Вперед в прошлое 8

Глава 1

Лягушка в Кузинатре

На платформе, куда должен был подойти мой автобус, кишел народ, толкались челноки с баулами, и у меня правда возникли сомнения, что получится уместить свой груз. Вдруг все эти люди с водилой заранее договорились? Надо было перестраховаться, пока автобус не подали под посадку.

— Парни, постойте пока, я сейчас. Нужно водителя увидеть.

Алекс кивнул, и я рванул на стоянку, прошелся между рядками одинаковых красно-белых «Икарусов», предназначенных для междугородних переездов, спросил, где мой, и подошел к пожилому водителю с изможденным лицом, жадно курящему в компании коллег, которые наслаждались последними минутами, пока они могут стоять.

— Извините, — отвлек его я от важного занятия.

Он повернул голову, щурясь от дыма, посмотрел на меня.

— Надо найти место для трех больших сумок, — сказал я и вытащил пятьсот рублей.

Не видя заинтересованности на его лице, добавил еще пятьсот. Вот! Глаза загорелись. Теперь я — привилегированный пассажир. А в будущем из-за террористической угрозы водители перестанут даже маленькие посылки передавать.

— На конечной выходишь? — спросил он, я кивнул.

Он махнул рукой на такой же, как другие, «Икарус», открыл багажное отделение.

— Тащи их сюда. Только быстро, осталось десять минут до отправки.

Я рванул к парням, мы с Алексом притащили груз, поставили одну сумку на другую в дальний угол.

А когда я вернулся на платформу, там в окружении парней стояли Влад и дед. Все-таки приехал! Безрассудно, но приятно. Влад улыбнулся, раскинул руки.

— Пашка! Ну как мы могли с тобой не проститься? — Он обнял меня, как родного, отстранился. — Уверен, что мы еще встретимся.

Потом меня обнял дед. Влад забрал у него костыли, и он оперся на меня, ухмыльнулся.

— Настоящий мужчина растет! Опора — в прямом смысле слова! Моя гордость. Жду тебя на новый год.

— Лучше ты к нам, — предложил я, отстраняясь. — Нарядим юкку, будем хороводы водить. Хотя снег, конечно, экзотика. Ни разу не встречал новый год со снегом! Только вот где мы разместимся?

— Это моя забота. Благо твоими стараниями я теперь человек небедный.

— Твоими? Стараниями? — удивился Олег, я-то говорил, что всем дед заправляет.

— Бизнесмен он у меня, — с гордостью объявил дед. — Хе! Буржуй. Я столько не знаю, сколько он.

Подумалось о том, что сейчас для меня и для моих ровесников лучший новый год — тот, что проведен с друзьями, с дурачествами, розыгрышами и прочей дичью. Но, дожив до сорока шести, я понял, что нет ничего ценнее праздника в кругу близких. Вот и деду наверняка хочется собрать семью, увидеть, как выросли внуки. Отец с ним, наверное, не помирится никогда.

Подъехал наш автобус, и начался штурм Зимнего. Я еще раз пожал руки парням. Обнялся с дедом и Владом и пристроился в хвост очереди. Когда наконец попал в салон, перепрыгивая баулы, то обнаружил на моем месте № 15 протокольного вида шныря в кепке.

Вот блин, настроение такое лирическое, ругаться не хочется. А придется. Но прежде попытаюсь по-хорошему:

— Извините, пятнадцатое место мое.

Шнырь зыркнул на меня и послал в пешее эротическое путешествие. Его необъятная соседка, видимо, предпочла бы сидеть рядом со мной, потому воскликнула:

— Проваливай отсюда, рожа протокольная!

Шнырь огрызнулся:

— Да не пофиг ли, где сидеть? У меня тут сумка.

— Нет, не все равно, — настаивала тетка. — Это не по правилам!

Его место пустовало — сбоку, над колесом. Так что желание устроиться покомфортнее понятно, но — не за мой счет.

— А ты, попробуй меня отсюдова выгони! — начал быковать он.

Я прикинул собственные силы. Шнырь был если и выше меня, то самую малость. Вот только как все провернуть, когда проход завален сумками?

— Вот и попробую, — проговорили из-за спины суровым знакомым голосом.

Сразу же вспомнилось, что такой же голос был у андрогинной разбойницы из «Бременских музыкантов». Шнырь ушки сложил, словно ему явился призрак Сталина. Я обернулся.

Позади возвышалась горой женщина-богатырь. Челюсть квадратная, черный пух над губой, глаза навыкат. Метра два в ней точно есть. Слона на бегу остановит и хобот ему оторвет.

— Посадка согласно купленным билетам, — объявила она, взяла мой билет и пригвоздила шныря взглядом к спинке сиденья.

Тот трепыхнулся, как рыба на кукане, кивнул и ретировался, бормоча, что его укачивает, и вообще он — самый тяжелобольной в мире человек.

Заняв свое место, я поставил сумку с кофе в ноги и посмотрел на платформу, где не спешили расходиться мои новые друзья. Вот же как получается: за много лет у меня, кроме Ильи, не было приятелей, а теперь и Толстый в Саранске, и парни в Москве, не говоря про наш поселок. Влад, вот, появился, и я не сомневался в том, что мы с ним будем и дальше сотрудничать.

Зарокотав мотором, автобус тронулся. Да, впереди меня ждали трудности, но насколько же проще справляться, когда знаешь, что ты не один! Даже если оступишься, всегда есть друзья, готовые подставить плечо. Вон они стоят у дороги, не расходятся, машут мне руками. Я помахал в ответ, и «Икарус» покатил по широкой дороге, где непривычно много машин. В будущем их станет еще больше, появятся пробки, много чего еще появится, ну а сейчас, как говорится, нужно есть, что дают.

Чем дальше от центра, тем меньше было лоска и машин.

Поспать, что ли?

Я сомкнул веки. Завертелись мысли, одни вытеснили другие, и вскоре думалось только о том, что раньше мои действия напоминали камни, брошенные в лужу: небольшая площадь, быстро расходятся круги и достигают суши. Сейчас, получается, я бросил камень в огромное озеро. Будет ли эффект, или их растворит встречная волна? Посмотрим…

Снилось мне лето. Мы с Ильей и друзьями купались в ночном светящемся море. Хохотали девчонки, плескала волна, орала дурная цикада, словно не понимала, что петь ей надлежит с восходом солнца.

И тут начало стрелять что-то крупнокалиберное, небо расчертили трассеры, разрывая сон. Наполовину проснувшись, я понял, что это не залпы орудий, а надрывный кашель. Кашляя, соседка сотрясалась необъятными телесами и толкала локтем в плечо. Она была такая большая, что меня будто замуровало в саркофаге: одна рука прижата к соседке, вторая притиснута к подлокотнику. Зря шныря прогнал, на его месте было бы спокойнее.

Не просыпаться я старался до последнего — слишком хорошо было во сне. Никаких быков, отжавших базу, никаких забот, только плеск волн, искры, загорающиеся в глубине, смех друзей. Но соседке стало совсем плохо и, сипя и кашляя, она полезла в сумку, стоящую, как и моя, в ногах, и окончательно меня растолкала.

К тому же стало за нее тревожно: а вдруг что серьезное?

Женщина сунула ингалятор в рот, пару раз вдохнула, и ее отпустило. Но сон как рукой сняло. И что делать? Учебники я сдал в библиотеку. Были лишь «Хроники Амбера», пять книг про Корвина и три — про Мерлина, купленные специально для Яна на книжном развале. Я пролистал «Карты судьбы», убедился, что это тот самый перевод, с лягушкой в Кузинатре* (разъяснение в конце главы). Вот Кузинатра наделала кругов на воде, аж в «Смешариках» оказалась, а всего-то — ошибка ленивого переводчика. Да и переводчик этот войдет в историю исключительно благодаря ей, Кузинатре.

Самое смешное, что сейчас действительно непонятно, что за Кузинатра такая, и информацию достать негде. Вот она и поселилась в неокрепших детских умах.

Только я углубился в чтение, как позади меня заговорили тетки. Одна челночила и забила сумками весь багажник — наверное, за деньги, как и я, вторая была обычной пассажиркой.

Шепот перерос в связную разборчивую речь:

— Ездит, конечно. От рынка по пятницам. Звонишь, записываешься — тебя ждут. И автобус, и пара «Рафиков».

Её собеседница что-то прошелестела едва различимо. Челночиха продолжила:

— «Рафик» берет четверых-пятерых, двадцать тысяч с человека.

Возмущенный шепот.

— Ну, дорого, да. Но ведь еще груз. И внутри сумки, и на багажнике. Ну, наверху. И быстрее автобуса идет. Чего не езжу? Так бандюки пасут автобус… А с «Рафиком» вообще беда. Как-то я должна была поехать на Черкизон, да заболела. Уступила место Люське, ей как раз надо, у нее товар кончился. Так на них в дороге напали.

Снова возмущенный шепот.

— Да кошмар вообще! Две девятки с грязными номерами заперли «Рафик», к обочине прижали. Из машин вывалились здоровые лбы с оружием, выгнали четверых пассажиров и водителя, поставили спиной к машине, обыскали, все забрали… Как-как… Деньги не в сумках, деньги — на себе, на теле. С Люськи лифчик сорвали, хорошо не изнасиловали… Ой, да какие менты, они все заодно. Суки менты. Тьфу!

Собеседница забормотала, требуя подробностей: сколько налетчиков, сколько пассажиров, почему без оружия.

— Да откуда его взять? — возмутилась торговка. — Бабы одни и водила — пенсионер… Нет, не разбили машину — зачем? Они на «Рафике» развернулись и домой поехали. Так-то. На рейсовые автобусы редко нападают. Пусть медленнее и от рынка далеко, зато ничего не отнимут.

Автобус ехал относительно тихо, не вонял, в отличие от шумного семейства, устроившего пир на задних сиденьях. Пировали они копченой колбасой, и вскоре все пассажиры ею пропахли.

В будущем появятся таблички, запрещающие есть в салонах, сейчас их нет.

От нечего делать я углубился в чтение «Хроник Амбера» — взрослый я ни разу их не перечитывал, но лягушку запомнил, я-настоящий должен был прочитать этот цикл в пятнадцать лет. Интересно, как прошлое, которое на самом деле будущее, наложится на еще не свершившееся?

Прочитал я всего ничего, и пришло время сна, выключили свет в салоне. Но поспать не получилось из-за остановок: то ребенок обделался, и встали посреди трассы, потом — плановая остановка в Воронеже.

У меня нынешнего нет опыта междугородних переездов на автобусе, соответственно, не было впечатлений. Одно я знал точно: ничего нельзя оставлять в салоне, утащат, и соседи не заметят. Или они первые и потащат.

Потому икону, лампу Аладдина я положил поверх кофе и поволок тяжелую сумку к выходу, переступая через чужие вещи. Надо было сходить в туалет.

Вот парадокс: пройдет двадцать лет, и можно будет спокойно оставлять такие вещи в салоне, никто на них не позарится. Куда денется масса людей, способных стащить то, что плохо лежит? Вряд ли вымрут, да и не пересажаешь всех. Изменятся правила, и они наденут маски благочестия? Станут чтить законы, потому что они будут работать хотя бы на бытовом уровне?

Но стоит случиться очередное катастрофе, и под этой маской проступит звериный оскал.

На вокзале автобус атаковали продавцы пирожков горячих. И не спится же им! Пропущенный автобус — потерянная выручка. Среди взрослых женщин, худеньких и дородных, высоких и маленьких, особенно выделялась черноглазая девочка лет тринадцати, тонкая, как тростинка. Она продавала трубочки со сгущенкой, которые, наверное, делала сама.

На вокзале. В полпятого утра! А ведь завтра ей в школу. Молодец, не пошла бродяжничать и побираться, хоть так, но работает.

В отличие от более поздних времен, когда вокзалы приберут к рукам группировки и станут продавать свой товар или брать мзду, сейчас тут были люди, которые готовили и продавали сами и тем жили.

Туалет я нашел по запаху, он находился под землей, туда вела неосвещенная лестница, где оставили свой след люди с недержанием, и это все обильно посыпали выедающей глаза хлоркой. Не хотелось думать, что это чавкает под ногами. Внизу мерцал неровный свет, и тени посетителей двигались, напоминая демонов в аду. Когда я спустился, стало ясно, почему свет неровный: вместо лампочек тут были две свечи в банках, поставленных так высоко, чтобы их нельзя было украсть. Н-да, тут точно можно вызвать Сатану… Нет, другого демона.

Стало стремно справлять нужду, но деваться было некуда.

Вдохнуть — влететь в кабинку — сделать дело, стараясь не дышать — вылететь, хлебнув свежего воздуха.

Сумки дело осложнили, и я сделал пару вдохов, которые меня чуть не уморили. Все, буду терпеть до конца, никакой воды, чтобы не тянуло по малой нужде. А этот туалет останется в памяти как символ девяностых.

Перед тем, как войти в автобус, я поприседал, потянулся. Потом купил у девочки трубочку. Они были по триста, но я дал пятьсот без сдачи.

В автобус не заходил до последнего, потому что устал сидеть, и надо было проветриться после посещения туалета.

Ну а дальше закрыл глаза, вырубился и продрых до полудня, закрыв шторкой окно.

Особенно мучительны последние часы подобных путешествий. Как при пробеге марафона: вроде всего ничего осталось, а силы на исходе, хочется поскорее завершить квест, когда дистанция все длится, длится и длится.

Автобус отправлялся в восемь, во столько же прибывал на автовокзал родного города — если не опоздает, конечно. Оттуда надо было тащиться в наше село. Сердце грело то, что меня обещали встретить бабушка и Каналья. Ну и Илье я, естественно, сообщил о времени прибытия — просто чтобы он знал. Пока доеду, пока домой дотащусь — вряд ли мы сегодня увидимся. Только завтра с утра, в школе.

Хотя нет, дотащусь, и плевать на все! Мне надо видеть масштаб катастрофы и узнать, как он там, в разгромленной квартире, как его родители, которые были мне почти родными. База ведь — мое детище. Я ее создал, у меня ее отжали, и надо попытаться если не вернуть подвал, то хотя бы наказать бычье за Каретниковых. Пока слишком мало информации о них, чтобы писать план отмщения, но потихоньку разберусь.

Стемнело. Очень хотелось увидеть родные горы, но в черноте их было не разглядеть. Ничего, завтра насмотрюсь. От одной мысли, что снова надо будет подниматься по будильнику в семь, я зевнул. Вроде бы спал в пути, но сон был прерывистым, и я чувствовал себя разбитым, как та самая лягушка в Кузинатре, еще и в ушах шумело от рыка мотора.

Когда автобус начал скатываться по дороге с горы, взгляду открылась долина, залитая светом городских огней, а фонари тянулись вниз, изгибаясь, будто тело светящейся змеи.

Еще немного потерпеть — и можно выпрямиться, и окунуться в тишину.

Нет, к Илье пойду вечером, а завтра устрою себе выходной. Потом чуть с мамой поскандалю, конечно, но лучше подготовлюсь к урокам самостоятельно — так получится изучить больше материала, чтобы в понедельник начать сдавать пропущенное — чем буду на уроках клевать носом.

Однако организм решил, что его собираются лишить сна и вырубился при въезде в город. Лишь на вокзале соседка меня растолкала.

— Парень, эй! Вставай! Конечная.

*«Лягушка в Кузинатре» — мем, появившийся из-за ошибки переводчиков в романе «Карты судьбы» Роджера Желязны.

Герой книги спрашивает у сфинкса, что такое «зелёное и красное и кружится, и кружится, и кружится». А когда сфинкс сдаётся, объясняет, что это «лягушка в Кузинатре».

Желязны имел в виду кухонный комбайн (торговая марка фирмы Cuisinart стала именем нарицательным, как «ксерокс»). Но переводчик не стал разбираться.

Глава 2

Герой приходящей эпохи

Вот и конечная — практически примыкающий к рынку автовокзал. До чего же он маленький по сравнению с московскими! Да и сам город — крошечный. Едва глаза сомкнул — уже проехал его. Зато тут почти лето, платаны листья не сбросили, тополя так и вовсе зеленые. Еще, поди, некоторые смельчаки в море купаются, вода, конечно, остыла, но градусов до восемнадцати. Вот бы сейчас послать все к чертям и к-а-а-ак занырнуть!

Народ устремился к выходу, шурша пакетами, грохоча и гомоня. Моя соседка — тоже, заполняя собой проход между рядами.

Меня должны были встречать бабушка и Каналья, я выглянул в окно, но на освещенной платформе их не было, а в темноте что-либо разглядеть невозможно. А может, они с другой стороны автобуса, но этого не видно из-за толпящихся в проходе людей

— Ай, нога! Осторожнее! — взвизгнула какая-то женщина.

— Пропустите! У мэня сумки! Проще будэт, — кто-то с кавказским акцентом.

Старушечий голос:

— Ну куда вы все ломитесь!

Не видя смысла толкаться, я приготовил рюкзак, лампу и собрался тащить сумку с кофе, и тут в окно постучали. Я обернулся, увидел улыбающуюся Гаечку, и на губах сама собой возникла улыбка. Чуть дальше подпрыгивала Алиса и махала мне рукой, рядом скакал Борис. Парни: Илья, Ян, Каюк, Кабанов, Памфилов и Димоны вели себя более сдержанно, но тоже радовались, вертели головами, тыкали в автобус пальцами. Видимо, они раньше стояли в тени, вышли, и я их увидел. Вот уж не ожидал, что ради встречи со мной они проехали ночью через весь город. А ведь могли просто тихо-мирно ждать во дворе Ильи — собираться-то теперь негде.

На мгновение друзей скрыл людской водоворот, и захотелось рвануть им навстречу, обнять каждого. Дома. Вот теперь я дома! Аж сердце зачастило. И грусть от расставания с дедом, и усталость от поездки уступили место ожиданию встречи.

А народ все выходил и выходил из автобуса, словно он был резиновым. Вдалеке я заметил спешащих меня встречать Каналью, бабушку, Наташку… и маму, плетущуюся следом, видимо, ей не хотелось соприкасаться с Канальей, и она держала дистанцию. Бабушка и сестра выглядели радостными, мама — озабоченной, вид у нее был такой, словно она в уме перемножала многозначные числа.

Надо же, меня встречают, как кинозвезду! Приятно, черт побери! И особенно неожиданно, что приехала мама, что совершенно на нее не похоже. Если есть возможность переложить что-либо на кого-то другого, она это сделает. А теперь есть — на бабушку. Неужели и правда соскучилась? А значит, она любит меня, пусть и странною любовью.

А еще произошло четкое разделение, стало ясно кто кого считал семьей: Наташа встречала меня вместе с мамой и бабушкой, Борис предпочел компанию друзей.

Наконец стало посвободнее, и в салон против движения втиснулся Каналья. Прям не узнать в нем бича, которым он был весной! Помолодел, порозовел, подтянулся, движения плавные, никогда не скажешь, что этот человек на протезе. Ну и одет как щеголь, с иголочки. Или он все не свыкнется с мыслью, что мама его отвергла, и распушает перед не перья: смотри, мол, от чего отказываешься⁉

— Помочь? — спросил Каналья и, не дожидаясь ответа, поволок мою сумку к выходу.

Я вышел с завернутой в полотенце лампой Аладдина, словно с магическим жезлом, разгоняя толпу криком:

— Осторожно! Хрупкое! Разобьется — обольет краской!

Как ни удивительно, расступались, не напирали на меня спинами.

Мы остановились возле багажного отделения, ожидая, когда водитель достанет мой груз. На меня сзади налетела Наташка. Повисла, поцеловала в щеку.

— Брателло! — Она отстранилась, схватила меня за щеки — пришлось убирать ее руки. — Как же я рада, мамочки!

— Как там Шевкет? — спросила бабушка, но Наташка продолжала меня тискать, и я никого не видел и ни в чем не мог участвовать.

Отметил только, что мама замерла в отдалении — видимо, не хотела подходить из-за Канальи. Непонятно, что там между ними произошло, насколько они друг на друга злы или обижены. Время покажет. Надеюсь, со временем страсти улягутся, и они перестанут шарахаться друг от друга.

Из-за безудержной Наташкиной любви стало неприятно — как коту, которого овчарка пыталась заиграть насмерть.

— Нат, я тоже рад тебя видеть, но — отпусти!

— Н-н-не могу! Чувства! Я роль круто отыграла, мама рассказала?

Она наконец отстранилась, запищала, топая, и меня закружил человековорот из друзей. Первым мне пожал руку Борис и спросил:

— Ты уже знаешь насчет базы, да? Пипе-ец! Ненавижу! — Он сжал кулаки и набычился.

Из багажника наконец вытащили мои сумки, Каналья водрузил их на кравчучку, и бабушка сказала, глядя на окруживших меня друзей:

— Внук, тебя ждать или уезжать?

Я кивнул, пожимая руку Илье.

— Ждать. Минут десять максимум.

Каналья удалился к машине, и его место заняла мама, поторопила меня:

— Давай быстрее.

Но бабушка посмотрела на нее так, что она сменила роль злого родителя на доброго. Потянулась к лампе:

— Тебе помочь?

Я отдал лампу, просто чтобы нейтрализовать родительницу. Мама повертела завернутую вещь, спросила:

— Что это?

— Через пару минут объясню, — отмахнулся я, мне надо было разобраться с друзьями.

Мама вернула мне лампу и куда-то делась, наверное, удалилась на стоянку, чтобы нас не смущать. Чувство такта у нее прорезалось, что ли?

Взрослые ушли, оставив меня наедине с ровесниками. И понеслась. Каждый считал своим долгом дотронуться, сказать, как скучал. Спасибо девчонкам, на шею вешаться не стали. А то возникла бы аллергия на прикосновения.

Вскоре радость встречи у друзей схлынула, и все угрюмо уставились на меня, словно я мог прямо завтра изгнать рейдеров из нашего подвала. Начинать разговор об этом я не хотел, потому что не знал, рассказал ли Илья о том, что случилось у него дома. По идее, должен был рассказать, чтобы друзья не пытались мстить быкам, понимали, чем это чревато и что они не остановятся. Но понятия не имел, в каких деталях — друг всегда был скрытным, мог приуменьшить масштаб катастрофы.

— Мы рады тебя видеть. Безумно рады! — подвела итог Гаечка.

Я приложил руку к груди.

— А уж как я рад! Просто до слез. Но мне ехать надо, — я кивнул в сторону, куда ушли бабушка с Канальей. — Давайте встретимся в полдесятого.

— Да где теперь встречаться? — развел руками Кабанов.

— Сперва зайду к Илье, потом… — Я задумался. — На детской площадке! Фонарики только возьмите, она неосвещенная. И все обсудим, а сейчас надо уделить время семье. А еще у меня есть для вас подарки. Вам понравятся.

У всех заблестели глаза. Я повторил:

— Еще раз спасибо, что пришли. Я очень тронут. Все, убежал. Извините, подвезти никого не могу, в машине мало места.

— Да не особо хотелось, — грустно улыбнулся Борис и завел свою пластинку: — Так жалко подвал! Там Шреддер мой. И все другое. Эх…

— Давай, брат, увидимся дома.

Ребятам предстоял неблизкий путь на автобусе в поселок, а ходили они в это время суток раз в полчаса. Если повезет, минут через сорок доберутся. И ведь члены клуба «Воля и разум» прибыли встречать меня полным составом, никто не отлынивал!

Только шагая к стоянке, я наконец понял, что приехал домой. Полной грудью вдохнул влажный воздух. Он пах морем и водорослями, хоть оно и было в нескольких километрах отсюда.

С возмущенным криком над головой пролетели вспугнутые чайки. Теплый ветер огладил кожу, будто рука любимой женщины.

Увидев меня издали, Каналья включил фары «Победы», припаркованной у обочины, и покатил мне навстречу мимо заезда на рынок, минуя ворота и здание автовокзала. Я распахнул дверцу и плюхнулся рядом с Наташкой и Каюком на заднее сиденье. Мама из-за Канальи решила ехать своим ходом, на автобусе. Значит, все серьезнее, чем я думаю. А может, она просто боится, что Леха начнет ее домогаться.

— Как наша мастерская? — спросил я, поставив лампу на колени.

— Все дни расписаны, во вторник есть окошки, два, но это ненадолго. Всем очень нравится, что можно выявить поломку и сразу же починить, не надо ехать за тридевять земель, искать запчасти, тратить время. А еще больше нравится, что цена некоторых деталей ниже рыночной. Юрка, вон, помогает, если надо сделать что-то простенькое. Но скоро перестанем справляться, нужно будет брать помощника.

— Бери круче! Новый магазин открывать.

Глаза Канальи блеснули в зеркале заднего вида.

— Нет толковых мастеров. Это беда просто. Или забухал, или ко времени приходить не может, или работает спустя рукава.

— Мотивировать зарплатой? — предложил я.

Каналья задумался, взъерошил шевелюру правой рукой.

— Хорошие мастера уйдут, чтобы открыть собственное дело, и клиентов уведут.

— Пока они не могут предоставить ремонт на месте, потому что у них нет автозапчастей, — сказал я. — Так что они нам не конкуренты. Но — пока.

— А потом? — с переднего сиденья спросила бабушка, которая нас слушала. — Откуда тебе знать, что будет потом?

— Да ниоткуда. Из воздуха. Если мы догадались возить запчасти из Москвы, что мешает об этом догадаться кому-то другому?

— Я молчу, — откликнулся Каналья. — Не идиот, чтобы болтать. Хотя расспрашивали, выпытывали.

— И я молчу. Говорю — не знаю, — сказал Каюк.

— Вот чем дольше будете молчать, тем больше мы будем зарабатывать. Но рано или поздно кто-то разнюхает, станет возить детали, и тогда выехать можно будет только на мастерстве Алексея.

— Так а в субботу что? — уточнил Каналья. — Едем кофе продавать?

— Я еду с другом на электричке. Ты работай, тебя мы больше не трогаем.

— Опасно, — покачала головой бабушка, а потом заговорщицки улыбнулась. — Хотя… есть один способ избежать неприятностей. Приедешь — покажу. — Она скосила глаза на Каюка, намекая, что ему знать незачем, я молча кивнул.

Я решил ее утешить:

— Ничего опасного, клиенты-то уже проверенные, они привыкли, что я с охраной.

Меня отвезли прямо к подъезду. Я выгрузил из рюкзака запчасти, Каналья сложил их в багажник, делясь планами:

— Решил серьезно оборудовать гараж, присмотрел подъемник, чтобы в яме не ползать.

— Так гараж-то чужой, есть ли смысл монтировать подъемник? Вот своим обзаведемся, тогда и будем думать. Что-то подсказывает, что случится это уже скоро.

Две сумки — с подарками и товаром для друзей и та, что с кофе, остались со мной.

Бабушка вышла из машины и обняла меня.

— Приезжай в гости хоть изредка. А то Андрюшка совсем забыл. — Голос ее стал грустным. — Совсем от рук отбился Андрюшка. Ира не жалуется, но я вижу, что там не все хорошо.

У Андрюши на роду написано сторчаться. Интересно, а если его закодировать? С Чумой получилось, может, избавлю бабушку от этой трагедии? Все-таки это его она с младенчества растила, он должен быть роднее меня, и душа за него должна болеть больше. Или у бабушки душа большая, на всех хватит?

Наташка ухватила сумку с подарками и поволокла к подъезду, но ее догнал Каналья.

— Стой! Наташа, она же тяжелая!

— Ой, мелочи! — отмахнулась сестра.

Но Каналья и не думал отпускать ручки сумки, велел строгим тоном:

— Слушай старших, тебе еще детей рожать.

— Так точно, сэр! — Не обошлась без колкости она, но ношу уступила, а я сунул ей в руки лампу Аладдина.

— На, вот.

Мы с Каюком вдвоем взяли сумку с кофе и потащили по лестнице.

— Что это? — спросила Наташка, на ходу разворачивая лампу с таким интересом, будто там для нее подарок.

— Старинная керосиновая лампа. Красивая и, наверное, дорогая.

— О, Андрей в этом разбирается! У него этого старья по углам распихано — просто жуть. Я говорю, выброси это дерьмо, он — ни в какую. Типа ничего я не понимаю.

Андрей разбирается в антиквариате? Отлично. Вот ему и следует показать мои приобретения. Особенно меня икона интересует. На первый взгляд ей лет двести минимум.

— Когда ты к нему? — уточнил я, поднимаясь по лестнице.

— В субботу вечером, после рынка, — ответила сестра, и я вспомнил о маминой просьбе, осторожно поинтересовался:

— Как заработок? Хоть трешка в день выходит?

— Пять-шесть тысяч за выходные, — невесело сказала она. — А еще ж учеба, и театр… Ничего не успеваю.

— На накопленные деньги ты что купишь? — спросил я.

Каналья ждал на лестничной клетке и, не дав Натке ответить, предложил:

— Приходи в гараж, посмотришь, как я там обустроился! Может, гайки покрутишь, я научу. Юрка, вон, смог.

— Слушай… У нас проблемы. Мы собирались в подвале, я о нем рассказывал, и вдруг пришли быки, вышвырнули нас оттуда. Хотелось бы знать, что это за быки и что можно сделать.

Он с Каюком переглянулся. Ясно, Юрка уже пожаловался и все выложил.

— Нужна информация, что это за люди, — сказал Каналья. — Хотя бы номер их машины. В принципе, номера достаточно, у меня начальник ГАИ своего «Опеля» чинил, поможет.

Каюк развел руками, обратился ко мне:

— Я ваще их не видел. Сможешь узнать, кто это. Или, там, номер?

Я кивнул, затаскивая сумки в квартиру.

— Постараюсь, это цель номер один.

Вместе с помощниками я спустился во двор. Опершись о «Победу», освещенную скудным светом, льющимся из окон, бабушка курила трубку и смотрела, как, медленно вращаясь, катятся по воздуху дымные кольца. Когда от плохо освещенного подъезда отделились три наших силуэта, выпрямила спину, помахала нам и поделилась:

— Вчера мы второго кабанчика закололи, а в ноябре забьем бычка, мяса будет много, возьмешь, сколько унесешь, остальное продам. Вот, думаю, заводить ли скотину, столько мороки с ней, особенно с молодыми индюками… Если бы не Юра, не справилась бы.

Парень улыбнулся, расправил плечи и напряг бицепс. Н-да, он был задохликом, а теперь, вон, мясом оброс на бабушкиных-то харчах.

— У меня теперь мопед есть! — похвастался он. — Но, пока четверть не закончу, табель без троек не покажу, не дают его. В гараже стоит у Алексея.

Меня точно не хотели отпускать, но дела сами себя не сделают, я потер руки и сказал:

— Вот завтра и посмотрим. Бабушка, спасибо огромное, что встретила и довезла. Устал, как… Ужас, как устал.

Каюк вызвался меня проводить до подъезда, потом рванул к «Победе», взревевшей мотором. Взбежав на этаж, я смотрел, как машина сдает задом и катит прочь.

Я открыл дверь в свою квартиру.

Не выходя из прихожей, Наташка со свойственной маме беспардонностью потрошила сумку с подарками. Боря наблюдал за ней, уперев руки в боки. Перевел на меня взгляд и отчитался:

— Я говорил, что нельзя, мы же не знаем, что наше, а что чужое.

— Ой, да прямо. — Наташка вытащила упаковку колготок. — Это ведь мне на продажу, да? И носки вот эти — тоже мне? Почем брал?

Я честно озвучил цену и добавил:

— Подорожало. И будет дорожать, так что смело повышай цену. А вторая пачка носков — Гаечке, не трогай. Капроновые носки, да, бери.

Наташка покосилась виновато и сказала:

— А можно я закупочные попозже отдам? В воскресенье. Потратила все.

И все-таки моя малолетняя сестра ведет вполне взрослую жизнь и кормит своего престарелого, но беспомощного мужа. Ее зарплата — около двадцати тысяч в месяц, как у взрослого. Андрей, скорее всего, получает меньше нее. Сейчас об этом говорить я точно не собирался, но в перспективе следовало поднять вопрос, причем с Андреем, а не с Наткой — влюбленная девчонка ради избранника готова на все — и в шестнадцать, и в сорок — логика и здравый смысл машут ручкой.

— Можно, — кивнул я. — А теперь отойди от сумки.

Сестра хотела огрызнуться, но передумала. Я выдал ей вторую упаковку колготок, теплые носки и красивые кружевные трусики — на продажу, которые удалось взять в уценке. У Натки аж глаза загорелись.

Борису я протянул холст, кисти и набор масляных красок — Влад посоветовал купить на «блошке». Брат замер, глядя на подарок, как на мироточащую икону — верующий.

— Остальное не трогать, — распорядился я, выложив наверх плащ, купленный специально для мамы, и поспешил в ванную.

Открыл кран, но он захрипел, как удушенный, и уронил пару ржавых капель. Тьфу ты, забыл, что тут вода по графику, за пару недель привык к хорошему, то есть к центральному отоплению.

Пришлось греть воду в огромной кастрюле, а так хотелось просто помыться без напряга. Как только поставил кастрюлю на газ, пришла мама, молча меня обняла, поцеловала в макушку.

— Как же ты нас напугал! Пропал, и думай, что хочешь! — подышав немного мне в темечко, мама отстранилась и спросила про деда, погоду и «как дела».

Чувствуя, что ее интересует другое, я все равно ответил, настороженно ожидая, куда же повернет беседа. Маму аж подбрасывало от нетерпения, так хотелось со мной поговорить, но она понимала, что не время: мне нужно помыться, я устал с дороги и так далее.

— Супчик будешь? Или жаркое?

— Жаркое, — ответил я, снял с огня воду и поволок в ванную.

О, какой же кайф смыть с себя пот, запах вонючей колбасы, пыльного салона автобуса. Как будто заново рождаешься, и аппетит пробуждается. Если не считать трубочку со сгущенкой, я не ел сутки!

Когда вышел из ванной, вытирая голову, в кухне ждало жаркое — картошечка с золотистой подливкой, большими кусками мяса, обильно посыпанная зеленью. Ну да, бабушка же кабана забила и не могла не поделиться с дочерью.

Вид у мамы был такой, словно она встречала любимого мужа, вернувшегося из дальнего рейса, и это настораживало, а также настораживали пальчики, теребящие то рукав халата, то скатерть.

Поглядывая на нее с опаской, я принялся есть жаркое и беспрестанно его нахваливать.

— Как у тебя дела в торговле? — вкрадчиво, с придыханием спросила она. — У вас же с Алексеем дело и с дедушкой.

— Нормально, — буркнул я.

— А ты заметил, как все подорожало за каких-то две недели?

— Конечно, и товар подорожал. Придется цены повышать.

— А зарплаты не растут, — вздохнула она, и я перехватил инициативу:

— Ма, ваучеры на акции на твоей работе поменяли, это хорошо. Начало ли начальство скупать эти акции за деньги?

— Говорят только об этом, но пока не начали, — мотнула головой она, и глаза блеснули гневом. — Да и толку с тех акций? Вот какие там дививиденды? Десять процентов в год? Все дорожает быстрее! Мы все потеряем! А вот представь. — Ее голос стал вкрадчивым. — Что сегодня ты купил акцию за сто рублей, а через месяц она будет стоить двести! Вложил сто тысяч, получил двести.

Ага, ясно, куда она клонит — подбирается к моим гипотетическим накоплениям.

— На чем основан такой рост стоимости? — спросил я, мама растерянно захлопала глазами. — Это предприятие должно быть не сверхприбыльным, а гипермегаприбыльным. Что они производят?

— Акции, — ответила она, положила на стол лист бумаги и нарисовала график прибыли, как в рекламе про Лёню Голубкова. — Вот смотри. Сто тысяч. Следующий месяц — двести. Через полгода — полмиллиона, а может, и миллион! Где еще ты столько заработаешь?

Ну, понятно. Взялась мне пропагандировать «МММ». А еще ее слова пробудили в сознании ощущение, что это неправильно, так быть не должно.

Что — «это»? Как — «так»?

— Год эта компания не просуществует. Может, и полгода не протянет… И вообще. — Я глянул на часы на стене. — Мне надо на час-другой отлучиться. Я подумаю о твоих фантастических акциях.

Мама сжала челюсти от злости. Она мне тут серьезные вещи рассказывает, а я, дурачок… Наверняка ведь думает, что я маленький и глупенький, жаль, себя со стороны не видит.

Наташка, которая все это слушала, стоя в проеме двери, закатила глаза, покрутила пальцем у виска и сжала горло — типа, совсем мама крышей повредилась.

Если бы я точно знал, когда накроется «МММ», можно было бы поиграть с их акциями, ведь есть люди, которые на этом заработали. Но эта информация пропала из памяти. Потом я что-то читал про митинги обманутых вкладчиков, но когда это происходило — большой вопрос. Дотянет ли «МММ» хотя бы до лета? А до весны?

Одно знаю точно: через пару месяцев маму надо — в смирительную рубашку, а акции — в обменные пункты или как они называются. В прошлой реальности в нашей семье не было денег не то что на акции — лишнюю булку хлеба купить, все это — от излишеств.

Семья… Интересно, как там отец и беременная Лялина. А Ликуша? Вот кого жаль, жила себе девчонка, а тут пришел узурпатор жизни учить, сейчас еще и заставят сидеть с младенцем. Один выход — поступать и сбегать в общагу, иначе заездят.

Я вышел в прихожую обуваться. Мама последовала за мной, говоря:

— Паша, ты только представь: миллион! Это ж все купить можно и на лето, и на зиму! Тысяча долларов!

Знала бы она, что столько же я рассчитываю зарабатывать в месяц! Но, вижу, знать ей об этом необязательно.

— Очень интересно, — сказала я, шагая к двери. — Я подумаю.

Мама улыбнулась, а из ее глаз на меня глянула… не мама, нет, совершенно безмозглое существо, которое ради цели готово на все: отречься от близких, продать фамильные драгоценности, заложить квартиру. Никто ничего не понимает! Деньги должны работать! Ну да, заложила, но через полгода можно три таких квартиры купить!

Аж плечо самопроизвольно дернулось — то ли от того, как изменилась мама, то ли от ощущения неправильности происходящего. Надо найти и перепрятать документы на квартиру — на всякий случай. Не хватало еще идти бомжевать. Сейчас наличие прописанных детей — не повод для отказа в продаже квартиры, так что провести сделку вполне можно.

Вот только откуда ощущение неправильности происходящего? В прошлой жизни политикой я не интересовался, а то, что знал о творившемся в девяностых, почерпнул из сторонних источников много позже. Вот только память — штука странная. Говорят, что оттуда ничего не исчезает, и казалось бы забытое надо просто разархивировать. И вот это забытое почему-то всколыхнулось под напластованиями более актуальных знаний и вопило: «Не так! Не сейчас! Не время!»

Что не так с «МММ»? Я напряг память взрослого, попытался откопать хоть одного знакомого, который в это был вовлечен, чтобы понять, когда «МММ» стартовало и когда потерпело крах… Без толку. Были какие-то протесты — только это помню. Ни когда, ни где, ни как. Интересно, регрессивный гипноз способен извлечь знания из глубин памяти?

И если сейчас действительно только старт компании, есть несколько месяцев, чтобы прокрутить деньги и неплохо подняться, а вот потом… Надеюсь, успею маму вовремя остановить. Вот только пойду в библиотеку, прочитаю «КоммерсантЪ», узнаю, когда кампания стартовала и сколько есть времени, чтобы в это поиграть.

Если предположить, что мое появление в Москве так сработало, что Мавроди что-то там почувствовал, и «МММ» стартовало раньше, чем в той реальности, откуда взрослый я, то с этого момента все мои знания могут оказаться неактуальными, потому что затронуты глобальные процессы внутри страны, которые сдвинут все остальное.

Я выбежал на улицу, прихватив сумку с подарками. Бежал и не мог надышаться морским воздухом. Настроению не давал воспарить лишь грядущий разговор с друзьями о базе и быках. Ну, чем раньше узнаю детали, тем понятнее будет, что со всем этим делать.

Глава 3

Славяне

Подниматься к Илье было… не страшно, нет — неприятно. Как когда идешь к смертельно больному человеку, не зная, как себя с ним вести, о чем разговаривать. Понятно, что надо держаться, будто ничего не случилось, но гложет беспомощность и непонятно откуда взявшееся чувство вины, которое особенно невыносимо. Вот и сейчас стремно посмотреть в глаза родителям Ильи, как будто это по моему приказу разгромили их квартиру.

Ступенька. Еще ступенька. Задержаться на лестничной клетке, выглянуть в окно, где собрались наши и в свете двух фонариков ждут меня. Один луч голубоватый, второй оранжевый. А я в темноте незаметно проскользнул в подъезд и направился к Илье, потому что, если с ними языками зацепишься — пиши пропало.

Дверь в квартиру Ильи все та же, без повреждений. Палец лег на кнопку звонка. Донеслись шаги, возня, тетя Лора крикнула:

— Илья! Павлик пришел.

Снова шаги, щелчок замка. Дверь распахнулась, и я переступил порог. Илья посторонился, пропуская меня в зал, где всегда работал телик, когда родители дома, а сейчас было так тихо, словно в доме и правда покойник.

Диван на месте. Ни тумбочки, ни телевизора с предметом моей недавней зависти и вожделения — видиком, ни кресла и стола. Лак, покрывающий шкаф, потрескался, словно его били битой или камнями. Одной дверцы нет, вторая покосилась. Стекла частично выбиты, вместо них фанера. Из спальни явился Ян, сказал спокойным голосом:

— Капец я испугался, когда они вломились! С битами! Когда меня там, на рынке, убивали, я так не боялся!

Из кухни вышел Леонид Эдуардович, вполне себе целый, на лице ни ссадин, ни кровоподтеков, только двигался он так, словно у него болела каждая мышца, как после интенсивной тренировки. Придерживаясь за грудь, он сел на диван и откинулся на спинку.

— Телевизор тоже разбили? — спросил я полушепотом.

— Зачем разбивать то, что можно забрать, — спокойно ответил он. — Зал разгромили, сам видишь. Кухню разгромили, побили посуду и стекла в окнах. Две спальни не тронули.

— Кухонный комбайн забрали, — пожаловалась тетя Лора, вынося тарелку одуряюще пахнущих пончиков. — Вот, угощайся. И ребятам возьмите, а то голодные целый день.

— Это получается уже грабеж! — возмутился я. — Причем средь бела дня. И это нельзя так оставить.

Родители Ильи переглянулись. Леонид Эдуардович сказал:

— Есть вероятность, что после заявления в милицию нас просто закопают. Это совершенно отмороженные люди.

— Да! — добавил Ян. — Прикинь, трое во-от таких шкафов!

Каретников-старший продолжил:

— При самом благоприятном развитии событий их задержат. Но деньги у них точно есть, а значит, их быстро выпустят. К тому же это просто так называемые торпеды, за ними стоят серьезные люди, которые не допустят, чтобы их останавливали люди типа нас.

— Думаешь, мы испугались и решили просто утереться? — криво усмехнулся Илья и скрестил руки на груди. — Не-ет.

— Мы жить хотим, — сказала тетя Лора.

— Кто они? — спросил я. — У меня ж мачеха и отец — менты.

Леонид Эдуардович улыбнулся снисходительно.

— Павел, мы отлично знаем твоего отца. Кстати, он на днях звезду получил, так что больше не старлей, а капитан. И он не пойдет против тех, кто стоит выше.

— Так кто они? — повторил вопрос я, непроизвольно сжимая кулаки.

— Объединение «Славяне», в народе называемое «Селюки», — сказал Леонид Эдуардович как по писаному. — Формальный лидер — Петр Славинов, бывший спецназовец. Подельники — тоже военные, исключительно славяне, жители окрестных поселков и небольших городков. В молодости Петр слыл парнем положительным со всех сторон, помогал милиции бороться с преступниками, потому имеет связи в органах. Привычкам своим не изменил, продолжает бороться с группировками, уступающими влиянием и численностью. Все члены его банды отлично подготовлены, умеют обращаться со всеми видами оружия, у них даже АК есть, не говоря про «Макаровы» и гранаты. Промышляют рэкетом, разбоем, похищением предпринимателей или их детей с целью получить выкуп. Раньше группировка ограничивалась поселками, где обложила данью торговцев и хозяев магазинов и ларьков, и небольшими окрестными городками, сейчас, видимо, расширяет зону влияния.

— Беспредельщики, — резюмировал Илья.

Меня насторожило выражение «формальный лидер».

— Погодите. Если есть формальный лидер, значит, имеется и неформальный. Кто он?

— Двоюродный младший брат, подполковник милиции Егор Славинов. Понятно, что всю грязную работу делает Петр, причем чаще всего чужими руками, но информацию и наводки ему дает Егор. Говорят, он уж очень сладко спит и сытно ест, значит, имеет с этого неплохой доход.

Только сейчас я заметил: кто кулаки сжаты так сильно, что ногти впились в ладонь. Пришлось немного расслабить пальцы.

— Нельзя это так оставлять. Ну, что пришли средь бела дня, ограбили, хозяев избили…

Леонид Эдуардович грустно улыбнулся и продолжил:

— В апреле прошлого года «Славяне» выкрали двенадцатилетнего сына некого Филимонова, который занимался фермерством: выращивал клубнику в теплицах, а также разводил скот и кур. Прознав, что у Филимоновых есть деньги, банда решилась на похищение. Сумму запросили небольшую, 2000 долларов, но отец семейства пожадничал и написал заявление в милицию. Парня освободили, троих членов банды арестовали, они получили от трех до пяти лет. Славинов, который непосредственно в похищении не участвовал, остался на свободе.

Хотелось воскликнуть: «Ну вот, видите» — но я почуял подвох и промолчал. Каретников продолжил:

— Спустя два месяца Славинов и приближенные к нему подельники поехали в сауну, а затем в ресторан — как оказалось, чтобы быть на виду и обеспечить себе алиби. В ту же ночь сгорел дом Филимонова, где находилась его семилетняя дочь, двенадцатилетний сын, жена, свекровь. То есть все они погибли, а хозяина семейства нашли повешенным на дереве в огороде. На теле имелись множественные ссадины и следы пыток.

— Беспредел, — кивнул я. — И что дальше?

— Семья Филимоновых перестала существовать, — пожал плечами Каретников. — Все знали, кто за этим стоит, всю банду задержали. Но никого не смогли расколоть. Почуяв безнаказанность, «Славяне» разошлись на полную. На их счету четыре похищение, причем, получив выкуп, заложников отпускали в целости и сохранности, два рейдерских захвата, незаконное завладение имуществом.

— Типа черные риелторы? — уточнил я.

— Да. Ищут дома, где живут одиночки или старики, заставляют подписать договор купли-продажи, камень к ногам — и в море.

Слов, кроме матерных, не нашлось, а ругаться при Леониде Эдуардовиче было неуместно, и он продолжил развивать тему:

— Допустим, я напишу заявление, троих налетчиков закроют, но остальные-то останутся. Они точно попытаются отомстить за подельников и устроят показательную казнь. У нас может сгореть квартира, могут исчезнуть Илья или Ян, либо мой изуродованный труп найдут на помойке. Думаешь, наши жизни — достойная плата за возможность отомстить?

Он, конечно, все правильно говорил, но я отказывался смиряться, каждая клеточка организма вопила, что так нельзя. С моими близкими — нельзя, я не допущу такого! Сдохну, но найду правильное решение, и плевать, сколько на это времени уйдет. Каждый должен получить по делам его.

— Какова численность группировки? — уточнил я.

— Доподлинно неизвестно, сколько там участников. Минимум десять вооруженных человек. Периодически кто-то садится в тюрьму, кто-то выходит. Славинов кукловодит, подполковник его прикрывает.

Леонид Эдуардович посмотрел на меня пристально. Встал, положил руки мне на плечи и заглянул в глаза.

— Что ты задумал, Павел? — Он легонько меня встряхнул. — Не вмешивайся! Не смей! Они нам все равно не по зубам. Переживем. — Каретников окинул взглядом квартиру. — Правда не стоит из-за видика и сломанного ребра рисковать жизнью. Все, забыли.

— Хорошо, — кивнул я.

В идеале сделать бы так, чтобы беспредельщики сами приползли извиняться, все починили и принесли новый видик. Но Леонид Эдуардович прав: я слабее, а если враг сильнее, остается одно: быть коварнее и умнее. А значит — собрать максимум информации о враге и потом думать и принимать решения, а лучше — ждать удобного случая.

— Известно, что будет в нашем подвале? — спросил я. — Передержка пленных?

— Пока никакой суеты не наблюдается, он просто закрыт, — ответила тетя Лора. — Берите пончики!

Только сейчас я вспомнил о том, что пришел к ним не с пустыми руками. Метнулся в коридор, где стояла сумка, достал палку салями, пачку кофе, принес и протянул тете Лоре:

— Вот. Это вам от чистого сердца — как благодарность за то, что поддерживали и подкармливали в трудную минуту.

На глаза хозяйки навернулись слезы. Ян запрыгал вокруг с криками:

— Оба-на! Салями! Круто!

— Спасибо, Паша. — Тетя Лора смахнула слезу, вернулась из кухни с чашками и графином компота.

Я с огромным удовольствием съел пончик, присыпанный сахарной пудрой, сложил в бумажный кулек все, что было на тарелке.

— Это вам, — сказал я, достал «Хроники Амбера», положил на диван. — Читайте.

Ян жадно накинулся на книги, уселся прямо на пол, с упоением перелистывая страницы.

— Вот это круто! Спасибо.

Илья взял книгу из середины стопки, посмотрел на обложку, где был изображен, вероятно, Мерлин в стиле Вальехо.

— Я только две читал. В библиотеке продолжения не нашлось, а потом забыл. На будущую базу возьмем.

— Они твои, тебе и решать.

— Я тоже почитал бы, — добро улыбнулся Леонид Эдуардович. — Люблю такое. Спасибо, Павел!

Рука сама потянулась к пончикам, и я съел второй, потом третий. Можно! Наконец-то можно, с моим образом жизни ожирение мне больше не грозит.

Илья свернул кулек из газеты, сложил туда пончики, и вместе мы спустились на первый этаж, вышли во двор.

— Олэ! Олэ-олэ-олэ! — закричал Рамиль, увидев меня, на него цыкнули, чтобы не шумел — было начало одиннадцатого, многие жители уже спали.

Два фонарика примотали к качелям, на которых качалась Алиса, и небольшое пространство между ними и забором заливал голубовато-желтый свет.

— Народ, родители Ильи мне все рассказали про налетчиков, — поставив сумку с подарками, я кратко пересказал все, что услышал от Каретникова-старшего. — Мне нужна информация о наших врагах: имена, адреса, даже сплетни. Воевать с ними не будем. Пока не будем, но чем больше знаешь о враге, тем лучше ты вооружен…

— Не наши это, ты прав, — кивнул Рамиль. — Но сильные, суки. Подготовленные.

— Как бы местных щемить не полезли, — задумчиво проговорил Кабанов.

— Если полезут — это как раз-таки хорошо. Есть шанс, что они постреляют друг друга, — сказал Илья, развернул кулек с пончиками. — Вот, ешьте.

Угощение разлетелось за минуту. Вжик — и нет ничего, только Борис пальцы облизывает, и Алиса жует с мечтательным видом.

— Теперь от меня подарочек, — сказал я, доставая из сумки пакет с наручными электронными часами. — Такая будет метка у каждого члена нашего клуба.

— Класс! — Лихолетова улыбнулась от уха до уха, застегивая ремешок.

— Вот спасибо! — Памфилов тоже надел часы.

Минута — и они были у всех, кроме меня. Сколько радости, по сути, безделице, тем самым бусам для папуаса!

Пришла пора для адресных подарков. Что нужно парням, я знал, а с девчонками мне по телефону помогала Наташка.

— Саша, это тебе.

Я протянул девушке розовую упаковку туалетной воды «Черутти». Гаечка взвизгнула и принялась распаковывать подарок с остервенелой жадностью. Это была, конечно же, подделка, но, судя по реакции девушки, она получила самый желанный подарок. Алисе достался флакон с нарисованной малиной. Лихолетовой — синяя упаковка Climat, и у нее аж руки задрожали. Одним словом — девчонки.

Распаковав подарки, они принялись брызгаться туалетной водой — клубнично-малиновый аромат смешался с душным запахом взрослой женщины. Девчонки повисли на мне и по очереди поцеловали в щеку, аж сердце зачастило от такого натиска, и мысли с быков перепрыгнули на девичьи прелести. Но вскоре я взял себя в руки.

Друзья столпились вокруг и смотрели голодными глазами — ждали свой подарок.

Димонам я подарил аудиокассеты: пока малоизвестную «Агату Кристи», альбом «Декаданс» и новейшую «Позорную звезду», которая вышла только в июле и еще не раскачалась. Из прошлой жизни помню, что Димоны фанатели от «Агаты Кристи», но случилось это только в конце учебного года. Пусть наслаждаются уже сейчас.

— Что это? — прогудел Чабанов, вертя в руках кассету — крутую, с фирменной обложкой, а не записанную кустарно, на ней была знакомая многим меломанам картинка — черное на красном, алый ромб, похожий на шеврон с белой пятиконечной звездой.

— Группа, жутко модная в Москве. Скоро и у нас ее полюбят. Вы будете теми немногими, у кого она есть уже сейчас.

Клип появился, когда я учился в десятом — это точно отпечаталось в памяти, у меня каждый отрезок жизни связан с песнями, стоило взрослому мне включить их, и оживала не только память прошлого, но и ощущения. И только после него группа станет мегапопулярной.

— Да? — удивился Минаев. — Спасибо, послушаем.

— Потом переписать дашь? — спросил Илья. — Магнитофон выжил, он в спальне стоял.

— Чего бы и не дать? — кивнул Минаев.

Рамилю я привез боксерские перчатки.

— Поздравляю тебя с победой, — сказал я. — Мы все… да и ты сам понимаешь, что это была чистая победа.

Рам сразу же натянул перчатки под завистливые взгляды Гаечки и Алисы.

— Мы без тебя физически деградируем, — выдала Саша. — Тренировать нас некому…

— Да че уж там. Теперь негде трениться, — развил мысль Памфилов и вздохнул. — Ни тренироваться, ни собираться. Вот нафига им подвал? Закрыли — и все.

Я протянул ему модную кепку USA.

— Утешься. Это тебе.

Денчик сразу перестал жаловаться, просиял и нацепил кепку на голову, гордо вздернул подбородок.

Борис, Илья и Ян подарки получили. Кабанову досталась такая же, как у Денчика, синяя кепка USA.

— Завтра в школу придешь? — спросил Рам, боксирующий с невидимым соперником.

— Не, только в понедельник. Хотя нет, вечером попытаюсь, надо дрэка увидеть и договориться о сдаче того, что я пропустил.

Были у меня соображения, куда временно перенести тренировки, но все зависело от разрешения директора школы.

— Давайте уже расходиться. — Кабанов посмотрел на новенькие часы, — а то мать сожрет. Десять двадцать три!

— Да, еще ж вставать в семь. — Лихолетова зевнула так, что казалось — затянуть может в развезшуюся бездну.

Кабанов принялся разматывать проволоку, которой были примотаны фонарики к качелям. Выключил один, сунул в карман, выключил другой. И тут площадку залило ярким светом — во двор въехал автомобиль, и даже так, по фарам было ясно, что это иномарка.

— Козлота, — прошипел Рам, набычившись, впился взглядом в джип, заезжающий во двор. — Это они, быки!

— Уроды, ненавижу! — крикнула Гаечка, Илья на нее шикнул.

Машина припарковалась у второго подъезда, выключила фары. Из салона вышло три силуэта, вытащили мешки из багажника: один, два, три — и потащили в наш подвал, не согнувшись под тяжестью нош.

— Что будет в подвале? — спросил я теперь у друзей.

Все молчали. Тишина стояла гробовая, было слышно лишь возмущенное сопение и шелест листьев. Вот теперь и мне стало обидно до слез. Злость клокотала внутри, хотелось восстановить справедливость здесь и сейчас, но невидимый взрослый положил руку на плечо и посоветовал затаиться и ждать.

— Расходимся, — сказал я. — Никакого геройства!

— Да поняли уже! — Гаечка со всей дури пнула турник и зашипела от боли.

— Неужели ничего нельзя сделать? — Голос Кабанова звучал растерянно.

— Сейчас — точно нет. Позже — кто знает.

На завтра у меня запланирован визит к дрэку, поход в библиотеку — надо выяснить, как давно открылось «МММ», может, и правда в мамином желании купить их акции пока нет ничего страшного. Потом желательно бы к Наташкиному Андрею съездить, спросить про икону и посмотреть, насколько у него все плохо. Теперь к списку дел добавился визит к отцу — ближе к ночи, когда он или Лялина будут дома. Уж они точно должны знать про «Славян» все.

Глава 4

Мой папа — … !

Я спал, спал и спал. Будто из другого мира доносились шаги мамы, собирающейся на работу чуть свет, потом — Бориса. А я понимал, что никакая сила: ни домкрат, ни трал, ни бульдозер не сковырнут меня с кровать. Вся усталость будто скопилась в веках, поднять их было физически невозможно.

Мама ушла намного раньше, Борис знал, что в школу сегодня я не пойду, и не стал меня будить.

Проснулся я в полдесятого бодрый и готовый действовать. Сил было столько, что казалось, ничто не в силах меня остановить. Итак, планы на сегодня: библиотека, потом, с часу до двух — дрэк. С ним нужно было обсудить аренду спортзала — нам нужна точка притяжения. Нет, без тренировок коллектив не развалится — уж очень мы сдружились, но жаль было терять результаты.

Примерно в три часа дня я рассчитывал прихватить антикварные вещи и навестить зятя, который старше моего отца. Да, мезальянс, но этот союз будто гасит Наташкин буйный темперамент, и она меньше чудит.

Что продукты таскает, конечно, нехорошо. Но понятия не имею, как решить эту проблему. Отчитать и пристыдить? Замкнется и уйдет из дома, будет всем рассказывать, как семья от нее в трудный момент отвернулась. И вроде бы дело благое — помочь сестре материально, но мысль, что моя хрупкая сестренка — локомотив, который тащит взрослого мужика, а мне придется его содержать, вызывала злость и внутренний протест, которые должны быть свойственны родителям. У девочки вся жизнь впереди, а этот мало того, что ворует ее молодость, так еще и проблемы свои наваливает. Не можешь хотя бы прокормить — нечего на юных дев разевать роток. Она же несовершеннолетняя!

Знание, что любовь у некоторых приобретает уродливые формы и скорее напоминает одержимость, отходит на второй план, и теплится надежда, что рано или поздно Наташка бросит своего старикашку. После встречи с Андреем в театре заеду домой перекусить и — к отцу, поговорить о «Славянах». Как там Лао-Цзы сказал? «Если кто-то причинил тебе боль, не мсти. Сядь на берегу реки, и вскоре ты увидишь, как мимо тебя проплывает труп твоего врага».

Вот отец и поможет мне понять, есть ли возможность ускорить процесс падения трупа в реку.

В моем любимом фильме была замечательная фраза монашки, когда главный говнюк ударил ее по щеке: «Иисус учил подставлять вторую щеку. Но, наверное, он просто не встречал таких говнюков, как ты». Далее последовал удар в пах.

Что и куда повернется, пока неясно, одно я знаю точно: не стоит нарываться, но и лапки опускать нельзя.

Потом — суббота, поездка с кофе на электричке в областной центр. Надеюсь, Илья меня подстрахует, все-таки огромную сумму буду везти. Но даже если нет, риск минимален, потому что все клиенты меня знают, у нас более-менее доверительные отношения, и они видели меня в сопровождении здоровенного лба — Канальи. Несколько выездов пройдет прежде, чем они поймут, что я теперь один.

В воскресенье все то же самое, только маршрут другой.

Как жаль, что я так мало помню, и знания мои не привязаны к конкретным датам. Не помню даже, сколько просуществовало МММ: три месяца, полгода, год, два… Скорее полгода-год. То есть в зависимости от того, когда стартовала продажа акций, можно позволить маме порезвиться несколько месяцев, а в феврале вынудить ее все продать. Она как раз добьется, чего хотела, и неплохо заработает.

Так я думал, готовя себе тосты в стиле девяностых: без масла обжарить кусочек батона до золотистой хрустящей корочки, намазать тонким слоем масла и, пока он горячий, положить два ломтика сыра. Приготовить веточку укропа и ломтик помидора. Тут главное — проявить силу воли и дождаться, пока сыр расплавится. Укроп, помидор сверху — и вуаля! В сочетании со сладким кофе — чистый и абсолютный кайф. Корочка хрустит на зубах, соленый мягкий сыр контрастирует со сладостью напитка, а помидор и укроп придают лакомству пикантность.

Как здорово, что теперь я могу есть что хочу и сколько хочу! Все-таки еда — самое доступное удовольствие. Поборов желание сделать еще бутербродов и объесться, я побежал в библиотеку. Сперва — в нашу, расположенную в пяти минутах ходьбы от дома.

Библиотекарша отчитала меня за то, что я не в школе, и сказала, что «Коммерсантъ» они вообще не выписывают. Чтобы вхолостую визит не пропал, я спросил, есть ли «Хроники Амбера», последние книги. Оказалось, что были только две, но первую не вернули злые люди, потому вторая — только в читальном зале.

Пришлось мне ехать в центр, потому что, если сейчас пойду в школу, надо будет сидеть на уроках. Отправился я туда на автобусе — мопед рискованно надолго оставлять без присмотра, а в библиотеку его закатить не дадут. Вышел на конечной, возле рынка, где все было по-прежнему: роился народ, орали зазывалы, старушки продавали зеленые шары маклюры — для суставов, от геморроя, импотенции, слабоумия и порчи. Самое смешное, что эта маклюра в ста метрах от рынка растет, падает на дорогу, и машины давят плоды колесами.

Виноград у торговцев еще был, а также изобиловали груши и яблоки, а вот инжир в наших краях уже не спел — похолодало. Зато на подходе хурма, и она здорово разнообразит наш с дедом ассортимент, ведь то, что продавалось на московских рынках, есть было невозможно.

Возле главного входа в рынок, который с другой стороны, наверняка уже стоял на посту тезка-валютчик. Проведать его, что ли? Узнать, последовал ли он совету не поддаваться панике по время событий Черного октября? А заодно дам ему команду скупать ваучеры. Нет, рано. Это надо делать, начиная с апреля, когда инфляция разгуляется.

Решив отложить встречу с Павлом до субботы, когда придется менять доллары, я двинулся к библиотеке Прошел метров сто, и тут мне на глаза попались два натужно улыбающихся паренька, они напоминали одуванчики: один сдутый, второй — со светлыми волосами, торчащими в стороны. На обоих, как жилеты, были надеты огромные таблички: «МММ», ждем вас! Мы рядом!' — и зеленая эмблема в форме яйца с тремя веселыми буквами.

Так… Похоже, библиотека мне больше не нужна.

Я подошел к пареньку справа, с одуванчиком на голове, и сказал:

— Привет. Вы же «МММ» рекламируете, да?

Парни закивали, синхронно перетаптываясь с ноги на ногу.

— А где тут пункт продажи ваучеров?

Оба так же синхронно кивнули на универсам, и ответил парень, бритый наголо:

— Пока там. Стоит будка сразу за входом, увидишь.

— Спасибо. А как давно пункт открылся? — уточнил я, не особо рассчитывая на ответ.

— Да фиг знает, — дернул плечами одуванчик. — Мы тут толькопятый день стоим.

— Ясно, спасибо.

Я направился к универсаму, вошел внутрь. Парень не обманул: возле входа стоял маленький ларек с эмблемой «МММ», похожий на те, где продавали билеты «Спортлото», весь обклеенный Леней Голубковым, Мавроди и графиком, где вместо цифр — сапоги, шуба, автомобиль. Акции желали купить две замызганные тетушки и школьник, примерно мой ровесник.

Метрах в десяти от ларька работал сварщик, монтировал железный каркас, где угадывался дверной проем. Я пристроился за школьником. Очередь двигалась медленно, женщина-кассир долго объясняла второй тетушке, не решающейся расстаться с деньгами, что акции стремительно набирают в цене, завтра дороже, чем вчера. И дальше в том же духе. Наконец ликбез закончился, покупательница, разинув рот, уставилась на листок с курсом купли-продажи акций, прикрепленный над окошком: покупка 5300, продажа 5350. Смотрится все, как курс обмена валют, и можно рассказать экономически неграмотному человеку, что эти 50 рублей разницы и есть то, что обеспечивает фантастический рост цены акций.

Паренек передо мной приобрел ваучер и понес его перед собой, как флаг, блаженно улыбаясь. Наверное, разбил копилку, все сбережения выгреб.

— Здравствуйте, — сказал я в окошко. — Скажите, а как давно открылся этот пункт купли-продажи?

Наверное, это был самый глупый вопрос, который услышала продавщица, распахнула глаза. Но все-таки ответила:

— Недели три как.

— Спасибо, — кивнул я и удалился, чем привел ее в замешательство.

Значит, в Москве торговля ваучерами началась примерно полтора месяца назад — гораздо раньше, чем я приехал спасать деда. Очень, ну просто чертовски интересно! Значит, я путаюсь в датах, а не реальность так стремительно меняется. А еще это значит, что на обогащение у мамы есть в худшем случае два месяца, в лучшем — четыре. Правильнее ориентироваться на два.

Спросив у прохожего, который час — двенадцать двадцать — я, обходя рынок по дуге, направился к своей остановке мимо стихийных торговых рядом, дивясь ценам. Виноград — в среднем четыреста (нам сдают оптом по 250). Груши — столько же, яблоки так вообще по сотке, но в Москве свои есть, и они дешевые, перепродавать их нет смысла: больше замучаешься все это таскать.

Взгляд зацепился за знакомую фигуру стоящего спиной мужчины, его под руку держала щебечущая блондиночка в беретике и короткой клетчатой юбке и спортивной олимпийке. Мужчина повернул голову, и я узнал отца. Он знатно раздобрел, и на бритом затылке появились складки.

Я мотнул головой — а вдруг показалось? Думал, девчонка, которая ему в дочери годится, случайно его так взяла, скоро она отстранится, будет держать дистанцию, но нет! Папаня положил пятерню на ее задницу и сжал пальцы. Девочка захихикала.

Сердце затарабанило, казалось, в горле, меня захлестнуло возмущение. Первым желанием было поравняться с ними и прямым текстом спросить, как здоровье Анны, не мучает ли ее токсикоз. Но есть ли у меня право так делать? В конце концов, он не матери моей изменяет, а Лялиной, с которой они даже не расписаны.

Женщине, которая от него беременная, и Мартыновых в апреле или мае станет больше, даже если отец не даст ему свою фамилию, и мелкий останется Лялиным.

Стало отвратительно. Вроде бы сын за отца не отвечает и все такое, а чувство, как будто я как-то причастен к его поступкам. Не сходя с места, я проводил взглядом счастливую парочку.

Девчонка висла на моем родителе и щебетала. Он цвел и пах, как бордовая георгина, которую он купил девочке. А ведь мне не за Лялину больше обидно, а за вот эту дурочку — из-за ассоциации с Наташкой. Наверняка мечтает вырвать свое сокровище из лап мегеры-жены. Потом забеременеет и тоже перестанет быть нужной, а алиментов не дождется, сама тянуть будет ребенка.

А ведь скажи все как есть, пытаясь её уберечь — не поверит.

Настроение испортилось. Вспомнился кадр из известного фильма, как мальчик плачет, бьет подушку и орет: «Мой папа — м****к!»

Стоя на остановке, я запрокинул голову, глядя на ярко-синее небо с круглыми облаками с плоским низом, словно их кто-то слепил из ваты и положил на прозрачное голубое стекло. Все-таки как у нас на юге хорошо! Конец октября, а достаточно олимпийки, чтобы не замерзнуть, и то только утром и вечером, сейчас температура точно выше двадцати.

Но еще неделя-две — и на город обрушится ураган небывалой разрушительной силы, который войдет в историю. Будут падать деревья, рваться провода, летать крыши домов, а возле сядут на мель оледенелые корабли, прибитые к берегу штормом. С +20 температура опустится до −10, я помню этот ураган так, словно он был вчера, но точные даты стёрлись из памяти.

В школу я приехал в начале второго, шестой урок еще не закончился, и школьные коридоры будто замерли в ожидании звонка, чтобы взорваться детскими криками и топотом спешащих домой учеников, только в курилке во дворе, возле здания, где проходили уроки труда, кучковались малолетние курильщики.

Я направился к директорскому кабинету, обогнув стенд со стенгазетой, где наконец увековечили Бориса с кистями и холстом, а также запоздало поздравляли Рамиля со вторым местом в турнире. Причем десятиклассники, которые эту газету делали, не особо заморачивались: нарисовали тела в стиле «палка-палка-огуречик», а головы просто наклеили, вырезав из фотографий.

На стук в дверь ответила секретарша Аллочка:

— Да-да, входите.

На секунду меня сковал страх пред лицом начальствующим. Я быстро его пересилил и переступил порог, кивнул на дверь дрэка.

— Здравствуйте. Геннадий Константинович у себя? Можно к нему?

— Здравствуй, Павел, — улыбнулась она, покосилась на дверь. — Он сейчас занят. По какому ты вопросу?

Занят, значит. Ладно…

— По вопросу аренды помещения, стоящего на балансе школы, — вернул улыбку я. — Дело безотлагательное. Я подожду, сколько надо.

Аллочка, рассчитывающая меня быстро отшить, растерялась.

— Срочное, значит? — Она встала, постучалась к директору и крикнула: — Геннадий Константинович! Тут к вам Мартынов Павел. Говорит, срочное дело.

Дрэк что-то буркнул, и секретарша, разобрав в реплике утвердительный ответ, мне кивнула.

— Входи, Павлик.

Пошлет, не пошлет? Как бы поубедительнее ему все объяснить… Еще полсекунды сомнений, и я в кабинете дрэка. Увидев меня, он отодвинул журнал, сплел пальцы рук.

— Ну, здравствуй, Павел. Что стряслось?

Я подвинул к его столу массивный стул.

— Можно присесть? Двумя словами я не ограничусь.

Дрэк заинтересовался, шевельнул лысыми надбровными дугами.

— Ну, давай. Выкладывай.

— Начну со школьных дел. Я пропустил две недели, как решить с пересдачей? Справки от врача у меня нет, потому что я был в Москве, нужно было помочь деду, который попал в больницу в результате ограбления и не мог ходить.

Директор нахмурился.

— Достаточно будет объяснительной от матери. Но — убедительной объяснительной. Но ты ведь не за этим пришел, такие вопросы решаются с учителями в индивидуальном порядке.

— Вы проницательны, — сказал я и начал издалека: — Вы, наверное, заметили, как выросла успеваемость учеников 9 «Б». Так ведь?

— Допустим, — заподозрив неладное, насторожился он.

— Все дело в том, что мы практически всем классом собирались в подвале, тренировались и делали уроки, подтягивали отстающих, развивались физически. Именно благодаря этим тренировкам Рамиль выиграл на турнире.

— Молодцы, одобряю. Но это не объясняет, почему ты здесь.

— Пока я был в Москве, наш подвал захватили бандиты, повесили замок. Туда теперь не попасть. И я пришел к вам за помощью. Пока найдем новое пристанище, хотелось бы продолжить тренировки, а, кроме нашего спортзала, делать это негде. Мы очень ждем ваше одобрение и очень на вас рассчитываем.

Я сделал лицо, как у кота из «Шрека». Дрэк крякнул, поскреб лысину. Еще раз крякнул, скосил на меня глаза и заерзал на стуле. Ощущение было, словно он хочет о чем-то попросить, но стесняется. Придется ему помочь.

— Понимаю, что это дополнительные хлопоты. Нас нельзя оставлять без присмотра, нужно как-то оформить, например, кружок бокса… Потому, если нужно что-то для школы, мы с радостью это сделаем. Или скинемся на необходимое.

Захотелось передернуть плечами от «в конце года скинуться на окна». В нашей школе поборы начались, когда я учился в десятом классе. Каждый год мы собирали деньги то на новые окна, то на занавески, то на столы. Но занавески купили только раз, второй раз хватило лишь на краску, а потом, когда воцарилась Джусиха, Боря жаловался, что в классах ничего не менялось.

Дрэк водрузил на нос круглые очки в толстой черной оправе, потер переносицу, снова посмотрел на меня, и в его взгляде появилась заинтересованность.

— Я подумаю, — сказал он.

— Мне можно рассчитывать на утвердительный ответ? — улыбнулся я.

— Это очень вероятно, — обнадежил меня он.

Что сделать, дабы приблизить его согласие? Как здорово было бы, если бы этот разговор вел кто-то взрослый, например, мой отец, будь он нормальным. С ним дрэк вел бы диалог на равных.

— И все-таки…

— Спортзал, — воздел перст Дрэк. — Там косметического ремонта не было уже очень-очень давно. Краска со стен слезла, пол облупился, маты порвались, а финансирования нет!

— Не вопрос! — просиял я. — Одна просьба: составьте смету, чего и сколько надо. Мы это все закупим, и завтра приступим…

— Не пори горячку, — осадил меня Геннадий Константинович. — Пока все закупите, полдня пройдет. Столько же займет подготовка. Если заниматься покраской в воскресенье, зал не успеет проветриться к понедельнику. Вот на каникулах — самое время. Если вы это сделаете, зал в вашем распоряжении три раза в неделю с восемнадцати до девятнадцати.

— До двадцати, — попытался торговаться я. — Вам не принципиально, нам важно.

— Хорошо. Единственное условие: с вами должен быть взрослый, который возьмет на себя ответственность за вас. Пусть он приходит в понедельник, договоримся, подпишем договор и — занимайтесь на здоровье.

Хотелось возразить, но я поставил себя на место дрэка и понял, что он прав: случить с нами что, это подсудное дело. Придется уламывать физрука, чтобы оформил кружок и приходил в условленное время нас пасти, но не мешать. Учитывая тотальное обнищание народа, лишняя тысяча ему не помешает.

— Спасибо, Геннадий Константинович!

Откланявшись, я побежал домой — поужинать, потом — к Илье, обзвонить клиентов перед завтрашним питчингом кофе, и только потом — в театр к Андрею, прихватив антикварные вещи, и лишь потом разговаривать с отцом о «Славянах».

При мысли о том, что увижу его, стало тошно. Лучше бы его не было дома, Лялиной и ее связей будет достаточно.

Глава 5

Закулисье

В театр я ехал на автобусе, потому что на мопеде был риск повредить фарфоровую лампу, да и в театр его закатить не дадут, а в прошлый раз чуть там не угнали моего Карпа.

Представляя встречу с Андреем, взрослым мужиком, который объедает мою семью, я сам себя накручивал. С одной стороны, надо узнать реальную стоимость керосиновой лампы и старинной иконы, а значит, ссориться с зятем нельзя, с другой — следовало как можно скорее пристыдить его, что сидеть на шее малолетней девчонки — последнее дело.

В холле театра мне встретилась тонкая совершенно седая бабуля, при макияже и с маникюром, с волосами, уложенными в старомодную прическу и убранными под дымчатый газовый платок. Такой даме разве что пожилую графиню играть, но никак не тащить ведро и швабру. Нет, слово «тащить» не подходит — она несла все это гордо, с таким достоинством, что я не выдержал, подошел к ней и спросил:

— Извините, вам помочь?

Не то чтобы я хотел помогать — само так получилось. Поставив ведро, она повернулась ко мне, посмотрела по-доброму и произнесла хорошо поставленным голосом:

— Спасибо, молодой человек. Чем тут поможешь?

Ведро было полно на треть. Я замешкался, и пожилая женщина воспользовалась моментом, поделилась:

— Театр умирает. Стареет и умирает — совсем как человек, который никому не нужен. Как всеми забытый актер. Зарплаты третий месяц нет, на энтузиазме работаем. И гардеробщиками, и уборщиками. Хорошо, хоть пенсия у меня. Да что это я, у нас и ставок-то нет.

— Вы актриса? — уточнил я. — Это видно.

— Заслуженная артистка, — сказала она с печалью — то ли потому, что я ее не узнал, то ли оттого, что приходится влачить жалкое существование. — А раньше, при Брежневе, в Кремль ездили! И на гастроли по всей стране!

Зато окончательно стало ясно, что Андрей сидит без денег, и, да, Наташка его содержит. Я спросил, где находится декоратор.

— Цеха у нас тоже нет. Декоратор, он же бутафор работает за сценой справа. На чистом энтузиазме! Золотой человек Андрей Андреевич. Он сейчас должен быть там.

Человек, может, и золотой, но его женщина — несчастнейшее создание.

Поблагодарив заслуженную артистку, я вошел в зрительский зал, погруженный в полумрак. В тишине, плотной, как бордовые сценические занавески, стучал молоток, звук множился эхом. На этот стук я и направился, поднялся по ступенькам на сцену.

Я ошибся: стучал не молоток, а топорик, которым Андрей забивал гвозди в трон из фанеры и палок. Вокруг валялись обрезки фанеры, картон, у стены сложили нарисованные на картоне избы и деревья: стволы отдельно, кроны отдельно. Увлеченный работой, Андрей меня не замечал. Пришлось его окликнуть:

— Привет.

Вроде негромко сказал, но Андрей вздрогнул, распрямился, выронив топорик — он упал обухом на ногу. Закусив губу, мой престарелый зять зашипел, запрыгал на одной ноге, подтянув колено ушибленной к животу.

— Извините, не хотел напугать. Вы прошли тест на…

Прыгая, Андрей с трудом удержал равновесие и едва не развалил будущий трон.

— Джентльменство, — закончил я.

Мои слова подействовали, как лед на ушиб. Андрей сразу забыл о боли и спросил:

— Почему?

— Только истинный джентльмен, споткнувшись о кошку, назовет ее кошкой.

Андрей рассмеялся, хохотал он от души, невозможно было не разделить его веселье.

— Хорошо сказал! Что это у тебя? — Он кивнул на упакованную керосиновую лампу, которую я держал, как жезл.

— Антикварные вещи. Наташа сказала, вы разбираетесь.

Положив на трон икону, тоже упакованную, я развернул лампу.

— Сказали, что это девятнадцатый век.

Андрей взял лампу, затаив дыхание, повертел в руках, задышал, словно касался груди женщины, которую всю жизнь добивался.

— Какая красота! Откуда она у тебя?

— В Москве на барахолке купил. Что думаете?

— Фарфор… а роспись какая! А ковка! — Он погладил медную девушку. — Произведение искусства!

— Вердикт?

— Не скажу, — мотнул головой Андрей. — Но видно, что вещь дорогая. Есть один ростовщик знакомый, могу ему показать. — Он посмотрел, будто извиняясь: — Хочешь — вместе пойдем. Если ты пойдешь один, обманет. Меня не обманет, мы друзья.

Вспомнилось, как я-взрослый шутил про южный сервис: одни и те же услуги стоят по-разному. Есть цена для всех, а есть — для своих, по-братски. То есть в два раза дороже. Внешность Андрея так и вопила: «Вот он я, обмани меня! Ну пожалуйста!»

— Сколько дали бы, если б были перекупщиком?

Андрей надул щеки и шумно выдохнул. Поскреб темечко, мотнул седой лохматой головой.

— Долларов сто минимум… Нет, больше. Намного больше, если она импортная. За сколько купил?

— Меньше, чем за сто, — уклончиво ответил я. — Причем намного.

Делим на два и убираем ноль.

Приставать с расспросами Андрей не стал, ходил, держа лампу, как младенца. Споткнулся о распиленную доску и отдал предмет старины мне.

— Фарфор потемнел, можно что-то сделать? — спросил я.

— Элементарно! Я сам могу.

— Но я пришел не из-за нее, есть еще кое-что.

Я развернул икону. Андрей спикировал на нее коршуном, перевернул обратной стороной, и у него задрожали руки.

— Господи-божечки! — Он провел пальцем по полуразрушенной рейке, скрепляющей деревяшки. — Шестнадцатый век как минимум.

— Как ты узнал? — поинтересовался я, от волнения переходя на ты.

— Краски. Кажется, в восемнадцатом веке использовали масляные, а тут — нет. И вот эта реечка, шпонка, тонкая и плоская. В разное время использовались разные. Господи, да от нее не осталось ничего! Позже они стали другими.

— Там силуэт мужчины. Кто это? Иисус?

— Кто-то с книгой. Может, и Иисус… Хотя нет, вроде не похож. — Андрей прищурился. — Но точно не Богородица. Да кто угодно может быть. Имя святого, увы, затерто. Любой христианский святой — это прежде всего книжник, священная книга — символ, понимаешь? Часть его самого.

Я потер лоб и спросил:

— Думаю, мало кто из них был грамотным.

— Говорю же — символ! — то ли возмутился, то ли обиделся он.

— А можно ее восстановить? Осветлить, чтобы хотя бы образ был узнаваемым.

— Можно. И это не так сложно, как кажется, — обнадежил меня он. — Есть знакомый реставратор… Да я и сам могу, это чистая химия… Но не рискну: опыта мало.

Ненадолго задумавшись, Андрей сказал виновато:

— Но он бесплатно работать не будет.

— Не вопрос. Узнаешь у него, что почем?

— Это же надо! Она бесценна! — Будто не слыша меня, он вскинул голову. — Четыре века! Ты представляешь, что видела эта икона, что она может рассказать?

Как-то не по себе стало: для кого-то это святыня, а для меня — просто дорогой предмет. Да и для Андрея — святыня. Не потому, что он верующий, а оттого, что знает истинную цену таких вещей, и она измеряется не деньгами.

Он и сам по роду своей деятельности был немного художником, немного плотником, но — творцом. Я не спешил забирать икону, Андрей — не торопился с ней расставаться.

Наконец вернул ее.

— Я спрошу у реставратора. Потом, если не доверяешь мне, пойдем к нему вместе, и пусть работает под присмотром, а то мало ли.

— Дело не в том, доверяю или нет. Если она действительно ценная… В наше время убивают и за сто долларов. Но ты узнай, да.

Андрей забыл о своей работе, заходил по сцене туда-сюда. Никакой актер не сыграл бы лучше вдохновленного и озадаченного человека. Казалось, мир перестал для него существовать.

— Если он возьмется, — сказал я, — договаривайся на вечер любого дня, часов на девять. Попрошу кого-нибудь сурового и внушительного тебя подстраховать.

На ум пришел разве что Каналья, и я поймал себя на мысли, что он единственный взрослый мужчина, которому можно доверять на все сто процентов.

— Это… это фантастика! — с придыханием проговорил он. — Ты нашел больше, чем клад! Вот это я называю везением!

Я неспешно упаковал икону, потом — лампу и подумал, что это самые ценные вещи в нашей квартире. Но переживать о их сохранности вряд ли стоит: если залезет какой наркоман, то вынесет в первую очередь телик и кастрюли. Может, вещами прельстится, а антиквариат сочтет хламом. Только если Андрей кому-то похвастается, вот только тогда воры нагрянут конкретно за иконой и лампой. А ведь он наверняка разболтает! Потому я сказал:

— Андрей, никому не говори, что эти вещи мои. Чьи угодно, придумай что-нибудь, но обо мне или о моей семье — ни слова.

Зять на долю секунды остолбенел, кивнул, как болванчик, и я понял, что сделал — внушил ему, и, похоже, успешно. Промелькнула мысль внушить, чтобы забыл Наташку, но я отогнал ее. Может, лучше внушить, чтобы устроился на работу, где платят, и слез наконец с шеи малолетки?

— Вам тут деньги задерживают? — осторожно поинтересовался я.

Вместо ответа он тяжело вздохнул.

— Не просто задерживают — хуже! Тут нет ставки «актер», представляешь? Все они — энтузиасты, работают кто где, вечером собираются на репетицию. Я и сам думал бросить, но как? — Он обвел сцену театральным жестом. — Что будет, если все пойдут торговать на рынок? Не останется ни учителей, ни врачей, ни милиционеров, ни нас. Наши актеры — те люди, на которых держится то хорошее, что осталось. Как долго продержится — вопрос. Но мы постараемся, чтобы — подольше. А там… наверное… Нет, должен появиться свет в черноте, нельзя же все время так.

— Конечно появится этот свет, — обнадежил я Андрея. — Но не завтра и не через год. Лет через десять.

Он смолк и сделался маленьким, жалким, и я понял: лишить его театра — все равно, что медленно убить. Но можно ведь совмещать театр и другой вид деятельности, уж на еду точно будет хватать.

— И еще, — сказал я. — Разговор между нами, Наташе — ни слова, договорились?

Он кивнул, и я продолжил:

— Наташа ворует дома еду. Это неправильно, когда шестнадцатилетняя девочка…

Другой бы пошел в отказ — типа, ничего не знаю. Андрей начал менять цвет, маскируясь под занавески. Сперва покраснели его глаза, потом — нос, шея, щеки, и он залился краской, сел прямо на сцену, зажмурившись и сжав переносицу пальцами. Хоть картину пиши: Отелло, терзающийся после удушения Дездемоны.

Зато я увидел, что у этого человека совесть больше него самого, и она не позволит и дальше так поступать, сожрет.

Мне много ему хотелось сказать, но теперь было ясно, что он и сам все понимает. Возможно, раньше не хотел верить в очевидное, ведь Наташка — лицедейка, и что угодно могла ему наплести. А теперь реальность обрушилась со всей своей беспощадностью.

Что делает ему честь, оправдываться он не стал, просто сказал:

— Я подумаю, как это можно исправить. На худой конец и правда на рынок пойду.

Пару минут мы молчали. Наконец Андрей успокоился и, стараясь не смотреть мне в глаза, пробормотал:

— Хочешь, я расскажу, что тут у нас? — Он будто хотел отвлечь меня от неприятного разговора, схватил длинную палку, оплетенную разлохмаченной бечевкой. — Смотри, это пальма. Точнее ствол, правда, как настоящий? Наташа придумала, для «Курортного романа», эту пьесу написал местный драматург. А вот листья. Правда, как живые? А ведь можно было бы просто нарисовать деревья, но так есть эффект присутствия. И вон, видишь, дома? Мы собирали картон, скрепляли листы между собой. И получилось, как в Ялте, и колоннада эта… Там, в Крыму есть такие беседки. У нас негде это хранить, в здании давно не было ремонта, и все разборное. Причем я так придумал, чтобы потом можно было комбинировать детали и делать новые декорации из старых.

Он бегал от декорации к декорации, рассказывал об их истории, и театр оживал, казалось, теперь мы актеры, а все персонажи, которым дали жизнь на этой сцене, расселись в полумраке и наблюдали за нами. Вскоре Андрей так увлекся, что забыл о недавнем неприятном разговоре. Его воодушевление передалось мне. Пять минут, и я, забыв о делах и заботах, с интересом слушал про новых и старых актеров этого театре, про Софию Львовну, которая когда-то блистала на гастролях, ее знали во многих городах Союза, а теперь талантливая актриса вынуждена мыть пол и, когда не играет, бесплатно работать гардеробщицей, как и многие другие актеры.

Рассказывал, что Людмила Никифоровна, тоже заслуженная артистка, — швея, и все костюмы шьет за свой счет, потому что неплохо зарабатывает, особенно — перед выпускными. А еще у нее талант находить спонсоров среди новых русских, но ради этого в современных постановках приходится вводить эпизодических персонажей и называть именами меценатов или — благодарить их со сцены. Если бы не этот источник дохода — точно пропали бы.

Андрей вызвался проводить меня до выхода, я поначалу спешил, но в коридоре сбавил шаг и остановился у стены с развешанными портретами актеров. София Львовна белозубо улыбалась с фотографии, где ей было лет тридцать. Роскошная брюнетка с пухлыми губами и газельими глазами.

Очень хотелось найти Людмилу Никифоровну, актрису, которая, чтобы выжить, работает швеей. Вот она, полная женщина с исконно русским добрым лицом. Эдакая всеобщая мать.

Когда я возвращался домой, уже стемнело.

Теперь надо к Илье, чтобы позвонить клиентам насчет кофе, а потом — в гости к отцу.

Вспомнились слова Андрея, что, если все пойдут на рынок, не будет учителей, врачей, милиционеров, актеров… Но не ментов. Менты в нашей стране смогут урвать свое при любом раскладе.

Друзья, по многочисленным просьбам сегодня же будет и вторая глава, большая. Но чуть позже: редактирую.

Глава 6

Менты, торпеды и все-все-все

Пятерым клиентам, которые покупают у меня кофе, дозвониться не удалось. У шестерых телефоны дома отсутствовали, и с ними было не связаться. Те, кто взял трубку, а их было семь человек, проявили заинтересованность, и лишь одна дама возмутилась тем, что я поднял цену. Остальные восприняли информацию лояльно, все они занимались оптовыми закупками и представляли масштабы инфляции. Но на всякий случай я проводил ликбез по экономике, предупреждал, что это не последнее увеличение цены.

Видимо, я так грамотно излагал, что две дамы пытались со мной заигрывать по телефону — видимо, представляли, что говорит Каналья — ну не мелкий же, откуда ему все это знать?

В общем, есть надежда, что завтра уйдет целый пак.

Закончив с обзвоном, я договорился с Ильей о завтрашней поездке в областной центр. Решили добираться на электричке, потому что сто километров на мопеде туда и обратно, да вдвоем — слишком рискованно.

После я забежал домой за мопедом, стоящим на балконе, чтобы поехать к отцу. Прошмыгнул мимо Наташки, лежащей на диване и что-то читающей под бормотание телевизора.

— Павлик! — крикнула мама из кухни. — Опять ты в бегах, как гончая. Уж забыла, как ты выглядишь.

Пришлось возвращаться. Довольная и румяная мама суетилась у плиты.

— Будешь макароны с отбивными? Бабушка нас просто спасает! Вся морозилка мясом забита.

Не дожидаясь ответа, мама принялась накладывать мне макароны, поставила на стол, рядом с оладьями. Посыпала укропом, полила подливкой. От ароматов закружилась голова.

— Просто праздник какой-то! — я потер ладони и, прежде чем приступить к ужину, сменил тему: — Кстати, я подумал про «МММ».

Мама замерла, уселась напротив, буравя меня жадными глазами.

— Можно брать, — дал добро я. — За виноград я тебе деньги выплачу, может, сверху накину. Но есть одно условие.

— Какое? — От возбуждения она начала притопывать.

— Через два месяца все продать и забыть об «МММ».

— Почему? — округлила глаза мама.

— Давай я поем и объясню, хорошо?

Она кивнула, подперла голову рукой и с любовью смотрела, как я ем. То ли и правда в ней проснулась любовь ко мне, то ли случилось что-то хорошее, чем она не хочет делиться.

Отбивная таяла во рту. Все было таким вкусным, что ел бы и ел. И мой прожорливый организм требовал еще и еще, но я заставил себя остановиться. Ему только дай волю, и через пару месяцев я снова пухляш. Еще ж оладьи с абрикосовым вареньем, м-м-м!

Поужинав, я блаженно закрыл глаза. Посидел так немного, сходил в спальню за листком бумаги и карандашом, сообразил, что Бориса нет.

— А где Боря? — спросил я, возвращаясь на кухню.

— На рисование поехал. Скоро должен вернуться. Так почему надо продавать акции, если они так стремительно дорожают?

— Это тебя не настораживает? — поинтересовался я. — Все обесценивается, зарплаты не платят, заводы банкротятся, а эти акции растут в цене. Разве не подозрительно?

— Ну-у-у… Там же разница курса. Продаются они по одной цене, а покупают их по другой.

— Я видел курс. Разница — пятьдесят рублей. Смотри. — Я нарисовал круг. — Допустим, это сто человек. Они акции купили по пять тысяч. Вот этот круг — сто человек, продавшие акции по четыре тысячи девятьсот пятьдесят. Умножаем сто на пятьдесят, получаем пять тысяч. Достаточно ли этого, чтобы обеспечить такой стремительный рост? Еще ж надо заплатить за аренду помещений, зарплату сотрудникам выплатить.

— Но там же не сто человек! Сотни тысяч.

Я произвел те же расчеты и сказал:

— Допустим, сто тысяч человек в день покупает акции по пять тысяч и столько же продает по четыре девятьсот пятьдесят. Доход компании — пять миллионов в день. А акции в день на столько дорожают?

— Обещают тысячу процентов годовых минимум. Курс увеличивается раз в две недели.

— То есть в месяц цена удваивается. Была тысяча, прошел месяц, и вот уже две. Так?

— Ну да. Но в реальности больше дорожают. Продавали за три, и вот уже пять! А в Москве вообще поначалу — по тысяче. Представляешь, сколько вовлечено людей!

— Берем сто процентов в месяц. Пять миллионов умножаем на тридцать дней в месяце. Получаем сто пятьдесят миллионов — месячный доход компании. Но у нас есть сто тысяч, которые ежемесячно покупают акции, причем по цене, выросшей вдвое. Какую сумму должна выплатить компания этим людям? Пять тысяч — столько заработает каждый, кто купил по пять, а продал по десять через месяц — умножаем на сто тысяч. Пятьсот миллионов компании надо им выплатит. Видишь?

— Это доход в месяц, — Я обвел 150 000 000.

— А это надо заплатить тем, кто продаст акции через месяц. — Я обвел 500 000 000.

Мама схватилась за покрасневшие щеки, округлила глаза и почесала лоб, свела брови у переносицы, пытаясь понять, где ошибка в расчетах, ведь ей так красиво рассказали, что такой рост цены акций — нормально, а ничего не бьется.

— Причем эти пятьсот миллионов надо отдать в день! А если в месяц, то сумма получается вот такая. Пятнадцать миллиардов. Еще раз говорю, расчет не стопроцентно точный, ты можешь пересчитать.

— И где они их берут? — развела руками мама.

Я аж на стуле подпрыгнул, щелкнул пальцами.

— Бинго! Правильный вопрос! Откуда деньги? Сама-то как думаешь?

Едва не плача, мама развела руками.

— А я тебе расскажу. То, что принесли эти, — я ткнул в кружок, обозначающий покупателей, — отдают тем. — Ручка уткнулась в круг-продавцов. — И что-то оставляют себе. В конце концов тем покупателям, что придут месяца через два-три, выплачивать дивиденды будет нечем, пузырь лопнет, и они останутся ни с чем. Но те, кто был в начале запуска лохотрона, обогатятся. Так что будь в начале. А потом все продавай.

У мамы стало такое лицо, словно она кого-то похоронила. Неужели дошло? Похоже, таки да.

— Это ж как Поле Чудес в Стране Дураков. Закопай свою монетку, вырастет денежное дерево. Тебе в лунку даже медячков подкинут — смотри, как колосится! А потом, когда ты почувствуешь себя в безопасности и закопаешь все свои золотые, всё отнимут. Такой вот крекс, пекс, фекс или как там.

— Поняла, — кивнула она. — Значит, не надо связываться?

— Еще как надо! За два месяца ты увеличишь сумму в четыре раза, а то и больше. Так что бери. Но, когда я скажу. Продавай. Сколько у тебя акций?

— Четыре.

— А брала почем?

— Три пятьсот. Получишь шестьдесят. Суммы, на которые купишь акции сейчас, увеличишь в четыре раза. Потом дело свое откроешь, подумаем какое. А те, кто не успел продать акции, пожадничал, будут локти кусать.

Мама немного воспрянула, вернув надежду на быстрый заработок, улыбнулась.

— Откуда ты все это знаешь?

— В Москве с соседским парнем познакомился, он на экономическом учится. — Я встал из-за стола. — Спасибо за ужин, он был великолепным!

— Я рада…

И тут вспомнилось кое-что еще.

— Ма, нам позарез нужен телефон. Тебе задание: узнать, что нужно, чтобы он появился у нас дома.

Думал, будет выть и жаловаться, что ее напрягли ненужным делом, но нет, снова улыбнулась, кивнула.

— Хорошо, сделаю.

Я покосился на нее с недоверием. Что с ней? Вечное недовольство сменилось позитивным настроем. Наконец вышла из ипохондрии после расставания с отцом? Или это обычные перепады настроения, какие бывают у женщин? Знала бы она, от кого избавилась!

А вот мне нужно к нему. Потому я еще раз похвалил ужин, спустил застоявшегося Карпа во двор и покатил к общежитию, где живет отец.

Там будто время остановилось: то же унылое здание, те же алкаши на пороге, тот же прогорклый застарелый запах еды в коридорах и — людские голоса, как в чистилище: детский плач, истеричный женский визг, пьяное бормотание, бормотание телевизоров, доносящееся из-за дверей комнат.

Сперва я постучался к Лике.

— Кто? — раздраженно спросила она.

— Сова открывай, медведь пришел! — проговорил я.

— Пашка, ты, что ли? — Лика распахнула дверь — свежая, румяная, в розовом халатике — посторонилась, зыркнула на родительскую комнату. — Заходи скорее.

— Это тебе, сестренка, подарочек из Москвы. — Я протянул набор блестящих заколок для волос и журнал «Космо».

Лика аж взвизгнула от радости, поцеловала в щеку и метнулась на кровать, перебирать драгоценности.

— Какая прелесть! У нас таких нет!

— Эксклюзив.

Подвинув висящие на спинке стула ее школьные вещи, я уселся, подождал, пока она переберет заколки и пролистает журнал, и только тогда спросил:

— Как отец, не достает больше?

Девушка скривилась.

— Нет. Но, как бы это сказать… довлеет. Я стараюсь с ним не пересекаться, когда он дома, к ним не хожу, он не ходит сюда. А если встречаемся, зыркает так, будто прибить хочет. Но не лезет, и на том спасибо.

Интересно, что там у Анны с беременностью?

— А мать что?

Лику перекосило, она сделала брови домиком, подумала немного и поделилась:

— Она беременная. Третий месяц уже. В следующее воскресенье свадьба.

Вот же родитель у меня! Свадьба на носу, а он малолеток пользует!

— И что ты думаешь по этому поводу?

— В апреле ей рожать. Она ведь уже старая, зачем ей это⁈ На меня ведь малого повесят, и мне конец, а поступать только через год. Надо выбрать универ подальше, и где берут на бюджет. — Она протяжно вздохнула, помолчала немного и добавила: — Буду жить в общаге.

Мне подумалось, что этот ребенок появится благодаря мне. Если бы не я, не было бы свадьбы, и Лялина не решилась бы стать матерью-одиночкой в такое время.

— С бюджетными местами сложно сейчас, везде надо башлять, — озвучил очевидное я.

— Пойду на учителя, там недобор. На училку русского языка.

— А с математикой у тебя как?

— Ненавижу. Да и, где матеша, туда всегда сложно поступать. Прости. Не надо тебя своими проблемами грузить. Переживу. Выживали же люди в концлагерях, а тут проще. Главное, чтобы дракон не лез.

— Он сейчас дома?

— Хрен знает. Уже должен быть. Ты к нему пришел? Явно ведь не просто так. Хотя… — Она уставилась на подарки.

Из солидарности я тоже скривился.

— Надо решить кое-что неприятное. Если его нет, не беда, поговорю с твоей мамой.

— Если его нет, скажешь мне? Книгу у них забыла.

— Скажу, — кивнул я, поднимаясь.

Открыв дверь, чуть не столкнулся с теткой, несущей из кухни кастрюлю. Посторонился, подошел к комнате Лялиной и постучал.

— Лика, входи, — прокричала она.

Но вошел я. Если Анна и удивилась, то вида не подала. Впрочем, она всегда такая безэмоциональная.

— Павлик! Вернулся уже?

Надо же, если она в курсе, где я был, значит и отец, который, вероятно, сейчас кувыркается с той девчонкой, тоже знает, что дед попал в беду, но никаких телодвижений не сделал, чтобы помириться с ним. А сам ведь поступает в разы хуже!

— Добрый вечер. — Я положил на стол зеленый халатик в шелестящем пакете. — Это вам.

— Ой, да не стоило!

И снова непонятно, радуется она или правда не стоило. Скорее первое, потому что Анна подошла, развернула упаковку и улыбнулась:

— Какая прелесть! Спасибо!

— Да не за что. — Я невольно посмотрел на ее живот, который еще не виден. — Как мой брат… или сестра?

— На удивление легко с ним… или с ней. Вообще не чувствую его, и никаких проблем.

— Пусть так и будет. Я, собственно, по делу. Хотел с отцом поговорить, но он задерживается… В общем, мне нужна помощь. Не помощь даже, а информация по вот этой группировке. — Я положил на стол листок, где записал все, что знал о «Славянах».

Повертев его в руках, Анна села за стол рядом со мной и сказала:

— Зачем тебе? Это беспредельщики, и они, слава богу, не наши.

— Похоже, уже ваши, — резюмировал я и рассказал о захвате нашего подвала, без упоминания Каретниковых.

Она слушала молча, потирая лоб. Когда я закончил, воцарилась тишина. Не говоря ни слова, пока Анна думала, я метнулся к Лике, сказал, что отца нет, и вернулся вместе с ней. Девушка схватила со стола книгу в мягком переплете, взяла печенье из стоящей на столе тарелки, и в этот момент дверь распахнулась. Лика дернулась, бросила печенье, что уже поднесла ко рту, втянула голову в плечи и, не глядя на отца, буркнула:

— Здрасьте. — И убежала к себе.

— Привет, па, — обернулся я и словил дежа вю.

Он точно так же возвращался к нам домой, недовольный и злой, искал, к чему придраться, устраивал скандалы — потому что с новой женщиной хорошо и интересно, а дома обязаловка. Теперь эта участь постигла Лялину. Неужели она не заметила перемены?

Изобразив улыбку, Анна поспешила к нему. Встав на цыпочки, потянулась губами к щеке, а он как бы невзначай отвернулся, позволил снять с себя олимпийку.

Н-да, все то же самое.

— Ты голодный?

— Нет. Встретились с мужиками, посидели, договорились в субботу на кабана идти.

О, знакомая песня! То рыбалка, то охота. И — украдкой наодеколониться перед выходом.

— Охота, это хорошо, — сказала Лялина. — Значит, будет мясо!

— Будет, — буркнул он и не поцеловал, клюнул ее в макушку и сразу же отстранился.

Шагнул к столу, взял мой листок, свел брови у переносицы:

— Это еще что? «Славяне»?

Мы с Лялиной переглянулись, она сказала:

— Да. У нас в городе.

— Да ну, — мотнул головой он.

— Похоже, готовят плацдарм, и прямо у нас под носом. Скоро в городе будет жарко.

— Это ты написал? — Отец потряс листком, глянув на меня.

Я кивнул на стул.

— Присаживайся, раз не голодный.

Пришлось в который раз рассказывать про захват базы, не упоминая нападение на Каретниковых, чтобы их не подставлять. Потому что с ментов станется прессовать Леонида Эдуардовича, чтобы он написал заявление. Возможно, рейдеров и получится привлечь, но главарь, Славинов, останется на свободе, ведь действовали его шестерки, и он непременно отомстит Каретниковым, чтобы другим лохам неповадно было.

Надо отдать ему должное, он правильно выстроил взаимодействие с подчиненными, оставаясь в тени и не рискуя. Охотясь на него, милиция уподобится медведю, гоняющему по лесу стаю шершней: пару штук прихлопнул, остальные разлетелись.

Что касается отца, я ему не доверял. Он никогда и ни с кем, кроме себя, не считался. Люди для него — всего лишь расходники. Никто не станет заморачиваться с охраной для Каретниковых. К тому же, напиши Леонид Эдуардович заявление, об этом Славинову сообщат, учитывая, кто его брат.

— Вдруг они в нашем подвале заложников держат? — прикинулся олухом я. — Или наркоту варят. Или, чего хуже, вдруг у них там склад оружия.

Отец сжал руками виски, вздохнул и резюмировал:

— Пока они в городе не беспредельничают. Возможно, и не будут. Значит, и предъявить им нечего! — Он развел руками с облегчением.

— Думаешь, это надолго? — криво усмехнулась Лялина и продолжила, меня не замечая: — Нам точно не нужна язва, которую потом не выведешь. Они ж неуправляемые!

Я мысленно перевел: и потечет баблишко мимо наших карманов в карман Егора Славинова, появится куча трупов и висяков. Похищения, вымогательства — кому оно надо?

— А что мы сделаем? — Он выместил досаду, хлопнув по столу так, что тарелка с печеньем подпрыгнула, уронив пару штук. — Что мы им предъявим? Мы же не можем просто взять и повязать их! Тем более, сама знаешь, что их банда — это как партизанские ячейки, быки из разных поселков не знают друг друга в лицо, многие того Славинова в глаза никогда не видели!

Он вскочил и заходил по комнате.

— Им и нас прихлопнуть труда не составит. — Поставил точку он.

— Ты сам знаешь, что делать. — Лялина прищурилась и стала похожа на ощетинившуюся кошку, не хотел бы я попасться ей на пути, когда она в таком состоянии.

Менты знают многих главарей банд, с некоторыми у них негласные договоренности. Вряд ли эти люди обрадуются появлению на их территории враждебной и чертовски опасной группировки.

Если с ними контактирует отец, а не кто-то другой, он в ближайшее время всех соберет и оповестит. Ну, я на его месте сделал бы так. А дальше пусть друг друга перебьют. Если — кто-то другой, плохо, очень плохо, у него может быть свой интерес.

Будто прочтя мысли друг друга, отец и Лялина уставились на меня.

— Номер машины там есть. — Я кивнул на листок. — Все, что можно было узнать, я узнал, теперь дело за вами.

Поджав губы, отец проговорил:

— Даже не знаю, благодарить тебя или нет.

— Мне кажется, правильнее действовать на опережение, — сказал я. — Это во-первых. Во-вторых, эти люди выгнали твоего сына на улицу. Теперь мне, Борису и одноклассникам негде коротать время, и у нас есть риски покатиться по наклонной.

Слушая меня, Лялина едва заметно кивала.

— Есть еще в-третьих и в-четвертых, но это к делу не относится. Я планирую закончить четверть на «отлично». — Я специально сделал паузу, дожидаясь его реакции.

— Это одна четверть, — проворчал он. — Сомневаюсь, что тебя хватит на целый год.

Что и требовалось доказать: ничего не меняется.

— Ну и жизни дедушки, которого я навещал в Москве, ничего не угрожает, — добавил я.

— Плевать, — отмахнулся он.

Захотелось его ударить. И я ударил, но словами:

— Мне кажется, его вина не так уж и велика, и тебе стоит хотя бы сделать вид, что ты простил его. Он хороший человек.

— Он для меня умер, — пригрозил мне отец. — Еще раз услышу о нем — выгоню.

— Не так уж велика, — повторил я и с трудом подавил желание ядовито улыбнуться. — Учитывая, что я видел на рынке сегодня около трех дня.

— И что же? — не поняла Лялина.

Отец напрягся, сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Как мужик бьет беременную жену, — солгал я, и в голосе зазвенел металл. — Вот где ужас.

Отец побледнел и устало сомкнул веки, его кадык дернулся. Лялина покачала головой и промолчала. Мне вспомнилось, как только что из домашней мышки она превратилась в хищницу, когда речь зашла о деле — такая может за себя постоять, в ментовке слабые не задерживаются. Причем мстить она будет планомерно и хладнокровно, это не мама, которая чуть что, сразу в рёв. И если отец ее бросит, она не пропадет и не даст пропасть ребенку.

Глава 7

Рынок, бабки, два стола

Из областного центра мы с Ильей возвращались рано. Друг поработал телохранителем, получил три тысячи и был довольным, как слон. Будь у меня мопед или машина, мы за пару часов управились бы, но общественный транспорт отъедал огромный кусок драгоценного времени. Если бы электрички ходили часто, уже в три дня мы стартовали бы назад, а так пришлось терять целый час.

А еще товара не хватило. Можно было бы продать больше, но я не рассчитал и, чтобы кофе хватило всем, пришлось припрятывать пачки. Наверное, все дело в наценке. Такого кофе не было ни у кого, плюс если кто-то что-то продавал, то увеличивал цену вдвое, а не как я, на пятьдесят пять процентов.

Вроде как я теряю прибыль, но, если задуматься, пять тысяч с пачки — это больше дневной зарплаты большинства людей. Так что жадничать не надо, правильнее брать товарооборотом.

И вот наконец мы дождались посадки на электричку. Шла она медленно, потому люди предпочитали автобусы, и пассажиров в вагоне было немного: по одному-двое на сиденье. Мы с Ильей уселись друг напротив друга и вгрызлись в «Сникерсы», которые я взял с собой.

На параллельном ряду сидела мама с очень толстой девочкой лет шести, которая гипнотизировала меня взглядом, как голодная собака. Аж неловко стало, но делиться было еще более неловко: во-первых, батончик я уже надкусил, во-вторых, девочка и так толстая, в-третьих, это будет выглядеть, как анекдот про еврейскую бабушку, мальчика и новых русских в ресторане, когда они пригласили внука за ломящийся стол, но бабушка сказала, что мальчик сыт. Кульминация там такая: «Не ссы мальчик, всем хватит».

Электричка тронулась. Я уставился на мелькающие за стеклами исписанные металлистами и панками бетонные стены и заборы, которые почему-то одинаковы во всех городах. В голове вертелась песня «Ундервуда», которая еще не написана, ее ждать лет двадцать пять: «Дела, как в тамбуре, сестричка: стекла, окна, стакан. Толкает электричку шайтан».

Илья сосредоточенно смотрел в окно, хмурился. Я достал учебник по анатомии, освежил в памяти строение спинного и головного мозга, прочитал про нервную и гуморальную регуляцию. Запомнил все, поражаясь гибкости детской памяти. Ушло на все минут сорок.

К тому моменту мы выехали из города и катили по полям, электричка стонала и покачивалась. Надрывались музыканты, кочующие по вагонам, и продавцы всякой белиберды и кроссвордов.

Через полтора часа поля сменились холмами, плоскогорьями и горами.

К концу пути задница приняла форму дощатой скамейки, на которой мы сидели, и прибытие на конечную воспринялось как избавление.

Случилось это в шесть часов вечера. Менять рубли на доллары было поздно — рынок закрылся, валютчик наверняка уже дома. Осталось обзвонить потенциальных клиентов курортного городка и спросить Андрея, поговорил ли он с антикваром-реставратором. Еще Каналья звал в гараж, чтобы похвастаться достижениями, и бабушка — в гости. Да и вообще, соскучился я по ним.

Значит, завтра так: торговля кофе, обмен денег, Каналья, Бабушка, звонок Андрею. Что забыл? Лидию и беспризорников. Надо решать этот вопрос в ближайшее время. В долгосрочной перспективе — приобретение участка и строительство дома со спортзалом, отдельным входом в гостевые номера. Этот дом объединит нас, и уже никто оттуда не выгонит.

В семь вечера мы приехали в свой поселок. Прежде чем заниматься обзвоном, я примкнул к нашей компании, делящей детскую площадку с мамашей, выгуливающей двухлетнего малыша, и двумя бабулями. Здесь были все, кроме Каюка, которому к бабушке ехать полтора часа, и Барика. Как сказал Кабанов, Серега заболел.

С наступлением темноты мамаша и бабули разошлись, Илья вынес магнитофон, и мы немного размялись.

Рамиль посокрушался, что перчатки и маты остались в подвале, а без них удары не отработаешь. Памфилов предложил:

— А давайте скинемся и выкупим наши вещи? Там мои кеды и штаны.

— Хрен им, — огрызнулся Рам. — Мало того, что они отжали наше, так еще и платить им? Во! — Он сделал неприличный жест в сторону второго подъезда.

Мне идея скинуться понравилась. Но ведь можно и просто договориться с рейдерами, да, там отморозки, но не звери же. Если не получится «просто», придется платить символическую сумму, это всяко дешевле, чем покупать все заново. К тому же на базе остались учебники и тетради. За телик, скорее всего, запросят кругленькую сумму, и с ним придется распрощаться.

О своей задумке я никому ничего не сказал, получится — замечательно, нет… Значит, нет, просто ничего не изменится.

Ден привязал фонарь к качелям, я окинул взглядом сосредоточенные лица друзей и сказал:

— Вчера встречался с дрэком, он согласился сдать нам в аренду спортзал на два часа, заниматься будем три раза в неделю.

— Ура! — заорала Гаечка, пару раз подпрыгнула и сделала колесо.

Мужик, выходящий из подъезда Ильи, аж остановился.

— Все равно он базу не заменит, — вздохнул Борис.

— Если не вернем эту, найдем другую, — пообещал я.

— Вернем? — с горечью в голосе сказала Алиса. — Как?

— Например, быков завалят, база снова будет ничьей. Их всех перестреляют рано или поздно.

— Ну не завтра же, — прошептал Кабанов, покосился на вход во второй подъезд. — А тренироваться надо уже сейчас. Пока тепло, можно и на улице. Но скоро начнутся дожди…

— Говорю же: спортзал будет. А к чему я… К тому, что на каникулах придется поработать, купить краску, согласовав с директором цвета, и обновить спортзал, зашить маты и все в таком же духе. Кто будет участвовать?

Я поднял руку, все без раздумий повторили жест. Лихолетова виновато сказала:

— Меня родоки поставят торговать, как раз хризантемы пошли. Но я постараюсь.

Борис спросил, притопывая от возбуждения:

— А можно будет что-то нарисовать на стене? Баскетболиста, например. Или гимнаста? А то у нас такой унылый спортзал!

— Это с дрэком надо решать, думаю, он будет не против.

— Так когда надо? — спросил Борис.

— На каникулах, они со следующего понедельника. Попытаюсь договориться, чтобы нас начали пускать туда раньше. Кстати, нужен взрослый, который возьмет на себя ответственность за нас. Вот ему надо скинуться.

— Не понял, — мотнул головой Димон Чабанов.

— Ну, без надзора взрослого нас пускать нельзя. Нужно, чтобы кто-то приходил с нами и там находился — по крайней мере пока. Может, чьи-то родители согласны помочь?

Все задумались, я продолжил:

— Если никто не согласится, придется скинуться на зарплату физруку и просить его типа вести кружок.

Подождав, пока они переварят информацию, я проговорил:

— Все, миссия выполнена, теперь пора по домам. Я две недели пропустил, надо сдавать материал, готовиться.

Пожав руки парням, мы с Ильей и Яном направились к Каретниковым. Ну вот, вопрос со спортзалом решен, будущие работники найдены и озадачены. Пришло время подыскивать участок, желательно свободный, можно — в дачном кооперативе. Вот только он должен быть большим, соток десять минимум, и недалеко от школы.

Будет участок — появится цель — хочешь-не хочешь, придется озадачиться строительством дома.

Воскресенье, 24. 10. 1993 г.

Вместо подготовки к урокам воскресенье я провел в разъездах. Сперва — продажа кофе в курортном городке. В этот раз я поехал один на мопеде. Помня вчерашние ошибки, взял не пак, а чуть больше, тридцать шесть пачек.

Погода выдалась сказочная: около двадцати пяти градусов тепла, бабочки порхают, по соснам в парке скачут белки. Пляж был забит, тут отдыхали и местные, не успевшие сменить загар на белесую кожу, и синюшные приезжие, спешащие впитать запоздалое тепло. Пахло водорослями, солнечные блики танцевали на дне, плескала волна, доносился детский смех. Из кособоких ларьков, стоящих вдоль набережной, тянуло жареным мясом.

Так хотелось послать все к чертям и как нырнуть! Но в кармане почти пятьсот тысяч, сто семьдесят чистыми. Пять часов поработал — и целое состояние! Вместе со вчерашним заработком двести девяносто тысяч чистых, около двухсот сорока долларов. За столько можно купить «Запорожец», подержанный видик, простенький телик или земельный участок.

Два, блин, дня! Никакого обмана, только смекалка и смелость! Так что купание отложу — слишком рискованно. Плюс две пачки кофе не продал, домой везу.

Возле памятнику Лермонтову я остановился, посмотрел на море, на горы, над которыми облака сливались в белое полотно, вздохнул, оседлал Карпа и покатил назад.

Теперь стояла задача на рынке обменять рубли на доллары; если получится, поболтать с валютчиком о скупке ваучеров и расспросить его, слышал ли он что-то про «Славян». Как человек, приближенный к криминальным кругам, он должен быть в курсе, кто есть кто. Не знаю, как себя поведут менты, будут ли оповещать местные группировки, потому открою второй фронт — пусть наши бандюки знают, что конкуренты готовят плацдарм, и готовятся.

На центральном рынке я был в полчетвертого. Первым делом поехал к валютчику — он вместе с напарницей был на своем месте. Стоял на ступенях, заведя руки за спину. С табличкой, висящей на груди, он напоминал разбойника, которого собираются вздернуть.

Но если подойти ближе, становится видно, что никакой это не разбойник, а честный меняла. Его напарница сидела на ящике, поставленном на ребро, и ела жареный арахис — в бумажном кульке, купленный у какой-то торговки семечками.

Меня опередила женщина, обменяла деньги, потом подошел дедок, что-то развернул — видимо, золото — получил деньги и ушел восвояси. И только потом к валютчику подошел я, выгреб рубли, оставив пять тысяч на карманные расходы, протянул ему.

— Давно тебя не было, — сказал он, пересчитывая деньги. — Болел?

— Деду помогал… в Ростове, — ответил я. — Он связки на ноге порвал.

— А-а-а.

Закончив считать, он жестом подозвал напарницу, озвучил сумму, которую она отдала мне: двести тридцать пять баксов.

— Доллар растет, как дурной, — пожаловался валютчик. — Не успеваешь зарабатывать. Только вчера курс был один, сегодня на тридцать рублей больше. Ты правильно делаешь, что скупаешь баксы.

— У меня есть вопрос, — перешел я к делу, распихивая деньги по карманам и часть определяя в рюкзак. — Слышал ли ты что-то про группировку «Славяне»?

Мой тезка почесал лоб.

— Что-то слышал, не помню что. Они ж не местные, да?

— Похищения предпринимателей, разбойные нападения, передел сфер влияния, рэкет…

Павел присвистнул.

— Богатый послужной список.

— Держат в страхе станицы, имеют крышу в ментовке и структуру типа партизанских ячеек. В банду берут только военных, бывших и нынешних, умеющих обращаться с оружием.

— Солидно. К чему разговор?

Я отошел в сторону, позволяя старушке купить пятнадцать баксов, снова приблизился и сказал:

— Они в нашем городе арендовали склад, отжали подвал, где мы тренировались. Что-то готовится. Будь осторожен и предупреди своих.

— Деревенские сюда не сунутся, кишка тонка, — отмахнулся валютчик. — Видимо, ты ошибся.

— Если бы…

К валютчику подошли три торговки, он вскинул руку:

— Все, занят. Подходи позже. А лучше не морочь голову.

Только отойдя на приличное расстояние, я вспомнил, что хотел поговорить насчет ваучеров. Как бы так организовать их скупку на взаимовыгодных условиях? Я покосился на валютчика, он подозвал напарницу и что-то оживленно обсуждал с торговками. Что ж, позже — значит позже. А пока схожу посмотрю, как там у наших идет торговля, они как раз должны закругляться.

Одноклассники расположились, кто где нашел место. Самые проходимые точки были выкуплены перекупами, и ребята расположились на удалении друг от друга. Димоны разделили жвачки, Минаев стоял ближе к центральному входу, тому, где работал валютчик, Чабанов — у самого выхода, возле торговки заколками и старушки с яблоками и грушами из собственного сада.

Наташка выпросила место на краю торгового места, где пожилая армянка продавала виноград и бананы.

Взрослый я заметил, что во все времена их цена неизменна и составляет один доллар плюс-минус немного. Кивнув сестре, я уточнил этот момент у армянки. Оказалось — девятьсот девяносто рублей. Что и требовалось доказать: почти доллар! Безумно захотелось банан, но жаба сжала горло ледяными лапками.

И сразу же подумалось, что я попробую бананы только на свое восемнадцатилетние именно из-за их дороговизны. Потому попросил взвесить четыре штуки, да поспелее, желтых в крапинку: мне, Наташке, Борису и маме. Подумав, купил еще и пятый — бабушке, наверное, ей приятно будет.

Наташка вытаращила глаза и пустила слюну, взяла банан из моих рук, осторожно отогнула шкурку, отщипнула кусок, отправила его в рот и зажмурилась от удовольствия. Еще отщипнула кусок, снова зажмурилась, не заметив, как к ней подошла модница в джинсовой мини-юбке и с колготками, зашитыми в двух местах, купила такие же, в сетку, и понесла, как флаг.

— В сутки по две с половиной тысячи чистыми выходит, — отчиталась Наташка. — Иногда три с половиной.

— Надо подумать, как увеличить доход, — сказал я, махнул рукой. — Давай, дома увидимся.

Хотелось посмотреть, как там Гаечка, и кто торгует, она или Алиса. Саша стояла в овощном ряду. Она торговала носками, резинками и заколками для волос.

— Как у тебя? — крикнул я издали.

— Да нормально, — пожала плечами она. — Я подумала, может, еще ручек и карандашей взять?

Дождавшись, пока я подойду, она прошептала:

— А если помад всяких, духов. — Она, кивнула на тетку, стоящую напротив и левее. — Вот у нее косметику гребут совковой лопатой!

— Увы, я в этом не разбираюсь, — вздохнул я, а сам подумал, что и раньше приходила мысль пустить дистрибьюторов косметики по предприятиям и школам.

В свое время люди квартиры покупали, занимаясь таким. Но торговцы быстро поняли, где деньги лежат, и коробейники пошли сплошным потоком. Они так всех достали, что на дверях стали вешать таблички: «Собакам и дистрибьюторам вход запрещен».

Но это все — в будущем, а пока нет никакой конкуренции, надо пользоваться ситуацией. Но, чтобы этим заниматься, нужно быть болтливым и наглым. Вот Наташка или Лихолетова смогла бы, а Гаечка с Алисой — вряд ли. Я представил себя продавцом всяких женских штучек и передернул плечами. Видимо, ориентация у меня не та.

А вообще, пока рынок стерилен, неплохо бы заключить контракт с какой-то косметической отечественной фирмой и развить свою дистрибьюторскую сеть по типу «Гербалайфа». И поставить Наташку или Гаечку во главе. Лихолетову нельзя — туповата, ее потолок — цветочный магазин.

Подумав немного, я сказал Гаечке:

— А вообще мысль дельная. Буду ее думать, ты молодец!

Гаечка просияла так, что на свет ее радости прилетели две школьницы, бедно одетая и модная в джинсе, и принялись перебирать резинки для волос. Стоили они в пределах ста рублей, тоненькие так вообще по пятьдесят. Модная девчонка, сосредоточившись на Гаечке и не замечая меня, пальчиками ловко отправила пригоршню резинок в рукав олимпийки, но одну для приличия все-таки решила купить.

Слегка рассеянная Гаечка, естественно, ничего не заметила. Зато я заметил. Когда маленькая воровка протянула Саше сотенную, подошел со спины, аккуратно взял ее за руку и сказал:

— Верни, пожалуйста, что взяла.

Девчонка залилась краской, дернулась, пытаясь вырваться — не получилось.

— Отвали! Ничего я не воровала! — Она взмахнула рукой, чтобы меня ударить, и из рукава высыпалось краденое.

Подруга округлила глаза, отступила на шаг.

— Ай-я-яй! — завопила тетка с духами. — Такая девочка чистенькая, аккуратная — и воровка. Надо в милицию ее сдать.

— Я больше не бу-уду! — Рот девочки искривился полумесяцем, и она заревела.

— Стыдно так делать! — Я разжал пальцы, и ровно в этот момент в здании рынка, где находились мясные и молочные ряды, раздалась автоматная очередь.

Стены приглушали звуки стрельбы, но я их не спутаю ни с чем. Точнее, я-взрослый не спутает. Мимо прогрохотал тележкой грузчик. Вдалеке на трассе взвизгнули тормоза, донесся сигнал клаксона… И снова повторились выстрелы, на которые никто не обращал внимания.

— Собирайся, валим, — велел я Гаечке.

Скорее всего, кто-то наехал на администрацию, которая находилась в здании, нам ничего не угрожает, но лучше перестраховаться.

— Что такое? — забеспокоилась она.

— Стрельба, — ответил я.

Тетка с косметикой услышала меня, схватилась за голову и заголосила:

— Помогите! Стреляют! Милиция-а-а!

— Где стреляют? — забеспокоился армянин с гранатовым соком и чурчхелой.

— Да не свисти, — рыкнул на паникершу мужик с опухшим лицом, что продавал самопальную водку и ликеры.

— Скажи остальным, я — к Натке, — велел Гаечке я и рванул к сестре, благо она тут неподалеку.

Видя меня, с выпученными глазами несущегося к ее точке, она воскликнула:

— Че случи… — Ее оборвал истошный женский визг, донесшийся от второго входа, где торговал Чабанов.

— Валим, — скомандовал я. — Налет на рынок.

Минуту назад я надеялся, что это локальная разборка, теперь происходящее все больше напоминало погром, а значит, надо валить как можно быстрее, чтобы не получить битой по башке или не поймать шальную пулю.

Глава 8

Погром

Мысли пронеслись вихрем. Чем нам грозит нападение? Да ничем. Цель налетчиков — запугать торговцев. Мы — типа покупатели, тем более — дети. Но, с другой стороны, я набит долларами под завязку, что очень тревожит. Самый правильный вариант — лечь и не отсвечивать, ждать, пока закончится налет. Очень надеюсь, что наши успели сорваться с торговых мест.

Женщина, уступившая место Наташке на своем столе, быстро смекнула, что к чему, живенько принялась убирать товар за бетонный прилавок. Наташка скинула все в клетчатую сумку, поместила ее на мопед.

— Иди второму выходу! — скомандовал я. — Предупрежу остальных.

Но испуганные люди бежали туда же, куда и мы, напирали сзади. Два здоровых лба чуть не сбили нас вместе с мопедом, и я понял, что против движения мне не прорваться, до Гаечки не докричаться, сигнал ей никак не подать. Потому мы с Наташкой позволили людскому потоку нести нас в направлении, которое казалось безопасным — ко второму выходу.

Толпа принесла нас к растерянному Минаеву. Я вскинул обе руки, чтобы он заметил меня, и заорал:

— Валим. Налет! Торопись! Вали с точки! — Нас увлекло дальше, и я кричал, выворачивая шею: — Димон, главное — не оставаться на точке!

Минаев встрепенулся и принялся бросать блоки жвачек в рюкзак. В этот момент упала сухонькая старушка, и по ней побежали люди, охваченные паникой. Не сговариваясь, мы с Наташкой поставили ее на ноги, и некоторое время она семенила рядом с нами, а потом прижалась к стене.

Наташка судорожно сжала пальцы моей руки и постоянно оглядывалась. Непонятно откуда донеслись истошные крики, звон разбитого стекла, какой-то грохот и пистолетные выстрелы.

Когда до выхода осталось метров десять, дорогу спасающимся преградили два вышедших из пассажа налетчика, оба в камуфляжах и в масках-балаклавах, с АК-47. Мы оказали в тоннеле: слева была стена здания, справа стена, вдоль них — выстроились старики и женщины, которые с воплями и визгом принялись собирать выставленную на продажу мелочевку.

— Всем оставаться на местах! — заорал налетчик справа.

Человеческая волна колыхнулась и начала откатываться назад, затаптывая товар, лежащий под ногами.

И что делать? Рынок имел форму прямоугольника, с севера имелось здание пассажа со сквозным проходом, где мы сейчас находились, и одноэтажное длилось со стороны трассы и автовокзала на протяжении всего рынка. Внутри — крытая часть с бетонными прилавками и новая, состоящая из железных самодельных столов, сборных тканевых палаток и деревянных раскладных столиков. Кроме этого, выход в железные ворота с юга, и еще один тут, через пассаж. Был и четвертый, через рыбные отдел с запада, но совсем далеко.

— Назад, — рявкнул я и вместе с Наташкой попятился, не сводя глаз с беспредельщиков.

— Стоять, суки! — заорал тот, что слева. — Это вооруженное нападение! Всем оставаться на местах! Лечь! Лечь, я сказал!

— Руки за головы! — подхватил второй и выстрелил из автомата очередью поверх голов.

Два здоровенных лба, которые нас чуть не затоптали, упали мордами в асфальт, сцепив руки на затылке, женщины визжали и метались. Одна выхватила ребенка из коляски, прижала к себе и разрыдалась. К этому моменту мы свернули за угол пассажа и исчезли из поля зрения налетчиков. У нас было несколько секунд форы.

— Туда! — я указал на ржавые мусорные контейнеры в ближнем правом углу.

Мгновение — и мы там, на пятачке, заваленном грязным тряпьем и залитом воняющими рыбой помоями. Мы протиснулись за контейнеры, откуда в стороны прыснули бездомные кошки, туда же спрятали Карпа — была вероятность, что его у нас отнимут, а двум вооруженным военным, пусть и бывшим, я ничего не сделаю.

Я стиснул зубы. Только бы Гаечка и остальные успели покинуть торговые точки, потому что цель бандитов — сотрудники рынка. С большой вероятностью директор и приближенные ему люди мертвы, кандидаты в новые хозяева проводят акцию устрашения, показывают торговцам, кто тут главный и кому следует платить.

Пальцы Наташки, сжатые на моем запястье, судорожно подрагивали, бледная сестра, широко распахнув глаза, смотрела в щель между двумя контейнерами.

Крик на рынке поднялся, как в аду. Сквозь вопли пробивались одиночные выстрелы. Не удержавшись, я выглянул в просвет между контейнерами и увидел, как один налетчик навел ствол на нерусского торговца, который, подняв руки, что-то бормотал. Удар прикладом в челюсть, и тот валится за прилавок, а его сосед начинает выгребать на стол наличку.

— Мамочки, — выдохнула Наташка и отвернулась.

Хоть она в безопасности, а вот Гаечка могла не сообразить, что к чему, и остаться на точке. Почему-то Чабанов, который ближе к эпицентру разборки, меня так не волновал. Саша — привлекательная девушка, а что в головах у отморозков — вопрос. Но помочь ей я никак не мог, оставалось скрипеть зубами и смотреть, как отморозки грабят торговцев. Тех, кто давал достаточно денег, они не трогали, тем, чей откуп казался недостаточным, крушили торговые точки, нерусских били вне зависимости от того, армянин это, азербайджанец или грузин.

— Уроды, — скулила Наташка, закрыв лицо руками.

Рейдеры двинулись по центральному ряду, и вскоре их скрыли торговые палатки. К этому моменту все паникеры уже разбежались и метались по центральным рядам, а кто поумнее, лежал.

Я накрыл ладонью ледяную руку Наташки и прошептал:

— Осторожно пытаемся уйти через пассаж. Будь здесь, я — на разведку.

— Нет! — выдохнула сестра.

— Тихо! — властно распорядился я. — Они ушли, осталось глянуть, есть ли кто внутри. Отпусти. Так надо.

Пальцы на запястье разжались. Я поднял голову над контейнером, огляделся. В палатках поблизости никого не было — продавцы разбежались. Покупатели лежали лицами вниз и — боясь шевельнуться. Судя по воплям и выстрелам, налетчики сместились не к центру, а к тянущемуся вдоль рынка зданию, где торговали обувью и кожей и было чем поживиться.

Дверь в пассаж была распахнута, ни бандитов, ни продавцов, ни покупателей не наблюдалось — все разбежались. Два беспризорника, воровато озираясь, мародерили: один набивал пакет мясом, второй обыскивал карманы лежащего ничком мужчины. Я видел его тело от пояса и ниже, остальное скрывал прилавок. Дородная тетка, тоже оглядываясь, пихала за шиворот колбасу и сосиски.

Убедившись, что опасности нет, я сделал приглашающий жест, и Наташка, не разгибаясь, побежала ко мне вместе с мопедом.

И тридцати секунд не прошло, как пассаж заполнили покупатели, которые разборку не застали, и набросились на товар, понимая, что некому их остановить. Тощая старушка интеллигентного вида катила кравчучку вдоль рядов и кидала туда все, до чего дотянется. Дойдя до распластавшегося в проходе, переступила через него, перетащила тележку и двинулась дальше.

Мы двинулись к выходу, поравнялись с пострадавшим. Он не перекрывал нам проход, лежал на боковом ответвлении между рядами, головой от меня, повернув ее набок. На виске была вмятина, откуда натекла лужа крови. Во мне проснулись знания и умения взрослого, потому я метнулся к раненому, попытался нащупать пульс: этот человек был мертв.

Увидев нас, беспризорник отпрыгнул в сторону, как стервятник с добычи, видящий более сильного хищника.

— Не смотри, — велел я, повернув Наташкину голову в другую сторону.

Посетители буквально за минуту разграбили торговые точки. Чуть позже вернулись продавцы, попытались отогнать стервятников от своей собственности — поднялся крик.

Наконец оказавшись на улице, мы ломанулись прочь. Отбежали на безопасное расстояние от пассажа.

— Ужас какой, — прошептала Наташка. — Как там наши?

Здесь с двух сторон были оживленные автомобильные дороги, гудели моторы, шелестели шины, и крики, которые гасились стенами пассажа, едва долетали.

По улице шли ни о чем не подозревающие люди. Мы с Наташкой, отделенные от пассажа забитой парковкой, вслушивались в звуки, но ни криков, ни выстрелов больше не было.

И тут по ступеням, где обычно стоял валютчик, сбежали трое вооруженных людей в балаклавах, с мешками, набитыми награбленным. Оба-на, так их трое было? Один достал рацию, что-то крикнул, и подъехала белая «копейка» без номеров. Троица расселась по местам, и машина сорвалась с места. Я успел увидеть, как налетчики в салоне сбрасывают с себя куртки.

Через полминуты, как они скрылись с места преступления, донесся вой сирен, и прибыли две милицейские машины: «бобик», откуда высыпали парни в брониках, с автоматами и в касках, и белая «шестерка». Своевременное отступление преступников наводило на мысль, что их предупредили. А может, просто кто-то был на шухере и, как только появились ментовские машины с проблесковыми маячками, оповестил подельников по рации.

— Как думаешь, эти же бандюки выгнали нас из подвала? — спросила Наташка, глядя, как вооруженные милиционеры выбегают из «Уазика», а командир дает им команду заблокировать выходы.

— Вероятно, — кивнул я.

Первым порывом было побежать к ним, сказать, что налетчики уехали, и правильнее не прочесывать рынок, а догонять их, но я понимал, что профессионалам хватит минуты, чтобы оторваться от ментов и запутать следы.

Наверняка белую «копейку» угнали за полчаса до операции, а сейчас бросили, и налетчики уже пересели в другую тачку или рассеялись по городу.

Плохо, что никто не видел лиц.

— Постой тут, посторожи мопед, я — искать наших.

Тревога немного отпустила, я понимал, что подростки никого не интересуют потому, что они с большой вероятностью нищие, а вот продавцы кожаных курток — другое дело, у этих деньги точно есть, и немалые.

Поднимаясь по ступеням, где стоял валютчик, я увидел капли крови и небольшую лужицу. Тезку было жаль. Очень надеюсь, что он ушел невредимым и не лишился выручки.

Навстречу ментам хлынули напуганные люди. Я остановился возле сержанта с автоматом, прижимаясь к стене в проходе, где четверым разминуться сложно. В толпе больше шансов потеряться, а здесь мимо меня не пройти.

Первым я увидел Минаева, целого и невредимого, но грязного, схватил его за руку, притянул к себе, отмечая, что рюкзак с товаром при нем.

— Цел? — спросил я, Минаев кивнул.

— Видел кого из наших?

— Н-не… Пам… пам…

— Иди к Наташке, увидишь ее со ступенек, она с мопедом напротив них, жди там.

Памфилов сам подошел к нам и воскликнул, глядя на милиционера:

— Что за фигня? Что за кипеш ваще?

— Потом. Идите к Наташке, она напротив ступенек.

— Так что было-то? — Памфилов вертел головой, ничего не понимая. — Чего все ломанулись? А орать так чего?

Похоже, налетчики до центральных рядов, где нищеброды торговали овощами, так и не добрались, решили бомбануть более богатых челноков.

— Иди, давай, — скомандовал я. — Натка расскажет.

Снова завыли сирены, и мимо нас побежали медики с носилками. Даже отсюда было видно, что остановились они возле точки кавказца, которого ударили в челюсть. Памфилов с Минаевым побрели прочь. На ступенях замерли и вытянули шеи, Ден инстинктивно сделал шаг назад — наверное, увидел, как выносили труп из пассажа, а может, его удивило количество ментов.

Больше никто из наших не вышел. Скорее всего, Гаечка и Чабанов воспользовались другим выходом и ждали нас со стороны городской администрации, там, где оптовый стихийный рынок, и стояла наша поставщица Мариам на своем «москвиче».

На милиционере повисла плачущая армянка, которая что-то неразборчиво забормотала на плохом русском. Сосчитав до ста, я покинул пост, увидел наших: Наташку, Минаева и Памфилова. Гаечки с ними не было.

— Кто-нибудь знает, где Саша? — спросил я.

Все замотали головами.

— Испугалась и домой уехала? — предположила Наташка. — А Чабанов цел?

Прямо к центральному входу подъехала труповозка, с рынка вынесли два тела. Еще троих — из пассажа.

— Пять жмуров, охренеть, — пробормотал Памфилов, ему, видимо, все уже рассказали.

— Ждем Сашу? — скорее велел, чем спросил Минаев. — Вдруг с ней что-то случилось? Я сгоняю гляну…

— Стой! — схватил его за руку я, хотя самому хотелось сделать хоть что-нибудь. — Если останемся на месте, вероятность, что она нас найдет, выше.

Гаечка появилась не из центрального входа, а, пошатываясь и обхватив себя руками, шла со стороны автомобильного въезда. Заметила нас, поправила переброшенный через плечо рюкзак и побежала. Поравнялась с нами и оцепенела.

— Ты как вышла? — спросила Натка. — Через второй вход?

Саша мотнула головой.

— Н-нет, еще один в-выход. Рыбный магазин. Вещи. Там! — Она махнула в сторону автовокзала, на запад. — Д-думала, проскользну. — Саша протяжно всхлипнула, зажмурилась. — Они убили мужчину! Забили насмерть. Он… он… денег не хотел давать. А я лежала на полу. Его били прямо возле меня…

Не сдержавшись, Саша повисла у меня на шее и разревелась, ее трясло. Мы с Наташкой переглянулись.

— Все позади, тише, — прошептал я, проводя ладонью по ее спине и ощущая дрожь разгоряченного девичьего тела, от которого исходил душный взрослый запах духов, очевидно, маминых.

Димон Минаев поставил рюкзак к ногам, вытащил термос и предложил Саше, которая его не слышала.

— У меня чай есть, будешь?

— Наливай, — скомандовал я.

Гаечку трясло еще с минуту, а потом ее объятия ослабли, и она отстранилась. Минаев протянул ей налитый в крышку термоса чай.

— Идем искать Чабанова, — сказал Димон.

Огибая рынок, мы направились к месту стихийной торговли, где я встречался с сиротами на бетонных плитах.

Димон Чабанов был там, сидел на плитах, болтая ногами, поглядывал по сторонам. Вскочил, увидев нас, помахал рукой.

— А Кабанчик где? — спросил я.

— Он не вышел сегодня, — ответил Памфилов. — Повезло. Да и мне повезло, ничего, — он передернул плечами, — жуткого не видел.

Саша обхватила себя руками и уселась на плиты возле Чабанова.

Мы принялись делиться впечатлениями. Наташка взахлеб рассказывала про труп в пассаже, на который я запретил смотреть, особенно ее впечатлили мародеры. Минаев, который видел налетчиков, пытался вспомнить их особые приметы, но не мог. Чабанов сказал, что со стороны ворот было двое бандитов, вооруженных пистолетами. Еще двоих амбалов видела Гаечка.

Итого в операции участвовало минимум семь человек, если не считать водителя «копейки».

— Давайте что-нить сожрем? — предложил длинный и тонкий Ден.

Гаечка скривилась и потерла горло.

— Как ты можешь жрать? Я только глаза закрываю — и вижу, как тот парень дергается в агонии, а лицо у него, как котлета.

— Мне всегда легче, когда что-нибудь съедаю, — поделился Ден.

— Или тебе редко бывает сложнее, или у тебя глисты, — съязвила Наташка, дрожащими пальчиками отсчитала деньги, которые наторговала в период, пока меня не было. — Вот, брат, пятерик. И две с половиной позже отдам.

Все сдали мне выручку: четыре пятьсот Чабанов, четыре триста — Минаев, пять триста — Памфилов, пять восемьсот — Гаечка.

Без ста рублей тридцать тысяч. Это не доход, а те деньги, которые я вложил в товар, плюс десять процентов амортизационных. Их следовало тоже вложить в товар, но у меня были другие планы: сперва — с матерью расплатиться, чтобы она не нервничала, и…

— Мне мама пирожков испекла, — сбил меня с мысли Минаев. — С яблочным повидлом. Один съел, два осталось. Кто хочет?

Наташка мотнула головой и отвернулась.

— Нет, и так жирная.

Гаечка, которая была покрупнее, сыронизировала:

— Правильно, пока человек жив, ему есть куда худеть.

Минаев хохотнул, поделил пирожки между Памфиловым, мной и Чабановым, сам съел половину, и, действительно, напряжение спало, только Гаечка еще напоминала больного воробья, и ее потряхивало.

— Ну что, поехали домой? — Предложил Чабанов, спрыгивая с плит.

И тут я вспомнил, что собирался сказать, но меня перебил Минаев.

— Народ, хотите заработать, ничего не делая?

— Ну что за вопрос! — заинтересовалась Гаечка.

— Давай, валяй! — глаза Наташки заблестели.

— Купите акции «МММ», — сказал я.

— О, боже, тебя заразила мама? — закатила глаза Наташка. — Не покусала хоть?

— А-а-а! — воскликнул Минаев. — Это Лёня Голубков? Ну, он по телику про «МММ» говорит.

Я кивнул и добавил:

— Но их надо будет продать, когда я скажу. Скорее всего, вам не захочется этого делать, но — пообещайте.

Все молча на меня смотрели. Пришлось рассказать про принцип работы финансовой пирамиды, что на начальном этапе и правда можно заработать, но только если вовремя избавиться от акций, иначе есть риск потерять все.

— Вот и мне мама говорила: обманут, — сказала Гаечка.

— Обманут, но не сразу, — кивнул я. — Вот давайте прямо сейчас пойдем и купим по одной акции, это недалеко…

И тут я услышал юношеский ломающийся голос:

— Оба-на! Пашка! А я думал, ты уехал!

Все повернули головы и посмотрели на Бузю, несущего ведро воды, где плескались тряпки для мойки машин. Казалось, за несколько недель парнишка посвежел и подрос, во взгляде появилась осмысленность.

— В пятницу ночью вернулся, — честно сказал я.

Бузя покосился на ментовский бобик и спросил:

— А че тут было?

Друзья начали наперебой рассказывать про вооруженный налет на рынок, и глаза у паренька круглели, круглели. Когда услышал про белую «копейку», он аж подпрыгнул.

— Прикиньте, я ее видел! Нет, не совсем ее, но и ее тоже! Сто пудов это была она!

— Гонишь, — выдохнул Памфилов, видимо, потрепанный и неблагополучный вид Бузи не располагал к доверию.

А мне подумалось, что мойщик машин вполне мог заприметить подозрительную тачку.

Глава 9

Самый умный, да?

— Пусть говорит, — сказал я и повторил: — Итак, белая «копейка», три пассажира и водитель.

— Да-да-да! — закивал Бузя, поставил ведро и нервным жестом выгнул руки, весь задрожал, но быстро пришел в норму и продолжил: — Короче, возле остановки там, — он кивнул в сторону моря. — Вижу, стоит джип. Такой весь грязный. А ваще темно-серый, короче. Мокрый асфальт. Ну, цвет такой. Чухан, а не джип, как с гор спустился, где в грязи буксовал, и аж номер не виден, только две последние цифры. Ну, мы ж иномарки ловим, эти с баблом и платят. Ну, короче, я поставил ведро и давай его мыть, а тут мужик вышел и как заорет на меня! Как погонит! Я аж зассал, у него волына на поясе.

— Какие последние цифры номера? — сделал стойку я.

— Шесть, семь…

— Сука, это ж наш джип! — Памфилов припечатал кулак к ладони. — Те же быки! Ну, которые базу…

На самом деле «Джип» — торговая марка, у быков был «Шевроле-Субурбан», но в наших краях джипами называли все внедорожники.

— А при чем тут «копейка»? — прогудел Чабанов.

— Да тише вы, — шикнул я на Дена и обратился к Бузе: — Продолжай.

И он продолжил, почесав отросшие светлые вихры:

— Ну, я помыл пока «москвича». Домываю, значит, а сам на джип смотрю. Странный он. Ну и крутой. И странный. Огромный такой! И мужик сидит за рулем, нервничает, пальцами вот так по рулю! — Бузя, возбудившийся от всеобщего внимания, растопырил пальцы и задвигал ими, как паук — лапками. — И тут вдруг приезжает белая «копейка», там четыре мужика…

— Она! — воскликнула Наташка. — Мужики — в масках, в пятнистых куртках?

Бузя мотнул головой:

— Не, в майках! Это странно, холодно ведь уже. Короче, двое вышли, положили мешки в багажник джипа… Четыре мешка! И такие… э-э-э… такие штуки, завернутые в куртки.

— Автоматы, сто пудов! — сказала Наташка. — А дальше?

— «Копейка» уехала, там остались двое. И джип уехал, в другую сторону, из города. Развернулся там, где нельзя, чуть аварию не сделал. — Помолчав немного, Бузя развел руками: — Ну, все.

С полминуты все молчали. Тишину нарушил Ден Памфилов:

— Это что же, иногородние быки, которые захватили нашу базу, напали на рынок? Зачем?

— Им мало станиц, — ответил я. — Расширяются. А то как-то мирно у нас в городе, все поделено между группировками, никаких разборок со стрельбой…

А было ли это в той реальности, что осталась в моей памяти? Там грек, который возил девчонок за границу, должен был остаться жить, и я не помню ничего, похожего на налет на рынок. Это что же, свято место пусто не бывает? Если лечить организм антибиотиками, на место бактерий приходят патогенные грибки. Так же с бандитами. Останься Костаки, не появились бы «Славяне», еще более ужасные и беспринципные.

Сделалось жутковато.

Или я-прошлый просто не интересовался тем, что происходило в городе, тем более — криминальными разборками, и этот налет был?

— Надо рассказать ментам, — прогудел Чабанов. — Пусть обыщут наш подвал. Вдруг там оружие или наркота?

— Надо, — поддержал его я. — Но — своим ментам, а не кому попало.

Все-таки велика вероятность, что кто-то сливает бандитам информацию. Это подтверждает их отъезд за минуту до того, как прибыли правоохранители.

— Так по горячим следам пусть берут! — воодушевился Памфилов. — А потом фиг поймаешь!

— Ты дебил? — Гаечка постучала себя по лбу. — Это надо официально давать показания. Кто их даст? Мы. Если у бандитов свои менты, они сольют наши адреса и фамилии. А потом вдруг — обыск в подвале. Не факт, что там найдут что-то противозаконное. Но виноватым кто окажется? — Она в упор уставилась на Дена, он повел плечом.

— Да никто, их всех закроют!

— Каретниковы! — догадалась Наташка и добавила: — «Славян» много. Этих посадят, другие будут знать, кто навел, и отомстят.

— Вот так они в страхе всех и держат, — проворчал Минаев. — Все боятся связываться и терпят. Терпилы, блин!

— Жить хотят, — поправила его Гаечка. — Это же мафия! Ты как будто «Спрут» не смотрел.

— Не просто много, их становится больше и больше, — развил я Гаечкину мысль. — Бездействовать нельзя, это правда. Но нужно продумать, как, что и кому рассказать, чтобы не навлечь беду на родителей Ильи.

— У тебя отец мент, вот и думай, что кому говорить, — посоветовал Ден.

У отца сегодня будет трудный день и не менее трудный вечер. А потом приеду я со своими новостями, потому что придумалось кое-что интересное.

— Ты ща домой? — спросил Бузя, подошел к стволу платана и вылил воду, одну за другой отжал тряпки. — Автобус скоро.

— Не, нам всем надо кое-что купить, — ответил я, вспомнив, что посоветовал друзьям приобрести акции «МММ». — Да и я, вон, на мопеде.

Я кивнул на Карпа.

— Хотел на хвост упасть, — вздохнул Бузя. — Прокатиться…

— Увы, мне в другую сторону. Рад был увидеть. Давай! — Я поднял кулак. — Лидии, Светке, Ване привет. Передай, что я заскочу на днях.

Бузя поплелся к остановке, я посмотрел на ментов, возле «бобика» опрашивающих пожилую женщину. Менты — как тот суслик, которого не видно, но он есть. Вообще мышей не ловят, даже гопоту не гоняют.

— А мы что? — спросила Наташка.

— Акции будем покупать. Кто со мной?

Сестра вздохнула:

— Я не могу, мне нужны деньги.

Ясно. Купит продукты Андрею. Вскипела злость, но я ее пригасил. Мне с Андреем еще дела делать, икону реставрировать. И в дальнейшем он может сгодиться как реставратор, буду ему платить, и на еду им с Наткой хватит.

— Ты уверен? — спросила Гаечка, которая не любила выбрасывать деньги на ветер.

— За два месяца акции подорожают минимум в четыре раза, вот и решайте. Сейчас стоят пять тысяч триста. Было пять станет двадцать.

Саша вздохнула.

— Эх, накопила десятку, думала, ботинки куплю.

— Через месяц продашь ту акцию, будет десять тысяч, — сказала Наташка. — Надо же, мать что-то дельное откопала. Я думала, бред очередной…

— Где их продают? — спросил Денчик, сунул руку в нагрудный карман, вытащил смятые купюры, пересчитал. — У меня четыре семьсот сорок. Хватит?

— Курс был 5350, всем добавлю, если надо, — пообещал я. — Идем за акциями. Кто с нами?

Димоны переглянулись. В их головах жаба насмерть сцепилась с осторожностью.

— Я иду, — буркнул Чабанов.

— Я домой, — сказал Минаев, развернулся, чтобы уйти, сделал два шага и обернулся. Спросил с надеждой:

— А в воскресенье их продают? Вдруг выходной?

— Должны, — ответил я и направился в сторону моря.

Подумав, Минаев увязался за нами.

По дороге, то и дело останавливаясь и опираясь на мопед, я рассказывал, как работает финансовая пирамида, и почему важно продать акции через два месяца. Все молча внимали.

Наконец мы добрались до магазина, в котором обустроили пункт купили-продажи акций, и вошли внутрь, а Натка отправилась на репетицию в театр.

Пункт был открыт, двое мужчин стояли в очереди. Я посмотрел курс: он был таким же, как и прежде: 5350 покупка, 5300 продажа. Наверное, в выходные он не менялся — повезло.

— Завтра может быть дороже, — сказал я, занимая очередь. — Вам как? Сами будете за своими акциями стоять в очереди, или дадите деньги мне?

Друзья молча выстроились за мной. Чтобы им хватило на одну акцию, я всем добавил денег, так моя рублевая сумма уменьшилась на 8200, а затем еще на 5350 — когда подал пример остальным и купил акцию себе.

Пятнадцать тысяч отдам маме, пусть радуется. А теперь неплохо бы заскочить к Каналье, пока он не повез бабушку на вокзал. Хотя нет, передача товара проводникам запланирована на завтра.

— Тут наши пути расходятся, — объявил я друзьям. — Мне надо по делам, а позже — наведаться к отцу и рассказать про бандитов, джип и «копейку».

— Тебя не ждать вечером? — грустно поинтересовалась Гаечка, я помотал головой.

— Кстати, вопрос со взрослым, согласным страховать нас во время тренировок в спортзале, остается открытым. Напомнишь остальным, если увидитесь?

— Увидимся. Напомню, — пообещала она. — Получается, до завтра?

— Да. Мне — в Васильевку, потом — за уроки. До часу ночи не спать.

— До завтра, брателло! — Ден вскинул вверх акцию «МММ».

— Да пребудет с вами Лёня! И сапоги! — крикнул я, завел мотор и покатил прочь.

Недавние события воспринимались как дурной сон, как будто и не было побоища на рынке. Узнать бы, кто пострадал, цела ли администрация и какой группировке она подконтрольна, чтобы слить информацию им. Для этой роли как нельзя лучше подходит валютчик, но на месте не было ни его, ни напарницы, и я покатил к Каналье, затем — к бабушке и только после — к отцу.

Даже несмотря на выходной, его могут вызвать на работу в связи с экстренной обстановкой.

* * *

— Ты понимаешь, что это голословные обвинения? — отчеканил отец после того, как я рассказал про то, что видел на рынке.

Лялина молча слушала, облокотившись о стол и подперев голову руками.

— А если это не так? Что, если ты просто врешь, чтобы вернуть тренировочную базу? — стоял на своем отец. — Директора рынка, охранника и попавшего под горячую руку кассира расстреляли. Никому неизвестно ни о каких требованиях налетчиков.

— Потому что их предъявили реальному хозяину рынка, — проворчал я. — Кстати, кто он?

— Выходили с ним на связь, но он ни при каких обстоятельствах не станет с нами сотрудничать, так что это очередной висяк.

— Так кто он⁈

— Тебе какое дело? Ты — сопляк.

Ладно, проехали. У Рама или у валютчика узнаю.

— Бандиты скрылись с места преступления на «копейке», а потом пересели в «Субурбан», — продолжил я. — Мы с Наткой видели «копейку», мой друг, он моет машины, — «Субурбан» с заляпанными номерами. Таких машин мало, хорошо, если три на весь город, к тому же последние цифры номера совпадают с номером той машины, на которой бандиты приезжают в наш подвал!

— И где тут доказательства? Кто даст показания? Бомжонок?

Ясно, что отец не рад меня видеть, боится, что начну его шантажировать любовницей. И мое желание наказать рейдеров любой ценой вполне понятно: я мщу за базу. Но все равно его упрямство и нежелание видеть очевидное бесит до скрежета зубовного.

— Как ты себе это представляешь? — не унимался отец. — Нет, это ерунда, а не доказательства!

— Я хочу, чтобы ты знал! — с трудом сдерживая гнев, сказал я. — И действовал, опираясь на эти знания! А ты отмахиваешься от них, хотя все очевидно!

Я обратился к Лялиной:

— Анна, ну хоть вы согласны, что нельзя позволять бандитам пускать корни в нашем городе? Хуже будет всем.

Лялина кивнула. Отец устало откинулся на диване и помассировал виски.

— Чертовы «Славяне»! Сам бы их пострелял, но мы уязвимы, потому что вынуждены действовать по закону, когда группировкам на него плевать!

— Так просто пусти слух среди авторитетов, что беспредельщики в городе и готовят плацдарм! Это же очевидное решение! Все объединятся и их завалят. Вру, не всех, только засветившихся, и станет ясно: делать в городе нечего. И руки у вас будут чистыми, и проблема решится. Ну?

— Устраивайся к нам в милицию, посмотрю, как ты тогда покомандуешь, — проворчал отец, но в его голосе читалось скорее удовлетворение, чем злость. — Самый умный, да?

— Как будто это что-то плохое, — попытался улыбнуться я.

Только сейчас до меня дошло, что возможно, он и сам уже пустил слух, что «Славяне» в городе, просто считает, что незачем такое обсуждать с малолетним сыном — для его же блага. Да, скорее всего, так и есть. Завтра после уроков нагряну к валютчику, узнаю, что и как… Конечно, если он жив.

Вспомнились пятна крови на ступенях. Не хотелось бы потерять Павла! Надеюсь, все с ним в порядке, и он не пострадал.

— Па, ответь на один вопрос, а потом я уйду. Кто погиб в перестрелке? Есть ли там человек по имени Павел?

— Как уже говорил, директор рынка, охранник и кассир убиты из АК, предприниматель и второй охранник — из «Макарова». Предпринимателя зовут Георгий, он армянин. Все, кроме кассира — нерусские. Еще десять человек получили травмы средней и легкой степени тяжести, — отчеканил отец, не открывая глаз.

Лялина посмотрела на меня с сочувствием и не выдержала:

— Павлик, поезжай домой. Поверь, — она интонацией подчеркнула это слово, — мы сделаем все, чтобы не допустить беззакония. Причем с минимальными усилиями и риском.

Вот теперь я на девяносто процентов уверен, что менты без дела не сидят. Возможно, они уже сделали именно так, как я сказал, потому что это оптимальное решение.

— Ты, наверное, голодный, весь день на ногах. Будешь суп? — засуетилась Лялина, подняла крышку кастрюли, стоящей на столе, и я узнал суп-блевунчик из сизых макарон.

История циклична. Раньше отец тратил деньги на Лялину, теперь, когда она заняла место жены, весь дополнительный доход утекает к любовнице, как и раньше. А ведь его будущая жена беременна! Ну, не лишать брата или сестру витаминов и микроэлементов⁈

— Спасибо, нет. Только от бабушки. — Я расстегнул рюкзак, достал кусочек соленого сала, завернутый в пергаментную бумагу, баночку абрикосового варенья и замороженной смородины, перетертой с сахаром, кусок кровяной колбасы.

— Это вам, Анна. — Я бросил недобрый взгляд на отца, сжавшего челюсти.

Не ловится у него щука на рыбалке, а на охоте — ни зайца, ни кабанчика, ни фазанчика.

— Спасибо! — безэмоционально сказала Анна, но ее глаза заблестели.

Глава 10

Дела житейские

Разбудил меня дребезжащий рев будильника. Вчера я читал учебники до полвторого ночи, наверстывал пропущенное, потому глаза разлепил с трудом. А задвинуть учебу на второй план нельзя: с меня брали пример одноклассники.

В комнате царил полумрак: то ли набежали тучи и закрыли солнце, то ли время сдвинулось, светать стало позже, и началась невеселая пора, когда уходишь в школу затемно, и остается четыре часа до сумерек.

Нет, ничего еще не началось! В следующее воскресенье переведут время на час назад, и мир погрузится во мрак. Как все радовались, когда отменили этот бред!

Школьную жизнь я-взрослый помнил плохо, но намертво въелось в память, как взяли моду отключать свет по утрам, и первые уроки либо отменяли, либо, когда отключения происходили внезапно, мы сидели в темноте и просто слушали. Поскольку ничего не видно в тетрадях, Вера Ивановна рассказывала нам страшилки…

Вера Ивановна! Ее нам вернули!

Борис, вставший раньше меня, рывком отодвинул занавеску, и я понял, что надо готовить зонт, а моя надежда искупаться в море в этом году накрылась медным тазом: вчера был последний день тепла, а сегодня задождило. Деревья колыхали зелеными листьями, будто провожая запоздалое лето.

На душе каракатица выпустила чернильное облако — совершенно безосновательно, ведь теперь мне в школе нравится, я там в авторитете. Наверное, сработал рефлекс, который формировался десятилетиями: недосып — серое промозглое утро — обязаловка.

Из спальни на цыпочках вышла Наташка, приложила палец к губам: тише, мол, мама спит! В дождливую погоду сборщики винограда оставались дома. В поле ей осталось работать от силы неделю: урожай соберут, обрезка будет в конце ноября. Как ответственного непьющего работника ее должны перевести в винообработчики. Зарплату задерживать уже начали, значит, скоро начальство станет за бесценок скупать акции, меня интересует этот момент.

Как только приобрету акции — не все, а на сколько денег хватит, чтобы не тащить из оборотных, маме можно увольняться. Если захочет, будет заниматься торговлей. Не захочет — что-нибудь придумаем.

Пришла мысль, что у нас же еще действующий порт, один из самых больших в стране! Его акции достать бы… Хотя ну его. Слишком это грязное место, прогремевшее дурной славой. Потому что порт — не только растаможка и связанные с этим деньги, но и наркотрафик, и прочий оборот запрещенного. Хотя сейчас при повальном безденежье наркотики не покупают, а варят на кухнях адские смеси и сбывают за бесценок.

Борис проковылял к столу, где я вчера оставил сертификат на одну акцию «МММ», повертел его в руках, посмотрел на свет и воскликнул:

— Она фальшивая!

Я не придал его словам значения.

— Быть такого не может. В официальном пункте продажи купил.

— Тише вы, мать спит, — шикнула на него Наташка.

Борис включил настольную лампу.

— Я те отвечаю! Смотри! — Он просветил сертификат, и на его лице его отобразилось облегчение. — А, нет, порядок.

И все равно мой брат не спешил расставаться с ценной бумагой, вертел ее в руках, потирал подбородок и поглядывал на меня с опаской.

По очереди ополоснувшись в душе, мы сели завтракать. Я отварил себе два яйца… Точнее, сперва решил отварить два, потом бросил в кипящую воду еще одно. С таким графиком мне надо хорошо питаться. Борис сжевал булочку с маком. Наташка ограничилась кефиром. Мода на анарексичек сводила девчонок с ума, даже таких хрупких, как моя сестрица. Нормальные женщины, не лишенные форм, официально считались толстыми, отчего морили себя голодом, но все равно не соответствовали канонам.

Вот возрадовались бы, если бы увидели колоссальные инстаграммные зады из будущего!

Поужинав, Наташка юркнула в спальню. Через незакрытую дверь было видно, что она стоит на балконе, пытается понять, тепло ли и что надевать. Заоконный градусник на кухне показывал +13. Видимо, ей не терпелось похвастаться крутыми сапогами, да погода не позволяла. Так и подмывало сказать, что скоро грянет норд-ост, да нельзя было заниматься кликушеством — откуда мне это знать?

Одеваясь, я думал о грядущем урагане, одном из самых разрушительных в истории региона. Точно помню, что он начался среди учебной недели, и занятия в школе отменили, были погибшие и пострадавшие. Наверняка много бездомных умерло — не сразу, а спустя неделю-две — от воспаления легких, вызванного переохлаждением.

Что я могу сделать, дабы помочь им, не вызывая подозрений? Обеспечить их зимней одеждой. Как? Организовать благотворительный сбор. Да хоть среди своих кинуть клич, чтобы несли бабушкины вещи, пылящиеся в чуланах. И еще кое-что вспомнилось.

Мановара, нашего боевого товарища по школьной революции, должно долбануть током, но чуть позже. Ветер оборвал провода, основные восстановили, дали электричество… И выяснилось, что восстановили не все.

Мановар попал в реанимацию. Его откачали, он долго лежал в больнице, а после этого чуть тронулся, бросил школу и куда-то делся. Подробностей я не знал, парень учился классом старше.

Надо подумать, как ему помочь, ведь я не знал, где и когда его ударит током. Точно не во время урагана.

К шелковице мы пошли вместе с Борисом. Наташка окончательно отделилась от нашей компании.

Думал, за время моего отсутствия команда развалится, но нет, изменилась только шелковица. Листья у нее не пожелтели, а почернели и частично опали.

На месте встречи стояли печальный Илья, Ян, Гаечка, Лихолетова, Алиса, Каюк, Димоны и Кабанов. Барик, натужно покашливая, пинал опавшие листья. То и дело останавливаясь, он демонстративно поправлял крутую куртку-косуху, я видел такую в Москве, но меня жаба задавила отдавать за нее сто тридцать долларов.

Куртка была велика Барику на два размера, и рукава ему пришлось подкатить.

Памфилов, подоспевший чуть позже меня, тоже это заметил:

— Оба-на! Металлисты в городе! Колись, Серега, у отца подрезал? Взял поносить, пока он на смене?

— Это моя! — гордо заявил Барик.

— Ой, не свисти, — не унимался Ден. — Как будто мы не знаем.

Барик попер на него, сжав кулаки.

— Моя, слышал?

— Твоя, твоя! — Ден примирительно поднял руки, что-то пробурчал.

Гаечка с Лихолетовой расхохотались.

— Чё ты рассвистелся? Самый умный, да? За базар ответишь…

— Парни, ша! — крикнул я.

Ден и Серега перекинулись недобрыми взглядами и обострять конфликт не стали. Моя симпатия была на стороне Памфилова, от гнилушки можно чего угодно ожидать. Хотя… Вот так смотришь на человека: вроде нормальный, прилично одетый… Во всяком случае, впечатление производит более приятное, чем Плям или Чума, а гнилой. От такого чего угодно можно ожидать. Вспомнился трупный запах, который накатил в метро. Нет, не хочу это чувствовать снова!

Больше всего меня интересовал Рамиль. Его родители могли пострадать при налете на рынок, и то, что он задерживался, очень тревожило.

— Где Рам? — спросил я вместо приветствия и посмотрел на Димонов: сперва — на Минаева, потом — на Чабанова. — Видели вчера?

— Не, — мотнул головой Минаев и потупился виновато.

Я поделился опасениями, Илья кивал, слушая, а остальные бледнели. Никому не пришло в голову, что с родителями друга может случиться беда.

— Хорошо, что я вчера не работала, — передернула плечами Алиса и скрестила руки на груди — видимо, вспомнила, как сидела взаперти.

— Я козел, — отругал себя Минаев. — Так перетрясло, что… В общем, не сообразил.

— Ладно, подождем, — сказал я.

Илья глянул на электронные часы, которые я всем привез из Москвы, и резюмировал:

— Шесть минут до звонка. Пора.

Видимо, вчерашний погром обсудили, пока ждали меня, и Илья спросил:

— Мама написала тебе, э-э-э, освобождение от школы?

— Конечно, — кивнул я. — Все выучил, на большой перемене в столовой меня не ждите — пойду договариваться о сдаче пропущенного.

— Как это будет? — поинтересовался друг.

— Без понятия. Инка посадит контрольную писать, Еленочка и историчка зададут пару вопросов и на том все.

В школе я отделился от компании, рванул в учительскую, нашел Еленочку, которая мне искренне обрадовалась, отдал ей записку от мамы. Классная ознакомилась с ней, посмотрела на меня с удивлением, намотала локон на палец и отпустила его, как пружину.

— Хм-м… Ты много пропустил…

— Я готовился и все сдам, — обезоруживающе улыбнулся я и побежал на урок.

Вбежал я со звонком. Учительницы еще не было, и меня встретили аплодисментами. Начала Заячковская, ее с радостью поддержала Ниженко, а потом уже все хлопали, хулиганы на галерке свистели, но радостно. Карась пучил глаза, хлопал плавниками и бил хвостом. Только бывшие лидеры, нынешние аутсайдеры: Райко, Баранова и Семеняк делали вид, словно меня нет.

Я остановился, смутился, невольно глянул на пустующее место Рамиля, и настроение испортилось. Неужели все-таки…

— Привет, — буркнул он из-за спины.

Стало легко, я улыбнулся, помахал одноклассникам и спросил у него по пути к своему месту:

— О погроме знаю. Сам его видел. Родители как?

— Целы, — ответил он.

— Потом поговорим, есть вопросы.

Рамиль кивнул.

Весь урок я сидел как на иголках, поглядывал на Меликова. Он не выглядел озабоченным или грустным, вертелся, шутил, смеялся. Как только прозвенел звонок, я подошел к нему и сверил информацию с той, что предоставил отец:

— Кто держит рынок? На кого наезд? Кого убили?

Вокруг нас начала собираться толпа любопытствующих, Желткова грудью на меня напирала, оттесняя от Рамиля, пришлось ее осадить:

— Люба, уйди. Дай послушать, это важно.

— Убили директора, двух охранников и продавцов, отчитался он. — Директор — не хозяин. Хозяин… Их двое, братья Войтенко, больше старший, конечно. Что там у них с нашими быками, были ли терки — не знаю. Отец тоже вчера ничего не знал.

— Ясно. Спасибо.

Меликовы — просто торговцы, им доступны только слухи, они даже не знают, что убили кассира. Выяснять достоверные подробности нужно у приближенных к администрации, и такой человек у меня есть! Валютчик Павел.

Вот только в порядке ли он? Вспомнились пятна крови на ступенях. Его ли это кровь? Неизвестно. Обнадеживает, что среди убитых его нет. Да и смогу ли я как-то повлиять на ситуацию? Наверняка менты уже распространили информацию, в том числе и о месте дислокации «Славян». Не хотелось бы, чтобы у Ильи во дворе стреляли. Надо же, как быстро локальный конфликт набирает обороты и грозит перерасти в разборки со стрельбой по всему городу!

Получается, я запустил этот маховик, освободив место, которое занимал Костаки. Остается ждать, победят ли плохие парни еще более плохих. Ну и на ментов надейся, а сам не плошай. После уроков все-таки перестрахуюсь, рвану на рынок, поговорю с валютчиком. Чем быстрее местные бандюки выдавят чужих из города, тем лучше.

Школьные дела совершенно перестали меня волновать. На большой перемене я заглянул в учительскую и, помимо учителей, которые меня интересовали, застал там дрэка и Джусиху, попытавшуюся убить меня взглядом. Директор же обрадовался, просто расцвел.

— Мартынов! Зайдешь ко мне? Насчет спортзала.

— Когда?

Он глянул на часы, висящие над шкафом.

— Через пять минут.

Забрав журнал, он удалился, а я шагнул к сперва к Еленочке, спросил, когда можно сдать пропущенный материал по анатомии и как это будет выглядеть.

Она тоже посмотрела на часы, вздохнула, демонстрируя, что ей совершенно не хочется со мной возиться, и сказала:

— После шестого урока сможешь? Задам несколько вопросов по пропущенным темам, как на экзамене.

Обычно она проверяла знания по вопросам в конце параграфа, ничего сложного меня не ждало.

— Отлично, спасибо!

Я шагнул к математичке, Инночке, она насупилась, оттопырив нижнюю губу, и объявила:

— В среду и четверг контрольные. Их будет достаточно, чтобы проверить твои знания.

— Мудрое решение! — прошелестела физичка, закутавшись в серый шерстяной платок. — Полностью согласна.

«Минус алгебра, геометрия и физика», — подумал я. Англичанка, Илона Анатольевна, пригласила меня после шестого урока. А вот химичка окрысилась и назначила встречу на завтра. Ну и хорошо, на ее предмет у меня осталось мало сил, дополнительно проштудирую.

Остальных учителей я не застал и рванул к директору. Интересно, о чем он хочет со мной поговорить? На ум сразу пришел вчерашний погром. Кроме бандитских разборок, в голове ничего не осталось, надо бы сбавить переключиться на что-то другое.

Попрощавшись с учителями, я сбежал по лестнице на первый этаж, вошел в кабинет директора, частично скрытый стендом со стенгазетой.

Секретарши на месте не оказалось, и я чуть отодвинул дверь в его кабинет, постучал.

— Можно?

Он обернулся.

— Твое рвение сдать все, что ты пропустил, похвально! — оценил мои старания он, оперся о стол обеими руками. — Отдельное спасибо за рост успеваемости в 9 «Б» классе. А теперь — к делу. — Дрэк протянул мне листок, исписанный разборчивым угловатым почерком: — Это по спортзалу, смета. Там — адреса точек, где на краску самая низкая цена. Была. Каждый день все дорожает.

Я пробежался взглядом по списку и озвучил итоговую сумму:

— Восемь тысяч восемьсот семьдесят.

Дрэк сделал виноватое лицо.

— Я понимаю, что все сейчас живут бедно. В принципе, если сумма неподъемная, можно и по-другому договориться.

В его очках отражался свет лампы, ложился прямоугольником на блестящую лысину. Когда другие директоры школ на средства, собранные с учеников «на занавески», покупают себе телевизоры, этот человек тушуется, хотя просит не для себя. Только этот факт достоин уважения. Мог бы просто составить список, но нет, бегал по рынкам, выяснял, где подешевле, записывал.

— Геннадий Константинович, все нормально, сумма посильная. Сделаем! — пообещал я. — Когда приступать?

Он просиял, потер руки.

— Суббота и воскресенье — мой законный выходной, да и вам надо подготовиться, все закупить. Давай в понедельник, и чтобы не сильно рано. Часов в десять нормально?

— Более чем. Еще вопрос. Мой брат хочет нарисовать на стенах спортсменов. Он хорошо рисует, как профессиональный художник.

— Знаю, видел его работы. Значит, красок понадобится больше…

— Не это главное. Главное — можно ли?

— У него есть такой опыт? Я имею в виду роспись стен.

— Есть, — подтвердил я. — Мог бы показать, но это помещение у нас забрали.

Директор воспрянул.

— Пусть сделает наброски и принесет на согласование.

Хорошо, будет где Боре порезвиться, а то он загорелся этой идеей.

Я покосился на полку, заставленную папками. Компьютера не было даже у директора.

Информатика у нас появится в десятом классе, как сейчас помню десять компов-динозавров со встроенными мониторами, объединенных в сеть, над которыми все тряслись. Разбившись на группы, мы учились быстро печатать и развивали, видимо, мелкую моторику, играя в некое подобие тетриса.

На теории, помню, проходили команды ветвления, но — на русском, в тетради, а не на компе, потому что для Инночки, которая стала вести у нас информатику, программирование было сродни магии. Она, наверное, и не знала, что это был за язык. Ну и мы тем более не знали. Вот печатать и играть — другое дело!

Вспомнился Ян, который, нигде не обучаясь, смог перепрограммировать калькулятор. Вдруг в нем дремлет гений? Не только в нем, но и много других ребят освоили бы компы и встали в авангарде прогресса.

— Геннадий Константинович! Можно вопрос? В Москве, говорят, во всех школах есть компьютеры.

— И в некоторых городских школах они есть, — подтвердил директор. — Но… ты же понимаешь, какое сейчас время?

Он перебрал пальцами невидимые деньги.

— Понял. Чтобы выбить финансирование, надо профинансировать.

— Именно. Это раз. Два — нет учителей информатики. — Дрэк развел руками. — Три — компьютеры это будут списанные, устаревших моделей…

— Главное, чтобы были. За ними будущее, понимаете?

Если сравнивать подавляющее большинство граждан России и меня, то я с памятью взрослого, который был посредственным пользователем, просто супер-хакер! Да и во всем мире народ еще не разбирается в компах, раз в кино от вирусов они взрываются.

Подумаю, что можно с этим сделать, как простимулировать финансирование, потому что за свои деньги покупать компьютеры бессмысленно: комп сейчас стоит целое состояние, а эволюционируют они с космической скоростью.

На следующей перемене я собрал наших и показал им список дрэка, предложил скинуться хотя бы по пятьсот рублей — не потому, что пожадничал, просто так они почувствуют свою причастность и заработают авторитет среди учителей. Недостающее пообещал выделить я.

После шестого урока я быстренько сдал анатомию, порадовал Илону Анатольевну английским — мои знания она хвалила, произношение ругала, но «пятерку» поставила.

Завершив школьные дела, я рванул домой, выкатил мопед во двор (благо распогодилось) и поехал на рынок к валютчику.

Глава 11

В тихом омуте

На рынке ничего не изменилось, как будто и не было вчерашнего налета. Сновали покупатели, изобиловали продавцы, рычали моторами приезжающие и отъезжающие машины.

Было начало четвертого. Сбавив скорость, я повернул к стоянке и медленно покатил к центральному входу, где на ступеньках торговал валютчик Павел.

Народ тёк сплошным потоком, и я издали не заметил Павла. И когда встал у ступенек, не нашел ни его, ни напарницу. Все-таки он пострадал от быков! Ну еще бы, валютчик — лакомая добыча, кошелек на ножках, как его не потрясти?

Была надежда, что беспредельщики заходили на рынок не отсюда, а через пассаж, тогда могли и не тронуть его. Но получается, что нет. Скорее всего, они еще в субботу или пятницу провели разведку, разнюхали, где самые лакомые точки, и нагрянули сразу туда.

А дальше — ствол к виску и: «Деньги или жизнь». Вот на такие случаи Павлу и нужен напарница. Видя, что запахло жареным, она сбежала с деньгами… Или не сбежала, когда жизнь босса, а возможно, не просто босса, но и любовника, под угрозой? Неважно. Важно, что его избили, и теперь он или в больнице, или отлеживается дома. Только бы ничего серьезного!

Или он просто в туалет отлучился? Ага, «каждому, каждому, в лучшее верится».

Всегда, в обеих реальностях и жизнях, меня раздражало фаталистическое «что ни делается, все к лучшему». То, что случилось с валютчиком, как это цинично ни звучит, к лучшему. Для меня. Он наверняка захочет поквитаться с обидчиками. Уверен, у него есть выход на людей, которые еще больше желают знать, где найти «славян». И провести с ними задушевную беседу с паяльником.

Но на всякий случай я пятнадцать минут побродил туда-сюда, потом еще десять. Валютчик так и не появился, и я покатил домой, мысленно раскачивая маховик грядущих событий. Объявлена самая настоящая война. Очень хотелось бы узнать, шантажировали ли славяне братьев Войтенко, или, показав на что способны, они будут разговаривать с позиции силы?

Насколько серьезная сила — братья Войтенко? Они часть преступного синдиката, или простые предприниматели? Если второе — очень плохо. Для противодействия «славянам» нужны такие же отморозки или менты. В идеале — сплотить преступность вокруг общей угрозы.

Но как я это сделаю? Подойду к охранникам на рынке и скажу: «Дяденька, я знаю, кто злодей и где его искать»? Тупо, мне не поверят и дадут пинка под зад, я бы на их месте так и сделал. Плохо, что время играет и против меня, и против местных бандюков. Остается надежда, что менты сработали грамотно и все рассказали, кому надо…

А значит, надо предупредить наших, чтобы во дворе не собирались: могут быть разборки с перестрелкой.

Потому первым делом я зарулил во двор Илюхиного дома, чтобы разогнать наших, тусующихся в ясную погоду на детской площадке.

Там было пусто: то ли друзья еще не собрались, то ли посчитали, что погода недостаточно ясная. Потому я прибежал к Илье. Меня встретил кот Маклауд, потерся о ногу и зашагал в кухню, гордо вздернув хвост и демонстрируя, что он самец, а не дефабержированный просто кот.

Ян прибежал обозначить себя, но с нами не задержался — уселся за стол, где лежал разобранный радиоприемник, принялся читать пожелтевший от времени журнал. Этих журналов у него была целая куча.

Мы с Ильей расположились в кухне, я закрыл дверь, поделился увиденным на рынке и предупредил, что возможны разборки, потому собираться во дворе нежелательно. Напомнил, что о моем разговоре с отцом, как прижать рейдеров, надо молчать. В нем я уверен, в остальных — не особо. Не потому, что не доверял друзьям, а просто кто-то мог сболтнуть по глупости, и распространится слух, что я воюю с бандитами. А если на них наедут, с меня могут спросить. Или — с Каретниковых.

В кухне стекла уже вставили, а в зале окна все еще были заколочены фанерой.

Вспомнив про грядущий ураган и снижение температуры до — 10, я спросил Илью:

— Когда думаете застеклить всю квартиру? А то что-то подозрительно долго держится тепло, как бы норд-ост не случился. Если денег нет, могу одолжить.

Илья мотнул головой и ответил:

— Деньги есть, времени у родителей нет. Да и рановато для норд-оста, сам знаешь, что обычно они зверствуют зимой и в марте. — Илья смолк и посмотрел так, словно хотел что— то спросить, но не решался, помолчав полминуты, он проговорил немного виновато: — С понедельника каникулы. Что думаешь делать?

Интересно, куда он клонит?

— Я с дрэком поговорил, он дал добро на покраску спортзала. Два дня уйдет на это.

— А потом? Торговать будешь? Телохранитель нужен?

В субботу Илья круто заработал, видимо, ему понравилось иметь карманные деньги, вряд ли его впечатлило хождение за мной хвостом или прокуренная электричка.

— Нужен! — улыбнулся я. — Поедем осваивать новые территории!

Илья блеснул глазами. Приподнял уголки губ.

— Скорее бы в спортзал! А то собираться негде — тоска!

— Все равно это будет не то, — вздохнул я. — Три раза в неделю по два часа, да под надзором. Надо что— то свое.

— Насмешил, — грустно заметил Илья.

— Увидишь, — улыбнулся я. — При любом раскладе, даже если вернем базу, к лету у нас будет свое убежище.

Друг посмотрел на меня удивленно, но сказал:

— Сложно представить, как ты это сделаешь. Но раз говоришь, значит, все возможно, и я в тебя верю.

— Не представляешь, как важно, когда кто-то в тебя верит! — Показалось, что донеслись шаги и скоро придет Ян, я покосился на закрытую дверь. — Спасибо. Знал бы ты, как трудно нести этот груз одному!

Илья на миг оцепенел. Другой бы не заметил этого, но я знал его слишком давно и понял, что он смутился.

Ну а напоследок я попросился к телефону и позвонил Наташкиному Андрею, не особо рассчитывая его застать. Однако трубку взяли.

— Андрей? Это Павел…

— Привет! — радостно воскликнул он, и сразу представился как вживую — большой, лохматый, добрый, как овчарка— комондор. — Я сходил ко Льву, он реставратор, мы о нем говорили. В общем, он готов нас принять у себя дома в 21.00, со вторника по воскресенье, но не позже 22, у него режим. Как у тебя прояснится, дай знать.

— Спасибо. Сегодня-завтра скажу.

Мы распрощались. Опять нужно вечером надоедать Каретниковым, звонить бабушке и просить позвать Каналью.

Мама обещала узнать, как провести телефон, надо ей напомнить, а то никаких сил нет! Ни дела не решить, ни с дедом не поговорить. Сегодня ближе к ночи надо связаться с Канальей, который обещал меня подстраховать и заодно отдать мою долю, заработанную за эти дни.

Бедный Каналья! Он совсем на разрыв. Магазин, поездки с бабушкой на вокзал, которые отнимают большой процент его заработка. Как бы это решить?

И тут меня осенило. Я сам могу возит на вокзал товар! Если куплю мопед «Муравей»! Правда, гаишники будут прессовать, но я за город, где они пасутся, не поеду.

Мы с Ильей спустили во двор мопед, стоявший на лестничной клетке у его двери. Поболтали немного, и я покатил домой. Сегодня, наверное, наконец никуда не поеду. Буду вести растительное существование, точнее, существование разумного растения. Химию повторю, займусь образованием. Боря жаловался, что алгебру не понял, и Наташка на нее же жаловалась. Ну а как понять, когда Инночкины познания ничтожны? «Третий раз объяснил, сам понял, а они — все никак».

Когда я приехал, все были дома, и в квартире царило какое-то нездоровое возбуждение. Наташка забрала на кухню магнитофон и, подпевая Мадонне, жарила, видимо, блины — аромат стоял на весь подъезд, перебивая запах соседского борща.

Боря, уйдя в прострацию, сосредоточенно рисовал и ни на что не реагировал. Мама носилась по дому, как ужаленная, ее голова была замотана полотенцем, а из-под него выглядывал пакет. У меня было ощущение, как у маленького самолета, попавшего в турбулентность, я аж растерялся и забыл, что хотел сделать.

Мама остановилась напротив меня, взбудораженная, с блестящими глазами, и проговорила:

— Ты просил узнать насчет телефона. Нужно прийти, написать заявление, и нас поставят в очередь. — Она помолчала и добавила: — Но говорят, в плане нет телефонизации нашего дома, так что можно ждать своей очереди годами, но… — Она замолчала и требовательно посмотрела на меня.

— Взятку хотят? — догадался я.

Мама закивала и сделала грустное лицо.

— Сколько? — спросил я.

— Много. Сорок тысяч!

Я стянул берцы, повесил олимпийку на крючок, посмотрел на тумбочку, представляя там телефон.

— И как быстро они подключат телефон, если заплатить? — поинтересовался я.

Думал, месяц придется ее дергать, чтобы она сходила в «Ростелеком», а это случилось в течение несколько дней. В лесу кто-то сдох? Земля сошла с орбиты? Свистящий рак охрип на горе? Что с ней случилось? Я слушал, и ушам своим не верил. В чем же подвох?

— У нас нет таких денег! — всплеснула руками мама. — Еще проще поставить параллельный с соседями телефон. Если они согласятся, пять тысяч — и аппарат будет у нас. Но мы будем слышать их, а они — нас. Ну, или подключиться через блокиратор…

— Нам это не подходит. Только собственный номер. Так все— таки, как долго его будут подключать?

— Неделю— две, — ответила она.

Я не удержался, спросил:

— Ты сама это узнавала?

Ее щеки вспыхнули, она отвела взгляд.

— Нет. Рассказали на работе. Тоже хотели телефон, но сорок тысяч…

— Значит, пойдем писать заявление, — потер руки я.

— У нас нет таких денег! — повторно воскликнула мама.

— Есть. Дед обещал прислать, чтобы он мог звонить нам, когда захочет.

— Он с ума сошел?..

— Он на фруктах столько зарабатывает за три дня, — успокоил ее я. — А мы — единственные его близкие люди. Кстати, он звал нас в гости на Новый год, я пригласил его ответно. Надеюсь, ты не против.

Мама успокоилась, что ей не придется тратить деньги, задумчиво посмотрела на свое отражение в зеркале, улыбнулась себе. Впервые вижу ее такой сияющей!

— Давай завтра в пять напишем заявление? — предложил я и приготовился, что она начнет изворачиваться, потому что ей лень после работы куда— то ехать.

— Давай! Сегодня уже никак.

— Ты куда— то собралась? — предположил я.

— Да, — просияла она. — В театр! В честь дня рождения завода.

Она снова согласилась слишком легко, и я опять заподозрил, что в чем-то меня обманывают. Решив вопрос с мамой, завороженный ароматом блинов, я пошел на кухню. На скрип двери Наташка обернулась и кивнула на три тарелки:

— Молоко прокисло, мать и напрягла меня. Вот просто блины. Это — с картошкой, это — с мясом. Сметана в холодильнике, бабушкина.

Я уселся за стол. Минут на десять мир перестал существовать, я уплетал блины за обе щеки, готовый урчать, как голодный кот.

— Гастрономический оргазм! — заключил я, вымазывая сметану последним блином.

Наташка рассмеялась, перевернула очередной.

— Хочешь поджаристый, чтобы хрустел?

— Ну что ты делаешь! Я же лопну!

— Так сделать? — Обернувшись, сестра подмигнула.

— Моя смерть будет на твоей совести, но — да, да, ДА!

Положив мне в тарелку обещанный блин, она выключила газ и села напротив, подперев голову руками, заговорщицки прищурилась.

— Мать, похоже, на свидание собралась. Мужик у нее появился!

— Она сказала, в театр… В будний день разве есть спектакли?

— Специально для них — есть! Я не играю там, это старая постановка. Но ты посмотри на маму! Она же вся светится. Я ей волосы покрасила хной. Руки, вот, не отмылись.

Наташка показала руки, все в ржавых разводах.

Почему-то было трудно поверить, что у мамы появился сердечный друг. Я-взрослый погиб в сорок шесть лет, и я отлично помнил мои-его романы в столь преклонном возрасте. Мало того, дед (ДЕД!!!) — тот еще ходок! Но все равно про маму — не верилось.

Но — ровно до того момента, когда она вышла из своей комнаты накрашенная, нарядная, с прической в стиле Мерилин Монро и волосами, отливающими медью. Куда подевалась та серая, вечно напуганная, всем недовольная женщина?

— Офигеть, — только и выдала Наташка, она покончила с блинами и валялась на диване с литературой.

Увлеченный рисованием Борис тоже повернул голову и отвесил челюсть, не удержался и выдохнул:

— Мама! Какая ты у нас красивая! Как с картинки.

— Он обалдеет, это точно! И влюбится, если еще не влюбился! — сделала комплимент Наташка.

У мамы вспыхнули щеки, она потупилась:

— Опять ты за свое! Нет у меня никого. Это же — театр! Надо хорошо выглядеть.

Наташка хитро улыбнулась.

— Ага, ага, типа поверили. Ко мне на премьеру ты так не наряжалась! И не красилась!

— Прекрати! — начала злиться мама, и Натка примирительно подняла руки.

— Ладно, типа серьезно верю!

Накинув плащ, мама убежала, застучали ее каблуки по лестнице. Наташка подбежала к окну — посмотреть, одна ли мама, или ее кто— то встречает.

— На дороге стоит, — отчиталась сестра. — А винзавод-то — на пригорке! К нему идти надо.

Не сговариваясь, мы с Борей побежали к ней. Чтобы мама нас не заметила, Наташка выключила свет. В сгущающихся сумерках деталей было не разобрать, лишь фары автомобилей иногда выхватывали из темноты стоящую на обочине женщину в длинном плаще.

— Говорю вам — хахаль у нее, я такое сразу чую, — гнула свою линию Наташка. — Ща посмотрим, что у него за тачка. Сто пудов он с тачкой! И женатый.

— Чего сразу женатый? — проворчал Боря. — Вдруг нет?

— Потому что мужик на тачке не может быть холостым — сразу захомутают. Я думаю, у него «Жигули».

И ведь логика (в кавычках) железная! Не поспоришь.

— С большой вероятностью — да, — сказал я. — Потому что «жулек» в принципе больше всего.

— «Волга»! — воскликнул Борис. — Ставлю на «Волгу».

— Да погодите со ставками, — улыбнулся я. — Вы еще того кавалера не видели.

Вдалеке появились круглые фары автобуса. Сбавив ход, он остановился — обычный «пазик» от винзавода — мама вошла в освещенный салон, где сидели несколько человек.

— «Жигули», «Волга»… — усмехнулся я. — Кто ставил на «пазик»?

— Значит, мужик поедет своим ходом. Кто ж на пьянку на машине едет?

— Мама и пьянка — понятия несовместимые, — сказал я.

— Ой, я тебя умоляю! — не сдавалась Наташка. — Вот посмотрите! Сначала будет счастливая, потом — рёв.

— Почему? — спросил Боря.

Натка включила свет и постучала себя по лбу.

— Потому что хахаль— женатый.

— А если нет? — уперся Боря.

— Все равно рёв. Значит, алкаш, дебил или импотент.

Опять железная логика. Я усмехнулся и пошел в зал.

— Боря, что ты рисуешь? — спросил я, копаясь в своем ящике письменного стола, где хранились тетради.

Его художество было прикрыто альбомными листами. Боря выскочил из кухни красный и взъерошенный, упал на стол грудью, растопырив руки. Так наседка защищает цыплят от хищника.

— Это секрет!

— Голые бабы? — предположила Наташка, расхохоталась, когда Боря стал бордовым.

— Не твое дело!

— Сто пудов сиськи! — не унималась Натка.

— Озабоченная! — огрызнулся Боря.

Бестактность Наташка переняла от мамы, я же считал, что у каждого должно быть пространство, где можно расслабиться, отдышаться, и куда нет хода никому. Не потому, что ты мыслишь плохое, а просто хочется сбросить маски перед самим собой.

— Отстань от него, — велел я Наташке, которая снова плюхнулась на диван.

Я с химией засел на кухне. Но стоило отвлечься, и приходили мысли о гипотетическом мамином любовнике. Ну а почему нет? Она молодая, свежая, мужчинам нравится — Каналья, вон, запал. Есть в ней детская беспомощность, ее хочется оберегать и защищать, наверное, этим она и берет.

Кто этот человек? Где они познакомились: на работе или случайно? Если на работе — плохо, винообработчики и виноградари — очень пьющий контингент. Или он начальник? Нет, вряд ли.

Я люблю маму, но вижу ее недостатки. Если ею прельстится развитый человек, то очень ненадолго, а вот для простого труженика она — идеальный вариант, будет о нем заботиться, слушаться и в рот заглядывать.

Только один есть нюанс: мы. Чужому дяде не нужны дети— подростки, а он не нужен нам, самим тесно. Вот если мама к нему будет ходить, тогда другое дело, как говорится, мир да любовь.

В восемь вечера я побежал к Илье — звонить Каналье, спрашивать, когда он свободен, чтобы подстраховал с иконой. Вдруг она бесценна и принадлежит кисти великого мастера? Очень хотелось узнать, что там за святой, какого она века. Ощущение, словно на последние деньги купил лотерейный билет и стираешь монеткой напыление. Один ноль проступил, второй, третий… Пара движений — и, возможно, ты станешь миллионером.

Глава 12

Такой вот символизм

26 октября 1993 г., вторник

С Андреем мы запланировали встретиться в девять вечера, я прибыл к театру своим ходом на десять минут раньше и ждал на скамейке под платаном, залитой светом трескучего фонаря. Казалось, что рюкзак, где лежали фарфоровая керосиновая лампа и старинная икона, слишком тяжелый, и его лямки врезаются в кожу сквозь олимпийку.

Компания из троих хорошо поддатых парней обосновалась неподалеку в темноте — то ли на скамейке, то ли в зарослях. То и дело из черноты доносились взрывы хохота и пьяные голоса. Я ощущал себя актером, стоящим на сцене в кругу света. Все меня видят, но я не вижу никого.

Только собрался переместиться, как в другой стороне защебетали, захохотали пьяные девицы — видимо, дамы желали познакомиться и завлекали мужчин звонким смехом.

Добавляя спецэффектов, замельтешила на асфальте тень от летучей мыши. На свет фонаря слетелись бабочки и мошки, и хищница пировала.

Каналью я заметил издали: он подошел к колоннам театра, завертел головой — широкоплечий, внушительный, грозный. Двигался он настолько плавно, что никто не подумал бы, что у него протез. Я помахал ему, мы двинулись навстречу друг другу, а остановились у затемненной скамейки, ближайшей к театру.

— Как дела? — задал я дежурный вопрос.

— Пригнали сегодня «форд», там сцепление крякнуло, — отчитался он. — Я его разобрал, отдал токарю. Если не сможет проточить маховик и корзину, придется твоего деда напрягать, заказывать деталь из Москвы.

— Не факт, что и там будет именно то, что нужно, — сказал я. — Самому надо кофе заказать заранее, так сказать, наперед. С другом на выходные поедем осваивать новые территории, расширять рынок сбыта. Два оставшихся пака разойдется за пару дней, торговать будет нечем.

— Дед же в гипсе? — поинтересовался Каналья. — Как он справится?

— У него есть помощники, — ответил я и поймал себя на мысли, что давно не разговаривал с дедом, да и Лексу, Алексу, Егору и Олегу следовало позвонить, о себе напомнить.

Сегодня мы с мамой написали заявление, что она, такая-то, проживающая по такому-то адресу, просит рассмотреть техническую возможность подключения местной телефонной связи в помещении, расположенном по вышеуказанному адресу. После чего я сам предложил начальнице отделения взятку в двадцать долларов. Сторговались на тридцати.

Мне пообещали бригаду в пятницу в четырнадцать ноль-ноль. Нам оставалось просто купить телефон. Уже вечером я буду звонить клиентам, не побираясь по соседям и друзьям. А после закажу разговор с дедом и приятелями-москвичами.

Узнав, что у нас появится телефон, Наташка прыгала до потолка: ей будет проще держать связь с Андреем, с приятельницами болтать. Борю новость оставила равнодушной.

— Так когда деду снимают гипс-то? — продолжил допрос Каналья.

— На неделе должны. Но ему ногу потом надо будет месяц разрабатывать… Как уже сказал, помощники у него есть, но пока деда лучше не нагружать. Оно ж тяжелое, сцепление-то?

— Да, килограммов семь. Надеюсь, как-то можно реанимировать старое. Но и отказываться от работы не хочется. Вот если отремонтирую «форда» — совершу чудо, этого мужика из пяти мастерских отфутболили, типа с иномарками они не работают. А если свершу чудо, о чудо-мастерской пойдут слухи, понимаешь? — Голос Канальи стал мечтательным.

— Понимаю. Все владельцы иномарок будут нашими, — сказал я и сменил тему: — Ты слышал о том, что «Славяне» совершили вооруженный налет на центральный рынок? Пять трупов. Куча раненых.

— А что не поделили? Кого били: азеров, армян или всех?

До меня дошло: он думает, что «славяне» — представители этноса, а не бандитская группировка, которая отжала у нас подвал. Пришлось объяснять, что случилось, и говорить, что мне известно, где «славян» можно найти. Закончив, я спросил:

— Ты же афганец, да? И знаешь, кто главный…

— Я не состою в этой организации, — скривился Каналья. — Это та же банда, но типа официальная, а я не хочу быть связанным с криминалом. Понял, куда ты клонишь. Но тут я, увы, тебе не помощник…

— Здравствуйте, — донеслось из-за моей спины.

Я повернулся и увидел Андрея, представил их с Канальей друг другу, и мой престарелый зять повел нас ко Льву Семеновичу, который, на наше счастье, жил неподалеку — в центре, прямо возле набережной.

Пока мы шли, я уточнил у Канальи еще кое-что:

— Алексей, ты ж теперь не сможешь возить меня по выходным… — Я покосился на Андрея. — Ну, и бабушку на вокзал. А что, если я куплю мопед «Муравей»? Знаешь, нужны ли на него права?

Каналья усмехнулся.

— Во-первых, он не мопед, а мотороллер. Требуются права категории «А». Тебе на нем ездить нельзя.

Хотелось выругаться, но я сдержал ругательства и выдохнул:

— Паршиво. Хоть сдохни, блин. Никакой жизни, пока нет шестнадцати!

Андрей пустился в рассуждения:

— Эх, молодежь! И я в твоем возрасте хотел повзрослеть, но только сейчас понимаю, как же хорошо быть ребенком. Ни забот, ни хлопот, гоняй себе на велике!

Знали бы они, что как быть взрослым, я еще как знаю! Те счастливчики, кому повезло с родителями и жилплощадью, детские годы вспоминают с трепетом. Если нет, то до шестнадцати ты приговорен подчиняться чужим правилам, обычно тупым, делать то, что тебе не нужно — взрослые лучше знают, проголодался ты или замерз. Но ввязываться в полемику я не стал.

Конечной точкой нашего маршрута оказалась трехэтажная сталинка с крошечными открытыми балконами, расположенная на перекрестке двух улиц.

Дом реставратора нуждался в реставрации: штукатурка отсырела и частично отвалилась, кованые оградки балконов сожрала коррозия, петли разболтались, и покосившаяся деревянная дверь поскрипывала, как страдающая от подагры старуха.

— Проходите! — Андрей услужливо распахнул перед нами дверь.

Света в подъезде не было, и, рискуя подорваться на кошачьей мине, по широкой лестнице мы поднялись на второй этаж. На лестничной клетке были всего две двери. На той, что слева, угадывался единственный номер — 6 — и один звонок, на второй — четыре номера и звонка.

Андрей позвонил в квартиру номер шесть, посмотрел в глазок, пятерней причесывая волосы.

Щелкнул замок, и выглянул лысоватый кудрявый брюнет лет пятидесяти, с выпуклым лбом, в очках на крупном носу с горбинкой, в полосатом халате. Несмотря на возраст, остатки его черных кудрей седина посеребрила лишь немного. Приспустив очки на кончик носа, реставратор уставился выпуклыми карими глазами так, словно пытался оценить нас и рассортировать по эпохам.

Я невольно ощутил себя редким новоделом с перспективой повышения стоимости.

— Здрасьте, — проговорил я, собрался представиться, но хозяин квартиры сделал приглашающий жест, и мы с Канальей и Андреем вошли в тесную прихожую, заваленную коробками, картинами, мешками до самого потолка.

— Аккуратнее, пожалуйста. Меня зовут Лев Семенович.

Мы с Канальей назвали себя. Сняли олимпийки, завертели головами, прикидывая, куда бы их повесить, но реставратор забеспокоился.

— Нет-нет, ничего не снимайте, и обувь тоже. Проходите на кухню.

Кухня тоже напоминала склад, тут стоял пылесос «ракета», ведра — друг в друге. Вперемешку с кухонной утварью на полках громоздились склянки с порошками, тюбики и пузырьки темного стекла. Если бы мне надо было описать обитель жадного гнома-перекупщика, я взял бы за основу эту квартиру.

Ремонта она не видела с момента постройки, щербатые половицы скрипели под ногами, голубая плитка за колченогой двухконфорочной плитой, и стол, и стены были заляпана жиром. Табуретки, застеленные вязанными салфетками, тоже выглядели грязными. Казалось, если взять эти салфетки в руки, они будут деревянными.

Ну а черные кастрюли и чайник будто бы только что были на костре.

Хозяин шагнул к плите и обратился к Каналье:

— Я поставлю чай, вы ведь не против?

— Спасибо, — кивнул Каналья без энтузиазма.

Я отследил направление его взгляда и увидел крупного рыжего таракана, заинтересовавшегося объедком между половицами. Страшно представить, что в спальне!

— Я хотел бы посмотреть на вещи, которые вы мне принесли. — Лев Семенович уселся напротив меня.

Каналья тоже сидел, а вот Андрею не хватило места, и он остался подпирать дверной косяк. Я принялся разворачивать керосиновую лампу. Хозяин квартиры с интересом вытянул шею. Глаза его заблестели. Когда наконец лампа предстала во всей красе, у него, как у Андрея при виде иконы, задрожали пальцы.

— Восхитительно! Это… это шедевр!

Прежде чем прикоснуться к керосиновой лампе, он пару раз сжал и разжал пальцы, словно боялся ее сломать. Наконец решился, повертел в руках, аккуратно наклонил, рассмотрел дно, постучал по металлическим девушкам.

— Бронза! Очень хорошая работа. Судя по клейму на вентиле — середина девятнадцатого века.

Андрей присвистнул.

— А страна? — спросил я.

— Франция. Знаменитая фирма. BREVETE. Фарфор, ручная роспись, без реставрации. — Его монотонный голос напоминал молитву.

— Сейчас! — Лев Семенович, поскрипывая половицами, рванул из кухни, а вернулся с лупой, принялся вертеть лампу так и сяк. — Точно! Франция, 1828 год!

Каналья присвистнул. Хозяин берлоги встрепенулся и поднес палец к губам.

— Т-с-с! Примета плохая, денег не будет…

— Т-с-с-с, — зашипел чайник на плите, готовый разразиться свистом.

Лев Семенович залил кипяток в фарфоровый чайник в форме слоненка, куда уже засыпал чай, погладил его.

— Китай, девятнадцатый век. Но — скол на хоботке, неликвид. — Он вздохнул, щелкнув чайник по боку. — Знал бы он, что настанет время, когда в нем будут заваривать чай, который даже веником не пахнет…

— Таки какова цена нашей лампы? — спросил Каналья.

Глаза Льва заблестели, черты лица стали хищными.

— Она, бесспорно, дорогая. Ее истинная стоимость определяется трудно, нужно говорить со специалистами в этой области. К тому же во всем мире есть коллекционеры, готовые и тысячу долларов отдать за редкую вещь, какой ваша лампа, бесспорно, является.

— Ближе к делу! — Каналья тоже хищно подался вперед.

Реставратор почуял это и продолжил, глядя куда-то в сторону.

— Сто долларов — ее цена сейчас. Бо́льшую сумму вряд ли кто-то предложит, потому что коллекционеры обнищали, а поездка за границу нецелесообразна.

— Вы предложите? — спросил я. — Тысячу долларов?

Кадык реставратора дернулся, будто он эти деньги проглотил.

— У меня нет таких денег! — развел руками он. — Но есть шестьдесят пять долларов.

Мы с Канальей посмотрели друг на друга, я мотнул головой, и Алексей сказал:

— Огромное вам спасибо! Мы подумаем.

Реставратор снова дернул кадыком.

— Вещь требует реставрации, потемнел фарфор… Но, если вы готовы подождать, я могу занять двадцать долларов и купить лампу за восемьдесят пять.

Каналья распахнул глаза, скосил их на меня, но я скрестил два указательных пальца — мол, ни в коем случае.

— У них есть еще кое-что, — напомнил Андрей. — Павел, покажешь?

Я развернул икону, и реставратор затрясся весь, вцепился в нее, не стал ветреть в руках, а впился взглядом, принялся рассматривать образ через лупу, щелкая языком.

— Ну? — спросил Андрей. — Шестнадцатый век? Как я и думал?

Лев Семенович посмотрел на него с неодобрением.

— Все возможно. Необходим более тщательный анализ, мне нужно в лабораторию.

Задумавшись, хозяин квартиры разлил чай по чашкам, вытащил из ящика коробочку с сахаром, выложил на блюдце три кубика и напомнил, держа икону обеими руками:

— Чтобы установить детали, мне нужно в лабораторию. Вы не против?

— Я с тобой, как договаривались, — вызвался Андрей.

Вроде бы даже обрадовавшись, реставратор вернул Андреев кубик сахара в коробку. Вспомнилось: «Сколько ложек чая вы кладете в чай?» «Дома одну, в гостях можно и пять». «Чувствуйте себя как дома!»

— Идем!

Они с Андреем удалились. Когда хлопнула дверь в помещение, которое хозяин называл лабораторией, Каналья взял за ушко изящную фарфоровую чашку, слишком чистую для этого места, сделал глоток:

— Тоже Китай. Лохматый век, но неликвид. — Он щелкнул языком точно, как хозяин, и покачал головой, закатывая глаза, будто собирался умереть. — Трещина!

Я хохотнул. Каналья продолжил:

— Жениться ему надо, а то тараканы сожрут. Проснется, а он вместо спальни — в туалете. Унесли.

— Таким людям нельзя жениться, — парировал я и вспомнил отца с малолеткой под руку. — Он сожрет жену, если она сдвинет с места его барахло, а труп мумифицирует и положит на балконе. Или жена его сожрет за это барахло.

— Сколько он хочет за э-э-э… диагностику?

— Экспертную оценку, — поправил его я. — Тысячу рублей.

— Ты уверен, что не стоит продавать лампу за сто баксов? Это ведь хорошие деньги.

С одной стороны, он прав: это почти двадцать акций «МММ», которые превратятся в двести тысяч через месяц и в четыреста — через два. Но с другой — это вложение денег типа как в землю, цена лампы — минимум тысяча долларов, просто сейчас ни у кого нет денег, и Интернета нет, чтобы продать ее иностранцам.

У Льва Семеновича наверняка есть знакомые скупщики старины и точки сбыта, он купит у меня лампу за сто баксов, продаст за сто пятьдесят. Полтинник поднимет и будет его два месяца проедать.

Каналья выхлебал чай, налил себе вторую порцию, потом третью и произнес задумчиво:

— Пошел я в туалет. Если буду орать — хватай топор и беги на выручку.

Я остался в одиночестве, слушая, как гудит водопровод. Тишина стояла мертвая: ни соседского телика, ни топающих детей, ни собак, только вдалеке, в порту, гудел сухогруз или танкер. Одним словом — сталинка.

И снова погрузился в мысли. Вопреки стараниям химички Никитича, которая спрашивала все, что мы проходили с начала года, химию я сдал на пять. Остальные учителя отказались меня опрашивать, сказали, что ответа на уроке будет достаточно.

Четверть я заканчивал со всеми «пятерками», как и Илья, и Баранова. Гаечка подтянула математику, у нее в четверти было две четверки: алгебра, по которой раньше был еле-еле трояк, и физика. Чабанов также заканчивал с двумя четверками, чем удивил учителей. Рамиль и Минаев, по жизни троечники, стали хорошистами. Карась, второй по тупизне ученик нашего класса, исправил двойки и обзавелся даже «четверками» — по труду, физ-ре и анатомии. Лихолетова как училась неплохо, так и учится.

Теперь наш некогда средненький по успеваемости класс — самый продвинутый в школе. Только Желткова картину портит, но у нее, похоже, умственная отсталость. А Заславский еще не примкнул к нам и не проникся.

Опорожняющийся бачок унитаза зазвучал, как стартующая ракета, я аж встрепенулся.

— Ну и помойка! — сказал вернувшийся из туалета Каналья, и в этот момент из лаборатории вылетел Лев Семенович.

— Он прав! Это шестнадцатый век! Если бы была побольше, цены бы ей не было! Вы представьте только! Четыре века!

— А сейчас есть цена? — осторожно поинтересовался Каналья, протянул руки, чтобы забрать икону, но реставратор не спешил с ней расставаться.

— Минимум сто пятьдесят долларов! И у меня есть покупатель!

Вот же хитрый жук.

— А реставрировать сможете? — спросил я. — Реставрированную проще продать, и дороже будет.

— Смогу, — закивал он, потирая руки. — Будет стоить пять тысяч, это не на два часа работы, и будут нужны реактивы.

— Химия! — воздел перст Андрей.

— За работу заплатите в пятницу. Тысячу за консультацию — сейчас.

Каналья сделал свирепое лицо, прищурился и сказал:

— Я правильно понял, что икону вы оставляете себе? Безо всякого надзора с моей стороны? А если вы эту заберете себе, а вернете подделку? А если вообще не вернете?

Лев Семенович сунул ему икону, отступил на шаг и перекрестился, хотя его представители его народа — точно не христиане.

— Господи, помилуй! Какой вы и какой я! Зачем мне такой риск, когда вы знаете, где я живу, и можете у меня все забрать. Да я больше вас рискую, потому что теперь вы можете все забрать! Сто долларов — не та сумма, чтобы из-за нее бояться выходить из дома! Ну куда я подамся, на кого все это брошу?

— Давайте так, — предложил Андрей. — Все под мою ответственность!

Каналья встал, склонив голову набок. Макушка хозяина квартиры едва доставала ему до ключицы.

— Посмотрите, какой я и какой ты! — Лев Семенович запрокинул голову, глядя на Каналью, как суслик на овчарку.

— По рукам, — сказал я, Каналья повторил мои слова и ткнул пальцем в Андрея.

— С тебя тоже спрошу, если этот…

Реставратор вскинул руки и вжался в стену.

— Я честный гражданин! И докажу это.

Пришлось легонько толкнуть Каналью в бок, чтобы не переигрывал и не пугал человека.

— Договорились. — Алексей протянул тысячу, которую я дал ему чуть раньше. — Спасибо.

— Жду вас в четверг с девяти до десяти вечера, — сказал хозяин, успокаиваясь и возвращая не съеденный нами сахар в коробку.

— А что за святой изображен на иконе? — спросил я то, что давно хотел, но забывал.

— Апостол Павел, — ответил реставратор. — Автор четырнадцати посланий, потому он изображен с книгой.

— Какое совпадение! — воскликнул Каналья.

А я понял, что не хочу продавать эту икону, сколько бы она ни стоила. В том, что святой Павел оказался в моих руках, мне виделся символизм.

— Ну что, оставляете икону? — уточнил реставратор.

— Да. До вечера пятницы, — кивнул Каналья.

Распрощавшись со Львом Семеновичем, мы отправились по домам.

Глава 13

У меня зазвонил телефон

Когда учился в одиннадцатом классе, я в прошлой жизни придумал вопрос и отослал его на «Что? Где? Когда?» Звучал он примерно так: «Из семи братьев и сестер она — самая желанная. Назовите её имя». Видимо, мой вопрос сочли недостаточно мудрым или остроумным.

Когда повзрослел, понял, почему тот вопрос забраковали: он слишком поверхностный, не раскрывает всей сути, и правильнее так: «90% населения, начиная с трехлетних детишек, которым пришла пора идти в сад, и заканчивая теми, кто ждет выхода на пенсию, состоит в Ее тайном культе. Ее ждут, как демобилизацию, как выздоровление, как зарплату или — как любимую женщину после долгой разлуки. И все потому, что за тысячи лет, с тех самых пор, как появился первый раб и первый господин, изменился только антураж. Она — подписанная вольная, долгожданный щелчок карабина на ошейнике, хлопок открытой бутылки шампанского. Назовите Её имя».

Имя Ей — Пятница. Пятница-тяпница, пятница-развратница, когда каждый подневольный рвется на свободу и пьет ее, как драгоценное вино, как многолетний виски так, словно она никогда не закончится, и в понедельник реальность не обрушится снова.

Я еле дождался окончания классного часа и рванул домой, потому что бригада из «Ростелекома» уже приехала, и прямо сейчас воплощается мечта, недостижимая в той реальности: нам подключают телефон! Вот теперь жить станет легче!

Аппарат — обычный, дисковый, бежевого цвета, я вчера купил у старьевщиков, сегодня он воцарился на тумбочке в прихожей, и все ходили вокруг него, как возле новогодней елки — чудо ведь! И главное — как быстро обещали провести! Соседка второй год стоит в очереди!

Все три дня я мучился выбором, как поступить: поменять деньги на доллары и отправить их в Москву, набрать товара, или все вбухать в акции «МММ», которые за неделю прибавили в цене и стоили теперь 6500.

Хоть разорвись! К счастью, сцепление на «форд-скорпио» удалось реанимировать, и четыреста баксов остались со мной, слава токарю-кулибину Анатолию!

За неделю 70 000 принесли фрукты. Автомастерская — 140 000, без учета стоимости запчастей, а если с ними — 200 000. На кофе я заработал — 290 000 чистыми, 754 000 — всего. Итого на данный момент у меня на руках 1 024 000. Миллион! Чуть меньше тысячи баксов, и это за неделю! Продам остатки кофе, получу 468 000, 180 000 чистыми.

Мне нужны три пака кофе, это 650 000.

Тысяч на четыреста Каналья выпишет счет.

Вот миллион и уйдет на товар. Да, его будет больше, чем раньше. Больше товара — выше прибыль. Четыреста тысяч останется мне. Можно набрать на них товар, но он будет просто лежать, потому что больше, чем продается сейчас, я не продам. А деньги должны работать.

Значит, надо придумывать что-то новое… Зачем придумывать, когда это новое есть? «МММ» только-только развивает активность и будет активно минимум два месяца. Почему бы не превратить 400 000 в полтора миллиона? Сердце пропустило удар, от адреналина в горле стало горячо, как перед дракой. Риск всегда есть, ведь между реальностями уже начались расхождения, но вряд ли «МММ» закроют прямо сейчас. Или могут? Тогда мои деньги сгорят.

Или рискнуть? Все-таки это не последние деньги, а мой чистый заработок, бизнес никак не пострадает. На вырученные деньги, тысячу пятьсот баксов, можно купить большой участок земли где-нибудь неподалеку. А если добавить еще две штуки баксов, которые за два месяца заработаю, получится три тысячи, а это целый дом!

Рискну, пожалуй, куплю акции, но не на все деньги. Ведь это не олл ин.

Дом брать не буду, в новом году построю такой, как надо — огромный, со спортзалом и гостевыми, настоящую усадьбу. А поможет мне в этом «МММ».

Распахнув дверь в квартиру, я чуть не сбил сотрудника «Ростелекома», тянувшего кабель под маминым надзором, извинился, скинул ботинки и просочился в зал. Наташка повернулась ко мне и спросила:

— Уже все?

— Какой там! — улыбнулся я. — Но уже скоро.

— Ка-айф! — закатив глаза, выдохнула сестра. — Теперь видик бы — и вообще крутыми станем.

В ее возрасте и я измерял видиками степень крутизны, теперь же понимаю, что богатство — знания. Борис глянул на меня через плечо, зашуршал альбомными листами. Обычно он хвастался художествами, теперь же вел себя скрытно. Наверное, и правда рисовал голых женщин.

— Как успехи? — спросил я у Наташки. — Как четверть закончила?

Сестра сморщила нос.

— Есть трояк по химии. И по русскому.

— Твою мать! — выругался я. — Ты в Москву все еще хочешь? В театральный?

Наташка повела плечом.

— Не знаю даже. Не потяну, наверное.

— Так и знал, что струсишь и сольешься, — взял ее на слабо я. — Ну что, понятно: дома спокойнее. Кстати, я узнал, что в нашем театре нет ставки «актер», так что педучилище или медуха покатят. И напрягаться не надо, плыви себе по течению.

— Как говно, — буркнул Борис.

— Сам ты говно! — огрызнулась она и аж вскочила.

Боря развернулся к ней вместе со стулом.

— Я — нет. Я уже сейчас серьезно готовлюсь поступать в Питер, у меня одна «четверка» по физике, но думаю подтянуть. Да и не влияет она, нужна история и русский. Но больше всего влияет творческое задание. Попытаюсь сам, без взятки.

Натка фыркнула.

— Без взятки — ага!

— Каждому по способностям, — сказал я, достал дневник и отнес маме.

Она глянула на мои «пятерки» и благодарность от имени директора «За активное участие в жизни школы» — приложила ладони к щекам и посмотрела задумчиво.

— Павлик… Молодец. А я не верила. Сегодня приготовлю праздничный ужин!

Сегодня Каналья отдаст мне заработок, я выплачу ей зарплату авансом — пусть покупает акции, сам завтра их нагребу. Как рыбак, закину удочку и буду ждать.

Два рабочих «Ростелекома» вышли на улицу, потом вернулись. Знали бы они, как облегчают нам жизнь! К тому же я сэкономил десять тысяч на взятке.

Потому в полпятого вечера, когда из прихожей донеслось долгожданное «Готово», я вышел принимать работу, снял трубку телефона, услышал протяжные гудки, звучащие, как самая приятная мелодия, и распорядился:

— Без меня не звонить! Я должен быть первым.

— Правильно, пацан! — оскалился печальный морщинистый рабочий. — Правило первой ночи!

— Спасибо вам огромное! — улыбнулась мама и открыла дверь на кухню: — Пирожки с настоящим кофе! Проходите!

Рабочие переглянулись, но потом скинули грязную одежду прямо на пол и прошли в кухню. Если они и собирались отказаться, стесняясь, то кофе склонил чашу весов в свою пользу. Где они еще отведают растворимого кофе, который стоит столько, сколько они получают в месяц⁈

— С творогом! — щебетала мама. — Вот с мясом, угощайтесь, домашняя свинина!

Я прикрыл дверь и под надзором Наташки и Бориса позвонил Илье, крикнул, как только он снял трубку:

— Илюха, привет! У меня теперь есть телефон! Записывай! — Я продиктовал номер и добавил: — Заканчивается, как наш адрес: 23–46!

— Круто, — вздохнул Илья и произнес траурным голосом: — Теперь вообще видеться перестанем.

— Что за глупости! — Я хотел сказать, что у меня нет человека ближе, чем он, но не стал — Наташка с Борей обидятся. — Ты мой самый лучший друг, я ни на кого тебя не променяю, и дела нам не помешают!

Вроде Илья воспрянул, поздравил меня, и я отключился. В мое сознание просочилось взрослое желание отметить событие хорошим коньяком, или вискарем, или портвейном, аж челюсти свело, и рот наполнился слюной. Но я — растущий организм, да и Боре с Наташкой не стоит подавать дурной пример.

— Можно мне позвонить? — взмолилась Наташка, я кивнул, она набрала кого-то и сказала: — Привет! Прикинь, у меня теперь есть телефон. Да, только что провели. Не стояли в очереди, платно провели. Ну-у, не знаю, брат и мать занимались.

К этому моменту рабочие вышли, принялись одеваться, я отсчитал каждому по пятьсот рублей.

— Спасибо вам огромное! Вы нас спасли.

Мама не видела этого жеста щедрости, Наташка заметила и злобно прищурилась. Рабочие не поверили в свое счастье, попытались отказаться, но я не дал, и они буквально упорхнули он нас, счастливые и довольные.

— Лучше бы мне отдал, — проворчала Натка. — И так башлял, и теперь еще — не жирно ли?

На языке вертелось колкость, что Андрея я кормить не намерен, но удалось сдержаться.

— Башлял я начальнице. Эти люди не получат ни копейки. Им задерживают зарплату, и если вдруг случится чудо, и ее выплатят, то лишь через пару месяцев, когда они смогут купить на эти деньги килограмм мяса. Я считаю, что любой труд должен быть оплачен. Это правильно. Точка.

— Нудный, как дед, — бросила Натка.

Из кухни выглянула мама, подошла к телефону, кивнула на него.

— Можно?

— Ну что за вопрос! — улыбнулся я и протопал в кухню, где мама выложила на тарелку вторую партию пирожков, уже для нас.

— Люда, привет! — донеслось из прихожей. — Это я, Оля. Мы телефон провели, представляешь? Да, дорого. Сын озаботился. Деньги откуда? Свёкор передал, по внукам скучает. Да, записывай…

Знала бы она, что я вышел на доход в тысячу долларов в месяц, и останавливаться не планирую! Нужно ковать железо, пока горячо. Еще лет семь, и с нуля вообще не раскрутишься. Корпорации все подомнут под себя.

— Вот представь, от деда толку больше, чем от мужа было… — продолжила мама жаловаться на отца. — Ой, не говори! Так помогает! Не-не-не, на работу не вернусь. Да хоть если сама Жо попросит! И к Ромке не вернусь… — воцарилась тишина, и мама отчеканила чужим голосом: — Как женится⁈ На этой своей? Послезавтра… Что??? Вот скотина!

Видимо, мама узнала, что у отца в воскресенье свадьба, задышала так шумно, что стало в кухне слышно.

— Что?!! Три месяца⁈ Ну не уроды, а?

А это ей рассказали про беременность Лялиной. Странно, что до сих пор новости до нее не дошли, все-таки поселок небольшой, вести разносятся быстро. Зная Лялину, предположу, что она пыталась скрывать беременность до последнего. Откуда сплетни? Из поликлиники. Ей же надо к гинекологу на учет встать. Даже если врач промолчит об интересном положении Лялиной, медсестра растреплет. Тем более, мама в той поликлинике работала.

Когда я учился в одиннадцатом, а Фадеева ушла промышлять на дорогу, о том, что она подцепила сифилис и заразила родителей, двух сестер и брата, знало все село. Причем слух пошел оттуда же, из поликлиники.

Мама прервала связь. Донеслись голоса из зала, а когда я туда заглянул, мама рыдала, а Наташка гладила ее по голове и приговаривала:

— Ну а ты что хотела? Он дегенерат. Ненавижу! И его, и лялинскую кодлу!

— Как так? — Мама обратила ко мне заплаканное лицо. — Восемнадцать лет! Так обидно, ну чем я хуже? Чем вы хуже ее дочери? Почему он так себя вел?

— Только Лику больше не трогай, ладно, — прервал я Наташкин сеанс ненависти. — Она от него уже получила в глаз и прячется, ненавидит его, как и ты.

Сестра засопела, но промолчала. Вот и настала пора сказать правду.

— Отцу нельзя заводить семью. Он уже гуляет от Лялиной с какой-то малолеткой. Как поженятся, так и разведутся. Дело не в тебе, мама. Дело в нем.

— С малолеткой? — вытаращила глаза Натка.

Мама отвела ладони от лица и приоткрыла рот.

— С чего ты взял?

Ну вот, сейчас начнется «Что? Где? Когда?»

— Сам видел. Все, тема закрыта, это теперь проблемы другой семьи. Так что, ма, забудь и отпусти. И живи своей жизнью.

— Как забыть? — Мама вскочила и заходила по комнате туда-сюда. — Восемнадцать лет бок о бок! Как я могла не видеть, кто… что… что за… существо рядом со мной?

Наташка пришла на помощь и направила ее истерику в правильное русло:

— Ты лучше про зарплату расскажи.

Маму будто подстрелили, она дернулась, сбавила шаг и сказала:

— С ноября меня переводят в цех, а зарплату будут выдавать вином. Как тебе такое?

— Почем бутылка? — заинтересовался я. — Узнай, привяжут цену к розничной или оптовой стоимости.

— Не знаю. Но ты представь, что всем работникам завода выдадут вином! Куда это девать?

Я потер руки.

— Узнай, почем бутылка и можно ли разнообразить ассортимент.

— Куда ты это… — мама смолкла, моргнула пару раз и догадалась: — В Москву деду? И где он будет продавать спиртное? Милиция отберет!

— Ты не видела, как бабки торгуют самогонкой и водкой из спирта прямо с пола? Никто ничего не заберет. Тебе задание: узнать, что я сказал, а потом решим. Твоя зарплата точно не пропадет, я вино выкуплю. А если цена нормальная, то можно и перекупить.

Причем, скорее всего, качественную продукцию нашего винзавода рабочие будут сбывать за полцены. Вот и решена проблема, чем торговать зимой. Очень надеюсь, что директор винзавода пожалеет рабочих и выдаст зарплату, оценив вино как для оптовой продажи.

После того, как поговорил с мамой, я набрал бабушку, но трубку никто не взял. Наверное, возится в огороде или со скотиной. Таких трудоголиков, как она, надо поискать. Потом я позвонил в диспетчерскую, заказал звонки с дедом, Олегом, Алексом и Чумой, все примерно в одно время, с семи до восьми вечера.

Принес новый ежедневник — вносить свои планы, чтобы ничего не забыть, и возле телефона оставил блокнот, куда по памяти записал самые важные номера телефонов — бабушкин, дедов — с последовательностью действий, как заказать междугородние переговоры, Каретниковых.

Вряд ли я забуду эти номера, но казалось, что так правильно.

— Ма, внеси сюда свои контакты, — сказал я и вписал номер Андрея.

Но она была занята: жаловалась Наташке на отца и получала поддержку в виде ругательных реплик. Наконец Наташка нашла в матери единомышленницу.

— Я говорила, что он козлина вонючая! — разорялась сестра. — Еще три года назад! А ты что? «Что мы будем ку-у-ушать». И-и?.. Вкусно жрем, сладко спим! Лучше, чем раньше.

Мама что-то пробормотала.

Я ушел на кухню, взял ежедневник, оставил первые страницы для особо важных контактов, открыл его на завтрашней дате, но передумал, перевернул лист назад, написал:

«Позвонить насчет кофе». Затем разрезал чистую тетрадь, промаркировал по типу ежедневника и на страницу, где все на букву «К», написал: «Кофе» — куда перенес контакты из потрепанного блокнотика. Мое первое дело будет решаться по моему новому телефону! Его можно оставлять клиентам, чтобы они звонили и делали заказы. Как же удобно!

Первый шаг к улучшению качества жизни сделан. Теперь надо подыскивать земельный участок, они сейчас ничего не стоят. На них даже видики менять не хотят.

В промежутке между пятью и семью вечера я готовился к урокам, накладывая память взрослого и его способность логически мыслить на гибкость юного мозга, где нейронные связи формируются куда быстрее. Все это время мама и Наташка вспоминали, что им надо кому-то позвонить, и делали набеги на аппарат. Даже Боря соблазнился, набрал Эрика, учителя живописи, уточник, все ли в силе завтра.

В полвосьмого я начал обзвон клиентов, закончил через полчаса. Заказали двадцать две пачки, примерно так и получится. А во вторник, после того, как в понедельник приведем спортзал в божеский вид, мы с Ильей снова поедем в областной центр, но теперь пройдемся не по мелким точкам и рынкам, а по предприятиям, на которые в выходные не попасть, школам, садикам и больницам.

Стремно — жуть. Но пока я более быстрого способа обогащения не вижу. Для глобальных проектов у меня пока нет ресурсов: ни материального, ни человеческого. Но через месяц деньги будут, остается найти людей.

В полвосьмого нас соединили с дедом. Все меня окружили. Мама уже отошла от новостей и пританцовывала на месте.

— Будь дома, будь дома, будь дома! — бормотал Боря и тянул руки к трубке.

Наконец дед ответил:

— Павел? Это ты?

— Да, да, я провел телефон!

— Ух, здорово!

— Записывай! — Я продиктовал номер. — Как твоя нога?

— В понедельник буду ходить на своих! — поделился он. — Выброшу костыли наконец!

Боря, который подслушал разговор, показал «класс».

— Спасибо за Влада, — продолжил дед. — Более ответственного работника не найти. Мальчик, как его, Олег, тоже молодец. Заработал я за неделю сто шестьдесят чистыми. Что там с поставками? Сезон винограда заканчивается, что дальше?

— Месяца три он будет в холодильниках, и груши будут. Еще винзавод платит зарплату вином, пробную партию скоро пришлю. Надо прошвырнуться по колхозам, узнать, что они могут предложить. Например, масло подсолнечное, оно не портится. Будут каникулы, сделаю. Мне кофе нужен просто кровь из носа! Во вторник.

— Запчасти тоже нужны? — спросил дед. — А то приятель мой уезжает, подстраховать некому на следующие выходные. Завтра поеду за кофе, в воскресенье могу — за деталями.

— Нужны! Если после десяти позвоню, нормально? — спросил я. — Надо у Алексея узнать подробности.

— Нормально. Так ты из дома? Не шутишь? Хочу Наташеньку услышать. И Борю, и Оленьку.

Все выстроились в очередь именно в том порядке, что он озвучил. Когда трубка оказалась у мамы, она дала пару советов, как разрабатывать контрактуры обездвиженной ноги, а потом проговорила:

— Шевкет Эдемович, я сегодня узнала, что Рома…

Я шагнул к телефону, чтобы забрать у нее трубку — незачем деда расстраивать, все равно он ничего не изменит — но связь прервалась, а спустя несколько минут меня соединили с Олегом, который взахлеб рассказал, как он заработал и теперь накопит на плеер. Потом я поговорил с Чумой, навел его на мысль написать письмо Еленочке и одноклассникам, оставил свой номер телефона.

Ну вот и все. Теперь — на мопед и — к дому реставратора, где в полдесятого меня должен ждать Каналья. Заодно он расскажет, что там со сцеплением, и список необходимого набросает. Только бы Лев Семенович свинью не подложил в виде поджидающих за дверью братков.

Скупщики культурного наследия — настоящая мафия, существующая со времен Советского Союза наряду с валютчиками. Но валютчиков легализовали, а этих — нет.

Канальи на месте не оказалось, я аж занервничал, обычно он приходит раньше. В этот раз под фонарем ждать не стал, чтобы не привлекать внимание хищников, сместился к липе, отбрасывающей густую черную тень.

Людей по улице ходило немного: поддатая парочка, и у парня, и у девушки — по бутылке пива в руке. Две бабули. Мама и подросток. Плечистый здоровяк… Каналья! Остановился, оглядывается. Я двинулся навстречу, помахал ему.

— Автобус не пришел, зараза, — пожаловался он, зевнул, уставившись на дом реставратора. — Побудешь тут, или вместе пойдем? Пожалуй, лучше подожди.

— Да, так разумнее. Деньги есть? Отдам, как вернусь.

Он кивнул и сказал:

— Валютчика, которого ты советовал, все еще нет, представляешь? Так что деньги есть, рубли. Давай тебе их на хранение оставлю. А то мало ли.

— Ты прямо с работы, что ли? — удивился я.

— Да приехал один новый русский, «девятку» чинили. Какоделы намудрили с электрикой… Долго рассказывать. — Он махнул рукой, огляделся, вынул из кармана деньги и переложил мне в нагрудный. — Все, ушел.

Силуэт Канальи растаял в темноте. Я обошел дом и уставился в окна Льва Семеновича: там горел свет. Кажется, мы преувеличиваем ценность иконы, но время такое, что правильнее быть параноиком.

Или показалось, или за окном мелькнула тень. Я напрягся и сам себя осадил.

Каналья вернулся на место, где мы расстались, минут через пять, со свертком под мышкой. Я двинулся к нему, он принялся разворачивать икону, говоря:

— Вот, смотри.

Мы сместились к фонарю. Имя святого было практически стерто, но после обработки образ проступил четче, стали видны детали, чернота сошла.

— Говорит, сохранность хорошая. Двести долларов предлагал, я правильно отказался?

— Правильно. Спасибо огромное, — поблагодарил его я и отчитался: — Мы телефон провели. Теперь ты можешь звонить в любой момент. И еще — я запчасти деду заказал. Завтра он поедет затариваться, через два дня они у нас.

— Отлично, — кивнул он. — Я не справляюсь, много заказов. Пора думать о помощниках. Юрка помогает, но машину ему еще не доверишь. А с улицы народ нанимать… кто-то бухает, кто-то ворует. Где их взять?

— Это да, проблема, — кивнул я. — В идеале бы маляра, который кузовом занимался бы, там, красил-грунтовал. И электрика. Хоть объявление пиши! Юрку-то к лету натаскаешь?

— Да, руки у него из нужного места, но помощник нужен уже сейчас. И желательно двое.

Я потер переносицу.

— Нужно подумать. Давай ты подумаешь, накидаешь варианты, и я параллельно поразмыслю. А завтра устроим мозговой штурм.

— Лады. Позвоню, или заедешь?

— Если не успею заехать, позвони.

Мы пожали друг другу руки, я положил икону в рюкзак и покатил домой. О чем думает любой мой ровесник? О том, как бы весело потусить, о друзьях и девчонках, о «родители меня не понимают». В моих мыслях громоздятся бизнес-планы, в лабиринтах которых бегают бандиты с автоматами мимо гипотетических ловушек. Впрочем, я согласен заплатить такую цену за послезнание.

Когда проезжал мимо дома Ильи, чуть не свернул во двор — по привычке, но вовремя сообразил, что уже совсем поздно, Каретниковы, наверное, уже спят. Тем более что завтра в полседьмого утра надо быть на вокзале. Забегу за Ильей в пять двадцать, и на первом автобусе, который идет в полшестого, поедем на рынок, а оттуда — на вокзал. Должны за час успеть. Надеюсь, рейс не отменят. Если это случится, придется ехать на междугороднем автобусе.

Дома еще не спали — пятница вечер же ведь! В телевизоре ревел монстр, орали, визжали люди, то и дело доносились мамины ахи и охи. Я заглянул в комнату: мама сидела на моей кровати, поджав ноги, и держала Борю за руку. Я бросил взгляд на экран: там гигантский крокодил преследовал лодку с людьми. Н-да, если я попрошу выключить телик, меня растерзают, как вон того мужика — крокодил.

Захотелось, пока меня не видят, навести переполох, ворваться с криком «Бу» — но пожалел маму. На цыпочках пробрался на балкон, где хранился кофе, взял пак. Осторожно приготовил одежду на завтра, помылся в тазике, надеясь, что крокодил в телевизоре нажрется, и можно будет спать.

Но фиг там! До полдвенадцатого пировал, зараза. А когда наконец я улегся, возбудившийся Боря все никак не мог угомониться, то на поговорить его пробило, то бродить начал туда-сюда. В итоге в двенадцать удалось заснуть, а будильник-то заведен на пять! Проклятая теснота! До того, как получил память взрослого, я думал, сидеть друг у друга на голове — нормально, все так живут. Теперь же понимал, почему был таким злым на весь мир — у меня комнаты своей не было, и все время приходилось подстраиваться.

Ничего, скоро — будет! С этой мыслью я и заснул, и мне снился дом. Огромный двухэтажный дом. Я ходил по нему, как Мороз-воевода. Вот гостиная. Большой овальный стол, камин, красивая кухня, как в будущем. Здесь же — ванная комната и отдельно — туалет, чтобы утром не танцевать под дверью, когда кто-то моется. На втором этаже — спальни и мой личный кабинет.

А если обойти дом, в торце — еще одна дверь, ведущая в спортзал, где мы будем собираться с друзьями. Вместо забора — стена хозпостроек, где будут номера для… Да мало ли для кого. Для таких, как Влад. Во дворе — много хвойных, пусть пахнут новым годом. Обязательно посажу одну ель в центре двора, чтобы наряжать всем коллективом в конце декабря. Дорожки — непременно изогнутые, в клумбах — розы и самшит, здесь зелено должно быть и зимой, и летом…

Когда сработал будильник, я еще пару минут лежал, наслаждался послевкусием сна.

И обязательно заведу собаку! Овчарку, ни в коем случае не модных бультерьеров! Это бомба замедленного действия.

Позавтракав и освежившись, я переложил кофе в рюкзак и пакет, пересчитал мелочь для сдачи и рванул к Илье. По дороге вспомнил, что еще ж валютчик есть, который берет кофе оптом. Но, видимо, ему серьезно настучали по голове, и он в больнице. Так что буду осваивать новые территории, а доллары менять где придется, небольшими суммами.

Солнце еще не взошло, на улице царила предрассветная серость, день обещал быть ясным и теплым. Но, когда я поднялся на холм, увидел облака, клубящиеся над горами, и понял, что возможно все.

Поселок спал, только где-то вдалеке брехала собака и голосил петух. Ни души мне не встретилось, ни одной машины. Ну а что еще делать нормальным людям субботним утром?

Однако, когда я свернул во двор Ильи, заметил там смутно знакомого мужчину, шагающего от второго подъезда, где была наша база, к зарослям вишни, отделяющим двор от пустыря, превращенного в мусорку. Пока меня не заметили, я наклонился, сел на корточки, чтобы скрыться за цветами в клумбе. Тишина стояла мертвая, были слышны его шаги, чирканье молнии и журчание струи.

Так-так-так… Это один из бандюков. Туалета в подвале нет, вот он и вышел излить, так сказать, душу. Остается открытым вопрос, где я видел его раньше. Видел же, сто процентов! Я приподнял голову. Он стоял спиной, в характерной позе. Короткая стрижка, русые волосы. Темно-серая спортивная ветровка, черные штаны с молниями, почти, как Гаечкины любимые…

Жаль, в сумерках не разглядеть деталей. Или пройти мимо и приглядеться?

Глава 14

Расстрелять!

Пока я решал, что делать, мужик развернулся — я снова приник к асфальту — и пошел в подвал.

В мозгу засела заноза, что я его знаю, просто не могу вспомнить. Причем видел не так давно, не здесь, не во время налета. Где же, блин?

Поднимаясь на пятый этаж, я прислушался к ощущениям и начал перебирать места, где мы с тем бандюком могли пересекаться. Рынок? Нет. Набережная? Нет. Транспорт? Холодно.

Где-то рядом, очень рядом, буквально на расстоянии вытянутой руки. Рядом… мысль — словно вор в темноте. Как когда знал слово, но забыл, пройдет время, и оно вспоминается. Эта выправка, движения, черты лица… Черт. Отложу на потом.

Я постучал в квартиру Ильи, он вышел мне навстречу уже собранный, прижал палец к губам.

— Тс-с-с, все спят. Привет! Я уже готов. Погнали! Пять минут до автобуса.

— На базе кто-то есть, — прошептал я, спускаясь по ступеням вместе с ним. — Мужик вышел отлить, потом вернулся в подвал.

— Думал, они там набегами, — задумчиво проговорил Илья.

— Дело в другом. Конкретно этого мужика я видел раньше! В нашем городе. Но где, вспомнить не могу. Может, если бы получше его рассмотрел…

Илья только вздохнул.

— Да успокойся ты уже. Простись с базой. Будем спортзал реанимировать.

Я промолчал. Если бы дело было гиблым, простился бы, и то, скорее всего, — до поры до времени. А так есть все шансы выпереть беспредельщиков из нашего города, это не только в моих интересах. Главное, чтобы менты сработали правильно.

— Не могу, — процедил я. — Но постараюсь.

Во дворе я задержался, надеясь, что тот мужик появится, но — напрасно. Уверен, в свете дня точно его узнал бы!

Рокот автобуса мы услышали издали — тишина была хрустальной, какая возможна только осенью, когда слышно даже, как падают листья и звенят, срываясь с веток, капли росы.

В салоне «Икаруса» было малолюдно: три пожилых женщины, везущие груши, орехи и зелень на рынок, пара рыбаков, тоже пожилых, и молодая мама со спящим на руках ребенком. На поворотах виляя гармошкой, автобус поскрипывал и скулил, жалуясь на водителя-гонщика, безруких механиков, проклятых дачников с вечно грязными тяпками и лопатами, подростков, выцарапывающих на стеклах титаном имена своих кумиров.

Илья сидел у окна, привалившись виском к стеклу, и смотрел в пустоту остекленевшим взглядом. Казалось, ничего его не интересовало. Столько тоски было в его глазах, что оторопь брала. Чего это он так загрустил? Или просто не выспался?

На рынке уже сновали перекупы, располагались оптовики и гости из окрестных деревень. Бегали продуманные покупатели, желающие сэкономить и знающие, что рано утром все почти даром. Но нам было не до них. Мы выскочили первыми и рванули на остановку. До отправления электрички оставалось полчаса, хоть такси бери… которого нет. Не заняли еще «желудки» свои посты.

Но нам повезло: троллейбус прибыл минут через пять, и в полупустую электричку мы запрыгнули за семь минут до ее отправления, хлопнули друг друга по ладоням. И снова я заметил, что Илья это сделал без энтузиазма.

— Так что сегодня? — уточнил он. — Открываем новые места, или — как в прошлый раз, я работаю оруженосцем?

— Расширяться будем во вторник-среду, — объяснил я. — Сегодня — рутина. Да и выходной на производствах и в конторах. Зато неопасно. А то меня чуть не ограбили, когда с Наташкой калядовали.

— Что?..

— Ну, продавали, как коммивояжеры.

— А-а… — он повернулся к окну и замолчал.

И хорошо, что не надо ходить по незнакомым местам, предлагать: сегодня у меня не тот настрой. Не смогу я быть радостным и располагающим к себе. Во-первых, спать хотелось, во-вторых, не уходил из головы бандит, увиденный в Илюхином дворе. В мозгу как будто сломалась пластинка, и как я ни старался послушать другую мелодию, все возвращалось к «славянам». Но почему-то разум рисовал апокалиптические картины. Ощущение было, что — поздно, и я не мог понять почему.

Я перевел взгляд на загрустившего друга. Если бы не знал Илью так хорошо, не заметил бы его грусть: он не слишком эмоционален. Не настолько, как Лялина, но все равно скуп на эмоции. А теперь его разъедающая тоска передавалась и мне. Что ж такое?

Я огляделся. В вагоне, кроме нас, было семь человек. Если будем разговаривать вполголоса, никто ничего не услышит. Мы сидели друг напротив друга, я наклонился и спросил:

— Чем ты расстроен?

— Ничем. Фигня, — дернул плечом Илья, словно сбрасывал руку неприятного человека.

— Мне-то можешь не врать. Родители?

Он мотнул головой. Помолчал немного и, скривившись, как от зубной боли, решил поделиться:

— Вчера видел Инну. Случайно. Поехал с родителями на рынок… Жива. Вроде как в порядке, улыбалась. Я не стал к ней подходить. Как столбняк на меня напал.

Все, что я смог из себя выдавить:

— Ясно.

Илья замолчал, я вспомнил ее признание в любви и то, как мы всем классом искали бездыханный труп, но потом снова переключился на бандитов. Но Илья не дал слушать заезженную пластинку, расстегнул молнию олимпийки возле горла и пожаловался:

— Все вроде бы прошло. Не думал о ней, не вспоминал. А тут вдруг как накатило, и такая тоска, что я ее больше не увижу, и нет никого лучше нее, что хоть прям сейчас подыхай. Кажется, что это не закончится никогда — вот что страшно.

Друг, казавшийся открытой книгой, меня не просто удивил — шокировал. Другой бы исходил соплями, намыливал петлю, писал бы слезливые стишки (сам так делал), грезил и вздыхал, не давал объекту вожделения прохода — в зависимости от темперамента. Илья в его без малого пятнадцать лет понимает, что, если попал в капкан, нужно отгрызать лапу, как бы это ни было больно. Не каждый взрослый так умеет. Вот только опыта у него нет, а с ним уверенности, что проходит любая боль. Вот только оперативное лечение — тоже боль, порой более невыносимая, чем размазывание ее по блюдцу.

— Закончится, — уверил его я. — Не сразу, но обязательно пройдет, как тяжелая болезнь. Если хочешь, говори об этом.

— Хорошо, — кивнул он и снова скривился. — Но я вроде все сказал.

— Перетерпи, — попытался поддержать его я. — Представь, что болен. Но, когда болеешь, есть всякие лекарства и врачи, а в этом только ты сам можешь себе помочь.

— Спасибо, — кивнул он.

Начался очередной рабочий день: я бегал по точкам, Илья ждал с деньгами и товаром, перемещаясь со мной по городу.

Продавщица из продмага, сисястая Карина с прической, как у Мерилин Монро, справилась, куда же делся Алексей и почему перестал звонить. Я пообещал напомнить о ней ему — это единственное, что отличало сегодняшний день от предыдущей субботы. Даже сумму я заработал такую же. Ну, и еще одно отличие: мы буквально на ходу запрыгнули в электричку, отправляющуюся в 14.30, успели! А значит, что на рынке я буду около пяти вечера, застану валютчика и, если он там есть, поменяю деньги, заодно и новости узнаю.

Все, заработанное ранее, я отвез на хранение бабушке, и она должна была передать почти штуку баксов деду в Москву. В общем, все, как всегда, если не учитывать хаос, который бандиты внесли в налаженную систему.

Получив зарплату, Илья оживился, и вообще, поездка пошла ему на пользу. Нужно занять его чем-то, отвлечь. Например, взять его с собой завтра, пусть по красивой набережной прогуляется, белок покормит. Подумать только, сорок километров между двумя городами, а там вообще другой климат и растительность! Так и сделаю. И Яна можно прихватить, если захочет.

На рынок мы прибыли без десяти пять, солнце уже начало скатываться за холмы, торговцы — сворачиваться, покупатели — спешить, пока все не разошлись. Официально рынок работает до шести, но продавцы расходятся, начиная с трех.

Как я и думал, день выдался теплый, Илья шагал рядом, поедая мороженое и провожая взглядом грузчиков с клетчатыми баулами, которых сопровождали продавцы.

На стоянке царило оживление: торговцы забивали свои машины товаром, чтобы разъехаться по домам, и в толчее я не сразу увидел своего валютчика, меняющего деньги кудрявой полной женщине. На меня он обратил внимание, только когда я оказался рядом. Повернулся, и я заметил уже позеленевший кровоподтек на нижней челюсти справа.

— Привет, — сказал я. — Доллары есть? И какой сегодня курс?

Павел глянул на напарницу, на меня и ответил:

— Тысяча сто восемьдесят. Вроде стабилизировался. Тебе сколько надо?

— Двести пятьдесят баксов, — ответил я и добавил: — Ты уверен, что стабилизировалось? Я — нет.

— В сравнении с тем, что тут было в начале октября — еще как. Может, наладится все, а то не успеваю следить за курсом.

— Каждому, каждому в лучшее верится, — пропел я и подумал, что семнадцати тысяч должно хватить на мелкие расходы: две акции «МММ» и краску для спортзала. Если нет, с завтрашнего дохода возьму. — Так есть баксы?

Валютчик подозвал напарницу, озвучил сумму. Отойдя в сторонку, она достала нужную, отдала ему. Воровато оглядываясь, он протянул мне доллары разными купюрами, которые я осторожно пересчитал и сразу же отправил во внутренний карман куртки.

Как бы начать разговор о бандитах? С какого края подступиться?

Но валютчик сделал это за меня, подвигал челюстью и с ноткой горечи сказал:

— Похоже, скоро придется менять место или вообще уезжать.

— Я был на рынке, когда случился налет. — Я потер свою нижнюю челюсть. — Это они сделали? Хоть деньги у тебя не забрали?

— Ха, это не так просто, — вполголоса ответил он. — На такие случаи есть Леночка. Но не поверили, суки, что при себе ничего нет. — Он снова подвигал челюстью. — Ушиб, вывих. Хорошо хоть зубы на месте.

— Почему тогда придется уезжать? — подозревая неладное, спросил я. — Наши авторитеты, что, сдадут территорию без боя? Тем более беспредельщики известны.

На этот раз его ухмылка больше напоминала гримасу.

— И правда, откуда тебе знать. Расстреляли всех сегодня ночью. То есть вчера.

— Как — всех? — вытаращил глаза я. — Кого — всех?

— Наши группировки обезглавлены. Пока соберутся с силами, начнется замес, противник-то серьезный. Как бы не сегодня начали подчищать недобитков. Стою тут на свой страх и риск.

Похоже, вопрос о кофе снимается сам собой. Зато второй вопрос, самый важный, становится как нельзя более актуальным. Все зависит от реакции валютчика.

— А можно подробности? — осторожно поинтересовался я и добавил: — Кажется, у меня есть кое-какая информация.

Глава 15

Груздь в кузове

Как только выразил желание сдать «славян», время будто замедлилось, и обострилась социофобия — я оцепенел. Бросило в жар, сердце затарабанило как бешеное. Потому что одно дело — шпионить за бандитом, спрятавшись в зарослях, и другое — ввязываться в их разборки по-взрослому, что я собирался сделать прямо сейчас.

Валютчик удивленно уставился на меня, не веря своим ушам.

Ощущение было, как если стоишь с петлей на шее на колченогом табурете, готовом развалиться в любой момент.

— Какая информация? — осторожно прошептал валютчик.

Я сглотнул вязкую слюну и ответил:

— Сперва мне нужны подробности.

На лице Павла промелькнуло раздражение.

— Это тебе не игрушки, мальчик. И праздному любопытству тут не место.

Дыхание перехватило. Подробности мне были нужны для уверенности, что иначе нельзя, ведь можно было действовать и не так радикально, например, обратиться к ментам через Лялину, это могло предотвратить перестрелки в городе. Ведь во время бандитских разборок виноватых выпиливают вместе с родственниками, целыми семьями, а менты работали бы более ювелирно, однако они ограничены в средствах и пытаются блюсти закон. Но раз валютчик уперся, считая, что я так балуюсь, собираю интересные истории, пришлось выдавить из себя:

— За этим стоит группировка «славяне»…

— Откуда ты знаешь? — Валютчик сжал мою руку и легонько встряхнул.

— Эти люди заняли подвал, в котором мы с друзьями, — я оглянулся на Илью, который насторожился, увидев, что валютчик в меня вцепился, — занимались боксом. А чтобы мы не возмущались и не вредили им по мелочам, наехали на отца друга, разнесли их квартиру. Ты уже понял, что мой дед — не последний человек. Мы навели справки и многое узнали про эту банду: кто они, откуда, чем промышляют.

Павел разжал пальцы, потер подбородок.

— Это точно? Что в том подвале обосновались именно они?

— Батя — мент, он подтвердил. Но у ментов на них ничего нет, а так бы они и сами повязали беспредельщиков.

Я смолк, дал валютчику переварить информацию, набрался смелости и продолжил:

— Так что наши интересы, как видишь, совпадают.

Вокруг было людно, валютчик жестом велел напарнице оставаться на месте, и мы отошли к стене пассажа.

Память взрослого говорила, что в таких делах нужно держаться нагло и уверенно, разговаривать на равных. Ну и что, что я мелкий — так больше шансов, что прислушаются.

С валютчика слетела интеллигентность, он сплюнул сквозь зубы и прошипел:

— Менты, с-сука. Славинов, падла! Его брат — мент.

— Знаю, — кивнул я. — А главарь — военный, и у всех есть боевой опыт, что делает их чертовски опасными. Но наши-то менты…

— С-суки! Это они навели «славян», сто процентов!

— И все-таки подробности…

— Их не будет, — отрезал Павел.

— Но откуда уверенность, что навели менты? Мой отец точно не стал бы этого делать. Вдруг завелась крыса…

— Тебе достаточно знать, что от ментов поступила информация о том, что «славяне» в городе. Наши все, их было пятеро, забыв о разногласиях, собрались в загородном доме, чтобы обсудить проблему. Итог — шесть трупов, пятеро раненых, из них двое тяжелых.

Помолчав немного, он продолжил:

— Работали профи, вооруженные АК, у них даже гранатомет был!

— Не удивлюсь, что они заявятся на похороны и перестреляют всех, кто пришел, чтобы некому было мстить, — проговорил я.

— Это вряд ли… — сказал валютчик, обернулся к окликнувшему его подростку — встрепанному, одутловатому, на вид неблагополучному. — Что?

Воровато оглядевшись, тот встал на цыпочки, что-то зашептал, но Павел отрезал:

— Нет. Проваливай, а то ментов вызову.

Сплюнув под ноги, парень удалился, подергиваясь при каждом шаге. Ясно, наркоман. Возможно, героиновый. Мне вспомнилось про кодекс чести валютчиков: не обижать стариков, ничего не брать у детей, которые с большой вероятностью стащили ценную вещь дома, не сотрудничать с ворами.

Пока он разбирался с подростком, потом — отсчитывал деньги пожилой женщине, нашедшей его и в непривычном месте, я отыскал взглядом встревоженного Илью и показал ему «ок». Он сразу расслабился и отошел подальше от стоянки, где устал уворачиваться от торговцев с баулами и грузчиков.

Закончив с клиенткой, валютчик крикнул напарнице:

— Лена, иди в машину и жди там. На полчаса задержусь.

Девушка кивнула, с интересом глянула на меня, собрала таблички с надписями «Куплю валюту, золото, награды» — и пошла прочь. Валютчик подвигал ушибленной челюстью, огляделся и спросил:

— Ты сильно спешишь?

Чего он хочет? Неужели… И опять на меня напал столбняк! Как же это мешает! Когда этим телом управлял взрослый, такого не было. Раз он победил страх, то и я смогу. Главное — продолжать есть кактус, тогда со временем он покажется мышке не таким уж и колючим. Но скорее она поймет, как подступиться к кактусу так, чтобы колючки не мешали поеданию.

— Если надо, задержусь. Только друга домой отправлю, — ответил я.

— Здесь не лучшее место для разговора. Отправляй друга, и пойдем в кафе. Расскажешь все, что знаешь.

— Хорошо, — кивнул я.

— Жду здесь. — Валютчик скрестил руки на груди.

Видя, что я спускаюсь по ступенькам, Илья рванул навстречу.

— Ну, что?

— Все нормально. Поезжай домой, мне надо задержаться.

— Это не опасно? — забеспокоился он.

— Пока нет. Потом расскажу… Наверное. Если будет можно.

Другой на его месте клянчил бы: «Ну расскажи! Ты мне не доверяешь» — Илья все понимал. Он знал про память взрослого и о том, что есть вещи, которые безопаснее не знать. Потому просто положил руки мне на плечи, заглянул в глаза:

— Паша, осторожнее, пожалуйста.

Вспомнился тот утренний бандит, и снова засвербело в памяти: где же я его видел⁈ Ну вот почему не рискнул подойти поближе? Мучайся теперь.

— Я не собираюсь рисковать, — уверил его я.

Соврал? Рискую я, да еще как! Всевозможные страхи прятались меж извилин, скалились, нашептывали всякие ужасы, что меня сольют «славянам», и тогда нам всем хана. Как сольют? Как-нибудь. Случайно, крыса сдаст — да мало ли…

И еще не поздно на все забить, скрыться, залечь на дно. Так я буду целее. Пусть бандиты сами разбираются. Какое мне дело, те или эти, они друг друга стоят, все равно в конце девяностых всех беспредельщиков перебьют…

Будто наяву небо перечеркнул инверсионный след, который я видел и в реальности, и на экране — десятки раз.

Нет, разница есть. Эти живут по понятиям, не занимаются похищениями с вымогательством, я не слышал, чтобы с кем-то поступили, как с несчастными Филимоновыми. А сколько тех Филимоновых будет, когда «славяне» воцарятся в моем городе? К тому ведь все идет.

Я не имею права не рисковать, нравится мне это или нет.

— Надеюсь, что не будешь, — с сомнением сказал Илья. — Ну, я пошел. Дай пять!

Мы хлопнули друг друга по ладоням.

— Удачи! — бросил Илья уже на ходу, а я вернулся к ожидающему меня валютчику.

Мы молча спустились по ступеням и направились в сторону набережной.

— К черту кафе, — сказал валютчик, когда мы пересекали парк, кивнул на скамейку. — Давай здесь.

Мы уселись, и, поставив рюкзак сбоку, я начал методично рассказывать все, что знаю про «славян». Павел слушал, и с каждой минутой лицо его становилось все мрачнее и мрачнее. Особенно он заинтересовался налетом на рынок. А когда я сказал, что мой знакомый видел, как налетчики из «копейки» пересели в «Сабурбан», аж подпрыгнул на скамейке.

— Только не говори, что не запомнил номер!

— Он был заляпан грязью…

Валютчик виртуозно выругался, я перебил словоизвержение:

— Но этот же джип появлялся возле нашего отжатого подвала, номер я запомнил.

— Есть где записать? — засуетился Павел. — И адрес напиши, где их лёжка.

И вот теперь мне стало действительно страшно, потому что, раскрыв адрес Илюхиного дома, я проведу ту самую красную линию, и линия эта будет прочерчена кровью. Придвинув к себе рюкзак, я замер. Опять заколотилось сердце, захотелось сорваться с места и дать стрекоча.

— Ну-у? — протянул Павел.

Вспомнился Алекс, пропавшие гопники, которые изнасиловали его сестру. Он смог. Наверное, ничто не дрогнуло, когда сдавал их отцу.

Соберись, тряпка! Хотелось отвесить себе пощечину. Еще больше хотелось вытребовать гарантии безопасности для себя и друзей, но я отлично понимал, что их никто не даст.

Непослушными пальцами я расстегнул молнию рюкзака, вырвал лист из потрепанной тетради — получился огрызок, а не лист. Написал номер джипа и, немного поколебавшись — адрес дома. Отдал лист валютчику. Он повертел записку в руках, аккуратно сложил и сунул в карман.

— У тебя есть телефон? Вдруг ты понадобишься, и придется позвонить.

Этого только не хватало! Хотя если захотят найти — и так найдут. Поздняк метаться.

— Давай лучше я тебя наберу в условленное время… А… зачем? Понадоблюсь — зачем?

Павел ухмыльнулся.

— Отчитаюсь о проделанной работе, ясное дело. Вдруг вопросы появятся.

— Я правильно понял, что ты передашь информацию заинтересованным лицам? — уточнил я и добавил: — Мне бы не хотелось во всем этом участвовать. Нет, не так: я не буду в этом участвовать.

Чушь, какая чушь: уже участвую, и еще как! Не только назвался груздем, но и в корзину залез.

Павел молча забрал у меня тетрадь, написал на развороте свой номер, задумался, закрыв левый глаз, и наконец сказал:

— Жду твой звонок сегодня с девяти до десяти вечера. Ты очень по адресу обратился. И очень поможешь… заинтересованным людям. У них близкие погибли. Друзья, братья… — Он сжал кулаки. — Даже не представляешь, как поможешь! Мне — в том числе. Я отблагодарю, если все действительно так. Мы — отблагодарим.

Он поднялся и зашагал прочь, а я так и остался сидеть, тупо глядя на обрывок страницы. Так, встать, собраться, идти домой… Ехать домой.

Я поплелся к остановке, на ходу думая, как обезопасить друзей. Скажу, валютчик поделился информацией, что «славян» вычислили, и будут разборки. Так что во дворе собираться не стоит. Впрочем, они и так это знают.

Уже дойдя до остановки, вспомнил про акции «МММ», вернулся и купил парочку.

Домой я приехал в состоянии выпотрошенной тушки, спрятал деньги за обложку биологии, учебник положил в свой ящик стола. Еле выпнул себя к Илье, предварительно по телефону договорившись о встрече.

Нет, не так. Про валютчика промолчу. Скажу, что к отцу заезжал, и он велел всех предупредить. Да, так и сделаю.

Спустившись на первый этаж, я запрокинул голову и посмотрел на ласточкино гнездо: оно опустело. Предчувствуя грядущее похолодание, ласточки поспешили улететь на юг. И как они о таком узнают?

Илья, похоже, не догадался, что это не со мной поделились информацией, а я поделился. Встреча прошла вяло, мы обсудили завтрашнюю поездку на курорт на мопеде, посмотрели, как рабочие вставляют выбитые стекла, и в девять вечера я отправился не домой — к продмагу, где был телефон. Не хватало из дома звонить всяким подозрительным личностям!

Мама может зависнуть над душой и слушать разговор, а потом закатить истерику (совершенно справедливо), что сын связался с темными личностями.

Пару минут я не решался подойти к телефону, потом все-таки пересилил себя, набрал номер валютчика, который будто выжгли в памяти каленым железом.

Он ответил сразу же:

— Слушаю.

— Это Павел. Баксы, рынок…

Донесся смешок.

— Позвонил-таки, не струсил. Мужик! — На пару мгновений воцарилось молчание, и валютчик продолжил: — Ты знаешь, кто такое Руслан Войтенко?

— Хозяин рынка, — выпалил я.

— Молодец, хорошо подготовился. Он в реанимации после… Ну, ты понял. Все, что ты мне рассказал, это очень серьезно. С тобой хочет поговорить его младший брат Олег.

Глава 16

Враг моего врага

Со мной хочет поговорить местный криминальный авторитет. На голову словно вылили ведро кипятка, дыхание перехватило. Одно дело — слить информацию знакомому валютчику, которому я худо-бедно доверяю, а другое…

И снова захотелось бросить трубку, вернуться домой, сунуть голову под подушку и пролежать так до понедельника, а там — покраска спортзала, друзья, шутки и дурачества, все вернется на круги своя.

Мысленно я отвесил себе подзатыльник. Надо учиться быть взрослым. Но сколько взрослых на моем месте не сдрейфило бы? Да большинство просто пустило бы ситуацию на самотек: моя хата с краю, сами разберутся.

Сам влез, сам и разгребай.

— Когда? — спросил я, не узнавая собственный голос.

— Завтра днем, — ответил валютчик. — А лучше утром. Когда тебе удобно?

Так… надо подумать, что делать. Днем у меня продажа кофе с Ильей, вернусь я часов в пять вечера, куплю акции «МММ» на все заработанные деньги, а потом…

— В шесть вечера, — хрипнул я. — Меня не будет в городе, уезжаю в шесть утра.

Валютчик хмыкнул.

— Деловая колбаса. Ты же понимаешь, что дело безотлагательное.

В голове образовалась пустота. Нет, ее набили ватой, где застревали мысли, а тело словно накачали свинцом.

— Я также понимаю, что уже ввязался в это, — принялся размышлять вслух я, — и надо доводить дело до конца, в покое меня все равно никто не оставит, а товарищу… господину Войтенко нужно убедиться, что я существую и мои россказни — не лапша на уши. Так что в шесть вечера… когда? Где?

— Буду ждать тебя на рынке, на своем месте, — сказал валютчик. — Олег Вячеславович тоже, наверное, будет у себя. Там и поговорите. Все, отбой… Нет. Ты точно придешь?

— У меня есть мама, сестра и младший брат. Мне не надо, чтобы меня искали подозрительные личности и пугали их. Приду.

— Отбой. До встречи.

Фух. Сейчас начало десятого вечера… Что делать? Домой идти или — к отцу, узнавать, что собираются предпринимать менты. Даже если собираются, кто мне скажет? Отец не воспринимает меня всерьез и просто прогонит, чтобы под ногами не путался. Странно это: отец не воспринимает, зато бандит хочет поговорить. Или не бандит он — просто предприниматель, который вынужден контактировать с криминалом, чтобы выжить?

Возвращаясь домой, я себя успокаивал, что эта встреча ни к чему не обязывает, никто не будет меня заставлять стоять на стрёме, когда они учинят разборки. Будь я взрослым, порадовался бы полезному знакомству, а так… Или все-таки надо расположить Олега Войтенко к себе, чтобы потом можно было обратиться насчет хорошего места на рынке для кого-то из наших или для мамы, не все же время она будет работать на винзаводе, да и назад в поликлинику ей не хочется, тем более, там перестали платить зарплату.

Так что это даже к лучшему. Вспомнились обещания валютчика, что они меня отблагодарят. Просто трёп, вызванный желанием меня замотивировать? Или что-то в его словах есть?

Хватит думать. Завтра все станет ясно. Плохо, что и этот Войтенко не станет делиться планами. Я бы на его выставил наблюдателей у Илюхиного дома. Наверное, так они и сделают, а когда «славяне» там появятся, их накроют. Кого-то положат, кого-то возьмут живьем и выяснят, кто еще состоит в группировке и участвовал в налете на место, где проходила сходка.

Ну и я бы на месте Войтенко попытался ликвидировать главаря, у которого и связи в органах, да и сам он, как показывают его деяния, человек неглупый, но отмороженный.

Не стоит сбрасывать со счетов еще одну силу — ментов. Если не будет прямого вмешательства Славинова-младшего, подозреваю, наши правоохранители на некоторое время закроют глаза на шум, который поднимут местные группировки, потому что менты заинтересованы держать ситуацию под контролем.

Знать бы еще, кто пострадал при перестрелке, и вообще, неплохо бы быть в курсе дела, кто держит город и как поделена территория — пригодится в будущем. Тем более я теперь типа их союзник.

Придя домой, я проверил заначку с долларами — не распотрошила ли ее мама, убедился в сохранности денег и отправился на кухню. Наташка была у Андрея, Борис рисовал, мама, которая смотрела телик, направилась за мной, предложила перекусить жареной картошкой с грибами.

— Представляешь, — трещала она, глядя, как я ем, — Людмилка целых два ведра из лесу принесла! Рыжики, боровики, маслята! Вот, мне перепало немного.

— А где собирала? — сделал стойку я. — М-м-м, вкуснотище!

— Ой, она в горы ездила. Далеко.

Я вздохнул. Обожаю «тихую охоту»! С удовольствием побродил бы по лесу, помедитировал, но где уж там! Или собрать друзей, выделить под это день, например, следующую пятницу, и позволить себе отдохнуть? Наверное, так и сделаю, а то рехнуться можно.

— Спросишь маршрут? Тоже хочу с друзьями съездить.

— Ладно. Телефон теперь есть, позвоню.

Телевизор, бормочущий в соседней комнате, разразился рекламой, ненадолго стих, и заиграла заставка местных новостей, а потом сразу — крики, грохот, вой сирен. Я бросил вилку и рванул туда, потому что могли рассказывать о налете на главарей бандитских группировок.

Заинтересовавшийся Боря тоже бросил свое занятие, уставился в экран, где на фоне ночного неба полыхал на вид обычный одноэтажный дом, трещали перекрытия крыши, и будто бы огненный демон выплёвывал снопы искр. Бегали пожарные и менты, медики грузили кого-то в «скорую».

Камеру навели на развороченные металлические ворота.

— Ух ничего себе! Это у нас такое⁈ — с восторгом воскликнул Боря.

Закадровый голос вещал:

— … было совершено вооруженное нападение. Преступники скрылись в неизвестном направлении. По предварительным данным, пять убитых, шестеро раненых. На месте работает следствие.

Валютчик сказал, что трупов шесть, значит, это старая запись, и один человек скончался в больнице.

— Адрес сказали? Где это? На кого напали? — уточнил я, но брат пожал плечами.

— Прослушал. Тс-с, может, скажут.

Закадровый голос смолк, но трансляция продолжалась. Оператор попытался пройти во двор, но его не пустили менты, которые беседовали, очевидно, с выжившими. Один заметил, что его снимают, скрестил руки перед собой и, скорчив зверскую гримасу, устремился на него. Снимающий отступил и переключился на медиков, помогающим раненому. Навел камеру на мигающую проблесковыми маячками отъезжающую «скорую». На ее место приехала вторая. Пожарные начали тушение, и из дома повалил дым.

Трансляция прервалась. Ведущая с начесом, немного шепелявя, принялась радостно и бодро рассказывать:

— На следующий день еще один человек, получивший множественные огнестрельные ранения, скончался в больнице. Двое остаются в тяжелом состоянии. По предварительным сведениям, имело место выяснение отношений между бандитскими группировками, где использовалось огнестрельное оружие и ручной переносной гранатомет. Правоохранительные органы выяснили некоторые подробности, которые в интересах следствия не разглашаются. Передаю слово нашему специальному корреспонденту Ольге Ольшанской.

На экране появилась кудрявая миловидная блондиночка с зелеными глазищами, формой напоминающими кошачьи, стояла она на фоне того самого сгоревшего дома. Его шиферная крыша местами обрушилась внутрь, окна были выбиты, по стенам тянулись черные полосы от дыма, точно подводка у Пьеро.

— Добрый вечер, дорогие телезрители! С вами Ольга Ольшанская. В данный момент я нахожусь на улице Лесной, где вчера вечером произошло страшное преступление, унесшее шесть жизней. Это второе подобное преступление за прошедшую неделю. В воскресенье случился погром на центральном рынке, где тоже не обошлось без жертв. Скорее всего, действовала одна и та же группировка. Удалось выяснить, что этот дом, — она обернулась, указав рукой на пожарище, — принадлежал неоднократно судимому Василию Кулику. Давайте поговорим с соседями.

Камера изменила ракурс и вслед за микрофоном объектив направили на пожилую женщину в полосатой косынке. Поглаживая кота, она кивнула.

— Скажите, Василиса Семеновна, что тут произошло?

— Что-то… так-то Ваську и не видно, сидит, как сыч, и жены у него нет. А если встретится, то вежливый всегда, здоровается. А вчера ночью машины — вжух, вжух, вжух! Я смотрю за калитку, а там вся улица в машинах, и заграничные все, дорогущие. Думаю, день рождения у Кулика… А женщин нет! Какое же дне рождения без жен? Только мужчины на пороге курят и курят. Думаю, нечисто что-то. И точно! Ночью слышу вдруг — бабах! Ни машина не подъезжала, ничего. Ну, я упала, лежу. Котик испугался, только сегодня пришел. А там собаки эти страшные, людоеды, как свиньи. Ну, собак постреляли. А потом — вообще взрыв! Как если граната разорвалась. Потом — еще один, стрельба, крики. Через минуту все стихло, а вскоре милиция приехала.

— Так вы что-нибудь видели?

— Где там видеть? Стреляют — лежи!

Вторым опрашиваемым был сосед лет пятидесяти, розовощекий, плотный и маленький, как карликовый бегемот. Этот товарищ хвалил Кулика, что-де скрытный был покойный сосед, странный, не работал нигде, но вежливый, всегда поможет, у него инструменты были заграничные, так вот он их давал, если вдруг что надо. Про стрельбу сосед рассказал то же самое, и что потом с ним говорил следователь. Но накануне ничего подозрительного не было, никто за домом Кулика не следил. Тут же как кто чужой появится, сразу видно.

«Прямо антитеррористическая операция… которую провели террористы», — подумалось мне.

Серьезные ребята эти «славяне». Совершенно отбитые. Неужели никого из их группировки не ранили? Или они утащили раненых с собой при отступлении?

Отец мог бы рассказать, что и как, но не будет. Попытаюсь что-то выведать у Войтенко завтра. А сегодня — спать.

Как назло, начался очередной показ боевика, назывался он «Полицейский-каратист». Я попросил маму не вопить, убавить звук и улегся спать в кухне на раскладушке, где когда-то обитала Наташка.

* * *

Завтра — самый неуловимый зверь на свете. Оборотень, который в полночь превращается в сегодня. Но в полночь — это официально. Лично для меня сегодня наступило в шесть утра.

Приведя себя в порядок и позавтракав, я спустил стоящий в прихожей мопед. Нацепил рюкзак с кофе и покатил к Илье. Около его двора заметил светло-зеленый «Москвич», которого раньше там не видел, и вроде бы за рулем кто-то был. Раньше во дворе машины вообще не парковались, а этот прям на выезде встал, перегородив его.

Кто это? «Славяне», или местные бандюки, которым Войтенко все рассказал, выставили дозор? Раз выезд перекрыли, выходит, «славяне» в подвале? Нелогично. Я бы на их месте пока залег на дно и больше двух не собирался. Или это просто в гости кто-то к кому-то приехал?

В этот раз я решил не тупить и рассмотреть пассажиров, спешился, сделал вид, что меня интересует колесо, медленно покатил мопед дальше — пусть думают, что я поломался.

И снова меня потряхивает. Ну ничего же не происходит опасного! Но чем ближе к подозрительной машине, стоящей на въезде, тем больше желание пробежать мимо, а надо ж в ее салон заглянуть.

Поравнявшись с машиной, я пересилил себя, глянул в боковое стекло со стороны пассажира. Салон был пуст, если не считать повешенного под зеркалом чертика из трубочек капельниц.

Ну вот стоило ли волноваться? Как бы перепрошить мозги, чтобы не переживать по пустякам. Взрослый я так умел.

В подъезде Ильи я оставил мопед у входа — все спят, я десять раз успею подняться и спуститься, пока кто-то появится — и рванул по лестнице наверх.

Каково же было мое удивление, когда я услышал наверху шаги, и на третьем этаже мне встретился рабочий в синем комбинезоне, с чемоданчиком инструментов. Ему было лет сорок, на щеках — щетина, мешки под глазами, русые волосы, продолговатое «лошадиное» лицо.

— Здрасьте, — уронил я, он кивнул в ответ.

Я выглянул в окно, чтобы убедиться, что он не тронул мой мопед. Хлопнула дверь в подъезде, и рабочий направился к «москвичу», повертел головой по сторонам, сел за руль.

Илья вышел мне навстречу — он увидел меня в окно. Я подвел его к лестничной клетке, чтобы спросить, видел ли он раньше «москвич», но того уже след простыл. Тогда я описал рабочего, Илья потер подбородок и, спускаясь, предположил:

— Может, Иваныч. Но он постарше. Думаешь… — дальше он прошептал, выделяя первое слово: — их пасут?

— Думаю. Будьте осторожны.

Перед тем, как открыть дверь подъезда, Илья сказал:

— Они давно не появлялись. Или шифруются, ты же видел там кого-то. А так я никого подозрительного не замечал, и родителям сказал, чтобы поглядывали.

— Все правильно.

Сложно установить слежку в месте, где все друг друга знают, тем и успокоюсь.

Илья уселся позади, и началось наше путешествие в райский курортный уголок. Набережная. Огромные сосны с пышными кронами. Пугливые белки. Одну удалось покормить семечками, которые Илья специально для этого взял.

Белок было две. Одна пышнохвостая, перелинявшая на зиму, наглая, хватала семечки с руки. А вторая, пугливая, тощая, скакала по стволу и возмущенно стрекотала — видимо, ругалась на беличьем языке. Пока я бегал по точкам и косил капусту, Илья релаксировал, от его тоски не осталось и следа. «Чилил» — всплыло слово из реальности, которая не случится никогда.

Или нет? Или она существует параллельно, мой двойник сейчас депрессирует, прячется от гопников, терпит отцовские побои. Лялина никогда не родит ребенка. Наташка — не сыграет свою первую роль. Боря — не выиграет на конкурсе юных художников. Рамиль — не займет второе место на турнире. Да много чего «не».

Алиса… вообще страшно представить, что с ней стало там.

Не так уж все плохо. Наоборот — хорошо! Но радоваться жизни мешала тень грядущего разговора, но и она понемногу блекла. А когда я распродал весь кофе, заработанные триста двенадцать тысяч приятно согревали душу. И афера с акциями «МММ» на фоне бандитских разборок, в которых я опосредованно участвую, казалась детской шалостью.

Закончил я в полтретьего. Можно было поехать домой и отстреляться, ведь, скорее всего, Войтенко меня ждал, но я оттягивал этот момент.

Мы с Ильей не пожадничали, купили в кафе на набережной мороженое с клюквенным вареньем, уселись за столик на улице и растягивали удовольствие, глядя, как над морем медленно катится, пытаясь пробиться сквозь дымку, белесый шар солнца. Поймав восходящий поток, парило множество чаек, наглые голуби сновали чуть ли не под ногами: прижавшись к земле, к ним подкрадывался молодой огненно-рыжий кот.

Так мы просидели, наверное, полчаса. За соседним столиком мужчины в спортивных костюмах, при золотых цепях, судя по их толщине, не слишком статусные, распивали водку и ели шашлыки. Помнится, в прошлой жизни лет в шестнадцать я люто завидовал людям, которые могут себе позволить! Думал, что когда-нибудь и я так смогу, и появятся деньги, чтобы пригласить девушку в ресторан.

Смешные мысли!

Так мы сидели минут сорок. Потом накинули ветровки и покатили в наш город. Илью я предупредил, что мне надо к бабушке, и он отправится домой на автобусе, а я пойду на стрелку.

Прежде, чем поехать на рынок, я заглянул в пункт продажи акций «МММ», на выходе столкнулся с бабулей, заворачивающей драгоценное приобретение в платок — а вдруг украдут? Пока никого нет, я бросил взгляд на курс: он оставался прежним, 6500 за акцию. Оглянулся на мопед, оставленный на площадке возле продмага — его было видно за стеклами, убедился, что никто, кроме кассирши, не увидит, какая сумма у меня с собой.

Да и перед кассиршей я ее сразу светить не буду, вдруг откажется продавать малолетке, как валютчик.

— Десять акций, пожалуйста. — Я сунул в окошко шестьдесят пять тысяч.

— Сколько-сколько? — тетка взяла у меня деньги, пересчитала, посмотрела то ли удивленно, то ли испуганно. — А, ясно.

Вскоре у меня было десять сертификатов на одну акцию.

— Теперь еще десять, — сказал я, убирая сертификаты в раскрытый рюкзак.

— Мальчик, откуда…

— Накалядовал. Я профессиональный нищий. «У одного нищего в Подмосковье дачу ограбили» — слышали? — попытался я перевести разговор в шутку.

Кассирша пересчитала вторую порцию купюр, просмотрела их на свет и сказала:

— У церкви крупными не подают…

— Вам не все равно? — начал разражаться я. — Вам отца привести? Мы на рынке торгуем вместе, он меня прислал. Он не обрадуется, что придется отвлечься, уж поверьте.

Сойдет ли валютчик за моего отца? Но что подстрахует меня, это точно. Однако еще десять акций она мне отдала.

— Еще продадите, или отца звать? — сказал я с нажимом и добавил: — Но он не будет счастлив. Продайте!

Кассирша замерла, по ее лицу словно пробежала тень, отмерев, поправила очки и прошептала:

— Сколько?

И только сейчас я понял, что сделал: невольно внушил ей, это подействовало сразу, и она точно сделает, как я велел. За спиной хлопнула дверь, и, пока не подошел следующий покупатель, я протянул сто тридцать тысяч.

— Двадцать.

Она кивнула, отдала мне акции, я спрятал их в рюкзак — в нагрудный карман олимпийки они не влезали — и поспешил удалиться, застегивая рюкзак на ходу. Запрыгнул на мопед, отъехал, пересчитал акции: сорок, на двести шестьдесят тысяч. Завтра курс может измениться, и денег станет больше.

Так, одно дело сделано. Теперь — стрелка с бандитом.

И снова всплыли воспоминания о своей параллельной бестолковой жизни, когда из-за страхов я столько времени прожег впустую!

Хватит!

Потому на встречу с валютчиком я приехал, уверенный в своих силах и собственной правоте. Лучше сделать и жалеть, чем жалеть о несделанном.

— Раньше пришел, — улыбнулся Павел, жестом отсылая напарницу, нервно облизнулся и сказал: — Идем.

И я понял, что меня ждали. Возможно, не особо верили, что я рискну. Потому я могу рассчитывать, что получу ответы на свои вопросы.

— Идем. — Я направился за ним.

Уворачиваясь от торговцев с сумками, мимо брошенных ящиков, коробок, опустевших прилавков — в стеклянную дверь пассажа. Мимо двоих суровых охранников, наверняка вооруженных. Вдоль бетонных рядов и перекрестка между ними, где в воскресенье лежал убитый и уже смыли кровь, а теперь на корточках сидели еще двое, чтобы их не было видно с улицы.

Ого, как серьезно они подошли к безопасности! Жаль, что поздно. Надо было раньше слить информацию о «славянах», тогда, возможно, и не было бы погрома, и не погибли бы люди.

Какой он, этот Олег Войтенко? Представлялся амбал, похожий на Валуева, или — краснощекий пухлый мужик в малиновом пиджаке, с проплешинами и, если посмотреть сзади, — складкой жира на шее.

Скоро узнаю.

Кабинет администрации находился в самом конце пассажа, напротив входа. Здесь был только один бритоголовый молодчик в спортивном костюме.

Валютчик громко постучал в дверь: три удара, два, еще два — и открыл ее, не дожидаясь приглашения. Мы оказались не в кабинете, а в тесном тамбуре. Справа на двери висела табличка «бухгалтерия», слева — «директор», прямо — ничего. Мы пошли прямо.

В кабинете, обставленном довольно просто, было трое мужчин в серых пиджаках, всем чуть за тридцать, все подтянутые и коротко стриженные. Один развалился в кресле, второй подпирал стену напротив него, третий сидел за столом, за которыми играли в шахматы, думал над следующим ходом.

— Это и есть… свидетель? — высоким голосом спросил сидящий в кресле мужчина простоватого вида, что-то среднее между Шуриком из «Кавказской пленницы» и Рыжим из «Иванушек Интернешнл». Ничего себе обманчивая внешность…

Я встретился с ним взглядом, и по спине продрал мороз: у него был холодный взгляд рептилии, казалось, в нем нет ничего человеческого.

Как только я это осознал, голова закружилась от трупного смрада, исходящего от него. Ясно: гнилушка, и это неудивительно. Наверх такие всплывают быстро, не стесняя себя в средствах достижения целей.

— Павел. — Я шагнул к дивану и протянул руку.

Олег представился, пожимая ее, его рот изогнулся в кривой усмешке.

— Дерзкий!

Охранники усмехнулись. Я растерялся лишь на мгновение. Гнилушки — тоже вроде как люди. С Бариком поладил, и с этим полажу. Пусть я моложе, но надо держаться с ними на равных, в конце концов, это у меня информация, в которой они крайне заинтересованы.

Потому я молча развернул к себе стул, стоящий напротив стола, уселся и сказал:

— Ну что, господа, перейдем к делу?

— Перейдем, — кивнул Войтенко.

Глава 17

Рассказывай!

— За дверь! — скомандовал Олег, и телохранители ушли, как и Павел, оставив меня наедине с этим удавом.

Ответ на один вопрос я получил: Войтенко-младший очень непрост, и у него серьезная защита. А значит, местные бандюки готовы к обороне. Вот только что они смогут противопоставить людям с реальным боевым опытом, не просто обученным зачищать помещения с боевиками, но и наверняка делавшим это?

От трупного смрада хотелось блевать, но я заставил себя отключиться от неприятного запаха и вскоре перестал его чувствовать. Пожалуй, о Каретниковых я умолчу. Потому изложил все то же самое, что говорил валютчику, кроме разгрома квартиры Ильи. Кто его знает, как дальше повернется.

История выглядела так: мы всем классом собирались в нами обустроенном подвале, тренировались, а потом «славяне» нас оттуда выгнали. По номеру машины мы выяснили, кто ее хозяин, поняли, что это «славяне».

Олег встал с дивана, выглянул за дверь, убедился, что нас точно не услышат, и сказал:

— Ты с такой уверенностью заявляешь, что это именно «славяне». А если джип угнан? Взят в аренду? Да и как ты узнал, кто владелец? — Олег уставился на меня, как удав на кролика.

Что-то не рад он возможности отомстить, да и вообще не похож на человека, скорбящего по брату. Хотя, может, он социопат? Те скудны на эмоции.

На мгновение я растерялся и с трудом подавил желание отвести взгляд. Но вспомнил время, когда был взрослым. Что бы сказал он? А вот что:

— Молодость не всегда равна глупости, а зрелость — мудрости.

Никакой грубости, никаких провокаций — а челюсть товарищ чуть не уронил. Я же продолжил:

— Номер машины выяснили через знакомых гаишников. Потом мой друг, промышляющий мойкой машин, хотел помыть грязный джип и чуть не получил за это. Разозлился и, конечно, запомнил машину и то, что последние цифры номера, 67, не были заляпаны грязью. Они совпадают с номером машины, что я сам видел во дворе. А «Субурбанов» в городе не так уж много.

Я положил на стол листок, где заранее написал номер джипа. Вот теперь Войтенко заинтересовался, подался вперед. Видимо, такая перемена с ним произошла, когда он убедился, что я дело говорю.

— Дальше, — велел он.

— Вы и сами, наверное, в курсе, что преступники укатили на белой «копейке». Скорее всего, она числилась в угоне, так?

— Так, — кивнул он. — Ее нашли брошенной во дворе.

— Так вот. Эта «копейка» остановилась недалеко от джипа, оттуда вышли мужчины в майках, потому что приметные куртки они сняли. Выгрузили в джип награбленное и что-то, завернутое в те самые куртки, продолговатое. Двое пересели в джип, развернулись по двойной сплошной и уехали в направлении из города, двое укатили на «Жигулях». Ну а дальше вы сами знаете.

Войтенко, потирая подбородок, погрузился в себя.

— Между прочим, они стояли между двумя остановками, в четырехстах метрах от рынка, — добавил я.

— Как найти твоего друга? — спросил Олег.

Внутренности сперва скрутились в узел, потом смерзлись. Подставил Бузю, баран! Надо было сказать, что сам видел… но тогда не объяснил бы, как я так быстро преодолел полкилометра. Черт, но кто же знал, что он так заинтересуется именно мойщиком машин?

— Никак, — отрезал я. — Хоть пытайте — не скажу.

— Почему? — вскинул голову Олег.

— Не надо никого травмировать. Я все рассказал слово в слово.

Он сжал челюсти, а потом его лицо разгладилось. Потому что найти мойщиков машин проще простого! Надо сказать, чтобы не высовывались.Не только Бузя — все парни. Вряд ли, конечно, Войтенко будет гоняться за пацанами, но лучше перестраховаться. Да, зайду к нему, заодно и Лидию повидаю, денег ей передам… Надо еды купить в продмаге, детям — сладостей.

— Благородно. Похвально.

Я запоздало отметил, что Олег Войтенко говорит грамотно, сложными предложениями. Не каждый так может. А его заинтересованность свидетелем… Скорее всего, что он осторожничает и перестраховывается потому, что будет действовать не в одиночку, погибло много влиятельных людей, за которых есть кому отомстить. А значит, сумеет дать отпор «Славянам», тем более он не один, у погибших наверняка есть друзья и родственники, которые захотят поквитаться с убийцами.

Вот только одна нестыковка — «славяне»… Куда они лезут, на что рассчитывают? Без поддержки местных я не рискнул бы, каким бы отбитым ни был. Или они нашли эту поддержку?

— Тебе какая выгода от этого всего? — спросил Войтенко.

— Хочу, чтобы они освободили базу и вернули наши вещи.

Запрокинув голову, Войтенко так громко заржал, что заглянул охранник. Я и сам улыбнулся. Правильно, думай, что я заинтересованный дурачок.

Что я делал бы без памяти взрослого? Да ничего. Я просто сюда не поперся бы, струсил. А если бы оказался в кабинете человека-удава, дрожал бы, блеял и болтал, что нельзя, только бы не обидели. Выходит, что я в большей степени взрослый, чем парень, которым я был еще весной?

Ну а на хохот я-прошлый смертельно обиделся бы. Это было бы сильнейшей травмой. А говорят, люди не меняются. Не меняется база, а страхи можно откорректировать, если захотеть.

Я аж возгордился собой. И тут в голову пришла дерзкая мысль, аж сердце зачастило: а не попробовать ли что-нибудь внушить Олегу? Облизнув губы, я сконцентрировался на нем и проговорил, изо всех сил желая, чтобы он исполнил мою волю:

— Олег, вы мне скажете имена погибших при налете.

Словам я придал вопросительный оттенок на случай, если внушение не сработает, но на самом деле это был скрытый приказ.

Пальцы невольно сжали подлокотник, я сглотнул слюну и инстинктивно притянул к себе свой рюкзак. Лицо Олега изменилось, но не тень пробежала по нему — его исказила звериная ярость. Казалось, он хочет не просто кинуться на меня — в горло зубами вгрызться. Он группировался, чтобы вскочить одним рывком, но рассудок возобладал. Олег глянул на меня с интересом, смешанным с брезгливостью, и качнул головой.

— Нет. Да и зачем тебе?

Я пожал плечами. «Конечно же, чтобы знать, от кого зависела судьба города».

— Вот и я думаю, что незачем.

Хрустнув суставами пальцев, он прошелся по комнате.

— Ты голодный? — спросил он. — Хочешь «сникерс»?

Он сказал это голосом Санта-Клауса, спускающегося к голодающим африканским детям. Да и многие мои ровесники обрадовались бы такому подарку.

— Спасибо, парень сыт, — процитировал я анекдот*.

И снова Олег запрокинул голову и заржал. Ага, знает. Я же его услышал уж после учебы, а со временем образ нового русского сменился более актуальным персонажем — авторитетом.

— Не дрейфь! Лови «сникерс»!

Он вытащил батончик из ящика стола и кинул мне. Я поймал его, чтобы не расстраивать авторитета, который ко мне проникся симпатией. Знал бы он, что в моем рюкзаке акций «МММ» на двести шестьдесят тысяч да плюс несколько десятков тысяч рублей, постеснялся бы сникерсами меня удивлять. Хорошо обыскивать не стали.

— Спасибо.

— Да ладно, это я тебе спасибо должен говорить. Они моего брата убили. Когда с ними вопрос решим — вернем вам подвал. Наверное, они его как склад используют, идиоты.

Я встал.

— Рад был помочь.

— Обращайся, если что, — холодно произнес он.

Ой, зря, Олег, ты это сказал! Обращусь ведь. А такие люди, как он, обещаниями не разбрасываются. Не потому, что порядочные — не принято у них пустозвонить.

Мы распрощались, я вышел из кабинета, и одновременно — из боевого режима, и еле устоял на ногах, так меня размазало. Кивнул валютчику, и мы вместе пошли назад мимо охранников, вдоль опустевшего пассажа, к двери, где стоял мой мопед.

Лишь когда вышли с территории рынка, я проговорил:

— Думаю, тебе нечего опасаться, все под контролем. Так что, везти кофе?

— Ну как тебе теперь отказать? — искренне улыбнулся он и сказал: — Вези!

— Хорошо, как передадут из… Ростова, так сразу. Скажи, Олег — он какой, ему можно доверять?

— С Олегом я не работал, — честно признался валютчик, — рынком заведовал Руслан, Олег отвечали за другое, так, пару раз пересекались. А вот с Русланом мы были почти дружны. Хороший парень, и деньги его не испортили. Жаль, очень жаль, что его не спасли. У него трое детей осталось.

— Жаль, конечно. Рад был помочь, — проговорил я. — Надеюсь, эти сволочи свое получат.

— И я надеюсь.

Мы остановились, я накинул рюкзак и сказал:

— До скорого.

Павел кивнул.

Надо было ехать за продуктами и — на мою дачу, к Лидии, но ноги не держали. Шастать по городу с акциями было опасно, и я решил отдышаться в безопасном месте — сел на бордюр возле кишащей людьми освещенной остановки. Посидел, собрался с силами и покатил в продовольственный магазин, где на двенадцать тысяч набрал еды, отмечая, как сильно все подорожало. Раньше в десятку укладывался, теперь — в двенадцать еле-еле.

Звенящая пустота в голове заполнилась мыслями, я оседлал мопед и покатил в свое село. Прохладный ветер привел в чувства, и на свою дачу я приехал бодрый и активный.

Смеркалось, и за окнами не домика даже — хижины, горел свет, доносился заливистый детский смех.

Калитка была открыта (недоработка!), и я вошел беспрепятственно. Постучал в запертую дверь. Донеслось бормотание, и я отчетливо услышал Бузин голос:

— Это Пашка! Зуб даю.

Топот в прихожей. Щелчок замка и щеколды. Дверь распахнулась, и мне навстречу шагнул Бузя, обернулся и крикнул:

— Это он, я же сказал!

Навстречу выскочила Светка, напрыгнула, обхватила руками и ногами, как родителя, пришедшего проведать чадо в пионерском лагере — еле устоял, у меня же пакет с едой и рюкзак. Чадо соскучилось, радуется, в глаза заглядывает в ожидании гостинцев. Бузя побежал к мопеду, Ваня привалился к дверному косяку. Из кухни, прихрамывая, вышла Лидия, вытерла руки о передник, улыбнулась.

— Твой друг, Илья, сказал, что ты был в Москве, — проявила осведомленность она.

Светка с меня слезла, я протянул Лидии пакет.

— Дед у меня там, он живет один. Серьезно повредил ногу, пришлось ему помогать.

Она поковыляла в крошечную кухню, я — следом. Светка прыгала рядом.

— Детям учиться надо, — говорила Лидия, расставляя крупы по полкам стареньких шкафов. — С ровесниками общаться.

— В детдом не пойду, — проворчал Иван, скрестив руки на груди.

— Оставь нас, — попросила Лидия, и он послушался, ушел.

Деревянная дверь от времени деформировалась, разбухла и не закрывалась полностью.

— Не мерзнете? — спросил я.

— Пока нет. Скоро зима, надо будет печку топить. Дров мы запасли сколько смогли. Угля бы. Он в морозы незаменим.

Вспомнилось, что скоро начнется мощнейший ураган и похолодание, и я достал из рюкзака пять свечей.

— Вот, возьмите на всякий случай. В нашем городе две беды: вода и электричество. В ветер — особенно, провода рвутся, света может не быть несколько дней…

— Я тут! — прибежала Светка и получила от меня «сникерс» с наставлением:

— Поделись с мальчиками.

Забыв обо всем, она принялась его разворачивать. Вышла из кухни и крикнула:

— Ваня!

Проводив ее взглядом, Лидия сказал дрогнувшим голосом:

— Я бы их усыновила, Света уже нет-нет, мамой меня называет. Но у меня нет жилья, а прописана я в ведомственной коммуналке. Никто мне детей не доверит.

— Сходите в органы опеки, спросите, что нужно для усыновления или опекунства, и будем думать.

— Да не позволят! — всплеснула руками она. — А здесь прописаться нельзя. Так ведь?

— Нельзя. Это дача. Но вы узнайте. В конце концов, сейчас такое время, что все решают деньги, причем небольшие. — Я поймал ее удивленный взгляд и объяснил: — Если надо, взятку дадим. Я дам.

Она так и застыла с синеватой тушкой курицы в руках.

— Деньги есть, — уверил ее я. — Просто узнайте.

— Вряд ли получится. Но я попробую, — вздохнула она.

Вот что заставляет нас складывать руки, когда еще ничего не ясно? Страх перед возможным крахом? А так есть надежда — вроде как и возможность есть. Но ведь часто оказывается, что все не так уж страшно и сложно.

— Завтра же и пойду, потому что это не дело, — пробормотала она.

— Детей устроим в нашу школу, у меня с директором хорошие отношения…

В кухню ворвались Света и Иван, тянущий к ней руки.

— Нечестно! — кричал он. — Она только раз дала мне откусить!

— Еще Бузе надо, — оправдывалась девочка. — Ты все сожрешь!

Вот я осел, совсем разум потерял с этими разборками, не взял каждому по батончику.

— Мне не надо, — отозвался Бузя и сказал с гордостью: — Я себе сам могу купить!

Пока все были заняты, я выскользнул из кухни на улицу, где Бузя с любовью оглаживал мой мопед. Хлопнула дверь, и он повернул голову. Я подошел к нему.

— Слушай… Ты ж знаешь про бандитские разборки?

Он кивнул, я продолжил:

— Не ходил бы ты мыть машины хотя бы два-три дня.

— Чего это?

— Будут опрашивать свидетелей. Ну, спрашивать про грязный джип, куда пересели люди из «жигулей». Никому нельзя говорить, что ты его видел.

— А то что? — выпучил глаза Бузя.

— Да мало ли. Закопают. Свидетелей, если не знаешь, ликвидируют.

— Чего тогда нельзя идти работать? — удивился он. — Скажу, что ничего не знаю, и дело с концом. А что мы с тобой корешимся, мои пацаны не в курсе.

— И правда ведь. Тогда если спросят, знаешь ли меня — не знаешь. Впервые слышишь. Понял?

— Это понял. — Он шумно почесал в затылке. — А пофиг! Все равно завтра за дровами.

— Как — за дровами⁈ В лес, что ли?

— На речку, там тех дров — во! — Бузя чиркнул себя по горлу. — Мы уже целую гору запасли. Пойдем!

Уже стемнело, потому я не сразу заметил в конце огорода кособокий навес, сбитый из досок и сколоченный из шифера, а под ним — накрытая садовой пленкой поленница.

— А распиливал кто? Неужели вы?

Бузя махнул рукой.

— Не. Тут дед с здоровенными собаками. Теть Лида ему платит, он пилит прям руками. То есть пилой. А еще, когда за дровами ходили, мы вёшенки нашли, прикинь? Грибы такие, они прям на дереве растут, — хвастался Бузя. — Целое ведро. С картошкой зажарили. Будешь?

В июне каждодневная ставрида, в ноябре — грибы поперли. Подножный корм

— Спасибо, но нет. Мне еще к бабушке ехать, а она насмерть закармливает. Кстати, сколько ты зарабатываешь?

— Как повезет. Когда пятьсот рублей, когда две тыщи.

— Ты прям кормилец!

— Один раз мужик на «девятке» пятерик дал, прикинь? — похвастался он. — Другие козлы ничего не дают. Машину моешь, корячишься, а они — пятьдесят рублей мелочью. — Он выругался.

— Нет чтобы сказать, что не надо им, — поддержал его я.

— Халявщики. Можно покататься?

Еще летом я пожадничал бы, теперь, когда зарабатывал в день столько, что мог купить такой мопед, сказал:

— Можно. Но — недалеко. На выезд к трассе и назад. Два раза. И ты ж понимаешь, что, если разобьешь его, долго будешь отрабатывать?

— Спасибо! Я осторожно, — просиял Бузя и покатил мопед к калитке, причем делал он это с уважением, словно ему выпала честь сопроводить ясновельможную особу.

Я вернулся в кухню к Лидии, колдующей над картошкой с теми самыми грибами. Обернувшись, она сказала:

— Спасибо тебе огромное, Павлик! Я обязательно схожу в опеку.

— Авансом желаю удачи. Извините, что не составлю вам компанию за ужином: дела.

А дел был вагон: отвезти доллары бабушке, чтобы она передала их деду на товар. Ей же оставлю на хранение акции — так надежнее. На обратном пути — к отцу, точнее, к Лялиной, вдруг что интересное узнаю. Странно, что мачеха оказалась мне понятнее и ближе, чем собственный отец. Эх, мне бы понимающих родителей, столько дел можно было бы наворотить!

Потом — к Илье, узнать, сколько друзья собрали денег на ремонт спортзала, договориться насчет завтрашней утренней поездки по строймагам. Утром — за краской и сопутствующим. Потом — в школу. С обеда — прокачка скилла «маляр». На месте дрэка я не доверил бы покраску малолеткам, но, видимо, он считал, что хуже, чем есть, уже некуда. И главное, к реставрации спортзала ему никого не привлечь.

Но прежде — домой, достать деньги из заначки.

Распрощавшись с Лидией, мы со Светкой, которая трещала без умолку и все не хотела меня отпускать, вышли во двор. Тишину нарушал, все приближаясь, рокот мотора моего Карпа, сопровождаемый тявканьем окрестных шавок и басовитым лаем собак покрупнее. Вспомнились алабаи деда-сторожа, которого следующим летом должны забить гопники арматурой.

Случится ли это, или книгу его жизни уже переписали? Может, это те самые гопники, что сели за то, что покушались на жизнь моего отца?

Пришли мысли о бездомных и грядущем урагане. Надо поговорить с нашими, чтобы принесли ненужные теплые вещи — хотя бы детям раздать. Насколько помню, это будут страшные дни без света и тепла, ущерб, нанесенный стихией, оценят заоблачными цифрами.

Прибыв домой, я тащил мопед по лестнице и думал, как же хорошо, что мы живем на втором этаже, а не на последнем, как Илья!

Дверь в квартиру была заперта. Я сунул ключ в замочную скважину, покрутил его туда-сюда: все равно заперта. Толкнул дверь. Зачем так закрываться? Пришлось звонить. Обычно открывали сразу же, потому что квартира небольшая и внутри все время кто-то был.

Прошла минута, прежде чем открыл Борис, причем вид у него был слегка расстроенный.

— Ты один, что ли? — спросил я, заходя.

Стояла звенящая тишина. Когда мама была дома. Всегда работал телик. Сейчас же еле слышно играл мой «Депеш Мод».

— Ага, — кивнул он. — Такой кайф!

— Чего так долго не открывал?

Он отвел взгляд и немного смутился. Да какая разница!

— Мама где? — спросил я.

— Ушла. Намарафетилась и — фьюить! Прикинь! — Его глаза блеснули.

Вот это интересно, раньше мама все время дома сидела. Как бы не вляпалась в кого-нибудь.

— Что она сказала? — спросил я.

— С подругами встречается. У кого-то там день рождения. — Брат прищурился и прошептал: — Неужели у мамы — любовник⁈ У нашей мамы!

Вспомнилась дедова сисястая гостья.

— А что такого? Она молодая еще.

— Молодая, ага! Она — наша мама!

— А мы, по-твоему, как получились? — усмехнулся я.

Боря вспыхнул и промолчал. Я незаметно для него распотрошил заначку, переложил деньги в карман и покатил к бабушке. Завтра проведу разъяснительную работу, предупрежу наших о возможных разборках. И вообще, завтра — в кои то веки нормальный спокойный день в кругу друзей!

А бандиты… Я сделал все, что мог. Надеюсь, мои действия никому не навредят.

Глава 18

Дело Тома Сойера

Ответ, навредит ли кому-то моё вмешательство в дела бандитские, я получил ночью, очутившись в белой комнате с экраном, где показывают конец света.

Помня, что время может отмотаться не только вперед, но и назад, я сжал кулаки, уставился на таймер со светящимися цифрами: 26. 05. 2031. Как и в прошлый раз, быстрой перемотки на экране не было, мне сразу показали цветущий весенний город.

По одну сторону аллеи — вечнозеленые магнолии и платаны, которые только готовились выпустить листья. По другую — клумбы, засаженные яркими тюльпанами всевозможных форм и цветов. Клумбы тянулись к двухэтажному белоснежному зданию с балконами и колоннадой. Судя по афишам это был кинотеатр или театр. За клумбами выстроился ряд каштанов, только начинающих зеленеть, а за теми, что возле театра, искрилось море.

Какой красивый город! Строгий, но изящный. Обгоняя друг друга, бежали две сизые брачующиеся горлицы. Горлицы, магнолии, платаны — снова юг.

По аллее прогуливались люди, фотографировали цветы. Прошла парочка подростков. Мальчик, мой ровесник или чуть старше, робко положил руку на талию тоненькой блондиночки и просиял от того, что она не стала ее сбрасывать.

С криком «Стой! Пельмеха, стой!» — девочка на роликах рванула за шпицем, вздумавшим поиграть с горлицами. Упала, заревела. Со скамейки к ней бросился мужчина.

Все набирая скорость, таймер начал отсчет. Я пересилил желание зажмуриться — было жаль красивый город, и девочку, и тюльпаны. Цифры стали замедляться, замедляться, и вот — 12. 03. 2032.

Теперь инверсионный след я не увидел. Ядерная боеголовка шарахнула рядом, ударная волна плеснула в экран — я невольно отступил на два шага.

Почти по привычке подвигал клавиатурой, слабо надеясь установить связь с невидимым компьютером, но тщетно. Неужели она тут для антуража?

Реальность мигнула, и я впервые за долгое время попал в ретро-комнату к таинственной то ли девочке, то ли мальчику. В прошлый раз я узнал, что у нее рак мозга, шансы невелики, но они есть.

Сейчас она сидела на кровати в позе лотоса, обернулась, почувствовав мое присутствие, улыбнулась, и на щеках появились ямочки.

— Привет! Болезнь перестала прогрессировать!

— Ремиссия? — обрадовался я, мне очень хотелось, чтобы она жила, это казалось важным.

— Пока рано говорить. Есть… улучшения!

Шагнув ко мне, она коснулась губами щеки. Ни разу не встречал людей, которые пахли бы озоном.

— Что я сделал? — спросил я. — Когда помог людям в метро, ничего не изменилось. А сейчас?

Она повела головой, будто принюхиваясь.

— О, сейчас изменилось! Спасибо!

И снова похожий на благословение поцелуй, но в другую щеку.

— Спасибо, Павел! Дальше попытаюсь справиться своими силами.

Она легонько толкнула меня, мир мигнул, и я открыл глаза под рев будильника. Боря вскочил и хлопнул его, чтобы он замолчал. Впервые вижу братца таким бодрым в столь ранний час.

И подорвался же в такую рань! Ладно я, мне кофе и запчасти забирать на вокзале, везти домой (если сразу к бабушке — ничего не успею), потом — ехать к Илье, с ним — на рынок за краской и — красить спортзал.

— Идем, да? Я, вот, все набросал для дрэка.

Он протянул мне тетрадные листы, где были эскизы баскетболиста, бегуна, акробата на брусьях и тяжелоатлета. Я уставился на них, слабо соображая, чего от меня хотят. Перед глазами еще был таинственный персонаж, как-то связанный с ядерными событиями, и расцвеченный тюльпанами сквер возле театра, и море между деревьями. Хотелось узнать, что это за город, чтобы поехать туда весной, увидеть всё это воочию… Хотя вряд ли сейчас там так красиво, мне показывают картинки из будущего, где не был даже я-взрослый.

Какая у нас прекрасная планета! Вспомнился анекдот, где Земля жаловалась Марсу, что на ней завелись люди, на что получила ответ: «Не переживай, через сто тысяч лет само пройдет».

— Так что? — блеснул глазами Боря. — Какой тебе нравится? Смотри, вот еще.

Он перевернул лист, и я увидел пловчих, велосипедистов и боксера.

— Ну-у-у, — я попытался себя переключить на настоящее. — В баскетбол мы на физре играем. В футбол еще, а футболиста нет.

— Точно! — Боря хлопнул себя по лбу.

— Все прикольные. Но бассейна у нас нет, ты нарисовал девочек-пловчих с большой грудью, не разрешат. Я бы выбрал баскетболиста и бегуна. Нарисуй-ка второго атлета, словно они бегут наперегонки.

— Да! Нарисую. Так когда?

— Раньше одиннадцати никто не придет. Мы собираемся в час, это ты знаешь.

— Тю. А ты чего подорвался?

— Мне по делам, — зевнув, ответил я.

Реальность проступала медленно, кусками. Я кое-что вспомнил и спросил:

— Не знаешь, мама совсем загуляла или вернулась?

Вчера мы ее не дождались и легли спать. Может, проскользнула на цыпочках в свою комнату, может, осталась со своим новым другом.

Борис пожал плечами, тихонько подошел к маминой комнате, приоткрыл дверь, заглянул и сказал задумчиво:

— Нету. Кровать заправлена. Загуляла!

— Или уже убежала на работу, ей ведь пока еще в поле, а это рано вставать.

— А-а-а… Ну да. — Его лицо стало испуганным. — А вдруг с ней что-то случилось? Она не могла с нами так поступить.

— Как — так? — уточнил я. — Нормально все, она же с коллективом празднует.

Пару секунд назад я был уверен, что с мамой все хорошо, теперь в разум начали закрадываться сомнения.

— Не предупредить! Вдруг мы ждали ее, волновались, не спали? Позвонить-то могла! Телефон теперь есть.

В его голосе читались ревность и испуг. Я ничего говорить не стал, потому что не осуждал маму. Она молодая, ей и сорока нет. Насколько знаю, отец — ее первый и единственный мужчина. Повезло так повезло! Так пусть будет счастлива. Главное, чтобы претендент оказался порядочным, а не женатиком каким-нибудь. Собственными руками задушу говнюка!

— Наташка загуляла, — бормотал Борис. — Теперь мама…

— Бедный маленький мальчик! — сыронизировал я по дороге в ванную. — Боится спать без взрослых! А что отец вчера женился — нормально? Ты представляешь, каково было бы ей сидеть дома? Так что молодец, все правильно сделала.

— Вчера? — выпучил глаза Боря.

— Ну был же разговор.

— А-а, увлекся, наверное. Рисовал. На Анне же, да?

— На ней. Лика Лялина теперь типа наша сестра.

Под ванной в прохладе лежали бутылки белого вина, которым с мамой расплатились на работе — «Рислинг» и «Шардоне». Первое — выдержанное, засургученное. Второе молодое, в бутылке попроще. Коробки на шесть бутылок мама отнесла на балкон — и без них тесно.

Освежившись, я оседлал мопед и помчался на подвиги!

На вокзале посылку мне передал Валентин, это были две сумки. Кофе я переложил в рюкзак, сумку кое-как пристроил на мопеде и рванул домой. Выгрузился, оценил новые Борины эскизы и — к Илье.

Он вчера собирал деньги на краску, немного недобрал. Но я подозревал, что и суммы, на которую рассчитывал директор, тоже будет недостаточно, учитывая Борино желание расписать стены, потому прихватил с собой пятнадцать тысяч. Даже если базу нам вернут, как пообещал Олег Войтенко, спортзал тоже будет нашим. Можно расширить круг тренирующихся. В клуб новеньких брать не будем, разве что если потом, когда проявят себя. И так Барика приняли без моего ведома.

Всю дорогу я думал, какой именно поступок сдвинул время катастрофы и какого он рода: работа с людьми или работа над собой? Это случилось, потому что я не струсил, переступил через себя, или потому, что теперь «славян» ликвидируют, и это спасет много жизней и судеб?

Кто скажет? Странное существо в ретро-комнате молчит. Что это вообще за существо?

Во двор Ильи я не стал заезжать на мопеде, спешился и покатил его, поглядывая по сторонам, мгновенно переключаясь на то, что творится в реальности. А что, собственно, творится? По идее, местные бандюки должны выставить наблюдение за подвалом, но никого подозрительного не было: сонные и злые люди шли на работу, никаких машин и праздно шатающихся персонажей. Или все так хорошо продумано, что наблюдения не видно?

Возле подъезда я столкнулся с Каретниковыми, поздоровался. Тетя Лора и Леонид Эдуардович мне обрадовались, как родному.

— Илья уже собрался, ждет тебя, — сказал Каретников-старший, запрокинул голову, глядя на свои окна, сделал приглашающий жест.

В знак того, что понял отца, Илья высунул руку.

А я все продолжал озираться, силясь распознать в прохожих топтунов.

— Стой здесь, чего тебе подниматься вместе с мопедом, — сказал отец Ильи, вздохнул. — Какие вы молодцы! Такой дружный стал класс! С удовольствием помог бы вам, поиграл в Тома Сойера и забор.

Мне было тревожно, потому в любой момент мог произойти налет, и я сказал:

— Вы осторожнее. Отец сказал, что грядет передел сфер влияния, все так далеко зашло, что без кровопролития никак.

Вчера я наведался к Лялиной, но, несмотря на поздний час, никого не оказалось дома — ну а что я хотел, свадьба, медовый месяц, все дела. Радовало то, что мама не убивалась по этому поводу, а тоже развлекалась. Тогда я заглянул к Лике, тоже не рассчитывая ее застать. Но девушка проигнорировала свадьбу, считая ее закабалением «драконом» своей несчастной матери. Про бандитов Лика, конечно же, была не в курсе, потому что с матерью почти не общалась, и разборки ее интересовали гораздо меньше, чем сплетни и вещи.

Но для всех, включая Илью — мне все про бандитов рассказывает отец. Вполне правдоподобная версия.

Я кивнул в сторону второго подъезда.

— Не появлялись эти?

Леонид Эдуардович посмотрел туда.

— Нет. В последние дни — тишина. А поначалу туда-сюда шныряли. Наверное, сообразили, что их могут вычислить и поджидать.

Илья выбежал из подъезда и, услышав слова отца, прошептал:

— Может, их уже перебили. Тогда база снова наша?

— Если бы это было так просто! Что там со сборами? Все так же?

Илья сморщил нос.

— Да. Шесть семьсот, недобор. Но деньги сдали все, кроме Барика, который типа болеет. Денчик и Гаечка — так даже больше.

— Может, он и правда болеет? Не вылечил кашель — и вуаля, — предположил я.

— Да по морде он получил и прячется по пустырям, в школу идти стесняется.

— Ладно, все равно пятьсот рублей погоды не сделают, я недостающее добавлю. Погнали затариваться. Хочешь за руль?

— А то! — просиял Илья, уселся на мое место под завистливыми взглядами двух мальчишек лет десяти, и мы полетели.

Казалось бы, что проще, чем приехать на рынок и накупить малярки? А ничего подобного! Нам пришлось побегать: то цвета нужного нет, то цвет есть, но качество паршивое. Один раз попалась просрочка, зато дешево. В итоге нагрузились, как ишаки, накупив краски на семь тысяч четыреста. Краску для росписи стен брать не стали, и так много везти. Все равно Боре надо делать наброски, а это, подозреваю, не один день.

Плохо, что мы атрофируемся за время без тренировок, потом пару недель нужно восстанавливать форму.

* * *

Директор уже ждал. И судя по тому, как засуетился, увидев нас с сумками в руках, ждал именно нас и до последнего сомневался, что мы будем реставрировать спортзал. Потер руки, достал свой список, принялся перебирать краски, сверяясь с ним.

— Это же дорого! — воскликнул он. — Вы с ума сошли? Вы же в сумму не уложились!

— Уложились, не переживайте. Брат показывал свои эскизы? Что-то подошло?

— Да. Поразительно, какой он талантливый! Школа будет им гордиться.

— Мы для стен пока ничего не брали, — отчитался я. — Пусть делает наброски, тогда станет ясно, что нужно и какие цвета.

— Когда остальные придут? — спросил дрэк. — Вы же не вдвоем будете работать.

— К часу должны подтянуться. — Я глянул на часы в его кабинете. — Еще сорок минут.

— Отлично. Завхоз тоже придет к часу, расскажет и покажет, что и как.

— Что он будет будет, это хорошо. Я же не маляр.

— Спасибо, — поблагодарил меня директор. — Идем в спортзал!

О, как же ему не терпится!

Мы направились за Дрэком, гремящим ключами. Он шествовал гордо, вскинув голову, здоровался с учителями, попадавшимися на пути.

Мы миновали галерею, соединяющую трехэтажное здание школы со столовой и спортзалом. Прошли мимо раздевалок (сперва женской, потом мужской), спустились по ступенькам к обычной двери, крашеной синим. Директор открыл ее, и мы оказались в спортзале, который для пухлого меня из прошлой жизни был сродни пыточной камере.

К покраске подготовились, вынесли маты в подсобку, лавки — к выходу, и только теперь я посмотрел на спортзал другими глазами. Школа наша относительно новая, построили ее в конце шестидесятых, потому половицы еще крепкие, плотно подогнанные друг к другу. Но коричневая краска стерлась, и от центрального желтого круга, перечеркнутого белой линией, обозначающей центр поля или как там в баскетболе, остался только намек, в то время как желто-синяя баскетбольная разметка под кольцами еще не истерлась.

Я прошелся вдоль светло-голубой стены, провел по ней рукой. Штукатурка не отваливается, и на том спасибо.

— Стены красить не будем, они в порядке, — сказал дрэк. — Только рисовать.

— А лестницы есть? — спросил я, запрокидывая голову. — Ну, стремянки. Высоко же.

— И лестницы, и газеты, чтобы обернуть перекладины шведской стенки, — ответил директор. — Вон, там, где баскетбольное кольцо, будут два баскетболиста. Борис сказал, что может нарисовать чемпиона… это, как его… забыл. Один в прыжке, другой, чемпион этот, с мячом, и мяч летит. Тут на стене, — он указал на ту, что напротив входа, — бегуны. Если все получится, то хоть соревнования проводи! Самый лучший спортзал в городе!

Глаза дрэка блестели, как у ребенка. Его школа — лучшая! Все-таки хороший у нас директор, кто бы еще о школе беспокоился больше, чем о своем кармане!

Дрэк прошел в центр спортзала, носком поковырял краску. Присел, потрогал ее, попытался сковырнуть. Встал и резюмировал:

— Наверное, придется скоблить… Владимир Петрович скажет. — Он посмотрел на меня с сомнением. — Вот только справитесь?

— Да посмотрите на нас, — подключился Илья. — Мы здоровенные лбы! Раньше в таком возрасте уже отрядами командовали.

— Здоровенные-то да, но ручки не кривенькие?

Илья вытянул вперед руки и хотел сострить, но в зал вбежал завхоз — лысоватый мужик средних лет, невысокий, как и сам дрэк. Глянул на нас и выпалил разочарованно:

— Эти вдвоем, что ли? И все?

— Человек десять, — гордо сказал Илья и обратился ко мне: — Идем за ними? Должны уже собраться.

Как обычно, точка сбора была под шелковицей. С Памфиловым и Кабанчиком стоял Мановар из параллельного класса, наш революционный товарищ. Сегодня в центре внимания был Каюк, прикативший на таком же мопеде, как у меня. Ян сидел на корточках и придирчиво его разглядывал. Ну а что, Юрка честно его заработал, четверть закончил без троек.

Красить спортзал явился даже Барик с подбитым глазом, он чуть в стороне пинал кругляши каштанов. Видимо, насчет его болезни Илья оказался прав.

— Кто это так тебя? — спросил я, поглядывая на пасмурных людей с цветами, собравшихся у калитки двора вредной бабки, которая в нас камнями кидала. Но в последнее время поутихла.

Вместо него ответил подбежавший Рамиль.

— Скажи правду, что отец тебя избил за то, что ты его куртку без спроса взял. Типа крутой, да? В косухе такой весь, грудь колесом.

— Пошел ты! — огрызнулся Барик. — Если и так, то че теперь?

— Хвастунишка, — прищурившись, подколола его Лихолетова.

Я вскинул руки:

— Народ, ша! Не ссоримся. Нас уже ждут.

— Прикиньте, — прошептала Гаечка, подойдя к нам. — Крэйзи бабка того… Померла. Хоронят, вот.

— Земля пухом, — вздохнул Илья. — Хоть и вредная, а человек все-таки.

— Ну что, идем? — хлопнул в ладоши я. — Дрэк бьет копытом. И завхоз там. Краску мы купили, как и обещали.

Боря выбежал вперед и похвастался:

— Дрэк бегунов выбрал и баскетболистов, прикинь? Я буду рисовать Ткаченко!

— Ты не упахаешься? Это ж всю неделю надо заниматься, — проговорил Кабанов.

— Ты не понимаешь! Это, как ее… тренировка руки!

— Тренировка руки! — Барик захохотал, все заулыбались.

— Практика, — поддержал брата я. — И плюс в портфолио. Как да Винчи и прочие великие соборы расписывали, так ты начнешь со спортзалов.

Иронизировать никто не стал.

Когда мы подошли к школе, завхоз и дрэк ждали нас на пороге.

— Ну что, ребята, — улыбнулся Петрович, — готовы? Ой, нанюхаетесь, будете смотреть странные сны!

Директора снова обуяли сомнения, он тяжело вздохнул, оглядев наши довольные лица.

— Ох, не нравится мне ваш настрой! Не игра это! Как бы потом не пришлось после вас переделывать всем коллективом!

— Все получится, — уверил его я. — Не переживайте!

Глава 19

В воздухе запахло изменой

Сперва мы скоблили половицы — скрежетало так, словно орудует стая гигантских короедов. В это время Боря на треноге делал эскизы. Слезет, отойдет, посмотрит, и дальше за работу. Возле него вился дрэк — не верил, что получится круто. То и дело учителя заглядывали посмотреть на чудо: где это видано, чтобы дети по собственной инициативе что-то скребли и красили! Где, где эти святые создания?

Дело спорилось, все старались, как муравьишки над строительством муравейника. Час — и краску отскоблили, где это было возможно, да так, что дрэк, который выискивал изъяны, носа не подточил. Петрович обновил разметку по старым линиям.

Большая часть пола, как и раньше, будет коричневой. Центральный круг — желтым, все линии — белыми, трапеция — голубой. Пространство за разметкой, возле стен, тоже покрасим в голубой, но позже, надо оставить дорожки для Бориса. Иначе как ему к стенам подойти? По крашеному двое суток желательно не ходить.

Мы разобрали кисти и ждали на низком старте.

Петрович бегал с рулеткой, измерял, чтобы на поле для игры в баскетбол все было четко. Когда проверил разметку, дал добро на покраску, распределил роли. Народу было так много, что Димоны, оставшиеся не у дел, обиделись. Ну точно, как у Тома Сойера!

И пошла жара. Разбрелись друзья по своим секциями, завоняло краской так, что дрэк, надзирающий за Борисом, сломался, стал контролировать его набегами. Чтобы работники не угорели и каждый, кто хотел, внес свой вклад в облагораживание школы, я разбил наших по сменам: пока одни красят, вторые дышат на улице.

В моей группе оказался Барик, державшийся чуть в стороне от остальных. Я подошел к нему, постоял немного молча и спросил, проведя по своей скуле:

— Это отец сделал? Реально за куртку?

— Тебе какое дело, — буркнул он.

— Может, я помочь хочу. Мой тоже нас бил, так что я отлично знаю, каково это.

Барик зыркнул на Димонов и Гаечку с Алисой, которые отдыхали от вони краски, и прошептал:

— Да я сам нарвался, сигой чуть прожег ее. А она новая! Он неделю назад ее купил. И матери пальто кожаное приволок. А мне — хер! Им реально не меня насрать. Хожу в обносках. Вот как накачаюсь вместе с вами, как дам ему звезды! — Он мечтательно закатил глаза. — Он ведь и мать задергал. А она не виновата, что у него в части зарплату не платят.

— Он в каком звании? — поддержал беседу я.

— Капитан.

— Если помощь нужна, говори, — сказал я, и мы направились к нашим.

Гаечка рассказывала анекдот про нового русского и каток. Димоны заглядывали ей в рот, особенно Минаев. Этот так смотрел, что сладко становилось во рту. Запал, похоже, бедолага. Впрочем, все мои ровесники в кого-то влюблены.

Из школы вышел дрэк, приблизился к нам и с восторгов выдохнул:

— А здорово получается! Не ожидал.

Прошло полчаса, высыпали наши — отдыхать. Кабанчик пучил глаза и изображал рыбу, которой не хватает воздуха. Гаечка забрала у него кисть и усмехнулась:

— Похоже, запах краски — мутаген. Кабанчик превращается в Карася! Срочно нужно противоядие!

Алиса взяла кисть у Лихолетовой, говоря:

— Надеюсь, мутаген не превратит меня в Желткову.

Памфилов сложился от хохота пополам. Рамиль недобро зыркнул на Барика — все не мог простить, что он, Плям и Чума его гоняли. Как эстафету, передал кисть Илье, говоря:

— Там совсем немного осталось. Не так уж и сложно.

Илья поднял кисть, как победный кубок, и провозгласил:

— Идем осваивать профессию маляра!

Илья красил основную часть пола коричневым, мне достался желтый круг под баскетбольным кольцом. Краска была свежей, ложилась хорошо, ровно, без разводов. Димонам доверили покраску скамеек, которые вынесли на улицу. Они были тошнотворно-зелеными, стали голубыми.

Еще сорок минут, и дело было сделано. Осталось нанести разметку, когда пол высохнет, и покрасить стены. Директор аж светился от счастья — не ожидал он, что у нас так хорошо получится. Ну а как иначе, когда мы для себя стараемся?

Борис растворился в работе и пока закончил только эскиз первого баскетболиста. Н-да, впрягся братишка так впрягся, как бы до начала учебы успел. Но видно было, что ему такое занятие в удовольствие. Здорово, что удалось его направить по тому пути, где он будет счастлив, а то страдал бы в ментовке.

Закончив с центральным кругом, Алиса и Гаечка занялись голубой зоной за разметкой, оставили только полосу, чтобы Боря мог пройти к баскетбольному кольцу. Когда он нарисует баскетболистов, краска высохнет, и можно будет свободно перемещаться по залу.

— Тебе еще долго? — задал ему Илья риторический вопрос.

Боря обернулся, стоя на стремянке, ответил:

— Похоже, да. Пахать и пахать. Вы идите, а я останусь. — Он нашел взглядом директора: — Можно?

Так увлекся, что обо всем на свете забыл, даже о маме загулявшей. Дрэк ответил:

— Конечно, ключ я оставлю сторожу, все к такому времени уже домой уходят. Ты только напиши, какого цвета краски тебе нужны. Кстати, а что осталось?

— Желтая, — ответила Гаечка. — Половина большой банки.

— Коричневая почти вся ушла, — прогудел Чабанов. — Есть большая — голубой.

Я попросил:

— Боря, подумай и напиши, какие цвета нужны. Только исходи из того, что имеется.

— Если смешать голубой и желтый, будет зеленый, — блеснул эрудицией наш юный художник. — Красная нужна точно. И можно, смешивая три цвета, получить любые цвета.

— Хорошо, — кивнул я.

Директор проводил нас к выходу из школы, рассыпаясь в благодарностях и обещая, что три раза в неделю по два часа спортзал наш… Да что такое три раза? Четыре! Да хоть каждый день!

Домой я попал в начале четвертого. Дверь была не заперта. Боря остался доводить начатое до логического завершения, Натка была у Андрея, а в спальне Буланова пела: «Не плаць, есе одна осталась ночь у нас с тобой»… Мама была дома и пребывала в лирическом настроении. Она даже хлопок двери проигнорировала.

А вот мне она была нужна, потому я постучал в спальню. Мама выключила магнитофон, вышла задумчивая, виноватая, и принялась оправдываться:

— День рождения праздновали в ресторане, представляешь? Решила поздно домой не ехать, остановиться у знакомой, у нее квартира в центре.

Врет, а сама смущается, взгляд отводит, как школьница. Значит, и правда у нее появился сердечный друг. Возможно, коллега, потому что прекратились жалобы, как ей не хочется работать в поле.

— Все правильно, ма, — поддержал ее я и спросил то, что меня интересовало: — Ты узнавала, во сколько оценили вино, которым с вами расплатились? Там есть прям дорогое, выдержанное.

— Аванс у меня — десятка. Зарплата, которая была положена — пятнадцать тысяч. «Шардоне» оценили в триста пятьдесят рублей за бутылку, «Рислинг» — шестьсот пятьдесят, дешевле, чем в магазине, на тридцать процентов. Вот только кому надо то вино? Куда все девать? Ты только представь: сто человек получили по тридцать бутылок. Все село, весь город в вине!

— Пять коробок по шесть бутылок? — уточнил я.

Она кивнула. Тогда я молча отсчитал пятнадцать тысяч рублей и отдал ей.

— Вот твоя зарплата. Отправлю вино в Москву. Дед продаст.

Мама просияла, и лирическое настроение сменилось боевым.

— Спасибо, сын! — Она стиснула меня в объятиях. — У меня лучшие дети на земле!.. Фу, как от тебя воняет. Ты клей, что ли…

— Ма, ну как ты можешь! Мы в школе красим спортзал, Боря там задержался, придет позже.

Похоже, у меня появилась новая забота: отвезти вино бабушке. Если у деда хорошо пойдет торговля, можно скупать его у рабочих и отправлять в Москву.

— Фух, отлегло! — Мама приложила руку к груди. — Будешь супчик?

Запах краски все еще стоял в носу, подташнивало, но поесть было необходимо, потому отказываться я не стал, съел суп, потом — картошку с котлетой, сложил вино в коробки, их определил в клетчатую сумку и поволок ее к мопеду. Подумал-подумал, и решил, что правильнее сперва его спустить, а потом привязывать сумку. Мне ж еще запчасти везти Каналье и кофе — валютчику.

Мама с радостью мне помогла спустить груз, щебеча, как ей со мной повезло, и я поехал на рынок.

Не сдержав любопытство, заглянул в пункт продажи акций «МММ», глянул на курс и улыбнулся. Было 6500, стало 9300. Во я круто успел! За день заработал 112000! Квакнула жаба, что надо было брать акции на все деньги. Но и так нормально. Главное жабу не слушать и вовремя слить акции, а у меня их сорок одна штука!

Не удержавшись, я приобрел еще десять штук. Итого пятьдесят одна. Такими цифрами можно играть серьезно. Спасибо тебе, Леня Голубков!

Настроение сразу улучшилось. Когда продал пак кофе валютчику и обменял двести долларов, оно так вообще заколосилось.

Что и как решили с бандитами, Павел не знал. Ну а чего я хотел, он простой предприниматель, криминал его крышует, а права голоса он не имеет. Он сказал только, что «славяне» залегли на дно, и непонятно, откуда и когда ждать удар.

— На похороны идти не стоит, — предупредил его я. — Ни на чьи. Возможно, они нагрянут именно туда. Кстати, когда планируют погребение? Или уже?

— Завтра в пять. Никто не нагрянет. А если решатся, им же хуже: менты будут сидеть в засаде и ждать.

— Ну и ладно. Бывай! Приду в среду или четверг.

Павел кивнул и занялся очередной клиенткой, а я переложил шесть бутылок вина в освободившийся рюкзак и покатил к Каналье сбрасывать балласт. Пожалуй, вино ему оставлю, пусть передаст бабушке. Или лучше самому? Бабушку увидеть хотелось, обсудить с ней перспективы.

Посмотрю, как пойдет.

За город я ехал по обочине и думал, как же облегчает жизнь личный транспорт! И как же нужна машина, но за руль мне еще нельзя, и это никак не обойти. Если доходы будут расти, придется обзаводиться личным водителем.

Залитый светом гараж Канальи я увидел издалека. Подъехав поближе, разглядел «Опель-омегу» с откинутым капотом. Сбавив скорость, съехал с обочины, спешился и направился к двоим мужчинам. Они стояли против света и виделись черными силуэтами, Каналья возвышался над ними, повернутый ко мне лицом, и чесал затылок.

Чуть в стороне ждали своей очереди «Запорожец» и ржавый «Рафик».

Заметив меня, Каналья поднял руку в приветственном жесте и снова уставился на внутренности «Опеля». Придется немного подождать. Потому, не говоря ни слова, я обошел потенциальных клиентов, прислонил мопед к сложенным друг на друга покрышкам.

— Как это так? — возмутился Каналья. — Иномарка — такая же машина. В ней точно так же надо менять расходники, правда, стоят они дороже. Придется за границей заказывать и ждать.

Я повернулся и оцепенел, увидев, кто пожаловал к Каналье: Олег Войтенко и еще один человек в кожанке. Тот самый человек, которого я видел в нашем подвале рано-рано утром. В этот раз я его узнал и обалдел, потому что в воздухе запахло изменой.

Глава 20

Не подставляться, не подставлять

Но главное не то, что я его узнал — он меня тоже знает! Потому я попятился в плохо освещенную часть гаража, желая слиться с тенью, истаять, под землю провалиться!

Стоп! Ну, знакомы мы, и что с того? Он не знает, что я видел его возле подвала. Как же хорошо, что тогда я не набрался смелости заглянуть ему в лицо. Я поборол иррациональный страх, остановил себя. Посмотрел на клиентов Канальи другими глазами.

Да, ошибки быть не может, этот второй, в кожанке — отец Сереги Борецкого. И кожанка на нем та же самая, в которой щеголял сын, а потом получил по морде.

Вспомнились жалобы Сереги, что отцу на него плевать: себе кожанку купил, матери что-то там привез. И теперь ясно, откуда такие дорогие вещи у простого капитана, когда военные сейчас перебиваются сухпайками, и зарплату им задерживают. Это те самые вещи, которые бандиты награбили в «кожаных» рядах.

Славинов военный, вся его банда — бывшие военные, Борецкий — тоже. Правда, не бывший. Теперь нет сомнений, что он и есть проводник «славян» из мира станиц в крупный город. Вот только Войтенко тут каким боком? Он вроде как потерпевший. Или Борецкий ужиком вполз, втерся в доверие? А может, братья не ладили, и младший разинул роток на бизнес Руслана? Рынок — это просто золотое дно.

Следом вспомнился наш разговор, в котором Олег вел себя странно и будто бы пытался меня убедить в том, что я ошибаюсь насчет того, что в подвале именно «славяне». Черт, во я подставился!

Естественно, Войтенко-младший предупредил бандитов, чтобы они там не появлялись. А поскольку он вхож в криминальные круги, каждый шаг тех, кто придет на смену авторитетам, будет сразу же известен «славянам», как и то, что на похоронах будут ждать в засаде менты.

Что касается убитых, я знал о троих: тот самый Кулик, его имя не было на слуху, Руслан Войтенко и краем уха слышал о гибели Давида Тугуши, правой руки Георгия Чиковани, лидера грузинской диаспоры. Еще трое — или теневые лидеры типа Кулика, или пали телохранители, которые были никому неинтересны. Лично мне очень хотелось бы, чтобы полег глава черных риелторов Коля Равлик, это автоматически спасло бы очень многих одиноких обладателей недвижимости, но о нем ничего не было слышно.

Теперь налет на авторитетов раскрывался в ином свете. А что, если Олег заказал брата, чтобы завладеть его бизнесом, а всех остальных авторитетов попытались зачистить превентивно? Пообещал «славянам» помощь и поддержку, новые сферы влияния. Возможно, с этого гнилого Олега все и началось. Есть надежда, что им и закончится. Хотя стали бы «славяне» ради одного убийства готовить плацдарм? Однозначно нет.

Вскипела злость на Барика, ведь это именно он навел бандитов на нашу базу! Захотелось вызвать его на откровенный разговор и ка-ак вмазать! Аж пульс от злости участился, я прищурился, разглядывая Барика-старшего. Ясно, чего я его в тот раз не узнал. К директору он приходил с относительно длинными волосами и выстриженными висками — чтобы на службе патлы под фуражкой прятать. Теперь же постригся под машинку. Казалось, одна маленькая черта — волосы, и вот франт превратился в обычного мужика.

— Надо заказывать за границей, — повторил Каналья. — Ездить на машине я бы не рекомендовал. И стойка ушатана, и тормозные колодки на ладан дышат, и передние подшипники я поменял бы.

— Оба? — спросил Войтенко с мольбой, ему было жалко раскошеливаться.

— Оба, — кивнул Каналья. — Мы покупаем запчасти за свои деньги, потому я беру предоплату.

— Сколько?

Каналья уже более-менее ориентировался в ценах и сказал:

— Пятьдесят долларов. Потом доплатите недостающее. Плюс за работу. Запчасти будут не раньше, чем в следующий вторник…

Друг за другом проехали три рычащие фуры, и я не услышал, на какой сумме сошлись.

— … расписку! — потребовал Войтенко.

— Без проблем. — Каналья вошел в гараж, вырвал лист из тетради и принялся писать. Что он, такой-то такой-то, тогда-то тогда-то взял деньги у такого-то.

Хотелось остановить его, сказать, чтобы дал Олегу от ворот поворот, но это равнялось признанию в том, что я — носитель смертельно опасных знаний. Ну, вернем деньги родственникам, если они заявят на них права. Скорее всего, Олег до ремонта тачки не доживет.

Каналья отдал расписку, Войтенко передал деньги, наплевал на предупреждение не ездить на аварийной машине и укатил.

На меня никто не обратил внимания. Каналья повернулся ко мне, встал на носки, потягиваясь. Я вышел из тени и спросил:

— Ты знаешь этих двоих?

Каналья кивнул.

— Войтенко знаю, второго — нет. У Олега частное охранное предприятие. То есть небольшая ОПГ. Выбивают долги, представляют интересы тех, кто хорошо платит. А еще его брата застрелили, уважаемый был человек. На этом информация заканчивается. — Он протянул мне пятьдесят баксов. — Сейчас список набросаю, чего им надо. Тут полный комплект.

Он вырвал листок из тетради и принялся писать, а меня так и подмывало сказать, чтобы не напрягался, ведь, скорее всего, через неделю никто не приедет. Прихлопнут Олега, и умирать он будет долго и мучительно, крыса шелудивая.

Есть только один нюанс: прихлопнут, если я расскажу, потому что, кроме меня и заговорщиков, никто не знает, что Олег — Каин. И Барика-старшего прихлопнут, но прежде, с паяльником в анальном отверстии, он сдаст все явки-пароли.

Посвящать Каналью в это все я не стал. Глубоко задумался, как найти тех, кто стоит за Куликом… Нет, не за Куликом. Больше интересен Георгий Чиковани, он гарантированно не крыса, потому что грузин. Но как к нему подобраться? Насколько знаю, он держит ночлежки для дальнобойщиков и шикарный загородный ресторан «Лукоморье» между городом и Васильевкой, откуда открывается шикарный вид на горы. При ресторане есть номера с проститутками, которые пасутся на дороге и ведут клиентов туда, и сауна. По идее, Георгий должен частенько там бывать. И ресторан этот недалеко, как раз по дороге к бабушке.

И что, завалиться в этот ресторан, попроситься к Чиковани и сказать: «Здравствуйте, дядя, я знаю, где прячутся плохие люди»…

Выгонят взашей и обсмеют. Знакомых грузин, таких, чтобы поручились за меня и привели к боссу, у меня нет…

Или попробовать действовать через ментов? Но там сто процентов есть крыса, меня сдадут «славянам» раньше, чем заинтересованные лица успеют что-то предпринять.

Написать анонимку и передать грузинскому боссу? Так веры нет анонимным письмам: вдруг кто-то просто хочет избавиться от человека и оговорил его?

Голова кругом!

— Ты чего такой потерянный? — спросил Каналья.

— Устал, — уклончиво ответил я, понимая, что в этом деле никто мне не поможет.

Думал, поговорил с Олегом Войтенко, и дело в шляпе? Три раза «ха». Или пустить события на самотек? А может, есть способ навести грузин на «славян», лично в этом не участвуя?

— Кстати, ты подумал о том, где брать рабочих автомехаников? — напомнил Каналья о нашем недавнем разговоре. — Потому что я тут тоже зашиваюсь. По выходным Юрка помогает, но он еще слишком юный и неопытный, из него мастера растить год минимум.

— Расклеить объявления, — задумчиво произнес я. — Написать и расклеить. Может, найдутся желающие. Но, скорее всего, их тоже придется учить и контролировать.

Я попытался переключиться на новую задачу, прошелся по гаражу. Не теряя времени, Каналья загнал на яму «запорожца», вылез из салона.

Я проговорил:

— Текст будет таким: «В автомастерскую требуются непьющие ответственные сотрудники на должность помощника автомеханика. Зарплата каждый день. Возможность карьерного роста». Самого толкового сделаешь помощником, потом — замдиректора.

— Ну-у… — протянул Каналья. — А кто напишет? Куда звонить по объявлению, у меня-то телефона нет. — Он требовательно уставился на меня.

— Напишем мой, сделаем пометку: «Звонить после 20.00». Буду отвечать, все рассказывать и направлять утром к тебе.

— Давай так. Работы столько, что ночами работаю, чтобы успевать возить Эльзу Марковну на вокзал. Когда сможешь написать? Ты ж понимаешь, что еще ж расклеивать, а это займет много времени.

Я задумался.

— Сегодня ночью. Завтра расклею. Ты набросай текст, я растиражирую. Люди пойдут через день. И как их направлять: толпой или по одному?

— По одному-двое, — сказал он. — Это ж зарплатой надо будет делиться!

— Пока вторую мастерскую не откроем, — ободрил его я. — Сделаем тебя директором, иномарку купим. Будешь уважаемым человеком.

Подумалось, что, если в городе воцарятся «славяне», все уважаемые люди будут под прицелом. Обложат Каналью данью или заставят бесплатно ремонтировать тачки братве. Например, Войтенко приедет со своими орлами, ребра Каналье пересчитает… Алексей терпеть не будет, и огребет, и в больницу угодит…

Мало того, «славяне» рэкетом не ограничиваются, они людей воруют, чтобы получить выкуп. Однозначно нужно ехать к Георгию. Представив это, я икнул.

А что делать? Никто мне в этом не поможет. Отец — человек ненадежный. Валютчик вряд ли имеет выход на грузинского босса, и есть шанс, что он примет сторону Олега.

Поскольку поручиться за меня некому, скорее всего, куковать мне в «Лукоморье» в заложниках, пока Георгий во всем не разберется. Я икнул второй раз. Это если меня к нему пустят, а не развернут у входа.

Если же попрошу взрослого меня подстраховать — подставлю этого человека и вовлеку в неприятности.

Твою ж налево! Ну почему — грузины, а не азербайджанцы? Я хоть Меликовых знаю.

Стремно ехать в притон, о котором ходят слухи, что там — шлюхи, бандитские сходки и подпольное казино!

Вообще не представляю, как это будет выглядеть. И я-взрослый не представлял бы, просто к нему прислушались бы, а я — желторотик.

Особенно напрягало, что мои возможные союзники — представители другого народа. А воевать мы будем против «славян», которые типа свои, но на самом деле бросают тень на весь этнос.

Воображение нарисовало деревянное здание, на стоянке — рядок «Мерседесов», на входе — бородатые мужики с автоматами, внутри — полуодетые девицы и братва всех размеров и национальностей, а за столиком у стены босс, такой типа Дон Карлеоне, с сигарой, в золотых перстнях, играет в нарды. Или — в бильярд. Или — в покер. И я такой: «Здрасьте!»

Как показала практика, вряд ли получится что-то кому-то внушить: в телохранители не берут слабых, а криминальный босс тем более не слаб…

— Так а запчасти ты привез? — спросил Каналья.

Я встрепенулся. И об этом забыл! Мокрый весь от волнения, как мышь.

— Да, вот они. — Я отвязал сумку от мопеда, хотел попросить, чтобы он отвез бабушке вино, но решил сделать это сам.

Вспомнил кое-что еще:

— Тебе Карина из продмага привет передавала. — Прочитав удивление на его лице, я добавил: — Грудастая такая, на Мерилин Монро похожая, из продмага в областном центре. Спрашивает, чего не звонишь.

Каналья задумался, махнул рукой.

— Первым делом — самолеты! — И шагнул к «Запорожцу».

Разрушая его легенду о первоочередности самолетов, с улицы раздался женский голос:

— Лешенька, ты здесь?

О-о-о, надо было видеть его лицо, словно он облажался в присутствии начальника. Мысленно улыбнувшись, я сказал, толкая мопед к выходу:

— Ладно, удачи! Поехал в Васильевку.

В гараж впорхнула молодая миловидная женщина, похожая на лисичку: глаза зеленющие, черные брови вразлет, носик вздернутый, остренький, темно-рыжие волосы волной. Вот где Алексей работает ночами!

— Я тебе чаю принесла и пирожков! — защебетала она. — Будешь?

Что ответил Каналья, я не слышал. Завел мотор и покатил к бабушке.

Вдруг в последний раз ее вижу…

Так, бредовые суицидальные мысли — прочь! Я не знаю, что будет в ресторане, вероятность, что встречусь с боссом, невелика. Единственное, что мне грозит — остаться там до выяснения обстоятельств. Потому предупрежу маму, что заночую у бабушки или Ильи — по дороге взвешу, что лучше сказать.

Акции оставлю в тайнике у бабушки и положу между ними записку, где меня искать — с датой и временем. Это будет гарантией моей безопасности, а еще такая гарантия — имя моего отца. Наверняка его знают в криминальных кругах.

Или поделиться задумкой с Ильей? Пожалуй, скажу только, что записка в тайнике у бабушки, попусту волновать его не стоит, вдруг я зря гоню волну.

По дороге пришла мысль о Сереге Барике. В чем его вина? Да ни в чем. Скорее всего, просто растрепал отцу о нашей базе, тот и заинтересовался, навел на нее «славян». От-то не знает, во что батя ввязался.

Очень не хотелось бы, чтобы пострадал он или его мать, ведь лес рубят — щепки летят.

В идеале всякими Борецкими и Войтенками должны заниматься менты. Но увы, не в этой стране и точно не в девяностых.

На серпантине было глаз выколи, и я еле полз. Васильевка тоже не освещалась, придорожные фонари работали один через десять, только лампы во дворах давали скудный свет. Машин ездило мало, и, если бы не собачий лай и редкие голоса, можно было подумать, что поселок вымер.

Бабушкин двор был обильно залит светом. Слышалось бормотание радио, звон посуды. На рев мотора выбежал Боцман, положил лапы на забор так, что казалось, его голова нанизана на доски. Радостно гавкнул — узнал меня.

К калитке вышла бабушка. Вытирая руки о передник, близоруко прищурилась и воскликнула:

— Павлик!

Я вкатил мопед в любезно распахнутую калитку, поставил возле Юркиного. Звеня бутылками, начал отвязывать сумку с вином.

— Вот, отправишь деду в Москву. Цены там на альбомном листе.

Бабушка заглянула в сумку, покрутила бутылку в руках.

— Ольгина зарплата. Подумать только, до чего мы дожили! Спиртным расплачиваются.

Выскочил Юрка, воскликнул:

— О, бухлишко! — Он сразу переключился на более интересную тему: — Прикинь, бабушка учится ездить на машине! Уже научилась трогаться и разворачиваться!

Покраснев, она проворчала и замахнулась на него типа для оплеухи:

— Вот же язык-помело! — Посмотрела на меня и добавила: — Ты голодный? Я манник испекла.

Есть не хотелось, но отказаться от еды — все равно что нанести бабушке оскорбление. К тому же меня ждало неприятное дело, и я отсрочивал момент поездки к грузинскому боссу изо всех сил. Надеялся, что найдется более безопасное решение.

— Давай по чаю, и я полетел.

— Бизнесмен ты наш!

Бабушка подошла и сделала то, что я хотел, но не решался: сгребла меня в объятия. Каюк с нами на кухню не пошел, видимо, был закормлен до отвала.

Разливая чай по чашкам, бабушка говорила:

— Я понимаю, что Леша все больше занят и скоро не сможет меня возить. Потому учусь под его надзором, но у меня очень плохо получается. Старая уже. Фрицам в тыл заходить не боялась, когда рядом снаряды рвались, не так боялась, как этой колымаги. Вот что такое?

— А ты представь, что у тебя важное задание: отвезти материал нашим, прорваться сквозь враждебную технику.

Она усмехнулась и выставила на стол креманку со сгущенкой.

— Попробую. Вот, угощайся, сама варила, из домашнего молока.

Живот взревел так, словно я не ел сутки. Кусочек пирога, сверху — чуть сгущенки, выдавить дольку лимона, чтобы от сладкого не слиплось, и — м-м-м, мгновение блаженства. Бабушка смотрела с умилением, качала головой.

— Исхудал совсем. Что, Ольга не кормит вас?

— Кормит. Мотаюсь много, — ответил, я прожевав. — Ба, ты ж печку пока не топишь? Тайник там? Я привез кое-что. Пусть полежит недельку.

— С таким теплом — нет, не топлю, — ответила она. — Но похолодать может в любой момент.

— Спасибо, просто нет слов, как вкусно. Сгущенка — бомба!

— Знала, что понравится. — На столе появилась поллитровая банка. — Вот, это вам. Угости Борю и Наташу.

Так душевно у бабушки, что на миг все тревоги отступили, и не хотелось уходить. Но было нужно это сделать, потому я попросил листок у Каюка, написал там сегодняшнее число, время и: «Отправился в ресторан ``Лукоморье``. Павел Мартынов». Листок положил между акциями и пристроил их в печке, пока Каюк не видит.

После этого я подошел к телефону и задумался, что говорить Илье, да и стоит ли говорить, ведь имя моего отца — гарантия безопасности на переговорах, меня не должны прессовать. Все-таки набрал его и сказал:

— Привет, у меня к тебе просьба. Запомни несколько слов: «Бабушка. Акции. Печь».

— Проблемы? — встревожился друг.

— Нет. Но может пригодиться.

Илья молчал. Я представлял, как он морщит лоб и борется с искушением выведать, во что я опять влез, но понимал: если не говорю — значит нельзя.

— Бабушка. Акции. Печь, — повторил друг.

— Все правильно. Ближе к ночи я позвоню и все объясню. — Я выглянул на улицу, убедился, что бабушка не курит поблизости и не слышит меня и продолжил шепотом: — Пока — никому ни слова о моем звонке и просьбе. Да и потом тоже.

— Ты точно не агент КГБ? — то ли в шутку, то ли всерьез спросил он.

— Агент войск счастливого будущего, — напомнил я, кем являюсь и зачем здесь.

— Понятно… Тут, прикинь, менты нашу базу вскрыли, вынесли что-то оттуда.

— Да ну! — воскликнул я, хотел спросить, что вынесли, но откуда ему знать?

Значит, получили команду «фас» и искали зацепки. Если «славяне» предупреждены, то ничего там не оставили, кроме отпечатков пальцев, а их к делу не пришьешь. Надо у отца спросить, что было в подвале. Может, удастся вернуть хотя бы наши маты и «лапы». О старом моем телике и не мечтаю.

— Людей там не было, — сказал Илья. — Но их давно там нет. Так что — база наша, зря спортзал красили?

— Не все так просто, — сказал я. — Все, отбой. Жди звонка часа через два-три.

Прервав связь, я задумался о том, что будет дальше. Менты, если они заинтересованы найти преступников, будут трясти ЖЭК, через них выйдут на того, кто подвал заграбастал. Возможно, передадут сведения местным, и уж они поговорят с этим человеком предметно.

Да нет, в общем-то, смысла пострадавшим бандюкам так усложнять себе жизнь. Это ментам для галочки. Все знают, что орудуют «славяне», а значит, начнется отстрел фигурантов.

Интересно, как Славинов рассчитывает выкрутиться? Наверняка, когда ввязывался в это все, у него был план. Тем более, есть свои люди здесь, у нас. Или они договорились не только с Войтенко, но и с некоторыми другими авторитетами, чтобы отжать и поделить чужой бизнес? Может, и с грузинами договорились? Когда на кону большие деньги, то национальность временного союзника не так уж важна.

Выходит, нет смысла рисковать, ехать к грузинскому боссу! Пусть работают профессионалы.

Или есть смысл только потому, что на кону человеческие жизни? Да, смысл, определенно, есть. Но нужно сперва убедиться, что Чиковани не в сговоре с Войтенко, и только потом ехать. И, кажется, я знаю, где раздобыть информацию, в каких отношениях были Войтенко и Чиковани и как сильно Георгий дорожил погибшим Давидом Тугуши.

Глава 21

Хищник и Чужой

'Только бы Анна была дома! Только бы они не укатили в свадебное путешествие, — мысленно молился я, вместе с мопедом поднимаясь на второй этаж общежития. Под мышкой я зажимал купленный по дороге букет хризантем.

Кроме Анны, источников информации у меня не было. Причем Лялина меня интересовала гораздо больше, чем отец, который попытается отмахнуться от моих вопросов, считая их блажью. Анна тоже могла отмахнуться, но вероятность этого меньше. Мудрая женщина, она понимала, что с родственниками мужа, а тем более с детьми, надо дружить.

Прислонив мопед к стене возле двери, я постучал и отметил, что из замочной скважины тянется тонкий лучик света. А когда в комнате послышалась возня, успокоился.

— Анна, это Павел, — прокричал я, и она впустила меня в комнату.

Отца дома не оказалось, и к лучшему. Интересно, где он: на работе, или у него хватило цинизма попереться к любовнице в медовый месяц? Не удивлюсь, если так.

— Рома еще не пришел, — сказала она, поправляя зеленый шелковый халатик, который я привез ей из Москвы.

Я протянул букет.

— Это вам! Поздравляю. А мне, если честно, даже радостно, что у меня появились новые родственницы.

Другая бы смутилась, или улыбнулась, или удивилась — Анна была холодна.

— Спасибо.

Она плеснула воды из графина в майонезную банку и пристроила мой скромный букет на столе рядом с розами, гвоздиками и цветами поскромнее.

— Я не к папе, а к вам. Мне очень нужна ваша помощь, чтобы понимать, что происходит и к чему готовиться.

— Ну, проходи. — Анна отодвинула стул от стола, предлагая мне присесть. — Есть хочешь? Много всего осталось с праздника.

— Спасибо, нет, я только от бабушки не вышел — выкатился.

— Чем же я могу тебе помочь? — буднично спросила она.

— Ответьте на несколько вопросов касаемо обстановки в городе. Я очень переживаю за одного человека, и мне кое-что надо знать. — Я посмотрел на тонкое обручальное кольцо на ее пальце.

— Спрашивай. Если знаю — отвечу.

— Олег и Руслан Войтенко, — сказал я. — Насколько близкие у них были отношения?

Анна задумалась, потерла переносицу, глянула удивленно — первая ее эмоция за сегодня.

— Зачем тебе?

— Вы можете ответить? — задал я встречный вопрос. — Если да, просто расскажите то, что знаете.

— Руслан — директор центрального рынка уже много лет. Не привлекался, хоть персонаж и известный, он умудрялся ладить со всеми. Женат, осталось трое детей. Олег судим, получил условный срок. Статья — причинение вреда здоровью средней тяжести. Ныне директор ЧОПа.

— Это предприятие по сути ОПГ? — уточнил я, Лялина кивнула и продолжила:

— Отношения у братьев были прохладными, у них разница в десять лет. Но в последнее время Олег пошел на сближение с братом. Официально Олег не женат, имеет несколько любовниц и двоих детей вне брака. Исчерпывающе?

— По понятиям или как там у них, бизнес Руслана должен перейти его жене, так ведь? Потом — детям. Но рулит там сейчас Олег.

— Наверное, с ее разрешения, — предположила Лялина… бывшая Лялина. — Женщина убита горем, да и не сможет она управлять рынком, когда всю жизнь занималась домом и детьми.

— Ясно, спасибо. Но это не единственный мой вопрос. Есть еще второй. И касается он Георгия Чиковани.

Анна посмотрела таким взглядом, словно хотела залезть в черепную коробку и узнать, зачем мне такая информация.

— Ты знаешь, кто это? Откуда?

Молодец, не стала ничего выпытывать.

Да многие знают. Он глава грузинской диаспоры и местный крестный отец. Ему принадлежит ресторан «Лукоморье» и придорожные ночлежки для дальнобойщиков.

— Что еще?

— Привлекался. Отсидел пять лет за торговлю валютой и спекуляцию. На данный момент ведет скрытную жизнь, в громких событиях не участвует. Пользуется репутацией надежного партнера и справедливого судьи. К нему часто обращаются в спорных ситуациях, и он решает проблему чужими руками. Не женат. Детей нет. Ходят слухи, что он… — Анна замолчала, облизнула губы и решила сказать: — Несостоятелен как мужчина. Но детей иметь не может точно.

— Ха, почти как Лаки Лучано, — вставил я знания себя-взрослого, Анна вскинула бровь и оставила реплику без комментариев. — Кем ему приходился Давид Тугуши, погибший на перестрелке?

— Это племянник. Младший сын младшей сестры, которого Гоги воспитал как сына и был к нему очень привязан.

— И никаких подводных камней в их отношениях не было в последнее время?

— Абсолютная преданность со стороны Давида, абсолютная любовь — со стороны Гоги.

— Это все, что я хотел знать. Спасибо.

Анна схватила меня за руку, заглянула в лицо и проговорила:

— Я пытаюсь найти логику, связующее звено между историями, и не нахожу. Зачем это тебе?

Сказать ей про крота? Пожалуй, скажу, только если Гоги меня пошлет или я к нему не доберусь. А сделать это надо как можно скорее, ведь Олег может устранить всю семью брата, чтобы завладеть бизнесом. К тому же возможны налеты на выживших авторитетов, на того же Гоги Чиковани.

То есть, как ни крути, надо возвращаться туда, откуда я приехал, сворачивать в «Лукоморье» и бить копытом. Обнадеживает, что козырей в моих руках прибавилось. Убитый горем дядя наверняка захочет поквитаться с обидчиками.

Вот только Барик… Что делать с ним? Как бы его вместе с матерью не прихлопнули.

— Мне просто надо знать, — ответил я. — Мои друзья торгуют на рынке, там сменилось начальство, и я пытаюсь понять, не опасно ли это для них.

— А Гоги тут при чем?

— Праздное любопытство, — сказал я без интонации и выдержал ее требовательный взгляд.

Говорят, менты натасканы на ложь, как собаки — на наркотики. Почуяла? Если даже так, поняла, что правду я ей говорить не собираюсь…

В этот момент открылась дверь и вошел отец, набыченный и злой, чуть более краснощекий, чем обычно. Я пригляделся и заметил, что правая краснее левой, как от хорошей оплеухи. Любовница не простила кольца на пальце?

Анна ничего не заметила или сделала вид, что не заметила. Повисла у него на шее, поцеловала в ту самую щеку, он попытался ускользнуть. Все-таки я прав, с любовницей разругался, придется папаше новую дурочку заводить.

— Привет, па, — поздоровался я.

Он лишь буркнул в ответ, ни тебе «как дела», ни «как дома» — абсолютное равнодушие. И с Анной, и с неродившимся ребенком будет так же.

— Папа, — сказал я с нажимом, — Илья сказал, что в нашем подвале проходил обыск. Там оставались вещи для тренировки и старый телевизор…

Отец посмотрел так, словно хотел меня по стенке размазать. Ну-ну, попробуй. Ладно, позже спрошу, можно ли забрать наше добро.

— Что там еще нашли, кроме этого? — попытал счастья я и ожидаемо не получил ответа.

Жаль, у Анна раньше не спросил.

Я глянул на часы: ровно девять вечера. Стоит ли ехать в «Лукоморье» на ночь глядя? Это для нормальных людей поздно, а для таких, как Гоги… Как там в игре? «Город засыпает. Просыпается мафия». Вечер в ресторане — время гостей. Где быть хозяину, если не там?

Хватит думать, а то думалка уже кипит, вот-вот взорвется. Действовать надо. Потому я оседлал мопед и покатил в «Лукоморье». Поскольку часы на мне останавливались, я носил их в кармане рюкзака — надо же как-то ориентироваться во времени.

Прибыв на место, я остановился возле съезда к залитому свету ресторану. Это был двухэтажный сруб с двумя пристройками и множеством отдельно стоящих кабинок, в двух из шести горел свет, за темно-зелеными занавесками виднелись люди. Обычный ресторан, много раз мимо него проезжал.

В зале пели бархатным сильным голосом:

— Ангел мой, не спи, не спи, я давно уже в пути…

Никаких «мерседесов», выстроившихся рядком. Только одна крутая тачка — «БМВ». Помимо нее, светлая «девятка», «копейка», тонированная «четверка» и «Рафик».

Когда проходил мимо «четверки», катя мопед, мне показалось, что на заднем сиденье кто-то есть. Заглядывать в салон я не стал. Оставил Карпа возле освещенного деревянного порога, чтобы из ресторана видно было, и вошел внутрь.

Я продирался сквозь свои сомнения, как через плотную паутину. Остановился, задумался — все, начинался мандраж.

Тяжелая дверь была приоткрыта, из зала тянуло сигаретами вперемешку с алкогольными парами. Я переступил порог и оказался в обычном приличном ресторане: прямо напротив входа — музыканты: невысокий круглый мужчина, похожий на Весельчака У, за синтезатором, и длинноволосая брюнетка-вокалистка в обтягивающем бордовом платье, поющая песню Цыгановой, перед ними — танцплощадка, по которой плыли разноцветные огни стробоскопа, привешенного к огромному вентилятору.

Люди гуляли, было занято четыре столика, за одним толпа что-то праздновала, и лысый раскрасневшийся толстяк с рюмкой в руке орал тост. Два официанта скучали у стойки. Где вышибалы? Где страшные бородатые автоматчики? Где проститутки и хозяин с нардами в окружении многочисленных родственников?

На меня никто не обращал внимания, как будто посетители-подростки — это нормально. Или они подумали, что я — сын кого-то из гостей?

Я внимательнее присмотрелся к официантам: оба нерусские, шеи бычьи, спины широченные, удлиненные жилеты подозрительно оттопыриваются на поясе. Охрана? Учитывая нависшую угрозу, что-то маловато. Или хозяина нет, и попросту некого охранять?

Сглотнув вязкую слюну, я подошел к официанту и сказал:

— Здравствуйте. Мне нужно срочно поговорить с Георгием Чиковани.

Оба официанта уставились на меня с таким выражением, будто прискакала жаба и расправила крылья.

— Ты кто? — буркнул один, с рыжеватой щетиной и черными волосами, зеленоглазый.

— Передайте ему, что пришел сын Романа Мартынова. Это вопрос жизни и смерти.

Они переглянулись и захохотали.

— Ти что-то продаешь, да? — прищурился черноглазый, типичный грузин.

Из кухни выбежала официантка, понесла большой компании шашлыки на подносе.

Слюна встала поперек горла. Что им сказать? Как убедить?

— Нет. Раздаю информацию, даром.

— Его нет на месте, — отчеканил зеленоглазый без акцента.

Тогда я зашел с козырей:

— Думаю, ему будет интересно узнать, кто на самом деле виноват в смерти Давида. И вы проводите меня к нему!

Лица у «официантов» вытянулись, они переглянулись. Черноволосый вспыхнул, как и Олег в прошлый раз, когда внушение не подействовало, шагнул ко мне и прошипел:

— Ти что несешь, щенок?

Зеленоглазый выставил вперед руку, как шлагбаум.

— Стой! Как ты сказал? Роман Мартынов?

— Я его старший сын Павел, — представился я. — И у меня есть кое-какая информация.

Сердце так тарабанило в висках, что я не слышал собственный голос.

— Стой здесь. И смотри у меня! Врешь — шею сверну, — пригрозил агрессор, нырнул за стойку и удалился, видимо, на кухню или в техническое помещение.

Вот, какой побочный эффект, если внушение не срабатывает: меня хотят прибить. Я посмотрел на сжатые кулачища зеленоглазого. На этого, выходит, подействовало? Или он лучше владеет собой?

— С огнем играешь, мальчик, — почти ласково сказал мой надзиратель. — Если воду мутишь, ой, не завидую тебе.

— Я пытаюсь сохранить жизни. Возможно, ваши тоже. Мне ничего не нужно от вашего босса, только, чтобы он меня выслушал. А теперь представьте, что я знаю имена, и убийцы не те, на кого вы думаете, они среди вас. — Дыхание перехватило, я сделал глубокий вдох и продолжил: — Да, мне мало лет. Но разве не все равно, от кого получить важные сведения?

Миндалевидные глаза «официанта» стали круглыми.

Тем временем вокалистка села пить кофе, и микрофон взял «бегемотик». Зазвучала знакомая мелодия, а когда он запел, я аж оцепенел и забыл о собственном положении, такой у него был глубокий гипнотический голос:

— Ну почему меня не лечит время?

Ведь столько лет прошло с той темной ночи…

Зеленоглазый, глянув мне за спину, встрепенулся, кивнул кому-то и указал на выход.

— Иди вон за тем человеком. Он отвезет тебя к Георгию. Его действительно здесь нет.

Отвезет? На мгновение меня захлестнула паника, возобладал напуганный ребенок, который сучил ножками и орал: «Никуда я не поеду! Отпустите, демоны! Папа! Вы знаете, кто мой папа⁈»

Разозлившись на себя, я неспешно направился на выход, где меня ждал мужчина в байкерском прикиде.

— Не сыпь мне соль на рану, — донеслось в спину. — Не говори навзрыд…

Все пошло не по плану. Мне казалось, что я или переговорю с боссом на месте, или получу от ворот поворот, но теперь меня собираются везти неведомо куда. Ночью. Ну а чего я ожидал? Что босс будет ждать меня в логове, когда в городе такое творится? Он сидит где-то в укромном месте и не отсвечивает.

С «байкером» мы молча подошли к «четверке», откуда вылезли двое с обрезами и поспешили укрыться. Дверцу удалось открыть с третьего раза — пальцы не слушались. Я уселся рядом с водителем и с тоской посмотрел на мопед.

— Никто его не тронет, не волнуйся, — уверил меня кавказский «байкер» с мягким акцентом. — Роман Мартынов, да? — спросил он. — Тот самый, из-за которого сел Костаки?

Только сейчас до меня дошло, что отец ведь мог наступить Гоги на хвост, и это не козырь, а камень на шее. Допустим, у Гоги с Костаки был бизнес…

Черт!

— И откуда ты знаешь про Давида?

— Это я скажу только Георгию, извините, — отрезал я.

Мы проехали коматозную Васильевку, где я сегодня уже был, нырнули в черноту, вырулили на серпантин и свернули на юг, туда, где в нескольких километрах от трассы плескалось море. Я сжал подлокотники. Сам недавно учил бабушку представлять, что она выполняет важное задание, тогда будет не так страшно за рулем. Кем бы себя представить? Тарантиновским персонажем, пожалуй, не буду.

Мы въехали в село, остановились возле каменного забора. Железные ворота распахнулись — машина въехала во двор, притормозила возле «сто девяностого», на белоснежной крыше «мерса» синели пятна падающего с беседки винограда. А дальше был самый обычный одноэтажный дом типовой советской застройки, под шиферной крышей.

Вот тут нас встретил молчаливый автоматчик с рацией, заросший бородой по самые глаза. Обыскал меня, заглянул в рюкзак и жестом пригласил за собой.

В доме пахло сыростью, как в жилище, где давно не жили. Сразу за прихожей находилась просторная гостиная, где меня ждал большой босс. Точнее, маленький. Пожилой, худой, темнокожий, но совершенно седой, сморщенный, как изюм, он был на полголовы ниже меня при моих 172 сантиметрах роста. Нацепив очки в золотой оправе на длинный нос, он чуть запрокинул голову, чтобы заглянуть мне в глаза, поправил ворот идеально выглаженной черной рубашки.

— Меня зовут Павел, — представился я. — Я узнал, кто…

Гоги уставился на автоматчика, и тот исчез, оставив нас один на один. Квест близился к завершению, я как будто наблюдал себя со стороны.

— Георгий, — он протянул изящную руку, на перстне блеснул крупный бриллиант. — Хотя тебе это и так известно, раз явился. И кто я, ты тоже знаешь.

Гоги сверлил меня взглядом, словно хотел просверлить мой череп и высосать то, что я знаю, взвесить и проверить на подлинность.

— Роман Мартынов, говоришь. — Гоги покачал головой. — Ой, нехороший человек.

— Родителей не выбирают, — проговорил я и покосился на стол, где стояла початая бутылка коньяка, сыр и виноград.

Опыт взрослого потребовал сто, а лучше двести граммов.

— Присаживайся, — Гоги погладил спинку стула и уселся за стол напротив меня, сплел пальцы. — Раз ты сын Мартынова, скажи свой адрес.

На мгновение я оцепенел. Выполнить требование — семью подставить. Не выполнить — головы лишиться. Блин, как те надписи на камне у распутья. Подумав немного, я решил, что юлить нет смысла. С его связями, Гоги вычислит адрес по щелчку. Потому я все выложил и добавил:

— Но отец с нами не живет, у него своя семья. Я совершенно откровенен с вами и очень надеюсь, что мои близких наш разговор не коснется, они совершенно ни при чем.

Хоть он и выглядел спокойным, тонкие пальцы, не знавшие тяжелой работы, подрагивали. Я скопировал его позу и сразу перешел к делу:

— Олег Войтенко заказал своего брата «славянам» и вступил с ними в сговор. Возможно, есть еще предатели среди… ваших.

Гоги подался вперед, сверкнул глазами, и его лицо стало хищным.

— Доказательства?

— Он действует через посредника. Посредник — отец моего одноклассника. А теперь предыстория.

Начал я с того момента, как «славяне» завелись в подвале и отняли наши вещи, причем красочно живописал, как нам был дорог подвал. Потом поведал о том, что видел, как Борецкий рано утром выходил из подвала, а кроме бандитов, там никого быть не могло. А еще его сын щеголял в дорогой кожанке и потом сказал, что и матери отец привез что-то крутое. Стоит такая куртка от ста долларов, откуда взяться деньгам в семье военного? А сам я видел в воскресенье, как бандиты в масках выносили с рынка награбленное мешками. Ну и сегодня вечером увидел Борецкого с Войтенко. Отец рассказал, что отношения между братьями были холодными, но в последнее время Олег внезапно пошел на сближение с Русланом.

Закончив рассказ, я вдруг осознал, что это все — не доказательства. Они появятся, только если Борецкий сознается.

Гоги не выдержал, вскочил и заходил по гостиной вперед-назад, потирая щетинистый подбородок. Меня он перестал замечать, полностью погрузился в мысли. Наконец остановился и как вдарит кулаком по столу! Выругавшись по-грузински, он перешел на русский:

— Сукины дети! А ведь правда! Почему Сарик, сука, цел и невредим? И люди его все целы, а? А Кулик мертв. И, — его голос дрогнул, — Давид мертв. Мы все выясним, Павел. Где искать Борецкого?

— Точного адреса я не знаю. Верхняя Николаевка, в районе общежитий…

— Этого достаточно.

Подойдя к столу, он схватил меня за руку и принялся трясти.

— Спасибо, Паша. Все выясним, это слишком похоже на правду.

Резко успокоившись, он оперся о спинку стула, на котором я сидел.

— Чего ты хочешь? Если все, что ты сказал — правда, я в долгу не останусь.

— Хочу, чтобы эти твари убрались из моего города, — выпалил я.

Георгий хохотнул.

— Прекрасно! Благородно. Но что хочешь — ты? Не представляешь, как мне дорог Давид! С ним словно моя жизнь ушла. Все, что я хочу — смотреть в глаза убийцам, когда они будут подыхать. А ты мне подарил шанс. Чего. Ты. Хочешь?

— Чтобы его жена и сын не пострадали.

Гоги всплеснул руками.

— Да что ж мы, звери? Но что нужно лично тебе? Подумай. Если все подтвердится — день рождения, юбилей… Ты в каком классе?

— В девятом.

— Выпускной, да? Да. Выпускной. Если подтвердится, а если нет… — он сделал паузу и пристально посмотрел на меня. — Даже если ты не Мартынов, тебя найдут.

От его тона по спине пробежал холодок.

— Что я, самоубийца? — попытался улыбнуться я.

— Буду надеяться. — Он глянул на дверь и крикнул: — Мате!

Дверь распахнулась, и вошел тот самый бородач.

— Отвезите юношу, куда он скажет. Смотрите чтобы не обидел никто! На моей машине отвези.

— У меня мопед остался в «Лукоморье», — с сожалением сказал я, очень уж хотелось на «Мерседесе» прокатиться.

Я-взрослый ездил и на более крутых тачках, но у меня такого опыта не было. Пробудился внутренний ребенок и нарисовал картину, как я приезжаю, такой, на «Мерседесе» чуть ли не с мигалками, это видят соседи…

Однако мопед в машину не влезет, а без него я, как без рук.

Приказ бородач выполнил беспрекословно, открыл передо мной дверцу «сто девяностого» — там пахло сигаретами и кожей. Что кожей — наверное, иллюзия, потому машина не новая, запах кожаного салона должен был выветриться. Я развалился на заднем сиденье, наконец выдохнул и разжал кулаки.

Теперь оставалось только ждать и надеяться, что Хищник одолеет Чужого.

Вроде бы радоваться надо, что все прошло как надо, но я понимал: слишком просто. Слишком легко. Так не бывает.

Друзья, понимаю, остались вопросы, почему так, а не иначе. Все ответы — в следующей главе. Точнее интерлюдии. Главы будет две.

Глава 22

Ухо или палец?

На «Мерседесе» меня доставили к «Лукоморью», я оседлал мопед и покатил домой. Было начало одиннадцатого. Сзади пристроилась «копейка» и не обгоняла, но и не отставала. Боится входить в закрытый поворот? Не хочет нарушать и пересекать сплошную? Я съехал на обочину, пропуская ее. Или за мной слежка? Выходит, Гоги мне не поверил, раз организовал слежку?

Предполагает, что я в сговоре со «славянами» и пытаюсь вывести их на его убежище?

Свет фар «копейки» утонул в черном витке серпантина, и я поехал дальше. Следующая машина, «Москвич», вырулила с проселочной дороги и точно так же села мне на хвост. Обогнала, только когда я съехал на обочину. Какие все вдруг законопослушными стали! По городу, где велик риск нарваться, плевали они на правила, а тут поди ж ты. Точно слежка, причем откровенная. Они меня совсем идиотом считают? Думают, у меня не хватит ума заметить очевидное?

Подождав немного, я тронулся, и до самого города мне попались две встречные машины и мотоцикл с коляской. И еще ёж, зараза, прямо под колеса бросился, еле успел в сторону вильнуть, а этот дурак свернулся прямо посреди дороги. Пришлось останавливаться и относить ежа в кювет.

В городе я увидел телефонную будку и направился к ней, набрал номер Ильи. Трубку взял друг, словно дежурил у аппарата и ждал от меня вестей.

— Звоню сказать, что все в порядке, — отчитался я. — То, что говорил тебе, забудь.

В ответ сперва донесся шумный выдох, потом Илья сказал:

— Хорошо. Планы на завтра есть?

— Попытаюсь договориться с отцом, чтобы забрать наши вещи.

— Во классно было бы! — обрадовался он. — И совсем классно было бы вернуться на базу.

— Это вряд ли. Точнее, в ближайшее время вряд ли.

Что сделает Георгий? Устроит побоище или изведет врагов по-тихому? Время покажет, Лялина донесет мне. Что станет с Борецкими? Гоги обещал не трогать его жену и сына. Что касается старшего, все зависит от степени его вины. В лучшем случае ему выбьют зубы и ребра пересчитают, в худшем — закопают.

Можно ли верить словам криминального авторитета? Слышал, что да: у сидельцев принято отвечать за базар, а Гоги сидел. Будем надеяться, что обойдется малой кровью.

— Так что завтра? — напомнил Илья.

Первым делом я попытался вспомнить, какие у меня великие планы, но отмахнулся от них. Задолбало! С такими нервотрепками я до тридцати не доживу. Выходной хочу!

— Давай в районе одиннадцати поедем за грибами? Мама рассказывала, их в лесу просто море. Возьмем с собой тех, до кого дотянемся, и рванем?

— Давай! — обрадовался Илья. — До завтра. На созвоне.

Прервав связь, я набрал маму — волнуется, наверное. Она сразу же взяла трубку и выдохнула:

— Да!

— Ма, я скоро буду.

— Ты где был? — В ее голосе слышалась угроза.

— У бабушки.

— Я ей звонила. Она сказала, что ты уехал три часа назад! Я уже милицию на уши поставила! И отец, наверное, в курсе, что ты пропал! Что же ты с нами делаешь? Что ты там мутишь?

— Приеду — поговорим, — отрезал я и повесил трубку.

Вот только от нее мозговыноса не хватало. Ладно, потерплю. Ее претензии совершенно обоснованы. Если бы, например, Боря, влез во что-то подобное, я его привязал бы к батарее, но прежде — выпорол.

Вспомнив, что за мной была слежка, я огляделся. Гоп-компания выясняла отношения. Бабуля копошилась в мусорке. Женщина в длинной юбке, похожая на цыганку, остановилась возле телефонной будки и опасливо поглядывала на гопников. Подумав немного, перешла на другую сторону улицы, а я покатил домой, надеясь, что мама к тому времени ляжет спать, а когда проснется, ей станет не до меня.

Однако еще с дороги я заметил, что свет в кухне горит. На каникулах Наташка ночевала у Андрея, Борис допоздна сидел за рисованием. Значит, мама не спит, ждет меня со скалкой.

Вроде бы после стрелки с криминальным авторитетом грядущая ссора с мамой должна показаться мелочью, ну что она мне сделает? Но по лестнице я поднимался, как на казнь, потому что действительно виноват перед ней. Я открылся Гоги, а значит, и сам подставился, и семью подставил. Ну а что мне было делать? Надеюсь, обойдется без последствий.

Дверь была не заперта. Я проскользнул в прихожую, где немилосердно пахло корвалолом, хотел шмыгнуть на балкон, поставить мопед, но навстречу вышла мама, взбудораженная и заплаканная.

Кольнуло чувство вины. Она ведь правда переживала. Возможно, похоронила меня. Потому я просто шагнул навстречу, обнял ее и покаялся:

— Ма, прости меня. Забегался, и позвонить было неоткуда. Как только добрался до телефона — так сразу.

Она сбросила мои руки, отступила на шаг, заглянула мне в глаза.

— Ты влез во что-то нехорошее. Не знаю, во что, но влез, сердцем чую! На себя не похож, никого ни во что не ставишь! Никого не слушаешь. Как подменили моего сына!

Странно, что только сейчас заметила, когда меня уже вернули.

— Ма. У отца другая семья. Нам нужно что-то есть, во что-то одеваться. Я просто стараюсь, чтобы всем было хорошо.

— Но не ценой твоей жизни! — всхлипнула она так по-детски, что обнять и плакать. — Я ведь люблю тебя! Люблю всех вас!

— Обещаю, что сделаю все, чтобы ты больше не плакала.

Она снова всхлипнула. Год назад она попыталась бы мне надавать тумаков, заперла бы в квартире на все каникулы, теперь же… Хотела наказать, да, но чувствовала, что я сильнее, и можно только договориться.

— И где же ты пропадал? — уперла руки в боки она. — Наверняка уже придумал что-то убедительное.

Да, я придумал: помогал Лидии запасать дрова, потому что грядет похолодание. Чинил старенький дом. Это выглядело как пренебрежение ее чувствами, зато было безобидным, но врать не хотелось, потому я сказал:

— Не хочу ничего придумывать. Даже если я спасал мир, это не отменяет моей вины. Я полностью ее признаю.

Она вскинула руки и убежала к себе — то ли плакать, то ли злиться от бессилия. Из спальни высунулся Борис, подождал немного, подошел ко мне и похвастался:

— Я сделал все эскизы в спортзале! Нужна красная краска и ярко-зеленая… Я еще, — он покосился на дверь маминой комнаты, — Илья сказал, что милиция обыскала базу и выгнала оттуда бандитов. Она теперь наша, да? Но я все равно хочу дорисовать, что начал, очень круто получается!

— Базу нам сразу не отдадут, — сказал я. — Ты правильно все решил. Денег завтра дам…

Хлопнув дверью, из спальни выбежала мама, метнулась к телефону, набрала кого-то. Мы с Борей ушли в спальню. Из прихожей донеслось:

— Приехал… Не говорит!.. Я не знаю. Что делать, мама…

Ясно, она жаловалась бабушке. Сейчас позовет меня к телефону, и по мне бабушка проедется.

На душе было гадко и пусто. Наверное, так же, как на нашей базе после обыска. Хотелось помыться и спать. Я молча побрел в ванную, покрутил кран: воды ожидаемо не было. Греть воду не осталось сил, потому я помылся бабушкиным способом: поливая себя из ковшика.

Когда вышел, Борис уже выключил свет и улегся спать, мама тоже. Хорошо, хоть секир-башка от бабушки откладывается.

— Завтра едем за грибами, — шепнул я.

Боря завозился на соседней койке, пробормотал:

— Круто! Хочу! Так а где ты был?

— К отцу заехал узнать, когда можно забрать наши вещи, которые были на базе.

— И-и?..

— Он злющий был, как собака, — ответил я. — Ничего конкретного не сказал, я неудачное выбрал время.

— А у нас, правда, будет брат? — еще тише спросил Боря. — Ну-у, тетя Аня… э-э-э…

— Да. Спим, — велел я.

Боря поворочался и равномерно засопел, а меня все не отпускало. До самого утра я метался в полубреду, просыпался от кошмаров: на моих глазах расстреливали Борецких, и умирающий Серега тыкал в меня пальцем: «Это ты во всем виноват». На нас охотились «славяне», я, Боря и мама уезжали от них на бабушкиной «Победе», и за рулем был я, причем взрослый я, который ушел.

Только под утро я провалился в сон, тяжелый, как беспамятство. Будто сквозь вату доносился Борин топот, какой-то грохот, звон посуды. Когда я наконец открыл глаза, Боря был рядом и сразу это заметил, как кот, который караулит спящего хозяина, шумит и грохочет, чтобы его разбудить, но не попасть под раздачу.

— Я все приготовил! — радостно отчитался он.

Я помотал головой, пытаясь сообразить, о чем он.

— Ну, ножи, ведра, жрачку, — пояснил Боря. — В лесу точно захочется есть! Мы ж за грибами идем, да?

В скит! Как же хочется уйти в скит, и чтобы не трогали хоть один день. Только сегодня я сообразил, что поход за грибами был не самой лучшей идеей. Сейчас мне хотелось сгонять к Борецкому и узнать, как у него дела. Только когда удостоверюсь, что с ним все в порядке, смогу нормально жить.

— Идем, — кивнул я, свесил ноги с кровати и потянулся, глянул на часы: полдесятого утра. — Сейчас звоню Илье и…

Меня прервал требовательный стук в дверь. Мы с братом переглянулись. Боря рванул смотреть, кто там, я принялся одеваться.

— Вы к кому? — донесся из прихожей Борин голос.

Что ответили, я не услышал. Брат ничего не сказал гостю, заглянул в спальню и прошептал:

— Там какой-то нерусский мужик. Тебя спрашивает.

Сердце пропустило удар, пальцы похолодели. Гоги, или от него посланник? Но что им нужно? Велеть Боре сказать, что меня нет дома? Но тогда они вышибут дверь, и…

— Иди на балкон, — приказал я, сунул ноги в тапки. — И не вылезай оттуда, что бы ни случилось.

Брат побледнел, округлил глаза.

— Это опасно? — Его голос пустил «петуха».

— Не факт, но лучше перестраховаться. Быстро!

Мопед на балкон я вчера так и не поставил. Зачем-то убрав его в кухню, я глянул на реставрированную икону, висящую над кроватью, и мысленно перекрестился. Подошел к двери, посмотрел в глазок: в гости пожаловал «байкер», который вез меня к Гоги.

— Что вам нужно? — спросил я.

— Открывай! Георгий кое-что тебе передал. Да не ссы, парень!

Что он мне передал? Ухо Борецкого? Или палец? Вроде в Грузии рубили руки тем, кому надо отомстить.

Вот же глупости в голову лезут!

Сглотнув вязкую слюну, я открыл замок, щеколду и переступил порог.

Интерлюдия

Георгий Чиковани

Сегодня, в понедельник, на пятый день смерти Давида, его привезли в отчий дом, который распахнул двери для всех желающих проститься с усопшим.

Георгий Чиковани держался. Его глаза были сухими, взгляд — немигающим, губы — плотно сжатыми. Он представлял себя гранитной глыбой, которую подтачивает вода. Времена меняются, люди меняются, а он — центр притяжения, якорь, потому должен был держаться хотя бы до похорон, которые состоятся, согласно традиции, на седьмой день.

Ведь если не чтить традиции, недолго потерять корни.

Что будет после погребения, Георгий не думал. Тридцатилетний Давид, отважный и талантливый, был ему больше, чем племянником. Больше, чем просто сыном. Надеждой, наследником, корнями, которыми семидесятилетний Георгий держался за жизнь.

Нет, он не упадет после похорон, подобно спиленному дереву. Он доживет до того дня, когда перережет глотку тому, кто убил Давида. А потом наступит пустота.

И он выстоял до восьми вечера. Ни мускул не дрогнул на его лице, когда Лейла пыталась вытащить мертвого сына из гроба и не пускала к нему бальзамировщиков, а Каха, ее муж-ничтожество, просто стоял и лил слезы. Он утешал родственников, принимал соболезнования. Приходили не только близкие и друзья Давида, коих и среди русских оказалось достаточно, но и малознакомые грузины, чтобы выразить сочувствие.

Обходили гроб, клали цветы. Вскоре места возле гроба не осталось, и букеты громоздились друг на друга, а к вечеру казалось, что Давид лежит не в гробу, а в цветах: розах, гвоздиках, хризантемах.

Георгий смотрел на гостей и ненавидел их за то, что они, такие ничтожные, остались жить, а его мальчик мертв. Они ведь не любили его, завидовали, некоторые ненавидели тайком.

Дождавшись вечера, Георгий сел в свой «Мерседес», и водитель повез его не домой, нет — теперь, когда месть стала смыслом жизни, он сильнее обычного дорожил собственной шкурой. Он ехал в хорошо охраняемую берлогу, о которой мало кто знал.

Больше всего ему хотелось разрыдаться, как когда-то в юности — от несчастной любви. Свернуться калачиком и сотрясаться от судорог. Но он разучился плакать, жизнь выжгла лишнюю влагу.

По пути он думал о том, что слаб, потому что нет сил терпеть боль, разрывающую изнутри. Его боятся, перед ним преклоняются, думая, что он железный. Но ведь он чувствует то же самое, что рыдающий Каха, который после ухода гостей снова напьется и упадет. Знали бы они, чего сильным людям стоит таковыми казаться! Железо — ржавеет.

В убежище он сжал виски ладонями и сидел так по тех пор, пока не пришел Мате и не произнес сквозь губу, что в «Лукоморье» явился какой-то пацан, якобы сын капитана Мартынова, настаивает на встрече, уверяет, что знает истинное имя убийцы Давида. Ерунда, мол, откуда бы ему знать. Он говорил так, словно в ресторан забежала лиса или влетел фазан. Но велено было сообщать, если произойдет что-то необычное — вот, сообщают, но с расчетом на приказ вытолкать пацана взашей.

Георгий сделал стойку. Его сознание, замутненное горем утраты, посветлело. Он знал, что за смертью Давида стоят «славяне». Выходит, это не так или не совсем так? Или пацан блефует? А может, это троянский конь тех самых «славян», который должен разведать, на месте ли Георгий, и через несколько минут случится налет?

Как бы то ни было, отпускать пацана было нельзя. В конце концов, вокруг ресторана и временного убежища столько охраны, что любое нападение будет отбито. К тому же парень может сработать живцом, и, если за ним проследить, он выведет на заказчика.

Да и, в конце концов, вдруг он и правда что-то знает? Эту версию Георгий рассматривал в последнюю очередь. Правда, убежище придется сменить, но ради того, чтобы накрыть беспредельщиков в одном месте, а не вылавливать поодиночке, это того стоило.

Взвесив все «за» и «против», Георгий велел доставить пацана в убежище, чем изрядно удивил охрану. Представил себя на месте мальчишки: бандиты везут ночью неведомо куда. Если рыльце в пуху, точно обделается, сбежит или прямо в машине раскается.

Но парень не сбежал и не раскаялся.

На вид ему было лет пятнадцать. Черноволосый, узколицый, с чуть раскосыми глазами. Если он и боялся, то тщательно это скрывал, держался с достоинством, совсем по-взрослому.

Вспомнился Давид, и загрудинный монстр выпустил когти, принялся раздирать душу в клочья.

На все вопросы парень отвечал уверенно. Поколебавшись, назвал свой адрес и добавил, что отец с ними не живет. И вообще, держался он не как пацан, невольно заставляя прислушиваться к своим словам.

А рассказал он крайне интересные вещи: что «славяне» вступили в сговор с местными, и заказчик той кровавой бани и виновник гибели Давида — Олег Войтенко.

Серая пустота в душе заполнилась багрянцем ненависти. Какая же гнида! Собственного брата завалил! И заодно расправился с конкурентами, видимо, пообещав отдать их бизнес чужакам. Его, Георгия, бизнес!

Он не был у Кулика и не видел, что там происходило. Однако Сарик Демирчян, сын осла, остался жив. И Коля Равлик. Неужели они с Войтенко решили перевернуть все с ног на голову, нарушить сложившийся порядок? Вполне возможно, налетчики стреляли поверх их голов…

Будь проклят миг, когда он решил отправить на переговоры Давида! Это он должен быть там!

Парень сказал, что посредник между местными и «славянами» — некто Борецкий, и его следовало немедленно отыскать. Желательно — сегодня же.

Если слова парня подтвердятся, предателям не жить.

Слежка за парнем была установлена — на случай, если его слова — дезинформация и попытка вскрыть убежище, а сам Георгий переехал в дом сестры.

Но Павел ни с кем не встречался, звонил предупредить мать, что задерживается, и поехал прямиком домой.

23 ноября 1993 г.

Георгий Чиковани уважал Руслана Войтенко, как уважают надежного партнера и человека слова. Он не юлил и не крысятничал, шел на компромиссы, но не стелился. Как выяснилось, не озаботился собственной охраной и доверенными людьми. Наверное, потому что умел договариваться со всеми и балансировать, и у него не было врагов. Кто же заподозрит врага в единственном брате?

На церемонию прощания пришли все: и Демирчян, и Равлик и, конечно же, Олег. Георгий украдкой поглядывал на эту гниду, как он утешал безутешную вдову, видимо, примеряясь, как удобнее ее отправить на тот свет. Как гладил по головам племянниц и маленького племянника. Как фальшиво изображал скорбь. Как без зазрения совести жал Георгию руку. Сарику и Коле жал с таким же выражением лица, ни с кем не переглядывался, и было навскидку не сказать, с кем он в сговоре.

Когда тело Руслана предали земле, усопшего поехали поминать в ресторан. Георгий специально уселся рядом с Сариком, который прибыл с многочисленной охраной, оставшейся снаружи — не поверил, что менты обеспечат безопасность. И Коля Равлик, и Олег-Каин прибыли с охраной, но не столь многочисленной.

Когда все закончилось, Георгий вывел Сарика, Олега и Колю Равлика на улицу и, приложив руку к груди, сказал:

— Господа… Хотел бы назвать вас друзьями, но это не так, мы не друзья, и во многом наши интересы пересекаются. Но общая беда сплотила нас. И общее горе. Я потерял сына. Приглашаю вас в свой ресторан помянуть Давида. Такой парень был! Эх… Отказ приму как личное оскорбление. — Он оглядел непроницаемые лица самых крупных хищников города. — К тому же у меня есть информация о «славянах». Я знаю, как ликвидировать их одним ударом. Все это обсудим там.

— Опять собираться в одном месте? — прищурился Сарик.

— Это несанкционированная встреча, о ней не знают даже мои сотрудники. К тому же подступы к ресторану охраняет двадцать бойцов…

Олег присвистнул, глаза его алчно блеснули.

— Не надо свистеть, примета плохая, — пожурил его Георгий. — Не волнуйтесь, комар не пролетит незамеченным. А информация серьезная.

Сарик потер до синевы выбритый подбородок. Георгий пересчитал его охрану: шесть человек. Они могут доставить проблемы.

— К тому же вы меня знаете. Безопасность моих братьев по несчастью — моя безопасность.

Олег проявил живую заинтересованность, ведь это дело его касалось напрямую. Откуда ему знать, что Георгию все известно про предательство?

— Коллеги, вы как хотите, я еду. Николай?

Коля Равлик, огромный и неповоротливый, похожий на жабу, крякнул, пожевал мясистыми губами и изрек:

— Спасибо за предложение, Гоги. Я его очень ценю. Как и ценю твое расположение. Потому, конечно же, поеду.

— Только если ненадолго, — включил заднюю Сарик. — И если мои люди поедут со мной.

Мышеловка захлопнулась. Эскорт из дорогих машин выдвинулся за город, в знаменитый ресторан «Лукоморье». За ними вроде как незаметно, на почтительном расстоянии катился ментовской «Уазик», Георгий его не видел, но знал, что он есть. Но теперь ему было плевать на то, что будет потом.

Все утро он перебирал бумаги, писал письма, давал поручения доверенным лицам. Нужно оставить после себя порядок, отблагодарить тех, кто помогал, обязательно — вчерашнего гостя, бесстрашного Павла Мартынова. Порядок останется, вот только наследника оставить не получилось. Ни кровного, ни дела передать некому. Только Вано, старший сын Тамары, второй сестры, более-менее подходит.

На входе в ресторан не стали никого обыскивать. Сарик четверых телохранителей оставил на улице, двое осмотрели помещение, заглянув на кухню, и тоже удалились.

Из троих гостей предателями были двое, они не знали, что раскрыты, а третий и помыслить не мог, что здесь планируется. Все правильно поняли, что два здоровенных «официанта» не являются таковыми, и этот факт никого не смущал, потому что в сложившихся обстоятельствах это нормально.

Также никто не подозревал, что случайных гостей тут нет, а люди за соседними столиками отнюдь не безопасны.

Георгий поднялся, собственноручно откупорил коньяк, говоря:

— Этот коньяк отец купил, когда я родился. Но он погиб, не дождавшись моего совершеннолетия, и я решил открыть его на сорокалетие Давида, да, надеялся дожить до этого момента. А теперь Давид тоже погиб. — Он разлил благородную жидкость по бокалам, плеснул себе и продолжил: — Все вы знали Давида. Все вы скорбите вместе со мной. Давид, мы не забудем, твоя смерть, как и смерти наших близких, — он в упор посмотрел на Олега, — не останулся безнаказанными. Потому что ты не упокоишься, пока не будешь отмщен.

— Во истину так! — подхватил Олег и начал подниматься.

Слово «отмщен» было сигналом к действию. Двое охранников у стойки молниеносно выхватили пистолеты. Один разрядил магазин в Войтенко, второй — в Равлика и направил ствол на Сарика, который спрятался за стол, выхватывая свой пистолет.

Но его уже держали на прицеле «посетители», сидевшие за соседним столиком. Глядя, как падает, закатив глаза, толстый Равлик, как заваливается на стул Войтенко, Георгий сказал:

— Сдохните! Я знаю, что это вы продались «славянам». Это вы виноваты в смерти Давида, потому что без вас они в город не полезли бы.

Стоящий на коленях Сарик мелко трясся и поднимал руки:

— Я ни в чем не виноват, да?

— Знаю, брат. Вставай. Пойдем, кое-кто тебе все расскажет, чтобы ты не думал, что мои обвинения беспочвенны.

Шумно сглотнув слюну, Сарик поплелся через кухню в подвал, где валялся связанный Борецкий с расквашенной мордой. Георгий пнул его, и он, шепелявя из-за выбитых зубов, рассказал все, что знал: это он, устав жить в нищете, вышел на «славян», он предложил Олегу избавиться от брата и поделить город по-новому. А уже Олег подключил Равлика.

Лицо Сарика бледнело и вытягивалось, вытягивалось, он смотрел на Георгия и терял дар речи. Когда Борецкий заткнулся, обнял Георгия и прошептал:

— Спасибо, брат! Я тебе, выходит, жизнью обязан?

— Зачем мне твоя жизнь, когда я, считай, труп? Держи город в порядке. Будь справедливым и великодушным.

Георгий взвел курок, прицелился в голову Борецкого.

— Я не такой.

Грянул выстрел — пуля вошла в мешок картошки.

Оглушенный Сарик скривился, потирая ухо. Борецкий зажмурился, под ним растеклась лужа.

С улицы донесся вой сирен.

— Очень хотелось бы вышибить тебе мозги, — проговорил Георгий, опуская пистолет, — но кто-то должен все рассказать ментам.

Его показания Георгий записал на диктофон, чтобы гнида уже не отвертелась.

Когда приехала милиция, никого из охраны поблизости уже не было, «гости» разъехались, Сарик лежал лицом в пол и прикидывался ветошью.

Георгий вышел к стражам порядка с поднятыми руками.

Глава 23

Поступки и последствия

— Идем, — грузин-«байкер» положил мне руку на плечо.

Я глянул на дверь вредной бабки-соседки, которая за всеми шпионит, и пошел за гостем, чувствуя себя жаворонком, который уводит хищника от гнезда.

В подъезде гость кивнул на опустевшее ласточкино гнездо.

— Не ломаете — это правильно. У мэня в гараже тоже такой есть, уже второй год!

Если бы мыслил плохое, он не стал бы со мной разговаривать. Да и чего я решил, будто что-то мне угрожает?

Во дворе была припаркована «четверка», на которой меня везли к Гоги Чиковани. Оказалось, что она синяя, я так волновался, что даже цвет не запомнил. За рулем сидел незнакомый парень в олимпийке. «Байкер» открыл заднюю дверцу, приглашая меня в салон.

— Нужно куда-то ехать?

Он покачал головой, и я сказал:

— Тогда можно… э-э… решить вопрос на улице?

— Георгий просил передать, что очень благодарен тебе. Сам он, увы, приехать не сможет.

Раз благодарен, значит, он уже добрался до Борецкого и все выяснил. Очень хотелось спросить, что и как, но я понимал, что статус не отрастил, чтобы мне отвечали. «Байкер» залез в салон, повозился там и вылез с огромным конвертом. Я поглядел по сторонам, забрал его.

— Что там?

Грузин кивнул на дом, я обернулся и увидел ту самую вредную соседку, которая глазела на нас с балкона. Убедившись, что мне ничего не угрожает, я залез в салон, распечатал конверт. Там были доллары и какое-то заявление на двух альбомных листах, с печатью. Сперва я развернул заявление: «Я, Георгий Вахтангович Чиковани, директор ресторана 'Лукоморье», беру на себя обязательство провести банкет на (пустое место) человек, который состоится (пустое место) 1994 г. Далее — пустое место, куда можно вписать точное время проведения торжества.

К этому листу был прикреплен другой, с согласованием меню на каждого человека. Шашлык из свинины — 300 гр., курица на гриле — 200 гр., сыр — 150 гр., копченая колбаса — 100 гр., буженина — 100 гр., овощи на гриле (по сезону) — 200 гр., икра красная — 20 гр., лаваш — 1 шт., хлеб — 50 гр., красная рыба соленая — 30 гр., картофельное пюре — 150 гр., салат «сельдь под шубой» — 150 гр., салат «Цезарь» — 100 гр., салат «Оливье» — 100 гр. Кока-кола/фанта — 250 мл., компот — 500 мл.

Рот наполнился слюной. Память взрослого наложилась на нынешнюю. Для меня-взрослого это был обычный средней руки банкет. Но по нынешним временам это настоящее пиршество. Вспомнилось, как возбужденный Гоги обещал мне организовать выпускной в ресторане.

— Это серьезно? — озвучил мысли я, показывая листок. — Я могу хоть сто человек вписать?

Если это намек на выпускной, то на него пойдет хорошо если пятнадцать одноклассников, да и то семьи у половины неполные, это четырнадцать с родителями, да плюс двадцать четыре — получается почти сорок. А еще ж учителя, которых надо укатывать…

— До тридцати, — строго сказал «байкер». — Понимаю, это не документ. Но все у меня на контроль! Подходишь мне, показываешь, и все будет в лучшем вид!

Выходит, старик не соврал даже в этом.

— Эти деньги — за банкет? — спросил я, пересчитывая новенькие сотенные.

Пятьсот баксов. Едрить твою налево! Другой бы сейчас бился в экстазе. Как же они мне были необходимы в мае или июне, когда приходилось продавать ставриду, чтобы собрать стартовый капитал! Да я от счастья лопнул бы! Сейчас же я в месяц больше зарабатываю, но откуда Гоги это знать? Он думал, что осчастливил нищего мальчишку.

Прожрать такие деньги — преступление… Красная рыба и икра, да мало кто такое себе позволяет в наше время, когда люди голодают!

— Нэт, тебе подарок купишь. Видики-шмидики или что там еще. Спасибо Георгий передал.

Пришла мысль, что раз Гоги отблагодарил меня сейчас, с ним, возможно, что-то случилось. Сделалось неприятно.

— Спасибо ему, — хрипнул я, вылезая из салона и пряча конверт под олимпийкой. — Надеюсь, с Георгием все в порядке.

Отвечать «байкер» не стал, уселся в салон и укатил восвояси, помахал мне напоследок. Бабка крикнула с балкона:

— А кто это приезжал?

— К отцу друзья, — соврал я и поспешил домой.

Обнаружил Бориса на лестничной клетке между вторым и первым этажами, следящего за мной через окно.

— Кто это был? — спросил он.

— Партнеры Алексея Канаева по бизнесу, — отмахнулся я, перед глазами все еще стояло меню, манили красная икра и буженина.

— А че им от тебя надо? — не унимался брат.

— Спрашивали, как его найти и тачку починить.

— А чего ты меня на балкон загнал? — возмутился Боря. — Я думал — бандиты! В милицию звонить собрался.

— Лучше перестраховаться.

Открыв дверь, я вошел в квартиру. Как же не хватает личного пространства! И баксы, и благодарность Гоги придется прятать. Мать увидит — прибьет и будет права. Я бы на ее месте подумал, что сын влез в наркоторговлю.

Только бы соседи не растрепали, что ко мне приезжали подозрительные типы. Скажу ей то же, что и Борису.

Брат не отлипал от меня ни на мгновение, а конверт под мышкой держать было неудобно, и я закрылся в ванной. Еще раз перечитал, что мне Гоги завещал. Сколько же это стоит? Если покупать эти продукты на рынке, то подъемно, а если покупать готовое в ресторане, умножать надо как минимум на два. То есть, по самым скромным подсчетам, две тысячи на человека, но, если по ресторанному меню, тысяч пять-шесть — треть зарплаты. Сто пятьдесят тысяч стоит этот подарок. Если семья из трех человек — пятнадцать тысяч надо выложить. При том, что зарплаты урезают и не платят. Оплатить такой выпускной могут себе позволить только Райко и Заячковская. Баранова — не факт. Лихолетова — тоже вряд ли.

Скорее всего, на выпускной мы скинемся по тысяче-полторы, отметим его в столовой, пойдем на наш пляж встречать рассвет, как было в параллельной реальности. Но можно ведь всем скинуться по полторы, добрать недостающее и отметить в «Лукоморье»! Одноклассники вспоминать будут всю жизнь, да и родители их порадуются. Представилось, как Желткова или Карась заходят в ресторан и не знают, в какую руку брать вилку, в какую — нож. Вот впечатлений будет у ребят, которые всю жизнь пахали в огороде и донашивали родительские вещи.

Или к черту выпускной, отмечу свой день рождения в кругу близких?

Я представил себя эдаким буржуем, объедающимся красной икрой, вокруг друзья с разинутыми от восхищения ртами. Официантки порхают, только и успевают приносить и уносить еду. Закажу музыку на весь вечер и буду наслаждаться. Если бы у меня не было памяти взрослого, я так и сделал бы. Но теперь я мог посмотреть на себя со стороны… Аж плечи дернулись непроизвольно, до чего же тупо это будет смотреться! Пятнадцатилетний пацан в ресторане мажорит вместе со взрослыми дядями и тетями. А некоторым друзьям и пятнадцати нет, кабак — самое место для такого мероприятия, ага.

Пусть будет выпускной. И я порадуюсь, и одноклассники, и их родители. Баранова, Райко и Семеняк не пойдут, уже меньше денег надо будет. Мать Желтковой, очевидно, тоже. Ну и нормально: по тысяче с человека плюс сколько-то на автобус, чтоб встретить рассвет на озере.

В дверь постучал Борис.

— Ты там не утонул?

Блин, даже мыться не начал!

— На горшке, — отозвался я, конверт сунул под ванную.

Надо будет запечатать его и перепрятать в рюкзак.

Приняв душ, я передумал оставлять драгоценный конверт в ненадежном месте, спрятал его в олимпийку и, уступив место Борису, перепрятал в рюкзак. Подошел к телефону, набрал Илью и сказал, когда он взял трубку:

— Привет. Ну что, ты готов?

Помолчав немного, Илья выдал:

— Нет. Потому что я все взвесил и понял, что это тупо. Соберемся мы, скажем, в двенадцать. Через час доберемся на вокзал, потом еще час ехать, и вот уже два часа дня — и это в лучшем случае. И что нам остается? Потоптаться три часа по лесу — и назад, чтобы по темноте не шастать?

Похоже, мое желание устроить себе выходной побороло здравый смысл. Сегодня и самому не особо хотелось снова в спешке куда-то лететь, к тому же оставался незакрытый вопрос: как там Барик? Может, труповозка уже увезла его остывшее тело, а следственная группа фотографирует кровищу на стенах и собирает стреляные гильзы?

Пожалуй, первое, что я сделаю — поеду к нему. Еще сегодня похороны Руслана Войтенко. Знать бы, когда они и что там происходит. Никто ничего не скажет, остается только ждать, единственное, что я мог и что собирался сделать в ближайшее время — сгонять к Барику. Хоть он и гнилушка, а свой, жалко его, как-никак восемь лет провели бок обок. Одноклассники, они ведь как родственники, никуда от них не деться.

Еще не вытершись, Боря высунулся из ванной.

— Ну че, идем?

— На завтра перенесли, — ответил я, думая, что сделать прежде: позавтракать или поехать к Барику.

— У-у-у… Ну ладно. Значит, пойду в школу, рисовать. Только краска нужна, я говорил.

— Красная и зеленая, для стен? — уточнил я.

— Ярко-зеленая.

— Понял. До обеда сделаю.

Значит, сейчас — завтрак, потом — к Барику и — за краской, к полудню вернусь.

Завтракали мы вместе с Борисом бутербродами с сыром. Потом я отвез брата в школу и поехал к Барику. Визуально я знал, где он живет: если, не доезжая до общежитий, свернуть в сторону кладбища, вдоль дороги будут четыре двухэтажных дома-коробочки на четверых хозяев. Барик жил во втором, на первом этаже, его окна выходили на дорогу, точного адреса я не знал.

Чем ближе к его дому, там волнительнее. Изо всех сил я гнал из головы домыслы и боролся с желанием отсрочить визит и заехать к Сереге после покупки краски.

Вот он, нужный поворот. Начинаются частные дома, как у Гаечки, разделенные на двоих-четверых хозяев, с ветхими сараями и огородиками под окнами. Почти в каждом росла хурма, плоды уже налились и скоро созреют, и поедут к деду в Москву вместо груш или винограда.

Вот об этом надо думать. Хурма здесь ничего не стоит, многие хозяева не собирают ее, она падает и гниет. А в Москве это экзотика, как и инжир. Только транспортировать ее легче. А дозреть она может и на балконе, если положить ее вместе с яблоками в темное место. Научу деда — будет что месяц продавать… Хотя он же тут жил, должен уметь с ней обращаться.

Будет что продавать, ага. Скоро мороз ударит, и плоды превратятся в кашу. Вывод? Нужно запастись хурмой сейчас, пока она дубовая и не испортится. Вот о чем думать надо.

Борясь со страхами, я доехал до домов-коробочек. Возле дома Барика спешился, отметил, что окна все целы, следов перестрелки нет. Огородик, где дозревала капуста и зеленела петрушка, никто не вытоптал. Ну а что я хотел? Борецкий-старший нужен ему живым — допросить и удостовериться, что я не обманул, и Олег Войтенко — действительно предатель.

А дальше что? Тайна, покрытая мраком.

Я вошел в подъезд, тут тоже ничего подозрительного не наблюдалось. Две коричневые дерматиновые двери. Вроде вот эта, справа, вся в наклейках. Палец лег на кнопку звонка. Больше всего я боялся, что никто не выйдет, но донесся шорох, шаги, женский голос прокричал:

— Сережа, наверное, это к тебе.

Выглянул Барик, вскинул брови.

— Ты? Привет. Чего это ты?

Фу-ух, живой! И синяк с его лица почти сошел. Захотелось его расцеловать, но я сдержался, задал дежурный вопрос:

— Как дела?

— Да нормально.

Он не приглашал меня в квартиру и сам не выходил, видимо, знал, что я его недолюбливаю, и не знал, как себя вести. Кивком я пригласил его в подъезд, он оглянулся, крикнул:

— Ма, я сейчас. — И вышел в стоптанных домашних тапках, спросил:

— Чего тебе?

Наверное, для гопоты это нормальное общение. Хотелось плюнуть и уйти, но мне надо было разузнать, как обстановка, иначе я поучил бы его правилам хорошего тона.

— Да, вот, хотел тебя пригласить кое-куда, но, видимо, не буду.

— Ой, да ладно, — сказал он примирительно. — Но учти, в школу вонь нюхать не пойду.

— Да мы с пацанами завтра хотим на пикник, думал тебя позвать.

— Че за пикник? Это че ваще?

Господи, он даже слова такого не знает!

— Да за грибами собрались за город. По лесу полазаем, ведерко соберем маслят или боровиков, может, белые попадутся. Поедим, что с собой возьмем, потусуемся, туда-сюда. И мать спасибо скажет, когда грибы с картошкой пожарит.

Его глаза заблестели.

— Хочу! А кто еще будет? Денчик пойдет? Кабан?

— Если захотят. Пойдем, перетрем, — сказал я на его языке. — Тут котами воняет.

Барик пружинистой походкой, как на шарнирах, пошел за мной. Зачем они так ходят: дергаясь, чуть наклонив голову? Маркер принадлежности к социальной группе? Если гопников группа, то они удивительным образом синхронизируются, как голуби или рыба в стае.

На улице, отойдя от дома ближе к дороге, я спросил:

— Батя что? Не избивает?

Барик сморщил нос.

— Не-е. Это ж мой косяк был.

— Он дома сейчас? — осторожно уточнил я.

Барик мотнул головой, пришлось выпытывать:

— На дежурстве?

— Да хрен знает. Он бизнес какой-то затеял, говорит, на рынке точки хочет открывать, дома его и нет. Вчера ночью пришли какие-то чуваки, и все, с концами. Мож, на работу вызвали, мож, по бизнесу. Мать, вон, на очко исходит, типа изменяет он ей, шляется где-то.

— Русские приходили или нерусские? — спросил я.

Мой вопрос не показался ему подозрительным.

— А хрен знает. Я спал уже.

Получается, Гоги прислал своих людей, те выдернули Борецкого-старшего, и… Судьба его неизвестна. Ну да, ночью грузинский босс выяснил все, что я ему сказал, отблагодарил меня и… И скоро начнется большая охота, будут находить трупы в лесопосадках, или в домах, или вообще не будут находить.

Я передернул плечами при мысли о том, что выложил все, что знал, Олегу Войтенко. Будет ли это иметь последствия? Все зависит от того, как быстро уберут предателя… Или не от этого зависит, и в принципе бояться нечего: я — сын мента, менты знают про «славян», они и без меня предупредили местных авторитетов и даже базу обыскали, причем примерно тогда же, когда я вляпался в Олега. То есть мой очевидный вклад в происходящее ничтожен.

Тем более, судя по всему, узнав, что «засвечены», селюки покинули город. Стоит ли рисковать головой из-за мошки, к тому же ментеныша? Ответ: нет. Но паранойка все равно не давала покоя.

— Так че, когда? — вернул меня на землю Барик.

— Завтра в полдевятого, — сказал я, — под нашей шелковицей. Все, я поскакал. До завтра!

День прошел в беготне: купить краску и отвезти Борису. Запечатать конверт намертво, метнуться к бабушке, оставить его там — уверен, что она не станет его вскрывать, а вот у мамы наглости хватит, я заметил, что два моих ящика в письменном столе она перетрясла — видимо, искала улики моей преступной деятельности. Хорошо, что тетрадь, куда я вписывал доход и траты, у меня в рюкзаке, который я не выпускаю из рук. Он уже не черный, а светло-серый, выгорел на солнце. Чувствую, он в очереди на обыск.

Что удивительно, бабушка не стала меня отчитывать, усадила за стол, попросила быть осторожнее и закормила до полусмерти, а потом я поскакал домой, думая о том, что происходит на невидимом мне бандитском фронте — вместо того, чтобы наконец расслабиться. Как же здорово было бы просто выключить определенные мысли!

Рынок я постарался проехать побыстрее, словно Олег мог как-то узнать о моем разговоре с Чиковани. Остановившись у светофора, я глянул на столб, залепленный объявлениями, и мысленно дал себе подзатыльник. Совсем из ума выжил! Забыл, что пообещал Каналье написать и расклеить объявления.

По-любому, надо ехать к нему, потому что текст он мне не набросал — женщина отвлекла, а меня — мысли о Гоги. Ну, хорошо хоть не один я осел.

Так я и сделал: развернулся и направился за город к Каналье.

Он стоял в яме, ковырялся в «москвиче».

— Привет. — Я сел на корточки, чтобы видеть его. — Ты текст мне не написал, и зарплату будущих рабочих мы не обсудили.

Руки у Канальи были в масле, лицо тоже — с черными, как у трубочиста, разводами.

— Тысяча, — сказал он, не глядя на меня.

Еще один скупердяй! Деду устал доказывать, что надо стимулировать сотрудников материально.

— Ты бы пошел за тысячу? — спросил я. — Буду платить им тысячу.

Каналья развернулся ко мне и продолжил:

— Это наши деньги. Мне не хочется их терять.

— Мы ж поровну делим прибыль? — напомнил я. — Вот и расходы разделим поровну, много ты не потеряешь. Просто представь, кто к тебе придет за тысячу. Или алкаш, или кто-то безрукий, или отчаявшийся. Отчаявшийся перетопчется и уйдет на вольные хлеба, потому что смысл раком стоять за тысячу? А время ты на него потратишь, секреты все раскроешь. Ну так ведь?

Признавать мою правоту Каналья не спешил, ответил вопросом на вопрос:

— И что ты предлагаешь?

— Тысяча — на испытательном сроке, пока ты не поймешь, подходит человек или нет. Это не больше недели. Если подходит, но недостаточно навыков, зарплата увеличивается до полутора тысяч. Когда он сможет ремонтировать самостоятельно, будет получать пятьдесят процентов от стоимости работ.

Каналья округлил глаза:

— Половину моей выручки?

— Нашей выручки. К магазину он отношения иметь не будет. К тому же ты не сможешь объять необъятное и все успеть. Люди будут приезжать, узнавать, что надо ждать много дней, и находить других ремонтников. А так помощник принесет тебе дополнительный доход.

Почесав нос, Каналья выругался, уставился на грязную ручищу. Я продолжил:

— Хорошо зарабатывать будет только тот, кто хорошо работает, и ты будешь выбирать работников, а они будут дорожить местом. Разве не разумно? Косячников отсечешь сразу. Ты ведь уже еле справляешься.

— На сто пятьдесят тысяч я пошел бы, — задумчиво протянул Каналья.

— И столько же ты заработаешь, давая заработать другому, — улыбнулся я — кажется, меня поняли!

Но теперь у бизнес-партнера возникли сомнения другого рода.

— А если он поймет, что самому можно нехило зарабатывать, и откроет свою мастерскую?

— Он нам не конкурент еще много лет, — ответил я. — Потому что у нас все включено: тут тебе и запчасти, и ремонт, вообще не надо голову себе морочить. Это огромный плюс для клиента. Потом таких магазинов при мастерских появится много, а пока никто просто не знает, что где искать. К тому же никто не заставляет тебя учить рабочих чинить иномарки, пусть это будет чисто твоим козырем.

Подумав немного, Алексей сказал:

— Эльза Марковна учится водить машину. Не нравится мне эта затея. Лучше бы водителя наняла. Все-таки возраст, сложно ей дается процесс.

— Потому что жадность — порок.

Придется мне еще и водителя искать, объявления клеить. Что ж, этим сегодня и займусь.

Домой я попал в обед и, поскольку был сыт, сразу засел за объявления. Писал на целом тетрадном листке черным фломастером, внизу было четыре отрывных номера телефона. Текст выглядел так:

«В частную автомастерскую требуется автослесарь. Зарплата — до 7000 в день, выплата ежедневно. Карьерный рост. Обращаться по адресу: Загородное шоссе, д. 14. Либо звонить по телефону (мой номер), строго с 20.00 до 22.00».

Семь тысяч я написал красным фломастером. По идее, соискатели должны в очередь выстроиться. Пока писал, включил телик, канал, где местные новости: вдруг на похоронах Войтенко что-то случилось. Но в эфире была тишина, обсуждали отключения воды и света, пробки в промзоне и завершение сезона сбора винограда. Пришел Боря, помог мне с объявлениями, а вот клеить отказался даже за деньги — постеснялся. Пришлось самому ехать в центр, туда, где ходит много людей, сдирать напластования предыдущих объявлений о сдаче квартир, продажах шуб, телевизоров и видиков и цеплять свое, видное издали.

Домой вернулся затемно, мама уже была дома. Зыркнула на меня, окатила презрением и демонстративно удалилась. Я обратился к Боре, сидящему за столом:

— Если будут звонить по поводу работы, когда меня не будет, говори, что Павла нет дома и проси перезвонить в указанное время.

Говорил я это нарочито громко, чтобы мама слышала и не пугалась звонков. Всего объявлений было двадцать, завтра-послезавтра их сорвут, потому нужны новые. Включив телик в ожидании новостей, я решил написать еще несколько, только взял в руки фломастер, как зазвонил телефон. Мы с Борисом переглянулись, и я пошел отвечать. Блин, чем люди читают? Черным по белому написано: звонить с восьми до десяти!

Но это был Илья. Он отчитался, что завтра, в восемь тридцать, за грибами поедут все, кроме Алисы, которая уезжает, Рамиля, помогающего родителям, и Лихолетовой, она тоже на рынке.

Только он договорил, как в телевизоре завыли сирены, и я метнулся в свою комнату. Та же журналистка, Ольга Ольховская, блондинка с глазами, как у кошки, стояла на фоне ресторана «Лукоморье», где кишели менты и виднелась машина «скорой».

— Сегодня в семнадцать ноль-ноль в ресторане «Лукоморье», принадлежащем Георгию Чиковани, произошла перестрелка, в результате которой два человека погибли, а еще двое тяжело ранены…

Значит, Гоги не стал затягивать и перестрелял предателей сразу после похорон. Судя по убитым, Олег со «славянами» работал не один. Скорее всего, скоро начнется охота и на людей Славинова, а в моем городе все будет по-прежнему спокойно, насколько может быть спокойно в такое время.

Дослушать репортаж мне не дал телефонный звонок. В этот раз интересовались работой.

Процесс пошел!

Глава 24

Ты кто?

«Икарус» стонал и покачивался, вилял хвостом на поворотах, и мы, оккупировавший гармошку, вцеплялись в поручни, чтобы не упасть. Ян попытался залезть на перекладину, но вовремя спрыгнул, увидев ринувшуюся на него старую и сварливую кондукторшу, бабку Нюрку. На нашем маршруте она работала одна, именно на этом большом автобусе. Еще иногда появлялся суровый дед, которого боялись, потому что он мог и головой и поручень приложить. Если же кондуктора не было, водитель выпускал желающих оплатить проезд через переднюю дверь. Половина сбегала, когда он открывал задние дверцы, чтобы впустить ожидающих на остановках пассажиров.

Я честно заплатил за всех, включая Илью. Димоны обрадовались, Гаечка так вообще расцвела. Памфилов принял как должное. Кабанов уперся, что он не барышня, сам заплатит — все никак не мог привыкнуть к своему новому статусу нищеброда.

Автобус остановился возле общежитий, и в полупустой салон запрыгнул взбудораженный Барик, увидел нас и зашагал навстречу. Пожал всем руки, включая Яна и Бориса и сказал, пуча глаза:

— Прикиньте, мой батя в больнице! И менты к нему не пускают никого.

— Что случилось? — забеспокоился Памфилов, впрочем, он всегда был суетливым и нервным.

— Непонятно. Его избили. Челюсть сломали, пальцы, ребра. По телику видели, что в «Лукоморье» было мочилово? По ходу, и он там был.

— Так там же бандиты! — выдал очевидное Ян.

— Выходит, твой батя — тоже бандюк? — констатировал факт Илья.

— Вдруг он там просто обедал, — пробурчал Барик, отводя взгляд.

— Ага, обедал. Ты знаешь сколько там все стоит? — вставил свои пять копеек Кабанов. — Капец! Там только новые русские едят, даже мой батя не мог пойти в тот ресторан, а мы нормально жили.

— И менты к нему почему-то не пускают, ага. — протараторил Ден Памфилов, хрустнул суставами пальцев. — Причем не кого попало, а жену.

— Хорошо, что живой, — сказал я и додумал: «Пока живой. Свидетели долго не живут. И светит ему лет пятнадцать за соучастие в массовом убийстве. Если хорошо будет стучать на 'славян», пяток лет скосят, еще через пяток выйдет по УДО.

— Сам что думаешь? — спросил Илья.

— А я в курсе! — ответил Памфилов. — В курсе, что происходит! Пацаны сказали.

Он кратко рассказал то, что я и так знал: появились беспредельщики-«славяне», начали валить местных авторитетов. И расстрел в «Лукоморье» — тоже разборка! Причем не в нашу пользу, потому что убили Олега Войтенко и Колю Равлика, жутко верующего черного риелтора.

— Так беспредельщики побеждают, что ли? — прогудел Чабанов. — А чего тогда менты нашу базу обыскали?

— Неувязочка, — пожал плечами Кабанов и посмотрел на меня, решив, что я спец по ментам.

Пришлось объяснить:

— Отец с нами давно не живет, да и когда жил, рабочими моментами не делился. Так что я не знаю их планов. Но есть один момент. У нас относительно большой город. Город, можно сказать, «красный». То есть менты контролируют некий баланс между группировками, которые имеют свои интересы, но не беспредельничают. Иногда их интересы пересекаются. Нужно быть безумным, чтобы из села лезть в большой город, не заручившись поддержкой местных.

Илья вскинул бровь и предположил:

— То есть ты думаешь… — В его глазах блеснуло понимание: он сообразил, что я не предполагаю, а знаю наверняка.

Сбившись, дальше он продолжал на тон ниже:

— Ты думаешь, «славяне» в сговоре с местными хотели поделить город и урвать куски пожирнее, а остальное отдать чужакам?

— Мне видится так, — сказал я.

Гаечка предположила:

— Значит, этот Равлик — предатель? Кстати, равлик по-украински — улитка.

Борис засмеялся. Его смех звучал странно на фоне вопроса Барика:

— А при чем тут мой отец?

— Думаю, это ты узнаешь раньше нас. — Ден положил руку ему на плечо.

Барик сбросил ее и отошел в сторону. Илья в упор посмотрел на меня, и в его взгляде читался вопрос. Повисло напряженное молчание, все косились на Барика и делали выводы. Если узнают, что отчасти из-за него отжали нашу базу, могут объявить бойкот. Постараюсь убедить их, что он не виноват.

Воцарилось минутное молчание, которое нарушил Димон Минаев:

— Паш, все забываю сказать спасибо за ту кассету. Ну, за «Агату Кристи», крутейшая тема!

Ага! — Чабанов показал «класс». — Ваще-е-е.

Глянув на Гаечку, Минаев сказал:

— Надо было магнитофон взять. Дим, у тебя ж есть на батарейках?

— Да ну, его еще таскать, — возразил Кабанов, кивнув на пустые ведра, поставленные друг в друга, и корзинки.

— В рюкзаке нормально было бы, — не сдавался Минаев, все так же косясь на Гаечку, которая не обращала на него внимания, даже когда он говорил.

Я включил память взрослого, и пришли его-мои воспоминания на тему, что такое детство. Взрослым я любил уходить в лес, к озеру или реке, чтобы побыть в тишине и послушать птиц, меня жутко бесили отдыхающие с колонками. А сейчас идея искать грибы под «Агату Кристи» кажется крутой. Что такое зрелость? Время, когда спать — единственное желание, а не противная обязанность. Это когда начинаешь сопереживать бабкам, которые гоняют детей с деревьев. Когда знаменитые актеры моложе тебя, а одноклассница Любка второй раз стала бабушкой. Когда перестаешь понимать молодежные словечки и слово «скуф» не вызывает омерзения только потому, что оно — не англицизм.

Пашка, тебе еще даже не пятнадцать! Наслаждайся! Отпусти заботы и подари себе этот день!

Смотри, какая погодка! Как в начале сентября, хоть в море купайся, а в Москве уже морозы по утрам. Смотри, как друзья радуются, эта поездка за грибами для них настоящее приключение! Без родителей — в лес!

— Наша остановка! — крикнул Ян и подбежал к двери, прихватив ведерко.

Мальчик, которого могло не быть, если бы не я. Практически сын.

Мы взяли свои емкости для грибов и направились к предпоследней двери. Бабка, двинувшаяся нам навстречу, увидев такое количество пустых ведер, метнулась от нас в самый хвост, едва не перекрестившись. Полная женщина тоже оказалась суеверной и не стала к нам приближаться, а может, просто боялась толпу подростков на вольном выгуле.

Вышли мы в районе рынка и шумной толпой двинулись к троллейбусной остановке. Взрослые, видя такую сплоченную группу, расступались. И вдруг между нами вклинился лопоухий кротко стриженный парень, наш ровесник. Глянул на Илью, он нервно оглянулся назад и, расплывшись в улыбке, воскликнул:

— Привет! И тебе привет, Пашка. — Он пожал и мою руку.

— Ты кто? — возмущенно спросила Гаечка.

А я проследил направление его взгляда и заметил троих коротко стриженных пацанов неблагополучного вида: один длинный, с открытым, как у дебила, ртом, второй розовощекий крепыш с лицом семилетки, третий — похожий на Чуму до того, как шефство над ним взяла тетка. Троица замедлила шаг и остановилась, злобно взирая на нас.

— Я Игорь, — представился парень. — Ну, помните, бокс… Вы меня тогда поддержали зачем-то.

Он оглянулся на гопников, к которым подошел четвертый, постарше.

— Идем с нами до остановки, — предложил я, сообразив, что к чему.

Этот парень жил в интернате, а там контингент соответствующий. Видимо, не ладилось у Игоря с интернатовскими, и теперь он прибился к нам, как собака, которая хочет пройти территорию, охраняемую конкурирующей стаей.

— А, помню! — воскликнула Гаечка. — Ты круто дрался!

Минаев стал мрачнее тучи.

— Надо же, запомнили, — улыбнулся Игорь и снова покосился на врагов, которые, видимо, его преследовали, но теперь решили не связываться с превосходящими силами.

У меня взыграла удаль молодецкая. Вот уроды, как четверо на одного, так нормально, а как есть шанс огрести, так сразу заднюю включают. Аж руки зачесались навалять им — просто чтобы не чувствовали себя хозяевами жизни. Что победа будет за нами, и мы даже синяков не получим, это сто процентов.

— Подождите, — сказал я своим и жестом пригласил Игоря отойти.

Пара метров — и слова растворятся в рокоте машин.

— Проблемы? — скорее констатировал, чем спросил я.

— Интернат, — прошипел Игорь, его перекосило от ненависти. — Одни дебилы, блин. Не могу больше. В бубен я им, конечно, настучу, но сколько можно⁈

— Что не поделили?

— Вещи мои им, козлоте, понравились. Так что можно я с вами пойду? Ну, пока они не отстанут.

— Не вопрос.

Мы вернулись к нашим, и на свой страх и риск я объявил:

— Надеюсь, никто не возражает, если Игорь немного потусуется с нами?

Памфилов подскочил к нему и с дикими криками замахал кулаками, Игорь удивленно на него уставился, а Кабанов, подскочив, взял Дена на удушающий, говоря:

— Кто тебя так драться учил, мама? Или бабушка?

Ден обмяк и хрипнул:

— Пашка.

— Точно не моя школа, — мотнул головой я под дружный хохот, осмотрел друзей.

Против Игоря был только Минаев, надувшийся, как голубь-дутыш, но протестовал он молча, потому что обосновать протест было нечем.

Мне думалось, что гопники отстанут от Игоря, подумав, что он с нами, но они, похоже, его задумку разгадали и, держась на расстоянии, шли следом.

Мы набились в троллейбус и, тесно прижатые друг к другу, поехали на вокзал, и Игорь с нами. Правда, оттесненный другими пассажирами, он ненадолго потерялся из вида, но вскоре нашелся, протиснулся ко мне.

— В интернате они продолжат тебя прессовать? — спросил я.

Игорь мотнул головой.

— Там прямых наездов нет, воспитатели все-таки, контроль, но на многое даже директор закрывает глаза.

— Ночные побоища? — предположил я.

— Да каждый день. Правда, там один на один, и желающих выйти против меня быстро поубавилось. К тому же учителя меня любят, там нормальных учеников человек пять от силы, а остальных это бесит.

— Ты в девятом классе?

— Да, там их всего девять. — Помолчав немного, он продолжил: — Я сбежал. Один раз менты вернули, на учет поставили, второй раз — вот сейчас. Так эти поиски организовали, чтобы меня вернуть. Ну и отобрать вещи.

— Отец, как я понял, не объявился?

Игорь погрустнел.

— Сомневаюсь, что он жив. Матери я писал, она ответила, что живет в тесноте и забрать меня не может. Прислала сто баксов, откупилась, — скривился Игорь.

К нам протиснулся Памфилов и прокричал на весь троллейбус:

— Ничто так не сближает, как общественный транспорт! Народ, слушайте анекдот! Горячий анекдот!! В набитом троллейбусе: «Ай, ухи, мои ухи!» «Поздно, уже закомпостировали».

Наши этот анекдот знали и лишь улыбнулись, а вдалеке громко и заливисто засмеялась какая-то девушка. Ден приободрился и до конца маршрута сыпал остротами и анекдотами, вокруг нас даже собралась молодежь, которая любит посмеяться.

На вокзале мы вышли за десять минут до отправления электрички. Боря выведал у мамы локацию, где собирала грибы ее подруга. Нам следовало проехать две станции, потом — пройти насквозь небольшой поселок и углубиться в лес. Со слов этой Людмилы, «а дальше грибы сами под ноги кидаются — только успевай отбиваться».

Игорь остался на остановке. Отойдя от него метров на десять, я обернулся: парень, ссутулившись, провожал нас взглядом. Нормальный парень, развитый, попал в ад с наркоманскими и алкашескими детьми. Примерно, как Ян. А если человек привык к нормальным людям и нормальному общению, ему в такой обстановке невыносимо. Я остановился и предложил:

— Народ, давайте Игорька с собой возьмем?

— Угу, жалко его, — прогудел Чабанов, поймал недобрый взгляд Минаева и замолчал.

— Больше народа — больше угара! — Ден поднял руку. — Я за.

Все, кроме Минаева, были за, потому я жестом пригласил Игоря, крикнул:

— Айда с нами!

Парень расправил плечи, вроде даже в росте прибавил и рванул к нам. Ощущение было, словно над ним разошлись тучи, а над Минаевым сгустились. Видимо, он увидел в Игоре конкурента за внимание Гаечки, но та ни к одному, ни к другому интереса не проявляла.

— Длинная, зеленая, пахнет колбасой! — заорал Ден, заходя в тамбур.

Ян, пригладив челку и закрыв изуродованную шрамами половину лица, скривился:

— Странно у тебя колбаса пахнет. Тут, вообще-то, туалетом несет…

В электричку начали заходить дембеля, выдавили нас в вагон. Мы рассчитывали занять два ряда сидений напротив друг друга, по три в каждом, но людей было много, и все места у окна заняли, свободных было по два-четыре, и мы разбились по группам: я, Илья, Боря, Ян; Ден, Кабанчик, Игорь; Димоны, Барик, Гаечка, которая посидела с ними и переместилась к Дену слушать анекдоты, и Минаев вообще потух.

Ден все юморил и юморил, и, как странствующий стендапер, собрал вокруг себя хохочущую толпу, в основном это были солдатики, которые роготали так, что вагон дрожал.

— Конкурс на самый смешной анекдот! — предложил Ден.

— Пацан, жги! — поддержал его бритый наголо парень, рыжий и веснушчатый, стянул берет и прошелся по вагону, собирая «на прикольного пацана».

Ему что-то даже накидали туда, только одна пожилая женщина с высокой прической, к которой вполне могла прилипнуть муха, возмутилась:

— Молодые люди! Как вам не стыдно! Это общественное место, у меня от ваших острот уши в трубочку сворачиваются!

— Так закройте их! Или пересядьте в другой вагон, — широко улыбаясь, рыжий протянул ей берет, дама демонстративно отвернулась к окну.

Начался конкурс: желающие выходили в центр вагона, то есть «становились на табуреточку» и рассказывали анекдот, потом рыжий проходился с беретом. Победителя определяло количество мелочи, которое накидали благодарные слушатели.

Игорь, который мрачно молчал и даже не улыбался, поднялся, «встал на табуреточку», поправил невидимый галстук и обратился к ворчливой даме:

— С вашего позволения, анекдот без пошлости, про боксера и блондинку. Бывший боксер рассказывает своей новой девушке о своей жизни. Через несколько часов она его спрашивает: «А в каких городах вы еще были, кроме Нокаута и Нокдауна?»

Грянул смех. Только Барик ничего не понял. Дама покачала головой, рассмеялась и положила в берет несколько купюр. Игорь пересчитал их и просиял так, словно «Оскар» выиграл.

Так незаметно мы прибыли в пункт назначения, высыпали на обшарпанный перрон, где сквозь асфальт пробивались молодые деревца. Дембеля или кто они там, продолжали рассказывать анекдоты без нас, но, чувствую, без задора Памфилова они скоро скиснут. Игорь похвастался:

— Двести пятьдесят рублей накидали!

Барик повертел головой и спросил:

— Куда теперь?

Я указал направление.

— Говорили, надо на юго-восток. Это там. Илья, компас взял? — Друг кивнул и полез в рюкзак. — Нам нужно на ту сторону путей, пройти длинную улицу, а дальше будет грунтовка между холмами. А от нее — много тропинок.

— А лес там какой? Маслята только в сосняках растут, — с важным видом сказал Минаев. — Я знаю, как выглядят маслята, опята, но в них не уверен, потому что опята бывают ложные. А что там еще можно найти?

— Говорят, боровики, — вклинился в разговор Боря. — И эти, белые.

— Польские еще, — подключилась Гаечка. — Ну, которые срезаешь, и они синеют. Им сосняк не нужен. И сыроежки с розовыми шляпками.

— В общем, — резюмировал я, — берем только то, что знаем. Ну что, ходу? Поесть все взяли, или в магазин надо заходить?

— Взяли, — ответила за всех Гаечка. — Кто не взял, будет голодным, но это ничего, человек без еды может жить сорок дней.

Мы пересекли железнодорожные пути и по единственной улице двинулись вдоль частных домов под возмущенный лай дворовых охранников. Вскоре к собакам присоединились гуси, точнее гусь. Опустив шею, он преследовал нас и норовил схватить кого-нибудь за штанину.

Барик поднял гнилую доску и предложил:

— А давайте я его переконтачу, и в лесу зажарим? Спички есть!

— Не вздумай, — осадил его Илья, и Серега примирительно поднял руки. — А то аборигены тебя зажарят, как того Кука.

Куры здесь, как и в Васильевке, свободно ходили по дороге, и гуси тоже, и даже индюки, видно было, что чужие тут бывают нечасто. Эдакий затерянный мир посреди холмов, утопающий в зелени, пахнущий свежестью и прелой листвой.

Тишина стояла такая, что был слышен перестук колес далекого поезда — возможно, электрички, на которой мы приехали.

Последние дома прорастали прямо в лес: один — коровником, а второй — ржавой техникой, остовами машин, тракторов, какими-то прицепами, такими же ржавыми. Стало казаться, что к лесным ароматам добавился запах ржавчины.

— Как в «Безумном Максе»! — восхитился Ян. — Только без пустошей!

— Точняк! — согласился Кабанов и аж остановился, поворачиваясь к дому, обнесенному частоколом.

— Так и кажется, что сейчас райдеры выскочат! — с восхищением выдохнул Игорь.

Сразу видно, у кого есть или был видик. Остальные не знали, что за Безумный (он же Бешеный) Макс. Пришлось рассказывать, топая по грунтовке, уходящей в лес. Все слушали затаив дыхание.

Видно заметно, что по этой грунтовке часто ездили. Лес то подступал вплотную, то по обе стороны от дороги бугрились глинистые склоны, откуда корни тянулись, будто щупальца. Наконец началась вязовая рощица, чередующаяся с полянами и канавами, вырытыми черными копателями и поросшими травой.

— Можно начинать искать? — спросил Ян и ринулся в лес, зашуршал палой листвой, как собака, вынюхивающая дичь.

Борис бросился направо, принялся пинать листву, под которой могли прятаться грибы.

— Тут могут быть боровики, — сказал я. — А они большие и растут полянами, их точно не пропустишь…

— А-а-а! — крикнула Гаечка, идущая впереди. — Смотрите — это ж «поляк»! Прям на тропинке!

Ее окружили парни. Саша торжественно вытащила нож и совершила акт обезшляпливания гриба. Показал добычу нам.

— А точно оно съедобное? Странное какое-то, — с сомнением произнес Игорь. — И синее. Я в южных грибах не очень-то секу. Другое дело — Подмосковье…

— Точно! Это польский гриб, что он синеет — нормально, — поручилась Гаечка, кинула гриб в корзинку и принялась разгребать траву. — Где один, там обычно есть и другие.

Все разбрелись по поляне, нагнулись и принялись рыскать, как мышкующие лисы. Поддавшись азарту тихой охоты, я тоже отправился на поиски. В номинации «первый гриб» победила Гаечка, но остались еще номинации «Самый большой нечервивый гриб» и «Поляна боровиков». Но только я сунулся в траву, как обнаружил гору мусора, на которой колосились поганки.

Прошел чуть дальше, увидел куски чашек и тарелок, тряпки и что-то черное жидкое, похоже, машинное масло. Остановился и крикнул:

— Эй, народ! Сюда мусор свозят, пойдем дальше. Если сожрем эти грибы, у нас жабры вырастут или что похуже.

Подошла Гаечка, с тоской посмотрела на гриб.

— И что его теперь, выбро…

Ее прервал душераздирающий крик Яна, ушедшего далеко вперед. Все повернулись на крик. Ян бежал к нам, выпучив глаза. Прибежал, весь трясется, руками размахивает.

— Там… там… В мешке! Шевелится, стонет! Труп!

— Труп стонет? — вытаращил глаза Барик.

Мы с Ильей переглянулись.

— Пойдем смотреть? — прошептал друг.

— Да ну на фиг! — воскликнул Кабанов.

— А вдруг… помощь нужна? — пролепетала Гаечка и сделала шаг назад.

— Ты уверен? — спросил я у Яна, тот закивал.

— Да! Мешок. Большой. Как раз тело влезет. Шевелится и стонет! Страшно — жуть.

Может, ему показалось на фоне моих россказней про постапокалипсис и Бешеного Макса. А может, и правда в мешке что-то живое. Или кто-то.

В голове вихрем пронеслись предположения. В любом случае, надо посмотреть, что там.

Глава 25

Лаки

— Кто со мной на разведку? — спросил я. — Если оно стонет, то сто пудов не набросится.

Гаечка мотнула головой и попятилась. Илья шагнул ко мне. Барик поднял бревно, непонятно только зачем, направил его на Яна.

— Веди!

Тяжело вздохнув, Ян сжал в кулак дрожащие пальцы и побрел по грунтовке, и мы по сторонам, как телохранители, остальные — дальше. По обе стороны от дороги высились кучи мусора, в том числе строительного, уже поросшего травой. Шли мы метров сто, наконец Ян остановился и указал направо.

— Там.

Все замерли, навострили уши, чтобы услышать стоны, но было тихо. Ветер шелестел подсыхающими листьями, вдалеке орала сойка, что-то мелкое шуршало в кустах.

— Точно там, — с сомнением пробормотал Ян. — В канаве… Мешок…

В этот момент донесся тихий стон, от которого мороз побежал по спине, а горло сжал спазм.

— Вот! — прошептал Ян, пятясь.

Такой придушенный стон могло издать только умирающее существо. Воображение нарисовало изломанного окровавленного человека с проломленной головой… бр-р!

— Идем смотреть? — Илья казался равнодушным, только враз охрипший голос выдавал волнение.

Я первым сошел с дороги. Шаг в направлении звука. Еще шаг. Показался кусок мешковины. Я обернулся. Все смотрели на меня с ужасом и надеждой. И тут стон повторился. На этот раз тише. Ноги вросли в землю, но отступать было поздно. Задержав дыхание, я сделал два шага вперед и замер над небольшим мешком, куда труп взрослого точно не влезет, а вот младенец… Неужели младенец⁈

Есть же кукушки, которые выбрасывают своих детей, не в силах принять ответственность за смерть, а так не видел — значит, не было. Мешок был завязан бечевкой. Сев на корточки, я перерезал ее, заглянул внутрь и увидел щенка… Щенков, целый выводок. Маленьких, бурых, только родившихся. Причем те, что сверху, не подавали признаков жизни.

— Кто-то выбросил новорожденных щенков, — сказал я с неким облегчением, хотя приятного было мало.

Обошел мешок, взял его с другого конца и высыпал содержимое на траву. Восемь штук, все слепые, но довольно крупные, некоторые уже окоченели и начали попахивать. И какой из них живой?

Подошел Кабанов, сжал горло рукой.

— Господи…

И тут один щенок заскулил и конвульсивно дернул лапами. Сколько же они так лежат? Точно больше суток, раз трупный запах появился. Я схватил живого щенка, эдакий бурый комок со свалявшейся шерстью. Оказавшись в руках, найденыш разинул пасть и заскулил.

Всхлипнув, Ян бросился к трупикам, принялся их тормошить, чтобы среди них найти живых. Боря присоединился к нему, ох хлюпал носом и размазывал слезы по лицу.

— Вот же уроды! Те, кто их убил. — бормотал Ян. — Все мертвые!

Мальчик, который свежевал котов, чтобы не умереть с голоду, так искренне страдает над мертвыми щенками! А ведь его чуть не убили из-за тех котов. Хорошо, что я в нем не ошибся.

Боря поднял одного щенка и сквозь слезы прохрипел:

— Этот еще теплый! Сделайте что-нибудь!

Он протянул мне щенка с таким видом, словно я — Джон Коффи, и могу его оживить. Я подержал трупик в руках, присмотрелся к нему и покачал головой:

— Немного опоздали, он уже не дышит.

Отказываясь принять неизбежное, брат топнул и воскликнул:

— Надо сделать хоть что-нибудь! Ну а вдруг!

Боря отошел в сторону и принялся проводить реанимационные мероприятия: надавливал на грудную клетку щенка, разводил-сводил лапки, как утопленнику.

Друзья обступили лежащих на траве щенков и смотрели на Яна молча.

— Бабушка их топит, — буркнул Барик, — ну, чтобы не мучались.

— Садистка твоя бабка, тьфу! — воскликнула Гаечка, забрала у меня щенка и принялась баюкать, как младенца, он так ослаб, что даже не шевелился.

— Че это садистка? — Барик растерянно огляделся. — Они ж быстро… того. Не мучаются.

— Он голодный, — шептала Гаечка. — Надо его покормить.

— У меня пирожки есть с мясом, — сказал Димон Минаев.

— Дурак, что ли? — Ден покрутил пальцем у виска. — Он же маленький, сдохнет. Ему молоко надо.

Я достал бутылку из-под колы с кипяченой водой, вытащил пробку, вспомнил, как выхаживал подыхающего от голода шмеля, и сказал:

— У него обезвоживание. Надо его сперва напоить. И хотя бы глюкозы немного. Ну, сахара. Это самое необходимое.

— Печенье не пойдет? — спросил Чабанов, я мотнул головой.

— Есть сладкий чай в термосе, — предложил Кабанов.

— Подойдет. Нужно совсем немного, буквально пару капель. — Я осмотрел готовых действовать друзей и скомандовал: — Давайте так. Найдите черепок, там смешаем воду с чаем. Кто-то должен сгонять в деревню за молоком, причем прямо сейчас. Мы будем ждать здесь. Илья, пойдешь?

Он самый толковый, не потеряется.

Друг кивнул.

— И я! — Ян поднял руку, как в школе.

Денчик вызвался с ними, и они чуть ли не бегом нас покинули.

Все прыснули в стороны — искать на помойке осколки посуды, Гаечка осталась баюкать щенка, приговаривая:

— Потерпи, маленький. Скоро ты поешь.

Минаев нашел блюдце с отколотым краем, отдал мне. Я очистил его от грязи, протер водой. Теперь — полпробки чая, две — воды, несколько кристалликов соли. Если щенок на последнем издыхании, глюкоза поможет ему продержаться, а там Илья с молоком подоспеет.

Я уселся на бугорок, поросший сухой травой, похлопал рядом с собой.

— Саша, иди сюда. Держи щенка.

Если бы не память взрослого, я от щедрости душевной влил бы ему всю воду, и он издох бы, потому что отказали бы почки. Да и так не было никакой гарантии, что он выживет. Это зависит от того, заработают ли почки и система пищеварения.

Девушка уселась рядом, я окунул палец в раствор, подержал его, чтобы образовалась капля. Гаечка открыла пасть щенку, и он получил первую порцию спасительной влаги, но, бедолага, даже не заметил. Вторая, третья, четвертая капля. Пипетку бы, но где ее взять?

— Вот так надо, по чуть-чуть, или сдохнет.

Друзья выстроились вокруг и наблюдали, как мы поим щенка. Только Барик углубился в лес искать грибы, а Игорь, который — все-таки не часть нашей команды, уселся чуть в отдалении. Столько в друзьях было желания спасти найденыша, что одна их молчаливая поддержка должна была вдохнуть в него жизнь.

Гаечка забрала у меня блюдце и возложила ответственную функцию на себя. Но щенок — не шмель, и мгновенно активности не проявлял, не понимал, что происходит, и даже не шевелился, только попискивал иногда.

— Большой должен вырасти, — сказал Чабанов. — Лапы вон, какие. Что за дебил погубил таких хороших собак? Их бы с радостью разобрали для охраны.

Его услышал Игорь и сказал:

— У бати был друг, он разводил породистых собак, алабаев. Потом стал разводить бультерьеров, их покупали лучше, потому что модные. Так вот. Одна алабаиха сбежала из вольера, ее нашли. Но оказалось, что она это… щенная. То есть с дворнягами погуляла. Ну, он щенков утопил, а собаку отдал кому-то, типа она бракованная, не будет рожать нормальных щенков. Если тут такое же, многим заводчикам проще щенков убить, чем морочиться, пристраивать. Это для них товар.

— Как так можно? — проговорила Гаечка, не отвлекаясь от кормления. — Ладно убить… Но как можно не любить собак и разводить их? Ведь если любишь, убивать не станешь. Ну да, не такой, но живой ведь!

— Факт, — сказал Игорь и сунул в рот былинку. — Классные вы. Вот бы в интернате все такими были.

Из леса донесся радостный возглас Барика:

— А-ха-ха! Я гриб нашел! Здоровенный.

— Козел, — буркнула Гаечка. — Зря за него проголосовали. Я была против. Еще бы Карася позвали. — Она попыталась испепелить Кабанова, который Барика, видимо, привел, взглядом.

Взрослый я был равнодушен к живности и не тащил кошек и собак в квартиру. И не из-за образа жизни — просто не хотел себя обременять. Сейчас же смотрел на этот бурый комок, и сердце сжималось. Но больше от того, как на это реагируют дети. Что дети жестоки — факт, но их жестокость искренняя, они еще не покрылись ржавчиной равнодушия, не научились жертвовать любимым ради выгоды, не обросли, будто ракушками, коростой цинизма.

Я-взрослый сейчас пожал бы плечами и участвовал в спасении щенка из уважения к чувствам детей.

Я нынешний — чувствую, и это делает меня… более живым, что ли. Наверное, именно поэтому взрослый ушел.

— Все, закончилось! — Гаечка протянула мне блюдце. — Точнее не кончилось, но капля не получается.

— Подожди немного, и остатки залей ему в рот, — посоветовал я. — Уже можно, да и там совсем немного. А потом вот.

Я принес мешок, сложил его в несколько раз.

— Положи сюда щенка. Если он обмочится, значит, скорее всего, выживет. Значит, почки заработали. Ты же не хочешь, чтобы он это сделал на тебя? Нам еще назад через весь город ехать.

Подбежал красноглазый и красноносый Боря, протянул руку:

— Дайте я своего щенка напою. Вдруг поможет.

Противиться я не стал. Борис удалился, совершил манипуляции с трупом, вернулся, отдал тарелку, топнул от досады:

— Не помогло.

И посмотрел с вызовом, как будто я во всем виноват. Эх, как жаль, что я не Джон Коффи. Но в последнее время в моей жизни было так много чудес, что я забрал трупик у брата, подержал его в руках. Как же хотелось чуда, как «Зеленой Миле», где огромный негр оживил мышонка! Я закрыл глаза, представил, как в щенке загорается искра жизни…

Конечно же, не получилось. Память взрослого усмехнулась, а я вспомнил, как в двенадцать лет после того, как у Ильи посмотрел «Звездные войны», вдруг решил, что у меня есть джедайские способности, и попытался их пробудить.

Подошел Барик с огромным боровиком с розовой шляпкой.

— Гляньте, вот!

Гриб был большим, как если соединить вместе три моих кулака. Гаечка глянула на него и сказала:

— Ножку покажи.

Серега перевернул гриб. Ножка была вся бурая от ходов, прорытых червями. Саша скривилась:

— Фу, он червивый. Прям как ты. — И занялась щенком, лежащим на мешковине, приготовив ему вторую порцию питья.

О, как же она недалека от истины!

Барик не придал значения ее словам. Среди гопников такой стиль общения, видимо, считается нормальным. Несогласный с такой несправедливостью, Серега принялся производить вскрытие гриба, и из него черви буквально посыпались.

— Народ! — объявил я, поднимаясь. — Грибы есть. Давайте кто-то будет дежурит возле щенка, а остальные пойдут в лес. Мы ж за грибами приехали. Потом поменяетесь с дежурным.

— Я останусь! — вызвался Боря.

Гаечка рассказала, как поить щенка, и удалилась последней, взволнованная, будто мать, впервые оставляющая больного ребенка с няней. Мы разбрелись по холму. Спустя минуту донесся возглас Минаева:

— Мать моя женщина! Их тут море… Твою ж… черви! Черви! Все червивые, даже маленькие.

К нему с треском кто-то ломанулся, а я набрел на сыроежки, но брать их не стал: они горькие в это время года. Зато, вон, целый выводок, и черви их, наверное, одолевают. Проверять я не стал, пусть себе растут, побродил в кустах, набрел на Барика, взял ниже. Обнаружил «поляка», срезал: червивый. Заметил рядом двух малышей. Эти оказались непорчеными. Ну, Пашка, с почином!

Тягостное впечатление, которое оставили мертвые щенки, понемногу рассеивалось, уступая место азарту.

У самого подножия, на границе леса и поляны, я вырезал семейство польских, три оказались нормальными, и на этом мое везение закончилось. Бродил я еще минут десять, пока не услышал крик Ильи, что он вернулся.

Все, кроме Барика, сбежались к Боре. Илья победно держал перед собой банку молока, закрытую пожелтевший от времени крышкой.

— Прикиньте, молока в магазине не было! Там пусто ваще! — затараторил Ден и, заговорщицки улыбаясь, взял паузу, но никто не спросил то, что он ожидал.

Ян рассказал:

— Не было молока, да. Только банки с морской капустой и зелеными помидорами, хлеб, водка. Так Ден пристал к бабке, которая туда зашла. Продайте, мол, молоко или скажите, у кого корова.

Ден закивал:

— Ага. Сказал, щенка в лесу нашли, срочно надо спасать. Бабка к соседке забежала, вот, целых пол-литра дала! Даром! С нами хотела пойти, прикиньте?

— Да, Ден был… бесподобен! — оценил Илья, и Памфилов выгнул грудь колесом. — Так рассказывал про щенка, что я чуть не заплакал. Я бы не додумался, а он понял, что молоко там у всех, потому что коровы.

Вот он, идеальный продажник! Его бы с кофе пустить по точкам, он бы продал его даже тем, у кого нет денег.

Гаечка плеснула молоко в блюдце и принялась кормить щенка — так же, по капле с пальца. Найденыш был все так же вял.

— Грибы есть, — отвлек Илью я, показав ведро со скудной добычей. — Но совсем мало.

Гаечка не согласилась:

— До фига грибов. У меня вот! — Ее корзинка была на треть заполнена боровиками, такими же, как нашел Барик, с розовыми шляпками.

Но это никого не мотивировало, все смотрели, как щенок ест. Минут через пять он немного ожил и стал сосать Гаечкин палец.

— Не перекорми его, — напомнил я. — Будет мучиться или помрет.

— Я помню, — отмахнулась она.

Я так понял, что дежурить остается она, и мы разошлись по лесу. Поскольку грибы росли только у подножия, все разбрелись в разные стороны, я все это время был с Ильей. Поначалу нам не везло, но вскоре мы нашли благодатную поляну. Грибы громоздились друг на друга, взбегали по склону дорожками. Резать имело смысл только молодые маленькие грибы, но и они попадались червивые.

Только справились с поляной, Илья указал в кусты:

— Ты только посмотри!

В вязовой роще все было розово от шляпок. Уж мы их резали-резали, резали-резали… Одно ведро наполнили, потом второе, а грибы все не кончались. Тогда Илья крикнул:

— Народ! Помогите! Они на нас напали и не отпускают!

Передав грибную эстафету Димонам, мы пошли сменять Гаечку. Увидев нас, она вскочила и радостно воскликнула:

— Щенок сходил в туалет. Он будет жить?

— Должен, — сказал я и посмотрел на спящего щенка, подергивающего лапами.

Я рассчитывал, что мы вдоволь набродимся по лесу, устанем, проголодаемся, но грибов было слишком много. Вскоре прибежал Ян, довольный добычей. Потом пришли Димоны. Спустя немного времени — Гаечка и Игорь, который собрал грибы в старую рваную рубаху, что нашел здесь же, и завязал узлом. Борису и Барику не везло, и мы ждали их.

— Электричка в два, — напомнил Илья, — и в пять. Еще целый час до двухчасовой. Или погуляем? Тут недалеко красивые водопады.

— С ним не погуляешь. — Гаечка кивнула на питомца и сказала с грустью: — Я могу его взять домой, только пока он маленький. У нас уже есть собака, мама не позволит.

— Мне тупо некуда, — развел руками Кабанов.

Памфилов тоже отказался:

— И у нас в квартире тесно. Меня предки вместе с ним из дома выгонят.

— Это не для квартиры собака, — прогудел Чабанов. — Он вырастет большим.

Игорь молчал. Ему самому было негде жить. Да и в нашей квартире тесно… Стоп! У меня же дача есть, там нужна охрана. И дети будут довольны.

— Я его заберу. Подращу немного, и на дачу пойдет, как окрепнет. И Боря обрадуется, а то совсем скис.

Гаечка захлопала в ладоши.

— И мы сможем его навещать. Так его точно никто не обидит… А как назовем? Мухтар!

— Лаки, — предложил я. — То есть счастливчик.

Из лесу вышел печальный Борис, я обратился к нему:

— Ты не возражаешь, если мы назовем его Лаки и возьмем к себе?

Боря посветлел лицом.

— К нам? Вау! А мама?

— Ее я беру на себя.

Возражения нашлись у Чабанова:

— А вы уверены, что это он, а не она?

Гаечка перевернула щенка на спину и указала чуть ниже живота:

— Уверены. Гля, какой стручок. Это точно не пуповина.

Боря шагнул в сторону, согнал муху с мертвого щенка, которого он пытался откачать, и предложил:

— Давайте их похороним? А то вот так — нехорошо.

— Так лопаты нет, — возразил Игорь.

Ян махнул на север и сказал:

— Там свежая траншея, немцев копали. Вот там и похороним. Надо будет просто в нее сбросить землю, а ее целая куча рядом.

Боря собрал мертвых щенков в мешок. Мы нашли траншею, о которой говорил Ян, положили мешок туда, сгрудились вокруг, как на похоронах. Лица у всех были такие, словно они потеряли близкого. Тишину нарушало поскуливанье Лаки — не ведая того, он оплакивал своих братьев и сестер. Боря взял горсть земли и бросил сверху. Почва тут была каменистая, утрамбованная, пришлось ковырять ее крупными осколками, что в изобилии валялись вокруг.

В итоге мы задержались и опоздали на двухчасовую электричку. Пришлось идти на водопад, от которого осталась тонкая струйка на замшелом камне. Ну, хоть есть где руки помыть. Здесь мы сделали привал, пообедали, подурачились, помогли Барику добрать грибы, которые от него словно в землю втягивались.

В четыре, изрядно повеселев, мы выдвинулись на электричку. Щенок тоже повеселел. Его мы завернули в обрывок полотенца, что нашли на мусорке, и передавали друг другу. Большую часть времени он спал, а когда просыпался, требовал еды, и Гаечка выполняла роль матери.

Наконец расслабив мозг, я кое-что вспомнил и предложил:

— Народ, скоро начнется холод. У кого есть ненужные вещи, рваные одеяла, простыни, детские или взрослые советские шубы — не выбрасывайте, несите мне. Нужно раздать бездомным детям, чтобы мороз не убил их. Вообще хлам тоже пойдет.

Все промолчали, а Игорь сказал:

— Странный ты чувак. И все вы странные, но классные. Спасибо, что позвали меня. Я хотел бы с вами тусоваться.

— А тебе вообще жить негде? — спросил Памфилов.

— Вернусь в интернат пока, — вздохнул он. — Если отец появится — где ему меня искать?

Кабанов вызвался в миротворцы:

— Ты это, если наезжать будут, зови нас. Мы живо тех рахитов оприходуем. Нашу школу построили, и тебе поможем.

Уже в городе, когда стемнело и мы проходили мимо моего объявления о трудоустройстве, я оторвал отрезной листок с телефонным номером.

— Вот. Будешь свободен — набирай. Найдемся.

Интересно, сработали ли объявления? Пришел ли кто-то к Каналье, или тот звонок был единственным?

Глава 26

Горшочек, вари!

Каждый ребенок хоть раз в жизни притаскивал домой котенка или щенка. Не знаю ни одного юного смельчака, чьи родители такому обрадовались, потому что забота о питомце рано или поздно ложится на их плечи. В детстве мне казалось, что все родители против, потому что они взрослые, и у них нет сердца, сейчас же мне легко было поставить себя на их место. Только бы мама поняла, что я способен взять ответственность и уже неоднократно это доказал.

Потому, когда мы с Борисом в семь вечера вышли из автобуса на своей остановке, я морально готовился противостоять маминому напору и воплям: «Куда хочешь, туда с ним и иди! Оба пойдете! И ты, и Борис, туда же? Скатертью дорожка! Вот к папочке и несите, он будет счастлив».

И чем ближе подходили к дому, тем больше мысли об этом вытесняли любопытство, что там у Канальи. По-хорошему, надо бы сперва узнать, что там у него, и лишь потом отвечать на звонки. Но Боря не потянет словесную дуэль с мамой, и, когда она заведется, исправлять ситуацию будет сложнее. Правда, мама со мной не разговаривает… Ладно, посмотрим.

В квартире пахло духами и царила атмосфера праздника, играла музыка. Причем не привычные мамины тоскливые «Пла-ацю» или «Не плаць, есе одна осталась ноць у нас с тобой», а «Угнала тебя, угнала, ну и что же здесь криминального».

Похоже, на личном фронте у мамы все складывается неплохо.

От воплей певицы щенок проснулся и завозился. Я выбросил грязную тряпку в мусорное ведро, а брат принес истертое полотенце, приговоренное стать половой тряпкой.

Из спальни вышла мама с бигуди на голове, ойкнула, увидев нас.

— Мы грибов набрали два ведра! — похвастался Борис и продемонстрировал добычу, примирительно поднял руки: — Не переживай, мы сами их почистим и отварим!

Она села на корточки возле ведра, не обращая внимания на сверток в моих руках, взяла гриб, рассмотрела его со всех сторон.

— А их точно можно есть?

— Сто процентов, — улыбнулся я. — Могу один оставить, у Людмилы спросишь, уверен, она именно их собирала.

— Молодцы какие! Это ж неделю есть можно!

Видя, что мама настроена благостно и не дуется на меня, я продолжил:

— Можно пожарить, но они вкуснее, когда маринованные. Уксус, соль, лавровый лист, перец — ничего сложного. Хочешь, я это сделаю?

Взрослый я умел обращаться с грибами. Насобирал кучу, раздал друзьям, а остальное выбросить жалко, вот и приходилось с ними возиться. Даже когда жена была, она категорически отказывалась мне помогать в этом деле.

— А сможешь? — спросила мама с сомнением, посмотрела на меня и сама ответила: — сможешь.

— Ма, есть еще кое-что. — Проговорил я заупокойным голосом, увидев, что она насторожилась, продолжил: — Мы с тобой поругались из-за того, что я не смог предупредить о задержке. И теперь у меня к тебе огромная просьба. Но сперва выслушай до конца, потом говори, ладно?

— Что еще? — напряглась она, как кошка перед броском.

Я развернул полотенце и показал щенка.

— Знакомься, это Лаки. Мы нашли его в лесу, он умирал от голода. Это будет крупная собака, я собираюсь его переселить на свою дачу, когда он окрепнет.

Видя, как неприятие на мамином лице сменяется равнодушием, я успокоился, но все же закончил:

— Пока не научился ходить и не может есть самостоятельно, он побудет здесь. Кормить его и убирать за ним будем мы сами. Лаки пока не ходит и не может причинить никакого вреда. Ты не против? Нам было бы радостно, если бы ты согласилась.

Мама уставилась на щенка и с умилением проговорила:

— Господи, какой он крошечный!

— Новорожденный, — поделился Боря и принялся взахлеб рассказывать, как мы пошли за грибами, и тут Ян что-то нашел. Мы подумали — труп, а там щенки, целых восемь, и только один живой, и еле дышит.

Мама вставляла односложные реплики, бочком пробираясь к зеркалу в прихожей. Там, слушая сына вполуха, она принялась снимать бигуди, преображаясь в солнечноволосую красавицу.

— У нас на работе закрытие сезона, — объяснила она, подводя ресницы. — Праздник по случаю окончания сбора урожая. За счет винзавода.

— А где? — спросил Борис, пока я в коробке, найденной на балконе, обустраивал лежбище для щенка.

— Хотели в «Лукоморье», но там стреляли, и перенесли торжество в кафе в центре. В «Снежинку», — ответила она, не отрываясь от зеркала. — Там не так весело, не потанцевать, но хоть что-то.

— Видишь, ма, у тебя появилась светская жизнь, — сказал я. — Здорово же ведь! Лучше ведь, чем было в поликлинике.

— Да-а… Кто бы мог подумать! — На ее щеках вспыхнул румянец. Вспомнив неприятное, она переключилась на другую тему: — Кстати, телефон замучил. Каждые полчаса звонят по твоей, Паша, работе. Я говорю, что Павла нет дома, и прошу перезвонить вечером. Так что готовься, после восьми начнется.

Что звонят — хорошо. Каналья точно кого-то выберет, и мне не надо расклеивать дополнительные объявления.

Все-таки у нее производственный роман, права Наташка. И если ее ухажер — простой мужчина-рабочий, то мама на фоне других сотрудниц — утонченная фифа, вот он и заинтересовался. Тут и «угон» возможен. У нее угнали — она угнала. Круговорот угонов в природе. Только бы эти метания не были местью отцу: ты женился, и я выйду замуж, разобью голову назло главврачу.

Я скосил глаза на маму. Нет, не похоже, она искренне увлечена и порхает.

Собравшись и наведя марафет, она сказала:

— Кстати, чуть не забыла. Директор скупает акции, по десять тысяч за штуку.

Я мгновенно забыл про щенка, и Боря занял пост возле него.

— Предлагай одиннадцать тысяч, — сказал я.

Мама округлила глаза.

— Откуда у нас такие деньги?

— Дед просил. Ты просто втихаря предлагай коллегам эти деньги за одну акцию. Можно даже тринадцать тысяч, две тысячи твои. И так, чтобы до директора не дошло. — Я задумался и выдал: — Дед-москвич любит вино! Мечтает стать совладельцем винзавода.

— А почему так? — удивилась мама, поглядывая на часы. — Почему нельзя самой?

— Потому что директор рассчитывает купить контрольный пакет, более пятидесяти одного процента акций, и стать хозяином. То есть за бесценок приобрести предприятие, которое стоит миллиарды. Ты ему все портишь.

— А это не опасно? — осторожно осведомилась она.

— Если говорить, что для деда — совершенно не опасно, — улыбнулся я, вслед за ей осмотрел на часы. — Беги. Наверное, у тебя время поджимает. Но можешь начинать работать. Деньги… дед даст.

Когда она выбежала из квартиры, Боря прилип к окну на кухне и крикнул:

— Пашка, прикинь! Мама в машину села и уехала! В «Волгу-двадцать четвертую»! Черную. Наташка права!

Дальше я не слушал, потому что зазвонил телефон. Скажу, что Павла нет. Прежде чем говорить с людьми, надо знать, как дела у Канальи. Может, нужный сотрудник уже нашелся.

Теперь снова встал вопрос, где взять деньги на все: и на быстрый доход от «МММ» — краткосрочное выгодное вложение, и на акции винзавода — долгосрочное выгодное вложение. Завтра ехать осваивать новые территории, продавая кофе? Потратить доллары Гоги? Только сейчас до меня дошло, как же вовремя привалило такое счастье!

Если переводить в акции, он подарил мне чуть меньше пятидесяти соток земли в шаговой доступности от моря. Сто пятьдесят миллионов рублей по самым скромным подсчетам, если мерить ценами 2022 года. Как в Стране дураков, только наяву: если сейчас правильно закопать золотую монетку, через тридцать лет вырастет дерево, где листья будут золотыми.

Где же, блин, взять деньги⁈

Ведь еще ж оборотные средства нужны. Занять у кого-то, провернуть с тем же «МММ», а через месяц отдать?

Заскулил щенок.

— Можно его кормить? — спросил Борис.

— Нужно, — ответил я и уселся за стол, достав из рюкзака свою тетрадь с расчетами.

Хотелось прямо сейчас поменять доллары и нагрести всего, и побольше, побольше, аж слюна побежала при мысли, сколько дел можно наворотить! Но я остановил полет фантазии. Деду деньги мы передаем в баксах, так что пусть доллары лежат. Надо умерить воображение и подумать трезво.

Значит, так. У меня примерно тысяча баксов в товаре и пятьсот плюс еще немного на рукахи два пака кофе, которые нужно продать. Менять деньги туда-сюда невыгодно. Значит, доллары Гоги пусть лежат, они поедут в Москву, а доход буду тратить.

Мои деньги дед пускает в оборот, это одна пятая от необходимого для закупок, но хоть что-то. Мастерская приносит в среднем семь тысяч, автомагазин столько же. Пятнадцать. По одной акции в день. Но кто сказал, что их будут нести пачками?

Будут продавать пакетом: обменяли ваучеры на четыре акции — эти же акции и будут сбывать. То есть пятьдесят две тысячи выложи. Это раз. Два — не все сразу поспешат от них избавиться. Кто-то будет это делать, когда совсем прижмет, например, зимой или веной, потому хватать акции винзавода, как ставрида — пустой крючок, не стоит. Мое от меня не уйдет, я на контрольный пакет не претендую, а мама увольняться, похоже, не собирается, у нее появился свой интерес в этой работе. Одному предложит продать акции, через неделю — другому. Так она не привлечет внимание. А что есть родственник в Москве, она, наверное, уже поделилась.

Что этот родственник при деньгах, тоже неудивительно. Сейчас в Москве окно возможностей: на пустой рынок заходят западные корпорации и ищут, кто их будет представлять. В той реальности люди с нуля миллионы долларов заработали, не вкладывая ни копейки, только свои знания и умения, но я слишком мал для этого.

Выходит, правильнее всего два месяца весь рублевый доход вкладывать в «МММ», в декабре все продать, заняться акциями винзавода и расширением бизнеса, увеличивать оборотные средства. Значит, нужно за эту неделю заработать максимум. Вспомнилось, как Памфилов легко ладит с людьми и удерживает их внимание, и я подумал, не пустить бы его в поле с кофе?

Нет. Я сделаю его ответственным за скупку пока еще незрелой хурмы. Да! Ее буду складировать у бабушки, и на балконе, и на даче.

Еще надо организовать сбор старья для бездомных, Бузя покажет, кому и куда его нести. Надеюсь, это спасет несколько жизней. И неплохо бы, чтобы хотя бы друзья запаслись продуктами на несколько дней, пока будет бушевать стихия…

От раздумий меня отвлек телефонный звонок.

— Ответь и скажи, что меня нет, — попросил я Борю и услышал его «Алло».

— Это не по работе, — крикнул брат. — Это тебя спрашивает какой-то Андрей.

— Не знаю таких, — отмахнулся я, перебрав всех знакомых, которых хотел бы слышать, вспомнил двоюродного братца, скривился, и вдруг до меня дошло, что это не он. — Стой! Иду!

Это оказался Наташкин Андрей.

— Привет, Паша, — проговорил он тихим вкрадчивым голосом и замолчал.

— Привет. Что-то случилось? — насторожился я.

Он тяжело вздохнул.

— Мне очень неудобно об этом просить… Я все думаю над нашим разговором про Наташу… Ты во всем прав. Она сказала, что ты можешь заказать из Москвы товар… Я… Я готов попробовать.

— Что попробовать? — уточнил я.

— На рынке. Торговать на рынке. — Он это сказал так, словно вынес себе приговор.

— И как я помогу?

— Э-э-э… Попросить выслать и мне товар.

Я малость обалдел и ответил:

— В Москве живет мой дед. С поврежденной ногой, он вертится как белка в колесе, ему все помогают — платно и бесплатно, чтобы передавать товар сюда. Знакомые проводники эти сумки везут контрабандой. Сейчас дед может так высылать небольшие партии раз в неделю, да и потом — не факт, что сможет, у него своих дел вагон. Но я знаю, как поступить тебе. Сразу скажу, это трудно, возможно… страшно. И готов поделиться. Один вопрос: ты — готов?

— Что надо делать? — радостно воскликнул он.

— Поехать в Москву, купить товар, я скажу, где и как. Привезти сюда и продавать.

По воцарившемуся молчанию я понял, что нет, Андрей не готов вертеться ужом на сковородке. Он хотел, чтобы я ему все привез, а он, так уж и быть, постоит на рынке с таким видом, словно украл этот товар. С одной стороны, обидно, что люди, которые находятся на своем месте, вынуждены заниматься всякой ерундой, чтобы выжить, но с другой, он же взрослый мужчина! Одно дело друзьям немного помочь, другое — взять на буксир такого лба.

Как будто мне нравится бегать по точкам, кофе предлагать или ставриду продавать на остановке. Это ужас, а не работа. Но с другой, чтобы добиться многого, надо начинать с малого, и часто — с неприятного.

— Я понял. Подумаю, как это совместить с работой, — проговорил он таким голосом, словно хотел заплакать. — Спасибо. Пока, Паша. И удачи тебе.

Кажется, я знаю, что будет дальше: Наташка попросит больше товара, и не только женские трусы. Но для нее я все сделаю, если объемы не будут запредельными. Вот если бы грузовик в Москву, грузовик — оттуда, тогда поделился бы и с Андреем. А так слишком много сложностей, которые непонятно как решить.

После восьми вечера один за другим пошли звонки насчет работы. На три я ответил, взял контакты, обещал перезвонить завтра, потому что слишком много соискателей. Потом заказал переговоры с дедом, узнал, что он понемногу разрабатывает ногу, по списку заказал товар для друзей — как к раз к выходным прибудет. Учитывая заинтересованность Андрея, в список добавил мужские трусы и носки — в этом дед должен разбираться. А также шапки — скоро на них будет повышенный спрос.

Дед пообещал, что товар приедет в субботу утром, но потом у него долго не будет возможности его передавать. Я сказал про хурму, получил одобрение и родительское благословение. Дед, как я и полагал, знал, как заставить хурму быстро созреть.

Отлично. Небольшой доход, зато есть возможность делегировать обязанности.

После разговора я набрал бабушку, рассчитывая, что Каналья у нее, но его там не оказалось. Странно, он должен был мне рассказать, сработали ли объявления. Неужели все зря, и надо снова писать и клеить?

На часах было начало десятого. Или личная жизнь его затянула? Так не шестнадцать лет ему, чтобы поддаваться гормональному шторму.

Еще к Лялиной надо бы зайти, узнать про наши вещи. Похоже, пора вести ежедневник, чтобы не забывать, что запланировал…

В этот момент раздалась трель дверного звонка. По старой памяти я напрягся, потому что мы никого не ждали. Боря на цыпочках вышел из кухни, посмотрел в глазок.

— Паш, это тебя! Дядя Леша.

Вот так здрасьте! И чего не позвонил? Телефонный номер потерял или забыл?

Я открыл дверь. Каналья был при полном параде, с хризантемами. Никак маме букет принес. Да что ж он никак не угомонится? Иногда женское «нет» — это просто «нет».

— Привет. — Я кивком пригласил гостя в квартиру. — Зайдешь? Мамы дома нет, она на свидании.

По его лицу пробежала тень, но он быстро взял себя в руки.

— Тебе дозвониться невозможно, — сказал он. — Занято все время. Ты это, прекращай клеить объявления! Восемь человек пришли. Двое с утра, я одного оставил на испытательный срок. Вроде толковый парнишка, завтра еще одного посмотрю в деле и буду решать. Остальные в течение дня как поперли! Вот нафига ты адрес написал? Работать не дали. Двое чуть не подрались.

— Пусть работают посменно два через два, и не один, а двое, — предложил я. — По-любому еще будут идти, так чего разбрасываться кадрами? Себе оставишь самых толковых, потом переведешь их в другую мастерскую.

— Ее ж еще нет, — с сомнением произнес мой бизнес-партнер.

— После нового года будет, чего тянуть?

— Один пожилой мужчина на «копейке» приезжал, уже ближе к вечеру, этот чуть ли не рыдал, так на работу просился. Говорит, деньги нужны просто край. Я к чему это… — Каналья протянул промасленный листок с телефонным номером. — Он может поработать водителем, отвезти-привезти Эльзу Марковну и всякое такое, потому что я уже не успеваю. Причем и за тысячу согласен. Я и подумал, что это может тебя заинтересовать. Он производит впечатление надежного человека.

— Спасибо. Вот прямо кстати, — улыбнулся я и кивком пригласил его в квартиру. — Зайдешь?

— Давай лучше выйдем на улицу, — предложил Каналья. — Покажу тебе кое-что.

Мы сбежали по ступеням, и Каналья с гордостью подошел к мотоциклу «Урал», стоящему в квадрате света от незашторенного окна. С гордостью прогладил руль.

— Хочу купить. Двести пятьдесят баксов всего.

Я показал «класс».

— Почти новый, девяностого года выпуска, — мечтательно протянул Каналья.

Зарокотал мотор, и Алексей прокатился от дома до дороги и обратно. В голове крутилось: «Извини, браток, но это не Harley, а — Урал!» Возможно, Каналья не дозвонился с первого раза и решил рассказать мне все с глазу на глаз, а заодно новой игрушкой похвастаться. Если так разобраться, я не просто талантливый мальчишка-коммерсант, эдакий похудевший Пончик из «Незнайки на Луне», а его единомышленник и единственный друг.

— Дашь прокатиться? — попросил я, аж сердце зачастило от предвкушения.

Это не мопед, это — мощь и сила! И скорость.

— Увы, он пока не мой. Сделку оформлю — так сразу, — пообещал Каналья. — Но по дороге, где нет ментов. Сам еду на свой страх и риск, уверенный, что успею от них уйти. Видишь, номеров нет?

— Ага. Одобряю задумку. И за номер перевозчика спасибо. Возможно, завтра он понадобится. Прямо сейчас ему и позвоню! Может, все-таки зайдешь?

Он мотнул головой.

— Ехать надо, повозиться немного, я ведь дома ремонт затеял.

— Ты крутой, — похвалил его я. — Очень жаль, что ты — не мой отец.

Алексей вздохнул и изрек:

— Тут уж ничего не поделаешь. Но мы же друг от друга никуда не денемся? Кстати! — Он сунул руку в карман и достал пачку денег. — Вот. Сегодня как никогда поперло. Твоих семнадцать.

Отлично. Пойдут на хурму. Да, завтра ею и займусь. Послезавтра поедем с Ильей поработаем, и начну скупать акции «МММ», надеюсь, они не подорожали.

И тут кое-что пришло на ум.

— Помнишь чувака на «Опеле», что задаток дал? — спросил я и тут же ответил: — Пристрелили его в «Лукоморье», так что забей.

— И что делать с его деньгами? — растерялся Каналья.

— Поделим. Если спросят — отдадим. Только некому спрашивать. Ни жены, ни детей у него, родители умерли, брата своего он сам заказал.

А сам подумал: «Жаль, что машину не оставил, можно было бы на запчасти разобрать и на вырученные деньги хоть немного компенсировать ущерб людям, которым он столько горя причинил».

Пока Каналья размышлял, я сказал:

— Отдай мне мою половину — для дела нужно. Если спросят — верну.

Думал, придется пару дней ждать, но нет, напарник снова сунул руку в карман.

— Если рублями, двадцатка есть.

— Было бы отлично.

— Вот. — Он отдал мне деньги.

Еще немного осталось с продажи кофе. Жаль, что побоялся брать акции на все. А теперь есть на что развернуться.

Распрощавшись с Канальей и вернувшись домой, я сразу же набрал соискателя на должность водителя, звали его Антон Анатольевич, договорился завтра на три. К этому времени я рассчитывал набрать хурмы достаточно для того, чтобы оттарабанить это к бабушке, а оттуда поехать на этой же машине на вокзал. Он запросил всего полторы тысячи. Я обещал перезвонить в полдень в случае форсмажора — мало ли что случится — и подтвердить, что он нужен.

Но, проснувшись утром и выглянув в окно, на фоне ясного неба я увидел густые белые облака, что собрались над горами. Каждый местный знает, что это первый предвестник резкого похолодания на фоне шквального ветра.

Неужели уже? Вроде стихия должна обрушиться после каникул. Как же подводит память, а всего-то тридцать лет прошло.

Значит, планы придется немного подкорректировать.

Глава 27

Око циклона

В половину одиннадцатого вся наша команда собралась возле шелковицы. Глядя на увядшую растоптанную гвоздику, я вспомнил слова песни «Нау»: «Мы живем в городе братской любви, братской любви, братской любви, нас помнят, когда мы мешаем другим». Без бабки, которая нас гоняла, жизнь будто бы лишилась маленького яркого штриха. Был человек — нет человека, а мы даже имени не узнали.

Вперед шагнул Памфилов, отдал честь и отрапортовал:

— Докладывает сержант Памфилов. Взвод в ваше распоряжение прибыл, за исключением рядовой Лихолетовой, рядового Бориса Мартынова и рядового Барика. Прошу прощения, Сергея Борецкого.

— Слился крыса, — пробормотал Кабанов, но я вскинул руку веля ему замолчать.

— Мне тоже Барик не нравится. Я голосовал бы против него, но! В том, что у нас отжали базу, он не виноват, потому что сын за отца не отвечает. Очень прошу проявить тактичность и не травить Серегу, ему и так несладко.

Ко мне скользнула Алиса, протянула плод зизифуса:

— Капитан, примите озверин, вы слишком добрый.

Я отправил плод в рот, скорчил зверскую гримасу — типа он сработал. Памфилов, все так же вытянувшийся по стойке «смирно», спросил:

— Общественность интересуется судьбой младшего товарища Лаки.

— Наташа утром меня сменила. Лаки накормлен и доволен жизнью, все с ним в порядке.

Все заулыбались, я поставил на асфальт ящики, всего их было четыре, осмотрел друзей. Илья положил к ногам сверток, где угадывалось старое одеяло, и сказал:

— Ты просил старье. Тут два одеяла, простыня и мамино старое пальто. Со следом от утюга.

— Отлично. Еще ветошь у кого-то есть?

Димоны синхронно потерли носы и потупились.

— Я тупо забыл, — признался Минаев, Чабанов промолчал.

Алиса развела руками.

— У нас в комнате так мало места, что мы все сразу выбрасываем или раздаем.

Что ж, ожидаемо: все проигнорировали ветошь и возбудились от приключения, связанного с добычей хурмы. Какая ветошь? О чем ты? Да с чего ты вообще взял, что твои бомжи померзнут? Блажь да и только. И если я пообещал сто рублей за каждый добытый килограмм хурмы, то смысл заморачиваться с тряпками? Нужно как-то стимулировать ребят.

— Ден, слушай, у тебя точно нет тряпья? Может, сгоняешь на мопеде, посмотришь? — Я погладил Карпа.

Глаза Денчика заблестели.

— А то!

— И у меня, наверное, что-то есть, — проговорил заинтересовавшийся Минаев.

— А вы потом скатаетесь, Ден у нас — центровой персонаж, надо. Чтобы он пораньше остановился.

Памфилов оседлала Карпа, завел и поехал, провожаемый завистливыми взглядами Димонов. Гаечка сняла с ведра тряпку, которой был завязан его верх — там желтела хурма-королек, и отчиталась:

— Пять с половиной килограммов. Вот весы…

— Верю.

Я отсчитал Гаечке тысячу и сказал:

— Значит, хурму скупаем по сто рублей. Думаю, люди жадничать не будут. Ну, большинство. Сотка ваша за работу. — Я кивнул на соседний двор, где за забором стояло дерево хурмы, ломившееся от плодов. — Можно ходить по дворам, кто стесняется — поговорите с соседями.

Щеки Алисы вспыхнули, она жалобно посмотрела на Гаечку, которой тоже не хотелось ходить по домам и выпрашивать. Я развел руками:

— Кто не хочет — участвовать необязательно. — Я кое-что вспомнил и сказал: — Сегодня Борис заканчивает работы в спортзале, завтра, когда немного запах разойдется, можно начинать тренировки. Так что готовьтесь.

— Е-е-е! — Рамиль от радости прошелся на руках, потом принялся боксироваь с невидимым соперником. — Наконец-то!

Димоны выдохнули и закатили глаза — слава богу, мол, морочиться с хурмой необязательно. Я усмехнулся. Илья точно не будет таким заниматься, остается Кабанов, потирающий сморщенный лоб. Выходит, моя задумка накрылась медным тазом, самому придется весь день посвятить тому, что я уже полностью делегировал. Но что уж теперь.

Ладно, денег сэкономлю, на сэкономленное куплю продовольственных запасов, чтобы нам пересидеть непогоду. Точно помню, что не будет света и тепла. Отопление еще не включили, а когда экстренно запустят ТЭЦ, прорвет трубу. В сложившихся условиях устранить течь будет сложно.

У нас есть газ — хоть будет, на чем приготовить еду. А у кого его нет, те будут по старинке топить печи и их использовать как кухонные плиты.

Ну а пока… Я развернул написанный на обоях плакат, где было выведено красным: «Покупаю хурму. 100 ₽/кг». Это, конечно, не заработки с продажи кофе, но, если ее продавать в Москве по тысяче, то в Гаечкином ведре — пять тысяч. Килограммов сорок раздобыть бы…

Я посмотрел на тучи, клубящиеся над горами. Красиво, черт возьми! Облака такие плотные, что кажется, будто по склонам стекает огромная лавина, если находиться недалеко — дух захватывает, так и кажется, что вот-вот лавину снимут с паузы, и она ринется вниз, сметая поля, деревья, город.

— Кого на приеме товара оставить? — спросил я. — Саша? Зарплата — пятьсот, это ненадолго.

Ян поднял руку, как в школе:

— Меня! Я смогу. И взвешивать умею.

Гаечка посоветовала:

— Наверно, лучше у дороги встать или возле почты, где люди ходят.

Кабанов, все это время молчавший, вскинул голову и, красный, как рак, направился к калитке двора, где росла хурма. Затарабанил в ворота с криком:

— Хозяева! Хозяева!

В этот момент вернулся Ден с неплотно набитым мешком, достал детскую черную шубу.

— Вот, лет на семь, рваная. Шапка из нутрии, моль съела. Мамин старый халат, в пятнах весь, не отстирывается. И куча носков. А! Сапоги еще дубовые с отвалившейся подошвой.

— Отлично. — Я сложил вещи, что принес Илья, туда же, поглядывая на Кабанова, которому, видимо, уж очень нужны были деньги.

Димоны решили тянуть жребий, чтобы узнать, кто поедет первым. Повезло Чабанову, и он укатил домой.

Кабанов уже собрался уходить, но в этот момент калитка распахнулась, и высунулась старушка в платочке, спросила:

— Вам кого?

Кабанов так обалдел, что потерял дар речи, только глазами и хлопал. Алиса покраснела, отвернулась и закрыла лицо рукой. Наконец Кабанчик отмер и пролепетал:

— Вы это… хурму продаете?

— Нет, — мотнула головой старушка, и Кабанов смолк окончательно, впав в тот самый ступор, что одолевал меня в минуты растерянности.

Наблюдавший за приятелем Памфилов рванул на выручку, придержал калитку, когда старушка собралась ее закрыть.

— Погодите! Продайте нам хурму! — воскликнул он. — Вам она ни к чему же, ведь так?

— Она же зеленая, — удивилась хозяйка дома такому напору.

— А мы заморозим, и она поспеет!

Я не видел лица Памфилова, но был уверен, что он сейчас улыбается во все тридцать два, а перед его улыбкой трудно устоять. Ладно, не тридцать два, а двадцать восемь — зубы мудрости у него еще не прорезались.

— У вас хурма, вам ненужная, у нас деньги, — почуяв сомнения, усилил натиск Ден. — Продайте! Хотите, я сам все оборву. Аккуратно, не волнуйтесь, вот этими руками. Достану! Я большой! А вы посмотрите, чтобы не набедокурил. Ну что вам, пара тысяч помешает?

Видимо, старушка тихонько спросила, сколько он заплатит, и Ден сказал:

— Сто рублей за килограмм, откуда у нас больше? По двести на рынке продадим, конфет купим. Ну?

— А деньги-то есть? — спросила старушка с сомнением.

Я подбежал к ней и протянул тысячу.

— Вот, задаток.

Аж морщины разгладились на ее лице. Купюра перекочевала в карман халата. Все вытянули шеи. Хозяйка дала добро, и Памфилов показал «класс», они с Кабановым вошли во двор.

— Во талант, — проговорила Гаечка с завистью, покосилась на Алису. — Идем и мы?

Девушка побледнела, но кивнула, и они медленно потопали от главной дороги в сторону моря, выискивая дворы, где растет хурма. Остановились, потоптались на месте, и Гаечка решилась, подошла к забору, крикнула:

— Хозяева! — От волнения ее голос стал хриплым.

Залаяла собака, кинулась на забор, и девчонки шарахнулись. Крупный пес, похоже, немецкая овчарка — Лаки таким же вырастет.

— Валите! — крикнул Рам и превентивно бросился на выручку — а вдруг перемахнет через забор такая махина?

Но нет, во двор вышел хозяин, дед-армянин в клетчатой кепке, и пес угомонился. Гаечка набралась смелости, улыбнулась.

— Здравствуйте, хозяин! Продайте нам хурму. Мы сами ее оборвем, вы проконтролируете, чтобы ветки не сломали. Сто рублей за килограмм. Вон, у вас два дерева, куда столько девать? Мороз скоро ударит — сгниет все.

— Сто рублей! — воскликнул дед. — Да что мне те сто рублей?

В разговор влезла Алиса:

— На вон том, большом, дереве, тысячи на три-четыре. Но сами смотрите.

— Извините за беспокойство. — Гаечка приложила руку к груди и пошла прочь.

— Двэсти! — начал торговаться хозяин.

— Откуда у нас столько? — развела руками Гаечка.

Я думал, жадность возобладает, но нет, армянин не стал окликать девчонок, и они побрели дальше под надзором Рамиля.

Мы наблюдали, как старушка и Ден вынесли строительного козла. Кабанов залез на него, а высокий Ден обрывал плоды внизу.

Вернулся Чабанов, привез серый мужской плащ с дырой на заднице. К тому моменту Памфилов закончил обдирать хурму и пришел за весами и деньгами, загоготал, надел этот плащ, подбежал к Минаеву, распахнул полы с криком «Бу». Ян покатился со смеху.

Мимо проходил младшеклассник, Ден проделал тот же трюк с ним — пацан выпучил глаза и рванул прочь. Памфилов в распахнутом плаще пробежал немного за ним и упал на траву, сраженный собственной шуткой.

Илья обратился к Чабанову, который тоже смеялся:

— Дим, это чей плащ?

— Деда.

— Дед гулял в парке и встретил девушку, — совершенно серьезно произнес Илья. — Девушка оказалась с собакой.

Памфилов покрутил задом, демонстрируя дырку — и правда, как будто собака порвала — чем спровоцировал новый взрыв хохота. Ян аж валялся и дрыгал ногами. Только Чабанову стало не смешно. Глянув на открытую калитку, Ден взял у меня пару тысяч, весы и побежал расплачиваться.

Минаев уселся на Карпа и сказал:

— Поеду и я ветошь дома поищу, может, есть чё.

Пока Кабанов заканчивал обносить дерево, Памфилов вынес три ящика хурмы и отчитался:

— Шестнадцать кэгэ! — И протянул руку, куда я положил честно заработанную тысячу шестьсот.

Спустя десять минут появился Кабанов румяный и довольный, вынес два ведра плодов.

— Пятнадцать!

Получив три тысячи, он убежал расплачиваться со старушкой. Вот, и всем хорошо. Пока они тут при деле, я отдал Илье деньги, поручив ему заниматься скупкой. Сорок килограммов уже есть, план выполнен. Чем больше мы запасем, тем лучше. После мороза она мгновенно созреет и превратится в кашу. Осталось дождаться Минаева и ехать раздавать ветошь бездомным.

Однако ждал я зря: Димон ничего не привез, пожаловался:

— У нас есть старое одеяло. Зассанное все. Хотел его привезти, да бабка не дала. Сказала, на тряпки пойдет.

Я поймал себя на мысли, что сейчас кажется нормальным пустить на тряпки грязное одеяло, мыть ими посуду, вытирать стол. В будущем так будут делать только потерявшиеся во времени старики.

— Ничего, спасибо за попытку. — Я забрал у него Карпа и крикнул: — Народ, Илья остается за главного, я вернусь через час, максимум — через два.

Где обитали бездомные, я понятия не имел, знал только, что это подвалы, закутки под мостами — места сырые и холодные. Потому поехал к Лидии, чтобы взять Ваню или Светку, и они показали, где искать беспризорников.

Но на калитке висел замок, ключа от которого у меня не было. Видимо, Лидия была на работе, а дети… Я постучал. Потом позвал Лидию, но никто так и не вышел.

Тогда я двинулся вдоль забора, подошел к самому дому и крикнул:

— Эй, это Павел. Есть кто дома?

Ответила тишина. Где они, интересно? Что ж, придется наведаться вечером, а сейчас самое время звонить водителю, говорить, чтобы приезжал к перекрестку у школы в три дня, а уж оттуда — к бабушке, с которой я договорился предварительно, но она восприняла идею нанять водителя скептически. Уперлась рогом, что не стоит тратить деньги, лучше она их себе заберет — все в семью.

Но я считал, что Каналья прав: бабушка за рулем — это риск. Не потому, что она женщина, я знал отличных водителей-женщин. Все-таки возраст берет свое — это раз, два — должна быть предрасположенность к каким-то видам деятельности, так вот у бабушки получалось управлять транспортным средством как нельзя скверно.

Ближайший телефон находился… у нас дома, и я заскочил туда и спросил с порога у Наташки, которая кормила щенка из пипетки:

— Мама вернулась?

Сестра приложила палец к губам и прошептала:

— Тс-с! Спит. Пришла, как вор, закрылась в комнате… Интересно, какой он, ее хахаль? Боря видел «Волгу». Ваще круто! Я аж зауважала ее.

Подумалось, что такой кавалер, скорее всего, женат, и мама будет страдать, но я промолчал. Пусть хоть немного побудет счастливой.

Закончив со щенком, сестра поднялась и проговорила:

— У меня товар заканчивается… Вот деньги, что я тебе должна. Можешь заказать больше?

Я забрал долг, он сейчас нужен как никогда, кивнул.

— Уже. Подумал и добавил в список мужских вещей.

Наташка просияла и обняла меня так, что аж спина хрустнула.

— Спасибо огромное! Обожаю тебя!

А я подивился переменам в ней. Она стала взрослой и рассудительной — по сути, шестнадцатилетняя девчонка играет роль главы семейства и тянет на себе взрослого мужика.

Я погладил ее по спине, отстранился и набрал номер Антона Анатольевича. Тот сразу взял трубку, и я подтвердил, что он сегодня нужен. Подумав немного, позвонил Лялиной — она тоже оказалась на рабочем месте, и поинтересовался, что с нашими вещами, которые нашли при обыске базы.

— Много всего, — ответила Анна грустным голосом. — Мелочь — ладно. Думаю, не будет проблемой забрать боксерские перчатки и чашки, но там обнаружились телевизор и видик. Они тоже ваши?

— Это друга моего, — обрадовался я. — Их родителей ограбили, но они боятся писать заявление…

— Пусть не боятся. Некого бояться, — сказала она.

— Славинов… тю-тю? — Я невольно улыбнулся.

— Да. В общем, пусть пишут заявление как можно скорее, но нужны документы, подтверждающие, что это их вещи.

— Понял! Спасибо огромное.

По пути к друзьям я думал, что жизнь-зебра: за черной полосой наступила белая.

А когда прибыл на место, обалдел: к имеющимся ящикам хурмы прибавилось еще столько же, и до трех дня было еще два часа!

— Двадцать килограммов! — гордо отчиталась Саша. — Это мы с Алисой добыли! И еще Памфилов работает, примерно столько же будет.

— Круто! Вы — герои. — Я отсчитал им деньги и засомневался, что такой объем влезет в «жигули».

Ну вот и отлично. Все сыты, все целы. Осталось развезти все это добро, и дело в шляпе.

К трем часам дня высилась гора из деревянных ящиков. Все приобретения я записывал: без восьми килограммов центнер! Деду дней на десять. Буду отправлять понемногу, для ассортимента, ведь виноград еще есть. И вечером надо узнать у деда, как пошло мамино вино.

Антон Анатольевич, совершенно лысый мужчина пенсионного возраста, приехал минута в минуту, пожал мне руку, присвистнул, глядя на нагромождение ящиков.

— Влезет? — спросил я с сомнением, увидел багажник на крыше автомобиля и сам понял: все поместится.

— А то! — выпятил грудь мужчина и принялся складывать ящики в багажник.

Если еще пару дней запасаться хурмой, на первое время вопрос с товаром решен. И с водителем — решен. Я посмотрел на клубящиеся над горами облака. Остался только вот этот вопрос, но погода не в нашей власти.

Глава 28

Счастья всем!

— А давай мы еще поработаем? — предложил Памфилов, ударник труда. — Ты это все отвези, потом за второй партией приедешь, тут хурмы немерено! Зуб даю… нет — глаз! Что будет столько же или больше.

Подтверждая его слова, вдалеке появилась Гаечка, возглавлявшая шествие. За ней Кабанов и Рамиль тащили ящики с хурмой. Вот теперь точно сто килограммов!

Я посмотрел на Антона Анатольевича.

— Вы как? Время есть?

Смущенно отведя взгляд, тот прошептал:

— Еще семьсот… пятьсот рублей — и все сделаем. До девяти я свободен.

Рассчитавшись с друзьями за еще двенадцать килограммов, я обратился к Илье:

— Дружище, тут такое дело… Поступила информация, что Славинова пристрелили.

Слушавший нас Ян издал возглас радости и побежал по дороге самолетиком.

— Собаке собачья смерть, — прошипела Гаечка.

Подождав, пока друзья утихомирятся, я продолжил:

— Это присказка, а сказка вот в чем. На базе нашли видик и телевизор, возможно, Илья, ваши. Чтобы их забрать, твой отец должен написать заявление в милицию. Ну и предоставить паспорта изделий. Надеюсь, они сохранились. Только я тебе ничего не говорил.

— Видик вернется! — улыбнулся Ян и подпрыгнул.

— Паспорта есть, — кивнул Илья.

— Поговори с отцом, и чем раньше, тем лучше, а то менты себе заберут, — посоветовал я и сказал друзьям: — Работайте, братья! Илья, вот двадцать тысяч, надеюсь, хватит, чтобы расплатиться. Я поехал, буду не раньше шести вечера.

Все это время я ловил на себе заинтересованный взгляд армянина, который отказал Гаечке и наблюдал за нами из-за забора. Давай, дедуля, созревай! Еще килограммов тридцать собрать — вообще песня будет.

Я уселся на переднее сиденье, поджав ноги, назвал бабушкин адрес и, опустив стекло, крикнул Илье:

— Карп на тебе.

Сейчас поеду к бабушке, познакомлю ее с Антоном Анатольевичем, мы отнесем в подвал хурму, потом повезем товар на вокзал, я выйду на рынке, а дальше сяду н автобус — и к друзьям. Затем бабушка отправится на вокзал, передаст фрукты проводникам, вернется домой, а мы с водителем сгоняем за второй партией хурмы. После я на Карпе заберу Бузю, и мы повезем вещи детям, как раз все будут на месте. Еще неплохо бы им круп и тушенки привезти… нет, тушенку не стоит — сразу съедят. А на крупах три дня продержатся, пока непогода не утихомирится.

Когда выехали на главную дорогу, Антон Анатольевич сказал:

— Тебя мне Бог послал, честное слово! Пенсия маленькая, работы нет, Валечка у меня лежачая, деньги нужны — просто край.

— Что с ней? — спросил я для поддержания беседы.

— Перелом шейки бедра, — вздохнул он. — Она молодая еще, пятьдесят пять лет. Операцию бы… Но дорого. Очень дорого, не хватит, даже если все продать. — Подумав немного, он продолжил: — На самом деле работа в мастерской от звонка до звонка даже хуже. А тут и деньги, и свобода. Хозяйство ведь тоже на мне. А сыновья… Помогают, конечно. Но не для того мы их растили, чтобы привязать к себе и превратить в сиделок. Пусть вьют гнезда, строят свою жизнь.

Я слушал и кивал, вспоминал приятеля, который всю сознательную жизнь посвятил матери и нес свой крест, как знамя. В итоге ни профессии, ни семьи, ни детей. И тут дело даже не в том, молодец он и заботливый сын или рохля, позволяющий вить из себя веревки, а в родителях, которые уловками и манипуляциями воруют жизни своих детей и привязывают их к себе.

— Я ведь чего больше всего боюсь, — продолжал изливать душу водитель, — если со мной что-то случится, все ляжет на плечи Стаса или Ивана. Валя тоже это понимает, и не переживет…

— Все будет хорошо, — проговорил я и подумал, что вот это и есть любовь — когда люди жертвуют собой ради близких. Бескорыстно, в ущерб себе.

— Как долго тебе потребуются мои услуги? — спросил водитель.

— Еще месяц точно, потом — с большой вероятностью. С бабушкой поговорите, в основном она будет кататься.

Мы свернули с главной дороги, запруженной огромными фурами, и по серпантину поехали в Васильевку.

Бабушка и Каюк возились в сарае: куриный помет складывали в огромные бочки, чтобы он там перебродил и к весне сгодился для удобрения. Боцман, увидев меня, вскочил и прижал уши. Я указал на него пальцем:

— Выговор тебе! Кто не следит за территорией?

— Он уже пожилой, — защитила питомца бабушка. — Восемь лет ему. Слышать стал хуже.

— Я привез водителя и центнер хурмы. Место в подвале освободили? Чую, это еще не все.

— Освободили! — воскликнул Каюк, с радостью оставляя свое нечистое занятие. — Погнали грузить.

— Ба, готовься — поедете на вокзал, — распорядился я.

Бабушка неспеша последовала за нами, держась за поясницу. В кухне взяла трубку и, раскурив ее, вышла к Антону Анатольевичу, который почему-то так распереживался, что аж взмок.

Мы с Каюком принялись таскать ящики в подвал и складывать друг на друга у дальней стены, над которой не было полочек с многочисленными банками с вареньем, соленьями и компотами.

Тринадцать ящиков встали друг на друга и уперлись в потолок, три остались в машине и сегодня поедут в Москву вместе с двумя коробками груш, которые хранились здесь же, и пятью ящиками винограда.

— Мариам возит только сладости, — отчиталась бабушка, выпуская кольцо дыма. — Я передоговорилась с бригадиром, он уверяет, что «холодильники» забиты под завязку — товар девать некуда. Так что до февраля фрукты будут.

Как раз дед накопит на «запорожец».

Закончив с погрузкой-разгрузкой, я и Каюк, который так же работал грузчиком на вокзале, уселись в машину, заполнив салон — бабушка заняла переднее сиденье. Ящики сложили в багажник, а что не влезло, пошло на крышу жигуленка.

В центре я их покинул и рванул искать Бузю, который где-то промышлял мойкой машин. Не нашел. Заскочил в магазин, купил два килограмма риса и гречки — бездомным. Направляясь к остановке и думая, что до отправления автобуса еще двадцать минут, я глянул на ступени возле центрального входа, заметил валютчика. А не узнать ли, как обстоят дела?

Павел как раз не был занят, поприветствовал меня и сходу сказал:

— Сегодня долларов нет: крупный заказ. До завтра терпит?

Покосившись на его напарницу и подругу сердца, лузгающую семечки из бумажного кулька, я мотнул головой.

— Я по другому вопросу. Слышал от бати, что главаря «Славян» завалили. Так что опасности больше нет.

Валютчик растянул губы в недоброй ухмылке, подумал, говорить или нет, и все-таки решился:

— Войтенко-младшего тоже… того. Рынок теперь под грузинами. Жена Руслана хозяйка только номинально.

Как же хотелось продемонстрировать осведомленность, сказать, что в курсе, кого и за что застрелили, но решил не отсвечивать и просто спросил:

— Это хорошо или плохо?

— Наверное, хорошо. Олег-то крысой оказался…

Подошла блондинка с волосами, стоящими дыбом, в вырвиглазной розовой олимпийке и штанах-«мальвинах». Увидев ее, Павел развел руками и крикнул:

— Сотку недобрал. Ждешь?

— Хрен с тобой!

Демонстративно чавкая жвачку, женщина удалилась. Типичная представительница эпохи, хоть на фото ее — и в учебник.

— Удачи! — сказал я и удалился, кивнул напарнице Леночке.

Та кивнула в ответ, выплюнула шелуху, и она повисла на ярко-розовой губе.

В автобусе я думал о вечернем звонке деду, о поездке к сиротам, видике Каретниковых, о работниках Канальи и новом водителе. Мысли крутились каруселью, разлетались и собирались в другую картинку калейдоскопа, меняя приоритеты.

Хурма была лишь незначительным эпизодом, не слишком денежным, так, развлечением для поддержания штанов, потому выпала из мыслей.

Каково же было мое удивление, когда под нашей шелковицей я заметил нагромождения ящиков, словно там открылся пункт приема стеклотары. Я аж с шага сбился. Сколько там? Сто процентов, в два раза больше, чем было!

Вокруг толпились люди, мелькала Гаечка с весами, Алиса распределяла хурму из ведра по ящикам. Илья наблюдал за процессом, опершись на мопед. Видимо, он устал отбиваться от атак: «Ну дай прокатиться, че те, жалко, что ли?»

И куда все это изобилие теперь девать? В подвал если и влезет, то забьет его под завязку. Ладно, разберемся.

Илья увидел меня, оживился и передал пост возле мопеда.

— Все, я домой, с отцом говорить, он сегодня раньше пришел.

— Удачи! Пусть все получится. — Я скрестил пальцы.

Ко мне подбежал Ян с листком, куда он записал, кто и сколько добыл хурмы. Памфилов — 85 кг, Кабанов — 25 кг. Гаечка/Алиса — 38 кг. Рамиль — 15, Чабанов — 26. Ян — 24. Двести килограммов!

Двести пятьдесят тысяч чистыми, если в Москве продавать по тысяче, моих сто двадцать. Но это очень и очень не сразу.

— Это как вы смогли? — удивился я, перебирая плоды.

Ян с готовностью рассказал:

— Я на приемке стоял. Ден пробежал по дворам, поорал, что тут принимают хурму, люди и пошли. Пока я тут с весами, он еще раз пробежался по дворам. Уболтал людей и желающих под себя подгреб. — В голосе проскользнула обида, замешанная на зависти.

— Ну так правильно, он же бегал, зазывал, уговаривал людей, его и выручка. У тебя тоже дела неплохи. — Я отсчитал 2400, и радостный Ян ускакал домой.

— Боря приходил, — сказал Рамиль, получая деньги. — Он закончил в спортзале. Так че, завтра тренировка? А то сил нет, застоялся я.

— Предварительно завтра в шесть, — объявил я. — Еще ж с дрэком надо договориться.

— Боря говорит, договорился, — сказал Рамиль.

— Все равно надо уточнить. Все, народ, до завтра.

— Какой «до завтра»? — Возмутился Памфилов. — Работы немерено! Кстати, деньги гони!

— Остынь, Ден. Везти не на чем, хранить негде. Вот тебе стартовый капитал. — Я отдал заработанные им деньги. — Можешь купить на них хурмы, а на неделе продать ее мне, когда склад освободится. Ну реально негде ее держать, думал, меньше получится, а нас просто завалило!

Таким довольным я не видел Денчика никогда. У него на руках было десять тысяч! Целое состояние! Уверен, он сделает, как я сказал, запасет товар, потом продаст его мне. Эх, чего мы такие мелкие⁈ Вот кого я без раздумий взял бы раскручивать новый товар или услуги.

— Ты это сказал! — ткнул в меня пальцем Ден и ускакал вместе со счастливым Кабановым.

Рам потряс мою руку и тоже удалился. Девчонки уходить не спешили, расположились на корточках возле ящиков, Димоны тоже остались. Молчание нарушила Гаечка:

— Пашка, как же здорово, что ты это все замутил! Ну, не только хурму, а вообще! Теперь хоть есть что пожрать дома. И шмотки нормальные. — Она с гордостью расправила футболку с «Ганз-н-Роузес». — И вообще круто, что ты у нас есть!

Алиса кивнула, потупилась. Подумала немного, вскочила и обняла меня.

— Спасибо за… За все.

Я вытаращил глаза. Обычно хорошее к себе отношение люди воспринимают как должное. Мало того, начинают требовать больше и больше, обижаются, не получая, чего хотят. А мои друзья — все понимают! Как же это здорово! Только, вот, Минаев красный от злости, что Саша не его похвалила.

В пятнадцать лет все друг в друга влюблены, возраст такой. Большинство стесняется первого чувства и поглядывает на объект вожделения украдкой. Сам таким был, и здорово, что эти воспоминания у меня есть, потому что теперь девушки перестали быть для меня тайной, запретным сладким плодом, который торопятся вкусить все юноши.

— Покажешь щенка? — жалобно сказала Алиса, отстраняясь.

— Там Наташка, она покажет, я домой попаду очень нескоро.

Гаечка разочарованно вздохнула, они с Алисой переглянулись. Неужели и они на меня запали? Только бы топиться не начали, потому что у меня нет времени на детские страсти, а для них все будет слишком всерьез, слишком на грани.

Водитель подъехал, когда уже начало смеркаться. К тому моменту местные принесли еще четыре ведра хурмы, а со мной осталась только самая стойкая Гаечка — Алиса убежала домой. Знала бы она, что любовь в ее матери проснулась по моему велению и хотению… Впрочем, нет, хорошо, что она этого не знает.

Мы определили ящики в багажник, на багажник, в салон, на переднее сиденье, и мне места не хватило. Так что придется Антону Анатольевичу разгружать машину вместе с Каюком. Ничего страшного, в ящике максимум килограммов семь — вполне подъемно и для юного, и для пожилого. Станет тяжело — вместе будут носить. Подумав немного, я сразу расплатился с водителем и отправил его в Васильевку, а сам погрузил мешок с вещами на Карпа и полетел к себе на дачу, надеясь, что все уже дома.

Пролетел мимо нашего дома, выхватил взглядом квадрат окна кухни.

Еще немного по хорошему асфальту и — поворот в дачный кооператив, где глаз выколи и безопаснее спешиться — есть риск не заметить колдобину и разбиться.

Пока катил мопед по узкой грунтовке между заборами, оплетенными ежевикой и хмелем, собрал стаю мелких собак, которые кидались на Карпа и норовили ухватить его за колесо. Тех, что покушались на меня, я отгонял хворостиной.

— Вот подрастет Лаки, даст вам дрозда, гопота вы деревенская, — ворчал я, отгоняя мелкую особо злобную собачонку. — Отвали, сгусток ненависти!

Зимой тут обитаемых было домов восемь, и над каждым горел ореол света, видный издали. Дом по соседству с моим был отлично освещен, фонари горели прямо на воротах, и свет падал на калитку. В окнах дачи тоже горел свет. Я толкнул калитку, она оказалась заперта на щеколду, но несложно было просунуть руку в щель между досок и открыть ее, что я и сделал.

Прошел к порогу, постучал в дверь.

— Лидия! Это Павел, мне нужен…

В окно выглянула Лидия, открыла дверь и улыбнулась, как родному.

— Павлик, привет! Что-то случилось?

Я обернулся и рассказал, что неплохо бы заколотить щель в заборе, чтобы чужие не ходили, а то наркоманы шастают, тащат все, что плохо лежит. Выскочили Ваня со Светкой, облепили меня. Подождав, пока они утихомирятся, я перешел к цели визита:

— Скоро холода, тут они всегда наступают внезапно. Собрал вещей бездомным, хочу отвезти им, но не знаю, где они живут. Может, Коля…

— Знаю! — крикнул он из комнаты, вылетел в прихожую. — Знаю. Но это хреновая мысль. Не советовал бы.

— Почему? — удивилась Лидия.

— Ну-у… Они всех ненавидят. — Бузя скривился, силясь объяснить и не находя нужных слов. — Весь мир против, только они вместе поняли?

— Так что, им теперь погибать? — покачала головой Лидия.

Малолетние преступники самые жестокие. А беспризорники — потенциальные преступники, брошенные, никому не нужные, терпящие подзатыльники, отбивающиеся от извращенцев. Они ждут от мира только зло и готовы платить тем же.

Шевельнулась малодушная мысль отказаться от этой идеи, но я отогнал ее. Необязательно же заходить в их логово.

— Вы не находили тут ветоши? — обратился я к Лидии. — Старые одеяла, простыни, пальто, плащи.

— Покрывало есть заплесневелое, — ответила она. — Рваный пододеяльник. Пальто, битое молью.

— Хорошо. Все пойдет. Эти вещи могут спасти чью-то жизнь.

Бузя почесал подбородок. Сморщил нос и сказал еще раз:

— Не надо ехать туда ночью. Это ж отморозки! Разденут и башку проломят.

— Значит, просто оставлю вещи и — назад. А ты подстрахуешь. Там же совсем мелкие есть. — Я погладил Свету по голове. — Такие вот. Замерзнут, жалко.

— Ну, смотри. Но да, я подстрахую. Но близко не пойду.

Лидия принесла обещанное, я дал детям по двести рублей на сладости, набил мешок под завязку, но простыня не влезла, и Бузя пообещал нести ее в руках.

Прорвавшись сквозь свору собак, мы уселись на мопед и тронулись, Бузя накинул ее и крикнул:

— Я Бэтмен! Е-е-е! Бэтмен!

Дав ему порезвиться на сельской дороге, я сказал:

— Сними и не нарывайся. Менты могут остановить.

Он послушался.

* * *

Когда мы приехали на место, уже стемнело. С гор тянуло сыростью и прохладой, усилился ветер.

Это был старый двухэтажный дом под снос, стоящий недалеко от заболоченного участка, прямо возле мерно рокочущего моря. Фасад делила трещина, словно дом разломил надвое великан. Окна были заколочены фанерой, штукатурка отвалилась, а белокаменные стены пестрели надписями, среди которых, к своему удивлению, я не нашел традиционного трехбуквенного слова. В основном это были прозвища и имена. Особенно выделялось «Зая», обведенное траурной рамкой. В этой рамке — цифры: 21. 02. 1982 — 09. 03. 1993. Даты рождения и смерти.

Внутри дома плясали отблески огня, доносились голоса и детский смех.

— Здесь зимовье, — прошептал Бузя и отступил на шаг. Напомнил: — Я не пойду и тебе не советую.

— Забери мопед и жди там. — Я кивнул на торец жилого дома метрах в пятидесяти отсюда.

Казалось бы, после того, как явился в логово бандитов и потребовал аудиенции с главарем, я ничего не должен бояться, но проснулся детский страх перед отребьем и на минуту поглотил разум. Но я переборол страх, постучал в заколоченное фанерой окно.

— Эй, бродяги, есть кто?

Понятия не имею, как беспризорники друг к другу обращаются, казалось, «бродяги» — не обидно и по-взрослому.

В щели между досок мелькнул глаз, даже в темноте были видны красные капилляры, расчертившие белок.

— Ты кто? — хрипнули голосом, который только начал ломаться.

— Неважно. Скоро холода. Я вам вещи теплые привез. Не супер, но согреться хватит. Они вот тут, в мешке.

— Да пошел ты знаешь куда?..

Паренек рассказал, как он моя труба шатал, и отправил меня в пешее эротическое путешествие под радостный визг и свист малолетних бродяжек.

— В оппу себе засунь! — заключил он.

— Боюсь, не влезет, — парировал я и прислонил мешок к стене, медленно пятясь. — В общем, это вам. Безвозмездно, то есть даром. Там еще немного хавки.

В доме завозились, донеслись шаркающие шаги. Драка с теми, кому я хотел помочь, в мои планы не входила, и я быстрым шагом поспешил удалиться.

Преодолел полпути, когда из старого дома высыпали темные силуэты, обступили мешок, двое направились за мной.

— Косой, не гони, — проговорили взрослым голосом, и парочка остановилась.

— Наглухо отбитые, — сказал Бузя, наблюдающий за мной из-за соседнего дома, выкатил Карпа. — Погнали.

— Да, отмороженные. — Я подошел к нему, завел мопед, и мы покатили домой.

Отбитые, наглые, да, но — живые, вот пусть такими и остаются — живыми. Вдруг для кого-то из них не все еще потеряно?

В спину подгонял пронизывающий все усиливающийся ветер. Неужели ждать бурю со дня на день, а не через неделю?

В принципе, бояться нечего: все самое важное сделано: товар в Москву отправлен, помощники Каналье найдены, запас продовольствия Лидии доставлен, свечи домой куплены, холодильник полон — несколько дней можно переждать.

Что ж, предупрежденный вооружен!

Эпилог

Пятница, 5 ноября 1993 г.

— Давай скорее, — торопил Илья, сидящий на мопеде сзади, он больше меня боялся опоздать на тренировку, назначенную на шесть вечера.

Мы тащились за зерновозом, который то и дело съезжал на обочину и поднимал облако пыли. Казалось, и в носу, и в бронхах цемент.

— Как? Видишь — он виляет прицепом, — проорал я, чуть повернув голову. — И на обочинах ямы — или сами убьемся, или сбросит нас в кювет. К тому же темнеет, не видно тех ям.

— А обогнать?

— Мощности не хватает. Нас же двое. Вот если ты спрыгнешь и побежишь…

Илья выдохнул так мощно, что воздух из его легких зашевелил завитки волос у меня на затылке.

Сегодня я осваивал целину в курортном городе, находившемся на западе. Расстояние от моего села до этого населенного пункта — семьдесят километров, и полпути можно было ехать не по центральной трассе, а по дороге, тянущейся между селами, где машин мало и грузовики попадались редко. Потерпеть фуры надо было всего шесть километров от спуска с горы до города, потому мы решили ехать на мопеде.

Торговля шла плохо: это место пользовалось популярностью только летом, и то в основном у стариков и мамаш с детьми — из-за песчаных пляжей и мелководья. Было много ведомственных санаториев, где не платили зарплату. Я заходил в три и предлагал кофе. Люди нюхали пробник, вздыхали и говорили, что выложить ползарплаты за роскошь они не могут.

В одном санатории женщины выглядели такими заморенными, что я пожалел их и заварил кофе в большой чашке. Так они ту чашку передавали из рук в руки, как кубок с драгоценным вином, зажмуривались, охали и вздыхали аромат.

Оставив попытки продать что-то в бюджетных учреждениях, я наведался на рынок, там с горем пополам продал две пачки в ларек, еще три — в магазин сладостей. Ни в кафе, ни в магазинах не взяли такой дорогой товар.

Раньше я расстроился бы столь кислым успехам и повесил бы нос, ходил бы от точки к точке снулой рыбиной, но теперь, помня, как был на стрелке с бандитским боссом, я разозлился, скрипнул зубами и двинулся по вещевым рядам, где народ богатый. У армянина с джинсами осталась одна пачка, у торговки кожаными пальто — две, еще две купила продавщица соболиных, норковых, лисьих шапок.

Чуть в стороне мордатая краснощекая тетка держала в руках шапки из нутрий — видимо, разводили зверьков, выделывали шкуры, а шапки шили на заказ.

Азербайджанец с гранатовым соком и чурчхелой долго торговался, но все-таки взял пачку. Итого одиннадцать — лучше, чем ничего, но хуже, чем я рассчитывал — все-таки уже два часа дня! К этому времени я продавал почти все.

Обойдя все заведения на рынке и возле него, я поехал в центр, где заходил в магазины, стучался в ларьки, приставал к валютчикам. Но везде получал от ворот поворот.

Чтобы не пасть духом, представлял себя Памфиловым, который мог бы уговорить кого угодно, улыбался, и улыбался, и улыбался… Без толку.

Остались кафе и рестораны на набережной, и можно домой. Алгоритм был такой: Илья остается с деньгами, товаром и мопедом, я беру две пачки — типа у меня больше нет — и иду общаться.

Два часа работы — три пачки кофе. В межсезонье многие заведения закрылись, те. Что остались работать, потеряли в прибыли. По дороге домой я заскочил в два магазина одежды — безрезультатно.

Итог: четырнадцать пачек и уверенность, что нечего тут ловить. Но, с другой стороны, это выведенные из оборота 182 000 рублей. Чуть больше трети суммы, что подарил Чиковани — то, что я планирую вложить в ценные бумаги, обернуть и часть снова вывести. Доллары же отправлю деду.

На все наберу акций «МММ». Они были по 9300, надеюсь, больше не подорожали. По идее, скачок должен быть на следующей неделе, и у меня есть выходные, пока есть смысл их нагребать.

Наконец мы свернули на проселочную дорогу, и я развил максимальную скорость. Как там в песне из будущего? «Ветерок мои губы колышет».

В десять минут шестого я был в центре. Под неодобрительное бормотание Ильи заехал в пункт продажи акций «МММ», увидел, что курс продажи прежний: 9300. На 176 400 купил восемнадцать акций. Глядя на меня, Илья занял четыре тысячи, добавил к тому, что у него было, и купил себе одну. Итого их у теперь две акции.

Без пятнадцати шесть я был дома, на ходу сожрал гренку — знаю, нельзя перед тренировкой, но быть голодным еще хуже, переоделся и поехал в школу. Возле входа ждал Петрович с ключами, мелкий, верткий, отличавшийся от толпы подростков только лысиной и очками.

Все наши были в сборе, включая Лихолетову и Каюка, только Барик прийти побоялся, зато вместо него был Мановар из параллельного класса, с которым дружили Ден и Кабанов.

— Все в сборе? — Петрович пересчитал нас по головам.

— Да! — крикнул я.

Тогда завхоз дал ключи Борису и хлопнул его по спине.

— Веди, герой! Торжественное открытие объекта по праву принадлежит тебе!

Борис просиял, взял ключи, вскинул голову и зашагал первым, открыл дверь и повел нас по галерее в спортзал. Долго возился с ключом, отпер ее, вошел первым и посторонился.

Следующим переступил порог я и замер, отвесив челюсть. Это — наш спортзал, унылый и задрипанный? Новая краска сияла, и на пол было страшно ступать. Стену, что напротив входа, Боря трогать не стал, с середины и до потолка там были окна, затянутые сеткой. К баскетбольному кольцу тянулись двое: чернокожий баскетболист и наш Ткаченко почти закинул мяч в кольцо. Оба были в два человеческих роста, почти как живые, на лицах — азарт, борьба, у негра рот раскрыт, губы Ткаченко сжаты.

— Охренеть! — воскликнул Памфилов, покосился на Петровича и хлопнул себя по губам.

Переобувшись, он выбежал в центральный круг, посмотрел на стену за моей спиной и отвесил челюсть. Я тоже обернулся.

Один спринтер, воздев руки и раскрыв рот, разрывал финишную ленту, все еще продолжая бежать. Отставая на шаг и наклонившись, за ним пытался угнаться соперник: лицо перекошено, лоб блестит от пота, мышцы напряжены…

Нет, это не рисунок мальчишки. Это — работа состоявшегося художника. А ведь ему и четырнадцати нет!

— Борис, ты мастер! — выдохнула Гаечка.

— Это великолепно! — сказал Илья.

— Неожиданно и приятно. Не думал, что получится так здорово! — пророкотал Петрович.

Борис сиял ярче солнца. Все принялись его хвалить и поздравлять, он аж зарделся. Когда фонтан восторга иссяк, я собрался объявить начало тренировки, но меня опередил Илья, выбежал в центральный круг к Памфилову и воскликнул:

— Друзья! Мой отец сходил в милицию и забрал все наши вещи, а еще… В общем, приглашаю всех, кто сможет, сегодня в семь вечера ко мне на просмотр фильма «Безумный Макс-3». Ну, про который мы говорили в лесу.

Рамиль прошелся на руках. Алиса сделала «колесо», Димоны просто заорали:

— Да-а-а!

А я подумал, это значит, что Каретниковым удалось вернуть украденные телевизор и видик — бандиты отнесли их на базу и не вывезли оттуда.

Подождав, когда вторая волна радости схлынет, я объявил:

— Построились! Разминка!

Ребята выкладывались на все сто, подогретые впечатлениями от Бориных рисунков и простимулированные предчувствием удовольствия. Нагрузку я дозировал, понимая, что после перерыва нас одолеет крепатура, и мы будем передвигаться, как робот Вертер, танцующий ламбаду.

Из-за отсутствия снаряжения, во второй части тренировки у нас была борьба. К радости Петровича, закончили мы ровно в семь, он записал наши фамилии в тетрадь посещений и отпустил восвояси.

На улице мы наперегонки, вопя и улюлюкая, рванули к Илье смотреть «Безумного Макса».

Набились в зал, как селедки. Домой ушла только Лихолетова — у нее родители звери. Я, Борис, Мановар заняли диван. Алиса и Гаечка, как птички на жердочках, устроились на подлокотниках, остальные расселись на полу на ковре. Илья выключил свет, оставил только ночник на стене, и все, разинув рты, уставились на экран.

Говорят, все события идут по спирали. Впервые за долгое время я ощутил себя в безопасности, в окружении людей, которым можно доверять, и понял: все, что я делал, все мои риски стоили этих минут.

Все у нас только начинается! Сейчас мы в наивысшей точке спирали, а следующая сделает нас еще счастливее и роднее.

Восьмая книга закончена. Девятый том здесь: https://author.today/work/404659

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Вперед в прошлое 8

Content

Вперед в прошлое 8

Глава 1 Лягушка в Кузинатре

Глава 2 Герой приходящей эпохи

Глава 3 Славяне

Глава 4 Мой папа — … !

Глава 5 Закулисье

Глава 6 Менты, торпеды и все-все-все

Глава 7 Рынок, бабки, два стола

Глава 8 Погром

Глава 9 Самый умный, да?

Глава 10 Дела житейские

Глава 11 В тихом омуте

Глава 12 Такой вот символизм

Глава 13 У меня зазвонил телефон

Глава 14 Расстрелять!

Глава 15 Груздь в кузове

Глава 16 Враг моего врага

Глава 17 Рассказывай!

Глава 18 Дело Тома Сойера

Глава 19 В воздухе запахло изменой

Глава 20 Не подставляться, не подставлять

Глава 21 Хищник и Чужой

Глава 22 Ухо или палец?

Интерлюдия Георгий Чиковани

Глава 23 Поступки и последствия

Глава 24 Ты кто?

Глава 25 Лаки

Глава 26 Горшочек, вари!

Глава 27 Око циклона

Глава 28 Счастья всем!

Эпилог

Nota bene