любимая и так подозревает меня в диссидентстве.

Не обременённая ребёнком, она очень много уделяла мне времени, посещала наши баскетбольные и футбольные баталии, подбадривая со скамейки криками «давай», ходила на всякие общественные активности. Следующий допрос о благонадёжности состоялся после моей лекции о Циолковском.

Наступил май, сошёл снег, окна завешивались плотными как шинельное сукно шторами, потому что солнце, зимой столь дефицитное, не давало уснуть.

- Дорогой! Я, хоть не лётчик и не технарь, слушала с упоением. Да, но пока не заметила – глаза у тебя смеются. Ты ни на грош не веришь тобой же сказанному.

Именно поэтому побоялся ехать в Гжатск в ноябре пятьдесят седьмого в семью Гагариных. С расстояния вытянутой руки я – прежний Юрка, общительный, улыбчивый, энергичный, примерный, идеологически образцовый. Алла единственная узнала меня так, что ближе невозможно, и заподозрила подвох, даже не встречаясь с Гагариным-прежним. Его мама и папа наверняка сильно встревожатся, уловив разницу.

Не спалиться в этом мире возможно лишь, ни на миг не выпуская из виду: я – не настоящий Юрий Гагарин, а только подделка, какими-то высшими силами и без моего одобрения засунутая на место оригинала.

Но Алла – моя жена. Собственная, личная. Предшественник даже не был с ней знаком. С которой надо уметь объясняться и утолять её любопытство, иначе не отстанет.

- Эй, красноречивый! Или ты только при десятках слушателей умеешь говорить?

- При тебе – совсем иное. Какая ты у меня милая, красивая, единственная, замечательная…

- Что остановился? Продолжай.

- …Очаровательная, интеллигентная, с тонкой душевной организацией. И, прости за грубое слово, не побоюсь его… умная женщина.

Она аж взвыла.

- Вот! Всё испортил. А так хорошо начал. Но потом перевёл в шутку.

- Ты не понимаешь, у нас впереди – полярная ночь. Наверно даже две. Без шуток свихнёшься. Я тебя ободряю, милая, как могу.

- То есть должна быть благодарна…

Алла по обыкновению подпёрла голову ладошкой, воткнув локоток в подушку. Манера носить короткие волосы очень здорово подошла, когда наступило время носить форму. Не «солдат Джейн», та слишком декоративна, даже со шрамом на физиономии, но в целом стиль милитари моей подошёл на все сто. Супруга ушила китель и юбку, перетягивала ремень, подчёркивая тонкость талии, любая графиня, взращённая в тугом корсете, обзавидовалась бы. Нагрудные карманы несколько скрыли компактность сисечек. Пилотку носила не по уставу, а кокетливо сдвинув.

Недаром образ женщины в униформе волнует молодых мужчин, наполняя вожделением ещё до нырка под одеяло. Обнимать и целовать её было стократ приятнее, чем рассуждать о Циолковском. А уж как журналист космической специализации я в прошлой жизни был обязан знать о калужском прожектёре всё доступное, и приходилось тщательно фильтровать, что могло быть известно Гагарину, а что – лишь обладателям интернет-гаджетов полвека спустя.

- Женская благодарность – штука непредсказуемая. Я тебя люблю не в ожидании благодарности за любовь, а потому что ты – есть ты.

- Не поверишь! Мне очень приятно это слышать. Но как я могу доверять человеку, врущему про Циолковского?

Во как связала… Я и правда женился на чересчур умной, с широкими взглядами и свободными манерами. Но приземлённая домохозяйка вроде Таси меня бы моментально утомила и начала раздражать.

- Абыжаеш, да? Ничего я не врал. Только иначе расставил акценты и кое о чём умолчал.

- А до самоцензуры?

- Уфф… Тебе правда интересно?

- Интересно, что на самом деле думаешь ты.

- Тебе не в медчасть надо было идти, а особый отдел – вести дознание. Ладно. Циолковский – никакой не учёный, он только очень талантливый популяризатор науки. Многоступенчатые ракеты описаны задолго до него, правда, реализованы только сейчас, в пятидесятые годы. Расчёт, сколько ракете потребуется пороха, чтоб доставить человека на Луну, произвел российский военный инженер Засядько ещё в тридцатые годы прошлого века. Пусть неправильно посчитал, зато идею застолбил, у Циолковского с расчётами и формулами куда хуже. Так называемая формула Циолковского выведена лет за пятьдесят до его рождения. Но всё собрать воедино, распропагандировать – нужен талант. Именно Циолковский заразил весь СССР жаждой осваивать космос. Без его агитации наш спутник не полетел бы раньше американского.

- Ничего крамольного… - снизошло моё домашнее НКВД. – Почему ты не рассказал это офицерам?

- А зачем? Слишком глубоко и сложно, противоречит написанному в газетах. А что формулы вывели британские учёные, звучит непатриотично. Особенно в устах кандидата в кандидаты в члены КПСС. Давай я тебе лучше анекдот расскажу.

- Уходишь от темы. Ладно, давай.

- Британские учёные исследовали размножение мышей в неволе и выяснили, что главной помехой их размножению является то, что за ними подглядывают британские учёные.

Алла не засмеялась, а задумалась на пару секунд.

- Ты прав. Такое рассказывать, особенно на людях, гораздо спокойнее, чем про изобретение англичанами чего-то раньше российского учёного.

Естественно, ни при комсомольцах, ни наедине с супругой ни словом не обмолвился о «философии» Циолковского, теории атомов-духов, глубоко противоречащей марксизму. Гагарин в пятидесятые годы вряд ли где мог прочитать про евгенику калужского, скажем мягко, фантазёра. Тот предлагал, ни много ни мало, улучшить человечество путём ликвидации дурных форм неудачных людей: калек, идиотов, слабых, ленивых, глупых, несознательных и т. д., уничтожая их, не причиняя страданий. Очень печальная параллель с идеологией крайне неприятных людей, по стечению обстоятельств построивших первую баллистическую ракету.

Подобные разговоры велись ещё не раз, я уверился, что супруга считает меня вполне преданным советским товарищем, только воспринимающем льющуюся по радио и из газет пургу не дословно, а осмысливая её критически.

Однажды спросила меня, что сделаю, если советский лётчик решится на предательство и перелетит в Норвегию. Для комсомолки этого времени – чрезвычайно смелое предположение.

- Имеешь в виду, я сам буду находиться в воздухе? Очень хреновая ситуация. Но если вышка прикажет открыть огонь, собью. Измена непростительна ни при каких обстоятельствах.

- Чехова читал, «Драма на охоте»? Там один персонаж говорит: если тебе изменила жена, радуйся, что тебе, а не Отечеству.

- То есть ты сейчас намерена сообщить мне, что изменила с каким-то зенитчиком, чему я должен несказанно обрадоваться?

Был выходной, мы гуляли по берегу Печенги. Не менее дюжины рыбаков стали бы свидетелями, что я столкнул супругу в ледяную воду, её побило о камни и унесло течением. Естественно, только сделал вид.

- Сумасшедший! Я ни с кем, кроме тебя, успокойся. Артиллеристы – они как бабы. Дай кому-нибудь повод, через полчаса будет знать весь гарнизон. Но глазки строят.

Тема исчерпалась, а я приступил к задуманному, достав из кармана длинный кухонный нож и изоленту на матерчатой основе. Скотч и пластиковую ленту местная цивилизация ещё не знает. Нашёл дрын в куче плавника на берегу и примотал к нему нож, вооружившись примитивной острогой.

В Печенгу заходит лосось. Попадаются, по словам местных рыбаков, треска, камбала, пикша, сайда. Морская рыба поднимается из губы вверх по течению на десятки километров.

Серьёзные парни ставят сеть, о рыбнадзоре здесь не слышали. Но это не по мне, куда девать столько? Тратить время на рулетку: клюёт – не клюёт, тоже не хотел, именно времени мне вечно не хватало. Поэтому с женой, оставленной на берегу с авоской в руках, и браконьерской снастью наперевес комсомольский активист и без пяти минут член КПСС отправился на промысел с запрещённым орудием лова.

Сначала думал – нет ничего проще. Серебристая спинка то и дело мелькала между камней. Фигачил в неё острогой и почему-то промахивался. Когда, наконец, повезло, трепыхающаяся дичь сорвалась с клинка и упала обратно в воду. Штуки три рыбёшки ладони в полторы длиной я всё же добыл, но когда отдал Алле и перебирался от берега по камням обратно к месту охоты, нога соскользнула, отчего будущий космонавт номер один вместо приземления приводнился в ледяную воду. Битву с рыбой пришлось прервать и нестись галопом домой – принимать горячую ванную, пока вода в титане не остыла с утренней протопки, и переодеваться в сухое.

Супруга скептически оценила улов, спросила, нет ли у нас или у соседей высоких болотных сапог. Получив отрицательный ответ, взяла рыбный бизнес в свои руки, благо уже скопила начальный капитал в размере нескольких литров медицинского спирта, чем гордилась, повторяя: Non est medicina sine vodka et vino, что в весьма произвольном переводе означает «в медицине без бухла – никак».

На жидкую валюту Алла для начала притащила от химиков общевойсковой защитный комплект, его нижняя часть представляет собой сапоги воедино со штанами, верхняя была отхвачена ножом за ненадобностью. На вопрос «как тебе удалось» ответила притчей про старшину, самого находчивого и выносливого на Северном флоте: до обеда находит, после обеда выносит из расположения части. Ещё через день молодой солдатик справился: здесь ли проживает товарищ военфельдшер? Он доставил сверток, в котором находился полированный метровый штырь из нержавейки с насечкой у острия, чтоб подбитая рыба не срывалась с остроги.

По праву добытчика инвентаря Алла решила испробовать обновки сама. На берегу облачилась в остатки ОЗК и, напоминая амазонку на тропе войны, направилась в воду. Защищённая до пояса, не пыталась балансировать по камням, ступала по дну. Через час вынуждена была прерваться: привязанная к поясу сетка грозила опрокинуть её своим весом. Мне порыбачить не дала, и так рыбы много – хоть с соседкой делись.

Жена уже получала фельдшерский оклад с тридцатипроцентной надбавкой и за сержантское звание. По советским меркам да практически на полном государственном обеспечении и без ребёнка мы были довольно богатой парой. На изрядно прибавивший в цене «Москвич-407», новейший по тем временам, с мотором сумасшедшей мощности в сорок пять лошадей, могли накопить меньше чем за год, он стоил двадцать пять тысяч рублей. Естественно, сей лимузин не предлагался в автосалонах, право на его покупку надо было выбить, но военные Севера вполне обеспечивались такими льготами.

Тем не менее, мы не покупали рыбу в «Промежности», а добывали сами, солили, вялили, сушили и даже коптили, как и многие другие семьи, свежую жарили и ели. Советские люди имели похвальную привычку экономить. Уедем с Севера – царские заработки останутся в прошлом, пока не полечу в космос. Если полечу.

Автомобили мало кто покупал, обычно велись разговоры – вот получу назначение на Большую землю, тогда. Тот же «Москвич-402» или «Москвич-407» непременно бы умер за несколько месяцев, убитый северными дорогами.

Из моего ближайшего круга лишь Дергунов купил мотоцикл, сделал себе подарок ко дню рождения сына, гонял на нём, словно не водил, а пилотировал.

Юра разбился насмерть, врезавшись в грузовик. Погиб и пассажир.

Не знаю, как на фронте переживали гибель товарищей, там она частая… Он был мне куда больше, чем товарищ, сослуживец, коллега. Первым пришёл на помощь, когда я подпирал спиной стену и шатался, хлюпая кровавой юшкой, избитый олухами-дедушками. С пониманием и без претензий отнёсся к изменению поведения, когда различие между Гагариным прежним и нынешним особенно бросалось в глаза. Не знаю, как бы без него адаптировался в пятьдесят седьмом.

И вот его нет. Из-за ерунды. Глупо. Горько. Тася осталась с совсем ещё маленьким ребёнком на руках.

Во время прощания не мог дежурить в карауле у гроба. Ноги подкашивались.

На следующий день после похорон я явился к командиру эскадрильи и попросился в воздух. Он сомневался, но сдался под напором самого простого аргумента: только так верну душевное равновесие и боеспособность, ведь в паре самолёт-лётчик именно прокладка между рукоятью управления и сиденьем является самой важной частью.

Когда Тася собралась уезжать, Алла подсуетилась и добилась через КЭЧ, чтоб квартира перешла к нам. Стройбатовцы, как я и опасался, трудились подобно комсомольцам Павла Корчагина – как мокрое горит. Естественно, затянули сдачу объекта, даже с недоделками. В квартире, где я и до вселения бывал миллион раз, всё напоминало Юру. Даже когда растапливал титан, высокий круглый бак до потолка для нагрева воды, стоявший в совмещённом санузле, невольно думал, что в нём ещё сохранились остатки золы от брикетов, заложенных туда Дергуновым.

Запах варёного баклана выветрился давно.

Жизнь продолжалась, какая бы она ни была.

Глава 9

9

Когда видишь миграцию леммингов, кажется, что хватил спирта без закуски. Эти мелкие существа поодиночке различимы лишь вблизи, даже мне с идеальным зрением авиатора. Окружающие сопки и низменность между ними вдруг покрываются шевелящимся ковром, очертания становятся зыбкими. И вправду – то ли выпил, то ли курнул.

Алла даже глаза протёрла от увиденного. Выбрались за осенними грибами, и вот такое…

- Ты же не боишься мышей?

- Резала их в училище. Но столько – они сами могут нас повалить и загрызть.

Во всяком случае, в этот раз ничего подобного не произошло. Наваждение прекратилось через четверть часа. Если супруга ожидала узреть местность, выжженную как после прохождения саранчи, то ничего подобного. Тундра по-прежнему радовала многоцветием трав, цветочных головок и грибных шляпок.

Сбор грибов в сентябрьской тундре больше напоминал покупку в магазине, нежели «тихую охоту». Поскольку растительность была преимущественно низкой и не маскировала, в поле зрения могли оказаться одновременно десяток или даже более белых! Размеру шляпки диаметром в футбольный мяч никто особо не удивлялся, причём они не страдали червивостью. Видимо, черви не получали тридцатипроцентной северной надбавки и не стремились в Заполярье.

Час, максимум – полтора, и мы с супругой тащились обратно. На каждом висела объёмистая заплечная корзина, вдобавок по одной в каждой руке, полные белых и подосиновиков, я сиял гагаринской улыбкой, Алла не скрывала расстройства, что в тундре осталось ещё очень много добычи, несмотря на усилия сотен офицерских семей с такими же корзинами.

Грибы мы жарили, сушили, солили, мариновали. Собирали чернику и бруснику. Происходившее очень напоминало песенку из советского мультфильма, снятого много позже гагаринской молодости: «Да здравствует природа, я ей законный сын, природа для народа бесплатный магазин». Самые предприимчивые уходили стрелять диких северных оленей, приносили совсем каких-то маленьких, от силы килограмм пятьдесят. Я предпочитал покупать у местных готовое оленье мясо, оно тоже заготавливалось на зиму. На главный праздник года – День Великой Октябрьской Социалистической Революции – Алла накопила оленьи губы, от других офицерских жён слышала, что заливное из губ считается главным северным деликатесом.

Есть такую вкуснятину вдвоём не комильфо. Праздник отмечали всем офицерским корпусом полка прямо в столовой, жёны военных несли судки и кастрюльки с домашними изделиями, моя не упала лицом в грязь по сравнению с другими.

Как только спиртное развязало языки, разговор свалился на извечную тему сокращения ВВС, в том числе Северного флота, неизбежные увольнения из армии либо переводы с Севера в менее льготные округа. Ваня Доронин, не слишком к месту в праздничный день, помянул нашего друга.

- Юра Дергунов много раз говорил: вот если начнут в космос летать, попрошусь отсюда в космолётчики. Мечтал пилотировать корабль, большой ракетный как у Циолковского, к созвездию Кассиопея.

Разговоры за столом моментально смолкли. Павел Иванович, командир полка, поднялся и предложил выпить не чокаясь и до дна за ушедших в текущем году. Так поступали, провожая Старый год. Но Доронин создал ситуацию, что иначе нельзя было.

Сказанное им запало в память Алле. Как и я, она никогда не осушала рюмку до дна, в отличие от большинства офицерских жён, чьи руки порой были недостаточно тверды, чтоб удержать свои половинки от мягкой посадки носом в салат. Впрочем, в ВВС спивались куда реже, чем у наземников.

Мы шли домой мимо штаба, жилых домов, а ещё казармы нежно любимого стройбата. В Луостари, как часто бывает на Севере, городки не делились на сугубо военные зоны с казармами срочников и штатскую часть, где размещались семьи военных и вольнонаёмные. Строения самого разного назначения возводились плотно и вперемешку, тем самым упрощались прокладка дорог, в любом случае проблемная в зоне вечной мерзлоты, проводка коммуникаций и расчистка снега зимой. Короткий путь до нашего офицерского дома мог показаться бесконечно длинным, если обрушится снежный заряд.

Но было тихо, в вышине мерцали звёзды, с виду столь же холодные как климат Заполярья, начинало разгораться северное сияние.

Алла запрокинула голову.

- Там, высоко-высоко, выше, чем вы летаете, наверно – очень красиво. Трудно туда попасть, да? Per aspera ad astra.

Устойчивое выражение «чрез тернии к звёздам» я также слышал в варианте «per aspera ad anum», то есть в анус, но не стал пошлить и портить романтическое настроение благоверной.

- Трудно. Представь, первая ракета полетела в космос в тысяча девятьсот сорок четвёртом, а искусственный спутник запущен на околоземную орбиту лишь через тринадцать лет. Звёзды как цель человеческой экспансии неизмеримо дальше. На нашем с тобой веку к ним вряд ли запустят даже беспилотный аппарат.

Циолковский, рассуждая о достижении иных звёздных систем, начисто отрицал теорию относительности и ограничение на движение выше скорости света, ибо выводы Эйнштейна ставили крест на калужских мечтах о заселении галактики землянами с улучшенным генофондом (избавившись от больных, ленивых и т.д.). Если научная теория противоречит фантазиям, ad anum такую науку!

Аллу очень трудно было столкнуть с заинтересовавшей её темы.

- Тринадцать лет – не слишком много. В газетах писали, что запущенный в мае спутник гораздо больше первого. Значит… он может вместить аппарат для жизни человека.

- У нас это называется «система жизнеобеспечения».

- Я – медик, а не инженер, не придирайся. Так вот, кому-то наверняка придёт в голову, что пора запустить спутник с человеком. Как ты думаешь, ваши лётчики, кому грозит сокращение, согласятся сменить службу в Заполярье на службу в космосе?

От неожиданности даже остановился, глядя жене в лицо, в задорный блеск тёмно-карих глаз. Даже звёздочка на её армейской шапке-ушанке с вызовом блестела, отражая свет уличного фонаря.

Зачем я себе выбрал столь проницательную женщину? С другой было бы скучно, но проще.

Жалею? Ничуть!

- Дорогая, ты как всегда не договариваешь. Я же чувствую второй слой твоего вопроса: лейтенант Гагарин, а ты согласишься полететь на спутнике, если Партия и Родина прикажут, и бросить меня одну на земле?

Она захлопала в ладоши.

- Всего год семейной жизни, и ты научился понимать жену с первого раза! Некоторым полувека не хватает.

- Мой ответ: нет.

Сумел удивить. Алла хлопнула ресницами и искренне изумилась:

- Почему?!

- Потому что не прикажут. На такое рисковое дело позовут добровольцев. Скорее всего – лётчиков-испытателей, а не ординарных истребителей вроде меня. Мне же никто ничего подобного не предлагал. Стой! Не говори: «а если предложат», вот тогда и будем с тобой думать. Вместе. Вдруг пообещают за полёт не «Москвич-407», а сразу «Волгу» и квартиру в Москве на Арбате?

- А также, в случае аварии ракеты, похороны за государственный счёт. Гагарин! Поклянись, что ни одно подобное решение не примешь без меня.

- Приму, только посоветовавшись с тобой, обещаю.

- Мы посоветовались, и я решил…

Она упрямо вскинула голову и продолжила поход к дому, мне ничего не оставалось, кроме как идти следом. Подозреваю, что выбор женатиков в отряд космонавтов по причине повышенной благонадёжности семейных по сравнению с холостыми был где-то правильным, но одновременно не лучшей идеей. Супруга – якорь для авантюриста, решившего прокатиться верхом на летучей бомбе с десятками тонн горючего и окислителя, готовой превратиться в кусочек солнца на земле из-за мелкой неисправности, как произошло с командой маршала Неделина. Точнее – произойдёт. Я не вмешиваюсь, не топчу бабочек и не изменяю историю, как это сделал персонаж рассказа Рэя Брэдбери «И грянул гром».

За исключением подобной проскальзывающей мелочи отношения у нас были очень ровные. Алла не засыпала меня упрёками по поводу издержек жизни в северном военном городке, выписав кредит доверия на пару лет. К тяготам зимы и полярной ночи относилась с долей юмора. Если у меня выдавался полётный день, всегда успевала натаскать брикетов из сарая, протопить титан и приготовить ужин, не ворчала, если еда остывала и приходилось вновь подогревать.

Когда наряжали новогоднюю ёлку, меня пробило на вопрос:

- Дражайшая, нам сейчас сложно, и мы сплотились как одна команда, преодолевая трудности. Но когда уедем с Севера, станет всё хорошо, расслабим булки… Я вот боюсь, не изменится ли твоё отношение?

Алла в этот момент стояла на массивном табурете из заветных запасов КЭЧ и водружала звезду на верхушку, по причине более высокого роста верхний этаж ёлки достался ей.

- Ты другого бойся, что «всё хорошо» не наступит, а я припомню – и твои обещания, и что на Север ненадолго, и про молочные реки в кисельных берегах.

Клянусь, расстроился. Положил обратно в коробку уродского мишку с верёвочной петелькой возле картонного уха и сел на стул.

- То есть тебе со мной плохо.

Та поняла, что перегнула палку, мигом соскочила вниз.

- Ну что ты! Очень хорошо. Что не мешает иногда стимулировать твоё честолюбие.

Поцеловала, прижалась. На том не остановилась. Для размножения коитус придумала природа, но для примирения и сглаживания ситуаций – конкретно человеческие женщины. В январе пятьдесят девятого уже точно знали: Алла беременна.

Весной получила право на первый отпуск, я не отгулял свой за предыдущий год. Выдалась чудная возможность пригласить родителей даже не в Ленинград, а в Мурманск, объясняя, что будущей матери длинные переезды не полезны.

Они приехали всей семьёй, впятером: отец Алексей Иванович, мама Анна Тимофеевна, сестра Зоя, братья Валик и Борис. Встречались на вокзале, и, что случалось крайне редко, прорезались искорки памяти настоящего Юры Гагарина. Подобные искорки давали надежду: его личность не уничтожена, она где-то, хотя бы осколки… Но, бросившись гжатским навстречу, я не разделял себя с предшественником. Это мои родители, мои братья и сестра, и точка!

Обнимались, целовались. Валентин смял меня и подколол:

- Думал, ты за эти годы вырос, а всё такой же шкет!

Он единственный в семье был больше метра семидесяти, отец и Боря примерно с меня, а Зоя и мама ещё меньше. Рядом с ними Алла смотрелась как женщина кинг-сайз, хорошо не Кинг Конг, она присоединилась к нашему празднику жизни секунд тридцать спустя.

Я, честно говоря, отвык её видеть на улице не в шинели и не в полушубке. По случаю беременности жена успела построить себе тёмно-серое очень элегантное пальто-колокол, скрывающее пузик, после четырёх месяцев заметный на худой фигуре, когда оставалась в платье. Несмотря на драпировку, мои помнили о ребёнке и обнимали невестку как хрустальную вазу, прикасаясь едва ли не кончиками пальцев.

Она же обеспечила нам автобус, мобилизовав связи медиков в Мурманске, водитель запихал чемоданы прибывших в тёмно-зелёный ЗиС-8. Ехать было недалеко. Около гарнизонного Дома офицеров, что на проспекте Ленина, 27, я забронировал в гостинице три номера. Когда вселились, мама, видевшая к тому же, что водитель за старания получил десятку, взволновалась: слишком дорого.

Я шепнул ей:

- Не волнуйся! Ты помнишь маленького Юрика, когда леденец за копейку был роскошью. Сейчас мы с Аллой на двоих получаем больше четырёх тысяч! Квартира бесплатно, еда бесплатно, обмундирование за счёт государства. Покупаем брикеты топить титан и минимум продуктов – на выходной день, да и то у нас заготовлены рыба, грибы, мясо. Там, на Севере, негде тратить деньги!

Седые волосы около уха приятно щекотали мне губы. Я снова её обнял.

Это мама… Моя мама!

Она всхлипнула.

- Юрочка… Ты даже те леденцы помнишь…

- И войну. И корочки хлеба, оставшиеся от фрицев. И про ту сволочь, что всё грозился нас с Борей повесить. Мамочка! Давай забудем про плохое. Жизнь удалась. Я – военный лётчик, у меня прекрасная жена, она скоро родит мне сына, твоего внука… Не надо слёз!

Таким макаром мне удавалось уйти от опасной темы «а помнишь?» к более спокойным о том, как сейчас.

Обменялись подарками. Мы привезли маме и Зое пимы, они очень мягкие и сами приспосабливаются к любой ноге, с размером не прогадаешь. Мужчины получили тёплые жилетки из оленьих шкур. Ещё был целый ларь солёной рыбы, не всякому секретарю обкома такая попадает на стол. Их презенты были большей частью скромнее: постельное бельё, традиционное для вручения недавно женатым, домашняя утварь. Папа протянул мне серебряный портсигар, трофейный немецкий, с тех времён. Мы с Аллой приняли всё так, будто эти вещи спасли нам жизнь. Нет, благодарность и в самом деле была искренней.

Когда вышли с мужиками покурить, для них был сюрприз, что один из Гагариных не курит.

- Врачи говорят: ребёнку вредно, если Алла дышит моим выхлопом. Ничего, подрастёт, закурю снова, - поторопился добавить, потому что отец явно расстроился неуместностью своего подарка, сто пудов – недешёвого. – Служба в авиации нервная. Порой вылезаешь на землю или на снег, аж руки дрожат. Покурил бы, а нельзя.

- Ну, одну-то можно? – попытался Валик.

- Потом тяжело будет снова удержаться. Я же Алле слово дал – не курить.

- Да… И в кого ты такой с самого детства упёртый? – спросил отец.

- В тебя, папа. В кого же ещё.

Вместе обедали в ресторане, всемером гуляли по улицам, глядя в серое небо, солнце ещё заходило за горизонт, но уже не всерьёз, как говорят курильщики – не в затяжку. Болтали до полуночи. Мне казалось, что не спалился, пока мама не завела самый трудный разговор.

Это случилось утром, в день их и нашего отъезда.

- Ты очень изменился, сынок. Порой не узнаю тебя. Совсем.

В этот миг было сложнее, чем в истребителе, сваливающимся в штопор. Там – опаснее, зато знаешь что делать наперёд и до мелочей.

- Ты права. Я скажу тебе самую главную разницу, и ты поймёшь. Пока не уехал в Москву, всё это было и всерьёз, я вообще с малых лет ответственный, и одновременно продолжение детства, игра во взрослого. Правда, понял многое только теперь. И аэроклуб, и желание стать военным лётчиком тоже были игрой, поиском романтики. Сейчас совершенно другое.

- Что же, Юра?

- Я хотел идти в военные лётчики, чтобы летать. А теперь летаю потому, что – военный, защищаю свою страну. Мы ни с кем не воюем, но любой враг должен знать: у Советского Союза лучшая в мире авиация, лучшие пилоты. Может, звучит немного официально, как в газетах пишут или диктор читает по радио. Но это – правда, мама. Раньше я отвечал за то, что должен оправдать ваши надежды. Сейчас охраняю мирное небо над огромной страной. И скоро добавится ещё одна ответственность, когда родится сын. Или дочь. Мама, я – правда другой, старше. И, прости, больше никогда не стану твоим прежним маленьким сыночком. Как Валя и Боря тоже не станут.

Улыбнулась. Оттаяла.

Фуф, вроде пронесло…

Я сумел всунуть ей три тысячи на компенсацию дорожных расходов, она противилась, но взяла, попросив не говорить отцу: он гордый и обидится. В ней жило представление, что родители должны помогать взрослым детям, довольно странное. Думал, сдувание пылинок с великовозрастного недоросля войдёт в советский обиход куда позже. Но материнская любовь сильнее поветрий.

На вокзале обнимались, плакали. Алла тоже расстроилась, гагаринская семья ей очень понравилась. Тьфу, чёрт, до сих пор отделяю себя от них! Моя семья, без вариантов и оговорок.

Вернулись в военный городок, решив не использовать неизрасходованную часть отпуска, её попросим, когда приблизится время рожать.

Волновался? Не то слово… Беременность протекала вполне успешно. Как медработник, жена мониторила состояние своего организма, будто сама у себя была пациенткой. Рожала в Мурманске, в госпитале, Ксения появилась на свет в конце сентября, и я с лёгкой душой простил им обеим, что наследница – не мальчик, от счастья летал не только на МиГ-15бис, но и в душе все круглые сутки.

Девочка была замечательная и очень тихая, ночные подъёмы к кроватке ребёнка имели место, но случались всего-то пару-тройку раз до рассвета, вставали по очереди. Не сравнить с рассказами большинства молодых лётчиков о всенощных бдениях у колыбели, когда от собственного «баю-бай, спи, котёнок, засыпай» запросто сойти с ума, а к полётам никто не допустит – злого, нервного и с прыгающим давлением.

Как раз заканчивался мой кандидатский стаж в КПСС. В партию тогда принимали не по велению души и сердца стремящегося в ленинцы, а по разнарядке, выделяя первичным парторганизациям весьма скудные квоты на приём, желающих вступить в сей элитарный клуб находилось куда больше, чем предоставленных мест. В части служили капитаны-комсомольцы, но Юрий Гагарин, пока лишь лейтенант, окончил университет марксизма-ленинизма, что открывало прямой путь к желанным корочкам, соответственно – к «правильной» анкете будущего первого космонавта. Пока я ни в чём не уступил ему, даже чуть превзошёл состоянием здоровья, отказавшись от папирос. Но долгожданная оферта на перевод в покорители космоса не приходила никак, в душе росло беспокойство, грозившее переродиться в панику…

Когда Ксюше исполнился месяц, я однажды вечером вернулся домой, стряхнул снег с куртки и позвал супругу на важный разговор.

- Сейчас, проверю только, как наша девочка.

Чтоб не мешать дочке отдыхать (когда только успела устать?), прикрыли дверь на кухню. Именно в этой части квартиры состоялось абсолютное большинство Самых Важных Разговоров в СССР, не только в нашей семье.

- Чем хочешь удивить?

- Я получил предложение на перевод в Москву.

Алла едва не выронила ложку, которой накладывала мне макароны по-флотски.

- В Москву?! В ПВО Москвы?

- И да, и нет. В столицу, но для испытания новой техники. Не сразу. Сначала медкомиссия. Выдержу – переедем где-то в конце января или в феврале. Может, ты забыла, но я тебе обещал заранее обсуждать подобные варианты.

Она придвинула мне тарелку, сама села напротив.

- Ты уже согласился.

- Предварительно. Рапорт не писал.

- Надеюсь, не пилот спутника.

- Не говорят. Военная тайна. Предпочитают молодых, женатых, коммунистов, с идеальным здоровьем. То есть как меня. Что женатые – утешает. Вряд ли кто наверху намерен плодить вдов. Считалось бы опасным, нашлись бы холостые. Обещают: должностная перспектива блестящая. Под сокращение армии эта программа не попадёт, она рассчитана на будущее, из области догнать и перегнать Америку.

- Перегнать в чём?

Ей бы снайпером работать… Всегда стреляет точно в цель. Как минимум – словами.

- Понятия не имею, - соврал я. – Не соглашусь – не узнаю.

- А мы застрянем в Луостари и будем терзаться, что упустили шанс…

- Именно.

Алла начала раскачиваться на табурете. Такое с ней случалось, когда глубоко задумывалась.

- Заходила вчера Женька из первого подъезда за солью. Фамилию не помню, её муж у вас во второй эскадрилье, командир звена. Рассказывала про жизнь. На севере терпимо несколько лет, первый год приспосабливаешься, дальше проще, но потом понимаешь – это тоска смертная. И я вдруг представляю, что то же самое ждёт нас. С детьми. Ну, дорастёшь и ты до командира звена, даже комэска. Дальше хорошо бы в академию, не всякого туда пошлют. Мы зависнем на Севере до пенсии. Да, получим её совсем ещё не старыми, но лучшие годы уйдут. Юра, ты сам как считаешь, риск соглашаться на перевод – оправдан?

- Да. Иначе бы сразу отказался и не рассказывал. Не хочу тебя звать «моя вдова».

- Испытатель… Аж душа леденеет.

- Буду самый осторожный в мире испытатель, потому что дома меня ждут Алла и Ксюша. Потом ещё Ксюше братика забацаем.

Обошёл стол и обнял жену за плечи. Они вздрагивали. А голос был твёрд.

- Братика? Только если сам согласишься рожать. Что касается Москвы – давай. Даст бог, в которого мы оба не верим, чтоб не проклинала себя за это согласие. Ālea jacta est.

Что означает – жребий брошен.

На следующий день посланцы Каманина получили моё окончательное «да», командование – рапорт на перевод в испытатели, с ним некоторое облегчение на фоне грядущих сокращений, одним «лишним» меньше.

Билет в космос в кармане. Самому страшно. Но я считаюсь Гагариным! А не погулять вышел.

Глава 10

10

Во время московских испытаний много раз вспоминался первый разговор с вербовщиками, ещё в штабе полка. Представитель комиссии спросил меня в лоб:

- Как вы отнесётесь к перспективе пилотировать особый аппарат нового типа?

- Если партия скажет «надо», готов пилотировать всё, что летает, ездит, плавает или даже ползает под землёй.

Он улыбнулся.

- А что бы сами выбрали из этого списка?

- Космический спутник Земли, товарищ майор!

Командир полка и замполит, знавшие меня как комсомольского краснобая, особого значения не придали, а вот москвич удивлённо вытаращился. Его задание было окружено строжайшей секретностью. Как говорят в армии, с грифом на документах «перед прочтением сжечь».

- Почему вы считаете, что вам могут предложить столь неожиданное назначение?

- Я не считаю, а мечтаю, товарищ майор. В новостях писали, что американцы проводят отбор лётчиков для космической программы. Но у них спутники – крохотные, а о наших передали, что советские учёные отправили на околоземную орбиту спутник весом больше тонны и станцию к Луне. Значит, Советский Союз обладает ракетой достаточной мощности, чтоб доставить в околоземное пространство прибор с системой жизнеобеспечения хотя бы для одного пилота. Понимаю: риск огромен. Но если мне доверят пробный полёт, пусть даже без шанса вернуться живым – только доказать, что человек способен какое-то время существовать за пределами планеты, я готов.

- Ничего похожего на описанное вами душегубство не планируется, - напустил туману другой член комиссии. – Но ваша готовность к самопожертвованию во имя Родины и науки похвальна. Спасибо, лейтенант, вы свободны.

На коридоре показал большой палец Жоре Шонину из соседней части. Тоже лётчик-истребитель ВВС Северного флота и кандидат в отряд космонавтов, в первый состав, хоть, насколько помню, лететь ему выпадет не скоро.

Разумеется, Алла не услышала от меня «без шанса вернуться живым», иначе вместо ālea jacta est выдала бы что-то менее обнадёживающее. Не знала она, что в институте космических пыток, официально он назывался: «Государственный научно-исследовательский испытательный институт авиационной и космической медицины», за предшествующие годы опасные опыты были поставлены едва ли не над тысячей молодых и здоровых военных, добрую пятую часть комиссовали из армии после экспериментов, практически сто процентов получили ущерб здоровью. Их томили в камерах с низким давлением или высокой температурой, заставляли дышать воздухом с пятью процентами углекислоты, близко к абсолютно смертельной концентрации, крутили на центрифуге с бешеными ускорениями, перегрузка превышала полтора десятка «же»! В общем, выясняли, что способен выдержать советский человек хотя бы кратковременно и не сыграв в ящик.

Я бы на такое не подписался, но не без оснований надеялся, что отбираемым в отряд космонавтов увечья не грозят.

Новый год отметили вместе – втроём и с неизменными встречами с семьями других лётчиков. Так как променад через пургу с Ксюшей на руках даже в соседний подъезд выглядел безумством, принимали у нас, отметили хорошо… Вот только почти каждый раз, когда встречался взглядом с глазами супруги, видел, какие они бездонные и вопрошающие: неужели вместе с тобой праздную Новый год в последний раз?

Не сомневаюсь, Дергунов поехал бы тоже. Из нашей части отобрали ещё двоих бесстрашных, по прибытии в Москву разместился в гостинице на Петровско-Разумовской аллее, где увидел много знакомых лиц, выпускников Чкаловского-Оренбургского, в том числе с моего курса. Нас разбили на группы человек по тридцать, по слухам – таких групп провернулось и разъехалось уже несколько.

Началось с обычных тестов, хорошо знакомых каждому лётчику. При осмотре терапевтом я невольно сравнивал себя с другими парнями, обнажёнными по пояс, мускулистыми, рост за сто семьдесят пять, румянец на всю щёку, что называется – кровь с молоком. Настенное зеркало показало, что рядом с этими кавалергардами, моделями для плакатов о преимуществах советского образа жизни, смотрюсь дрыщом-задохликом. Пусть жилистый, спортивный, но – моё счастье, что Алла не видит свою половинку на этом празднике мужского тела в сравнении с аполлонами ВВС.

Утешал себя, что идёт отбор в отряд космонавтов, а не в мужской стриптиз, могучее телосложение играет в минус, а не в плюс. Всё равно – обидно. И странно, почему кавалергардов не отсеяли ещё на этапе работы комиссии по воинским частям. Или рекрутеры понятия не имели о критериях отбора, кроме состояния здоровья и положительной характеристики, или специально темнили, чтоб коварный враг через своих шпионов в ВВС СССР не узнал, что формируется космическая сборная.

Окулист, строгий мужчина, сам в очках – что же себе не обеспечил нормальное зрение, занимался каждым не менее получаса. Кроме проверки остроты, когда видишь не только все строчки таблицы, а и мелким шрифтом «Отпечатано в типографии…», давал таблички на способность различать цвета, тестировал боковое зрение, способность различать объекты при минимальном освещении.

- Почему вы улыбаетесь, товарищ лейтенант?

Потому что обязан обаять всех «фирменной» гагаринской улыбкой.

- Я же – полярный лётчик, пилот МиГ-15бис. Если во мгле не мог бы рассмотреть наземные ориентиры, меня бы элементарно не допустили к самостоятельным вылетам. Вы видели кабину истребителя? Часть приборов расположена на правой панели, да и центральную нужно охватывать взглядом всю, а не таращиться на отдельный циферблат. Я очень удивлюсь, если кто-то из наших не справится.

- Некоторые не справляются, - разоткровенничался доктор. – Нам нужны испытатели с наилучшими показателями.

- Так почему я не встретил ни одного лётчика-испытателя военной техники? Сплошь строевые.

- Потому что их опыт не пригодится. Всё, больше ничего не имею права сказать. Спасибо, зовите следующего.

Секретчики хреновы! Хоть стой, хоть падай, хоть смейся в голос. На бланках-бегунках чёрным по белому пропечатано: институт авиационной и космической медицины. Коль авиационные навыки не актуальны, стало быть… Конечно же, и самый тупой из претендентов догонит, что отбирают в космос.

Мне проще, я и так знал.

Ещё более требовательными оказались кардиологи. Облепленный датчиками как соты пчёлами, я лежал на кушетке, потом, не снимая их, бегал по беговой дорожке, приседал. Далее оба доктора всматривались в ленты самописцев пристальнее, чем моя бывшая в экран телевизора в часы Санта-Барбары.

Анализ крови, мочи, кала. После значился лор и проверка остроты слуха.

- Пять…

Шепнул на грани слышимости.

- Пять! Но если это мой оклад в тысячах на новом месте службы, то лучше шесть.

Он едва не влепил «негоден». Тип совершенно без чувства юмора.

Его сменил невропатолог, отстучавший пальцами и молоточком на моём теле полонез Огинского. Проктолог залез в отверстие, куда не хочется впускать мужчину, уролог мял причиндалы, к которым до этого прикасались лишь руки жены. Всего больше десятка кабинетов, ничего необычного для лётчика, кроме чрезвычайной скрупулёзности.

А далее начались пытки.

На втором этаже размещалась центрифуга с длиной лапы в семь метров, лучшая в СССР, потому что трофейная немецкая. Медики почему-то пребывали в уверенности, что любой из претендентов на место в космическом корабле должен выдерживать плавно нарастающую нагрузку более десяти «жэ» и кратковременную ударную – свыше двадцати пяти, не теряя сознание.

Как описать ощущения? Весил шестьдесят килограмм, к примеру, а теперь шестьсот.

Нет, это так не наглядно. Скажу иначе: на тебя наваливается исполинская стальная плита, огромная, как блок в основании Баальбека. Сдавливает рёбра, расплющивает лёгкие, прижимая их к позвоночнику, ни вздохнуть, ни, извините, не пёрднуть. И эта плита – всего лишь собственная грудная клетка, причём пузо и таз прессуются ничуть не меньше. Но хуже всего голове. Из-за отлива крови в ушах стоит звон, глаза видят какую-то серую мглу, мысли путаются, балансируешь, пытаясь не потерять сознание, словно идёшь по канату под куполом цирка без страховки.

Весь день на арене цирка – Юрий Гагарин! Но, конечно же, не с утра до ночи, лишь несколько минут, что длиннее недели каждая.

Парни отсеивались, словно мы шли пехотной цепью на пулемёт. Кавалергарды – все и сразу, мелкотравчатые – в большинстве своём, осталось девять человек из тридцати четырёх, входивших в мою группу испытуемых, далеко не единственную. Понимая, что Гагарина вело в космос не только железное здоровье, но и определённое везение, я волновался не на шутку. Может – к лучшему, так чувствовал себя каждый из желающих.

Наконец, тесты пройдены, врачи не сомневаются в моём здоровье, ура, прорвались… Вместо этого отправились в Центральный научно-исследовательский авиационный госпиталь в Сокольниках, где исследования повторились с утроенным тщанием, после чего большинство и этих офицеров собрало чемоданы.

Только к концу января я увидел, наконец, известных личностей. Их не застал, работая журналистом, видел только фотографии, когда те товарищи перестали быть секретными.

Профессор Владимир Яздовский считался пугалом для начинающих космонавтов, о нём оставили самые неприятные отзывы. До этого занимался подготовкой собак, запускаемых в космос на ракетах, не способных к выходу на геоцентрическую орбиту. Его обвиняли, что к людям относился не лучше, чем к животным.

В разговоре с ним я тщательно избегал слова «суборбитальный». Орбита – это траектория движения объекта в космосе. Значит, суборбитальная траектория, при дословном толковании, означает «субтраекторная траектория». Маразм? Да, его придумали американцы для отрицания нацистских космических достижений. Как бы далеко ракеты фон Брауна не углублялись за пределы земной атмосферы, за ними статус космических никак не признавался.

Сам полковник Яздовский, интеллигентный мужчина с решительным взором, почти лысый и коротко стриженый, обещанного жуткого впечатления не произвёл. Он предпочёл индивидуально побеседовать с наиболее перспективными кандидатами, выдержавшими медицинский отбор.

Перелистав мои бумаги, спросил:

- Вы догадываетесь, товарищ Гагарин, что вам предстоит, если ваша кандидатура будет одобрена?

- Так точно. Догадался и заявил членам комиссии ещё в воинской части: пилотировать орбитальный космический корабль-спутник.

Он покачал головой.

- Вы женаты. Жене не сказали?

- Никак нет. Только о возможном переводе в испытатели новой техники.

- И не торопитесь. Желание лететь в космос не пропало?

- Никак нет! Только возросло.

- Хорошо. Но учтите. Отобранным предстоят новые испытания. Кто не выдержит, вернётся к службе в авиации.

- Так точно. Выдержу. Готов отправиться в самый опасный – первый полёт. Если командование выберет иного кандидата, буду ждать своей очереди в космос.

Легко было выбирать слова, представляя, что хотел бы услышать председатель комиссии. Он удовлетворённо кивнул, переходя к анкетным данным, безупречным: из пролетариата, сам пролетарий, получивший квалификацию литейщика. Из семьи, пострадавшей от немецкой оккупации.

- Родители сотрудничали с захватчиками?

Рассказал про повешение брата, про издевательства солдат Вермахта, как Гагарины едва выжили в землянке, выселенные из хаты.

- В Гжатске немцы своим прихвостням разрешали грабить. Те жили несравнимо лучше нас. Но потом пришла расплата.

- Отец служил в Красной армии?

- Никак нет. Инвалид, хромой. В армию не призвали. Старшего брата и сестру немцы угнали в рабство, вернулись вконец больные, долго не могли поправиться. Ненавижу…

- Правильно! Немцам прощенья нет. Последний вопрос. Вы приходитесь какой-то роднёй дореволюционным князьям Гагариным?

- Посмотрите внимательно, товарищ полковник, какой из меня князь! – включил улыбу на тридцать два. – Фамилии у моих крестьянских предков по мужской линии, я думаю, появились не раньше, чем во второй половине девятнадцатого века. Пока были крепостными, часто именовались по имени помещика. Гагариных много, как и Львовых, и всяких там Шереметьевых, если предки гнули спину на барщине ради ненавистных эксплуататоров.

- Связно говорите. Репортёрам понравится.

Он что-то черкнул внутри моей папки и отпустил, подмахнув бумагу на перевод в Москву. Что неожиданно, моя предстоящая стезя называлась «пилот-астронавт», переименоваться в космонавты нам выпало позднее, через несколько месяцев.

Выйдя из кабинета Яздовского, выдохнул и привалился на секунду спиной к начальственной двери. Свершилось! Я – в отряде космонавтов. На пороге полёта в космос!

- Что там? Как он? – немедленно обступили меня лётчики.

- Будьте с ним откровенными. Мужик строгий, но с понятием.

Меня самого это беспокоило не на шутку. Я подогнал анкету и биографию настоящего Гагарина, но не могу подделать его личность. Юрий Алексеевич был экстравертом, исключительно открытым и искренним. Не отягощённым послезнанием о крушении СССР и неизбежной деградации отечественной космонавтики до уровня Роскосмоса Рогозина и после Рогозина. Первый космонавт не догадывался, что всего несколько технических и политических решений, сгубивших сначала советский космический приоритет, а потом и Советский Союз, будут приняты в течение его очень короткой жизни, потому и не переживал.

Я пользовался послезнанием и тяготился им одновременно. Смогу ли что-то изменить? Ни малейшей гарантии.

Не теряя времени, отбил телеграммы командиру авиачасти и жене. В этот февральский день всё оставшиеся лётчики группы разъезжались, но не у каждого было предписание о переводе. С потерпевшими неудачу я не прощался, говорил – до свидания, пробуй ещё, космос велик, кораблей и пилотов потребуется много.

Что характерно, на лицах двух или трёх отсеянных читалось облегчение. За месяц, проведённый в институте, мы практически все ловили слухи или, по крайней мере, отголоски разговоров о неудачах и проблемах – как при полётах ракеты-носителя, отправившей на орбиту первые спутники и станцию к Луне, так и ранних пусках в космос геофизических ракет, о множестве несчастных собак, принявших в космосе мученическую смерть.

Подопытной собакой Павлова, обречённой на убой, вряд ли кто согласился бы стать.

В гостинице, недавно переполненной, стало малолюдно, я пожимал руки парням из других групп, немногочисленным счастливчикам. Вглядывался в лица Быковского, Волынова, Комарова, Леонова, Титова и других, кто войдёт в состав отряда космонавтов. В прошлой жизни был немного знаком только с Алексеем Леоновым, брал интервью и участвовал в нескольких пресс-конференциях с его участием, он – звезда, я лишь представлял армию журналистов, чьи фамилии практически никому ничего не говорят. Сейчас оказался с Леоновым наравне, он, ещё не лысый, но с наметившимся залысинами, вместе с нами, молодыми лётчиками, ожидал приговора Яздовского, а потом Королёва и Каманина о возможности покинуть Землю.

По пути в Луостари меня не отпускало радостное возбуждение. Аллу, как я понял, ровно в той же степени рвала на части тревога, мы немного не совпали в векторе чувств.

- Космос? – спросила она сразу после «здравствуй».

- Да, но на земле. Испытание в наземных условиях техники, предназначенной для космоса. Пилотируемый полёт – дело не завтрашнего дня. И не факт, что с моим участием.

Только тогда, после невинной лжи, был одарен супружниным поцелуем, скинул, наконец, верхнее обмундирование и прошёл в квартиру повидаться с Ксюшей. Наше семейное гнёздышко, где мы провели всего полтора года, успело стать домом, и вот я теперь смотрел на эти стены взглядом человека, скоро уезжающего и не намеренного когда-либо сюда вернуться.

Хуже всего, буквально через несколько месяцев дражайшая узнает, что я безбожно врал. Так или иначе устрою её в Москве в военную медицину, а там слухи поползут. Пусть наш сегодняшний с ней короткий диалог содержит сведения с двумя нулями, то есть грифом «Совершенно секретно», уберечь в тайне известное десяткам тысяч людей нереально.

Но постепенно привыкнет, что её муж – не просто лётчик, а лётчик-космонавт. Да, жуть. Но люди живут в состоянии тревожности годами, свыкаются с ним. Гагарин уцелел в космосе, не отравился из-за негодной системы очистки воздуха, не сгорел при нештатном входе «Востока» в атмосферу, не задохнулся в скафандре при неисправном клапане и не утонул в Волге. Зная об этих подводных камнях, справлюсь тем более.

На погоны капнула звезда старшего лейтенанта. Проставка по поводу звания слилась с прощанием. В полку нас провожали с помпой, перевод в Москву или Подмосковье считался лучшим вариантом для лётчика, правда – не в столь нежном возрасте, не в двадцать пять. В самом сердце Союза хорошо заканчивать карьеру и там оставаться, выходя на пенсию. Допустим, старлей вырос до капитана, а майорской вакантной должности нет, и поступает предложение, от которого невозможно отказаться: командиром эскадрильи где-нибудь на Камчатке. Собрались, поехали, там тоже климатические надбавки. Но никакой гарантии, что следующий перевод состоится в места обетованные. В общем, старожилы авиации за нашу семью радовались и тревожились одновременно.

Написал в Гжатск. Там, само собой, сообщение о переводе вызовет полный восторг, сможем видеться чаще, а встречи с московской роднёй больше не боялся после вполне успешного начала общения с самыми близкими.

Сильнее всего волновала неблагоустроенность. При всех проблемах Крайнего Севера, в военном городке мы жили в отдельной квартире. Вспоминая, как кандидатов разместили в гостинице около института точно шпроты в банке, прекрасно понимал, и жена знала: персональные апартаменты нас не ждут. Я, в отличие от неё, знал несколько больше, золотой дождь и всяческие иные блага обрушатся на космонавта номер один только через четырнадцать месяцев, мучительных в бытовом отношении для семьи с грудничком.

Наконец, я моментально лишаюсь всех северных льгот. Жена до выхода из декрета вообще не работает, доход семьи падает вдвое по сравнению с самыми тучными временами. Конечно, несколько десятков тысяч мы накопили и отложили, с голоду не помрём.

Вот такие мысли занимали кандидата в герои и первопроходцы, а отнюдь не возвышенные – как понесу знамя коммунизма к другим мирам. Алла видела, что моё настроение изменилось от приподнятого до озабоченного, когда в Мурманске пересели в поезд до Москвы.

- Милый, выдержим. Я – точно выдержу, спасибо, что вывез меня из полярной ночи. А там как-то образуется.

Сердце переполнялось нежностью к обеим девочкам. Всё же правильно, что предпочтение для кандидатов отдали семейным. Мы более ответственные.

Если ответственным можно назвать согласие на перевод для занятия делом, несущим смертельную опасность.

Глава 11

11

Маршал Константин Вершинин, Главнокомандующий ВВС СССР, скрыл неудовольствие, когда Титов осмелился спросить о расселении и прочих бытовых проблемах лётчиков, зачисленных в отряд космонавтов. Что-то неприятное проскользнуло во взгляде и исчезло. Меня, как и парней, земные проблемы волновали не менее космических. Семейные, с детьми, как можно отдаться на сто процентов сложному и опасному делу, когда по возвращении со службы первым делом слышишь от супруги: ну и где нам дальше жить?

Голова главкома – для великих идей, а не мелочей. Он, фигура в первой десятке руководителей Минобороны, для лётчиков вообще царь и бог, вызовом к нему подчеркнул чрезвычайную важность возложенной на космонавтов задачи, посему решать практические вопросы не намеревался. Оно-то и правильно, этим должны были озаботиться его подчинённые. Бросил Титову «разберёмся» и снова соскочил на глобальности.

О начальном периоде пребывания в Москве я читал у Гагарина в книге «Дорога в космос». Далеко не целиком её помню, он писал что-то вроде: «мы находились в идеальных условиях, всё у нас было, ничто не отвлекало от полюбившихся, интересных занятий». Сильно подозреваю, эти банальности начертаны литературным обработчиком мемуарных воспоминаний, поскольку не соответствуют более поздним откровенным публикациям. На самом деле лётчики, впервые в СССР утверждённые в должности «слушателей-космонавтов» Центра подготовки космонавтов ВВС, ютились в кошмарном бараке на Ленинградском шоссе недалеко от Ходынки, оставшемся от какой-то стройбригады. Он пустовал, им побрезговали даже бродяги. Я с некоторым угрызением совести вспоминал шуточки в адрес КЭЧ в Луостари и топорную мебель в офицерском доме, здесь вообще не было никакой! Подвезли только кровати с панцирными сетками, и то не хватало. Москва, мать твою, звонят колокола… Отопление – буржуйка, на дворе – середина марта и довольно холодно по ночам, днём около нуля, ветер свистел в щелях. Мы с Поповичем натаскали деревянные ящики, элементарно спёрли их из-под гастронома, вот так зарождалась советская космонавтика. Из украденного ящичного конструктора, Лего образца шестидесятого года, составили подобие стола и стульев. Кому-то, получившему распоряжение разместить новобранцев, было плевать не только на наш комфорт, но даже минимальные условия выживания. Космонавтов и их семьи должна согревать грандиозность предстоящей миссии.

В США подготовка команды астронавтов началась раньше, обитатели нашей ночлежки, разумеется, ничего не знали об их быте, в каких домах живут, на каких машинах гоняют и сколько сотен баксов получают еженедельно. Абыдна, да? А туда отбирались элитные лётчики с сохранением очень солидного денежного содержания, да и юг Соединённых Штатов гораздо теплее Москвы.

Так продолжалось до апреля. Дни были заполнены очень плотными теоретическими занятиями и снова медицинскими пытками. Но мысль одна и та же: не простудятся ли жена и дочь, не подхватят ли пневмонию.

А как стирать и сушить пелёнки? В холодной комнате, в ледяной воде? В Советском Союзе умели делать космические ракеты, а вот производство подгузников наладят только после распада государства.

Знания об этих невзгодах где-то гнездились в уголках памяти, почерпнутые из книг о гагаринском отряде космонавтов, многие авторы элементарно старалось умолчать, пропустить рассказ о первых днях в Москве, обойти позорный эпизод стороной, не бросать тень на организаторов полёта на околоземную орбиту. Попович, кажется, и ещё кто-то, не помню, не стали утаивать правду.

Нашёлся всё же человек, вытащивший первопроходцев космоса из положения бомжей, здоровья ему и детям, генерал Василий Клоков, замполит начальника Института авиационно-космической медицины. Поэтому когда о политработниках говорят: рот закрыл, рабочее место убрано, я ни в коем случае не соглашаюсь, встречаются исключения.

Моссовет и правда выделил временные квартиры в девяносто пятом доме на Ленинском проспекте. Не каждому, держи карман шире, лишь шесть, по двухкомнатной на две семьи. Обустроиться не дали, космонавты получили приказ убыть в Энгельс на парашютную подготовку. Я всего одну ночь провёл в новом доме на железной солдатской койке под чёрным одеялом, вывезенной из того барака, другой мебели – ноль. Даже ящиков натаскать не успели… Меня утешала Зина Нелюбова, обещая, что поможет Алле с ребёнком, у их семьи детей не случилось ни тогда, ни после.

Глаза моей жены, державшей Ксюшу, даже дома замотанную в платки и одеяльце, запомню надолго. Вот он, каков, вожделенный перевод в Москву! Пока не успели залепить мокрыми газетами щели в деревянных оконных рамах, по квартире гулял холодный ветер.

Всё же удачно вышло, что у нас имелись северные накопления, я обещал Григорию – на обжиться хватит. Нелюбов тоже из морской авиации, но с Чёрного моря, где не получал никаких особых надбавок, они не сумели скопить. Уезжая в Энгельс, не оставил супруге практически ничего.

Зато Зина, сама с авиационной специальностью и не обременённая ребёнком, могла устроиться на работу, Алла продолжала сидеть в декрете. Как только северные запасы у нас кончатся, труба.

- Знаешь, - спросил меня Григорий под стук вагонных колёс, - когда первая комиссия меня допрашивала, капитан спросил, женат ли я. Прямо намекнул, что нужны исключительно холостые. Я точно не знал, для чего отбирают. Чувствовал, поспело что-то важное, жизненный шанс. Хорошо, не включил задний ход.

Мы стояли в коридоре, он курил в открытое окно под шелест ветра. Ничего про космос и прочие секретные вещи, естественно, упоминать не могли. Так, одни намёки.

- У нас на Севере были другие купцы. Думаю, твой просто проверял психическую стойкость. Человек чего-то хочет и с ходу получает отлуп. Как отреагирует? Кого-то сразу и отсеяли.

- На Севере… Я в Крыму служил. Природа – сказка. Но платили меньше.

- У нас тоже сказка, местами страшноватая. Зато после вьюг и полярных ночей даже Москва не производит впечатления столь непригодной для жизни!

Нелюбов рассмеялся незатейливой шутке. Такой прямой, открытый человек… Обречённый на отчисление из отряда космонавтов и скорую смерть. Деталей я не удержал в памяти, знал только, что ему предстоит стать дублёром космонавта номер раз, потом случится какое-то бытовое ЧП, и дальше его жизнь покатится под гору, вплоть до самоубийства.

Если история едет по тем же рельсам, я дал себе слово не рыпаться до первого полёта, из запланированных судьбой жертв следует непременно спасти Комарова, он – прекрасный человек, да и крушение первого «Союза» подорвёт лунную программу СССР. С Нелюбовым… посмотрим. Очень хороший парень. Чуть выше меня ростом, здоровье столь же отменное, конкурент, но в то же время замечательный товарищ. Понимаю, что успехи каждого из дюжины в первой группе снижают мои шансы на полёт двенадцатого апреля. Оно не вызывает ни малейшего желания подставить ножку или сделать какую-то иную подляну.

Гриша ушёл к другим офицерам, а у меня шевельнулась тревожная мысль. До этого момента я не уступал настоящему Гагарину и чётко шёл по его стопам, имея, пожалуй, некоторое преимущество: опытнее, вследствие чего гораздо лучше пилотировал истребитель, и чуть меньше травил тело, полностью отказавшись от курения и почти не употребляя спиртного, даже в тех количествах, что принималось за норму. Комсомольскую активность проявил, в партию вступил… И дошёл до рубежа, где должен освоить ранее неведомое.

Начальные навыки пользования парашютом совершенно не катят в ситуации с космонавтом, если место посадки относительно расчётной точки приземления отстаёт «всего» на десять-двадцать километров, и это большое счастье. Сотне и двум сотням километров тоже можно не удивляться. То есть в Центре подготовки сочли, мы должны быть готовыми опуститься практически в любой точке планеты, спасибо, если не в жерло вулкана. Естественно, попытаться свалить в бок, завидев под ногами линию электропередач и подобные ей негостеприимные объекты.

Как нас ободрил генерал Каманин, напутствуя перед стартом, каждому предстояло не менее сорока прыжков, большинство – максимальной сложности, не сдавший парашютный зачёт отчисляется. Ну, спасибо… Факт, что прежний Гагарин осилил прыжковую программу, ничего мне не гарантирует. Достаточно крепко подвернуть лодыжку, пусть без перелома или разрыва сухожилий, привет, от дальнейших занятий освобождён. Думаю, не отчислят, но мимо первой шестёрки, тем более первой тройки – пролетел гарантированно.

Как шутили курсанты в Чкаловском училище, не глупо ли вверять жизнь куску тряпки над головой? А я вверяю свою жизнь, свою карьеру и, самое главное, надежду изменить очень многое.

С первого же дня прыжков, когда открылся люк в борту самолёта, и далеко внизу показалась земля в серой предрассветной мгле, нам, всей группе из двадцати человек, стало ясно: принцип «тяжело в ученье, легко в бою» здесь не действует. Его заменил другой: «в бой пойдут лишь те немногие, кто выжил в учении».

Нас поднимали в три утра и выбрасывали из самолёта до рассвета, когда не видно ни зги, и понятия не имеешь, что под тобой: поле, вода, лес или торчащие вверх остриями крестьянские вилы. Прыжки с раскрытием парашюта на большой высоте, а мы покидали борт на четырёх тысячах метров, чередовались с затяжными. Родная советская земля лупила по ногам, пытаясь вбить их в задницу, позвоночник предупреждал: ещё один такой раз, и высыплюсь тебе в трусы. Но ещё хуже было падать в воду при её температуре четыре-пять градусов, когда обмундирование тотчас пропитывается насквозь. Понятно, что организаторы учений перестраховывались, реальный космонавт, угодив в воду в скафандре, останется сухим. По идее. Позже узнал, что скафандры первого поколения добросовестно текли, быстро заполняясь водой.

В отряде царила железная дисциплина, никто даже не помышлял сбегать в самовол, купить водки и снять стресс. Вернувшись в расположение, мы использовали единственную возможность: поужинать и скорее спать. Товарища инструктора порой хотелось первым выкинуть из самолёта и без парашюта, но каждый понимал: его садизм исходит не от вредоносности натуры, и не по злобе он шипит на нас «в Москву пешком пойдёте», такова была программа. Насколько я знаю, с переходом на корабли «Восход» и «Союз» столь пыточных прыжковых упражнений для космонавтов не практикуется. Как и с кораблём «Федерация/Орёл», проектируемым едва ли не десятилетиями, чей запуск планировался на две тысячи двадцать первый, сдвинулся минимум на двадцать восьмой с перспективой не успеть даже к этому сроку.

В одной из книг читал, что после напряжённых парашютных экзерсисов будущие космонавты садились в кружок, пели народные песни, что-то там из Утёсова… Не верьте. Три недели в таком темпе выбили всякое желание культурно развлекаться. Инструкторы хмурились, придирались, высказывали массу замечаний после каждого прыжка. У меня лишь одна старая песенка крутилась в памяти: «пешеход, пешеход – замечательный народ». (Я.Халецкий). Потому что, не пройди парашютное испытание, быть нам пешеходами, а не космонавтами. В Энгельсе нас не только учили десантироваться с большой высоты, но и лишний раз испытывали на прочность.

Каково же было удивление, что зачёт получили все, никто не отсеялся! Даже ногу не поломал, тем более ни один не отправился в столицу пешком.

Из Энгельса я писал Алле нейтрально-ободряющие письма, ничего не получал взамен, как и парни, потому что жёны и прочая родня не извещались, на какую в/ч отправлять. Понятия не имея, что творится дома, мы с Нелюдовым поехали туда с вокзала, Первомай разрешено отметить с семьёй, и приём встретили… странный. Конечно, и Алла, и Зина кинулись нам на шею, обнимали-целовали, но над головами топором висела недосказанность.

Квартира, надо сказать, за неполный месяц преобразилась, девочки купили мебель, частью бывшую в употреблении, даже немецкую трофейную, занавесили окна, положили салфетки на столы, половички на пол, стало почти уютно. Гришина супруга сразу призналась, что одолжила у нас с Аллой несколько тысяч, но скоро отдаст, потому что устроилась на работу в Центр подготовки космонавтов, увы, пока всего лишь секретарём-машинисткой. Кроме того, ещё в марте, оказывается, подписан приказ о денежном обеспечении космонавтов, выплаты вот-вот начнутся, и больше бедствовать не придётся.

Последняя новость воодушевила. Нам с марта начислялось денежное довольствие, равное получаемому по последнему месту службы. К нему теперь плюсовались дополнительные денежные выплаты за участие в испытаниях и тренировках от двенадцати до пятнадцати рублей за час. Дальше шёл целый прейскурант: за пребывание в кабинах с регенерацией, за пребывание в условиях невесомости при полетах на самолетах и так далее, то есть, при самых скромных прогнозах, набегал минимум второй оклад, и снова после Севера наша семья получала в клюв больше четырёх тысяч в месяц, наверно – ближе к пяти. Для сравнения, средняя зарплата рабочих и служащих в том году составляла лишь семьсот восемьдесят рублей. Живём! Голодная смерть отодвинулась неопределённо далеко.

Вот только непонятно, ради чего стоило тянуть лишний месяц – и с жильём, и с деньгами, здорово снижая эффективность нашей подготовки в течение марта и апреля, когда столь тяготили безденежье и неустроенность. Мы с Григорием постарались не вспоминать неприятное в предвкушении ужина.

За стол отметить возвращение уселись вчетвером после того, как Алла уложила Ксюху. Гриша с Зиной налили себе по пять капель водки, моя супруга только микроскопический глоток крымского вина, кормящая же мать, я тоже. Выпили. После чего моя рубанула:

- На какое число назначен ваш полёт в космос?

Что-то отрицать или мычать про наземные испытания космической техники уже не имело смысла. Зина, едва выйдя на работу, наверняка узнала главную тайну: срочно готовится пилотируемый полёт, пока американцы не опередили, и мы с Нелюбовым находимся в дюжине наиболее вероятных кандидатов на ракетное самоубийство. Обременённая обязательством никогда и никому вне службы рассказывать об услышанном, сведения совсекретные, та пришла в ужас, осознав, какой опасности подвергается Гриша. Естественно, поделилась бедой с соседкой, попавшей ровно в такое же положение. Уверен, в самое ближайшее время все космические жёны будут в курсе.

Твою мать…

По легенде, супруга прежнего Гагарина едва ли не до последнего мига не знала, что её Юру посадят верхом на керосиновую бомбу массой под три сотни тонн и подожгут фитиль. Не верю. Столь наивной женщины, причём обращавшейся в обществе других жён космонавтов, представить не могу. Значит, обо всём услышала или догадалась, но терпела, не подавая вида и сжав зубы. Или мемуары врут, сильно приукрашивая действительность.

Алла подобной сдержанностью похвастаться не могла.

- Полетит только один из двенадцати, - признался Нелюбов. – Мы с Юрой одновременно – точно нет. Но обещают, что рано или поздно все, успешно прошедшие курс подготовки, непременно побывают там. Девочки! Я обязан вас сдать в КГБ или лично застрелить во избежание раскрытия страшной государственной тайны. Но поскольку не сделаю ни того, ни другого, прошу: давайте прекратим разговор.

Ужин, задуманный как праздничный, закончился в напряжённом молчании, прерываемом репликами не более содержательными, чем «подай соль».

Как не сложно догадаться, обсуждение продолжилось за закрытыми дверями, когда обе наши пары разбрелись по комнатам. Надеюсь, Нелюбову пришлось проще, жена – авиатор.

Моя супруга не смогла добыть нормальную двуспальную кровать, в комнате стояли две железные солдатские койки, сдвинутые и соединённые сверху досками, отчего спать было жёстко, зато сетки не скрипели. Алла сшила два чёрных одеяла в одно, объединила постельное бельё. Теперь лежала, свернувшись калачиком, и не торопилась раскрывать объятия.

- Эй! Соседка!

- Я тебе только соседка? – немедленно прицепилась к словам, согласен, неудачное начало, но даже если бы сказал «да здравствует марксизм-ленинизм», всё равно нашла бы к чему придраться. – Конечно, всего лишь соседка по жизни. С жёнами делятся, советуются. Соседкам сообщают. Хотя… Вы с Гришей и сообщить не соизволили. Зина сама узнала.

- И разболтала всем, а не имела права обсуждать даже с мужем. Дорогая, ты знала, что выходила замуж за военного лётчика, для которого существуют слова «приказ» и «военная тайна».

- Даже не пробуй спрятаться за словом «приказ». В космонавты брали только доброхотов, если те сами рвались. Мы договорились: обсудим вместе. Ты обещал, что это лишь испытание на земле! Я повелась… Страшно даже не то, что ты сильно рискуешь. Шанс на первый полёт не более одного из двенадцати. Я не знаю, как смогу после этого верить любым твоим словам.

А ведь благодарила в Мурманске: спасибо, что вывез меня из полярной ночи. Нет, спорить не самое лучшее время. Надо было придумать что-то небанальное и очень быстро. Поскольку ничего остроумного в голову не забрело, бухнул как есть:

- Человеку нужно всегда давать ещё один шанс. Дай мне его, и я тебе раскрою всю правду до конца.

- Какую правду?

- Просишь, если расскажу?

- Не торгуйся.

- Тогда позволь обнять. Так проще исповедоваться.

Она придвинулась, но сплетённые руки по-прежнему держала на груди.

- Слушаю.

- Я пришёл в этот мир только ради того, чтобы полететь в космос. Сейчас не могу объяснить, но точно это знаю. На сто процентов. Вот… Авиация никогда не была самоцелью. Даже прошение о назначении на Крайний Север из-за того же, предполагал, что северных лётчиков как самых крепких и закалённых возьмут в первую очередь.

- Только тебя и Шонина…

- Кто же знал, что и в средних широтах столько соперников? Но это ещё не всё. Полёт состоится примерно через год. Если не оплошаю, буду первым и благополучно вернусь, а ты прославишься на весь мир как жена лётчика-космонавта номер один. Только Зине и Грише не говори, они же хотят, чтоб Нелюбов первым летел. Герман Титов при каждом удобном случае заявляет: первый – он, все остальные подвиньтесь и станьте в очередь. Другие молчат, что не означает их согласие, просто не столь наглые.

- Перегрызётесь…

- Ни за что. Мы отобраны как члены команды. При малейшем подозрении в недоброжелательстве к товарищу – вон в конец очереди или даже из отряда. Если полетит Нелюбов, за себя огорчусь, за него и весь Советский Союз обрадуюсь.

- Я бы тоже предпочла радоваться за Советский Союз. Но чтоб зарплата оставалась нынешняя – космическая.

Наконец, она разомкнула объятия, примирение состоялось. Так или иначе, пробежавшую чёрную кошку запомнили оба.

Всё же в Москве было легче, чем в Энгельсе, куда приятнее возвращаться в свою комнату к жене, чем видеть перед отбоем опостылевшие ряды солдатских коек с мужскими телами. Казарма – она в Энгельсе казарма. К тому же нам обещали переезд в Зелёный городок на северо-восток от Москвы, будущий Звёздный, и отдельную квартиру со всеми удобствами каждому. Женщины наши радовались, но практически в каждой семье, когда обменивались визитами, я видел это напряжение в их глазах, перемешанное со страхом, они понимали, какую тяжкую цену придётся платить за свалившиеся блага.

Ну, а я испытывал на своей шкуре всё, что когда-либо читал о подготовке первой дюжины. Нас жарили как в финской сауне, только жёстче, имитируя перегрев корабля. Пытали тишиной и неподвижностью в сурдокамере. Откачивали воздух и оставляли в весьма разреженной, но насыщенной кислородом атмосфере. Заставляли решать логические задачи, причём рядом бубнел репродуктор, подсказывая неправильный ход решения и ошибочный результат. Мы купались в бассейне, но без малейшего удовольствия, потому что плавали в комбинезонах, имитирующих скафандр, а всё это называлось гидроневесомостью.

Настоящая невесомость на несколько секунд наступала на борту Ту-104, выписывавшего сначала горку, потом пикировавшего. Я сидел привязанный к креслу и управлялся с мелкими предметами – карандашом, блокнотом, тюбиком с питательной кашей. Затем пробовал плавать по предоставленному мне участку салона. И хоть мы получали дополнительные рубли за каждый полёт, именно эта часть подготовки всем нравилась куда больше других, ещё сами бы приплатили. Длительная невесомость, месяцами и, тем более, больше года, здорово ослабляет здоровье, ни интенсивные нагрузки на тренажёре, ни особое питание не спасают. Но первый отряд готовился к очень коротким вояжам в космос, отсутствие веса воспринималось как развлечение.

Всё это проходило на фоне усиленной физподготовки, куда более жёсткой, чем в строевой части, где недостаток движения мы сами восполняли баскетболом и футболом. Словно на орбите предстоит сойтись в рукопашной с инопланетными пришельцами.

А затем снова центрифуга. Слышал, что ради космонавтов немецкий аппарат сильно укрепили. Если для пилота МиГ-21 хватит восемь «же», нас давили сильней в полтора раза. Во время вступительных тестов наши врачи-палачи просто проверяли, сколько выдержит кандидат, теперь вырабатывалась привычка к перегрузкам, умение контролировать себя и на грани потери создания всё же совершать осмысленные действия.

Я смотрел видеозапись с камеры, запечатлевшую мою физиономию при плавном увеличении оборотов и перегрузке двенадцать и одна десятая «же». Не просто «же», а жопа – так выглядело моё лицо, когда кожа, набравшая больше килограмма веса, стремилась сползти от скул к ушам. Глаза закрыть не в силах человеческих, тяжеленные верхние веки вдавило куда-то под брови.

Когда практически не остаётся ни единой свободной минуты, жизнь – сплошной стресс и напряжение, время летело незаметно, пронеслось лето. Отряд космонавтов увеличился по сравнению с первым составом до двух десятков человек. После некоторых перестановок нам огласили список кандидатов на первый полёт: Герман Титов, Андриян Николаев, Павел Попович, Григорий Нелюбов, Валерий Быковский. Ах, чуть не забыл одного второстепенного персонажа – Юрий Гагарин.

Нелюбов заменил Анатолия Карташова. Тот нормально выдержал предварительные испытания, но при длительных двенадцати «же» у него начались подкожные кровоизлияния. Сначала его убрали из первой шестёрки, потом вообще из отряда космонавтов. Спасибо, что не из ВВС.

Когда Евгений Карпов, начальник Центра подготовки, объявил нам о диагнозе Карташова и снятии его с дистанции, парни приуныли. Сидели на стульях в приёмной Карпова и тихо что-то перетирали. Твёрдо держался лишь Титов, у остальных я заметил колебания, а сам оказался перед выбором. Истории совсем не обязательно развиваться точно так, как мне помнится. Промолчи, и кого-то ещё из первой шестёрки тоже выкинут.

Ну – нет. Я поднялся, чувствуя обязанность морально их подстегнуть.

- Товарищи офицеры, прошу внимания. Рекорд на центрифуге составляет десятки «же», стойкость у людей разная. Мы выдержали двенадцать? Все, кроме Карташова. Он не виноват, организм такой. Предлагаю поднять хвост пистолетом и продолжать. Если кишка тонка – рапорт на стол Евгению Анатольевичу, вот он, за дверью. Но я уверен, вы осилите.

Никто не попросил бумагу и ручку для рапорта. Этих парней, взрослых вполне, удивительно просто было ловить на «слабо». Кишка тонка? Жабры коротки? И избранный жертвой подколки без лишних вопросов немедленно нёсся доказывать, что он могун.

К концу года нам предстояло переехать в Жуковский и тренироваться в Лётно-исследовательском институте, а до того нас периодически возили туда, в ближнее Подмосковье. В одной из лабораторий института стоял полноразмерный макет корабля-спутника «Восток». Перед разрешением забраться внутрь Каманин представил шестёрку избранных невысокому черноволосому человеку с очень широкими плечами и крупной головой, чьё лицо после смерти будет известно всему миру не меньше улыбки первого космонавта.

- Товарищ Главный конструктор, вот шестеро, утверждённые командованием ВВС.

Королёва я уже видел, он присутствовал на заседании, где Каманин оглашал приказ главкома о составе нашей шестёрки. Но тогда не было шанса пообщаться. Великий человек пребывал на великой дистанции, а сейчас впервые подошёл к кандидатам, чтобы поздороваться за руку.

Я читал, что Гагарин после этого первым кинулся к макету, разулся и взобрался в кресло. Впервые выпал шанс чуть-чуть изменить хрестоматийный сценарий.

- Товарищ Главный! Слушатель-космонавт старший лейтенант Гагарин. Разрешите обратиться.

Он снисходительно кивнул, а я немедленно извлёк из планшета служебную тетрадь и карандаш. В «Восток» юркнул Титов, остальные обступили макет, Каманин их пас, фактически я остался с Королёвым наедине.

- Сергей Павлович, пилотируемый полёт по геоцентрической орбите – дело ближайшего времени, уверен, обгоним американцев, после чего они захотят взять реванш и лететь на Луну. Мы должны опередить, и у меня есть предложение.

Сумел удивить. Конечно, пилот «Востока» превосходит интеллектом шимпанзе Хэма, которого отправили в космос перед полётом Шепарда, насмерть перепугав зверушку, тем не менее, обезьян исправно жал на кнопку, когда загоралась лампочка. Кстати, у них что-то поломалось, бедную скотинку нещадно лупило током, он едва не утонул при приводнении, фото шимпанзе в газетах запечатлело гримасу дикого ужаса, а специалисты NASA, ничуть не смутившись, прокомментировали: он так улыбается.

И всё же от космонавта Королёв не ждал инициативы. Все мои вкрученные между делом реплики, что отчаянно интересовался космосом ещё с аэроклуба и прочитал всё на свете, опубликованное в СССР о космосе, похоже, его мало убедили. Как говорил один белорусский курсант в Чкаловском авиаучилище: ты што, разумны як качка? Умный как утка, в переводе с их мовы, то есть тычешь своим птичьим умом, где не просят. Но останавливаться не хотелось. Этот шаг – мой первый к Луне, откладывать его не могу.

Я торопливо рисовал, не претендуя на лавры Дега, но вполне понятно.

- Предлагаю трёхпусковую концепцию. Модернизированный корабль, конструктивно схожий с первым «Востоком». После вывода на низкую орбиту не отделяется от третьей ступени ракеты-носителя, она снабжена маневровыми двигателями, и на остатках топлива сближается с вторым кораблём-танкером. Космонавт, управляя «Востоком», подводит его к танкеру и заправляет бак третьей ступени, отстыковывается. Затем та же операция проводится с лунным аппаратом, состоящим из посадочной и взлётной ступени. Я снова включаю двигатель третьей ступени РН, он разгоняет сцепку до второй космической, затем производит торможение для выхода на селеноцентрическую орбиту. Перелезаю в лунную часть и совершаю посадку, выхожу на поверхность и ставлю флаг СССР. Посадочная ступень остаётся на Луне как стартовая площадка. Взлетаю и возвращаюсь к «Востоку». Сброс лунной ступени. Разгон и торможение у земли, сброс третьей ступени, вход в атмосферу…

- Думаешь, так всё просто?

Умолчу, что многопусковая программа, как её прикинули в Роскосмосе, предусматривает дозаправку на селеноцентрической орбите, она гораздо сложнее, чем накаляканное мной.

- Так и в первом на околоземную орбиту нет ничего простого! Товарищ Главный, вы успели «семёрку» научить летать, более мощной и хорошо отработанной ракеты у Советского Союза просто нет. У конкурентов тоже. Да, она может быть создана, но это – время. Американцы, судя по их прессе, не особо чесались, пока не услышали бип-бип нашего спутника над головой, теперь наверняка бегут, теряя подмётки, готовят астронавтов. Помните, как они бросили миллиарды, чтоб опередить фашистов с атомной бомбой? Ресурсы у них почти бесконечные.

Королёв нахмурился. Причину я знал – изменчивость поведения Хрущёва. Он то благоволил к космосу, то вдруг кричал: все средства отдать военным ракетчикам, чтоб изобрели для американцев особо страшную «кузькину мать». Стоит заокеанским соперникам провести программу финансирования через Конгресс, и смена президента уже не влияет. После того, как снайпер из Минска пристрелил Кеннеди (или другой стрелок, не важно), «Аполло» прекрасно заправлялся деньгами из федерального бюджета при Джонсоне, даже расходы на войну во Вьетнаме ни на что не повлияли.

- Ты говоришь: я полечу, я включаю… Как будто от твоего умения много зависит. Понимаешь, сколько шагов нужно проделать? Не то что стыковка, даже сближение на орбите – задача с сотней неизвестных!

- А также выход человека в космос, перекачивание топлива, маневры на окололунной орбите, скафандр для променада по Луне. Сергей Павлович, поверьте чуйке: у нас есть лет восемь на всё про всё. Как только я или кто-то из наших полетит в космос, Советский Союз заслужит такое уважение во всём мире, а советская наука внутри страны, что сам чёрт не страшен. Но если американцы возьмут реванш на Луне… «Уж скоро мы, властители природы, и на Луну отправим пароходы!», как говорил буржуазный поэт Байрон.

- Советский Союз ещё и человека не вывел первым, старший лейтенант. Они себе задачу проще ставят: вылететь за пределы атмосферы чуть-чуть и сесть. Мы с вами понимаем, без первой космической это не космонавтика, а суррогат. Но кто будет разбираться? Билл или Джон первый в космосе.

- Алан, Сергей Павлович. Алан Шепард. И если бы они не расслабили булки и занимались ракетами раньше, такой вот тычок в космос возможен был гораздо раньше.

- Конечно… - он заинтересованно посмотрел на меня. – «Расслабили булки», вот же. Не слышал такого выражения.

- Народно-космонавтский фольклор, товарищ Главный.

Мысленно дал себе по лбу за употребление выражения из двадцать первого века и раскрыл улыбку формата «тридцать два зуба».

- Их беда, что забросили фашистские ракеты, пытались свинтить что-то уж очень своё. Их «Редстоун» взрывается чаще, чем летит, - согласился автор ракеты, первые пару лет имевшей не лучшую статистику.

- Знаю. Вы шаг за шагом шли от Фау-2 до «семёрки».

- Да. Надо предупредить Каманина. Конечно, вы как космонавты имеете право много знать. Но уж слишком много!

- Потому что не хотим быть собачками Белкой и Стрелкой, Сергей Павлович. Каждый готов все умения, а даже и саму жизнь положить, чтоб ваше дело… наше общее дело принесло успех.

Он чуть оттаял.

- Старший лейтенант… Повтори, как тебя.

- Гагарин Юрий Алексеевич.

- В любом случае, благодарю за прямоту и вдумчивый подход. А пока беги, братец, знакомься с кораблём, - Королёв обратился на «ты» и изволил пошутить. – Извини, что он не лунный.

С ним познакомился, а вот с Валентином Глушко вряд ли придётся. Слышно, что у Главного сохранился небольшой дефект речи, едва заметный. Орлы из госбезопасности сломали ему челюсть, выбили зубы, заодно – признание, но только одно, лишь своей вины. Арестованный раньше, Глушко дал показания и на Королёва. Так что не без заслуг будущего двигателиста Сергей Павлович жевал чёрствый хлеб голыми дёснами, рубил киркой золотоносную руду в сырой шахте и едва не склеил ласты, пока не перевели в шарашку, но сумел заставить себя работать вместе с ним. Говорят, после успешных полётов «семёрки» у Глушко выросла невидимая, но очень большая корона. Он вёл себя настолько высокомерно, что вредил общему делу.

И всё равно, именно на его двигателях мы взлетели.

Советскую дорогу в космос прокладывали совсем не идеальные люди.

Глава 12

12

Герман Титов легче меня килограмма на четыре. Поскольку оба мелкие, в боксе говорят – веса пера, сбросить четыре кило очень сложно. Я – худой, как проволокой перевитый жилами. Жира практически нет. Масштабировать бы до роста метр девяносто, был бы вообще красавец, но не космонавт. Сейчас наоборот – ужать бы до метра пятидесяти восьми, и у Титова не будет преимуществ, и кораблю легче – там каждый грамм на счету.

Наступила осень, папа и мама возили в Москву домашнюю картошку, капусту, свеклу, часть шла другой родне, ну и нам перепадало вопреки протестам. Спасибо хлебосольной Зине Нелюбовой, обожавшей принимать гостей, отчего их половинку квартиры и кухню прозвали «кошкин дом», она дружила со всеми жёнами космонавтов, те тянули к нам мужей и детей, отчего гжатские припасы быстро таяли на столе. Иначе на картофельной диете я бы раздобрел.

Спасаясь от калорийных застолий, хватал коляску с Ксюшей и катал её по Ленинградке. Воздух на улицах, пока не начался отопительный сезон и не запускались котлы с печками, а в начале шестидесятых центральное отопление имелось не везде, был вполне чистый, хоть не кристальный как на Севере. Его практически не портили машины. Пусть по Ленинградскому шоссе катили грузовики, тогда не было запрета, машин в поле зрения попадалось… ну, десяток. Иногда вообще ни одной. Их, конечно, куда больше, чем в Оренбурге, и автопарк получше, здесь «победы» и «волги» не в экзотику. Не сравнить с Москвой начала третьего тысячелетия, утопающей в пробках. И светофоров пока немного, вместо них – аккуратные милиционеры на железных подставочках, так лучше видно. В памятной мне Москве Российской Федерации стоило сотруднику ГИБДД шагнуть на проезжую часть и поднять палку, его замечали только водители ближайших машин, задние, не понимая причину остановки, начинали сигналить и моргать фарами. Почему-то народ увлёкся кроссоверами, в том числе раздутыми китайцами, за их тушами мало что разглядишь. Полицейского, особенно низкорослого, перебравшегося в столицу с восточных окраин страны, рассмотришь разве что с дрона.

Здешние люди пока не разогнались ещё до особого московского ритма жизни, когда все спешат как угорелые, несутся, не обращают внимания на других по сторонам, зная, что шанс встретить знакомого исчезающе мал, да и времени нет на досужую болтовню. Столица образца шестидесятого года казалась мне не только архаичной, но и даже более провинциальной, чем та, с башнями Москва-Сити на берегу реки и Охотным рядом под Манежной площадью.

А пока Ленинградка по утрам оставалась полупустой, мы всей дюжиной одновременно выходили из дома, шли на автобусную остановку и ждали ЗиС, отправляющийся к центру мимо площади Белорусского вокзала и дальше на Горького. Никогда не садились на скамьи, столпившись сзади, балагурили, выходили около станции метро «Динамо», чтоб шлёпать в Институт авиационной и космической медицины. В желудке болтался более чем скромный завтрак перед порцией физических нагрузок и особенно перед центрифугой.

В начале декабря ожидался переезд в режимный и закрытый от посторонних глаз будущий Звёздный городок, ближе к макету корабля «Восток», где пройдут финальные тренировки. Несмотря на скученность – по две семьи в одной двушке, а там обещали по служебной квартире каждому, мы даже несколько жалели, что покидаем Ленинградку. Человек склонен привыкать. Кроме того, здороваясь с соседями, толкаясь со случайными людьми в автобусе или метро, мы и наши жёны продолжали жить в обычной среде. Никто особо не обращал внимания на дюжину молодых офицеров в фуражках с голубым околышем, шинелях, брюках навыпуск и тщательно начищенных ботинках, в Москве было очень много военных и вообще людей в униформе. Даже штатские спустя пятнадцать лет после войны, особенно мужчины постарше, донашивали что-то из армейской ткани цвета хаки или шинельного сукна. Хоть уже прошёл Всемирный московский фестиваль молодёжи и студентов, страна переживала оттепель, я практически не видел ярко одетых юниоров, воспетых авторами фильма «Стиляги», наверно, для этого надо ехать в центр на улицу Горького, на Арбат или в иные места, где они тусовались. Летом глаз радовали молодые женщины в лёгких летних платьях с просторными юбками до колен, с наступлением холодов они ныряли в пальто, преимущественно серых и тёмных тонов. Дворники сметали мётлами опавшие листья, словно убирали заодно и остатки легкомысленной тёплой поры. Там, в Звёздном, вокруг будут только имеющие отношение к ракетам.

Если кто-то предполагал, что будущие звездопроходцы, если не в транспорте, то уж точно выйдя у «Динамо» и по пути в институт обсуждали грандиозные задачи начинавшегося дня и брали на себя повышенные социалистические обязательства, то – нет. И дело даже не в режиме секретности. Службой мы были завалены по уши. Хотелось чего-то ещё. В тот год мужики страны болели футболом. В первом континентальном чемпионате сборная СССР заняла первое место, и никто даже предположить не мог, что ни она, ни когда-нибудь сборная Российской Федерации ничего подобного не осилит.

- Слышали? Виктор Понедельник из Ростова переходит в ЦСКА! – просветил нас Нелюбов. – Ну, теперь ЦСКА наваляет торпедовцам.

Понедельник, забивший решающий гол на чемпионате Европы, был героем года, его бы мог затмить разве что первый космонавт.

- Не спасёт он ЦСКА, - ворчливо заметил Титов. – Забил два гола в Европе, дело случая. Нет в ЦСКА настоящих звёзд. Вот «Торпедо» – молодцы! Я, считай, телевизор купил только чтоб смотреть, как играют Слава Метревели и Валик Иванов. В следующем году побьют ЦСКА как малышню в песочнице.

Он специально подначил, кинул яблоко раздора. «Торпедо» считался клубом автозаводцев, рабочего класса. Военные большей частью болели за армейские клубы – ЦСКА и Ростовский, нам, авиаторам, полагалось ещё симпатизировать команде «Крылья Советов», но те в футболе ничего собой не представляли. Главное, у нас был общий противник – народный московский «Спартак», порой демонстрировавший игру уровня «против лома нет приёма».

За время жизни в Москве мы всего пару раз вырывались на футбольные матчи, и туда было приятно ходить. Никаких металлодетекторов на входе и досмотра сумок, милиционеры вежливые-улыбающиеся, и при этом порядок вполне сохранялся. Болели страстно, но и в первом приближении не наблюдалось фанатских групп вроде тех, кто готов орать «Cпартак – чемпион, побеждает только он», даже если команда продула, и лупить всех несогласных бейсбольными битами, особенно фанатов «Зенита» или «Динамо».

С футбола перескочили на бокс. Тут разгорелся яростный спор, зачинщиком стал Быковский, возмущавшийся, почему Попенченко, чемпиона СССР, не выставили в Риме в составе олимпийской сборной, где наша команда взяла только одно боксёрское «золото». Николаев лучшим в этом весе считал Шаткова, чемпиона Олимпиады в Мельбурне.

- Зачем его было переводить в полутяжёлый? Какого чёрта? Он не успел освоиться и проиграл этому негру… Как его… Клею.

- Попенченко уделал Шаткова на чемпионате Союза. И негр его отметелил. Сбитый лётчик твой Шатков! – хохотнул Быковский. – А Попенченко себя ещё покажет. Забьёмся на пиво?

Они заключили пари, не зная, что «как его… Клей» – это в будущем один из самых прославленных боксёров планеты Мухаммед Али, и уступить ему в равной борьбе по очкам не так уж зазорно.

Что важно, наши лётчики, люди чрезвычайно занятые, семейные, отнюдь не лодыри, просиживающие по несколько часов ежедневно за телевизором с бутылкой пива в руках, чрезвычайно живо интересовались спортивными достижениями СССР, сердечно болели за всех наших мастеров практически во всех видах спорта. Говоря языком третьего тысячелетия, гордиться Родиной было в тренде. Пока я не попал в хрущёвскую эпоху, наивно думал, что основой сплочённости служил общий враг, постоянная накачка, что буржуи нам постоянно гадят и непременно нападут. Хорошо известно, что определённой категории куда проще и органичнее дружить против кого-то, чем дружить за или ради чего-то. В том и парадокс, в СССР шестидесятого года средняя зарплата ниже тысячи рублей, жилья катастрофически не хватало, импортные шмотки не купить, на отдых не то что в Турцию, и в Сочи-то сгонять могли совсем немногие, а люди были счастливы за свою страну, своё государство, тогда эти понятия не разделялись. Отщепенцев-маргиналов с лозунгами типа «ни родины, ни флага», наверно, тоже где-то хватало, но мне за годы в прошлом не встретился ни один.

Трудности вроде проживания во временном бараке, как случилось с нами в марте, довольно быстро забывались и тоже служили своего рода предметом гордости – мы справились и выжили, не разрушилась от бытовых неурядиц ни одна космическая семья. Переезд шести семей кандидатов на первый полёт в Подмосковье ожидался без особой тревоги как плановый и более-менее организованный. Там уже были ясли-сад, куда и отправилась Ксения Юрьевна, Алла и Зина быстро пристроились в Лётно-исследовательском институте, после чего наши с Нелюбовым дальнейшие похождения были открыты жёнам как на ладони. Сарафанное радио моментально дополняло информацию, полученную каждой. Тем более, по соседству получили квартиры Титов, Николаев, Попович и Быковский, позже в Зелёный-Звёздный городок переселились все члены отряда космонавтов.

И это имело самые неприятные последствия. Об аварии «Спутника-6» Алла узнала даже чуть раньше меня. Она, от природы довольно тёмная, забрала Ксюшу из яслей, и ждала меня дома чернее тучи.

Это вообще неприятная ситуация, знакомая многим женатым, когда супруга молчит, насупившись, на вопрос «что случилось?» бурчит в ответ «ничего» либо «а будто ты сам не знаешь». Алла вообще воздержалась от комментариев, накормила дочку и отнесла её в манежик. Вернулась на кухню и отпустила тормоза. Такой злой не видел жену ни разу.

- Ты знаешь, что «Спутник-6» подорвали бомбой, чтоб не достался американцам? В вашем корабле тоже будет бомба? Тебя убьют также хладнокровно, как этих двух несчастных беспородных собачек?! Юра! Не молчи!

- Кто тебе сказал такую ерунду? Конечно – нет. Собаками пожертвовали, что и понятно, в космосе погибло уже много собак, обезьян, мышей – и у нас, и у американцев. Их расходуют, чтоб человек полетел абсолютно безопасно, - при слове «безопасно» она поджала губы в гримасе непоколебимого несогласия, а мне ничего не оставалось, кроме как продолжать гнуть ту же линию. – Знаешь, почему «Спутник-6» ушёл за территорию СССР? Автоматика не запустила тормозной двигатель для входа в атмосферу. Но собачка её тоже не включит. Кто-то из нас полетит в автоматическом режиме или с телеуправлением из ЦУПа, но предусмотрен переход на полностью ручное управление, если техника подведёт. Тебя к кораблю пускали? У него шикарный обзор через иллюминаторы из жаропрочного стекла. Если всё на свете откажет, даже связь с Центром управления пропадёт, я чётко вижу, где нахожусь. Когда буду пролетать над Европой, возьмусь за специальную рукоять и разверну корабль точно нужным образом, чтоб плавно войти в плотные слои атмосферы, запущу тормозной двигатель. Советский Союз, думаю – ты слышала, достаточно велик. В него точно попаду.

У Аллы по лицу покатились слёзы.

- Ты по-прежнему рассчитываешь лететь первым…

- Главное, чтоб мои корабль и ракета-носитель не были собраны в конце месяца.

Шутку она пропустила мимо ушей, да она и не отвечала эпохе. Много позже, когда на предприятиях гнали план в ущерб качеству, «сделанный в конце месяца» означало нечто из рук вон скверное. Космической отрасли это, правда, не касалось. Косяки здесь случались, но без привязки к декаде месяца.

Я ждал типично женского вопроса: если разобьёшься, что же с нами будет. Ей хватило ума не ляпать языком, не кликать беду. Передвинула табурет, обняла, прижалась.

Она меня любит, и я её, и это так здорово! Нужно было прожить целую жизнь до конца, не получив ничего кроме коротких увлечений, разочарований и связей из одного только инстинкта совокупления, а потом украсть чужую жизнь, чтоб найти своё, настоящее.

Интересно, узнает про неработающую систему осушения? Высота полёта рассчитана так, что при несработке тормозного двигателя корабль замедлится сам от трения о разреженную атмосферу и войдёт в плотные слои, на этот случай запасы воздуха, воды и пищи позволяют прожить несколько дней. Система контроля влажности никуда не годится. Поскольку пилот загружается в спускаемый аппарат не прямо перед стартом, ему придётся провести отрезанным от земной атмосферы не пару часов, а значительно больше. Некто профессор Григорий Воронин, отвечавший за установку регенерации воздуха, с треском провалил работу. Фактически агрегат представляет собой балласт, и команда Воронина не устранит огрехи до старта. Если не посадить «Восток» после первого витка, атмосфера на борту станет переувлажнённой, малопригодной для дыхания, а свободно болтающиеся в воздухе капли солёной влаги способны провоцировать замыкания электропроводки. Сколько-то ещё можно протянуть, закрыв прозрачное остекление шлема и переключившись на дыхание из баллона.

Пока Алла не знала. Даже Королёв ещё не догадывался, что к запуску «Востока-1» воронинский воз останется на прежнем уровне – блестящих перспектив, но в неопределённом будущем.

Следующий беспилотный корабль, только с животными на борту, вообще не вышел на орбиту, отказал двигатель третьей ступени. Заканчивался декабрь, занятия в отряде космонавтов шли прежним чередом, но даже моего показного энтузиазма не хватало, чтоб расшевелить ребят. Два провала подряд накануне главного старта – это слишком. Не только за себя боялись, каждый понимал: пока техника без космонавта на борту не начнёт работать надёжно, о пилотируемом полёте забыть.

Прошло ещё четыре дня. На очередных занятиях я сидел в кабине макета, парни стояли рядом и слушали наш диалог с инструктором, когда раздалось:

- Товарищи офицеры!

Увидев, что все повернулись к входящему, и там явно непростой гость, счёл за лучшее выбраться из кабины и вытянулся по стойке смирно, хоть был в одних носках: в уличных ботинках на тренажёре не работали.

- Вольно, товарищи.

По лицу Главного я видел, что он принёс благую весть, хоть он не ангел, и речь зайдёт не о Богородице.

Сергей Павлович, весь такой в строгом тёмном костюме и при галстуке, каждому из нас пожал пятерню, потом рассказал, что спускаемый аппарат найден в тайге, обе находящиеся в нём собачки живы, здоровы, чего и всем нам желают.

- Хотел вас ободрить. Да, этот полёт нельзя назвать полностью удачным. Он вышел суборбитальным. Зато мы получили массу полезной и обнадёживающей информации, позволяющей увеличить вероятность благоприятного исхода следующих пусков. Обратите внимание, собаки, находящиеся в спускаемом аппарате, не получают травм. То есть даже если что-то произойдёт с механизмом отстрела сиденья, спокойно ждите. Да, разок тряхнёт. После чего спокойно выбирайтесь из кабины и отдыхайте, пока вас не обнаружат поисковики.

Он ещё отдельно говорил с первой шестёркой, мне пришлось шнуровать ботинки и бежать за Главным, чтоб не упустить нечто важное.

Мы проводили его к выходу, там Сергей Павлович остановился. Прежняя улыбка, когда рассказывал о счастливом исходе истории для четвероногих, погасла. Главный признался:

- У американцев ситуация по количеству проблем и нештатных ситуаций не лучше. Но они готовы рискнуть.

Титов сделал шаг вперёд.

- Из статистики наших запусков вероятность благополучного исхода не менее пятидесяти процентов, товарищ Главный. Я готов лететь на очередном корабле-спутнике.

Королёв глянул на него со смешанными чувствами. Да, мужество и самоотверженность – это здорово, слов нет. Но Главный прекрасно знал, что оставшиеся пять согласятся на тот же риск без колебаний, но не прыгают поверх головы товарищей и не пытаются предвосхитить решение комиссии, отбирающей кандидатуру на первый полёт. Герман Титов скромностью не отличался.

- Каждый из нас готов, Сергей Павлович, - я попытался выправить ситуацию. – Но мы – офицеры, ждём приказ – кому, когда и с каким заданием лететь.

Поправка пришлась ему по душе.

- Не менее чем после двух удачных запусков, иначе госкомиссия не разрешит отправить человека на орбиту. Но я рад вашим успехам и вашей готовности. Гагарин! Проводи меня до автомобиля, у меня есть ещё один вопрос.

Ревнивый взгляд Титова жёг мне затылок, пока не начали спускаться по лестнице.

- Слушаю, Сергей Павлович.

- Мне Каманин докладывал, вам на прошлой неделе в компот подмешали какую-то отраву, после чего болела голова. Верно?

- Так точно. Вредителя поймали?

- Это была не диверсия, а тест. Юрий, ты признался врачу, что тебе плохо, Титов смолчал. Он, наверно, готов с острым аппендицитом лететь.

- Но отправиться в космос с плохим самочувствием – поставить задание под угрозу срыва. Сергей Павлович! Я тоже хочу быть первым, не меньше других. Но обещаю, если буду сомневаться в своём здоровье, уступлю место дублёру.

- И кого бы ты предпочёл дублёром?

- Нелюбова. Надёжен, подготовлен. Кроме того, товарищ Главный, первого космонавта наверняка покажут по телевизору, допустят газетчиков. Нелюбов красив, интеллигентен. Говорит хорошо, бойко.

- Даже слишком. Нарцисс.

- Не без этого. Но, Сергей Павлович, мы почти год живём в уверенности, что входим в число лучших пилотов на планете, коль доверено такое. Невольно загордишься.

- Знаю. Верю, что каждый из вас справится. Но придётся всё же выбирать.

- Нелюбов выше ростом и тяжелее. Больше расход воздуха. Если будет столь же душно, как сейчас, аж конденсат на стенках, лучше мы с Титовым, маленькие. Позже начнём задыхаться.

- Конденсат… Юрий, это одно из узких мест. Надеюсь, до весны они починят регенерацию.

- Если нет, всё равно выдержим, товарищ Главный.

Как и следовало ожидать, Алла уже разузнала про спасение собак. Как агенту американской разведки ей бы не было цены. Но вряд ли завербуется в ЦРУ, идейная.

- Юра… Это правда, что их нашли в тайге?

- Вроде бы.

Пельмени домашней лепки враз стали менее вкусными, потому что продолжение разговора просматривалось как дно горного ручья под прозрачной водой. И оно не обещало быть сентиментальным.

- Конец декабря… Тайга! Тридцать, а то и все сорок градусов мороза. Пристёгнутые в железной банке!

Она не развивала мысль. Вспоминая её любимую латынь и sapienti sat, более чем понятен намёк: ты тоже, дражайший муж, будешь торчать сутками в ледяной западне, пока тебя не найдут – живого или закоченевшее насмерть тело?

- Хорошо всё, что хорошо кончается. Они сидели внутри в термоизоляции, способной выдержать тысячи градусов жары, холод в сорок градусов – вообще пыль. Ну, а человек развёл бы костёр, вскрыл банку консервов, развернул палатку. Поверь, космонавта обеспечивают лучше, чем нас в бараке на Ленинградке, ему точно не придётся того терпеть.

- Быстрее бы закончилось. Слетай и баста!

Ошибаешься, милая. С этого только начнётся.

Но заранее пугать не стал.

Глава 13

13

В конце января шестьдесят первого наша шестёрка держала экзамен на готовность к управлению космическим кораблём, сорокаминутный допрос с пристрастием выдержали все, после чего последовал вызов к Главкому ВВС. Не прошло и года с нашего первого визита, тогда, в марте, это была совершенно рабочая встреча. Сейчас в штабе ВВС работали операторы, светили софиты, торчали микрофоны. Происходившее начало обретать элементы шоу. Подозреваю, Никита Сергеевич намеревался лично отослать смонтированные материалы о первом полёте человека в космос президенту США с подтекстом: «как мы вас уделали». Либо: показали вам кузькину мать, и пусть все разведчики ЦРУ выясняют, кто такой Кузька, а главное, чем его мать угрожает национальной безопасности Соединённых Штатов.

Этому совещанию предшествовал доклад, что, работая даже по принципу «в конце месяца», стартовой шестёрке не подготовят индивидуальные скафандры. Максимум – три. Поэтому Каманин огласил вывод комиссии: первым в космос летит Гагарин, дублёр Титов, запасной – Нелюбов. Я уже знал, что Королёв на моей стороне, хотя о некоторых резонах от него услышал впервые. Как повелось, приватная беседа происходила в Зелёном городке, с отрывом меня от занятий на тренажере, не прерывавшихся и после экзамена.

- Есть мнение, спущенное с самого верха, - начал он, и я догадался, поскольку наивысшим в советской иерархии находится Хрущёв, «мнение», то есть прямой приказ, исходит от него. – В ЦК считают, что первым космонавтом должен быть абсолютно русский человек. Потом на орбите побывает весь советский интернационал.

- Мы трое – чистокровные русские. В отряде космонавтов есть украинцы, чуваш… Не слишком задумывался об их национальной принадлежности, Сергей Павлович.

- Не забывай о большой политике, Юра! – он положил мне руку на плечо. – Ты родом из самого центра России, Смоленская область, по расстоянию от столицы практически Подмосковье. Титов с Алтая, это уже Азия. А Крым, откуда приехал Нелюбов, Хрущёв подарил Украине. Смекаешь? Подходите вы все. Но в передовице «Правды» ты будешь смотреться лучше. И улыбаешься так, что обзавидуется любая голливудская звезда.

Он Уилла Смита не видел. На чернокожем фоне белые зубы смотрятся ещё эффектнее. Пусть жалеют, что Каманин не нашёл для полёта чистокровного русского негра.

Поэтому меня, предупреждённого Королёвым и обременённого послезнанием, новость не удивила. Я, тем не менее, сиял как начищенный юбилейный рубль, изображая радостную неожиданность, Титов смолчал, но по лицу отлично видно: едва сдержал разочарованно-ругательный возглас. Гриша, понимающий свой минус в виде избыточного роста и веса, да и зачисленный в первую шестёрку позже нас, хранил покер-фейс, никогда в жизни в покер не игравший. Конечно, в глубине души надеялся и он, несмотря на очередные сообщения о неудачных запусках.

Четвёртого февраля на орбите появился «великий немой». Телеграфное агентство Советского Союза гордо заявило о запуске очередного тяжёлого спутника, но что-то никто не смог уловить от него никаких сигналов. Это болталась в ближнем космосе межпланетная станция, предназначенная для отправки на Венеру, но задержавшаяся у Земли из-за отказа ступени ракеты-носителя. Антенны не развернулись, спрятанные под обтекателем, оттого восьмитонный кирпич не подавал признаков жизни. Двенадцатого февраля к Венере отправилась следующая, предназначенная доставить вымпел СССР на поверхность, через неделю с ней пропала связь, а станция промахнулась тысяч на сто километров.

Сообщения в прессе о таких беспилотных запусках уже не вызывали особого ажиотажа. Человеку, далёкому от космонавтики, шестьдесят первый год запомнится первыми пилотируемыми полётами, остальное не отложилось. На самом деле советская космическая индустрия развивала сразу несколько программ, хотелось объять необъятное: запустить автоматические аппараты к Луне, Венере и Марсу. В чём-то разработки пересекались, но распыление сил неизбежно шло в минус каждому проекту.

А наша первая тройка знала, сколько критических неисправностей обнаруживается едва ли не во время каждого полёта. И неизбежно что-то прибавится в пилотируемом.

Тренировки пилотов космических кораблей, тем не менее, не прерывались. Остальной отряд космонавтов продолжал занятия, уже не нацеливаясь на попадание в стартовую тройку. И явно расчёт для них уже был не на тот «Восток», что готовился мне, а с какими-то усовершенствованиями. Я в своё время отсидел сурдокамеру при нормальном давлении, выдержал её сравнительно легко, хоть и без малейшей радости от слишком спокойного времяпровождения. Наша вторая смена мучилась в сурдобарокамере – тишина при сниженном давлении и повышенном содержании кислорода. Именно там случилась беда.

Надо сказать, камера пыток по рабочему объёму напоминала корабль «Восток», в котором чуть более кубометра свободного пространства, остальное заставлено аппаратурой. Очень, очень мало. А как представил, что из этой каморки, выбросив катапультируемое кресло, Королёв сделает трёхместный «Восход», это вообще издевательство над здравым смыслом. Но Хрущёв требовал, чтоб в Советском Союзе впервые в мире взлетел многоместный пилотируемый аппарат, лучше бы педалировал лунную программу.

И вот, затиснутый в капсуле сурдобарокамеры, Валик Бондаренко провёл в тишине и изоляции около десяти суток. Наверно, чуть снизилась внимательность к происходящему. У него там имелась электроплитка для разогрева пищи, причём – с открытой спиралью. Не знаю, какой гений был ответственен за эту часть экспериментов и испытаний, но открытая спираль, раскалённая до сотен градусов и помещённая в атмосферу с сорокапроцентным содержанием кислорода – уму непостижимая дурость. По основной версии, Валентин уронил туда ватку, смоченную в спирте, она использовалась для протирания кожи в местах крепления датчиков. Вата и спирт вспыхнули, огонь в кислородной атмосфере взметнулся факелом, занялся тренировочный костюм. Поскольку давление в камере ниже, чем в окружающей среде, а люк открывался наружу, быстро парня вытащить не смогли, Валентин получил ожоги, несовместимые с жизнью.

О катастрофе я узнал, находясь в Зелёном-Звёздном городке. Нам дали «волгу», и мы с Титовым помчались в госпиталь имени Бурденко, где обожжённого пытались спасти.

Я просидел около часа возле его кровати, Бондаренко был перемотан бинтами с ног до макушки, остались лишь щели для глаз и губ. Довольно долго сохранял сознание, мы с Германом увещевали его: да, ближайшие полёты тебе не светят, но поправишься, ещё молодой, вернёшься в строй, космос никуда от тебя не убежит… Знал, что лгу, жить парню оставалось всего ничего, Титов наверняка тоже догадывался, подыгрывал мне, а лицо выдавало истинное состояние души. Наконец, пришла Аня, жена Валентина, мы деликатно удалились, но остались в госпитале. Вскоре наш товарищ впал в беспамятство и умер. Ему было всего двадцать четыре.

Остаток дня прошёл как в тумане.

Заходя в подъезд, я мысленно перебирал варианты и контраргументы, если Алла устроит мне разбор полётов. Её восточная кровь, наделившая женщину упрямством, никак не компенсировалась восточным воспитанием в покорности мужу, Гульнара и Марат вырастили её по-советски уверенной в себе. Порой побаивался, вдруг намешает мне в ужин что-то эдакое, и меня снимут с полёта, дристуны в космосе не нужны.

Не успел зайти в квартиру, меня нагнал водитель Королёва и велел спуститься к Главному в машину. Честное слово, в этот час не горел желанием ни слушать нотации благоверной, ни душещипательные откровения Сергея Павловича, но что поделаешь?

В салоне «чайки» стояло тепло от работающего двигателя, а главный ракетчик СССР ничуть не стремился считаться с моими желаниями. Спросил, едва поздоровались:

- Откуда ты знал про пожар с Бондаренко?

- Так днём сообщили, Сергей Павлович. Мы с Титовым услышали и тотчас…

- Брось! – сердито перебил он. – Ты месяц назад говорил мне, что тренинги в сурдобарокамере опасны.

- Конечно. Обещали передать кому следует, потому что не вы лично отвечаете за нашу подготовку.

- Передал. Сам видишь, как прислушались. Но ты увиливаешь от ответа на прямой вопрос: откуда знал заранее.

- Не я один обратил внимание. Температура спирали плитки выше порога возгорания распространённых горючих материалов. Что угодно на неё упади – бумажка, карандаш, кусок хлеба, и факел обеспечен. Что в ловушку вляпается именно Валентин, угадать было невозможно. Я – человек военный, сообщил вам, Карпову и товарищу Каманину о вероятности ЧП. Прыгать и размахивать руками: не пускайте никого в камеру? Меня не только из отряда космонавтов – из ВВС попросят. Как ненормального.

Королёв сосредоточенно думал.

- Я знаю наизусть ваши личные дела, твои, Титова и Нелюбова. Не представляешь, до чего докопались. Даже факт, что ты в пятьдесят седьмом бросил девушку из медицинского училища, на которой обещал жениться, в твоих бумагах отражён как негативный и вызывающий сомнения в верности.

- Она сама…

- Не будем копаться в твоих юношеских амурах. Я вижу, психологи просмотрели главное. На поверхности Гагарин вот такой – весь на виду и нараспашку, улыбка до ушей, энергия через край, где надо идти – бежишь и других увлекаешь.

- Так точно.

- А второе дно не рассмотрели. Твои прожекты про Луну. Пророчества, что у нас всего восемь лет в запасе.

- Уже семь.

Он гневно сверкнул очами. Не понравилось, что я вставил пять копеек.

- Но как ты объяснишь, что предсказал выбор в пользу Шепарда? Наши предполагали, что первым назовут Гриссома, вторым предполагали Гленна, намного более информированные люди. Признавайся, ты что-то скрываешь?

Я пожал плечами. В жёсткой шинели, не располагающей к такому жесту, уместнее – пожал погонами.

- Знаете же, Сергей Павлович, как у лётчиков работает интуиция? Мозги получают море информации. Далеко не вся она перерабатывается словесно. Я, например, никогда не вёл внутри себя разговоры «а не тот ли изгиб берега приведёт меня к базе». Бывает, всё внизу затянуто туманом, видишь только смутный фрагмент рельефа, и вдруг накатывает уверенность: сейчас откроется Печенгская губа, её пройдёшь – и прямая дорога к аэродрому. Так и с американцами. Газеты читал, слухов много разных ходило. Как-то задумался и понял, что именно он – главный кандидат. А как пришёл к такому выводу, не знаю, подсознательно, наверно.

- И какие же у тебя предчувствия на свой полёт?

- Тут не предчувствия, а опасения. Их четыре. Или больше.

- Ох, Гагарин… Начинаю в тебе сомневаться!

- Так дурачков среди нас нет. Герман и Гриша вам бы то же самое рассказали. Допустим, пожар не грозит, если начнётся разгерметизация и упадёт давление, спасёт скафандр, воздух подаётся прямо в него. Но! Так как системы регенерации, считай, не имеется, и это первое опасение, нужно обязательно уложиться в один виток. Максимум – в два. Иначе выжить сложно. Тут второе опасение. Вы позволили нам вручную изменять ориентацию, если автоматика не сработает, и вручную же включать тормозной двигатель. А почему не вырубать тягу третьей ступени так же вручную? Если ракета выбросит корабль выше запланированного – не катастрофично, но крайне неприятно. Сам уже не затормозится от трения в разреженной среде. Запас пищи на десять дней… Столько не протяну, наверно. Доедать её будет некому. Хватит или ещё?

- Продолжай.

- Допустим, вошёл в плотные слои штатно. Но был уже случай, что приборный отсек не отделился, отвалился позже, когда там всё перегорело от высокой температуры. Сергей Павлович, мы не паникуем, а просчитываем варианты. Парусность конструкции и эффект торможения об атмосферу одинаковы, но с неотсоединённым приборным отсеком масса на две тонны больше. Значит, выше скорость. Корабль её погасит достаточно для безопасного катапультирования?

- Да, мы работаем над этим. У тебя всё?

- Если разговор такой – откровенный и по существу, то нет, - я сорвал предохранители и нёсся на всех парах, отметив для себя единственную красную линию – не признаваться, что в Гагарине сидит попаданец из будущего. – В апреле прошлого года мы совершили в Энгельсе четыре десятка прыжков с парашютом с самолёта, но ни одного в реальных условиях катапультирования из спускаемого аппарата.

- То есть всё это вы обсуждаете между собой…

- Так точно, товарищ главный. Никто из нас не боится риска. Точнее, мы его сознаём, идиотов нет, оттого готовимся к любой нештатной ситуации. Конечно, в пределах возможностей космонавта. Я же не выберусь с ножовкой и не отрежу приборный отсек, когда вокруг огонь и температура три тысячи градусов. Разрешите доложить про последнее опасение?

- Валяй.

- Спасибо. Интуиция обещает, что первый полёт завершится благополучно. А меня превратят в куклу. Я готов крутиться перед телекамерами, выступать на публике и подавать пример молодёжи – сколько надо, столько и буду, как прикажут. Но, Сергей Павлович, это жизнь звезды, а не космонавта. Пусть не всё лично от вас зависит, есть ещё Вершинин, Хрущёв, Келдыш… Просьба такая: оставьте меня в практической космонавтике. Нам с вами ещё на Луну готовиться.

В этот тревожный и тяжёлый день, когда в госпитале не до конца остыло тело Вали Бондаренко, а Королёв переживал за него не менее нас, товарищ Главный мимо воли улыбнулся ровной улыбкой и покачал лобастой головой.

- Кто бы услышал этого нахала… Титов умоляет отправить его в первый полёт, остальные мечтают хоть бы когда-нибудь, а ты настаиваешь уже на втором! Луну ему подавай!

- Смерть от скромности – самая глупая и никчемная из возможных, Сергей Павлович.

- Ладно… пророк. Слетай для начала в первый раз. А дальше подумаем.

- Спасибо!

- Иди к жене. Знаю, среди них новости разлетаются быстро. Успокой. Она знает, что ты – номер один?

- От меня – нет. Но исправно работает сарафанное радио с грифом «совершенно секретно», а если свербит рассказать, то расскажу всем подружкам, но только тс-с-с, больше никому. Вот за радисток не отвечаю.

Моя радистка не бросилась с места в карьер стращать опасностями с намёком – откажись хотя бы на время, пока технику не обкатают. Я первый влепил:

- Валя Бондаренко погиб. Обгорел.

- Знаю.

Позже, за ужином, пихая кашу в дочку, она добавила:

- Дергунов погиб, всего лишь катаясь на мотоцикле. И у вас на учебном аэродроме под Чкаловым была катастрофа, курсант разбился насмерть. Знаешь… я устала бояться. Если у тебя есть ангел-хранитель, или судьба бережёт, то выйдешь сухим из воды. Если нет, то даже уход из космонавтов не спасёт.

- Ты – мой ангел. И Ксюша – ангелочек.

Наследница уже бойко передвигалась по квартире на своих двоих. Все нижние ящики шкафов были завязаны верёвочками, чтобы непоседливое существо не раскидало их содержимое по комнатам.

Внешне доча удалась в супругу, вырастет такой же жгучей брюнеткой. Надеюсь, высокой, а не как портативный папа-космонавт. В полтора года выучила десятки слов, болтала без умолку. Капризничала, но не часто, у меня на руках блаженствовала. Никакая игрушка не могла сравниться с радостью покататься у отца на шее.

Мои мама и папа расстраивались после переезда из общедоступного центра Москвы в закрытый военный городок, они были готовы кататься к нам и особенно к внучке хоть каждый месяц. Возили полные сумки выращенного своими руками, покупали на обратную дорогу колбасу и всякие мясные копчёности. Мы планировали синхронизировать их приезд с родителями и братом Аллы, но из Оренбурга часто не налетаешься, встреча несколько раз переносилась, и я рассчитывал, что она состоится не раньше апреля. Того самого апреля, после которого моя известность несколько увеличится. Оставалось чуть более полутора месяцев.

В марте я попросил обследования у стоматолога с рентгеном обеих челюстей. Широко известна история, как Гагарина едва не сняли с полёта из-за флюса, он терпел боль и не признавался, пока не поднялась температура. Рентген выявил ещё только намечающееся воспаление. Обошлось без крайностей. К восьмому апреля, последнему заседанию Государственной комиссии по пуску космического корабля «Восток», окончательно утвердившей – я лечу, Титов – дублёр, здоровье обоих не вызывало нареканий. А Королёв по своему обыкновению отозвал меня в сторону, как только члены комиссии разошлись.

- «Восток» не укладывается в весовые характеристики. Если мы до двенадцатого не найдём, какое оборудование снять, полетит Титов.

- Два килограмма разницы, Сергей Павлович… При стартовой массе более двухсот тонн!

- Целых два килограмма, Юра.

- Снимайте систему жизнеобеспечения. Всю. Толком ни хрена она не работает.

- Ты с ума сошёл! Если что-то случится, как я объясню, что отправил человека без очистки воздуха?!

- Давайте без паники, Сергей Павлович. Что я, что Герман, этот металлолом не поможет ни мне, ни ему. Хотите – оставьте муляж.

- Уверен?

- Так точно. У подводников, если не работает система регенерации, грубо считают: куб воздуха на час нормального дыхания, - о чём Королёв осведомлён, как минимум, не хуже меня. Но такова его манера – до принятия решения выслушать. - В спускаемом аппарате одна целая и две десятых куба, но воздуха ещё много где в оборудовании, в приборах. Полтора куба точно. То есть через полтора-два часа мне станет душно, но не до потери сознания, на тренировках приходилось куда хуже. Когда совсем невмоготу, закрываю иллюминатор шлема, отсекаю воздух из кабины и перехожу на питание из баллонов. Выигрываю пять часов. А там уже на Земле отдышусь. Или Герман, мы до мелочей обсудили.

Королёв только ниже опустил крупную свою голову. Уж он-то понимал риски и вообще считался пессимистом. Недаром его любимым выражением было «хлопнут без некролога».

Если полёт затянется, то за счёт вращения планеты траектория движения корабля сильно сместится относительно земной поверхности и будет пролегать не над СССР. Посадка «Востока» на территории недружественного государства – хуже полного провала.

- Ладно… Перед вылетом на Тюра-Там вам троим ещё предстоят ритуалы. Надеюсь, что-то успею придумать.

Под ритуалами он понимал звукозапись обращения первого космонавта, причём её сделали в трёх вариантах, я произнёс текст от своего имени, потом Титов и Нелюбов. Зашли в мавзолей Ленина без очереди, под прицелом телекамер прошествовали по Красной площади, телевизионщики снимали всех троих вместе и каждого по отдельности, там будет видно как монтировать. Наконец, наступил день отлёта на Тюра-Там, который войдёт в историю как Байконур.

Последняя ночь дома…

- Ты возьмёшь что-нибудь от нас? Игрушку ксюхину. Как амулет на счастье.

Уснуть мы не могли долго. Ксюша тоже долго не хотела успокаиваться, чувствовала что-то.

- Если суну в скафандр её любимого плюшевого зайца, он после приземления будет стоить миллион долларов.

- Возьми! Не продадим, себе оставим.

- Нет, милая, не получится. Каждый грамм на счету. Со мной только ваша фотка шесть на девять.

- Прикрепишь её к обшивке отсека изнутри?

- Нет, будет за пазухой. Вибрации, знаешь ли. Отклеится и попадёт куда не надо – быть беде.

- Ладно…

Кстати, мысль о зайце мне понравилась. Я всё же взял его с собой. Маленький, с ладонь. Понятно, что не протащу на корабль, но кто проверит после приземления? Алла подкинула здравую идею.

Наверно, ещё час или два болтали о чепухе. За три дня до всемирно-исторического события? Да и хрен на него. Если бы думал только о полёте, свихнулся бы. Любимая женщина и спокойная семейная обстановка позволяют удержать душевное равновесие даже перед столь экстремальным испытанием.

Прав был Каманин, предпочитая при наборе в отряд женатых кандидатов. Или всё же не прав? Не могу решить.

Глава 14

14

Я трижды присутствовал при запуске ракеты-носителя «Союз» и каждый раз думал, что могу любоваться этим зрелищем неограниченное число раз. В США иначе, там с самого начала программы «Меркури-Редстоун» время пусков всем известно заранее, космодром на мысе Канаверал гораздо ближе к обжитым местам, чем Байконур, да и зрителей допускают слишком близко, в случае взрыва ракеты-носителя на небольшой высоте их элементарно побьёт обломками. Американское счастье, что «Челленджер» рухнул в море, иначе мало бы не показалось никому.

«Семёрка» с кораблём «Восток-1» значительно короче «Союза», но разница была бы заметна, поставь их рядом. Моя ракета с поэтическим названием «восемь-ка-семьдесят два-ка» ростом примерно с двенадцатиэтажный дом, сооружениями такой высоты никого не удивить в Москве шестьдесят первого года. Но когда вышли из автобуса, при виде её я не мог сдержать волнения и даже, признаюсь, лёгкой дрожи.

Предрассветные сумерки. Ракета смотрится тёмной, особенно головная часть, и даже несколько зловещей, если вспомнить её первоначальное назначение в качестве баллистической межконтинентальной. Марево от испаряющегося жидкого кислорода придало ей киношную таинственность.

Я мог ни во что не вмешиваться, надеясь, что всё закончится как в известной версии истории, когда Гагарин, имея превосходные шансы погибнуть из-за множества неисправностей и недоработок, тем не менее, выжил. Но, вжившись в его образ и характер, не мог смолчать, и мой «Восток-1» в мелочах отличается, что заставляет лишний раз нервничать: не навредили ли кораблю улучшения.

Доработано отделение приборного отсека. Введены дополнительные функции ручного управления. Выброшена вся колченогая система обработки воздуха, зато добавлен дополнительный баллон. В общем, мы свернули с опробованного пути в чащу неизведанного.

На шлеме моего скафандра не было от руки намалёванных букв СССР, я заранее подсуетился, чтоб на рукаве выше локтя красовался серпасто-молоткастый красный государственный флаг, специально обратил на это особое внимание. У американцев даже на форме обычных лётчиков непременно пришит красно-синий полосатый матрац с белыми звёздами, почему мы стесняемся? Или меньше гордимся нашими государственными символами?

В остальном, если записать видео с того и с моего гагаринского старта, вряд ли удастся найти много отличий. Те же провожающие, включая Королёва и Каманина, то же выражение лица Титова, одетого в аналогичный скафандр: а вдруг всё-таки мне доверят лететь, довольно равнодушный внешне Нелюбов в обычной повседневке. Пардон за подробность, я расстегнул скафандр и на дорожку брызнул на колесо автобуса, потом восстановил уплотнение, надел и перчатки. Не пил полсуток перед стартом, жажду утолю на орбите. Да, знаю, рождаю примету: перед полётом задрать лапку у колеса – на счастье. Другие традиции появятся позже, например, смотреть «Белое солнце пустыни», пока что этот фильм вообще не снят. Космонавты – крайне суеверные люди, как все в опасной профессии. Если разойдётся про игрушечного зайца, каждый попытается протащить сувенир на борт.

Вроде бы закончили. Каманин стукнул по плечу, и я поплётся к лифту. К славе, смерти, бессмертию… Понятия не имею, голова была занята текущими проблемами.

Меня отрезали от земной атмосферы в самый последний момент, осталось времени только, чтоб завернуть люк, удалось лишь с второй попытки, проверить герметичность и персоналу покинуть стартовую, пока не началось отведение мачт. Часа два провёл лёжа до старта, Каманин и Королёв пытались меня отвлечь и развлечь, я их тоже.

Ничего. Шепард, говорят, лежал (или будет лежать в этом мире) во много раз больше, обделавшись в скафандр.

Что там пел настоящий Гагарин? Вроде бы «Ландыши». Я их не помнил. Но петь надо было, демонстрируя ровное состояние духа. В эфир, пусть не в лучшем исполнении да искажённая помехами, понеслась горячо любимая песня «Отпусти тормоза, и земля на мгновенье замрёт», пусть простит меня Олег Неменок, которому предстоит сочинить и спеть её гораздо позже.

Мой вокал не отвлёк персонал от серьёзных дел, возможно, у кого-то вызвал улыбку. Королёв отругал невидимого мне инженера словом «мерзавец» за слишком навязчивую проверку связи. И, наконец:

Ключ на старт.

Продувка.

Дренаж.

Отошла кабель-мачта.

Зажигание.

Подъём!

Ракета задрожала. Я прокричал «поехали!». Потом будут считать, что экспромтом, хоть реплика отрепетирована, как у Армстронга на Луне «маленький шаг для человека» и так далее.

Признаюсь, на тренажёрах нас готовили к худшему, создавая «запас прочности». Сражаясь со слоником, наступившем на грудь, я не ограничивался репликами в духе «полёт нормальный», «самочувствие нормальное», а пробовал вслух сравнивать с ощущениями, испытанными на земле. Конечно, они отличались. На центрифуге не трясло, а на виброустановке не плющило от перегрузки. Говорить было очень трудно, кроме того, старался не пропустить миг, когда должно обрезать тягу третьей ступени.

Как только отошли четыре боковых ускорителя, перегрузка отпустила и вибрации стали меньше. Никто ещё на Земле не придумал ракетный двигатель исполинской мощности, батарея из движков, что у нас, что у конкурентов, поёт хором, и малейшая неслаженность в таком хоре и создаёт проблемы, каждая камера сгорания норовит генерировать колебания в несколько десятков герц частотой.

- Кедр, я – Заря. Самочувствие нормальное. Время до отделения от третьей ступени вышло!

- Заря, я – Кедр. Дублировать команду в ручном режиме.

Это то, чего не было в известной ранее версии «Востока». Я протянул руку и перещёлкнул тумблёр. Индейская хижина – фигвам называется. Тяга не исчезла. Значит, неисправность не в системе управления, а в исполнительном механизме на самом двигателе. И он забросит меня, спасибо, дорогой, куда выше желаемой орбиты. Настоящего Гагарина, похоже, об этой проблеме не ставили в известность, не торопились расстраивать. Я проявил инициативу, но ничего не изменилось. Наконец, наступила невесомость. То есть сработал какой-то таймер или просто выработалось топливо.

- Кедр, я Заря. Самочувствие нормальное, все системы работают штатно. Третья ступень отошла позже назначенного времени. Предполагаю, нахожусь на высоте выше расчётной.

Искажения не позволили оценить, насколько взволнован Королёв. Он только пообещал, что время вхождения в плотные слои атмосферы будет пересчитано в связи с возросшей высотой.

Ясно. Меня закинуло на сотню километров дальше или около того. Неприятно, но не смертельно и ожидаемо. В космосе нет крыши над головой, небесной тверди, не врежусь. Да и околоземная орбита не загажена мусором. Пока.

Трещал без умолку, рассказывая об увиденном в иллюминатор, как мантру повторял слова «самочувствие нормальное», «все системы работают штатно». И в самом деле, когда «Восток» начал движение по геоцентрической орбите, напряжение, давившее морально перед стартом, немного отпустило. Зная, сколько «семёрок» взорвалось или просто не набрало первой космической, отдавал себе отчёт, что пройден весьма опасный этап. А вот что ждёт впереди…

Корабль в самой северной точке траектории приблизился к Берингову проливу, пересёк Тихий океан, удерживая Америку по левому борту, зацепил область Антарктики и полетел над Африкой. На плоской карте траектория выглядит синусоидой, зато на глобусе – ровной окружностью.

«Не ходите дети, в Африку гулять», вспомнилось совсем некстати, потому что вскоре после прохождения над континентом услышал, что не прошла радиокоманда на включение ТДУ, тормозной двигательной установки. Автоматическая ориентация работала нормально, в чём я и сам мог убедиться, «Восток» летел попой вперёд, выставив навстречу судьбе конус приборного отсека с одноразовым двигателем, рассчитанным на единственный запуск.

- Кедр, я Заря. Включаю ТДУ вручную.

Не передать облегчение, когда исчезла невесомость, и меня вдавило в кресло. Пока – нежно, перегрузки возникнут после входа в плотные слои.

- Кедр, я Заря. Тормозной двигатель включился штатно.

- Заря, я Кедр, понял вас. Из-за задержки ТДУ расчетная область приземления сместилась на северо-восток. Поисковые службы получат новые предполагаемые координаты.

То есть саратовское Поволжье лишится повода триумфально встретить первопроходца. Главное – попасть в СССР. Точно знаю, разговоры о помещении в спускаемый аппарат взрывного устройства велись, и я далеко не на сто процентов убеждён, что под креслом не везу для себя бомбу. Если приводнюсь у Западного побережья США, вероятность быть поднятым американским кораблём неизмеримо выше. «Восток» утонет в океане, враг ни при каких обстоятельствах не получит в загребущие лапы его стр-рашные технические секреты, но факт, что я не смог достичь поверхности земли или воды внутри спускаемого аппарата, слегка смажет общую картину. Понятия не имею, какое решение примет коллективный разум под позывным «Кедр», Королёв не один там решает, у него на шее сидит председатель Госкомиссии по организации полёта человека в космос и пара высших чинов из КГБ. Сергей Павлович – человек, человечище, а вот те трое учтут гуманистические соображения в последнюю очередь, если вообще о них слышали хоть раз.

Или, быть может, зря плохо думаю о людях. Из-за нервного напряжения. Простите.

Вот и атмосфера… В иллюминаторах полыхнуло красным. Прошла команда на разделение, аппарат чуть вздрогнул от отстрела пиропатронов, лампочка на панели бесстрастно сообщила: приборный отсек летит вместе со спускаемым аппаратом, не желая отцепляться.

Тот Гагарин вроде бы запаниковал, о чём мало кто знает наверняка. В официальных расшифровках переговоров они обменялись с Королёвым «до встречи в Москве», едва ли не «передавай привет жене», обрыв связи, но некоторые свидетельствуют: первый космонавт успел бросить «прощайте, товарищи», считая, что в сцепке с приборным отсеком корабль обречён на очень жёсткое прохождение атмосферы, без шанса на выживание для пилота.

Снова перегрузки, но без сильной вибрации, что нервировала на взлёте. Самоуспокаиваюсь: не разбился ни один аппарат, выведенный «семёркой» в космос и штатно вошедший в атмосферу. Конечно, скорость выше, но…

Тут уже ни на что не мог повлиять. Некому пожаловаться на судьбу, антенны, торчащие выше теплозащитного слоя, расплавлены и сметены давлением воздуха, на гиперзвуковой скорости необычайно плотного. Иллюминаторы показывали мне кино с одинаковым сюжетом: адское пламя загробного мира.

Превозмогая перегрузку, переместил руку на бедро и погладил никем не замеченную выпуклость на оранжевом чехле, покрывающем основные слои скафандра. Там летела моя контрабанда – ксюшин плюшевый заяц. Если пересчитать его граммы в доле стоимости топлива и оборудования, израсходованного на полёт, это самый дорогой заяц в истории планеты.

А для меня – единственная ниточка, связавшая с домом и семьёй, да фотография жены и дочки, вложенная в удостоверение космонавта СССР.

Последнее, что мог использовать от послезнания, так это утерю припасов. Лодка – хрен с ней, она и на воде не поможет, слишком неустойчивая. Поэтому загодя, ещё в невесомости, протянул руку и вытащил из-под сиденья коробку НЗ с зажигалкой, продуктами и прочими полезными мелочами. Сунул её в карман скафандра, выбросив оттуда пистолет, самую ненужную часть экипировки, пригодный разве что для выстрела в висок, дабы не попасть в плен к империалистам.

Я летел вниз с самой большой скоростью, какую можно вообразить в атмосфере, не имея ни малейшего шанса что-либо предпринять, и ждал… То ли конца всему, то ли сработки автоматики, означавшей последнюю фазу снижения.

Запоздало обнаружил, что приборный отсек отделён. Без него спускаемый аппарат – шарик с минимумом оборудования внутри. Но мне уже не нужно оборудование, мне надо домой к Алле и дочке.

Бах! Отлетел люк. Пальцы плотно вцепились в кресло. Снова – бах! Ударило снизу, сиденье вылетело прочь, ткань скафандра начала трепетать от жестокого ветра, от которого был защищён всего секунду назад.

И – да, шланг, соединявший скафандр с внутренним объёмом корабля, а также с баллонами, отсоединён, но клапан не открылся. Не понимаю, в чём особо проблема, в любой момент могу поднять вверх стекло гермошлема, и отчего биографы Гагарина в моей прошлой жизни так переживали - не знаю. Я не спешил и задержал дыхание, воздуха в шлеме, отделённом от комбинезона эластичной мембраной, хватит на пару полноценных вдохов-выдохов.

Спасибо парашютной подготовке под Энгельсом, чувствовал себя совершенно спокойно, покачиваясь под наполненным куполом. Мог спокойно отпустить одну руку и открыть щель в шлеме, когда в нём стало душно.

Лицо моментально покрылось ледяной влагой, очень холодной от потоков воздуха, я как раз проходил плотные облака и миновал их, когда до поверхности осталось менее километра.

Сколько хватало глаз – до горизонта расстилалось «зелёное море тайги», только очень тёмного оттенка. С момента, когда товарищ Кедр убедился в тщетности попыток включить ТДУ с земли, а «Восток» нёсся со скоростью около восьми километров в секунду, прошло, видимо, около минуты или больше. Плюс избыточная высота орбиты и дополнительная масса благодаря приборному отсеку. Похоже, я перемахнул через Урал.

В остальном судьба мне благоприятствовала. Чёрный шарик «Востока» обогнал меня. И на пределе видимости слезящимися от резкого ветра глазами я рассмотрел купол на деревьях, после чего вцепился в стропы с соответствующей стороны и понёсся в сторону приземления корабля. Снова захлопнул шлем, потому что опасность удушья казалась в ту секунду детским лепетом по сравнению с предстоящим ударом.

Кто влетал в сосновый лес со скоростью четырёх-пяти метров в секунду, да, это не первая космическая, но парашютист не защищён ничем, кроме желания жить, тот меня поймёт. Каждая ветка лупит так, будто десятилетиями росла ради единственной задачи – тебя убить. Ноги сжаты, потому что если что-то угодит в промежность… потребуется новая промежность, а это не продовольственный магазин в Луостари, её так просто не отстроить. Наконец, финиш, обнаруживаю себя висящим на стропах, до земли – метров, наверно, десять. Высота третьего этажа.

Ну и что? Положение незавидное, стрёмное, когда меня найдут, знает только товарищ ХЗ, а я качался в подвесе как на детских качельках и вопил от восторга. Как бы то ни было, космический полёт завершён успешно, я могу честно смотреть в невидимые глаза прежнему Гагарину, чья личность где-то глубоко закопана во мне внутри.

И вообще, наши пути, его протоптанный и мой новый, с этого момента разошлись. Его встретили поволжские колхозники с шансом угостить граблями по макушке, приняв за американского лётчика-шпиона наподобие Пауэрса, меня встречает… Медведь-тайга? Пистолет против крупных хищников всё равно был бы бесполезен, разве что для боя с инопланетянами на орбите. Не жалею, что с ним расстался.

Плюшевый заяц вряд ли поможет, нож-стропорез оказался актуальнее. Я отхватил пучок строп, и меня качнуло ближе к стволу сосны, где, став на толстые ветви, избавился от подвесной системы. Купол, считай, потерян, один его никак не стащу. Пусть висит, видимый с воздуха. Но остаётся надежда на парашют спускаемого аппарата.

Спустившись на снег, напоролся на очередное препятствие: а в какой, чёрт побери, стороне, спускаемый аппарат? Над головой верхушки сосен и брошенный парашют… Напрягшись, вспомнил, в какой стороне виднелось слабое солнечное пятно, из-под сосен едва различимое, шарик корабля в той стороне. Ладно, определил направление, вроде как правильное, и потопал, увязая в снегу по щиколотку, а то и по колено. Ветра нет, следы не заметёт, снег плотный, днём наверняка выше ноля, всё же апрель. Если в течение получаса не увижу подкопченную цель, вернусь назад и снова включу соображение.

Повезло. Спускаемый аппарат обнаружился, он был близко и достиг снега, основательно изодрав шёлк парашюта о деревья, вес корабля – несколько тонн.

Если опустить причитания на несправедливость жизни, подбросившей дополнительные невзгоды, меня обнаружили через несколько холодных часов. Теплозащитный комбинезон под тканью скафа выручил, но не совсем. Я наломал валежника, развёл огонь, использовав на растопку чистые листки бортового журнала, подкрепился пищевыми припасами, что не съел в космосе. Спалил много, тем не менее, как ни крутился у костра, подпрыгивая и приговаривая «надо меньше пить», вспоминая фильм «С лёгким паром», задубел, пока не услышал звук, в тот момент куда более прекрасный и желанный, чем «Времена года» Вивальди. Сначала едва различимый, надо мной разлился шум авиационных винтов. Я выскочил, начал скакать и орать. Вытащил из кабины пистоль и высадил все заряды в воздух. Вряд ли меня кто-то услышал, но освещённую костром оранжевую фигурку на снегу рассмотрели даже в сумерках.

Самолёт продолжал кружить, надвинулась ночь, вскоре к нему в дуэт добавились хлопки вертолётных лопастей, вниз ударил луч прожектора, упала верёвочная лестница. Наверно, должен был спуститься кто-то из спасателей, но у меня не хватило мочи ждать. Цепляясь неудобными перчатками скафандра за ступеньки, я взлетел наверх, у самого люка в плечи вцепились две пары рук и втянули внутрь. Один из парней спросил: космонавт? Хотелось буркнуть: нет, Пушкин, но второй оказался на порядок сообразительнее и без единого слова протянул флягу.

Чистый спирт прокатился огненным шаром до желудка и будто не остановился там, тёплая волна брызнула в окоченевшие ноги и в руки. Понимая, что нельзя прерываться на вдох-выдох, я опорожнил половину фляги, грамм, наверное, сто, потом уткнулся лицом в весьма душистый отворот тулупа спасателя, оттуда из глубины овечьей шерсти просипел:

- Запить-закусить есть?

- Сало с чёрным хлебом будешь?

Он ещё спрашивает!

Я умял шмат сала и краюху, снова попросил флягу и воды. Что было дальше – хоть убей не помню, в Свердловск привезли тело первого космонавта - живое, но не реагирующее на раздражители по причине очень крепкого сна.

Когда проснулся не в вертолёте, а в чистой постели, раздетый донага и обмытый чьими-то заботливыми руками словно труп перед похоронами (да, не самое весёлое сравнение), как заново вернулся на свет божий. Кто-то протирал мне лицо влажной салфеткой. Те же или другие руки немедленно протянули гранёный стакан с холодной водой, русский человек в курсе, что нужно восставшему из небытия после целой фляги чистейшего спирта. Бесконечно правы Каманин и Королёв, что отбирали в отряд космонавтов самых здоровых парней в СССР, хилый, столько приняв, вряд ли бы выжил и своей смертью смазал эффект первого полёта в космос.

Нас тренировали на многое, но не на стойкость к горячительному, организм не натаскан расщеплять этиловый спирт. Сто - сто пятьдесят грамм вырубили вчистую, особенно после стресса, сейчас не без труда осмотрелся. Перегар, наверное, на гектар.

- Где скафандр? На бедре спрятан плюшевый заяц дочери! Найдите мою одежду.

Возможно, окружившие койку незнакомые люди, чьи радостные улыбки слегка привяли, ожидали от космического дебютанта иных слов, приличествующих торжественности момента. Неудобняк… Виноват, не то сморозил.

- Юрий Алексеевич! Я – Кириленко Андрей Павлович, первый секретарь Свердловского обкома КПСС. Сердечно приветствую вас на нашей земле. Будьте спокойны, все ваши вещи в полной сохранности.

Это был благообразный седой мужчина с очень цепким взглядом. Вспомнил его, весьма влиятельная фигура в ближайшем будущем, член ЦК КПСС, один из ключевых фигурантов смещения Хрущёва, что против моих планов. Но пока не до него.

Вежливо и в то же время достаточно настойчиво партчиновника оттеснил офицер из Института авиационной и космической медицины, единственное знакомое лицо.

- Товарищи! Первому космонавту СССР нужен покой и тщательный медицинский осмотр. Как себя чувствуете, товарищ майор?

- Лейтенант… Старшой я… - почему-то спародировал Лёлика-Папанова из фильма «Бриллиантовая рука», соображалка работала туго.

- Вам присвоено воинское звание майора. Правда, пока спасатели не подняли вас на борт вертолёта, весь Советский Союз терзался – живому или посмертно.

Алла точно сходила с ума!

- Служу Советскому Союзу! Супчику бы…

Я, наконец, поднялся с койки.

- Как самочувствие, товарищ майор? – снова спросил военврач.

- Хорошо знакомое каждому состояние «после вчерашнего». Подмёрз в тайге. Да и стресс снимал.

Присутствующие снова заулыбались, словно не было неуместных слов про плюшевого зайца, произнёс их спросонья и не въехав в ситуацию, стыдоба-то какая.

- А после полёта?

- Да чего там, всего полтора часа в космосе, считай - лёгкая экскурсия. Никаких проблем. Как к тёще на блины съездил.

Кириленко зааплодировал, остальные подхватили, потом меня оставили с московским медиком наедине.

- Я вас осматривал, пока вы, гм, отдыхали. Следов обморожения не нашёл. Давайте осмотрю ещё раз. Зрачки, рефлексы.

- Прошу извинить. Рефлекс пописать точно работает. Потом сделаю всё, что необходимо. Где тут…

- Да, я сам должен был предусмотреть. Сейчас проведу. Если не возражаете, дуйте в баночку.

Осмотр был краткий, врач взял у меня анализ крови. Сколько там промилле?

Опять пристал с расспросами.

- Всё нормально?

- Более чем. Перегрузки, вибрации и прочие прелести на тренировках были куда хуже, чем пришлось пережить во время полёта. А вот оказаться среди тайги на холодрыге, это действительно испытание.

- Надеюсь, вы найдёте правильные слова, рассказывая журналистам о полёте и приземлении.

Об этом предупредил и Каманин, примчавшийся на Урал. Я как раз позавтракал, нацепил подаренный от имени обкома синий спортивный костюм и кеды. Скаф, говорят, изрядно подкоптился во время многочасовых плясок у костра и требовал восстановления товарного вида. Зайца вернули.

Иностранные журналисты на первой пресс-конференции не присутствовали, меня радостно приветствовали представители центральных и местных газет, слепили прожектора, суетились операторы за стационарными массивными, как гиперболоид инженера Гарина, телевизионными камерами и стрекочущими кинокамерами.

- Здравствуйте, товарищи. Сразу скажу: прошу не преувеличивать мою роль и заслуги. Полёт в космос обеспечили Коммунистическая партия Советского Союза и Советское Правительство, выделившие необходимые средства гениальным отечественным учёным и конструкторам, первыми в мире решившим грандиозную задачу. Любой опытный пилот, беззаветно преданный Родине и прошедший необходимую выучку, справился бы не хуже.

Это была заготовка. Дальше пришлось импровизировать. Само собой, люди передо мной доверенные и проверенные, ни слова не уйдёт в эфир сверх того, что сочтут возможным распространить идеологи и цензоры.

- Почему вы приземлились к востоку от Уральских гор?

- Приземление произошло в заданном районе. Ради безопасности нашей целью ставилось завершение экспедиции как можно дальше от населённых пунктов.

- Что вы чувствовали в полёте?

- Перегрузки, невесомость. Удовлетворение, что сложнейшая аппаратура работает в штатном режиме. А самое главное – что мечта осуществляется, не только моя, но и миллионов наших граждан, верящих, что советские наука и техника опережают западных конкурентов, - я на секунду задумался, выходя за пределы заготовок, но всё же добавил: - Не так давно звучал лозунг «догнать и перегнать Америку». Теперь пусть американцы пробуют догнать, гм, если, конечно, у них что-то получится.

По залу пронёсся смешок.

- Вы сомневаетесь?

- Я не сомневаюсь, что американцы станут двигаться вперёд. Но мы устремимся дальше намного быстрее. Мой полёт – только самое начало советского завоевания космоса.

- Что бы вы хотели сказать нашим телезрителям? – включился тележурналист.

- Я попрошу у них прощенья, что пока обращусь только к одному телезрителю СССР – моей жене. Аллочка! Я вернулся на Землю, бодр, здоров и очень скучаю, скоро буду дома. Обними за меня доченьку.

Режиссёр передачи показал большой палец. Если он думал, что это наигранное, то ошибался.

Пинг-понг в вопросы-ответы продолжался ещё с полчаса, наконец, один из местных репортёров спросил, что бы я ещё хотел увидеть в Свердловске до отлёта в Москву. Каманин, следивший за конференцией из-за кулис, сам он пока оставался непубличным, вряд ли ожидал от меня экспромта. Зря.

- Товарищи предупредили, что улетать завтра утром, много не увижу, да и меня тоже – мало кто. Приеду в следующий раз, наверстаем. Дорогие свердловчане! А давайте вечером устроим футбольный турнир? Сборная военных авиаторов против, например, студентов или рабочих. Если лётчики окажут мне честь, с удовольствием сыграю в нападении.

Да, всех застал врасплох. Представляю, какая поднялась суматоха!

Каманин тут же меня взгрел, как только я вышел из-под софитов.

- Что за самодеятельность, майор?

- Необходимость, Николай Петрович. Слухи, что меня привезли в Свердловск накачанного спиртом, непременно по народу расползутся. Сарафанному радио на роток не накинешь платок. А раз космонавт носится с мячом по полю – лучшее доказательство, что я в норме.

- Выдержишь?

- Не сомневайтесь.

Начали часов в восемь на крытой и не слишком большой площадке, рассчитанной на волейбол или баскетбол, потому зрителей пустили какую-то сотню, команды играли в усечённых составах. Главными зрителями были, конечно, операторы за камерами.

Я сразу понял, что мне подкинули парней из команды мастеров-профессионалов, пусть не высшая лига, а какой-то второй дивизион, тем не менее. Против нас вышли несыгранные студенты, их бы раскатали и без меня. Но поскольку игра явно планировалась как постановочная, к тому же не фиксировались офсайды, мне поручили метаться у ворот соперников, вся команда трудилась, чтоб обеспечить голевую передачу. Поскольку и в училище, и в части, и в отряде космонавтов гонял мяч регулярно, без проблем избавлялся от опеки и бил в сетку, два раза – результативно, причём один заколотил головой в прыжке. Наверно, приезд Пеле в лучшие годы так нигде не возбуждал публику. Мы выиграли 4:1, меня качали, скандировали «Юрий! Юрий! Юрий!»

Жизнь удалась. Даже Каманин не пытался ни в чём упрекать, когда поднялись на борт спецрейса.

Это был трудяга Ил-18, мой любимый аэроплан той эпохи, куда более надёжный и верный, чем претенциозный реактивный Ту-104. Пока летели, симпатичная девушка-сержант пришила мне на шинель майорские погоны, на китель как-то не успели. Во Внуково я торжественно шлёпал один-одинёшенек по красной дорожке, раскатанной до трапа, Каманин и его свита, скорее моя свита, остались терпеливо ожидать в самолёте. На противоположном конце дорожки лучезарно светился Никита Сергеевич. Он не лез целоваться в брежневско-голубой манере, только крепко стиснул и вдруг спросил:

- С самим Первым секретарём обнимаешься, а глаза в сторону косишь. Чего там увидел?

Во какой подозрительный... Боковым зрением засёк!

- Так жена с дочкой, дорогой Никита Сергеевич. Вы для космонавтов – отец родной. Но и они, сами поймите, не чужие.

Я знал, что кукурузный вождь легко тает под напором лести. Он сам подвёл меня к Алле, державшей Ксюху на руках и моментально передавшей мне дочку, с этим ценным грузом на руках я повернулся к телекамерам и помахал рукой. Потом достал зайца из глубин шинели и протянул дочке, шепнув: он помогал мне в космосе.

Не знаю, что и как поняла кроха, но принялась размахивать игрушкой в воздухе, вызывая всеобщее умиление и радостные крики.

- Я с Ксюшей едва не упала, - жаловалась Алла много позже.

Оказывается, какой-то стилюшник, подготавливая супругу первого космонавта к презентации, оформил её по последней парижской моде: макияж, причёска, пальто и, наконец, туфли на каблуке сантиметров десять. Отвыкшая носить подобную обувь при муже-коротышке, Алла и без дочки на руках чувствовала себя как в шторм на палубе, возвышаясь над нами с Хрущёвым едва ли не на голову.

Глава 15

15

Понеслось словно санки с горы…

Отныне я – Герой Советского Союза, лётчик-космонавт СССР, обладатель автомобиля «Волга-21» и перспективы скорого переезда в четырёхкомнатную квартиру, а также курсант-заочник Академии имени Жуковского. Повод для разгуляева на месяц, а то и два, забив на всё остальное, народному герою позволительно.

Каково же было удивление Сергея Павловича, когда на следующее утро после прилёта в Москву я отловил его в НИИ авиации и космонавтики.

- Майор Гагарин для дальнейшего прохождения службы прибыл! Товарищ Главный, когда летим на Луну?

Он посмотрел на меня так, будто явился к нему с этим вопросом в забой на колымском золотом прииске.

- Ты кого и куда торопишь? А, плевать! Юра, иди ко мне.

Мы обнялись. Мой организм тискали в эти дни во много раз больше, чем всю предшествующую жизнь. Но эти объятия были много дороже, чем, скажем, генсековские.

В истекшие сутки меня, кажется, пыталась обнять и облобызать вся страна, её охватило настоящее безумие. Когда из аэропорта мою персону провезли через Москву в открытой «чайке», на улицы высыпала едва ли не половина населения столицы, наверно, с областью в придачу. Смутно помню народное ликование в прошлой жизни, мне было семнадцать, в Калинине тогда сорвались в Москву десятки тысяч в надежде глянуть на живого первопроходца космоса, и вот я оказался на его месте.

Хотелось зачерпнуть это советское счастье двумя руками и принести Главному, не просто так называвшемуся по должности, а главному человеку, обеспечившему старт «Востока-1» и благополучное возвращение домой, но оставшемуся в тени из-за секретности.

Королёв опустил меня из космоса на землю всего несколькими фразами.

- Лунная программа остановлена. Хрущёв приказал высвободить ресурсы и бросить на создание ракет с ядерной боеголовкой против США. Я не смог его ни в чём убедить. Упёрся, и всё тут. Первый секретарь, чтоб ты знал, вспомнил разговор с американским сенатором из Миннеаполиса, которому что-то пообещал во время визита, и отдал Малиновскому карту с Миннеаполисом, обведённым красным карандашом. «Мы должны быть в любую минуту готовы к удару по США, чтоб там уцелел всего один город – Миннеаполис».

Мне ничего не оставалось, кроме как придумать очень веские аргументы. Но пока меня захватили без остатка представительские заботы и бытовые вопросы.

За счастливыми хлопотами ремонта в новой квартире и привыканием к должности жены самого главного героя года супруга мучилась вопросом, который осмелилась задать только на излёте апреля. Я к тому времени получил выделенную «волгу», и мы катили в Москву по Щёлковскому шоссе.

Эта машина, культовая у коллекционеров третьего тысячелетия благодаря большой вместительности салона и прочности кузова, имела и массу архаизмов. Меньше всего в ней мне нравилась рукоятка переключения скоростей на руле и всего три передачи у механической коробки, из-за чего двигатель на скоростях выше восьмидесяти громко гудел на больших оборотах, умоляя о четвёртой отсутствующей. Правда, я особо не гонял, транспорт той эпохи требовал нежной обкатки, да и дороги не располагали пробовать себя в роли Шумахера, а жаль, потому что штрафы за превышение скорости появятся только семидесятых годах.

Шоссе было полупустое и свободное, несмотря на наличие всего лишь одной полосы в каждую сторону. Водительское удостоверение получено полугодом ранее, а последний раз сидел за рулём около две тысячи пятнадцатого года, потому соблюдал максимальную аккуратность, аккуратно ворочая светлым рулём из слоновой кости (или под слоновую кость), очень тонким, при вращении на месте – ещё и очень тугим. Педали сцепления и тормоза также требовали усилий.

Алла ехала на заднем диване и держала Ксюшу на руках, детские сиденья, ремни безопасности и прочие эирбэги отсутствовали даже в заграничных авто, о чём уж здесь говорить. Нам предстояло катить до Садового кольца и по нему направо, до района Большой Никитской, где я договорился зарезервировать столики в Центральном доме писателя, в этом чертоге муз в ресторан не пускают левых людей с улицы. За пару неполных недель после приземления в тайге меня уже успели достать желающие… нет, не сфотографироваться с первым космонавтом Земли, фотоаппаратов пока мало, смартфонов тем более нет, а предлагавшие вместе выпить за моё здоровье. Всё – от сердца, от души, с самыми добрыми намерениями. На такие мелочи как деликатность и уважение личного пространства здесь не разменивались.

Пришло, наконец, время, сделать то, что надо бы ещё пару лет назад – познакомить семьи, мою и Аллы. Тем более и у тех, и у других появился повод для гордости, круче, чем белый «москвич» Марата Владимировича, первый космонавт планеты в родне – это тема. Меня, правда, уже начавшая утомлять.

Мы с Аллой даже встретить не успели оба коллектива, они вселились в забронированные мной номера и уже перезнакомились между собой. Сейчас предстояло выпить за встречу и за успешное возвращение на землю, именно по этой причине я сам сел за руль, не взяв машину с водителем из института, что было бы несложно, кто же мне откажет. А так обеспечил себе повод откосить, мне ещё предстоит жену с дочкой назад отвезти, крепче сока на грудь не принимаю.

Я, естественно, был в гражданке, серый плащ и низко надвинутая шляпа, дочка на руках. Алла торжественно выступала на каблуках, ей неожиданно понравилось, а любые мои возражения по поводу габаритного несоответствия отметала с порога: ты сейчас – высотой с орбиту корабля «Восток», самый видный мужчина планеты, тебя не затмить.

Ну, ладно…

Родня нас встречала в полном составе, особенно комично смотрелся брат Аллы, затянутый в чёрный костюм совершенно взрослого покроя при галстуке и белой рубашке, сделавший раскормленного старшеклассника чем-то вроде уменьшенной модели секретаря парткома крупного завода. Держали какие-то пакеты с подарками, но подарки – ерунда, потому что это были близкие люди, искренне радующиеся встрече с нами и без всего этого звёздного флёра.

Официанты загодя сдвинули два стола, директор ресторана прибежал и лепетал в духе «что изволите». Пробило обеденное время, зал наполовину пуст, в нём сидели немногие посетители, в основном одинокие мужчины в компании графинчика водки или коньяку, на нас оборачивались, но никто пока не бросался с приставаниями, я выбрал правильное место.

И невольно вспомнил Юру Дергунова, гастроном в Чкалове, пропитанный запахом квашеной капусты из бочки, мой рассказ про Елисеевский гастроном в Москве, а также обещания, что когда-нибудь продовольственное изобилие Москвы обломится и нам. Стол вместил сёмгу, запеченного поросёнка с яблоком в пасти, икру чёрную, икру красную, осетрину, ветчину, буженину, словом, на несколько тысяч рублей, весь аванс от издательства «Детгиз» за участие в написании книжки для детей о человеке в космосе.

Деньги есть, еды завались, получена четырёхкомнатная квартира в ближнем Подмосковье, самая престижная машина у подъезда, все составляющие советского материального благополучия имеются. А друга нет. За возможность посидеть с ним за столом согласился бы отведать варёного баклана вместо заливного осетра.

За год подготовки к полёту скорешился с Нелюбовым, но столь близко, как с Юрой, с ним не сошёлся. С Гришей познакомились уже состоявшимися людьми, офицерами, женатыми, в Чкаловском авиаучилище был последний всплеск щенячьей холостяцкой молодости. Такое не забывается и не повторяется.

- Товарищи! – солидным тоном начал тесть, поднимая рюмку с водкой. – Я хочу выпить за здоровье своего зятя, Юрия Алексеевича Гагарина. Признаюсь, когда увидел его впервые, разочаровался дочкиным выбором, уж больно маленький, щуплый. Понимаю, как был не прав. У Юры сразу чувствовалась внутренняя сила, стержень настоящего советского человека, товарищи. Поэтому я хоть и был застигнут врасплох сообщением ТАСС о полёте первого лётчика-космонавта, мы ещё с женой сомневались, не однофамилец ли, но давно знал: ты, Юра, способен на многое. Здоровья тебе и счастья с моей дочкой!

Официоз из директора торга пёр изо всех щелей, он дважды бросил «товарищи» родственникам и свойственникам, но вот он такой, продукт эпохи. Далеко не худший, ближе к самым лучшим, хоть работников торговли здесь не очень любят.

Чокнулись, выпили, я только помочил водкой губы.

Потом говорил папа, благодарил за новый отдельный дом в Гжатске, выделенный им как родителям первого космонавта. А затем слово взяла благоверная, и до меня, наконец, дошло, что же витало в воздухе нашей квартиры, пока что старой двушки, но не высказывалось вслух.

- Юрочка! Я тебя очень люблю. И едва не умерла от страха, когда передали, что тебя занесло в тайгу, хоть поисковики ждали совсем в другом районе. Часы считала, а как сообщили – жив и доставлен в Свердловск, кричала от счастья, что ненормальная… Юра! Нам достаточно всего. Тебе дают полковничью должность. Обещай, что больше не полетишь в космос. Я не переживу.

- В отряде космонавтов набрана очередь на ближайшие два десятка полётов, ожидается ещё пополнение. Ты же в курсе. Я объявлен народным героем и национальным достоянием, примерно как Царь-пушка и Царь-колокол в одном лице. Кто меня пустит? Всё равно, дорогая, мне очень приятно слышать твои слова. Честное слово, когда мёрз в тайге и ждал вертолёт, думал о вас, тискал зайца и считал часы – когда вас увижу и обниму. Давай обниму ещё раз!

За столом аплодировали, снова наливали и пили, а я по глазам видел – не провёл. Она хотела принародной клятвы, что больше не буду проситься в небеса. Такую дать не мог.

Пока Алла переминалась во Внуково на каблуках в ожидании нашего самолёта, Первый секретарь изволил ей уделить внимание и поделился откровением: полёт опасный, мы вашего мужа провожали в космос как в последний путь. Капнул раскалённым оловом в открытую рану. Хорошо хоть уже все знали, что обошлось.

Веселье, тем не менее, продолжалось, народ выпил и осоловел, даже Женька, но тот больше от съеденного, ему по несовершеннолетству не наливали. Словом, шло обычное советское застолье, чуть более роскошное, чем у большинства, но я уверен, если бы сидели дома в Гжатске, рубали картоху с жареным салом под солёные огурцы и самогон, ничего бы принципиально не изменилось. Кстати, в Гжатск на выходные сгоняем, попарюсь в баньке с братьями и отцом, а если кого не узнаю на улице, то вполне объяснимо: звездун зазнался, ему простительно.

Наконец, нашёлся один из литераторов, без приглашения ввинтившийся в наше сообщество, молодой мужик моего возраста, но гораздо выше, с приметной бородавкой на левой скуле. На меня смотрел как на бога.

- Я посвятил вам свои вирши, Юрий Алексеевич!

Видимо, «виршей» он плодил много, потому что не помнил наизусть и шпарил по бумажке, что-то про «Поехали!..»

Хотел прогнать его сразу, но потом узнал: это же Роберт Рождественский! Его «Не думай о секундах свысока» знает вся страна, точнее – узнает, когда напишет, автор множества гениальных стихов, один из лучших в Советском Союзе. Возможно – и в постсоветской России никто его не превзошёл, на мой непрофессиональный вкус. Но тогда ещё не нашедший себя, отсюда странные метафоры в прочитанном опусе: космонавт в идеально чистом скафандре и космическом корабле сравнивается с замызганным кучером, у которого застряла солома в бороде.

Нет, обижать нельзя, у поэтов души ранимые. Пошлю подальше – обидится, начнёт терзаться, что непременно ударит по творчеству. Настоящий Гагарин стопроцентно вёл бы себя приветливо, я тоже постарался, лучше самого Рождественского зная, какой у поэта потенциал.

- Премного благодарен. Желаю творческих успехов. До свидания, товарищ.

Он долго тряс мне руку, потом откланялся, унося с собой вагон стихотворений про плавки, стройки и рекордные удои молока, к счастью, здесь не озвученных, мне хотелось, чтоб гжатские и оренбургские больше общались между собой.

В течение часа к нам подходили и другие стахановцы литературного цеха, большинство не оставило ни малейшего следа ни в памяти народной, ни в школьных учебниках, выпить с ними я отказывался, ссылаясь на режим, выслушивал бесконечные и бессчётные «ну, по одной-то можно». Повезло, сегодня в ЦДЛ питались преимущественно прозаики, они не столь навязчивы в чтении своих нетленок как поэты.

Почему-то «Помните, каким он парнем был» и прочие удобоваримые вещи родились на свет после гибели Гагарина в авиакатастрофе. Пусть Алла будет спокойна, я не намереваюсь нашим мастерам слова подарить столь удобный повод для вдохновения. Тем более для «шедевров» вроде «Гагарин, я вас любила, ой, ла-ла-ла-лай» («Ундервуд», В.Ткаченко, М.Кучеренко).

Моя домашняя бульдожка не разомкнула челюсти и по пути домой, вцепившись крепкими зубками в высказанное.

- Юра! Ты не пообещал, что не станешь проситься в полёт.

- Не пообещал. И не буду обещать, хоть в обозримом будущем мне не светит.

- Почему?!

- Родная, мне двадцать семь лет. Ты точно считаешь, что твой муж прошёл зенит жизни и весь её остаток намерен только довольствоваться славой, результатом жалких полутора часов лёгкой нервотрёпки? Как минимум, я остаюсь в отряде космонавтов, продолжаю поддержание формы и тренировки. Помогаю ребятам готовиться к новым полётам. Сам… как повезёт.

- Они завидуют.

В тёмном салоне «волги», едва освещённом огнями приборной панели, я видел в зеркало заднего вида только её силуэт, но не выражение лица, оно вряд ли лучилось оптимизмом.

- Нет. Это не зависть, нечто иное. Словно пролегла невидимая черта между мной, уже летавшим, и моими товарищами, такими же как я, но космонавтами только на бумаге, причём каждый понимает: далеко не сто процентов, что он когда-то полетит. Двух отсеяли из-за травм – на центрифуге и из-за удара головой во время купания. Один вообще погиб. На трёх выбывших лишь один добравшийся до орбиты, не очень радостная статистика.

- А если взять все отказы ракет-носителей…

- То я – смертник, случайно вывернувшийся из петли? Преувеличиваешь.

- Если преувеличиваю, то не сильно. Неполадки, из-за которых тебя забросило за Урал… Ты мог погибнуть!

- Только простудиться. Хорошо, что удалось развести огонь.

Нож с собой имелся только маленький, а стропорез лишён острия, вскрыть им брюхо лесного зверя и прятаться от холода среди кишок подобно персонажу Ди Каприо в фильме «Выживший» точно не смог бы.

- Ты постоянно преуменьшаешь опасность. Переводишь в шутку. Бодришься. Но меня не проведёшь!

- Незадолго до старта ты сказала, что устала бояться. Погибнуть или, наоборот, выжить есть вероятность везде. Что изменилось?

- Ты слетал. Вернулся. Хватит. Прошу тебя, хватит!

- Хорошо. На ближайшие годы – так тому и быть. Потом посмотрим.

Она обиженно затихла. Её мне не хочется расстраивать или отталкивать, Алла – не Роберт Рождественский, ближе и роднее. Но и врать ей не хочу.

Жена примолкла, бывает же, а я, отвлекаясь от семейного выяснения отношений, принялся перебирать в памяти всё, что успел узнать о попытках Королёва отправить на Луну автоматическую станцию. В пятьдесят восьмом были предприняты три, все провалились из-за аварии ракеты-носителя. В пятьдесят девятом очередная станция, постфактум поименованная «Луна-1», улетела-таки к Луне, но промахнулась мимо. Спустя пять месяцев снова невыход на орбиту из-за ракеты-носителя, пять провалов подряд! Я должен благодарить Королёва за настойчивость, все эти многочисленные аварии «семёрки» помогали понемногу доводить до ума сырую конструкцию, к пилотируемым полётам она заработала почти надёжно. Наконец, в Луну попали, жёсткая посадка с разрушением космического аппарата, пусть так и было задумано.

В конце пятьдесят девятого удалось сфотографировать обратную сторону Луны. Станция на Землю не опускалась, снимки переданы по радио и получились невысокого качества, но хоть что-то.

В шестидесятом два пуска, оба сорваны. Итого в сухом остатке: восемь пусков, лишь два успешные, каждый обошёлся казне более чем полмиллиарда рублей, программа свёрнута ровно год назад и будет возобновлена только после Карибского кризиса. Но и Хрущёву, главному попечителю советской космонавтики, останется всего ничего до госпереворота. Лунный проект необходимо возобновить, причём срочно! Чтоб Брежнев видел: поезд на всех парах двигается к станции назначения.

Больше всего не хватало информации, существенных подробностей, абсолютно не нужных мне в бытность журналистом космической тематики. И во время подготовки к полёту мы получали информацию узкой направленности, имеющей практическое отношение к заданию. Теперь, получив должность в Центре подготовки космонавтов ВВС, я обрёл доступ практически ко всем разработкам Королёва. Узнал, наконец, сколько всего было неудач и какие огромные народные деньги улетают в пространство при каждом пуске в Байконуре.

Не доставало очень важного: понимания отношений. Я постоянно слышал «челомеизация космоса», в Институте авиационных и космических исследований постоянно жаловались на обрезание финансирования в пользу ОКБ-52 Челомея и его военных программ. Кроме того, был ещё ракетный коллектив Янгеля, и множество других военных КБ и НИИ.

Как они тянут финансирование на себя? Почему Королёв упустил бюджетирование лунной программы?

Этого я не найду ни в каких документах. Только расспросами знающих людей, и среди них первую строчку занимает сам Главный.

Задушевные разговоры с ним случались, но непродолжительные и исключительно по его инициативе. Я раньше не торопил события, поставив себе вешку: осуществить первый полёт, обрести какое-то влияние и право голоса. Больше медлить нельзя, через несколько дней Кеннеди объявит начало лунной гонки. На счету каждый час!

Королёва сложно было поймать. В странной советской производственной системе любая уплотнительная прокладка к ракете, если она не изготавливается на опытном производстве при заводе, должна включаться в перспективный план развития отрасли на грядущий год, Госплану СССР полагается его утвердить. Потом через профильное министерство прогнозируемое количество прокладок будет по согласованному графику поставляться на заводы, где собираются ракеты-носители, корабли и автоматические станции. Прокладок может оказать слишком много, потому что кто-то взял на себя повышенные встречные социалистические обязательства и перевыполнил план, излишки хоть выбрасывай, или слишком мало, потому что «смежники подвели». Если такая прокладка не значилась в номенклатуре, её разработка, утверждение на неё нового ГОСТа, постановка на производство и сертификация уже включались в более сложный план с привлечением проектного института. Прохождение документов осложнялось совсекретностью, так как вся имеющая отношение к космосу тематика строго закрывалась от стороннего глаза. Чтоб не откладывать запуски на годы, Главный конструктор обращался лично и непосредственно в ЦК КПСС к заведующему соответствующим отделом, оттуда спускался волшебный пендель, и прокладки появлялись в считанные дни или недели, порой приходилось просить поддержки у самого Хрущёва. Учитывая, что в конструкции ракеты-носителя насчитываются десятки тысяч наименований деталей, можно представить, сколько энергии и сил тратил человек с больным сердцем, обивая пороги партчиновников. Уверен, при нормальной рыночной экономике, социалистической или капиталистической, не важно, КБ Королёва элементарно из отпущенных средств заказало бы необходимые комплектующие и тут же получило их грузовичком или даже курьером.

В NASA, конечно, не так. Агентству отпускаются и, естественно, там распиливаются огромные суммы. Откатывается, лучше скажу просто – крадётся, там, скорее всего, неизмеримо больше нашего, даже по меркам Российской Федерации. Но Илон Маск, получивший финансирование из бюджета, не станет обивать пороги Белого дома или Капитолия, чтоб какой-то конгрессмен или даже сам мистер президент давал добро на внеочередное изготовление очередной прокладки к Старшипу – сразу, а не после годичного согласования в федеральном Госплане США.

Алла дремала, когда «волга» осветила фарами ворота КПП Звёздного городка.

Она хотела стрясти с меня обязательство не стремиться больше в космос, даже не подозревая, что второй полёт – просто мелочь по сравнению с планом резко изменить историю СССР и всего человечества. В путешествии на низкую орбиту против меня работали дефекты всё ещё сырой ракеты, вполне предсказуемые и потому не очень-то страшные. Я хочу перенаправить на другие рельсы колоссальную военно-бюрократическую систему, где мне сознательно и целенаправленно будут ставить палки в колёса весьма влиятельные люди.

Юрий Алексеевич, или кто там за него, ты отдаёшь себе отчёт, в какую борьбу намерен ввязаться?

Ввяжусь и узнаю.

Глава 16

16

По опыту прежних встреч, когда задушевность разговора вдруг перекрывалась волной подозрительности Главного, я знал: нужно удивлять.

На этот раз беседовали в его кабинете в Подлипках, где располагался завод, изготавливавший баллистические ракеты для армии, что симптоматично: Хрущёв, по слухам, всего дней десять пребывал в эйфории от моего полёта, потом снова начал гнуть, что нужны страшилки для размахивания кулаком перед американским носом.

- Помните наш разговор об интуиции, Сергей Павлович? Она выдала ещё один прогноз, который, готов поспорить, скоро оправдается.

Королёв, раздражённый после нелёгкого совещания с инженерным составом, слушал с нетерпением.

- Говори, Юра. Но только быстро.

- Читаю выдержки из американских публикаций и вижу, что они заранее не удовлетворены грядущим полётом «Меркури-Редстоун». Нас с вами не переплюнут. Значит, захотят большего. А это – пилотируемый облёт Луны и посадка на Луну. Мы успеем раньше, если не терять ни дня.

- Послал бы тебя подальше, Нострадамус доморощенный. Но твои прогнозы сбываются пугающе часто. Значит, мы проиграли. Первый секретарь категорически против возобновления лунных пусков. Деньги и производственные мощности передаёт Челомею, будь он неладен.

- Но ваше ОКБ раньше сделало МБР!

- У Челомея в рукаве два козыря. Во-первых, он обещает ракету большей мощности и практически всегда готовую к старту, что с «семёркой» невозможно. Во-вторых, у Челомея трудятся сыновья Никиты Сергеевича, достаточно амбициозные товарищи.

О да, челомеевский УР-500, впоследствии «Протон» – это целая эпоха и военном ракетостроении, и в гражданском космосе, а ещё орбитальные станции, спутники-шпионы… В первые пять лет своего существования «Протоны» чаще будут падать и взрываться, чем летать штатно. Но они сыграют свою роль, попозже. А на Луну из-за них опоздаем, в ожидании тяжёлых ракет зарублена многопусковая схема.

- Обе проблемы решаемы, хотя бы на словах. Давайте злоупотребим моим статусом, Сергей Павлович. Устройте мне встречу с Хрущёвым. В кабинете с глазу на глаз или приглашение на заседание Президиума ЦК, как сочтёте нужным. Вы более опытный в общении с властьимущими.

Он насторожился.

- Что ты им хочешь сказать?

Я изложил свои идеи, если и пробил броню его скепсиса, то неглубоко.

- Ладно, майор. Помощник сейчас отведёт тебя в соседний кабинет. Если что-то надо, обращайся, поможет с информацией, чтоб не звучало как детский лепет. Прочту и приму решение. Хоть сам понимаешь, на что замахнулся? Провалимся – хлопнут без некролога.

Дня, конечно, не хватило. Предложение об изменении всей военно-промышленной стратегии СССР должно разрабатываться группой специалистов, имеющих практически неограниченный доступ к информации о вооружённых силах страны, перспективных разработках, о промышленных мощностях, а также всё, что разведка КГБ и ГРУ добыла о вражеском оборонном комплексе. К тому же авторам необходимо иметь опыт и квалификацию уровня, мне недостижимого. Я предполагал сформулировать только самую общую идею, имея одно несомненное преимущество перед профессиональной командой разработчиков: всё же первый космонавт и главный герой страны Советов, меня, по крайней мере, точно выслушают.

И насчёт Хрущёвых-младших интересно. Переманить бы хоть одного! Первая тяжёлая МБР или первый человек на Луне – какая задача заманчивее? Очень важно успеть ввести главное в уши Хрущёва-старшего ранее 25 мая, когда Кеннеди сделает первое заявление о начале Лунной гонки… Если не путаю даты, потому что слишком много лет назад читал о тех событиях.

Стоп... Сыновья? Из прежней жизни в памяти шевелились воспоминания только об одном сыне генсека Сергее, как раз работавшем в ВПК. Словам Королёва про существование второго не придал тогда значения, что простительно из-за занятости.

Работа над докладом длилась несколько дней, Королёв читал наброски, хмурился, чёркал. Наконец, это было накануне запуска ракеты с Шепардом, объявил мне, что на понедельник 8 мая назначено заседание Президиума ЦК КПСС. Официально – в связи с предстоящим празднованием очередной годовщины Победы над фашизмом, Советский Союз подошёл к этой дате, имея настоящую пилотируемую космонавтику, а не тычок пальцем в небо, как у американцев. Их надлежало высмеять. Соответственно, выведение на арену Президиума первого на орбите советского человека выглядело уместным, в качестве группы поддержки предполагались маршал Вершинин и сам Королёв.

Я старался изо всех сил в переездном беспорядке, чтоб парадка выглядела не просто идеально, а как исключительный образец для подражания. Утром, когда выходили, Алла должна была вести Ксюшу в ясли-сад, а я направлялся к «волге», супруга подозрительно спросила: не в космос ли снова.

- Бери выше. В Президиум ЦК КПСС. Космос – семечки по сравнению с предстоящим сегодня.

- Расскажи.

- Нет. И не только из секретности. Сглазить боюсь.

- Ты что-то снова затеял?! – она всполошилась не на шутку.

- Да. Но это только бумажно-кабинетная баталия. Не лечу никуда.

И правда, не летел. Даже ехал спокойно, взяв приличный запас времени, срывать дело исторической важности из-за банального ДТП просто глупо. А также в ЦПК надо наведаться, хоть Королёв и отпросил меня у Карпова ради подготовки доклада. Кроме того, из идеологического отдела ЦК через обком мне спустили длинный список встреч, от знатных животноводов и ударников-металлургов до врачей и студентов. Запланированы многочисленные зарубежные поездки, первой – Чехословакия, интересная мне только отличием от Чехии и Словакии, вступивших в ЕС и НАТО, всё это отнимет уйму драгоценного времени.

Что можно было узнать предварительно о Глебе и Сергее Хрущёвых, безопасники Королёва разнюхали, не слишком много, парни закрыты от посторонних глаз и как дети генсека, и как ведущие специалисты ракетного ОКБ-52 Челомея, старший из братьев – лауреат Ленинской премии. Возможно, небесталанный человек, сделавший карьеру, пусть используя фамилию, но в отрасли, где бездарю делать нечего даже на должности свадебного генерала.

Номенклатурных детишек я оставил на потом.

На въезде в Кремль через Спасские ворота мне отдавали честь, но заставили открыть багажник, капот, распахнуть портфель, только тогда «волга» закатилась на внутреннюю территорию и неподалёку от Сенатского дворца упёрлась в бампер «чайки», из которой вылезал Королёв.

- Маршал уже здесь, - сообщил Главный.

Понятно, я войду в предбанник с ним, а не с авиационным главнокомандующим, данный факт непременно отметят и истолкуют, что к конструированию ракетной техники Гагарин куда ближе, чем к ВВС. Ничего особенного, только следует помнить, в Кремле я как под увеличительным стеклом. Каждый вздох на учёте.

Как вы мне все дороги…

Впрочем, в святая святых зашли одновременно, головы кремлёвских небожителей, сидевших у длинного стола красного дерева, синхронно повернулись в нашу сторону. Хрущёв, сияющий лысиной у противоположного торца, на правах хозяина поднялся и покатился навстречу, с Вершининым и Королёвым поручкался, меня ещё и приобнял.

Затем отпустил несколько реплик о том, что в космосе мы впереди планеты всей, американцы дурью маются со своими суборбитальными прыжками, ха-ха, неудачники, Германия, откуда полетели первые ракеты, разделена как задница Аденауэра – складкой на две половинки. Выражения, уместные лишь за столом да в подпитии, сыпались из него как из дырявого мешка с мусором. Наконец, Хрущёв тоном барина попросил меня сказать пару слов о полёте.

- Дорогие товарищи! – понимая, что нужно уложить главное всего в несколько фраз, мы с Главным ужали мой спич до минимума, я его заучил наизусть и отполировал интонации ярче блеска форменных ботинок. – Он – только начало нового витка космической гонки.

Не ожидавшие ничего кроме протокольно-предпразничной трескотни, партчиновники припухли. Я тарабанил, пока не прервут. Главное, не перечил Хрущёв, главный слушатель. Правым боком чувствовал, как закипает Вершинин, и не мудрено, какой-то майор, пусть лётчик-космонавт, перепрыгнул главкома и обратился напрямую к высшему руководству партии и государства. Иными словами, сделал то, чего боялся Королёв, но потом, обсуждая демарш, конструктор махнул рукой: дальше Колымы не сошлют. Меня. Он там своё отработал.

Члены Президиума услышали, что Штаты примут вызов и объявят лунную гонку, а у нас лунная программа остановлена. Главное, конкуренты утроят усилия в области военного ракетостроения, и им нельзя дать шанс опередить нас.

- Пролетая над Евразией, я воочию видел – вот наша Родина. Очень уязвимая, если её окружить авиабазами и пусковыми установками ракет. При хорошей погоде даже невооружённым глазом различимы мельчайшие детали, мы как на ладони у будущих спутников-шпионов, наверняка с мощной оптикой. К тому же у врага имеется географическое преимущество в нанесении первого удара по нашим средствам ядерного сдерживания, базирующимся на суше. Мы, космонавты-ракетчики, понимая, какие колоссальные народные средства расходуются на обеспечение достойного ответа, предлагаем рациональный вариант, не связанный со строительством МБР большой мощности, на создание которой уйдут годы. Пусть американцы разоряются на свои «минитмены».

- Что же предлагают звездопроходцы? – спросил Брежнев, в ту пору – Председатель Президиума Верховного Совета СССР.

- Два этапа. Первый, сравнительно дешёвый, реализуем в течение года. Пока в нашей стране не построено достаточно атомных подводных лодок, нарастить присутствие у Восточного побережья США дизельных субмарин с ракетами на борту, обеспечивать длительную автономность за счёт гражданских судов, базирующихся на дружественной Кубе. Вооружённые ракетами Р-11ФМ или другими, с ядерной боевой частью, они неуязвимы и невидимы для противолодочных средств США. За короткое время, необходимое для всплытия и производства залпа современные противолодочные средства борьбы не способны утопить её, - я специально упомянул «другие» морские ракеты, намекая на изделия конкурентов, тем самым исповедуя принцип «и нашим, и вашим». - В любом случае три-четыре лодки шестьсот одиннадцатой серии нанесут американцам абсолютно неприемлемый для них ущерб. Их хватает, переоборудование под пусковые установки несравнимо дешевле, чем строительство стационарных наземных комплексов, чьё местоположение противник узнает ещё до введения в строй. Атомные подводные ракетоносцы вообще нивелируют американские географические козыри, мы в равном положении. На втором этапе разместим наши ракеты там, где НАТО не дотянется до них в обозримом будущем. На Луне.

- Фантастика какая-то, - буркнул Шелепин.

- Так точно! Месяц назад и полёт «Востока-1» казался фантастикой.

- Но если мы долетим до Луны и разместим на ней ракетную базу, что помешает противнику ударить по Луне теми же средствами? – вмешался главком ВВС, словно играл против нас, своей же команды.

- За нас работают законы физики, товарищ маршал Советского Союза. Допустим, создана ракета-перехватчик, она, стартуя с поверхности Земли, должна преодолеть сопротивление атмосферы, в то время как наша, нацеленная на Белый дом, уже разовьёт больше десяти километров в секунду. Если американцы выстрелят по лунной базе, наш перехватчик стартует навстречу сразу в безвоздушном пространстве. Мы одной программой достигаем двух целей: создаём оружие, равного которому не будет долго, и поднимем ещё выше авторитет СССР, первыми колонизируя Луну. За кем потянется развивающийся третий мир? За более сильными и передовыми. Майор Гагарин доклад закончил.

Я не сказал ничего необычного. Все эти идеи витали в воздухе, в той или иной мере наверняка просачивались в высшие эшелоны власти и достигали ушей членов ЦК КПСС. Невидимый Капитан Очевидность висел у моего уха и суфлировал. Но вот публично, комплексно, да из уст главного народного героя, которого за просто так на хутор не пошлёшь, прозвучало впервые.

- Когда же вы намереваетесь осуществить посадку на Луну? – проскрипел Хрущёв.

- Не позже шестьдесят седьмого, товарищ Первый секретарь, - включился Королёв. – Для этого хватит имеющейся и хорошо отработанной ракеты «семёрка», на которой летал Гагарин. С ней же исследуем Луну, определим и подготовим место для постоянной базы. Тяжёлая ракета, пригодная и как МБР, и как носитель для выведения на низкую орбиту грузов массой свыше двадцати тонн, потребуется не ранее семидесятого года, есть время на спокойное проектирование и плановые эксперименты.

Я видел, как вытянулось лицо маршала Малиновского, министра обороны. Подоплёка очевидна, в марте принято постановление о начале работ над тяжёлой МБР, которую проталкивал Челомей, используя, в том числе, генсековских сыновей как таран, срок дан три года, заведомо нереальный, средства выделены воистину космические, военное министерство в бенефициарах, а тут вдруг Королёв с Гагариным подкинули подляну! Оказывается, большая игрушка очень долго никому не будет нужна.

Я, подготовивший в прошлой жизни массу репортажей о тяжёлой махине Челомея, мог бы добавить, что его «Протон» обещал стать самой проблемной штукой в советской ракетной истории, если брать первый этап своего существования. После четырёх первых запусков модификации УР-500 в шестьдесят пятом и шестьдесят шестом, на удивление успешных, лишь один сорвался, он быстро стал синонимом летающей катастрофы. Или не особо летающей. С шестьдесят седьмого по шестьдесят девятый полная или частичная неудача сопутствовала в двенадцати из девятнадцати попыток пуска «Протона-К», лишь потом статистика выправится. У первых экспериментов с «семёркой» она ничуть не лучше, но Челомей шёл вторым и дальше, отталкиваясь от опыта КБ Королёва, поэтому столь значительная доля катастроф объясняется чисто конструкторскими промахами.

Но ничего этого членам Президиума я не сказал, не имея возможности ответить на банальный вопрос: откуда, чёрт возьми, мне столько известно наперёд.

Огонь на себя вызвал и держался под обстрелом Главный, подкинувший Хрущёву очередную завиральную идею: если пусковая установка разместится на обратной стороне Луны, активная часть полёта ракеты останется вне поля зрения земных наблюдателей. К Белому дому понесётся метеорит массой в несколько тонн, он будет замечен, только когда уже поздно что-либо предпринять. Итого американцы будут под двойным ударом, не имея возможности контролировать ситуацию – из-под воды и из космоса. Пусть живут и волнуются, что п…дец подкрадётся в любой миг и внезапно. Правда, нецензурное слово на букву П высказал сам Первый секретарь, Королёв выдержал приличия.

Когда рассаживались по машинам, Сергей Павлович предупредил: никакая победа не одержана. Ожидавшиеся миллиарды на УР-500 должны были кормить, и очень вкусно, десятки тысяч человек, включая родных детей Хрущёва. Примерно столько себе я и нажил врагов. Вряд ли они стерпят потери.

- Знаешь кредо Челомея? Или ты сожрёшь, или тебя сожрут. Да и Янгель – не подарок, его Р-16, убившая команду Неделина, принимается на вооружение, может считаться прототипом для лёгких ракет-носителей, ты внёс неразбериху во все расклады.

- А Вершинин?

- В смешанных чувствах. Недоволен, что его не предупредили. Но постепенно прозрел, что при прохождении инициативы через его епархию она умерла бы. Я с ним буквально пару минут перемолвился, и знаешь, что он сказал?

- Не томите.

- Он переживал, что тяжёлые ракеты в эпоху Хрущёва убьют стратегическую авиацию. А мы толкаем идею: чем создавать дорогущие дальнобойные ракеты, правильнее с умом подойти к расположению пусковой точки. Увидишь, те же Ту-95 однажды станут ракетоносцами. Сейчас они что летающее пугало, тихоходные. А представь, подойдут на тысячу километров к американскому берегу и шарахнут крылатыми ракетами, вне зоны их ПВО, и быстрее назад, пока истребители не догнали. Разнести Лос-Анджелес – что отобрать игрушку у ребёнка в песочнице.

- Так и их Б-52…

- Именно! Пусть и Хрущёв, и Кеннеди боятся оба. Не отдадут команду нападать. Мы делаем оружие, но защищаем мир. Хоть, конечно, нам с тобой невоенный космос интереснее. Но на чисто гражданский Президиум пока не даст ни рубля.

Выехали из Кремля. Думал было зарулить в Елисеевский, рядом совсем. Но не взял цивильной одежды. Майор Гагарин в военной форме с голубыми лётными петлицами сейчас узнаваем больше, чем сам Никита Сергеевич, прохода не дадут.

Следующий день обещал быть насыщенно-официальным. Рано поутру придётся снова нестись в Москву, торчать рядом с Хрущёвым и Брежневым на трибуне мавзолея и принимать парад. Надо – значит надо. Там же отирался во время Первомайской демонстрации. Без ложной скромности скажу, что штатские, что военные глазами ищут меня, а не членов Президиума ЦК, генсеки меняются, зато первый космонавт уникален. Эйфория космического первенства, а с ней – бешеная популярность Гагарина у советских граждан, сохранялись долго.

Клянусь, слава не ударила в голову. Хоть и вжился в образ Гагарина, до сих пор крутится мыслишка о моей вторичности, что занимаю чужое место, ношу лавры незаслуженно. Потому так стремлюсь домой. Семья – она только моя, к тому Юре не имеет отношения, и мы начали разговоры о втором ребёнке, если не сейчас, пусть Ксюша подрастёт немного, то хотя бы через год-два. Они всегда упираются в одно и то же: я – рожаю, если ты не летаешь.

Пытаясь сбросить напряжение после заседания Президиума, из Москвы сразу поехал домой. Катил неспешно, приспустив стекло водительской двери и выставив локоть. Через какое-то время заметил сзади ещё одну двадцать первую «волгу», других пока не водилось, столь же антрацитово-чёрного цвета, что и у меня. Ради интереса прибавил газу, разогнавшись до сотки, слишком быстро для необкатанной машины, преследователь чуть отстал, но не оторвался, тоже ускорившись. За километр до поворота к городку притормозил и поехал семьдесят, давая возможность обогнать. Нет, не обогнали. Когда свернул с трассы, та «волга» покатила дальше от Москвы, кто в салоне – не разглядел.

Быть может, предостережения Королёва о том, что больно прошёлся по мозолям множества персон, породили паранойю. Преследовать на чёрной «волге» может КГБ, может кто-то ещё. Странно, что началось практически моментально после вызывающего спича на Президиуме.

Шелепин? Как председатель КГБ он слыл либералом-реформатором, проводником хрущёвских реформ по преодолению родимых пятен сталинизма. Но если получил прямой приказ от генсека, либерализм побоку, вполне послал бы наружку.

Менты? Союзное министерство Хрущёв распустил, республиканский министр в Президиум не вхож.

Малиновский и военная разведка? Им-то зачем?

Конкуренты? Даже если им кто-то сообщил немедленно по окончании заседания, на организацию слежки необходимо время. Да и что она даст?

ЦРУ? Британская разведка? На кой ляд я сдался их джеймсбондам? Анонсированы мои загранпоездки, там бери тёпленького, лови на компромат с голыми девицами.

Я решил при удобном случае уведомить комитетчиков, пасущих Центр подготовки отряда космонавтов, до этого времени выбросить преследователей из головы.

Не знал тогда, чем рискую.

Дома постарался не выдать, что сегодня выпало на мою долю, отклонил просьбу жены ехать завтра в Москву, по протоколу даже хрущёвская супруга не маячит среди почётных зрителей на военном параде. Обещал взять с собой в Чехословакию, чтоб сама выбрала хрустальные вазы и люстру в новую квартиру, если мои папа с мамой согласятся присмотреть за внучкой, а куда денутся.

Девятое мая предполагалось провести как самый обычный праздник. Пока ещё даже не выходной день, нерабочим его объявят при Брежневе.

Глава 17

17

Погода выдалась тёплая, я обошёлся без плаща и щеголял в парадном кителе со Звездой Героя Советского Союза и Орденом Ленина. Поскольку представителей погонных ведомств собрали заранее, а лишь у меня были майорские-офицерские, все остальные носили генеральские и маршальские, мы кучковались небольшими группами. Меня подозвал Малиновский, о чём-то эмоционально перетиравший с Шелепиным.

- Ну, Юрий, вчера с Королёвым вы выдали концерт, - министр слегка улыбался, и я не мог понять, испытывает ли он радость по поводу последствий нашего демарша или осуждает прыжок через головы, как это сделал Вершинин, - все уж расслабились перед праздником. А тут такое закрутилось! Особенно Брежнев засуетился, он же противник больших расходов на космос и оборонку. Так сказать, наш главный оппонент. Леонид Ильич собрал единомышленников, и те, невзирая на праздник, готовят общие соображения по пересмотру ракетной доктрины. Удешевить РВСН, перенести точки пуска ближе к противнику! Главком ВВС, на тебя осерчавший, только после понял свою выгоду. Малые ядерные ракеты на самолётах – это огромный толчок для его летучего воинства. И подводникам брошена такая кость с мясом!

Шелепин, молча слушавший длинный спич министра, согласно кивнул. Подозреваю, у главного КГБиста сработали собственные источники информации о шторме местного значения в ВПК.

- Надо понимать, Сергей Павлович поступил верно, доверив мне доклад?

- А, так это старый лис выступил инициатором! – легко обманулся Малиновский, сам на несколько лет старше Королёва. – Да, вы натворили дел. Но ты всего не знаешь. Первый секретарь уведомил младшего сына, что ветер меняет направление, и у коллектива пятьдесят второго началась истерика. Челомей уже прорвался к Хрущёву, орал, что Королёв готовит капитуляцию перед американцами, решив зарубить УР-500 и пропихивая свои проекты.

- Так точно, товарищ маршал Советского Союза. Челомей не может простить Королёву, что тот раньше него создал годную МБР на стабильных компонентах – керосине и азотной кислоте в качестве окислителя, с близким к нулевому времени подготовки к пуску. Сергей Павлович считает, что кислородно-керосиновые ракеты нужно все пустить на освоение космоса, как в военных, так и в агитационно-гражданских целях.

- И тем самым благодаря Глебу Никитичу в семье Хрущёвых произошёл форменный скандал. Да, Александр Николаевич?

Шелепин уклонился от прямого ответа, но глаза его сказали «да». И так я услышал неизмеримо больше того, что стоило бы сообщать заурядному майору из Центра подготовки космонавтов. Видимо, события предыдущего дня приподняли меня в представлении обитателей кремлёвского Олимпа если не до их уровня, то хотя бы до достойного получать информацию госважности.

Появился Хрущёв-старший, увлёк нас за собой к переходу на трибуну мавзолея, когда из-за стены уже доносился приближающийся гул бронетехники. Тиснул мне руку, посмотрел как-то странно и ничего не сказал ни сразу, ни потом, когда поставил меня по правую руку за гранитным парапетом, укрывающим сливки советской номенклатуры от пуль до уровня моей груди.

Естественно, ни Королёв, ни Мишин, ни Карпов, ни Глушко, а также десятки тысяч «ни» перед фамилиями других людей, обеспечивших успешный полёт «Востока-1», никто рядом с Хрущёвым или на VIP-трибуне не находился. Они по-прежнему оставались засекреченными. Насколько я слышал, Нобелевский комитет рассматривал идею дать премию генеральному конструктору первого в мире пилотируемого космического корабля, но она провалилась по банальной причине: ни одна живая душа в Швеции не знала имя-фамилию кандидата на Нобелевку.

Парад смотрелся небезынтересно, но не прошло ещё месяца с приземления, а публичность уже остое… в смысле, беспредельно надоела, но впереди ещё сотни встреч, сколько-то международных поездок, и, думаю, от чего-то лучше откосить. Например, от выдвижения в депутаты Верховного Совета СССР, это отнимающая массу времени и совершенно бесполезная, чисто парадная должность. Тут мне грозила конфронтация не с ОКБ-52 Челомея, а с куда более влиятельной командой – идеологическим отделом ЦК КПСС, где рисовались планы использования гагаринской улыбки в воспитательно-агитационных целях.

И хоть дни наступили длинные, скоро июнь, вырвался домой ближе к сумеркам. Щёлковское шоссе было пустынным, народ бухал в честь шестнадцатой годовщины Победы, пусть завтра на работу, радость же…

А меня опять нагоняла чёрная «волга».

Забив на обкатку, вдавил газ в пол, разгоняясь до ста двадцати. Всё жизненные инстинкты завопили «алярм», когда увидел – она не отстаёт и пытается начать обгон.

В салоне вроде бы двое…

Я начал вилять, сжав зубы. Час назад или около того моросил весенний дождик, несколько скользко, а резина на «волге» родная и довольно дубовая, ни разу не гудиеровская. Меня начало тащить юзом. Всё же выровнял, это не МиГ-15 в штопоре, да и поворот на военный городок близко… Не успел.

Воспользовавшись моментом, водитель той «волги» обошёл слева. Удар!

Меня выкинуло на обочину на ста двадцати. Ударил по тормозам. Закрутило как на льду.

Второй удар. Тот шофёр гораздо опытнее и точно обучен подобным трюкам. Его машина осталась на шоссе, а моя слетела под откос и перевернулась несколько раз.

Это не истребитель, где ты пристёгнут четырёхточечным ремнём к сиденью. Как ни держался крепко за руль, о крышу приложило, брызнули зелёные искры перед глазами.

Закончив кувыркаться, «волга» стала на четыре колеса. Правая передняя дверь в процессе распахнулась, её смяло и оторвало. Салон засыпан осколками стекла.

Я посмотрел налево и увидел, что из второй «волги» выбрался высокий мужчина в светлом плаще, он начал спускаться по насыпи. Шёл мне на помощь? Как бы ни так, иначе зачем прихватил с собой ломик-гвоздодёр? Даже не автомобильную монтировку, а специально прихваченную штукенцию гораздо тяжелее весом.

Выкатился через дверной проём направо и замер за кузовом, не сильно понимая, на что надеюсь. Правда, списать гибель первого космонавта на банальное ДТП по его собственной неосторожности это одно, а кинуть в поле труп с пулевыми ранами… Ну да, для того держит ломик, а не пистолет. Бац по башке и готово.

Из подручных мер борьбы отыскался только увесистый булыжник, вряд ли надёжный аргумент в предстоящем единоборстве. Спрятав его за спину, встал и вышел из-за «волги», увидев, как мужчина отводит руку в замахе.

Я не получил подтверждения своим предположениям и опасениям, вихрем и в ассортименте проносящимся в голове, потому что раздался свист тормозов, затем выстрелы. Шедший ко мне подогнул коленки и мягко повалился вперёд.

Твою мать, до чего нерадостно обнаружить себя персонажем какого-то голливудского боевика со стрельбой, да ещё в незавидной роли жертвы!

- Юрий Алексеевич! Вы меня слышите? Вы в порядке? - второй, бегущий по направлению к моей машине, по крайней мере, не пытался размахивать ломом или угрожать пистолетом.

Я наклонился над телом.

- В норме. Что это было?

- Вас пытались убить.

Вот новость… Думал – всего лишь хотят взять автограф.

До меня дошло, что мозг рождает глупые шутки, не выбравшись из стресса. Нужно сдержаннее.

- Вы кто?

- Капитан Овсеев, главное разведуправление Генштаба. А кто на вас охотился, сейчас узнаем.

Он без малейшей брезгливости и стеснения перевернул труп лицом вверх. Выходное отверстие от пули виднелось ровно над глазом. С тридцати метров из тормозящей машины… Такого снайпера вместо Пушкина против Дантеса, у царя стало бы кавалергардом меньше.

Показал мне два найденных на теле удостоверения – КГБ СССР и спецпропуск в ОКБ-52. В служебном пистолете Макарова патрон дослан в патронник, оружие на предохранителе. Иными словами, волына приготовлена на случай, если калибр ломика окажется недостаточен.

В этом театре абсурда всё казалось ирреальным, вывернутым наизнанку. В том числе – вмешательство ГРУ во внутренние разборки в Союзе.

- Кто вас послал?

- Приказ с самого верха – сопровождать и охранять. Вчера вы нас заметили, сегодня я приказал водителю держаться дальше, и мы едва не опоздали, когда нас обогнала «волга» гэбистов. У них восьмицилиндровые движки V8, не чета нашим.

С самого верха – это или Малиновский, или кто-то рядом с ним. Ни в жисть не поверю, чтоб военной разведке такое поручил Хрущёв или его приближённые.

- И кто мне желал смерти?

- А пошли сами спросим, Юрий Алексеевич. Мой напарник взялся за их водителя.

Методы ГРУ, отточенные для бескомпромиссного допроса пленных на вражеской территории, лучше не видеть впечатлительным людям. Названный напарником наклонился над телом второго гэбиста, тот лежал у «волги» явно не по своему желанию и не с намерением отдохнуть. Разведчик положил кисть руки пленника в проём автомобильной двери и резко её захлопнул. Потом вытащил и с размаху наступил на пальцы ботинком. Над пустынным шоссе пронёсся дикий вопль. Наоравшись, тот взмолился:

- …Если я скажу, кто нас послал, меня убьют! А-а-а…

- Если не скажешь, сейчас же запытаю до смерти, сука. Признаешься – как минимум немного поживёшь.

Снова крик боли.

Я постарался успокоиться. Действия ГРУ ни разу не одобряю. Но это их инициатива и их операция. Сказал себе: не вмешиваться, майор! Есть не вмешиваться.

- Кто тебя перевербовал и послал?! ЦРУ? Французы? – распрягался разведчик.

Он положил вторую руку гэбиста в дверь.

- Хрущёв! Глеб Хрущёв!

- Хватит. Неси диктофон, - распорядился Овсеев. Он опустился на корточки перед изуродованным человеком и ласково продолжил: - Ты же сам понимаешь, мы не вправе бросить тень на сына генсека, потому что она падёт и на его отца, а значит и на весь Советский Союз.

Лежащий кивнул.

- Что я должен сказать?

- Как ты думаешь, кто ещё в пятьдесят втором ОКБ мог желать зла Гагарину и Королёву, лить всякое говно в уши Глебу Никитовичу?

- Не знаю.

- А ты подумай. Правда жить хочешь?

- Глава ОКБ! Челомей!

Напарник капитана уже приволок чемодан с диктофоном и прогревал лампы.

- Теперь тремя-четырьмя чёткими фразами объясни, зачем Челомею смерть Гагарина? Ну? Или ещё одна рука лишняя? Правой ты теперь даже пуговицу не застегнёшь.

- Ракеты… Финансирование… Челомей хотел быть первым… Гагарин – правая рука Королёва… Где к Королёву не прислушаются, Гагарин скажет… Нам приказали Гагарина убрать, подстроив автоаварию…

Капитан кивнул, второй разведчик остановил бобины.

- Так, товарищ старший лейтенант госбезопасности. Поедешь с нами. У нас тебе будет спокойнее, иначе свои прикончат, чтоб молчал. Спрячем. Там решим.

Водитель отчаянно затряс головой в знак согласия. Совсем молодой, даже, наверно, моложе меня года на два. И эта дрянь каких-то десять минут назад пыталась меня убить, сделать Ксюшу сироткой, а Аллу вдовой…

Овсеев, заметив боковым зрением мою перемену настроения, великодушно разрешил:

- Можете врезать. Но не насмерть. Он нужен живым. Поверьте, у меня тоже большое желание добавить. Вы, Юрий Алексеевич, сейчас самая популярная личность в СССР. Подонок всю страну хотел погрузить в беспросветное горе!

Ударить? А вот нет. Бить лежачего и беззащитного, да ещё с раздробленной кистью, у меня не поднимется рука. И даже нога, хоть стоило бы.

Что интересно, капитан завёл много раз перевернувшуюся «волгу», реально крепкая, и выехал на ней на асфальт метров через триста, где откос пологий. Второй разведчик, чью фамилию не услышал, посадил гэбиста в наручниках себе на переднее сиденье. Мне досталась восьмицилиндровая с коробкой-автомат, на удивление мало пострадавшая по сравнению с моей.

От дальнейших событий я был изолирован вместе с семьей на сутки, в подъезде и у подъезда стоял вооружённый караул, телефон выключен, Алла в охренении, дочка в восторге – папа всё время дома!

К вечеру следующего дня приехал Королёв, впервые переступивший порог моего дома. Даже ему пришлось выдержать проверку личности и доказать право посещения Особо Охраняемой Персоны.

Пока снимал плащ в прихожей, бросил без предисловий:

- Хрущёв рвёт и мечет. Зол как чёрт на всех, включая тебя, меня и собственного сына. Пока не успокоится, взвешенных решений от него ждать не стоит. Ещё сутки потерпи… О, твоя супруга! Видел её в телерепортаже из Внуково. Представь.

- Вас мне представлять не нужно, - любезно разулыбалась Алла. – Я работаю в НИИ авиации и космонавтики. Но если разговор не для моих ушей, пройдите в кабинет Юры и простите, что ещё не обжились до конца. А я чайку поставлю.

Главный не был в курсе, кому именно и как Овсеев доложил о развитии событий на шоссе, но сведения, что Глеб Никитович заказал в КГБ моё убийство, и оно едва не состоялось, стали достоянием всех членов Президиума, отчего отец инициатора преступления попал в крайне сложное положение. В отличие от Сталина, Хрущёв не обладал ни абсолютной властью, ни бесспорным авторитетом. Конечно, он продавливал через Президиум, а далее через ЦК некоторые довольно сомнительные идеи, преодолевая сопротивление коллег, но с большего оставался старшим среди равных.

Я мог бы добавить, что как только Хрущ утратит это положение, немедленно будет сметён дворцовым переворотом. До сего момента у меня шевелились мыслишки предупредить о готовящемся заговоре Брежнева и Ко, пользуясь возможностью личных контактов с Первым секретарём после полёта на «Востоке-1», но решимость увяла ещё до покушения, как только начал погружаться в закулисье.

- Раз произошло ЧП, и о нём знает слишком много людей, чтоб просто смахнуть мусор под ковёр, нужен ответственный за ЧП, так, Сергей Павлович? Кто на этот раз?

- С некоторой долей уверенности скажу, что Челомей. Шелепин прямо сказал Хрущёву: как ты можешь доверять поляку? И хоть тот вроде не чистокровный, просто из Польши, точно не знаю, Никите Сергеичу достаточно. Он – националист, жуткий антисемит, евреев вообще зовёт не иначе как сионистами-дрозофилами. Тем более на Челомея указал задержанный вами.

- Младшего отдадут под суд?

- Ну что ты! У тебя можно курить?

- Конечно. Сейчас пепельницу дам.

Королёв достал какие-то импортные сигареты или папиросы, простому смертному недоступные.

- Для суда, если это только не тридцать седьмой, доказательств мало. На Глеба Хрущёва и Челомея указал единственный гэбешник, да ещё под пытками в лучших традициях Гестапо. Естественно, оба негодяя ушли в отказ. Гарантировать не могу, но вырисовывается, что Владимира Николаевича снимут с ОКБ и отправят… ну, например, рядовым инженером-испытателем на дальний полигон, минимум лет на десять без права выезда. Пусть сидит и не отсвечивает.

- Глебушку-кровиночку на его место?

- Ни в коем случае, Юра. Во-первых, он конструктор так себе. Неплохой исполнитель, но не лидер и не организатор. Во-вторых, Никита не решится назначением сына размахивать перед Президиумом ЦК как красной тряпкой перед быками.

- Возьмите его себе.

- Что-о?! Глеба Хрущёва?

- Он будет на виду и в стойле. Дайте ему тупиковое направление, пусть корячится. Заодно организуем надзор. Да и у папочки больше резонов любить ОКБ-1.

- Гагарин, ты меня когда-нибудь до инфаркта доведёшь своими парадоксами! – он выпустил щедрое кольцо дыма, и я открыл окно. – Хотя… А ведь ты опять прав.

- Без Челомея и Хрущёва пятьдесят второму кранты.

- Ракете «Уродство-500» тоже хана, - подтвердил Главный.

Тут сказалась определённая доля ревности. При всех минусах «Протона» и крайне аварийного периода в начале эксплуатации Челомей осилил тяжёлую ракету-носитель, чего Королёву не удалось. Но «Протон» был преждевременен и губил трёхпусковый вариант полёта к Луне.

То, о чём я мечтал, за меня проделал Хрущ-младший. Что-то тепла или благодарности к нему не испытываю.

- Но тяжёлая ракета когда-нибудь нужна. Получится ли подгрести под себя их наработки?

- Посмотрим… Если ещё и Янгеля, мы монополизируем разработку ракет. А это не понравится ох какому числу влиятельных товарищей. Юра, наши враги множатся в геометрической прогрессии.

Монополия… После смерти Королёва его сменит Мишин, талантливый конструктор, нет слов, но не такой гигант. Я знаю поимённо всех наиболее ярких личностей ракетостроения СССР, но точно не предскажу, кто бы мог стать главным фон Брауном Советского Союза во второй половине шестидесятых, когда пора будет садиться на Луну.

Нет, монополия не годится. В том числе из-за пресловутых прокладок. Главный конструктор вынужден обивать пороги начальства, добывая компоненты для ракет. Если в одном центре собрать и жидкостные, и твердотопливные, и заправляемые перед стартом, и изделия длительного хранения в заправленном виде, и гражданского назначения, и сугубо военные, ни один самый пробивной Королёв в мире не справится с ролью толкача-снабженца при столь широкой номенклатуре. И, конечно, не одолеет управление до такой степени разнообразными проектами.

В реальности нам нужно несколько научно-производственных центров и некий компетентный орган, грамотно распределяющий заказы. Сложно даже в нормальной обстановке и вообще не реально, когда страну возглавляет индивидуум, зачастую принимающий решения абсолютно непредсказуемые, из серии «что левая пятка захотела», а ещё нужно не забыть про Серёженьку и Глебушку.

Одиннадцатого мая домашний арест сняли, но я получил запрет на выезд из городка, заодно избавленный от выступлений перед доярками и свинарками. С головой по уши влез в подготовку Титова, заодно упрашивая Королёва, пока есть время, отправить на орбиту одновременно Нелюбова. Оснастив третью ступень перезапускаемым двигателем и добавив топлива, появится возможность орбитального маневра. Пусть Нелюбов отработает сближение с пассивным кораблём Титова. Это ещё не стыковка, до неё далеко, но шаг навстречу к созданию космического поезда из трёх-четырёх блоков, уносящего советского гражданина к Луне.

Если раньше меня не прикончат на Земле.

Глава 18

18

«Наша страна должна принять на себя обязательство в достижении следующей цели – до конца этого десятилетия доставить человека на Луну и безопасно вернуть его на Землю. Ни один космический проект нашего времени не будет более впечатляющим или более важным в исследовании космоса на длительный период времени, и ни один не будет таким трудным и дорогостоящим. Мы предлагаем ускорить разработку предназначенного для этого лунного космического корабля. Мы предлагаем разработать различного типа жидкостные и твердотопливные носители, много мощнее, чем любой из разработанных к настоящему времени, вплоть до самых сверхмощных. Мы предлагаем выделить дополнительные средства для разработки других типов ракетных двигателей и для беспилотных исследований – исследований, которые особенно важны для той цели, которую наша страна не должна упустить ни в коем случае: безопасности человека, который первым совершит этот дерзкий полёт».

В этой речи на совместном заседании обеих палат Конгресса США президент Кеннеди впервые публично поставил задачу полёта на Луну. Всего через сорок три для после моего возвращения из космоса. Уверен, если бы наш пуск сорвался, а Шепард без происшествий заглянул в космос на свои запланированные несколько минут, американцы так бы не форсировали программу «Аполло».

Я терпеливо ждал. Проект секретного совместного постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР лежал на столе у каждого члена Президиума ЦК. Надеялся, что его подпишут раньше, но не случилось, пока наши газеты не перепечатали выжимки из речи Кеннеди, сопроводив комментариями, что американской буржуазии Луна нужна ради милитаризации космоса, а выполнение заказов на изготовление космической техники будет сопровождаться безудержной эксплуатацией рабочего класса.

Двадцать девятого мая в понедельник Хрущёв вызвал Королёва, Каманина, Янгеля и меня. К себе лично в кабинет на третий этаж Сенатского дворца, а не на заседание Президиума ЦК. У него уже сидел Шелепин.

Генсек кипел заранее, и при нашем появлении пар просочился наружу.

- Как же так получается, что наши военные убивают офицера КГБ, а потом ещё обвиняют руководителей конкурирующего конструкторского бюро, будто они послали этих офицеров КГБ убить первого космонавта? – начал Хрущёв, председатель Комитета промолчал, явно знающий истинную подоплёку. – Гагарин, ты устроил гонку на подаренной тебе партией и правительством машине, устроил ДТП, а теперь лжёшь и выкручиваешься?

- Никак нет, товарищ Первый секретарь. Машина их сотрудников врезалась в мою сбоку, сбросила на обочину, а потом врезалась вторично, столкнув мою «волгу» с дороги, после чего капитан КГБ вышел из машины и направился ко мне, занося для удара лом, в кобуре держал пистолет с досланным в патронник патроном.

- Брешешь! – Хрущёв сорвался на крик.

- У меня два свидетеля из ГРУ и показания выжившего офицера КГБ, записанные на диктофон. И я сам всё видел. У вас есть, товарищ Первый секретарь, хоть один свидетель, что было иначе?

Никита Сергеевич остолбенел. Похоже, на пару секунд дышать перестал. Рожа и лысина налились красным. Слово Первого секретаря ЦК КПСС – закон и святая истина в последней инстанции, не требующая доказательств и не подлежащая сомнениям. А я тут себе позволяю…

Затем он взорвался.

- Вон, скотина!!! Ни шагу за границу СССР! Ни слова, бл…, перед иностранными писаками! Су-ука! Товарищ Шелепин, установить за засранцем круглосуточный надзор!

Я щёлкнул каблуками и, сделав поворот кругом, промаршировал к двери, затворив её за собой. Ждавшие в приёмной никак не выразили отношения к происходящему, вопли и истерики первой персоны партии и государства никого не могли удивить.

Хорошо. Если Хрущ ограничится этими санкциями, оно к лучшему. Не буду отвлекаться на показуху. Брошу силы на подготовку парней к следующим полётам, конструкторам ОКБ-1 буду помогать всем, что вспомню о разработках ракет шестидесятых годов, а знаю я немало.

Плохо другое. Наш вызов в Кремль точно связан с проектом Постановления ЦК и Совета министров, а также американским заявлением об отправке человека на Луну. Человек не самый глупый, но в то же время эмоциональный и недалёкий, Хрущ запросто закопает лунный проект хотя бы из-за того, что он ассоциируется со мной, не задумавшись, что у него появился реальный шанс войти в мировую историю руководителем державы, обеспечившим начало колонизации Луны.

Из-за высоченной резной двери больше не доносилось ни звука. Если бы хозяин кабинета продолжал орать, словно ему прищемили мошонку, что-то просочилось бы.

Каманин, Королёв и Янгель провели внутри больше часа. Когда вышли, Сергей Павлович подмигнул, из чего следовало – не всё так трагично.

В коридоре меня догнал Шелепин.

- Юрий Алексеевич, поймите ситуацию правильно. Руководство КГБ не имеет отношения к инциденту. Сугубо инициатива сотрудников, приставленных к ОКБ-52, идёт внутреннее расследование.

- Вас я ни минуты не подозревал. А какой вывод?

Он оглянулся, будто Хрущёв мог прокрасться за ним и подслушивать этот разговор.

- Я отправлю к вам в городок для надзора и охраны только тех товарищей, в ком лично уверен. Пока Никита Сергеевич не отойдёт от гнева, лучше и правда посидеть на закрытой территории. Вот, надо вашу «волгу» починить. Они сильно побита?

- Живого места нет.

- Выделить новую не могу, но… Там же в гараже, в авиационном НИИ, осталась наша. Снимем секретное спецоборудование, спишем её и отдадим вам, у вас будет отличный автомобиль – ласточка с восьмицилиндровым двигателем!

Предпочёл бы новую небитую. Но тоже вариант интересный, у той коробка-автомат, а ещё от души приятно, что Александр Николаевич – человек порядочный, хоть и председатель КГБ. Ему важно, как он выглядит в моих глазах на фоне выходок Хрущёва.

Вышли из дворца, я кинулся к Королёву:

- Ну что?!

- Тебе Каманин расскажет. Волнуйся, но не переживай.

Он пожал мне руку, отныне опальному, Янгель тоже, он более других из троицы выглядел довольным. Я же сел на заднее сиденье к Николаю Петровичу, главному в штабе ВВС по космическим делам.

- Вам не опасно со мной, товарищ генерал? Хрущёв в гневе, вдруг он сам прикажет устроить со мной автоаварию?

- Водитель! Поехали. А тебе, Юрий Алексеевич, так скажу, зря ты Хрущёва поддел. Он как резаный на каждом углу кричит: Гагарин его оклеветал. Ничего. Чем больше кричит, тем меньше ему верят. Другого Гагарина у него нет, и другого Королёва тоже. Но вот Каманину замену найдёт. Мол, зачем отправили первым в космос такого недисциплинированного.

- Виноват. Должен был дисциплинированно поднять руки и шагнуть под ломик гэбешного убийцы.

- Вот-вот. Поэтому в обиду тебя не дадим. Все ВВС на твоей стороне. Но пока исчезни с поля зрения. Работаем тихо и быстро. Хрущёв одобрил лунное постановление ЦК и Совмина.

Я аж на сиденье подпрыгнул. День ну никак нельзя назвать неудачным.

- За такое можно и пострадать!

- С этим не заржавеет, - пообещал Каманин. – Лучше скажи, почему именно Нелюбова ты рекомендуешь на совместный полёт с Титовым? Жили в Москве в одной квартире – подружились?

- Жили в одной квартире, и узнал его близко. Не подведёт. Тем более, Николай Петрович, в космосе оказалось куда легче, чем здесь на тренажёрах. Обычный лётчик-истребитель, выдержавший перегрузки на высшем пилотаже, справится.

- А женщина? Хрущёв интересовался. Дословно так сказал: «запердолим бабу в космос».

- Коль не сломается в центрифуге на десяти «жэ» – можно отправлять. Не в дни месячных, конечно. Но у нас же нет женщин в истребительной авиации. Не самая лучшая для них профессия.

- Поищем по аэроклубам. Юра, давно тебя хотел спросить, зачем ты перед прыжком выбросил пистолет и забрал НЗ?

- Каждый, переживший фашистскую оккупацию, немного хомяк. В самый последний момент решил, что так надёжнее. Не прогадал. Иначе НЗ пропало бы вместе с сиденьем, главное, нечем было бы развести огонь.

- Молодец. Поддержу предложение сделать у Титова дополнительный карман на бедре с самыми критически важными мелочами.

- И у Нелюбова?

- Хорошо, и у Нелюбова. Поддержу твоё ходатайство перед всей госкомиссией. Да, кстати. Это ты надоумил Королёва попросить Глеба Хрущёва в ОКБ-1? Первый секретарь согласился.

- Здорово. Не обещаю, что с младшим подружусь, но… Да, это я предложил. А что с ОКБ-52?

- Неожиданно прошло предложение Косыгина от Совета Министров. Создаются два межведомственных объединения, от армии они остаются под крылом ВВС и РВСН, от гражданских – с участием соответствующих министерств. Королёв становится главным, отвечающим за весь космос, кроме летающих через космос баллистических ракет, Янгелю отдаются все МБР и средней дальности, несущие ядерный заряд, пятьдесят второе тоже отходит ему. Крылатые ракеты, возможно, отдадим на откуп кому-то ещё.

Вот почему Янгель сиял как солнце летом в Заполярье. С ним понятно.

- Челомей?

- От должности отстранён, будет использован по специальности с понижением. Боюсь, эта опала для него последняя. Конструктор талантливый, но его сгубили избыточные претензии на ведущую позицию. Думаешь, Хрущёв-младший и пара гэбистов решились бы на эту глупость без него? – Каманин недобро усмехнулся. – Нет, много раз слышали от начальника ОКБ, что Королёв мешает, его надо задвинуть, тут ваш демарш на Президиуме, Глеб точно просчитал – повязать Челомея кровью, стать вторым в ОКБ-52 и когда-нибудь его преемником.

- Лучше бы заказал Вернера фон Брауна.

- Знакомая фамилия… Кто это?

- Немецкий учёный и конструктор, изобретатель ракет Фау. Нацистский преступник, читал, что живёт в США. И не только он один. Кеннеди призвал едва ли не каждого американца включиться в лунный проект. Даю зуб, что кто-то из фашистов, пулявших ракетами по Лондону, пригрет американскими корпорациями и сейчас работает против нас. Или будет работать.

По приезду в городок мы с генералом собрали космонавтов. Он дал мне слово.

- Товарищи! Сегодня узнал такую вещь, что не знаю, может и поторопился, попросившись первым. Партия и правительство на днях утвердят документ о подготовке полёта человека на Луну. Как раз подойдёт чья-то очередь из вас.

Выражение лица Титова: так уступил бы мне "Восток-1". Нелюбов: что, правда? Быковский первый от мимики перешёл к звукам и громко крикнул: ур-ра! Его поддержали.

- Что изменится в нашей программе подготовки? – делово уточнил Попович.

- В плане физической – никаких послаблений. А вот новую технику придётся изучать утроено и учетверено, прямо с колёс из заводского цеха, - пообещал Каманин. – Гагарин только раз вмешался в управление, когда вручную запускал ТДУ. Вам предстоит освоить маневры по стыковке на орбите. Сергей Павлович избрал многопусковую схему. Лунный корабль будет собираться километрах в двухстах пятидесяти – трёхстах над поверхностью Земли из трёх или четырёх составляющих, вам предстоит их состыковать воедино. Достигнув орбиты Луны, один перейдёт в спускаемый аппарат, прилунится и установит среди лунных цирков флаг СССР, возьмёт образцы грунта и вернётся на орбиту, вместе полетят домой. Задача ясна?

- Так точно… - протянул Леонов. – Выйдет как у Титова с Гагариным.

Он наступил на больную мозоль. Ясно же, первому на Луне куда больше почестей, чем обождавшему на орбите, хоть готовились вместе, рисковали оба, каждый способен и достоин спуститься на поверхность.

- Хуже! – вмешался я. – Нам предстоят до десятка полётов на околоземную орбиту, облёты Луны, мягкая посадка беспилотного аппарата. – Сейчас никакой пророк не скажет, когда и чья очередь подойдёт к дню первой высадки. Ориентировочно она намечена на шестьдесят седьмой. Зато у меня есть и ещё один сюрприз. Особенно для неженатых. Можно, Николай Петрович? Товарищ Первый секретарь поставил задачу отправить в космос советскую женщину. Значит, ждите приятное прибавление в отряд космонавтов!

Дома дождался темноты, потом повёл Аллу на балкон, когда взошла луна. Было довольно поздно, супруга не понимала, почему я тяну, и мы ещё не в постели.

- Сарафанное радио уже донесло тебе новости?

- Что у тебя в отряде появятся девки? Я стараюсь не нервничать, а кое-кто из наших уже проверяет сковородку. Готовит как ударный инструмент.

- И всё?

- Что, мало?! Ну, колись, что ещё привёз из Москвы. Надеюсь, такое, за что нас не попытаются убить. Знал бы папа, ремонтируя крышу, за кого отдаст дочь…

- Пока он не скорбит о выборе. Новости, собственно говоря, две, взаимосвязанные. Начну с хорошей. Мои интриги возымели действие, и Хрущёв дал дорогу постановлению о начала работ по отправке советского человека на Луну.

- Тебя?!

- Увы, нет. Ради лунной программы, а также для разгрома ОКБ Челомея, мне пришлось крупно поругаться с Хрущёвым. Так что я никуда не лечу. Даже с тобой в Чехословакию. Люстру жалко, правда? Это и есть плохая новость.

Пока супруга переваривала вал информации редкой важности и абсолютной секретности, я привлёк её за талию, спасибо, что такую же тонкую, как и до родов. Алла пыталась стать «красивее» и наесть пышные формы, но ничего не вышло, такой обмен веществ.

Луна, приближающаяся к наиболее полной окружности, смотрела на нас жёлтым глазом и, кажется, вызывающе ухмылялась.

- Лучше абажур из газетки и никакой чешской люстры, чем седые волосы от твоего очередного полёта. Хоть ты и на земле умудряешься залететь в неприятности. Я даже немного рада, что больше не ездишь за рулём.

- Тогда третья новость. Сама реши, приятная или как. Председатель КГБ принёс личные извинения за инцидент и позволил забрать их машину. Она совсем не сильно пострадала, в целом в отличном состоянии. Внешне неотличима от нашей, но сделана по индивидуальному заказу, несерийная. Мотор от «чайки», автоматическая коробка передач, роскошный салон из кожи. Тебе понравится. Осталось поменять шильду с номером кузова, и можно ездить с номерами от нашей разбитой «волги».

С удовольствием, коль пошла такая пьянка, вставил бы радиотелефон «Алтай». К сожалению, сеть радиосвязи в крупных городах появится не раньше, чем через пару лет.

- То есть не надо переключать передачи? Так и я справлюсь! Научишь меня водить?

- Ну конечно. Коль от Луны отстранён, могу бухать сколько влезет. Повезёшь домой пьяного мужа-героя.

- Бухать?! Только попробуй!

- Да пробовал уже, до авиации. И в тайге за Свердловском. Получилось.

Она с запозданием въехала, что опять подкалываю.

- Гагарин! Как тебя вообще в космонавты взяли? Ты никогда не бываешь серьёзен.

- В нашем деле иначе нельзя. Сойдёшь с ума без шуток. Лучше посмотри на Луну. Это пока летаем в космос после жестокой подготовки. Со временем полёты будут дешевле и комфортнее. Надеюсь, доживём, что к Луне на экскурсию смотаемся по профсоюзной путёвке, с детьми.

- Фантазёр!

- Мечтатель, иногда умеющий претворять мечты в жизнь.

Она обняла меня с особой сладостью, как это бывает после лёгкой размолвки. Я ответил, и мы начали целоваться – словно в последний день моего отпуска с аэродрома Чебеньки. Только сейчас больше ничего не сдерживало, и продолжение свидания развивалось в кроватке. В июне мы уже знали, что обещание взять на Луну детей, а не одну только дочку, получило материальное подкрепление.

Глава 19

19

«Строгость законов Российской империи искупается необязательностью их исполнения», так или примерно так утверждал Салтыков-Щедрин, и к хрущёвскому периоду мало что изменилось. Несмотря на запрет покидать наш космический городок, я разъезжал по Москве, Московской области, а при необходимости гонял в Белорусскую и Украинскую ССР, получив, кроме заместителя начальника ЦПК, ещё один портфель – заместителя Генерального директора Объединения перспективного машиностроения, директором, естественно, стал Королёв. Шелепин выделил для моего сопровождения, исходя из памятного приказа Хрущёва, аж шесть человек и автомобиль, использовали также и мою машину, но она была слишком уж прожорлива, без малого двести лошадей, слишком часто приходилось заезжать на бензоколонку, в то время встречались они реже. Мои соглядатаи сами садились за руль, мне не доверяя. Когда «волга» подъезжала к заправочному аппарату, брутальному красному столбику с циферблатом за стеклом, там чёрная и красная стрелки, я тоже оставался не у дел. Водитель вставлял пистолет в топливный бак и топал расплачиваться талонами.

Бензин в Москве шестьдесят первого года мало кто покупал за наличные деньги. Шофёры государственного транспорта получали топливо на заправках прямо на автобазе, приписывали тонно-километры и потом не знали, куда деть якобы спаленное топливо. За пачку папирос с готовностью сосали бензин из бака через шланг, отплёвываясь и опуская сильно пахнущую струю в ведро или канистру, откуда переливали через воронку в бак легковушки. Один из офицеров КЭЧ как-то рассказал мне, что за восемь лет езды на своей «победе» не только не знал, где и почём продаётся бензин, но даже как откручивается крышка с горловины. Машину ему постоянно заправлял старшина из их части за те же папиросы или солдат, сливая из грузовиков или бронетранспортёров. Правда, легко было приобрести лишь семьдесят второй бензин, моя «волга» была рассчитана на элитный А-76, а появления в армии «кормильцев» марки «Урал» на АИ-92 нужно ещё было обождать, поэтому чайковский двигатель исправно кушал семьдесят второй и не стучал поршневыми пальцами.

Машина превратилась из элемента некого форса в производственную необходимость, потому что Королёв сделал меня де-факто замом по снабжению. В отличие от него, особо секретного товарища, я успел засветиться на публике и потому открывал ногой любые директорские двери на заводах, где могли быстро и без проволочек выточить что-то, совершенно необходимое для эксперимента с ракетой или ракетным двигателем. Расплачивался с руководством белозубой улыбкой, со слесарями и прочими фрезеровщиками – бутылкой, для чего Главный определил мне оклад зама. Совместительство служащего в армии, тем более зачисленного в гражданскую контору, запрещалось категорически, но на фоне игнорирования приказа Хруща держать меня взаперти это было просто мелочью жизни.

Приходилось слышать, что ради «Фобос-Грунт» отчаявшиеся российские специалисты шли на радиорынок и за кровные рубли покупали китайские бытовые микросхемы, так ли это, может – обычная байка, не знаю, но вот сам очутился в подобном положении. Каюсь, занятиям с космонавтами уделял меньше времени, чем хотел бы, но куда больше, чем прежний Гагарин, по уши занятый представительскими поручениями.

Мы с Аллой пролетели не только мимо Чехословакии, но и мимо множества других весёлых мероприятий, я из-за опалы у генсека, а жена из-за беременности, протекавшей несколько тяжелее, чем первая. Не ездили даже в Крым, заменявший советским людям Анталию, Хургаду, Пхукет и Гоа одновременно. Как следствие, мне не грозило падение из окна госдачи в «Форосе». Тот Юрий сильно разбился и получил рваную рану на лице, посему не смог присутствовать на открытии съезда КПСС и сильно разозлил Хрущёва, в чём-то мы до сих пор совпадаем.

Моя персона во время поездок по заданию Королёва пользовалась неизменным успехом у женского пола. Ох, какое искушение… Я не выступал столь публично, как мой оригинал, но появившись в трудовом коллективе, где хоть один из трудящихся принадлежал к прекрасной половине человечества, а в бухгалтерии и секретариате все труженики такие, как попадал под обстрел женских глаз сильнее, чем волк, выскочивший на поле перед десятком охотников. Не гарантирую, что каждая отдалась бы прямо на рабочем столе, не забываем, в СССР секса нет, но взгляды ловил на себе столь пламенные, что, сорвись единожды, верность супруге мог бы хранить только изредка.

Клянусь: ни с кем, ни разу, хоть свербело очень. Я слишком заметен. На триста процентов уверен, что «осчастливленная» моим вниманием уж таким успехом да похвалилась бы. И для семьи, и для намеченных великих дел мне стоило оставаться незапятнанным.

Что-то во мне повторяло: ты – избранный, раз удостоился (по-моему, вряд ли заслужено) повторить подвиг Гагарина. Эта странная ответственность давила. Зачастую отказывал себе в мелких радостях, по-прежнему практически не употреблял спиртного, в отличие от того же Титова, получившего партийный разнос за безобразия в румынской командировке.

Он честно признался, что во время суточного полёта чувствовал себя отвратительно. Поскольку у меня ничего подобного не наблюдалось в силу краткосрочности пребывания на орбите, моё состояние сочли нормой, его – патологией. Следовательно, герой и всё такое, но к дальнейшим миссиям в космос негоден. Несложно догадаться, что перестал соблюдать режим. Из отряда космонавтов не отчислялся, но даже дублёром его бы уже никто не назначил. Соответственно, на всякие приглашения и торжественные встречи с тружениками и труженицами ездил постоянно, не отказываясь от чарки за своё здоровье и успехи космонавтики.

В конце августа, когда данные о послеполётном состоянии здоровья Титова были изучены и обобщены, Королёв устроил мне очередной сеанс откровений. Его обычный скепсис дошёл до какой-то экстремальной точки.

- Юра! Ты как думаешь, мы в тупике? Ну не сможет человек долго находиться на орбите. А ты: «Луна-а»…

- Ничего подобного. Мы, приматы, миллионы лет привыкали жить в гравитации. Дайте человеческому организму четыре-пять дней адаптироваться к невесомости. Вы же знаете мои предчувствия, а это к тому же основано на собственном опыте и ощущениях.

- Меня не поймут. Тут едва сутки вытерпел…

- Готов лететь на неделю. Вы же знаете, я не прекращал тренировки. Если датчики не покажут стабилизации состояния, через трое суток дадите команду на спуск.

- И мы получим уникального единственного, переносящего космос… Нет уж!

- Тогда форсируем одновременный полёт Нелюбова и Николаева. Лучше сразу троих, с Поповичем, как хочет Хрущёв.

Изменение ракетной политики позволило использовать все заготовки для баллистических ракет на базе «семёрки» на нужды исследования космоса. Даже экземпляры, стоящие на боевом дежурстве в РВСН, мы надеялись вскоре использовать для запуска беспилотных аппаратов. Я надеялся, что моё вмешательство сделает старты чаще. Поскольку военное министерство имело свои амбициозные планы, их «зениты» уходили в зенит, прошу простить мой французский, тоже несколько чаще – уже два спутника-шпиона во второй половине шестьдесят первого года, один, правда, неудачный из-за разгонного блока.

Хуже, чем с ракетой, а над ней работали уже много лет, дело обстояло с кораблём, его бортовыми системами. Я замёрз в тайге, а Титов на орбите, потому что из-за неисправности системы терморегуляции два вентилятора охлаждения крутились на полную. Температура опустилась до десяти градусов, вроде бы и не мороз, но для неподвижно лежащего и не особо тепло одетого – существенно. Теперь члены отряда космонавтов де-факто сами испытывали улучшения, потому что изменённые блоки устанавливались на макете в НИИ, и мы сами залезали внутрь, закупоривая люк, чтоб убедиться: теперь работает или всё осталось как раньше, я куковал внутри спускаемого аппарата не меньше других.

Моё исчезновение из поля зрения масс-медиа, особенно на фоне мелькающего везде и всюду Титова, породило немало слухов, ехидных комментариев в западной прессе, а также лавину писем в ЦК КПСС. Поэтому, забив на собственное распоряжение, Хрущёв семнадцатого октября появился в только что сданном Кремлёвском дворце съездов, заказав сопровождение в виде обоих летавших в космос – меня вместе с Титовым. Сиял, растягивая жабий рот в радостной улыбке. Иностранные гости из братских коммунистических партий тискали ему руку, потом нам с коллегой, и мне почему-то показалось, что космонавтам досталось больше сердечности. Никита Сергеевич, похоже, не слишком пользовался популярностью. По уважительной причине: из-за отсутствия той самой популярности.

Оттепель заканчивалась или даже закончилась. Совнархозы и прочие экономические новшества не принесли ожидаемых результатов. Неожиданные виражи хрущёвской политики не вызывали аплодисментов, он слышал смешки за спиной и требовал у Шелепина, которого сам же наставлял о необходимости преодоления наследия сталинского НКВД-КГБ, вычислять, преследовать и сажать рассказывающих про генсека анекдоты.

К съезду, парадному и показушному мероприятию, Хрущёв приберёг две заготовки: демонстрацию космических достижений и эпохальное заверение построить коммунизм уже к восьмидесятому году.

«Партия торжественно провозглашает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!» Более чем оптимистическое обещание обрело конкретный и невыполнимый срок.

Пока он чувствовал себя победителем, лидером в плюсе. Я же не вполне знал, как к нему относиться. Да, освободил страну от культа личности Сталина, но настолько неуклюже, что разрушил часть идеологической конструкции СССР, рассорил нас с китайцами и албанцами. Согласен, своевременно начал реформу колоссального военного монстра, но так, что под нож пошли нужные виды вооружений, а средства тратились настолько неэффективно, что кошмар. Укротил и обуздал госбезопасность и милицию, но затем снова начал закручивать гайки.

Подытожу. Он был крайне неудачным высшим руководителем СССР. Такого отношения и заслуживает.

Я отсидел положенные дни, слопал энное количество икры и дорогой рыбы в буфете, лизал (не пил) коньяк с самыми различными деятелями, уклонялся от разговоров про космос и в последний день слинял, оставив Титова нести бремя космической славы одному. Первый совместный полёт двух «Востоков» был запланирован на декабрь, он предусматривал некоторые орбитальные маневры и сближение до расстояния прямой видимости. Активный корабль, на котором должен был лететь Нелюбов, довольно существенно отличался от «Восток-1» и «Восток-2». Все, причастные к его подготовке, трудились как проклятые.

Никита Сергеевич жаждал «удивить мир» ещё раз, а мы рвали жилы ради дороги на Луну. Поплатились: Николаев спустился за Уралом сразу после старта, чудом выжив после отказа техники. Нелюбов провёл на низкой орбите более пяти суток, маневрировал в гордом одиночестве, главное, доказал, что описанное Титовым временное ухудшение самочувствия не столь существенно и без следа исчезает на четвёртый день. Он отвязывался и плавал, если так можно описать перемещение в крайне тесной кабине, сообщал в ЦУП, насколько ему комфортно в космосе.

Хрущёв негодовал. Он по-прежнему настаивал на задаче «удивлять», пятисуточный рекорд пребывания на орбите его не вдохновил. В марте шестьдесят второго в космос отправилась первая женщина – Ирина Соловьёва, опытная парашютистка, но она крайне мало времени провела в ЦПК. И Каманин, и Карпов, и я просили отложить женский запуск, но генсек, как мне потом рассказали, взъярился, увидев мою фамилию в числе отрицавших готовность наших женщин, соответственно решил поступить наоборот.

Подвела даже не краткосрочность подготовки, а случай. Космонавтка опустилась с парашютом в Уральских горах и получила тяжёлую травму. Её, торжественно идущую перед телекамерами от трапа Ил-18 по красной дорожке к Хрущёву, заменила загримированная актриса. Сама Соловьёва давала интервью, только сидя в кресле, способность ходить вернулась к ней много позже.

Королёв лишний раз подивился моей прозорливости. Говорил, что в средние века меня давно сожгли бы на костре как колдуна. Но ещё теснее приблизил. Он первым поздравил с рождением сына, каким-то образом умудрившись узнать, что Алла благополучно разрешилась бременем, раньше меня, поскольку я мотался по его поручениям и звонил в госпиталь редко, примерно раз в полтора-два часа.

Двенадцатого апреля, как раз на годовщину полёта, приехал к нам домой на «отведки», то есть посмотреть на малыша, привёз подарков. Андрюха орал мощным, хоть и очень детским голосом, резко отличаясь от сравнительно молчаливой сестры, врачи убеждали: вполне здоров, просто чересчур активен.

- Космонавт растёт! – бросил Главный, заслужив ненавидящий взгляд моей половинки. Затем предложил мне прогуляться, и тут уж не можно было не сомневаться: предстоит очередной сверхоткровенный разговор.

- Вы про ракеты на Кубе?

Мы уже достаточно отдались от жилых домов, медленно шагая среди молодых деревьев, всего пару лет посаженных и в эту весну ещё не выпустивших почки. Конечно, суперагент ЦРУ, имея направленный микрофон и компьютерную систему обработки звука, сумел бы записать и расшифровать наш диалог, даже матерные слова, которые я практически никогда не слышал от Главного.

- Гагарин… твою мать… порой хочется отдать тебя в медицинскую академию и выпотрошить, чтоб сказали: что у тебя за приборчик, предсказывающий будущее?

- Ни хрена не получится. Ни у него, ни у вас с медиками. Хрущёв – мелкий прыщ, выбравшийся на самый верх благодаря стечению обстоятельств, подлости и хитрости. Постоянно чувствует себя неуютно в тени славы Сталина, оттого так его ненавидит и сражается даже с мёртвым. Пытается себе и всем доказать, что он – не ноль без палочки, а что-то сможет. Дальше элементарно. Кубинские революционеры – это просто бандиты, отобравшие власть у других бандитов, но лояльных к США. Вдруг у нас резко улучшились отношения с Кубой. Мы с вами предлагаем сложные, дорогие многоходовые варианты: АПЛ с ракетами, лунная база. Вон, Янгель сделал проект орбитальной водородной бомбы, что будет крутиться над головами американцев и на любом витке упадёт прямо на Сентрал-Парк в Нью-Йорке. А Хрущёв поднял чарку с Фиделем Кастро и договорился: давай-ка без всяких больших затрат поставим ракеты средней дальности на Острове Свободы! В ответку на американские в Турции. Это – чистые предположения, но вы только что их подтвердили.

- А почему не получится? – Королёв слушал, но, похоже, не на сто процентов верил. Наверно, у него имелись какие-то свои резоны. – Обоснуй, почему не получится. Я пока не спорю и не опровергаю, хочу услышать твои аргументы.

- Потому что американцы не позволят, да и нахрен нам не нужно. Куба у них как на ладони. Сначала врежут ультиматум. Потом вдарят по пусковым установкам, они же как на ладони у их ВВС. И наш Президиум ЦК КПСС окажется перед выбором: или попытаться напасть на более сильного противника с гарантированным уничтожением Советского Союза, или утереться. Думаю, что задумка провалится ещё на начальном этапе реализации.

- Но их ракеты стоят в Турции… Так сказал бы Хрущёв, добавив пару смачных эпитетов.

- Стало быть, мы имеем право ставить ракеты на Кубе. Сергей Павлович, американскому президенту и Конгрессу это Хрущ не объяснит. Они привыкли к собственной исключительности. Quod licet Iovi, non licet bovi, как любит повторять моя супруга, что означает…

- Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку. Знаю. Они – боги, мы – всего лишь корова мужского пола.

- Дались кукурузнику эти турецкие ракеты! Да, он изволил обидеться. Представим маловероятное: уговорил американцев их убрать. Но в Средиземном море и в Норвежском море несут дежурство их ядерные субмарины, необнаруживаемые и неуязвимые, способные накрыть ракетами весь СССР до Урала со столь же малым подлётным временем, что и у «Юпитеров» в Турции.

- То есть ты остаёшься при том же мнении: сдерживание угрозой неприемлемого ущерба, а не попыткой порвать жилы, добиваясь паритета?

- Да. Потому что… смотрите сами. Начиная с Кореи, мы неизбежно стоим перед чередой региональных конфликтов. После пятьдесят шестого яснее ясного: Израиль будет воевать с арабами, а арабы – наши естественные союзники. Другая американская марионетка, Южный Вьетнам, сражается с коммунистическим Северным. Скажите, Сергей Павлович, если бы вы были не Королёвым, а королём, дали бы вьетнамцам или арабам баллистические ракеты? А с водородными боеголовками? Нет, как можно больше обычных Ил-28, но их нет, Хрущёв приказал порезать на металлолом. Он готовится к войне, невыгодной ни нам, ни Вашингтону, значит – практически невероятной, но совершенно упускает реальные нужды армии и политики. И всё же такая абсурдная война, с гибелью для всех, может произойти, если кукурузник, нюх потерявший, продолжит дёргать американцев за яйца.

На этот раз Королёв думал долго. Мы прошли достаточно далеко, поравнялись с КПП, дальше начиналась особо режимная территория. Разумеется, обоих бы пропустили. Но нам туда не было нужно.

Он развернулся, я за ним и увидел целую компанию, сопровождавшую нас на уважительном расстоянии – его водителя и сопровождающих офицеров КГБ.

- Так, Гагарин. Я пришлю к тебе человека, немного более ориентирующегося в делах политики и стратегии. Изложи всё это на бумаге. Только без кукурузы и «дёргать за яйца», вообще без критики лично генсека. Одни факты и рекомендации.

- Кому она ляжет на стол?

- Мне. Дальше я решу. Сам понимаешь, насколько рискованный процесс ты только что запустил, - Королёв тяжело вздохнул. – Но иначе нельзя. Не Хрущёв дал старт послевоенному ракетному строительству и атомному оружию, а Сталин и Берия. Он обоих убил, одного после смерти, другого лично закопал живьём, пожинает результат их задела, но слишком часто ставит палки в колёса. Нужно что-то решать.

Я похолодел. Заговор по смещению Хрущёва готовился двумя годами позже и совершенно иными людьми. Меня прихлопнут – мокрого места не останется. А мои дети? Алла? Лунная программа?

Если отказаться и оставить событиям возможность развиваться в прежнем ключе, Хруща снимут в октябре шестьдесят четвёртого. Бодание с американцами в шестьдесят третьем он не выиграет, пусть даже заставит вывести «юпитеры» из Турции, ничего не значащие в итоговом раскладе. Но ведь тогда всё висело на волоске, один случайный выстрел развязал бы Третью мировую, а я натоптал достаточно бабочек, чтоб история чуть уклонилась от известной мне траектории.

Кроме того, поезд уже ушёл. Главный впитал основные мои соображения, да и не нужно преувеличивать собственную значимость, он прекрасно всё понимал до этого разговора. Разве что подкорректирует некоторые акценты. В отличие от какого-то опального майора ВВС, находит общий язык с Шелепиным, Родионовым, Косыгиным, Брежневым.

Отсидеться не удастся. Сожрут Королёва – и мне не поздоровится. На чьей стороне я? Неужели на хрущёвской? Не смешите тапочки моей бабушки.

Значит, война.

Эпилог

Эпилог

Никита Сергеевич прилетел из Болгарии в приподнятом настроении, с загорелой лысиной и чуть благоухающий «Плиской». Наступило двадцать пятое мая тысяча девятьсот шестьдесят второго года, пятница, а по пятницам как раз собирался Президиум ЦК КПСС, и генсеку было что сказать товарищам. Точнее, заручиться их формальным согласием, главное он всё решил сам.

Во «Внуково» его встретили Брежнев, Председатель Президиума Верховного Совета СССР, номинальный глава государства, и Косыгин, зам по правительственной части. Хрущёв наряду с портфелем Первого секретаря держал за собой титул Председателя Совета Министров, и во время поездок в зарубежные несоциалистические государства его величали просто «премьер», не понимая, насколько должность главного в партии важнее премьерской.

Косыгин хранил обычное скорбное выражение лица, словно объелся кислых лимонов. Брежнев смотрел вопросительно, вскинув пышные брови.

- Алексей Николаич! Леонид Ильич! Дома всё хорошо?

- Да, Никита Сергеевич, - аккуратно ответил Брежнев, Косыгин только кивнул.

- Значит, и впрямь хорошо. А я узнал, что мы правильно решили. Болгарские товарищи видят: американские стервецы и правда держат в Турции ракеты. Запустим гадам ежа в штаны! Едем. Президиум ждёт? Вот всем расскажу, как я их…

Кого и чем Никита Сергеевич уделал, оба высших партийных сановника не узнали, рассевшись по своим «чайкам». Впереди помчались гаишные «волги» с мигалками, за ними длинные чёрные лимузины, именуемые в простонародье «членовозами», и несколько обычных двадцать первых с сопровождающими лицами в штатском.

В Кремле генсек взбежал по ступенькам Сенатского дворца и сразу отправился в зал заседаний Президиума, даже не переодеваясь в рубашку и галстук. Под пиджаком у него белела вышитая косоворотка, подчёркивая «народность народного вождя».

Все собрались заранее, пустовали лишь места Косыгина и Брежнева, тут же принявшие в объятья кресел две высокопоставленные фигуры. Не успели они толком расположиться, как Хрущёв эффектно огорошил новостью: ракеты и правда в Турции!

Новость, если по правде, была не первой свежести. Фотографии этих ракет уже опубликовали турецкие и европейские газеты, советские перепечатали, заодно бескомпромиссно заклеймив американский империализм. Но только сейчас ракетную угрозу подтвердил самый главный авторитет – Первый секретарь Компартии Болгарии Тодор Живков, и прежняя информация получила, наконец, статус бесспорно истинной.

Хрущёв с превосходством поглядывал на подданных, прозрачно намекая: я вон каким важным делом занимаюсь, пока вы штаны просиживаете.

- Таким образом, товарищи, мы сегодня окончательно утвердим порядок отправки наших ракет на Кубу в ответ на агрессивные происки американцев. Родион Яковлевич, доложите.

Тучный министр обороны встал, привычно одёрнул китель и взял отпечатанный лист бумаги, без неё он говорил не очень.

- Генеральный штаб не согласен с военной целесообразностью развёртывания ракет в государстве с неустойчивым политическим режимом. Считаем правильным прежний курс в соответствии с идеей обеспечения неприемлемого ущерба врагу и с наращиванием присутствия подводных ракетоносцев у побережья возможного противника.

Последним человеком, кто смел хоть что-то возразить генсеку в этих стенах, был выскочка Гагарин, потребовавший доказательств слов Никиты Сергеевича. Слушая Малиновского, Хрущёв похолодел. Только сейчас осознал, насколько широко распространилась гагаринская зараза.

- Родион! Ты что – башкой звезданулся? – премьер добавил ещё пару непечатных выражений, звучащих совершенно неприлично в этом официальном месте.

Тот и не собирался оправдываться, опустившись в кресло, вместо него поднялся председатель КГБ.

- Мы только что услышали, товарищи, пример того, о чём нельзя больше молчать. О недостойном, неуважительном отношении Никиты Сергеевича к коллегам. Считаю, так продолжаться не может.

- Александр Николаевич, расскажите нам, чем же закончилась история с покушением на Гагарина. Год прошёл, а мы так и не знаем, - встрял Подгорный.

Хрущёв с ненавистью глянул на него, первого секретаря ЦК КПУ. Уж с украинского фланга никак не ожидал атаки, столько сделал для них, Крым подарил!

- Не могу ответить на ваш вопрос, Николай Викторович, - развёл руками Шелепин. – Все имеющиеся улики свидетельствуют, что заказчиком покушения выступил родной сын Первого секретаря Глеб Хрущёв, но Никита Сергеевич категорически запретил продолжать расследование, обвиняя, что Комитет госбезопасности копает лично под него.

- Хватит! – Хрущёв ляпнул ладонью по столу так, что руке стало больно. – Что, суки, сговорились?

Он смотрел на лица членов Президиума и прекрасно понимал, кто за него, но чувствует себя в меньшинстве и промолчит, кто просто держит нос по ветру и поворачивает в сторону «комсомольцев», то есть самого Шелепина, ранее возглавлявшего ВЛКСМ, и его сторонников. Спайка КГБ в лице Шелепина и армии в лице Малиновского означала практически непробиваемый альянс, а союзное милицейское министерство, третью силовую власть, Хрущёв сам разогнал и не мог к ней апеллировать.

По праву председательствующего пытался удержать ситуацию в руках, затыкал рот выступающим, даже метнулся к двери, но увидел, что два офицера КГБ из свиты Шелепина почему-то не ждут снаружи, а перегородили выход, стоя внутри.

Это было не просто заседание Президиума ЦК, а государственный переворот. Хрущёв намеревался править пожизненно и считал, что имеет все рычаги для этого. Почему – нет?!

Невзирая на его протесты, выступили и другие ответственные товарищи, раскритиковав не только волюнтаристский стиль работы генсека, но и основные векторы его политики, включая ненужный конфликт с Китаем, просчёты в хозяйственной деятельности, военную реформу. Президиум единогласно решил: отстранить Хрущёва Никиту Сергеевича от должности Первого секретаря ЦК КПСС, в течение сегодняшнего дня созвать внеочередное заседание ЦК для утверждения на эту должность кандидатуры Шелепина Александра Николаевича, рекомендовать сместить Хрущёва с поста председателя Правительства СССР, на его место выдвинуть Косыгина Алексея Николаевича.

Выйдя из зала, экс-генсек, униженный и оплёванный, обнаружил, что исчезли пятеро его личных телохранителей из КГБ, сопровождать отставника взялись совершенно незнакомые ему субъекты, скорее конвой, чем бодигарды. Они крайне вежливо попросили обождать в Кремле, пока собирается кворум для заседания ЦК. И хотя по Уставу КПСС, а также по Конституции СССР его отстранение от власти в партии и правительстве должны утвердить коллегиальные органы, искушённый в кремлёвских игрищах Хрущёв понимал: всё кончено. Осталось надеяться, что Шелепин отпустит его с миром на пенсию, а не арестует, как схватили Берию в пятьдесят третьем.

В голове пульсировала догадка: Гагарин! Он точно приложил руку к произошедшему. Не простил покушение. Теперь, когда Глеб и Сергей лишены покровительства, выскочка поквитается со всеми Хрущёвыми.

Значит, нужно нанести упреждающий удар.

Конец первой книги

Content

Второй полёт Гагарина

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог