Головин Андрей Андреевич

Тыл-фронт

А. Головин

Тыл-фронт

роман

Книга первая

Мертвая полоса

Часть первая

На широком фронте

Глава первая

1

Быстро темнело. Чем гуще становились сумерки, тем сильнее кровянился закат. А с востока медленно надвигались тяжелые громады свинцовых туч. Они устрашающе нависли над густой мережей воздушных заградителей, над притихшей, затемненной Москвой.

Город погружался в густую темноту. Словно радуясь отсутствию уличного освещения, тьма торопливо заполняла проспекты, разливалась по площадям, окутывала громады зданий. Изредка в нее вонзался ослепительный луч прожектора. Когда огненный столб вставал где-либо впереди, Георгий Владимирович быстро опускал голову, прикладывал руку козырьком к папахе и старался смотреть под ноги. Свернув на Софийскую набережную, он неожиданно столкнулся с каким-то гражданином. Тот шел торопливо, низко опустив голову.

— Простите! — быстро сторонясь, буркнул прохожий, но, скользнув взглядом по его фигуре, торопливо спросил: — Товарищ генерал, говорят, будет объявлено осадное положение?

— Я ничего не знаю! — сухо бросил Георгий Владимирович, обходя встречного. «Можно было ответить то же, но вежливее, сейчас же подумал он. — Нервы шалят… Осадное положение!.. И где? В Москве!..»

Столица казалась Георгию Владимировичу затаившейся, настороженной, военной. Он знал, что из москвичей было сформировано и отправлено на фронт двадцать пять отдельных батальонов. Сегодня утром на фабриках и заводах объявили, что немцы в двадцати пяти километрах от города. К вечеру поползли тревожные слухи — через день-два город будет объявлен на осадном положении.

Генерал подошел к Управлению кадров Наркомата обороны, предъявил удостоверение личности, поднялся по лестнице на второй этаж и заглянул в открытую дверь дежурного. Навстречу ему из-за стола поднялся полковник.

— Генерал-лейтенант Савельев? — осведомился он и извиняющимся тоном добавил: — Получил распоряжение срочно ознакомить вас с приказом о назначении: пришлось побеспокоить…

— Куда назначили? — непроизвольно спросил Савельев.

— Дальневосточный фронт. Командующим Отдельной Приморской армией.

Полковник положил на приставной стол папку с приказом и сказал:

— Прочтите и распишитесь.

Георгий Владимирович прочитал приказ. В душе шевельнулось чувство разочарования и досады. Приказ Ставки явился для него полной неожиданностью. Он окончил Академию Генерального штаба и ожидал назначения в действующую армию. И вдруг Дальневосточный фронт…

— Товарищ генерал-лейтенант, — прервал раздумья голос полковника, — у бокового подъезда ожидает машина заместителя начальника Генерального штаба. Он приказал вам явиться к нему в ГКО[1].

Из управления Савельев вышел обескураженный, с неутихшим чувством недовольства. «Кто же вспомнил в эту годину Дальневосточный фронт!» — с раздражением думал он, усаживаясь в машину.

По дороге вспыхнувшее в душе раздражение постепенно сменилось чувством сознания воинского долга, и в Государственный Комитет Обороны он явился убежденным в неоспоримости своего назначения.

Генерал Василевский встретил его приценивающимся, изучающим взглядом.

— Ознакомились с приказом? — чуть прищурившись, спросил он.

— Ознакомился!

— Довольны назначением?

— Признаться, не совсем.

Василевский удивленно приподнял брови.

— Рассчитывал попасть в действующую армию, — пояснил Савельев.

— Это — хорошо, — медленно проговорил Василевский, внимательно глядя Георгию Владимировичу в глаза. — К сожалению, не все военачальники думают так: некоторые считают себя бессильными, неспособными что-либо противопоставить немцам и оттого стремятся подальше от фронта. Вообще, обстановка очень крутая, генерал: бьют нас немцы…

— Учат воевать, — вставил Савельев.

— Слишком дорого обходится эта учеба. Все войска Юго-Западного, фронта, державшие оборону на левом берегу Днепра, окружены восточнее Киева. — Василевский надолго умолк, словно предоставляя собеседнику оценить сложность создавшегося положения. Потом тяжело вздохнув, продолжил: — И если, генерал, в это время Государственный Комитет Обороны находит целесообразным назначить вас на Восток — это большое доверие и, я бы сказал, большая честь. Здесь положение ясно: нужно бить, бить, всеми способами и средствами. Для этого необходимо только умение и сила. Там нужна еще и политическая проницательность: когда на японскую провокацию ответить огнем, а когда оттолкнуть, не ввязываясь в драку.

— Мой предшественник?..

— Болен. Условия позволяли — с заменой временили. Сейчас положение там обостряется: Квантунская армия приведена в готовность номер один.

— Когда я должен выехать?

— Ваша семья где?

— На Дальнем Востоке… Вернее, сейчас эвакуирована в Сибирь.

— Тогда завтра и отправляйтесь, — заключил Василевский. — Здесь сейчас находится командующий Дальневосточным фронтом и секретарь крайкома партии. Вылетают завтра, с ними и отправитесь.

— Слушаюсь! — Савельев встал и слегка поклонился.

— Попрошу пару минут повременить, посидите, — Василевский вышел из кабинета и вскоре возвратился.

— Вас просит к себе секретарь ЦК, пройдемте! — пригласил он, и они вышли.

В большом, несколько продолговатом кабинете, куда его провел генерал Василевский, Георгий Владимирович узнал в стоявшем у окна плотном мужчине секретаря ЦК партии Щербакова. Два его собеседника были незнакомы.

Щербаков бросил на Савельева быстрый взгляд и, не желая прерывать говорившего, молча указал генералу глазами на кресло. Генерал на мгновение вытянулся, коротко кивнул в знак приветствия и неслышно опустился в кресло. «Очевидно, секретарь Хабаровского крайкома», — подумал Георгий Владимирович, вслушиваясь в слова говорившего.

— За эти три месяца, Александр Сергеевич, коммунисты провели беспощадную борьбу с дезорганизаторскими тенденциями, паникерством, благодушием. Труженики края сейчас проявляют исключительную дисциплинированность на производстве, бдительность на всех участках нашего хозяйства и, я бы сказал, трудовой героизм. — Говоривший выдержал паузу, словно собираясь с мыслями, и добавил с какой-то глубокой, идущей от души непоколебимостью: — Народ верит в победу и готов отдать для ускорения ее все! За эти месяцы население края собрало пять миллионов рублей на строительство звена боевых самолетов «Хабаровский комсомол», эшелон подарков воинам действующей армии. Но… — секретарь крайкома, казалось, глубоко задумался, прежде чем продолжить свою мысль. — Понимаете, Александр Сергеевич, традиции Дальневосточного фронта боевые! Вот и армия, на которую мы выпросили генерала Савельева — Краснознаменная. Но… недостаточно этого сейчас, чтобы я мог с уверенностью доложить ЦК, что тыл страны на востоке прикрыт надежно. Вот и командующий Дальневосточным фронтом, мне кажется, больше надеется на государство, чем на свой фронт…

— Кроме фронта, имеется еще Апрельский пакт о нейтралитете. Япония не может не считаться с ним, — возразил сидевший около Савельева тучный генерал-полковник.

— Тыл страны на востоке, генерал, может быть прикрыт сейчас не Апрельским пактом, — горячо, даже, как показалось Савельеву, осуждающе проговорил Щербаков. — Его Япония давно игнорирует. Наше правительство поручало послу в Токио узнать, будет ли Япония сохранять нейтралитет. Министр иностранных дел Мацуока уклонился от прямого ответа. Он сказал, что если нейтралитет не будет противоречить пакту трех держав, он будет действителен, если же он помешает дружбе с Германией и Италией… — Щербаков развел руками и отошел от окна.

— Это нужно понимать так: если Дальневосточный фронт не будет служить надежным прикрытием тыла страны — нейтралитет не помешает дружбе Японии с Германией, если ваш фронт будет непоколебим — будет мешать. Япония не переступит Рубикон за лаврами для Германии. Она надеется, что Германия подготовит эти лавры для нее. — Секретарь ЦК остановился около командующего Дальневосточным фронтом и Савельева. Генералы встали. — Вам хорошо известны боевые качества Квантунской армии, которая противостоит вашему фронту. Ее наступательный дух может быть умиротворен только ощутимым превосходством, если не количественным, то качественным. Готовьте свои войска к тому, чтобы они выдержали любой натиск. И, при необходимости — не отбиваться, а бить! На резервы Ставки не рассчитывайте — они нужны здесь. А от вас Государственный Комитет Обороны еще будет брать крепкие боевые Части.

Щербаков отошел к своему столу и, тяжело опершись на него руками, долго молчал. Потом тихо добавил:

— Будем брать! Под Москву!

* * *

В Хабаровск Георгий Владимирович добрался только на пятые сутки. Погода на всем пути не благоприятствовала полету, самолет бросало то вниз, то вверх. И сейчас, ступив на землю, генерал почувствовал, что его изрядно измотало. Но в то же время ощущал возвращение и бодрости и душевного удовлетворения окончанием утомительного пути и бездействия.

Совершенно неожиданно на аэродроме Георгия Владимировича встретил начальник штаба армии — рослый полковник с пышными «буденновскими» усами. Представившись, он взял у стоявшего за ним красноармейца брезентовый дождевик и, подавая Савельеву, хмуро проговорил:

— Третьи сутки такая слякоть.

Город встретил Георгия Владимировича неприветливо. С затянутого серой пеленой неба сыпал мокрый снег. Сырой ветер рябил разводья, тормошил оголенные деревья, повизгивал за машиной. Редкие прохожие, подняв воротники и перешагивая лужи, спешили укрыться от ненастья.

— Вы надолго намерены задержаться в Хабаровске? — спросил начальник штаба, когда машина, тяжело отдуваясь, выбралась на подъем к Комсомольской площади. — Я на всякий случай договорился в отделе сообщений штаба фронта, чтобы завтра дали нам автомотрису.

— Договоритесь, чтобы дали сегодня к вечеру, — отозвался Георгий Владимирович. — Причин задерживаться здесь у меня нет.

Все возникшие на первых порах вопросы Савельев успел обговорить с командующим фронтом еще в Москве и теперь торопился в армию.

Выехать они смогли только поздно вечером. Сразу за городом вдоль железной дороги с одной стороны встали бесконечные гряды курчавых сопок, с другой — терявшиеся в сумерках широкие пади. Постукивая на стыках рельс, автомотриса врезалась в густую темноту. Лишь по сторонам бешено плясали светлые пятна, словно отсвет фар на миг запутывался в густых ветвях придорожных деревьев.

Колеса отбивали частую монотонную дробь, от которой стучало в висках. Было холодно и неуютно.

Генерал-лейтенант Савельев поднял ворот бекеши и откинулся на спинку сиденья. Он думал о Москве такой, какой ее оставил: аэростаты заграждения в небе, синие фары по ночам, встревоженные, испытующие взгляды москвичей, которыми они встречали и провожали каждого военного.

Но хотя его мысли были захвачены великой битвой на подступах к Москве, тревога за Дальний Восток все крепла. Здесь в тыл защищавшейся от фашистов страны были выдвинуты ударные войска Японской империи. Вдоль границы стояла в боевой готовности одна из сильнейших армий капиталистического мира — Квантунская армия. После нападений Германии на Советский Союз ее численность удвоилась. Положение становилось все более напряженным, угрожающим: Япония могла нанести удар в любой момент…

«Да, только бить, а не отбиваться», — повторил про себя Георгий Владимирович.

Савельев приоткрыл глаза и взглянул в окно. В надвигающейся тьме истаивала мелькавшая за окнами цепь телеграфных столбов с провисшими проводами, исчезала решетчатая изгородь снегозаградительных щитов.

Командарм перевел взгляд на сидевшего за столом начальника штаба армии. Тот, словно почувствовав взгляд генерала, неслышно встал, задернул занавески на окнах и включил настольную лампу. Порывшись в портфеле, достал несколько полученных в штабе фронта пакетов: их содержание, очевидно, беспокоило полковника. Савельеву это понравилось.

— Когда части армии выведены на границу? — спросил он, отбрасывая ворот бекеши и закрываясь рукой от яркого света.

— Шестого июля, товарищ командующий, — ответил полковник. — Умедзу тогда начал приводить свою армию, в готовность номер одни. Эти три месяца соединения занимались инженерными работами по усилению оборонительных рубежей: укрепления, учитывая численность и вооружение Квантунской армии, стали слабоваты.

— Войска в первой линии? — продолжал уточнять Савельев.

— Нет, товарищ командующий, на ложных и временных позициях. Слишком часты так называемые «пограничные инциденты» довольно крупных масштабов. Точнее — разведка боем.

— Полевые войска привлекаются для отражения?

— При нарушении границу подразделениями или частями — привлекаются. При переходе одиночек и диверсионных групп действуют пограничники. Соединениям и частям определены участки границы, за которые они несут ответственность.

— Столкновения часты? — снова спросил генерал.

— У пограничников — ежедневно, у полевых частей — система: три-четыре раза в месяц на различных направлениях. В начале этого месяца два батальона вели трехчасовой бой. Сато ввел в действие даже минометные подразделения…

— Сато? Он на нашем направлении? — оживился командарм.

— Так точно. Произведен в следующий чин и награжден орденом «Золотого коршуна». Умедзу его ценит.

— Еще бы, — засмеялся командарм. — Не раз бит! На Халхин-Голе столько войск потерял. Его штаб где?

— В Муданьцзяне. Сейчас у него отборные соединения: «Дальний замысел», «Надежда империй», «Каменное сердце».

— Солидно! — заметил Савельев. — И каково соотношение сил?

— В личном составе — почти один к трем в пользу японцев. По вооружению и технике — более благоприятное для нас.

— Значит, Сато… — повторил командарм, вставая. — Тогда я, действительно, кое-что уже знаю, — заключил он, отодвигая на окне занавеску.

Савельев был высок ростом, худощав, его движения отличались резкостью, а в выправке чувствовалась длительная военная школа. Для своих сорока восьми лет он выглядел молодо. Его узкое, со слегка выступавшими скулами и выдвинутым подбородком лицо было энергично и упрямо. Глаза смотрели умно и проницательно.

За окнами прогрохотал эшелон. Командарм молча взглянул на начальника штаба.

— На Запад, целую дивизию, — поняв его немой вопрос, ответил начштаба.

— Отправляем, — тихо проговорил генерал. — Но Порт-Артур повторить не позволим.

2

6 сентября в Токио, в августейших апартаментах, было созвано чрезвычайно секретное совещание под личным председательством его величества императора Хирохито. На это имелось несколько неотложных причин. Первая из них — настоятельная просьба Адольфа Гитлера — включиться в войну с Советским Союзом. Вторая — уведомление государственного секретаря США Хэма о том, что Америка целиком отвергает требования Японии не препятствовать ее экспансии в Азии и на Тихом океане. Кроме этого, за несколько дней до совещания лорд хранитель печати и главный тайный советник государя маркиз Кидо представил на высочайшее рассмотрение секретную записку. В ней маркиз излагал его величеству свои опасения, что негативная политика премьер-министра князя Коноэ и его кабинета по вопросу войны может привести к нежелательным последствиям. Кидо уверял, что императорские войска жаждут похода, армия бурлит и не исключена возможность стихийного возникновения крупных инцидентов, которые могут привести к войне и с Америкой и с Россией.

Государя этот доклад обеспокоил и взволновал. Обеспокоил допустимостью возникновения междоусобия армии и правительства, взволновал высоким патриотическим порывом его Доблестных войск.

Накануне совещания его величество приказал маркизу Кидо подготовить формулировку императорского рескрипта об объявлении войны союзным державам, предупредив своего тайного советника, что об этом не должен знать до времени ни один человек.

В зале император Хирохито появился в мундире фельдмаршала при всех императорских и военных регалиях. Совещание он открыл тронной речью, начав ее вторым пунктом клятвы Мейдзи:

— Правители и управляемые одинаково должны посвящать себя благу народа. — Государь был возбужден. Его голос звучал резко и звонко, правое плечо непроизвольно подергивалось. — Мы, император Японии, всегда считали важным для международных сношений содействие мирному прогрессу нашей империи и установлению такого положения вещей, которое обеспечивало бы будущность наших владений. С этой целью нами были заключены дружественные соглашения с Германией, Италией и другими дружественными нам державами. Но мы не смогли этого добиться с Россией, Америкой и Англией. С давних времен они не только посягают на нашу независимость, но и вмешиваются в наши отношения с Китаем, Индо-Китаем и другими подвластными нам землями. Мы не можем ни на минуту допустить, чтобы эти державы посягали на жизненные интересы нашей империи. Тех гарантий, которых мы не смогли получить от России и союзных держав мирным путем, мы вынуждены будем добиться. — Император выдержал большую паузу и уже обычным нетвердым голосом заключил: — Мы просим наших министров высказать свое мнение по альтернативе войны и мира.

Премьер-министр князь Коноэ был несколько обескуражен этим повелением государя. Только на прошлой неделе князь доложил его величеству предостережение военного атташе в Москве от недооценки способности Советской России к сопротивлению. Вместе с этим Коноэ изложил государю свое мнение о нецелесообразности прерывать дипломатические переговоры и с Вашингтоном, поскольку Америка не оказывает империи серьезных помех в ее экспансии на юг. Тогда же премьер-министр испросил высочайшее дозволение на встречу с президентом Франклином Рузвельтом. Все это уверило князя Коноэ, что император Хирохито полностью его поддерживает. И вдруг…

— Ваше величество! — взволнованно и изумленно воскликнул князь. — Как заявляют руководители армии и флота, нам будет трудно, в конечном счете, невозможно иметь одновременно двух врагов — Соединенные Штаты и Советский Союз. Я считаю, что было бы вообще ошибкой начинать сейчас новую кампанию. Положение в России еще не определилось. А до тех пор, пока не будет решена Северная проблема, не следует прибегать к оружию на Юге. Американские компании поставляют нам стратегические материалы только в надежде на конфликт между империей и Россией. Поскольку, ваше величество, полная автаркия для нас еще невозможна, мы должны сделать все, что можем, чтобы переговоры с Америкой окончились успешно, допуская даже кое-какие мелкие уступки…

— О небо! — болезненно выдохнул начальник главного морского штаба. — Если мы будем продолжать так, как сейчас, то мы неизбежно проиграем. Но если ваше величество предпримет решительный шаг, то можно надеяться безусловно выиграть. Я имею в виду войну с Америкой.

Император утвердительно кивнул и взглянул на главнокомандующего флотом адмирала Исороку Ямомото.

— Ваше величество! — с низким поклоном нерешительно заговорил адмирал. — Если мне повелят воевать, не думая о последствиях, флот может отчаянно драться десять-двенадцать месяцев. Но если война затянется на два-три года, я совершенно теряю веру в победу.

Государю этот ответ, очевидно, не понравился. Он склонил голову и, не выразив ни одного признака удовлетворения, долго молчал. Воспользовавшись этой паузой, князь Коноэ что-то шепнул министру иностранных Дел Мацуока.

— Ваше величество! — отвесив поклон, вкрадчиво заговорил тот. — Сейчас, когда между Германией и Россией идет война, мы должны сотрудничать с Германией и напасть на Советский Союз. Рано или поздно мы должны воевать. В конце концов, мы вынуждены будем бороться с Советским Союзом, США и Англией, как со своими противниками. Но прежде всего — нападение на Советский Союз. Войны с Америкой пока следует избегать. Соглашение с ней может быть достигнуто в любое время, если мы в принципе согласимся отвести свои войска из части Китая…

— Я не мог бы отдать приказ об эвакуации наших войск из Китая! — гневно выкрикнул военный министр генерал Тодзио. — После всех жертв, понесенных нами в Китае, отступление невозможно.

В противоположность премьер-министру Тодзио говорил решительно, энергично. В его резком голосе слышались властолюбие и непреклонность. Очевидно, это в свое время и послужило причиной его служебных скитаний. После окончания Академии генерального штаба он получил назначение военного атташе в Германии, потом командовал столичной дивизией, был начальником жандармерии, начальником штаба Квантунской армии, ссылался в провинцию.

Князь Коноэ его боялся, двор постоянно держал под надзором и поощрял его воинственный пыл.

— Ваше величество! — почти выкрикивал Тодзио. — Америка добивается гегемонии на Дальнем Востоке. Если мы сегодня пойдем ей на уступки, трудно сказать, что она потребует завтра! Мы не можем соглашаться ни на какие отклонения от своих принципов. С Россией нужно повременить до падения Москвы…

— Фюрер уверяет, что Россия еще до наступления зимы перестанет существовать как великая держава! — в свою очередь прервал военного министра Мацуока. — Наша цель должна заключаться в том, чтобы Германия и Япония встретились на Транссибирской магистрали до наступления зимы. В результате краха России позиция держав оси на международной арене настолько гигантски вырастет, что вопрос поражения Англии, то есть полное уничтожение британских островов, станет лишь вопросом времени. Ваше величество! — обратился Мацуока к императору. — Русско-германская война предоставила нам отличную возможность разрешить северные проблемы, и мы должны использовать ее! Тем более у нас с Россией после Номонганских событий до сих пор не решен вопрос о границе. Я считаю, что в существующих в настоящее время условиях упомянутая причина является лучшим способом сделать первые шаги, направленные на осуществление наших планов в отношении Советского Союза.

— Нет! — резко воскликнул Тодзио. — Время, ваше величество, для России еще не наступило! Германские войска встречают ожесточенное сопротивление Советов. На северо-западе темп их продвижения сократился с двадцати шести километров до двадцати трех в сутки, на западе с тридцати до двух, на юго-западе с двадцати до шести километров. Дальневосточный фронт продолжает оставаться в довоенной силе. По личным же наблюдениям за политикой Вашингтона и по докладу осведомительной службы я пришел к выводу, что со стороны Америки мы не встретим сколько-нибудь эффективного сопротивления…

— Осуществляя движение на юг против волков, надо остерегаться тигра с северных ворот, — желчно заметил Коноэ.

— Занятая войной против Германии, Советская Россия не воспользуется нашим продвижением на Юг, — возразил Тодзио. — У нас нет другого выбора, князь Коноэ, кроме удара на Тихом океане. Если империя будет продолжать переговоры, она может упустить свой шанс продвижения на Юг.

Тодзио умолк и, отвесив короткий поклон, отошел к своему месту. Наступило длительное, напряженное молчание. Все ожидали высочайшего решения.

— Когда вы намерены завершить переговоры с Америкой? — неожиданно спросил император премьер-министра князя Коноэ.

— В Вашингтоне я надеюсь успешно завершить переговоры к 10 октября, — с надеждой поспешил заверить Коноэ.

— Если он не выполнит своего обещания в срок, то империя должна принять решение воевать с Америкой и Великобританией! — твердо проговорил Тодзио и со скрытой угрозой добавил: — Армия бесконечно выжидать не может.

— Да! — коротко подтвердил император. — На Севере же, хотя наше отношение к советско-германской войне определяется духом оси Рим-Берлин-Токио, мы некоторое время не будем вмешиваться в нее, но продолжим тайное вооружение для войны против Советского Союза. Тем временем мы будем продолжать дипломатические переговоры с большими предосторожностями и, если ход советско-германской войны примет благоприятный для нас оборот, то мы применим оружие для решения северных проблем и этим обеспечим стабильность положения в северных районах.

* * *

Главнокомандующий Квантунской армией генерал Умедзу удобно устроился около камина и, казалось, дремал. Неподалеку, опершись на эфес разукрашенной драконами сабли, стоял двоюродный брат императора — принц Такеда. В списках Квантунской армии он числился под фамилией Мията и состоял при главнокомандующем в должности штаб-офицера. Своей позой, жестами принц старался копировать своего божественного родственника. Такеда только утром возвратился из Токио, и важность того, что император поручил ему передать главнокомандующему, переполняла его. Непосредственность молодого принца забавляла главнокомандующего. Умедзу изредка взглядывал на него и прятал чуть заметную усмешку. Подавляя возбуждение, Такеда старался говорить спокойно, но это ему не совсем удавалось.

— Высочайшим указом на днях будет утвержден новый состав кабинета. Его величество соизволил назвать его кабинетом «Надежды Японии»… — Принц многозначительно взглянул на главнокомандующего. — Премьер-министром назначается генерал Тодзио, — почти выкрикнул он.

Собравшиеся в зале военные — цвет генералитета империи — хорошо понимали, что это означает. Послышались энергичные одобрительные возгласы. На лице главнокомандующего выразилось удовлетворение.

— Он же остается военным министром! — добавил Такеда.

Умедзу поднялся. Главнокомандующий был взволнован. Он считал, что созданием правительства генерала Тодзио вопрос о войне решен. Политика предшествующего кабинета уже не могла удовлетворить военные круги империи. Князя Коноэ удерживала на посту премьер-министра только близость к придворным кругам и высшей аристократии. Военная клика настояла на его отставке. «Япония не может больше медлить, — уверял Тодзио. — Дух армии не допустит этого!»

Еще будучи только военным министром, Тодзио приказал Квантунской армии не давать покоя русскому Дальневосточному фронту. Умедзу было ясно, что теперь, когда Тодзио занял все важные посты, последует пора решительных действий.

— Да, господа! Сейчас особенно необходимо сосредоточить политическую и военную власть в одних руках. Хвала мудрости божественного тенно! — возбужденно проговорил Умедзу. — Величие Японии в независимой и твердой позиции армии. Но… — словно предупреждая легкомыслие, добавил: — подготовка к выступлению еще не закончена…

Наступило молчание. Принц нетерпеливо поглядывал на главнокомандующего, ожидая, когда можно будет продолжить сообщение.

— Каковы высочайшие повеления? — наконец спросил Умедзу.

Такеда быстро подошел к карте с краткой надписью наверху: «Кан-Току-Эн. Вариант 2».

Этим названием был зашифрован план нападения Японии на СССР и захвата Советского Дальнего Востока. Его разработал генерал Умедзу после того, как министр иностранных дел Мацуока возвратился из Берлина и информировал, его о готовящемся гитлеровской Германией ударе.

— Следя за событиями на советско-германском фронте, в Токио не разделяют уверенности фюрера германской империй, что русские капитулируют до конца этого года, — словно удивляясь осторожности Ставки, не совсем уверенно сообщил принц. — Хотя, действительно, русскую армию, которая так ожесточенно сражалась с храбрейшими солдатами Ямато, не так уж легко сломить, — поправился он. — Высший военный совет ожидает, что развитие германо-советской войны в ближайшее время примет благожелательный для империи оборот. Германский посол, генерал Отт, информировал, что у стен Москвы сосредоточены крупные пехотные и танковые соединения — главные силы фюрера. По его мнению, через несколько дней Японии останется только ввести свои войска в русские области Дальнего Востока… Обстановка требует, как повелел его величество, быть в полной готовности для удара на Север по объекту номер один. — Такеда повернулся к главнокомандующему и прищелкнул шпорами, послышался тихий звон. — Задания и оперативные цели Квантунской армии, господин главнокомандующий, остаются без изменений. Ударные соединения Четвертой армии и Вторая воздушная армия вашего подчинения вклиниваются в направлении Читы, рассекая Россию на две части. Первый Восточно-Маньчжурский фронт овладевает Приморьем. Четвертая отдельная армия наступает на Благовещенск — Свободный.

Когда принц от имени императора называл то или иное соединение, командующий вставал и коротко, по-военному, кланялся.

Одной из первых Такеда назвал южную группировку генерала Сато, нацеленную на Сабурово с последующим развитием наступления в направлении Уссурийск — Монастырище.

— На этом направлении, генерал Сато, — говорил принц, — появился ваш старый знакомый — генерал Савельев. Его величество выразили надежду, что вы примерно накажете этого генерала за Номонганскую операцию, — добавил Такеда.

Сато стремительно поднялся, поклонился больше Умедзу, чем принцу, и резко произнес:

— Удар будет стремительным!

— Его величество выражает надежду, — продолжал Такеда, — что Квантунская армия будет вскоре готова к выступлению. Он передал вам, господин главнокомандующий, что срок падения Москвы измеряется часами и русские должны это чувствовать даже здесь — на Востоке.

Умедзу оставался все так же неподвижен. На его лице не шевельнулся ни один мускул.

— Подготовьте распоряжение, — тихо сказал он Начальнику штаба, — поездки офицеров в Японию, кроме служебных, воспретить. Полученные указания, — обратился он уже ко всем, — означают, что сигналом будет: «Пала Москва!» — и, обратившись к начальнику разведывательно-диверсионного отдела, приказал: — Доложите, генерал Икеда, ту часть инструкции по управлению русскими территориями, которая касается командующих группами.

Икеда встал, поклонился и открыл толстую папку.

— Я начну, господин главнокомандующий, с третьего раздела. Общие указания: все советские законы и указы на Дальнем Востоке считать недействительными. Вместо них проводить в жизнь простые, но сильные военные приказы. Под руководством божественного императора русскому населению, в принципе, не будет разрешено участвовать в политической жизни. На занятую территорию направляются наши колонисты, согласно приложению шестьдесят восемь. Нашей целью является внедрение порядка, и для этого мы не остановимся ни перед чем. Цель оправдывает методы!

Умедзу утвердительно кивнул. Ему нравился этот подающий надежды, ни перед чем не останавливающийся генерал.

— Что дальше? — спросил он.

— Потом излагаются пункты: администрация Сибири, поддержание порядка, организация промышленности, денежное обращение, связь и транспорт. Они аналогичны разделу, гласящему о Приморской зоне. Дополнительно включен пункт о мерах предотвращения концентрации в Сибири славян, бегущих из европейской части России.

— Да, господа, — заговорил Умедзу, — потребуются решительные меры. Опыт борьбы Германии на оккупированной территории подсказывает, что мы должны быть безжалостны. Империя стоит на грани великих, предначертанных небом событий. А сейчас необходимо использовать все меры для подрыва воинского духа и боеспособности Красной Армии. Необходимо, полковник Хасимото, активизировать также действия русских эмигрантов. Не скупитесь на инциденты…

3

Весть о прибытии в Харбин полковника Хасимото, официально — начальника военной миссии, а фактически — главы особого отделения диверсионно-разведывательной службы Квантунской армии, собрала в особняк генерала Карцева белогвардейских офицеров — непосредственных руководителей диверсионной и агентурной служб.

Бывший командир особого карательного отряда ротмистр Карцев бежал из Сибири в 1920 году, когда окончательно понял, что бита ставка не только на Семенова, но и на Японию. Имущество его было тогда невелико, но с приходом в Харбин японцев он быстро приобрел особняк, загородную дачу и лошадей. В 1938 году главком белоэмигрантского центра Кислицын произвел его в чин генерала, а харбинская японская военная миссия назначила начальником штаба «русских отрядов».

Последним на совещание явился князь Долгополов, руководитель «Высшего технического училища русско-японской ассоциации», готовящего диверсантов, разведчиков и шпионов. Князь небрежно сунул швейцару шубу, трость и шляпу, задержался у трюмо. Причесав щеткой жидкие волосы, он скользнул внимательным взглядом по своему продолговатому, матово-бледному лицу и недовольно скривил тонкие губы.

В приемной Карцева он отвесил общий поклон, прищелкнув каблуками, и направился к шахматному столику, за которым сидели грузный, с большой седой головой Карцев и его помощник полковник Ермилов. Долгополов почтительно приветствовал старика и приятельски кивнул Ермилову.

— Князь, — обратился к нему Карцев, — вы что же вчера не пожаловали к нам?

— Нездоровилось, ваше превосходительство, — неуверенно ответил Долгополов.

— Вернее, — пряча улыбку в усах, изрек начальник штаба, — не хотели изменить своему девизу: вино, женщины и карты, — и он неожиданно рассмеялся.

Подошедший слуга что-то тихо доложил ему.

— Простите, господа! — Карцев быстро встал и вышел.

— Где пропадал? — спросил Долгополов, подсаживаясь к Ермилову.

— В Новоселовке. Изучал Сабуровское направление.

— Что-то долго!

— Был под арестом восемь дней у майора Танака, — усмехнулся Ермилов.

Мерзавцы! — уже зло бросил он.

— Вы когда-нибудь допрыгаетесь, — поморщился Долгополов. — Будьте повежливее с ними: мы — моськи, а они…

Ермилов сердито взглянул на князя.

— Ну, знаешь, князь, русские… — начал он.

В это время открылась дверь. В приемную в сопровождении Кислицына и Карцева вошел полковник Хасимото. Он небрежно поклонился.

— Господа! — быстро заговорил начальник штаба. — По приказу господина Хасимото я просил вас прибыть для практического решения некоторых вопросов. Исторические события вызывают необходимость более активных…

— Не нужно предисловий, — нетерпеливо перебил его на хорошем русском языке Хасимото. — Ось истории — это Япония. Пока мы делаем историю только на юге, против волков. Но северный тигр не должен чувствовать себя спокойно, ему необходимо наносить систематические раны, чтобы он не успевал их зализывать. Нужно, чтобы взлетали на воздух туннели, мосты, склады, заводы. Вас не должна удивлять моя откровенность, она вызвана необходимостью дать вам понять размеры тайной войны против Советов.

— О, боже! — воскликнул Карцев. — Мы готовы взорвать все от Читы до Владивостока. Пожалуйста! Приложим все усилия. Приказывайте! Пошлем сто… пятьсот человек. Нужные люди найдутся… Но в чем же задержка? Большевистская армия сейчас деморализована, стратегические резервы иссякли, оперативные — брошены на Западный фронт. Малочисленный заслон перед армией божественного микадо не может оказать серьезного сопротивления. Упустить такой момент — это наполовину проиграть…

У сидевшего рядом с начальником штаба Кислицына от нервного возбуждения выступили на лице пятна, глаза лихорадочно заблестели. Он не раз говорил себе то же самое, что сказал сейчас его ближайший помощник этому надутому японцу… Впрочем, вмешиваться генерал счел неосторожным. Лучше помолчать.

Хасимото недовольно взглянул на Карцева:

— Вы, господин Карцев, потеряли ориентировку в мировой политике. Кроме России, есть Америка и наполовину существует Англия, которым мысль об Азиатском материке не чужда. Как говорится, всякому овощу — свое время. Вы знаете, что успех может принести только неожиданный удар в сочетании…

— Вот именно! Мы это знаем, — не выдержал Ермилов. — А посему, можно перейти прямо к делу.

Хасимото недобрым взглядом сверкнул на Ермилова.

— Когда ваше командование, господин Хасимото, считает целесообразным начать эти операции? — громко спросил Долгополов, чтобы разрядить напряженную паузу.

— Технические подробности обсудите с господином Карцевым, — ответил Хасимото. — Он будет иметь мои указания. Что вами предпринято за эти дни, господин Карцев?

— Высланы оперативные группы в Уссурийск, Хабаровск, Благовещенск, — доложил Карцев. — Всего направлено… — Он подумал и назвал общее количество переброшенных через границу шпионов и диверсантов. — Основная задача группы — найти свободный доступ к важнейшим сооружениям Восточносибирской железной дороги и к крупным промышленным сооружениям, организовать надежную разведку и расшатать большевистскую армию на Востоке…

Хасимото поморщился:

— Мне кажется, господин Карцев, вы слишком увлеклись. Я, конечно, учитываю и ценю фактор особых акций. Но одно дело — хотеть, другое — иметь. При оценке противника нужно отдавать ему должное. Давайте лучше говорить о более реальных вещах. Скажите, сколько есть у вас прочно осевших агентов в основных центрах Советов?

Карцев начал перечислять на память цифры, но пристальный взгляд Хасимото его смутил, и он совсем тихо посетовал:

— Правда, с некоторыми из них связь потеряна. Отдельные пошли по пути предательства и выдали себя красным властям. С этими я рассчитаюсь… Резидентов, преданных и прошедших выучку, пока мало.

— Вот с этого нужно и начинать, — резко прервал его Хасимото. — Нужно не мечтать, господин генерал, а действовать. Дей-ство-о-вать! — Его голос стал гневным. — В противном случае история может окончательно вышвырнуть вас за борт. Для вас должен быть поучительным урок 1920 года. Мы дали тогда вашему атаману оружие, деньги, предоставили власть, но он не оправдал наших надежд. Сейчас можно превосходно обойтись и без вас. Только из снисхождения мы помогаем вам. Или вы оцените это или…

4

Генерал-лейтенант Савельев, облокотившись о край стола, скользил взглядом по лежавшей перед ним карте.

— Да-а! — тяжело выдохнул он. — Задача!

Отправка под Москву дивизии оголила, хотя и на второстепенном направлении, целый участок обороны. Командарм не считал целесообразным направлять в полки первой линии пополнение, поступившее из строительных батальонов, с полигонов и из рабочих команд. Пока позволяла обстановка, его надо было держать в резерве и обучать. Ничего другого не оставалось, как «растягивать» соединения и части по фронту.

— Какую дивизию отдали! — проговорил начальник артиллерии Николаенко, меряя комнату беспокойными шагами. — А артиллеристы там какие были! Ай-яй-яй! Если возьмут еще — от армии ничего не останется!..

— В том и суть, Николай Константинович, чтобы армия осталась. И не хуже, а лучше! Но отдавать, действительно, больше нечего, — нахмурил брови Савельев.

— Как нечего? — удивился Николаенко и смущенно добавил: — Ну не дивизию… Батальончик, полчок… За счет пополнения как-нибудь выкрутимся…

— Там нужны сейчас не сборные части, а хорошо обученные, боеспособные дивизии, которые с хода могут идти в бой, — задумчиво проговорил командарм и снова взглянул на карту.

Генерал Николаенко присел рядом.

— Главный удар на нашем направлении, как предполагает командующий фронтом, будет нацелен сюда, — черкнул карандашом Савельев. — В лоб — на Сабурово. Севернее — озеро, через него не пойдут. Южнее — тайга и гористый район… Да и излишняя уверенность в успехе толкнет генерала Сато сюда.

— Это вероятнее всего, Георгий Владимирович, — согласился Николаенко. — На флангах и при пятикратном превосходстве застрянут, танки и артиллерия там не пройдут.

— Значит, крепкий кулак нужно иметь в направлении Сабурова, — Савельев умолк, продолжая напряженно размышлять.

Постучав, вошел начальник штаба.

— Добрый вечер, товарищ командарм! Мне дежурный и не доложил, что вы возвратились из маршевой дивизии.

— Я приказал не тревожить вас, — оживился Савельев, — но раз пришли, прошу кое-что записать и подработать, чтоб к утру подготовить на утверждение командующему фронтом.

Начальник штаба подсел к столу. Савельев медленно прошелся по кабинету и начал диктовать приказ об изменении в расположении войск.

— Дивизию Мурманского снять с занимаемого рубежа и перебросить в образовавшийся разрыв, — повторил он в конце. — Фронт для нее должен быть минимальным. Записали?

Начальник штаба утвердительно кивнул и уточнил:

— Остальные соединения корпуса, значит, будут растянуты на широком фронте?

— Да.

— Укомплектованность соединений низка, товарищ командующий. Отправляем дивизиями, получаем командами.

— И еще придется отдавать, — заметил Савельев. — Кого действительно надо полностью укомплектовать, так это артиллерийские части.

— Покорнейше прошу, Георгий Владимирович! — вмешался Николаенко. — Я, пожалуй, обойдусь, если дадите из пополнения ограниченно годных к строю. Распоряжусь перевести во всех частях кадровиков из тыловых подразделений в линейные.

Командарм одобрительно взглянул на начальника артиллерии. Он уже оценил этого невысокого плотного генерала. Николаенко был потомственным пушкарем и знал орудия всех систем и калибров лучше любого конструктора. Общительный, умеющий увлечь людей, он был отличный организатор. При его появлении все начинало двигаться быстрее, становиться на свои места, устраиваться. Двадцатипятилетняя служба в артиллерии выработала в нем почти безупречную точность.

— Прекрасная мысль, Николай Константинович! — одобрил командующий. — Сколько у нас наберется в службах тыла кадровых бойцов? — обратился он к начальнику штаба.

— На память не скажу. Но ориентировочно, с техническими и специальными службами, пожалуй, на дивизию наскребем.

— Подготовьте приказ — в ближайшую неделю отправить кадровый состав в строй, заменив его пополнением. Оставить в каждой службе только ведущих специалистов и инструкторов. Но обязательно потребуйте, чтобы с пополнением, кроме основной специальности, занимались ежедневно не менее пяти-шести часов боевой подготовкой.

— Есть, товарищ командующий!

— Готовьте к утру Документацию, взглянув на часы, приказал Савельев. — В шесть утра выедем на рекогносцировку. Командиров дивизий предупредите шифровкой. Члену Военного Совета сообщите, что дивизия полностью отправлена.

— Слушаюсь!

— Хорошо! Можете идти работать.

Начальник штаба быстро вышел.

— Николай Константинович, — обратился командарм к Николаенко. — Необходимо, по-моему, и левый фланг усилить армейской артиллерией.

— Так точно, Георгий Владимирович. Я уже прикидывал, — Николаенко взял со стола густо исписанный лист. — Вот, стволов сорок — сорок пять можно добавить. Предлагаю полк Картавого и полк большой мощности.

— Согласен.

В вестибюле штаба фронта Смолянинова встретил оперативный дежурный.

— Совещание началось, товарищ бригадный комиссар, — доложил он. — Член Военного Совета фронта приказал зайти, не дожидаясь перерыва. А это вам шифровка. Наверное, обогнала в дороге, — подал он телеграмму.

«Вручить Смолянинову тчк доложите выполнение приказа 00306 тчк последний эшелон отправлен 1.20 сегодня тчк Савельев», — прочел Смолянинов, подымаясь по лестнице на второй этаж.

При первой встрече командарм произвел на бригадного комиссара невыгодное впечатление. «Действительно, суховат, — подтвердили в политуправлении фронта, — но свое дело знает». А через несколько дней за внешней холодностью командарма Смолянинов увидел простого и умного человека.

У дверей зала заседаний комиссар предъявил дежурному адъютанту удостоверение личности и прислушался.

— Почему японцы во время последней провокации на вашем направлении смогли углубиться в оборону на триста метров? — услышал он густой грубоватый голос командующего фронтом.

— Неожиданное нападение, товарищ генерал-полковник… Потом, количество…

— Чего же вы ожидали, если для вас японская провокация — неожиданность? — перебил командующий.

«Кажется, бригадному комиссару Горяеву голову мылят… Вот они, результаты самовлюбленности», — подумал Смолянинов, узнав по ответам члена Военного Совета соседней армии — человека, излишне мнившего о себе.

Смолянинов открыл дверь и взглянул на командующего фронтом, сидевшего за столом рядом с секретарем крайкома партии.

— Разрешите, товарищ генерал-полковник? — спросил он.

— Садитесь, недовольно отозвался тот, продолжая глядеть на Горяева.

По лицам присутствующих Смолянинов почувствовал, что совещание было напряженным, вопросы членов Военного Совета фронта лаконичны и по-деловому сухи.

— Почему не выполнен приказ о вывозке дров для населения? — обратился к Горяеву секретарь крайкома партии.

— Напряженность обстановки… С транспортом тоже… Горючего не хватает…

— Почему в частях много больных? — снова спросил секретарь крайкома.

— Питание недостаточное… Холода… Авитаминозность и непривычка…

— Так почему же кормите бойцов сухарями? Под Москвой и то едят хлеб, — возмутился командующий.

Горяев не ответил. Наступило тягостное молчание.

Секретарь крайкома наклонился к командующему фронтом и что-то тихо сказал. Тот перебросился парой слов с соседом справа и встал.

— Решением Военного Совета вы отстраняетесь от должности. За назначением явитесь завтра в отдел кадров. Идите! — приглушая сильный голос, проговорил командующий.

Горяев, сгорбившись, быстро вышел из зала.

Смолянинову пришлось докладывать последним. Одернув привычным движением гимнастерку, он взглянул на лежавшую перед ним телеграмму.

— Ваш приказ два нуля триста шесть выполнен, — не спеша, заговорил он. — Последний эшелон дивизии убыл в 1.20 сегодня.

Смолянинов хотел сообщить об оголенном участке обороны, об отсутствии резервов, но промолчал, понимая, что командующий и члены Военного Совета знали об этом не хуже его. Главное же заключалось в том, что люди изменились, изменилась система обороны, иной стала выучка. За эти трудные месяцы войска, казалось, вросли в рубежи обороны, и никакая сила не в состоянии была их оттуда выбить.

И Смолянинов уверенно закончил:

— Хотя на фронт отправлены лучшие части, боевая способность армии не снизилась, а значительно выросла. Это подтверждается, я бы сказал, довольно пристрастными проверками в частых инцидентах на границе.

— Потери большие от этих инцидентов? — спросил секретарь крайкома.

— Для невоюющих частей, соприкасающихся с армией нейтрального государства, значительные. Вот по дням за последний месяц. — Смолянинов положил на стол сводку потерь и возвратился на место.

Сосед, толкнув его локтем, пододвинул записку «Доложите о вчерашнем нарушении границы на стыке наших армий. По размерам — разведка боем, а не инцидент», — прочел Смолянинов.

— Уже знает, — шепнул он, указывая глазами на командующего.

Генерал-полковник передал сводку секретарю.

— Да-а, многовато, — глухо проговорил тот. — Значит, не умеем еще вести бой, если в мелких стычках теряем столько бойцов.

— Простите, товарищ член Военного Совета, но эта не совсем так, — твердо возразил Смолянинов, вставая. — Я не хочу сказать, что мы в совершенстве овладели искусством оборонительного боя, но пограничные инциденты сейчас больше напоминают разведку боем.

— Японское командование не ограничивает действий своих офицеров и солдат, — громко заметил с места сосед. — Их солдаты открывают стрельбу, как только увидят нашего бойца.

— Вообще, трудно политработникам и командирам объяснять бойцам, почему нельзя «дать сдачи», — не выдержал кто-то из сидящих в зале.

Командующий постучал карандашом.

— Прошу садиться, товарищ Смолянинов! — предложил он.

На трибуну поднялся секретарь крайкома.

Смолянинов знал, что секретарь возвратился из Москвы, и поэтому слушал его с особым вниманием. В ровном голосе этого невоенного человека слышалась внутренняя сила.

— Я не собираюсь делать анализа хода войны, товарищи, — тихо начал он. — Скажу только одно: создавшееся положение является, пожалуй, самым угрожающим за время всей кампании. Фашисты захватили Калинин, подошли к Туле. Они стремятся отрезать столицу с севера и юга, чтобы последующими ударами овладеть ею. На подступах к Москве определены, оборонительные рубежи. Вчера Государственный Комитет Обороны объявил Москву на осадном положении. — Его лицо стало жестким, на лбу собрались густые морщины. — Но не поймите это как выражение неуверенности. Нет такого оружия, нет такой силы, которыми можно сломить волю советского народа, волю партии. Я присутствовал на Военном Совете Московского направления. Товарищ Щербаков выступал на нем всего три минуты. Он сказал: «Ни один московский камень не будет сдан — таково решение Государственного Комитета Обороны!» И все… Стойкость и мужество наших дальневосточных частей в боях за Москву заслужили одобрение. — Секретарь крайкома сделал передышку, словно собираясь с мыслями. — Японские империалисты заверили гитлеровскую верхушку, что сделают все возможное, чтобы сковать и ослабить Россию. Но и тем и другим это кажется недостаточным. Гитлер требует войны на Востоке. Военная клика Японии обеспокоилась с появлением в немецких сводках Московского направления: «как бы не опоздать на советский автобус». Разведывательное управление США уверяет, что Япония нападет на СССР «в ближайшие три месяца»… Ответственность Дальневосточного фронта сейчас неизмерима. Выстоим мы на Востоке, значит, облегчится положение страны на Западе. Отсюда вытекают наши задачи: каждый метр границы должен быть непреодолимым для противника, а дальневосточные армии обязаны стать силой, с которой бы Япония считалась вне зависимости от обстановки на Западе. Все провокационные вылазки японских войск должны разбиться о неуязвимость наших армий. К нам будет поступать новое вооружение. Правда, не будет людских резервов. Вернее, мы получим и личный состав, но взамен должны давать фронту сколоченные, хорошо, подготовленные части. Таковы задачи дальневосточного тыла… Это — тыл — фронт! — медленно и раздельно заключил секретарь крайкома.

За окнами, разорвав ночную темноту, где-то далеко вспыхнули зловещие отсветы.

— Артиллерийский залп, — нарушил кто-то молчание.

— Тренируются! — отозвалось несколько голосов.

— Готовятся, — поправил командующий фронтом, глядя через окно в сторону границы. — Я имею сведения, что генерал Умедзу дал командирам соединений приказ закончить приготовление к операции против Советского Союза. — Командующий резко встал и, грузно опершись о стол, раздельно приказал: — Расскажите войскам, что нам отступать некуда!

Господина Отта, германского посла в Токио, с утра мучил приступ подагры. Посла раздражало все: бесконечный дождь за окном, надоедливый вой ветра и даже тяжелое дыхание сидевшего напротив военного атташе. Слушая доклад возвратившегося из Харбина Петерсдорфа, Отт машинально помешивал давно остывший кофе. Изредка он морщился и медленно двигал ногами, чтобы освободиться от болей.

— Русские пароходы с непостижимым упорством продолжают доставлять грузы во Владивосток, несмотря на потери от японского флота, — докладывал майор Петерсдорф.

Это был прекрасно вышколенный прусской казармой офицер лет тридцати двух, со светлыми, свисавшими на высокий лоб волосами, надменным лицом и острым взглядом. Официально майор находился в Японии как помощник военного атташе, но большую часть времени проводил не в Токио, а в Маньчжурии. Обычно его турне по владениям дружественной империи Пу И ограничивалось конечными пунктами: Пограничная — Маньчжурия.

— Пропускная способность Транссибирской дороги? — заторопил его Отт.

— Она не только не уменьшилась за последние месяцы, а наоборот, увеличилась, — ответил Петерсдорф и назвал цифры, полученные в Харбинском белоэмигрантском центре. — Сведения, господин посол, о промышленных районах Сибири остаются расплывчатыми, противоречивыми. Они не заслуживают пока доверия.

— Эти хваленые агенты господина Кислицына — пустая болтовня, — презрительно заметил военный атташе. — Они получают наши марки, японские иены, а думают только о своем благополучии.

— Изменения в составе и дислокации русских войск? — нетерпеливо перебил его посол.

— Японская разведка умалчивает. От Долгополова имею заслуживающие внимания данные, что за последнее время убыло на запад только из южных районов Приморья до трех дивизий.

— Приходится лишь удивляться, — проворчал Отт. — Отводить войска с фронта, перед которым стоит почти миллионная армия… Это или полный идиотизм, или упование на что-то, я бы сказал, невероятное, вера во что-то бредовое. — Он взял у Петерсдорфа доклад. — Можете идти.

Петерсдорф поклонился и вышел.

Посол придвинул к себе полученную в ночь телеграмму министра иностранных дел — Иоахима фон Риббентропа и перечел подчеркнутый им же самим текст.

«…Кроме того, я прошу вас продолжать прилагать усилия к тому, чтобы добиться скорейшего участия Японии в войне против России, о чем уже говорилось в моей телеграмме Мацуока; используйте все имеющиеся в вашем распоряжении средства, потому что чем раньше осуществится это участие в войне, тем лучше…

Оценка японцами русских сил в Сибири в восемьсот тысяч человек, по-нашему, преувеличена. Мы считаем, что там только двести тридцать тысяч, которые к тому же не являются лучшими, так как все сибирские дивизии были уничтожены германскими армиями.

Воспользуйтесь этой возможностью и поблагодарите министра иностранных дел Японии за пересылку телеграммы от японского посла в Москве. Было бы желательно регулярно получать таким же путем еще больше сведений из России».

Отт убрал телеграмму в сейф и, остановившись около атташе, распорядился:

— Фон Петерсдорфа завтра отправьте снова в Маньчжурию. Лучше получать разведданные в штабе Квантунской армии, чем в генштабе.

— Слушаюсь, господин посол.

Спустившись вниз, Отт оделся и вышел на улицу. Мелкие капли дождя неприятно ударили в лицо. Отт поежился. Глубоко вобрав голову в воротник плаща, он уселся в ожидавший у подъезда лимузин. Ветер швырял в стекла вылетевшие из-под колес брызги. Отт, казалось, дремал, ему были безразличны и крикливые витрины магазинов, и многочисленные военные в темно-зеленых узких плащах, и закутанные в лохмотья, редкие на Гинзе жители окраин. Мысли посла метались где-то по просторам ненавистной России, по ее сибирским районам, по фронту.

У министерства иностранных дел Отта встретил тучный полковник. Он предупредительно открыл дверь и поклонился:

— Прошу, господин генерал! Министр ожидает вас. Министр иностранных дел был человек осторожный.

Вместе с другими членами военного кабинета Тодзио Того считал, что на севере надо еще выждать, пока поле окончательно не созреет для жатвы, а на юге следует немедля нанести удар по США, соперничавшими с Японией в Азии и на Тихом океане. Визит Отта встревожил его.

После того, как все формальности и церемонии были выполнены, Отт приступил прямо к делу.

— Господин министр! По приказу моего фюрера прошу разрешения задать несколько вопросов, жизненно важных для моей и вашей страны. Нам стало известно, что советский торговый флот в Тихом океане чувствует себя довольно свободно. Тот урон, который приносят случайные инциденты на морских путях, очевидно, недостаточно ощутителен для большевиков. Не может ли правительство Японии еще более усложнить режим советского судоходства на Тихом океане?

Отт выжидающе умолк. Его самоуверенный голос никак не соответствовав роли просителя.

Того прищурился. Его пристальный взгляд неприятно царапнул Отта.

— Какие ограничения желало бы видеть имперское правительство, учитывая наш пакт нейтралитета с Россией? — вкрадчиво спросил министр.

— Во-первых, закрыть для Советов Сангарский пролив. Это удлинит путь русских кораблей и позволит усилить ваш контроль. Во-вторых, можно, не нарушая нейтралитета, значительно увеличить потери флота России от различных недоразумений. Это не вызовет со стороны Советов каких-либо экстраординарных мер. Экстремизм в договорных отношениях большевикам не свойственен, — заметил Отт.

— Примите наши заверения, господин посол, что ваше предложение будет обсуждено с величайшим к нему сочувствием.

Отт в знак удовлетворения слегка склонил голову.

— Кроме того, господин министр, русские продолжают снимать части с Восточного фронта. Мой фюрер считает, что доблестная Квантунская армия должна быть не пассивным стратегическим фактором, а активной угрожающей силой. При такой плотности войск, какая сейчас на границе, инциденты даже больших масштабов вполне естественны. В этом целиком повинны коммунисты, Выдвинувшие свои вооруженные силы к рубежам миролюбивой Японии. Такая агрессивность Советского Союза, по-моему, должна вызывать законное чувство ненависти русских эмигрантов. Нельзя препятствовать проявлению их гнева даже в таких вопросах, как систематические диверсии. Для русских это вопрос внутригосударственный. Они сводят свои счеты, а мы должны укреплять в них веру в близкое торжество справедливости и поддерживать их экономически и посулами, — Отт слегка улыбнулся. — Германский союзник — клика царя Бориса — действует более самоотверженно и преданно, — рассмеялся посол.

— Наша подрывная деятельность против России, — господин посол, носит многосторонний характер, — обиженно ответил Того. — Патриотические порывы русских эмигрантов будут в ближайшее время активизированы, Японское правительство считает, что очень скоро Советы будут бояться снять с границы хотя бы одного солдата.

— Вернее, господин министр, очень скоро, очевидно, они вынуждены будут совсем убраться не только от границы, но вообще из Сибири? — спросил Отт.

— Ведения Японией войны против Дальневосточных армий, которые все еще сильны в боевом отношении, нельзя ожидать в скором времени, — с сожалением ответил Того.

— Да-а… — недовольно выдохнул Отт. — Без сомнений, удобный случай захвата сибирских, приморских провинций и Владивостока, так жизненно необходимых для безопасности Японии, никогда не будет настолько благоприятен, как в настоящий момент, когда комбинированные силы России предельно напряжены на Европейском фронте.

— Упорство, которое проявил Советский Союз в борьбе с Германией, показывает, что даже нападение Японии в августе или сентябре не смогло бы открыть дорогу на Сибирь в этом году, — возразил Того.

Беседа длилась почти три часа. Проводив германского посла, Того резко позвонил.

— Немедленно радируйте нашему послу в Берлине следующее, — приказал он вошедшему полковнику. — Скажите, что, готовясь в настоящее время к продвижению на юг, мы не намереваемся ослаблять наше давление на Советский Союз. Однако именно в настоящее время нам выгодно двигаться на юг, и пока мы предпочли бы воздержаться от каких-либо прямых действий на севере.

Вторая шифрованная телеграмма пошла в Берлин из канцелярии Отта:

«Ввиду сопротивления, оказываемого русской армией, такой армии, как немецкая, японский генеральный штаб не верит, что сможет достичь решающего успеха в войне против России до наступления зимы. Сюда также присоединяются воспоминания о Номонганских (Халхин-Гольских) событиях, которые до сих пор живы в памяти Квантунской армии… Имперская ставка недавно приняла решение отложить на время действия против Советского Союза».

Глава вторая

1

Добравшись до Журавлиного распадка, где размещался Штаб артиллерийского полка, лейтенант Рощин вылез из кузова автомашины и на прощанье помахал рукой, своим попутчикам. «Кажется, добрался», — довольно подумал он, поднимаясь по косогору к штабным блиндажам.

В помещении дежурного никого не было, но, судя по тому, что в железной печке весело потрескивали дрова, дежурный находился где-то поблизости, и это вполне устраивало лейтенанта Рощина. Он присел на топчан и протянул озябшие руки к теплу. «Ослаб или изнежился в госпитале?» — думал он, чувствуя, как от тепла его охватывает вялость.

Снаружи донесся шум торопливых шагов. Чертыхаясь, в блиндаж вбежал раскрасневшийся лейтенант с черными усиками. На рукаве у него виднелась повязка дежурного. Рощин узнал Зудилина, сослуживца по батарее.

— Ожидайте там! — крикнул тот на улицу и, прикрыв дверь, заметил лейтенанта.

— Рощин! — дежурный крепко пожал ему руку. — С возвращением! Вот это сюрприз! Капитан хотел тебя списывать. Похудел ты, побледнел… Вообще сдал. — Потом, вспомнив что-то, насмешливо добавил: — Значит, старый ветеран Дальнего Востока, обратно? Ты ж с началом войны бредил фронтом?

— Во-первых, не ехидничай, Зудилин. Во-вторых, на фронт я просился, но мне ответили, что мы — тоже фронт! — Вот как!.. Подожди, подожди… В-третьих, поздравляю с производством. И потом уже вечереет, а мне нужно добраться до батареи.

— Ты все такой же, Рощин… логичный! — засмеялся Зудилин. — Тебя тоже представили к очередному званию, учти — почти на год раньше срока!

— Ну? Не врешь? — обрадовался Рощин.

— Вот тебе на! Мне не веришь? Лучше, знаешь что, дай-ка закурить. Третий день поддерживаюсь чужими кисетами, — вздохнул Зудилин.

— Неужели в полку плохо с этим зельем?

— Какая-то чертовщина! Раньше папиросы не выводились, а за последние два месяца на батарею не дали ни грамма махорки.

Рощин достал пачку табаку, Зудилин скрутил толстую цигарку и, не торопясь, закурил.

— Ого-о-о! — жадно затянувшись, выдохнул он. — Крепенький.

— Персональный подарок медсестры, — улыбнулся Рощин.

— Любят тебя, размазню, девушки… У нас тоже появились сестрички. Какие там новости слышны?

— В другой раз, Костя, сейчас нужно идти. Да и рассказывать особенно, нечего. — Рощин медленно встал и подал Зудилину документы.

— Подожди. Тут машина пограничников стоит, с ними и доедешь, — вспомнил Зудилин, выходя вместе с Рощиным. — Не было бы тебе счастья, да несчастье помогло… Вот смотри, — он показал на красноармейцев, что стояли у входа в блиндаж, — два орла из второго дивизиона заблудились в сопках, пограничники задержали их и привезли. Полчаса выяснял их личности — благо оказались земляками одного штабного писаря. — Он строго взглянул на виновато потупившихся бойцов. — Шагом марш в дивизион! Доложите командиру, что были задержаны.

Бойцы поспешно откозыряли и быстро зашагали к дороге.

— Постойте, — вдруг крикнул Рощин. Подойдя к ним, он достал пачку махорки и предложил: — Отсыпьте-ка, товарищи, на закруточку. Много не дам.

— Спасибо, товарищ лейтенант, — в один голос поблагодарили бойцы.

Когда они отошли, Зудилин толкнул Рощина в бок.

— Винца не привез?

— Ты что, обалдел? — удивился Рощин.

— Сейчас не так строго. На фронте же выдают, — ответил Зудилин.

На фронте — сутками в окопе, на морозе. А ты что?

— Ну, ладно. До встречи на батарее, — заторопился Зудилин. — Сменяюсь с дежурства завтра утром.

Рощин прошел к машине и заглянул в кабину. Она была пуста. Из-за машины слышалось притопывание. Рощин обошел полуторку и чуть было не столкнулся с невысоким, крепкого телосложения военным. На петлицах его были знаки различия старшего политрука. Рощин козырнул. Старший политрук охотно, с подчеркнутой старательностью ответил:

— Лихо вы одеты, товарищ лейтенант, — взглянул он на хромовые сапоги Рощина. — Холод такую обувь не любит.

— Мне недалеко. На Андреев Камень, — неохотно отозвался Рощин.

— Значит, попутчики! — обрадовался старший политрук. — А то мне начальник штаба рассказывал, как добираться, но я мало что понял: от Медвежьей на Волынский перевал, мимо Малютки, Близнецов, поворот у Бурки, — он рассмеялся и безнадежно махнул рукой. — Хотя Медвежью я уже знаю, добавил он, указывая на массивную сопку, напомнившую спину огромного, мирно дремлющего зверя. — Знаете, ей дали меткое название. Какая громадина!

— Вы, очевидно, первый раз в наших краях? — поинтересовался Рощин.

— Первый, — признался тот и в свою очередь спросил: — Вы капитана Курочкина, Виктора Захаровича, не знаете?

— Знаю. Мой командир батареи.

— Вот это здорово! — воскликнул политрук. — Давайте знакомиться. А я к вам в батарею. Старший политрук Бурлов Федор Ильич.

— Командир взвода лейтенант Рощин.

— А имя и отчество свое доложите начальству? — пошутил Бурлов.

— Анатолий Андреевич…

Сидя в кузове и накрывшись с головой плащ-палаткой, чтобы не так мерзнуть, Бурлов и Рощин успели за дорогу рассказать друг другую себе.

— Значит, и три рапорта не помогли попасть на фронт? — с чуть заметной иронией переспросил Рощин, выслушав нарекания Бурлова.

— Не помогли, Анатолий Андреевич! Сейчас вот мне дежурный рассказывал, как попасть на фронт, да только поздно, — рассмеялся Бурлов. — Вы бы, говорит, подали первый рапорт с ходатайством не направлять вас на фронт. Вам бы ответило начальство, что оно и не собирается этого делать. Через недельку снова такой же рапорт. Начальство бы ответило уже раздраженно: да не собираемся мы вас отправлять, а если будете писать… и тэдэ… Еще через недельку — третий такой же, В гневе начальство пишет на вашем рапорте: «Убрать на фронт — боится!..» дежурный говорит, что редко кто из начальников выдерживает три рапорта, единицы — четыре, и нет в истории военного делопроизводства случая, чтобы кто-нибудь выдерживал пять рапортов. — Бурлов и Рощин захохотали. — Это, говорит, перевод от обратного.

Рощин рассказал о себе скупо: член партии, училище окончил в 1940 году, родители живут в Средней Азии, отец — геолог, больше находится в горах, сестра на фронте, он только что выписался из госпиталя.

— Болели?

— Ранение, — неохотно ответил Рощин.

— Ранение? — удивился старший политрук.

— В сентябре нарушителя хотел задержать, он и угостил, хорошо, что в бок…

— Вам здесь слезать! — высунулся из кабины командир-пограничник. — К Курочкину — сюда, — показал он в сторону.

— Здесь, здесь, — подтвердил Рощин.

Машина резко затормозила и, скользнув шинами по укатанной дороге, остановилась. Бурлов непривычно сполз через борт. Рощин подал ему чемодан, связку книг и осторожно, чтобы не задеть бок, спустился на землю.

Холодный зимний день клонился к вечеру. Высокие хмурые сопки отбрасывали длинные причудливые тени. Освещенные багряным — к ветру — закатом, вершины их, казалось, полыхали огнем. Залюбовавшись, Рощин восхищенно воскликнул:

— Хорошо!

Бурлов был настроен более прозаически.

— Только не очень тепло, — поежился он. — Где же батарея? Стемнеет, совсем не найдем.

— По всем признакам — здесь. Летом стояли вон в том распадке, показал Рощин вдоль лощины. — Теперь нужно искать под сопками… Ага, вон и дымок!

Всматриваясь в ту сторону, куда указал Рощин, Бурлов поднял брови:

— Это что за чудеса? Трубы прямо из сопки торчат?

— Сейчас узнаем, — отозвался Рощин, забирая свои вещи.

Скоро командиры дошли до сворачивающей в заросли узкой тропки и двинулись по ней. Внезапно за их спинами раздался резкий, словно выстрел, окрик:

— Стой!

Оба обернулись. Шагах в пяти от них стоял точно выросший из-под земли пожилой боец. «Откуда он взялся?» — удивился лейтенант, а вслух бросил:

— Кажется пришли!

— Вам куда, товарищи командиры? — спросил боец.

— Перепугал, — признался Бурлов, одобряюще глядя на него. — Ищем батарею капитана Курочкина, — добавил он, опуская не землю сверток.

— Сверточек подержите в руках, товарищ политрук, — торопливо, но твердо потребовал боец и подал негромкий сигнал свистком.

Слева, от тропки, послышался шорох сухого дубового листа.

— Слышу! — раздался голос совсем рядом. На тропу вынырнул плечистый, среднего роста старший сержант. — Товарищ лейтенант! — воскликнул он, узнав Рощина, и засиял широкой улыбкой. — С приездом! Вот уж не ждали! — Он щеголевато отдал честь.

Здравствуйте, здравствуйте, товарищ Ошурин! — не менее обрадовался ему Рощин. — Мой помкомвзвода, — отрекомендовал он сержанта Бурлову. — Ведите скорее домой, а то замерзли.

— Идемте. А товарищ старший политрук тоже к нам? — с любопытством поглядел на Бурлова Ошурин.

— К нам, товарищ Ошурин, к нам… Берите-ка вещи, — приказал Рощин.

— Вещи принесут. Вот по этой дорожке идти, — указал Ошурин на малозаметную тропку?

Они вышли на небольшую расчищенную поляну у подножия солки. Вдаль крутого ската тусклыми огоньками светились окна блиндажей и землянок.

— Вон к той двери, — подсказал Ошурин. — В командирский блиндаж.

Рощин и Бурлов внимательно всматривались в расположение батареи. Рощину было легко и радостно: «Наконец-то опять дома!» — думал он. «Сумею ли найти свое место?» — беспокойно спрашивал себя Бурлов.

2

Выехав на Волынский перевал, начальник погранзаставы старший лейтенант Козырев и его помощник лейтенант Любимов остановили лошадей и закурили.

— Дальше не поеду. Отсюда заверну в штаб корпуса, передам пароль. Ведь я тебя здесь когда-то встречал… — вдруг оживился Козырев. — Помнишь?

— Да-а, и уже четыре года! — отозвался Любимов. — Четыре года топчу тайгу.

Лейтенант был смугл, строен, ловко сидел в седле. Кожа на его лбу была стянута, чуть заметным продольным шрамом, отчего густые брови казались вздернутыми.

— И добавь: тридцать два задержанных нарушителя, — заметил Козырев. Соотношение неплохое. Вот посмотришь, Вячеслав, получишь орден…

— Ладно, ладно, Кирилл Иванович! Может, и не за этим вызывают.

— Если не за этим, передали бы через меня. А раз лично и притом к полковнику Дружинину, — засмеялся Козырев, — значит, за этим… Ну, тронулся, а то опоздаю к разводу.

— До встречи, товарищ старший лейтенант! — громко крикнул Любимов. Подняв коня на дыбы, он повернул его на месте и пустил в галоп.

В 1937 году Любимов прибыл на заставу «Краевая», имея при себе только гармонику. Играл он на ней виртуозно. С простоватой улыбкой взглянув на хмурые сопки и осведомившись у командира отделения, где граница, Любимов заявил:

— Ну что же, будем ловить шпионов, раз они — здесь водятся!

Эти слова показались сослуживцам легкомысленными. Но уже к концу первого года о Любимове заговорили. Потом из уст в уста стали передаваться занятные, даже невероятные истории о его храбрости и ловкости. Сам Любимов ни о чем не рассказывал. При расспросах он не то чтобы смущался, а как-то простодушно улыбался и отмахивался. А однажды, когда он случайно услышал, как Козырев рассказывал молодым бойцам о находчивости какого-то пограничника, Любимов восхищенно воскликнул:

— Вот это я понимаю!

Раздался оглушительный хохот. Только тогда Любимов понял, что речь шла о нем, и, рассердившись, ушел.

* * *

В Сабурово Любимов добрался после полудня. Дежурный по управлению сообщил, что Дружинин сейчас на Военном Совете в Доме Красной Армии и лейтенант должен явиться туда.

В Доме Красной Армии часовой проверил документы Любимова и пропустил его на второй этаж. Кругом было пусто. Ожидая перерыва, лейтенант сел на большой удобный диван и задумался.

Любимов вспомнил, как недавно здесь — в ДКА — встретил девушку. В ней не было ничего Особенного — невысокая, с пухлыми розовыми щеками, она походила на подростка. Он не знал ни ее имени, ни фамилии, но с тех пор мысль о ней не покидала его. В другой раз он чуть не налетел на эту девушку в дверях полевой почты. Она шла с подругой. От неожиданности вместо извинения проговорил: «Здравствуйте!» — «Мы же с вами незнакомы», — улыбнулась та и смутилась.

— Ничего, Зина, с таким можно и познакомиться, — рассмеялась подруга.

Воспоминание о том, как он растерялся тогда и, не найдя ничего лучшего, сел на коня и ускакал, заставила Любимова покраснеть. «Ромео!» — недовольно прошептал он.

Откуда-то с другого конца коридора донеслись звуки рояля.

«Пойду, послушаю. Наверно, кто-нибудь из адъютантов коротает время. Хорошо играет!» — подумал Любимов, вставая.

У двери с табличкой «Музыкальный кабинет» он остановился и, стараясь не помешать, осторожно вошел. За инструментом сидела девушка. Лейтенант тотчас узнал ее и попятился к выходу, но было поздно: девушка оглянулась.

Любимов растерянно застыл в дверях.

— Вы? Здравствуйте! — с удивлением проговорила она.

— Здравствуйте! Давайте познакомимся — решился вдруг Любимов.

— Давайте… — опустив глаза, согласилась она и протянула маленькую руку. — Зина Савельева. Только вы снова убежите, как тогда…

— Любимов Вячеслав, — быстро ответил лейтенант, слегка пожимая ее пальцы. Потом оглянулся на дверь и виновато добавил: — Простите, мне нужно… на доклад. До свиданья!

Зина растерянно смотрела ему вслед. Лицо ее вспыхнуло от обиды. «Зачем он так?»

Зина была дочерью генерала Савельева. Когда Георгия Владимировича откомандировали в академию, его жена Евгения Павловна осталась в Хабаровске, где Зина училась в школе. С началом войны по настоянию Георгия Владимировича обе переехали в Ачинск. Документы, которые Зина посылала в Ленинград, канцелярия возвратила с коротким сообщением, что приема в этом году не будет.

После назначения Савельева на Дальний Восток Зина решила ехать к отцу. Зная беспомощность мужа в быту, Евгения Павловна, в конце концов, согласилась отпустить ее с условием, что Зина немедленно вернется в Ачинск, если японцы начнут военные действия. Но Зина решила по-своему: на третий день после приезда в Сабурово она явилась в райвоенкомат и потребовала зачислить ее в армию. Ей отказали, но Зина не успокоилась.

Она упросила начальника связи армии направить ее на полевую почту. Отец, которому не полагалось ничего знать, был доволен. Ему самому не хотелось видеть дочь изнывающей дома от безделья.

Когда Любимов через полчаса возвратился в музыкальный кабинет, на гимнастерке у него поблескивал орден Красной Звезды. Зина сделала вид, что не заметила лейтенанта.

Настроение у Любимова было приподнятое. Ему казалось, что вместе с ним должна радоваться и эта девушка, о которой он так часто думал. Но, посмотрев ей в лицо, Любимов встретил обиженный и даже враждебный взгляд.

— Понимаете, как случилось… — попытался объяснить он.

— Понимаю! — прервала его Зина, отворачиваясь.

Постояв мгновенье в нерешительности: уйти или подождать, пока она выйдет, лейтенант медленно прошел к роялю и взял несколько тихих аккордов. И вдруг его пальцы заметались по клавишам. Любимов играл что-то бурное, страстное, в чем слышалась обида, любовь, упрямство.

С минуту Зина прислушивалась, потом заинтересованно взглянула на лейтенанта, подошла и остановилась за его стулом… Но Любимов этого не заметил. Слегка склонив голову на бок, он, казалось, всецело был поглощен музыкой. Его лицо поразило Зину: оно было чуть возмущенным и мужественным.

Почувствовав, что за его спиной кто-то стоит, он резко оборвал игру и поднял глаза.

— Вот, Зина…

Подчиняясь какому-то внутреннему порыву, Зина провела рукой по его жестким волосам.

— Вячеслав… — начала, было, она, но тотчас же выбежала из комнаты.

Любимов еще долго сидел у рояля с закрытыми глазами. Потом спустился в вестибюль, оделся и побрел куда глаза глядят.

Когда перед отъездом он зашел в управление, его встретил обеспокоенный дежурный.

— Давно ожидаю, двух посыльных отправил… У Фомкиной сопки обнаружены следы нарушителя. Имеем сведения, что в последние дни готовилась переброска Жадова. Приказано всем быть на местах.

Любимов позвонил Козыреву, попросил выслать ему навстречу трех пограничников и, оседлав коня, немедленно выехал на заставу.

3

Сумерки выползали из низин и быстро окутывали сопки. Вот они забрались на Волынский перевал, потом поглотили вершину Медвежьей. Гнилое урочище потонуло во мраке.

По извилистым тропинкам в Гнилое урочище потянулись цепочкой разведчики. Шли бесшумно, только изредка обмениваясь короткими замечаниями.

— Эх, сейчас бы хорошую завертку из крепкой махры, — даже крякнул кто-то от удовольствия.

— В батарее, может, кто письмецо с табачком получил, вот и закурим, — отозвался второй.

— В землянках зараз тепло, хорошо! — выдохнул украинским говорком третий.

И снова только потрескивание валежника под ногами.

Батарея артиллерийской разведки, которой командовал капитан Курочкин, была сформирована перед войной. С выходом войск на оборонительный рубеж ее развернули вдоль границы на Волынском перевале. Разведывательные посты батареи были разбросаны на тридцатикилометровом фронте. Два центральных пункта управления располагались в Гнилом урочище.

К зиме для постов разведки построили блиндажи, а для центральных пунктов — подземные казематы.

В глубокой лощине Гнилого урочища были оборудованы склады боеприпасов, в стороне разместились взводные землянки и командирские блиндажи.

Добравшись в батарею, настывшие разведчики торопливо разошлись по взводам. Командиры отделений направились в блиндажи командиров с докладом.

В землянке взвода Рощина было жарко натоплено. Красноватое пламя коптилки вырывало из темноты только часть длинного подземного жилья. После суточного дежурства в холодных окопах землянка казалась особенно уютной.

Старший разведчик Новожилов сидел на краю нар у большой железной печки. Приглушенные завывании ветра будили в нем тоскливые воспоминания. «Где-то теперь Андрей? — думал Новожилов о сыне, ушедшем на фронт с первых дней войны. — Жив ли? — Забыв о газете, которую держал в руках, он смотрел на догорающие в печке поленья. — Нарушилась вся жизнь!»

Закончив чистку оружия и наскоро вымыв руки снегом, бойцы поодиночке подсаживались к Новожилову. Последним появился угловатый, крепкий, точно вылитый из чугуна, разведчик Федорчук. Был он саженного роста, недюжинной силы, хрупкие вещи старался брать двумя пальцами, чтобы не изломать.

— Начинай, Сэмэныч, — заторопил он Новожилова, — читай, читай! Думать потом будэм.

Новожилов медленно отвел взгляд от огня, тяжело вздохнул и развернул газету:

— «Постановление Государственного Комитета Обороны. В целях тылового обеспечения обороны Москвы и укрепления тыла войск, защищающих Москву, а также в целях пресечения подрывной деятельности шпионов, диверсантов и других агентов немецкого фашизма, Государственный Комитет Обороны постановил: ввести с 20 октября 1941 года в городе Москве и прилегающих к городу районов осадное положение…»

Федорчук тяжело задвигался и через плечо Новожилова заглянул в газету.

— Осадное положение? В Москве? — переспросил молодой разведчик Варов.

— Помовчи! — недовольно одернул его Федорчук. — Потом выскажешься. Слухай, що читають.

Новожилов читал раздельно, приглушенным голосом. Когда он умолкал, слышался сердитый вой ветра…

— «Нарушителей порядка, — продолжал Новожилов, — немедля привлекать к ответственности с передачей суду военного трибунала, а провокаторов, шпионов и прочих агентов врага, призывающих к нарушению порядка, расстреливать на месте…»

— Правилыно! — снова воскликнул Варов. — Всех мерзавцев уничтожать беспощадно.

— Москву, товарищи, помяните мое слово, фашисты не возьмут, — убежденно заговорил Новожилов.

— Слава богу, японцы ще мовчать, — вздохнул прикомандированный к разведчикам из дивизиона повар Кривоступенко.

— Запомните, Кривоступенко, — резко оборвал его сидевший рядом старший сержант Ошурин, — мы стычки с японцами не искали и не ищем. Но дрожать перед ними не собираемся. Без бога били их на Хасане, били на Халхин-Голе, без него справимся и сейчас, если полезут… Да и не молчат они. Прочтите-ка, товарищ Новожилов, вот это, — ткнул он пальцем в газету.

— «Нападение японских солдат на советскую территорию», — прочел Новожилов.

— От тоби и мовчать, — взглянул Федорчук на Кривоступенко.

— «Недалеко от пограничного поселка Сабурово группа японских солдат, численностью до роты, перешла государственную границу и напала на наш пограничный наряд в составе лейтенанта Любимова, сержанта Сухова и других пограничников с целью захвата их и увода на свою — территорию. В результате завязавшейся схватки есть раненые и убитые с обеих сворой. Японцы перенесли своих раненых и убитых на территорию Маньчжурии. На нашей территории остались японские шапки, обоймы и гильзы».

— Кишка, видать, тонка, хоть и начинена самурайским духом, — насмешливо проговорил младший сержант Селин.

— Значит, дух им мало помогал. Або вин спортывся, — авторитетно подытожил Федорчук.

— Да, испортился! Они похлеще фрицев. Все стараются исподтишка бить — отозвался Варов. — Сколько наших людей ни за что побили.

— Одурачены и обучены хорошо, признают только силу. У них религия учит, что каждый японец — сын бога, значит выше всех людей. Божественная раса, — объяснил Ошурин.

— Бач, як воно выходить! Воны сродни богам, а вен на них должны молитися, — заметил Федорчук. — Перехрестить бы одного-другого оцим хрестом, — выставил он свой здоровенный кулак, — и от святости своей отказались бы…

Раздался громкий смех.

— Отказались бы, наверняка, Кондрат Денисович! — подтвердил Варов. — От такого кадила любой святой откажется.

— Чи скоро прибуде почта! — недовольно буркнул Федорчук. — Курыть — аж пид ложечкой сосе…

— Да мы и сейчас закурим, — весело отозвался возвратившийся от Рощина Ошурин и достал из кармана пачку махорки. — Вот! Это передал командир взвода.

4

Было десять часов утра, но в небольшой комнате Татьяны Александровны Беляевой стоял полумрак: единственное, плотно завешенное окно почти не пропускало света. Хозяйка — еще молодая стройная женщина с круглым миловидным лицом — сидела на сломанном диванчике, обитом потертым штофом. Ее собеседник, плечистый, лысый, в промасленной стеганой паре, стоял, прислонившись спиной к печке, и внимательно слушал Татьяну Александровну.

— Четырнадцатого отправлен эшелон. Артиллеристы, но без орудий. Место назначения не установила, предполагаю, что на запад, — тихо говорила Беляева. — Начали поступать боеприпасы и автомашины. Небольшими эшелонами — пятнадцать-двадцать вагонов. За прошлую неделю подали шестнадцать составов, со станции все ушли порожняком. Прибыло четыре эшелона пополнения — старшие возрасты… На кирпичном заводе начали изготовлять бетонные колпаки для дотов — двухамбразурные, пулеметные… Новый командующий армией ввел ограничения в пограничной полосе: менее чем втроем ходить не разрешается, на ночь устанавливается общий пароль, военные эшелоны грузятся в поле.

…Вероника Александровна Тураева перешла Гранину за несколько дней до начала войны. Через месяц она появилась в Сабурово с удостоверением краевого учебного комбината об окончании бухгалтерских курсов и с направлением на работу в райпотребсоюз. Оба документа были на имя Татьяны Александровны Беляевой.

Соседи мало знали о ней: муж на фронте, дети остались у матери, работает много.

Лысый человек был тот самый Жадов, о котором оперативный дежурный управления сообщил Любимову. Тураева знала Жадова по Харбину. Калмыковский адъютант, он первое время вел разгульный образ жизни, а в 1939 году бесследно исчез. Тураева была несколько озадачена его появлением.

— В расположенных на границе частях знакомств не заимели? — хрипловатым баритоном спросил Жадов.

— Познакомилась с лейтенантом. Последнее время не появляется. В прошлое воскресенье долго был у меня старший лейтенант. От вина отказался, увидел фотографию «мужа» — разговорился, но о пустяках: о книгах, кино, театре…

— Этого субъекта незачем задерживать. Нужно искать любителей вина, от них больше пользы… Командирское удостоверение достали?

— Нет… — Тураева откинула край одеяла у изголовья и вынула из матраца какие-то бумаги. — Вот красноармейская книжка.

Жадов быстро взял документ и подошел к окну. Одну страницу он разглядывал особенно долго, потом, чуть заметно усмехнувшись, спрятал книжку под подкладку куртки.

— Шифр: слово «рождение» — подчеркнуто. Хитрят! Вовремя достали… Необходимо установить, как охраняется железнодорожный мост и подступы к нему. Этот мерзавец Танака не хочет ничего знать: к концу месяца вынь и положь ему номера частей Приморской армии. Он считает, что русские сняли с Сабуровского направления какие-то соединения. И немудрено! Со дня на день Москву потеряют, и чтоб армию целиком здесь держать…

Тураева закурила.

— Это у нас так думают. А немцы под Москвой выдыхаются, — сказала она.

— Болтовня! Пропаганда!.. Из газет?

— Нет, Вчера в Доме Красной Армии читал лекцию прибывший оттуда офицер. Не верить нельзя.

— Все это сомнительно, — мрачно отозвался Жадов. Наступило молчание.

— Вы от меня — домой? — спросила Тураева.

— Нет. Нужно пробраться в Уссурийск.

— Поездом?

— Пешком пойду, поездом сейчас опасно… — сплюнул Жадов. — Нюх, что ли, у них на нас: Хорвата поймали, Ванникова пристрелили. Что ни ходка, то провал.

— Завтра машина потребсоюза идет в Уссурийск, за обувью. Шофер — пьяница, дайте ему бутылку вина, и отвезет. Или скажите, что вы из прокуратуры, он этого боится…

Собираясь уходить, Жадов достал из-за подкладки небольшой сверток и передал Тураевой.

— Здесь полторы тысячи и наркотики…

— Не жирно! — не прощаясь, недовольно отозвалась Вероника.

5

Майор Танака стряхнул с себя навалившуюся дремоту и взглянул на часы. В его распоряжении оставалось сорок минут.

— Торопись! — резко бросил он шоферу. — Прямо к управлению.

Машина выбралась на перевал. Внизу, в долине, показался затянутый дымкой город и черная лента реки.

В Муданьцзяне находилось особое отделение диверсионно-разведывательной службы Квантунской армии. Называлось оно японской военной миссией. Его офицеры во главе с начальником отделения полковником Хасимото числились советниками. Отделение занимало три больших корпуса и длинное здание из серого камня. Массивные решетки на окнах, высокий плотный забор, усиленная охрана — все это подчеркивало особую секретность отделения Хасимото.

Сюда по вызову полковника и прибыл майор Танака. Его машина, резко затормозив, остановилась у закрытых ворот. Подбежал часовой. Проверив пропуск, он прищелкнул каблуками и взял на караул. Ворота открылись, и автомобиль подкатил к среднему корпусу.

Снова предъявив пропуск, Танака длинным узким коридором направился в приемную. Настроение у него было неважное: являться к полковнику, не имея новых сведений, было опасно. И это не замедлило оказаться. Бегая мелкими шагами по кабинету, Хасимото то и дело останавливался перед майором и мерил его с ног до головы свирепым взглядом.

— Вам, господин Танака, нужно было стать биржевым маклером, а не военным. У вас нет абсолютно никаких дарований для службы в императорской армии. Вы поймите, что от решительного шага меня удерживают не ваши служебные достоинства… Я еще раз повторяю: не ваши достоинства, а доброе имя вашего отца. — Хасимото не нашел нужным упомянуть о тысячах иен, которые ежегодно получал от богатого банкира Танака-отца в виде «сувениров». — За полгода войны вы не причинили никакого ущерба объекту номер один, если не считать двух-трех сотен убитых русских солдат. А вы зачем? Зачем такой штат? Зачем? — в припадке гнева спрашивал Хасимото. — Это с успехом может сделать десяток снайперов. Запомните: нужно возрастающее давление на русских. Вы просите убрать вашего помощника поручика Цукадо. Но если я уберу этого шалопая, что изменится? Работой руководите вы или Цукадо?

Хасимото сел. Его злые глаза сверлили бледного, отупевшего Танака, потерявшего счет времени.

— Вы, майор, излишне гуманны. Вы забыли вещие слова графа Уцида, что миссия японцев на земле — руководить миром! Нужен высокий дух презрения и безграничная жестокость к врагу… Русских нужно уничтожать любыми способами. До нанесения решительного удара мы должны ослабить их мощь вдвое, втрое, впятеро… Божественный император назвал эту войну священной войной Японии. Долг каждого самурая — истребить трех русских и семь китайцев. За оставшиеся до конца месяца дни проведите несколько пограничных инцидентов и обязательно захватите в плен несколько русских. Обязательно! Высылайте на границу снайперов…

Танака осмелился поочередно ослабить онемевшие ноги. Он испытывал ненависть — не только к русским, но и ко всему миру. Все стараются делать ему неприятности, за которые приходится отвечать. Временами у майора кружилась голова. Он устало закрыл глаза.

— Вы дремлете, господин Танака?

Танака вздрогнул.

— Никак нет, господин полковник! — быстро ответил он. — Молюсь. Я умоляю божественного императора о прощении мне служебной нерасторопности.

Хасимото понравился этот ответ.

— Я просматривал ваш последний доклад. Очень плохо! — Он поморщился. — Тридцать семь истребленных русских — это очень плохо. Это — ничто! Потом, вы допускаете непозволительную роскошь при уничтожении китайцев. Если мы их будем расстреливать, то у нас не хватит свинца. Для истребления одного процента китайцев вашим методом потребуются, пожалуй, сотни тонн свинца, да еще половина этого — для одного процента русских. С вашим благородством мы, как говорят русские, вылетим в трубу. — Хасимото открыл стол и достал объемистую черную папку. — Есть необходимость ускорить инженерные работы на плацдарме. Удвойте число рабочих. Учтите, что эти позиции будут исходными для нашего броска. Поэтому ни одно частное лицо, работающее там, не должно уйти от вашего внимания. Я послал вам особые материалы. Метод прост и эффективен. В течение ночи можно бесшумно уничтожить сотни, нужно только смотреть, чтобы никто из них не ускользнул. Кроме вас, об этом могут знать три-четыре человека. Взять с них обязательства смертников. В ближайшее время пришлите двадцать-тридцать китайцев для отправки в отряд «Семьсот тридцать один». Подробности узнаете из инструкции, которую возвратите после изучения немедленно.

— Слушаюсь, господин полковник!

— Резиденту в Уссурийске — Белозерскому — доставить до 20 числа материалы для взрыва Надеждинского туннеля. Готовить взрыв Богдановского туннеля, для этого к середине следующего месяца иметь надежного резервного резидента. Нужно, майор, активизировать работу, увеличивать число маршрутных агентов. Вы же не имеете точных данных даже об Уссурийском узле, у себя под носом, — полковник с минуту смотрел на Танака в упор, потом раздельно добавил: — Я не желал бы вторично такой беседы, майор. Идите.

Танака повернулся и, высоко выбрасывая ноги, вышел из кабинета. Он не в состоянии был ни о чем думать. Майор понял только, что это было последнее предупреждение. Он вышел из управления и уселся в машину.

Взглянув на застывшее лицо Танака, шофер включил мотор без приказания. В подобных случаях только быстрая езда могла спасти от майорского гнева.

При выезде из города перед машиной растерянно заметался человек. Пришлось рвануть машину влево, потом вправо. И тотчас же — сильный удар стэком по лицу.

— Кретин! Тебе эти китайцы дороже моей жизни? — Танака вторично ударил шофера. Собственно, и шофер, и этот китаец были ему безразличны, майора душила ярость, и он искал ей выход. — Останови!

Машина резко затормозила. Танака выхватил пистолет, открыл дверцу и выстрелил в убегавшего. Тот вобрал голову в плечи и, не оглядываясь, ускорил бег. Майор сердито засопел и выстрелил вторично. Китаец продолжал бежать.

Майор выругался и выпустил остаток обоймы.

Китаец взмахнул руками и, переломившись в пояснице, нырнул головой в какую-то яму.

Пошел! — приказал Танака шоферу, усаживаясь рядом. Он перезарядил пистолет, закурил и почувствовал, что к нему возвращается спокойствие. Майор достал из портфеля полученный от Хасимото пакет и вскрыл его.

«Совершенно секретно. Управление военной миссий, отдел по особо важным делам, — читал он про себя. — Особая отправка проводится на основании оперативного приказа Квантунской жандармерии. — Он по нескольку раз перечитывал каждый параграф. — До отправления китайцев этапом получить из склада средства сопровождения: ножные и ручные кандалы, веревки для связывания при задержании и при конвоировании. На станции Харбин китайцы передаются начальнику отряда Семьсот тридцать один».

Шофер вел машину на предельной скорости. За два года Киоси десятки раз возил Танака по этой дороге. Но он не помнил случая, чтобы кто-либо, кроме военнослужащих японской армии, Попадался им навстречу. Похоже, что жизненные тропы шли где-то в стороне. А здесь была дорога смерти: глухая, молчаливая и страшная…

Резиденция майора Танака располагалась на окраине Новоселовки. Поселок раскинулся в широкой долине, окаймленной высокими сопками. Поставленные близко друг к другу невзрачные китайские фанзы смешались с русскими домишками. Ближе к речке виднелись трубы кожевенного завода «Братьев Куриковых». На другом конце поселка скрипела дряхлая мельница китайца Ван Ду. Неподалеку от станции примостилась обветшалая от времени таможня. На южной окраине находился военный городок. Пол десятка старых, наспех переоборудованных китайских казарм и несколько особняков, отстроенных в японском стиле, были обнесены надежным забором и опутаны колючей проволокой. По углам торчали дозорные вышки с широким обзором на китайскую часть поселка.

— Через полчаса выедем на погранзаставу, — бросил майор, выходя из машины.

Шофер молча поклонился и принялся тщательно вытирать автомобиль. Когда майор скрылся в штабе, Киоси незаметно огляделся кругом и медленно вышел на улицу. Глаза его беспокойно ощупывали дорогу. Вдруг лицо шофера посветлело. Он увидел метрах в ста от проволочной изгороди вынырнувшего из-за поворота сгорбленного китайца. Зябко кутаясь в Лохмотья, тот торопливо направлялся через дорогу.

— Стой! — закричал Киоси.

Он выхватил пистолет и бросился к остановившемуся китайцу, Размахивая пистолетом, Киоси громко закричал:

— Стой! Стой! Стреляю! Почему шляешься близко около гарнизона? — потом быстро проговорил шепотом: — Будут аресты и отправки… Танака был сегодня в миссии, получил инструкцию. Всю прочитать я не сумел, но там говориться о кандалах. Он вышел из Штаба злой и сказал: «Пускай русские теперь держатся!» Должно быть, готовится переход границы белогвардейцами. Я их сегодня привозил…

Заметив по глазам китайца, что тот все понял, Киоси легко ударил его ногой в живот. Тот упал. Шофер с руганью склонился над корчившимся в снегу человеком, будто приноравливаясь ловчее ударить.

— У одного на лице шрам, — успел он шепнуть.

* * *

…Однажды отец отказался от чашки сои, на которую жадно смотрело четверо детей. Он тяжело опустился в постель за седзи[2] и натянул на себя лохмотья. Мать сидела на полу, молча вытирая глаза. Хозяин семьи не поднялся ни на вторые, ни на третьи сутки. На четвертые, когда через крышу густо капал холодный осенний дождь, отец тихо подозвал Киоси. Взглянув на лицо отца, Киоси испуганно попятился: оно было разбухшее, водянистое.

— Киоси, — слабо прошептал отец. — Ты старший в семье… У тебя слабые руки, но сильная голова. Ищи другую жизнь… Так жить… нельзя. Теперь открой мне, сын, глаза.

Киоси дрожащими пальцами раскрыл его непослушные веки и встретился с последним взглядом отца…

Изнурительный труд не сломил щупленького Киоси. После работы он пробирался в гараж банкира Танака, и родственник-механик охотно посвящал его в тайны вождения автомобиля. А в девятнадцать лет Киоси был уже шофером.

«Выполнил ли я то, что велел мне отец?» — часто думал он, отдавая заработок матери, которая теперь уже никогда не улыбалась.

Киоси считался хорошим шофером, и молодой господин в один из приездов забрал его в Маньчжурию. Соседи завистливо смотрели на парня, а мать в день его отъезда плакала, как десять лет назад у постели отца.

Армейская жизнь Киоси началась с курсов военных шоферов. Его учили отдавать честь, ненавидеть русских и китайцев. Но все это проходило почему-то мимо его сознания. То, что он увидел в Маньчжурии, было ужаснее, чем в пригородах Токио. Жалкий вид измученных людей заставлял со страхом и тоской вспоминать о голодной семье. Оживал Киоси только в гараже, хлопоча вокруг своего автомобиля.

Так же любил машины и крепыш мойщик — китаец Ли Фу. Они познакомились. А когда в одно из дежурств в гараже Ли Фу рассказал о своей жизни, и она напомнила жизнь молодого японца, они стали друзьями. Ли Фу, хорошо знавший японский язык, учил Киоси говорить по-китайски. Ночные беседы повторялись часто. Со временем Киоси узнал от Ли Фу, почему их отцы умирают рано, а хозяева живут долго и кто виноват в том, что нищета так прочно поселилась в лачугах бедноты. А главное, он узнал, что надо делать.

Когда Киоси окончил курсы, он жалел, что расстается с другом, но Ли Фу сказал, что они, быть может, еще встретятся. И они действительно встречались не раз, тайно, с большими предосторожностями.

Ли Фу подошел к знакомой фанзе. Маленькое окно у двери не было завешено. Это означало, что входить можно. В ответ на условный стук изнутри донесся негромкий голос:

— Кто?

Ли Фу тихо отозвался. Дверь приоткрылась.

— Проходи, Ли Фу. Я понаблюдаю немного, — проговорил встречавший.

— Дан Син здесь?

— Да. Там и другие товарищи.

Ли Фу вошел и остановился у двери, ничего не различая со света.

— Все в порядке, Ли Фу, — успокоил его знакомый голос.

Кто-то взял Ли Фу за руку и провел к свободному месту на кане. Продрогший Ли Фу удобно устроился на выступе, дышавшем ласковым теплом.

— Слухи о захвате немцами Москвы — неправда, — полушепотом рассказывал Дан Син. — Советская столица превращена в неприступную крепость.

Голос его был радостный и возбужденный. Ли Фу жадно ловил каждое слово, чтобы потом передать другим. Известия радовали его: он любил свою родину и любил русских.

Всю свою жизнь до прихода японцев Ли Фу провел в Муданьцзяне, где отец работал на железнодорожной станции. Ли часто бегал к отцу на работу, чтобы посмотреть большие фанзы на колесах. К отцу приходили русские, и они чему-то смеялись вместе. Ли Фу не понимал, о чем они говорили на незнакомом ему языке, но тоже улыбайся, а те шутя трепали его по щеке, учили русским словам. Но были в Муданьцзяне и другие русские — злые, смотревшие на него брезгливо, больно дравшиеся. Мальчик спрашивал отца: почему так? Отец смеялся, гладил его по голове и говорил, что эти русские белогвардейцы.

Потом отца куда-то вызвали, и он перестал ходить на станцию. Ли Фу запомнилось, что после этого ему постоянно хотелось есть, а мать в отсутствие отца плакала. Однажды отец возвратился снова таким, каким приходил со станции. Через неделю Ли Фу вместе с отцом ездил на грузовике, а еще через месяц толстый хозяин выволок мальчишку из кабины за уши, а отца избил. На вопрос Ли Фу, почему он — китаец — дерется, а те русские — нет, отец угрюмо ответил:

— Нужно у нас сделать то, что сделали русские у себя. Тогда и у нас никто не будет драться.

— А почему ты не сделаешь? — удивленно спрашивал сын.

— Лет через пять узнаешь, — загадочно отвечал отец.

С появлением в Муданьцзяне японцев китайцы стали предпочитать улицам задворки и глухие переулки, люди ходили друг к другу так, чтобы не видели японцы. Часто по утрам на улицах подбирали изуродованные трупы китайцев и «хороших русских», а на железной дороге участились крушения поездов, следовавших во Владивосток через Маньчжурию. Отец сердито говорил, что это делают японцы. Подросток-сын уже многое понимал.

В один из пасмурных и особенно неприятных дней, когда не хочется выходить из фанзы, к ним ворвались японские жандармы и, забрав костюм отца, выдали всем флажки с портретом императора Пу И.

— Завтра к десяти утра — на станцию, — пояснил толстомордый и желтый, как воск, жандарм, угрожающе махая перед лицом отца револьвером. — Будете встречать ослов из Лиги наций. И чтобы все смеялись и кричали «шанго»? — Не вздумайте жаловаться, — предупредил он.

Отец стоял хмурый.

На другой день отец Ли пытался передать письмо китайцев выходившему из вагона представителю Лиги наций, но был схвачен японцами и домой больше не возвратился.

* * *

…— Здесь, на границе, стоит большая, смелая русская армия, — продолжал Дай Син. — Японцы боятся ее трогать, они ждут, когда она ослабеет. Но этого не будет.

«Нужно не давать японцам ни минуты покоя — думал Ли Фу, — они должны ответить за все и нам и русским».

— А что у тебя нового, Ли Фу? — спросил Дан Син.

— Готовится заброска шпионов, — негромко проговорил Ли Фу, — белогвардейцы. Одного я знаю, приметы его такие…

— Хорошенько запомни приметы и передай, — сказал кому-то в темноту Дан Син.

— Этого негодяя Танака вызывали в миссию, — говорил дальше Ли Фу. — Опять будут ловить наших и куда-то отправлять в кандалах.

Когда уже расходились, Дан Син отвел Ли Фу в дальний угол фанзы.

— Нам нужно иметь в Новоселовке своего человека, желательно русского, — полушепотом заговорил он. — Побывай в Муданьцзяне, там решите, как лучше это сделать. Потом сходишь в отряд Ким Хона.

— Хорошо, Дан Син, — ответил Ли Фу и, попрощавшись, вышел из фанзы.

6

Бурлов по старой привычке проснулся в половине восьмого. Постели Курочкина и Рощина уже пустовали. «Эх ты, политрук!» — с огорчением подумал он, торопливо одеваясь. На глаза попалась лежавшая на шахматной доске записка: «Доброе утро! Ушел на вторую полубатарею. Все, что будет интересовать, до моего прихода сможете узнать у Рощина. Его будить не стоит, пусть крепнет. Курочкин».

«А этот куда девался?» — недоумевал Бурлов, глядя на неубранный топчан лейтенанта и надевая шинель.

В дверях он столкнулся с Рощиным. Тот был в майке, трусах и шинели внакидку.

— Не стоило бы выходить в таком наряде, поберечься нужно, — сказал политрук.

— Это ничего. Я и в госпитале последние дней пятнадцать понемногу вот так же бегал, на бегу не остынешь.

— Так вы куда бегали? — осведомился Бурлов.

А вот от нас дорога идет, потом поворот и обратно. Получается девятьсот двадцать метров, — пояснил Рощин.

В дверь постучали, и, пригнув голову, в блиндаж степенно вошел красноармеец. Он молча посмотрел на Рощина, потом на Бурлова и, разобравшись в званиях, доложил:

— Товарищ старший комиссар! Комбат приказал доставить вам пробу. Вот принес вареную рыбу и чай.

Он поставил на стол алюминиевую миску и большой чайник с кипятком. Политрук мельком взглянул на солидную порцию горбуши и увесистую порцию хлеба. «Ничего, сытно кормят», — подумал он и спросил:

— Как вас величают?

— Земцов… Рядовой Земцов Серафим Онуфриевич.

— Давно работаете поваром?

— Да я не повар, я рабочим по кухне дежурю.

— Ладно, Серафим Онуфриевич, ведите-ка меня туда, проба подождет. А вот звания надо знать — я не старший комиссар, а старший политрук, — заметил Бурлов.

Земцов виновато забормотал что-то.

Спускаясь по косогору к землянкам бойцов, Бурлов увидел где-то внизу, влево от себя, небольшое тускло освещенное окно.

— Это столовая? — спросил политрук, указывая на оконце.

— Нет, это монастырь, — ответил Земцов.

— Что? — удивился политрук.

— Блиндаж девчат, — уже не так твердо повторил боец. — Землянка вычислителей. Раньше там жил вычислительный взвод, а теперь живут девчата.

— А почему же монастырь?

— Шутейно так называют.

— Эх, вы, бородачи! — укоризненно проговорил Бурлов, — у самих, наверно, дочери по таким «монастырям», а сами…

— Все так обзывают, товарищ политрук. Сам командир взвода, — оправдывался Земцов. — А кухня во-он та, с большой трубой.

Еще снаружи они услышали чей-то возмущенный голос:

— Не имел никакого полного права! Если сам не захотел есть, то другие бы ели! Стукнуть тебя черпаком по колпаку…

— Калмыков разоряется, — пояснил Земцов, — шофер вычислительного взвода.

В низкой землянке за облаком пара Бурлова никто не заметил.

— Я тебя стукну! — кричал повар. — Это тебе не ресторан. Що сготовил, то и ешь. Сам политрук пробу снимал.

— Политрук, политрук. На пробу ты отправил, наверно, тройную пайку! Надуть ты мастер, — ворчал тот, кого Земцов назвал Калмыковым.

— Я с тобой вообще балакать не хочу. Привык горло драть в тюрми.

Последние слова вызвали осуждение бойцов, сидящих за грубо сколоченным столом:

— Что ты мелешь?

— Калмыков дело тебе говорит!

— Принеси-ка из нашего блиндажа пробу, — приказал Бурлов Земцову и, поздоровавшись с бойцами, спросил: — О чем спорите, товарищи?

Шум утих. К Буркову подбежал боец в белом поварском колпаке.

— Смирно! — крикнул он. — Товарищ политрук, на завтрак приготовлена отварная рыба и чай. Докладуе старший повар красноармеец Кривоступенко.

— Вольно. Из-за чего спор? — переспросил Бурлов.

— Да мы не спорили. Просто так, — проговорил повар, выразительно поглядывая на худощавого, сердитого с виду Калмыкова.

— Чего врешь? — угрюмо отозвался тот. — Ругались. Рыбу сварил, а почему не рыбный суп?

— Мешается не в свое дело, — недовольно перебил Кривоступенко. — У меня разнарядка. Сам командир дивизиона утвердыв. Шо приказано, то и приготовил. А он вечно бурчыть…

— Давайте-ка ее сюда, — приказал Бурлов. — Посмотрим, что это за… «разнарядка».

Кривоступенко нехотя повернулся.

— Вы хотели бы на завтрак рыбу с отваром? — обратился Бурлов к бойцу.

— Красноармеец Калмыков, — доложил тот. — Не я, все хотели.

— Конечно, уха лучше. Этим кусочком сыт не будешь, — согласился Бурлов. — Ну и что?

— Повар вылил. Говорит, чай кипятить не в чем, — ответил Калмыков.

Вошел Земцов и поставил перед Бурловым миску с пробой. Порция Калмыкова была меньше почти наполовину.

— Да-а, — недовольно протянул Бурлов. Он взял вилку и начал перебирать куски рыбы на противне. Все они были одинаковыми. — Откуда же эта взялась? — удивленно спросил он, глядя на пробу.

— Сейчас покажу. — Калмыков достал из ящика миску.

Бурлов взглянул на большие поршни и еще более потускнел.

— Товарищ Кривоступенко, скоро вы там найдете раскладку? — спросил он.

Кривоступенко подошел и подал Бурлову бумагу. Политрук удивленно поднял брови:

— Здесь на завтрак должен быть суп картофельный с рыбой? Почему изменили раскладку без разрешения командира?

Кривоступенко молчал.

— Доложите, в чем дело, — приказал Бурлов.

— Картошка мерзлая, таять негде: на кухне холодно, — оправдывался Кривоступенко.

— И вы решили ждать до весны, пока оттает?

Повар молчал.

— А это что? — указал Бурлов на миску с увеличенными порциями.

— Это начальству…

— Кто вам приказал это делать? — строго спросил политрук и, не дождавшись ответа, продолжал: — Обманули бойцов, меня хотели обмануть. А говорите, что они вечно вами недовольны.

— Ненароком я. Недодумал, а вони не пидсказали. Только смиються… Ненароком, товарищ старший политрук, — хмуро проговорил Кривоступенко.

— И я думаю, товарищ Кривоступенко, что не нарочно, — согласился Бурлов. — Да бойцам-то от этого не легче.

— Отпустили бы меня с кухни, ну какой я повар? — взмолился Кривоступенко.

— Подумаю. А пока нужно делать то, что поручено, и делать хорошо.

Рощин вносил в личный план все, что предстояло сделать за день. В дверь блиндажа тихо постучали.

— Войдите! — разрешил он, не отрываясь от тетради.

Вошел боец.

— Минутку, — покосившись на вошедшего, попросил лейтенант, старательно дописывая страничку в блокноте.

Вид бойца удивил Рощина: слишком широкая шинель, сильно стянутая в талии ремнем, не по росту ботинки, непомерно высокая ушанка делали его смешным. Рощин недовольно нахмурился и взглянул в лицо вошедшему. «Девушка! — изумился он. — Девушка-боец!» От неожиданности лейтенант быстро встал и, подавая табуретку, растерянно проговорил:

— Простите… Здравствуйте… Садитесь…

Возможно, в другое время растерянность Рощина заставила бы девушку рассмеяться, но сейчас, недовольно взглянув на лейтенанта, она тихо ответила:

— Я постою.

Рощину стало неловко.

— Вы и в самом деле извините меня, просто растерялся от неожиданности, хотя и знал еще вчера, что в батарее есть красноармейцы-девушки. В госпитале видел сестру, в халате, а вы по всей форме… Вы что хотели?

— Мне надо обратиться к политруку батареи. Кажется, он старший политрук.

— Старший политрук, — подтвердил Рощин. — Он на кухне. Что у вас к нему? Может, я смогу помочь?

Девушка скользнула пристальным взглядом по лицу лейтенанта, словно взвешивая, стоит ли ему говорить, и ответила:

— Нет, мне нужен политрук.

«Где я встречал ее?» — старался вспомнить Рощин. Он внимательно посмотрел на девушку: высокий гладкий лоб, тонкие, круто изогнутые брови над большими глазами, маленькие, по-детски припухшие губы. Она напоминала ему сестренку, добровольно ушедшую на фронт с месяц тому назад. «Томка ниже ростом, и волосы у нее темнее. Вот такая и она сейчас, если жива…»

— Разрешите идти, товарищ лейтенант? — спросила девушка и добавила: — Если нетрудно, попросите политрука, чтобы он сегодня зашел к нам.

— Передам, — пообещал Рощин. — А как ваша фамилия?

— Сергеева.

Лейтенант взглянул на петлицы. На них были старательно вышиты белыми нитками знаки различия младшего сержанта.

7

Валя Сергеева родилась в тот день, когда последний японский военный корабль покинул Владивосток. Рассказы матери о событиях того времени, об отце, которого расстреляли японцы, навсегда врезались в ее память. Маленькая Валя часто потом спрашивала:

— А они опять не приплывут?

— Кто, дочка?

— Японцы.

Мать задумчиво гладила ее по головке и смотрела на фотографию отца. Глаза ее в эти минуты становились такими, что хотелось плакать.

— Нет, доченька, не приплывут.

Когда все, что напоминало в городе о японцах, постепенно сгладилось, Валя стала забывать о своих детских страхах. Потом она слышала от взрослых, что какой-то Кухара отправил экспедицию, и эта экспедиция расстреливает китайцев. Валя очень жалела китайцев. Во Владивостоке их было много, и они всегда улыбались ей при встрече. Когда же пришли известия, что японцы забрались в Маньчжурию, Валя уже хорошо знала: Маньчжурия — это рядом с Владивостоком.

В 1938 году в городе затемняли по вечерам окна, военные корабли постоянно дымили, летали самолеты, по ночам от Посьета доносились какие-то тяжелые вздохи. Эти и последовавшие за ними события Валя воспринимала уже вполне сознательно. Теперь при упоминании о японцах она хмурилась. С первых дней ее жизни это слово являлось для нее воплощением зла.

22 июня 1941 года город был, как обычно, по воскресеньям, многолюдным и оживленным. Пригородные поезда не успевали вывозить горожан на Седанку, Девятнадцатый километр, Океанскую. Валя с подругами по институту собралась в тот день на пляж. Ожидая поезда, она ловила на себе частые взгляды какого-то лейтенанта. Валя привыкла к тому, что многие засматриваются на нее. Но этот каждый раз, когда их глаза встречались, сам краснел и ее заставлял смущаться.

В вагоне Валя вдруг поймала себя на том, что отыскивает взглядом лейтенанта на каждой остановке. Оказалось, что он тоже сошел на Девятнадцатом километре. Валя увидела его на берегу залива: лейтенант стоял около вышки для прыжков и смотрел на нее, Валю. В конце концов это заметили подруги. Они принялись подшучивать над ней. Валя решила подойти к лейтенанту и сказать: «Не смотрите на меня все время, это неприлично», но не успела: случилось что-то непонятное. Люди стали почему-то торопливо одеваться и бежать к станции. Это по берегу пронеслась страшная весть: началась война с Германией. Валя испуганно посмотрела на лейтенанта. Но он приветливо махнул ей рукой и тоже побежал к поезду.

За два месяца войны Валя, наверное, раз десять приходила к секретарю горкома комсомола с просьбой отправить ее на фронт.

— Вам нужно учиться, — повторял каждый раз секретарь. — Пока указаний нет.

Валя уходила, чтобы через какие-нибудь пять дней появиться снова. И вот она, наконец, надела красноармейскую шинель.

В батарею Валя прибыла с четырьмя девушками, с которыми познакомилась в пути. Было очень трудно. Сперва пришлось лишиться кос, потом — отказаться от привычного белья, потому что от частой стирки оно разлезлось, а на склады казенное женское еще не поступило, потом — от различных, обязательных дома туалетных мелочей.

* * *

Из командирского блиндажа Валя возвращалась в землянку грустная, потому что встреча с Рощиным напомнила ей то памятное, казавшееся таким далеким и радостным, мирное время. «Лейтенант не узнал меня. А почему он должен помнить случайную встречу? Мы же с ним даже не познакомились… Но почему тогда я его узнала? Он все такой же. Хотя нет, другой какой-то», — думала Валя.

— Ну что? — хором спросили девушки, когда она вошла в землянку.

— Политрука не было, на кухню ушел. А лейтенант обещал передать ему нашу просьбу, — невесело ответила Валя.

— Это, наверное, тот, что без штанов по дороге бегал, — засмеялась Клава Огурцова. — Жди — и передадут, и придут и капитаны, и лейтенанты, — со злой усмешкой добавила она. — Они знают, куда ходить. Небось, на кухню побежал…

— Перестаньте, Огурцова! — одернула ее Валя. — Вы забываете, что находитесь в армии.

— Это я хорошо помню, — пробурчала Огурцова.

— Еще раз говорю, перестаньте! — строго приказала Сергеева.

— А тебе что? — вдруг обозлилась та.

— Командир она тебе, — вмешалась в разговор самая старшая по возрасту, которую девушки авали Анастасией Васильевной.

— Давайте лучше обдумаем, что докладывать станем. А то придет человек, а мы будем молчать.

— Сперва нужно посмотреть, что за человек! — звонким голосом заметила Соня Давыдова. — А то ответит, как Зудилин: «Может, вам ванну и туфли на модельном каблуке?..»

— Это верно, — согласилась Валя, — посмотрим, какой человек.

— Кажется, идет, — проговорила Давыдова.

Девушки притихли. Услышав приближающиеся шаги, Сергеева открыла дверь.

— Товарищ старший политрук! Взвод… занимается стиркой, — доложила Валя.

— Здравствуйте, товарищи!

Девушки ответили нестройно, но дружно.

— Давайте знакомиться, — предложил Бурлов. — Я со вчерашнего дня — политрук вашей батареи. Фамилия моя Бурлов. Зовут — Федор Ильич.

— А я вас видела в Сабурове в ДКА, — откликнулась Давыдова.

— Правильно. До этого работал в Сабуровском ДКА… Может отложим беседу до окончания стирки? — предложил он, внимательно оглядывая каждую. Даже непривычная суровость армейской жизни не могла погасить в их глазах девичьего задора и жизнерадостности.

— Нет, нет. Мы сейчас, — раздались голоса. — Садитесь, товарищ старший политрук.

— Ну что, товарищи, трудно? — спросил он и сам ответил: — Даже бывалым солдатам — и то трудно.

— Ничего, привыкнем, — сказала Валя. Знали, на что шли.

— В этом не может быть сомнения, — согласился Бурлов. — Нужно только по мере возможности облегчать, а не усугублять трудности, — добавил он, давая девушкам повод изложить свои горести.

— Вот в том-то и дело! — воскликнуло сразу несколько голосов.

— Знаете что? — предложил Бурлов. — Пусть кто-нибудь из вас расскажет мне, как вы живете. Только без прикрас и преувеличений. Ну хотя бы вы, Сергеева, — обратился он к Вале.

— А откуда вы меня знаете? — удивилась она.

— Единственный сержант-девушка у нас. Да я вас всех знаю, улыбнулся Бурлов. — Только кто из вас — кто, я еще не разобрался; по штатной книге узнал. Есть, например, Соня Давыдова…

— Это я! — выглянула Соня из-за Сергеевой.

Девушки засмеялись.

— Что же рассказывать? Вернее, с чего начинать? — переглянулась Валя с подругами. — Хуже и обиднее всего — насмешки и пренебрежение. Все в один голос: «А-а, да что вы от них хотите? Они — девчата». Командиру взвода доложим что-нибудь, о быте, он сейчас же: «Может быть, вам трюмо подать?» Зачем это? Разве мы не знаем или не понимаем, что зависит от войны, а что… Вон на всех одно корыто, и то Новожилов сбил из досок…

Валя рассказывала обо всем, что на душе накипело: А когда дошла до того, что многие бойцы, а иногда и командир взвода Зудилин грубо ругаются при них, Федор Ильич тяжело вздохнул и встал.

— Все ясно! Разберемся. А начните вы со своей землянки, наведите в ней порядок, ведь Мрачно у вас: копоть, пыль, неуютно. Такое жилье кого угодно натолкнет на мрачные размышления. В остальном помогут и командир батареи, и командиры взводов. По правде сказать, шел к вам и боялся. Пожалуй, первый раз за всю службу боялся встречи с бойцами, — признался Бурлов. — Но теперь ничего, кажется, есть контакт?

— Есть! — хором отозвались девушки.

* * *

Когда Зудилин после дежурства появился в землянке взвода, девушки испуганно вскрикнули:

— Товарищ лейтенант, неужели вам было трудно постучать? — спросила Валя Сергеева. — Вы же знаете, что сейчас время отдыха.

Зудилин насмешливо посмотрел на нее:

— По-о-думаешь. Старший политрук сюда заходил?

— Был… Жаловались, — ехидно отозвалась Огурцова.

— Жаловались? На кого? — возмутился Зудилин. — И ему кричали: «Стучать нужно?»

— Он стучал, — доложила Сергеева.

Зудилин потоптался на месте, заглянул в служебный отсек и, не сказав ни слова, вышел. «Паршивка! Корчит из себя пряник. Наболтала, наверно, черт знает чего», — зло подумал он! Встретив дежурного по полубатарее, лейтенант закричал:

— Селин, почему во взводе такой кавардак?

— Какой, товарищ лейтенант? Сам проверил сегодня с утра: приборы, оружие — все в порядке.

— Я не о том! Девки голые сидят… Еще и кричат.

— Стесняются вас.

— Наведите порядок… Старший политрук приходил к ним?

— Он в нашу батарею политруком назначен.

— Вредный?

— Да не знаю. Мне отдал ваши две пустые бутылки, приказал закопать, чтобы никто не видел. Только что около машин закончил лазить. И лейтенант Рощин уже с ним.

— Мыльный авторитет зарабатывает? — засмеялся Зудилин.

Бурлова он застал в командирском блиндаже одного. Не глядя на политрука, молча бросил шинель и шапку на топчан, и зябко потер руки.

— Замерзли? — Бурлов подошел к постели Зудилина, взял его вещи, повесил. Зудилин почувствовал на себе его пристальный взгляд.

— Давно в армии служите? — спросил политрук.

— С тридцать восьмого года.

— А лейтенантское звание когда присвоено?

— Без года неделя: с августа. Учить бойцов умел еще старшим сержантом. Взвод был передовым. А сейчас дали мне такое… — Зудилин махнул рукой.

— Для фронтового времени стаж у вас немалый, к тому же вы комсомолец. И дали вам наших советских людей… Почему во взводе столько жалоб? — уже строже спросил Бурлов.

Зудилин молчал.

— Вы сами сквернословите при девушках и позволяете это делать вашим бойцам? — не дожидаясь ответа, продолжал Бурлов. — Личный состав вашего взвода необычный, и шаблон в работе с ним вреден. Постарайтесь, чтобы на каждых двух девушек было ведро или таз, повесьте им зеркало. Спальню нужно отгородить от общей части блиндажа. Ну, а в отношении ваших крутых словечек… воздерживайтесь, лейтенант.

— Как в пансионе благородных девиц! — недовольно заключил Зудилин.

— Наша армия для них больше пансиона, — возразил Бурлов.

8

Бригадный комиссар Смолянинов возвратился из Хабаровска в воскресенье ранним утром и теперь с нетерпением ожидал командующего. Синева под глазами говорила о бессонной ночи.

Девятилетним мальцом запомнил Смолянинов похороны шестидесяти девяти рабочих, павших на баррикадах Златоуста. Потом, когда стал взрослее, разносил и разбрасывал большевистские листовки. В урагане революции и гражданской войны Смолянинов уверенно занял свое место, и с тех пор одно из главных качеств коммуниста — уменье приносить в любое дело организующую волю партии — руководило им всегда…

Савельев застал его за просмотром сводки Совинформбюро, говорившей о новом наступлении гитлеровцев под Москвой.

— Трудно, Георгий. Даже больше: очень трудно. Пожалуй, еще никогда так не было, — ответил Виктор Захарович на немой вопрос командарма. — Некоторые военные начальники растерялись. Не хотят понять, что есть рубежи тактические, которые можно при целесообразности оставить, а есть политические, которых ни при каких обстоятельствах нельзя оставлять. Для первых достаточно простора и за Москвой, для вторых там его нет…

— Затем в армии и двое, — заметил Савельев, — командующий и член Военного Совета. Они и обязаны определять тактические и политические рубежи.

— Все это правильно, да не всем понятно.

— Что ж, кое-кто поделом поплатился генеральскими папахами, — жестко ответил Савельев.

— Сейчас Государственный Комитет Обороны принял решительные меры, чтобы выправить положение. Все члены Центрального Комитета в войсках. Сосредоточиваются крупные резервы. Надо ждать перелома в ближайшие дни, — размышлял вслух комиссар, продолжая глядеть на сводку. — Кстати, знаешь еще одну новость о союзниках? — повернулся он к Савельеву. — Когда дипломатический корпус переводили в Куйбышев, американцы часть своих сотрудников оставили в Москве. Указания дали, как вести себя при оккупации.

— До чего же доводит нелюбовь к нам! — Савельев пожал плечами.

— Нелюбовь — мало, Георгий… Американские фирмы возобновили контракт с Японией о поставке ей в этом году почти двух миллионов тонн нефти. Зачем? Какова цель? Дядя Сэм объясняет, что, снабжая японцев стратегическими материалами, он отодвигает от себя войну.

— К нам придвигает? А куда продвинулись японские войска в Азии и на Тихом океане? Это похуже, чем прямо в карман американским банкирам забраться. А они спят и видят, что Квантунская армия уже дерется с нами. Боюсь, что просчитаться могут американские политики! А Япония, что ж… Япония не засидится. Мы-то хорошо ее знаем. Вот посмотри доклад начальника штаба. — Савельев достал из портфеля несколько скрепленных листов. — Видишь, какая цифра убитых и раненых за этот месяц. И это без войны!..

— Да, нейтралитет необычный, — проговорил Смолянинов, просматривая материал: — И все же для нас политика прежняя: безусловное уважение принципов Апрельского пакта и совершенствование обороны.

— Людей из армии будут еще брать? — спросил Савельев.

— В этом месяце будем отправлять несколько полков на Московское направление? Но поступит и пополнение. Командующий фронтом приказал ускоренно его обучать и побыстрее ставить в строй. Давай еще раз посмотрим группировку войск, — предложил Смолянинов.

— Я внес кое-какие изменения, — сообщил Савельев и сдернул с карты занавес. — Вот смотри! Фронт в направлении вероятного удара и фланговые группировки максимально уплотнил. Следовательно, господину Сато придется бросить свой резерв на усиление, а может быть даже снять кое-что второстепенных участков фронта. В это время и начинаются основные действия. Отсюда правым флангом и оттуда с левого фланга наносится контрудар по сходящимся, — показал. Савельев на карте.

— В случае успеха — настоящий котел, — проговорил Смолянинов. — Трудно думать, чтобы они ожидали нажима с этих участков.

— Да, котел, — согласился Савельев. — Дивизия Мурманского должна во взаимодействии с остальными частями корпуса и армейского резерва уничтожить наступающих на внутреннем фронте. Части внешнего фронта развивают успех и взламывают оборону японцев, А если генерал Умедзу быстро подбросит резервы, закрепляемся вот на этом рубеже. Кстати, скажи твое мнение о новом комиссаре у Мурманского. Он из академии.

— Познакомился с ним уже, — ответил Смолянинов. — Молод, но общее впечатление хорошее… Как раз Мурманскому под пару, тоже горяч, — и, взглянув на Георгия Владимировича, с дружеской улыбкой заключил: — Следовательно, решил не отбиваться, а бить!

— Да. Отбиваться это значит проиграть в первые же дни, — подтвердил Савельев.

Их разговор прервал начальник тыла. Он вошел в кабинет стремительно и еще от дверей проговорил:

— Товарищ командующий, начальник штаба решил забрать из служб тыла кадровиков…

— Это — мой приказ, — сухо отозвался Савельев.

— Но я без них не могу… Вот-вот и так посажу армию на сухари.

— О выполнении приказа доложите в срок, — прервал его командарм.

— А если армия хотя на сутки останется без хлеба, ответите Военному Совету, — добавил Смолянинов.

Глава третья

1

Шестого ноября, в двадцать четыре часа, ночную тишину потряс густой рев артиллерийских орудий. Окна в блиндаже задребезжали, верхнее продольное стекло не выдержало и глухо треснуло. Вскочивший с койки Рощин кинулся одеваться.

— Кажется, началось! — ответил он на вопросительный взгляд Зудилина, лихорадочно толкавшего пистолет в кобуру. Застегиваясь на ходу, Рощин выбежал из блиндажа. Зудилин, схватив шинель и шапку, последовал за ним.

Сотни орудий на той стороне границы били залпами, через ровные промежутки времени. В небе не потухали отблески вспышек. Где-то совсем близко в воздух взвивались ракеты, слышались частые хлопки винтовочных выстрелов. От границы доносилось японское «банзай!»

На бегу Рощин старался определить, куда бьет японская артиллерия. Он ворвался в коммутаторную. Выхватив у телефониста трубку, попросил вызвать к аппарату находившегося на второй полубатарее капитана Курочкина, но в ответ послышался голос Бурлова:

— Переполошились? Японцы салютуют в честь нашего праздника, дьявол побрал бы их за такую любезность.

— Салют? — не поверил Рощин.

— Салют, салют… Из штаба передали… А сотни полторы белогвардейцев режут проволочное заграждение.

Свой взвод лейтенант застал выстроенным. Выслушав рапорт Ошурина, он прошел вдоль шеренги, всматриваясь в лица бойцов. Одни были взволнованы, другие смотрели на Рощина с надеждой и ожиданием, третья, как Федорчук, — с чуть заметной хитринкой.

— Чему улыбаетесь, Федорчук? — спросил его Рощин.

— Думаю, пять месяцев ждалы, товарищ лейтенант, колы воны бухнуть. А теперь, вроде, и спешить некуда, — ответил тот.

— Берут на испуг, товарищ Федорчук, проверяют наши нервы, — кивнул в сторону границы Рощин и приказал заходить в землянку. Там было тихо, горел свет. Из-под нар торчали чьи-то ноги.

— А это кто? — удивился Рощин.

— Дивизионный повар, — доложил Ошурин. — Ключ от кухни под нары упустил. Никак не найдет.

— Вылазьте! — приказал Рощин.

Из-под нар показался Кривоступенко. Бледное лицо, подрагивающее веко выдавали его испуг.

— Найшов! — с деланной радостью воскликнул он. — Разрешите идти на кухню?

— Будете выдавать завтрак? — спросил Рощин.

— Ще рано, товарищ лейтенант, — возразил тот.

— Зачем же вам на кухню?

— А куды?

— В строй! — не утерпев, крикнул Рощин. — По тревоге место бойца в строю. За опоздание будете наказаны.

Когда бойцы разместились, лейтенант объяснил, что означает стрельба. Задумано хитро: сорвать праздник, лишний раз внушить нам страх, заставить призадуматься…

Со всех сторон послышались возгласы бойцов:

— Сами себя скорей запугают…

— Каждый день слышим их салют!

Рощин не успел еще отпустить людей на отдых, как к нему подошел дежурный и передал распоряжение Курочкина к утру отремонтировать проволочное заграждение.

За батареей было закреплено несколько километров границы. Еще в первые дни после выхода на позицию, по приказу штаба армии, капитан Курочкин довел на Своем участке заграждения до трех линий и заменил большую часть поврежденной проволоки. Но за последнее время повреждения участились, а устранять их можно было только по ночам, днем японцы обстреливали каждого, кто появлялся в поле их зрения. Правда, огонь был не особенно метким, и его не боялись, но жертвы все-таки были.

— Разобрать саперный инструмент. Пойдем проволоку перетягивать: беляки порезали, — объявил Рощин.

Забрав мотки колючей проволоки, топоры, ломы, взвод направился в Козий распадок? Стрельба уже утихла, только изредка кое-где взвивались ракеты или одиноко хлопал выстрел.

Осмотрев заграждение, Рощин расставил людей, Повреждения были сравнительно небольшие, и разведчики принялись за работу весело.

Федорчуку, Варову и присоединившемуся к ним Кривоступенко достался совсем оголенный пролет. Размотав шесть мотков, они начали прикреплять проволоку к кольям. В ответ на стук топоров раздалось несколько выстрелов. Но когда топоры застучали в разных местах, выстрелы прекратились.

— Запутались, — довольно заметил Федорчук. — Не знае, куды и стрилять. Ты, друг, закрепляй, лучше, — рассердился он на Кривоступенко.

— Граница далеко от нас? — осведомился тот. — А то и не заметишь, как японцы угостят.

— Метров триста, — ответил Варов. — Нужно осторожней работать.

— Триста метров? — недоверчиво переспросил Кривоступенко. — Это вон та сопка японьска?

— Японьска, японьска… Швидче повертайся! — недовольно заворчал Федорчук.

В темноте проволока рвала одежду, царапала руки. У одного кола Варов подобрал старую японскую шубу и шапку.

— Мабудь, биляк який-небудь оставыв, — предположил Федорчук, — Закинь он туды.

— Ничего, пригодится, — хитровато возразил Варов, К ним подошел Рощин.

— Помощь нужна? — спросил он.

— Сами справимся, — ответил Федорчук. — Товарищ лейтенант, мы тут с Варовым приготовылы штук восемьсот пустых банок из-под консервов. Разрешите их повисыть на проволоку?

— Зачем?

— Если парами крепить, то чуть тронешь проволоку — звон пойдет, — пояснил Варов. — Постесняются лезть.

— Го-го-го… — загрохотал Федорчук, — постесняются! Ну и Петро!

— Тише! Японцев перепугаете, — пошутил Рощин. — Если в срок уложитесь, вешайте свои банки, — разрешил он.

Федорчук еще крепил последний конец, а Варов уже разносил спрятанные в овраге «сюрпризы».

— Вешать только на две нижние проволоки, — предупредил он. — Метра через два-три.

Когда, бойцы отошли в сторону, позади раздался громкий звон. С ближней сопки щелкнуло несколько выстрелов.

Схватив винтовку, Федорчук бросился на шум.

— Чого тэбэ черт туды понис? — сердито крикнул он, разглядев барахтавшегося в проволоке повара. — Ослип? Чого ты туды лиз?

Топор упустил.

— Упустыв… На, — достал Федорчук, — и иди вон к лейтенанту. Без тэбэ обойдемся.

За ночь полубатарея исправила два километра проволочного заграждения. Рощин был доволен.

— Где же Федорчук и Варов? — забеспокоился он.

— Мы тут, товарищ лейтенант, — донесся голос Федорчука. — Идэмо.

Они спустились вниз. Федорчук, поглядывая на Варова, улыбался.

— Снова что-нибудь придумали? — заметив это, спросил Рощин.

— Придумалы. Утром подывымся, що выйде, — неопределенно ответил Федорчук.

— Товарищ Кривоступенко, — подозвал Рощин повара. — Завтрак праздничный. И чтобы к девяти часам утра разнести по постам.

— А как же мени?

— Оставить разговоры! К девяти быть на постах! Помкомвзвода подскажет, как.

На востоке уже угадывалась заря. Небо чуть подернулось голубизной. Большая и оттого свежая, точно выспавшаяся за ночь, луна клонилась к закату.

Отправив взвод на отдых, лейтенант с Варовым и Федорчуком пошли на наблюдательный пункт.

Пока добрались, рассветало. Не успел Рощин доложить о себе комбату, как с границы донеслась частая стрельба.

— О це парне дило, молодец Варов! — хохотал Федорчук. — Давай, давай, нейтралитетчики! — вдруг гаркнул он в полный голос.

— В чем дело? — оторопел Рощин.

— А вон, дивиться, — указал Федорчук на сопку, где они с Варовым ночью задержались. Почти у подножия ее стояло мастерски сделанное чучело в японской шубе и шапке. По нему один за другим опять раздались три выстрела. Чучело замахало руками. Японцы, очевидно, рассвирепели. Стрельба участилась, потом длинной очередью ударил пулемет. Из чучела полетели клочья, шапка подпрыгнула и отлетела далеко в снег.

— Бей, бей! — кричал Федорчук, — Патронов не жалеть! Все меньше останется.

В два часа дня Бурлов по телефону сообщил Рощину, что ночной «салют» японцев стоил дивизии сорока шести человек. На отдельных участках били боевыми снарядами по переднему краю обороны.

2

Хотя Москва по-прежнему оставалась на осадном положении и над ней все также по ночам висели сотни заградителей, торжественное заседание в столице, посвященное двадцать четвертой годовщине Октября, и военный парад на Красной площади состоялись. Это вызвало в войсках уверенность и оживление.

— Задачи советского народа и Красной Армии намного шире, чем национальная оборона, — говорил на собрании коммунистов батареи политрук Бурлов. — Наши задачи интернациональные. Они заставляют здравомыслящих людей других стран не оставаться в стороне от великой борьбы Советского Союза. Народы Америки Англии, Китая и десятков других государств принуждают свои правительства быть сейчас с нами, а не против нас.

На нас смотрят порабощенные народы Европы, попавшие под иго немецких захватчиков, как на своих освободителей. Великая миссия выпала на нашу долю. Будем же достойными этой миссии!

Коммунисты встали и возбужденно зааплодировали.

— Какие будут вопросы? — выждав, спросил председатель.

В блиндаже наступила тишина, слышалось только потрескивание дров в печке и тяжелое дыхание Федорчука.

— Ну, засопел, — толкнул его в бок Новожилов.

— Засопыш! — вдруг сорвался тот с чурбака, на котором сидел. — Скильки времени прошло, як мы в батарее? А подывыться на Галкина, Попова, та и еще есть. Чи воны достойны э-э… миссии? Так их не порабощенным народом показувать, а воронам. Всегда не заправлены, оружие у них грязное, стреляють с закрытыми очами, в билый свит. Товарищ лейтенант Рощин сегодня начав з ными стрелять, и не попалы! Час бывся… В наряд пидуть, страх навулыцю выйты: ненароком убьють!.. Та и мы добри. Треба их учить, помогать, а мы гогочем. Не по-партийному это…

Федорчук разошелся не на шутку. Бойцы понимали его горячность и чувствовали, что за его словами кроется дело.

— А завтра дадуть приказ лучших отправить на фронт, — постепенно успокаиваясь, продолжал он. — Кого пошлем? Товарища старшего сержанта, та Новожилова, та Варова, та Сергееву? А кто тут останеться вчить людей? Треба так зробыть, щоб вси булы добри солдаты. Щоб с каждого, колы треба, був младший командир… Та некоторые командиры… — замялся Федорчук, поглядывая на политрука.

— Ладно, Кондрат, не туда загнул, — осторожно заметил Новожилов, знавший, что критиковать командиров на собрании не положено.

— Говорите, говорите, Кондрат Денисович. Коммунисты не должны бояться правды. Отвечаем за батарею перед партией все.

— Я и говорю… Та чего там. Вот товарищ лейтенант Зудилин. Вчера Калмыков на стрельби промазав и каже, що винтовка погана. Вин его наругав, наругав. Потим бэрэ его винтовку, каже: отак треба стрилять. Бах — и за молоком!

— Показал! — рассмеялся плечистый усатый боец. Потом попросил слова Ошурин:

— Какая может быть дисциплина, если Кривоступенко на занятиях не бывает? Политподготовку — и то пропускает. Он у нас словно гостем себя чувствует.

— Кривоступенко вообще нужно убрать с кухни. Не место ему там, — подтвердил помощник командира вычислительного взвода.

Каждый говорил о недостатках в батарее, вносил свои предложения.

— Калмыкова надо кому-нибудь из нас взять под контроль, — сказал Новожилов. — Он, видать, человек стоящий. Товарищ старший сержант раз его пробирал, а я со стороны наблюдал за ними. Плачет у хлопца душа, а он это прячет под злостью да насмешками. Кое-кого из вычислительного нужно одернуть. Да и командира их взвода тоже надо поправить. Слово хорошего за службу от него не дождешься. А тут позавчера слышу разговоры и смех в управленческой крытой машине. Думаю: что там такое? Заглянул, — оказывается, Зудилин там с Огурцовой. Ну и выходки у него… — разведчик покосился на Бурлова. — А ведь по сути мальчишка еще. У меня сыны старше по годам. Как крикнет: «Какого черта шастаешь по машинам?» Правильно Федорчук, сказал: где уж тут дисциплина или учеба. — Новожилов умолк. Потом добавил: — И с народом мало еще бываем. Третьего дня подходит ко мне Земцов и высказывает: «Эх, Семенович, в жизни не прощу себе, что не вступил в молодости в партию. Все боялся, что наук не знаю. Ты, говорит, вроде старшего. Примите и меня к себе, как бы беспартийным большевиком. Тактически я неграмотный, а практически вот где эта наука в душе». Спросил я его, почему сейчас не вступает. Говорит: «А кто меня теперь примет? На готовое сейчас половина взвода будет проситься». Зло разобрало на самого себя. Вместе с ними живу, лясы точу, а про то, чего люди от меня ждут, и забыл.

По мере хода собрания записи Бурлова увеличивались. На отдельном листке появились фамилии: Зудилин, Калмыков, Кривоступенко, Огурцова. Разошлись только к отбою.

3

После длительного и тягостного ожидания, наконец-то, советского посла принял Того. Круглое свежее лицо министра излучало жизнерадостность. Плотный, с короткими ногами, солидным животом Того стоял у карты советско-германского фронта и сочувственно качал головой.

— Русский народ умеет сражаться, — говорил он с плохо скрытой иронией. — Я думаю, что выражу мнение вашего превосходительства, если скажу, Что армии великой Германии еще долго придется топтаться у стен вашей столицы.

— Не так уж долго, господин министр, — ответил посол, скользнув взглядом по карте. — Эти флажки не на том месте, их необходимо отодвинуть обратно, показал он на освобожденный от фашистов Ростов.

Того, любезно улыбаясь, покачал головой. Но по его лицу скользнула тень.

— Значит, у стен Москвы созданы превосходящие силы? — спросил он и внимательно посмотрел на посла.

— Они, по мере перехода нашей страны на военный уклад, создаются на всех направлениях, — ответил посол.

— Даже на Дальнем Востоке? — прищурился Того.

— На Дальнем Востоке мы граничим с дружественной, доброжелательной страной, — в тон ему ответил посол.

— Да, да, да… закачал головой Того.

Он умолк. Что могла означать уверенность посла? В самом ли деле Россия настолько сильна, что может изменить ход войны, или это обычный дипломатический язык? Оставив эти мысли, Того быстро подошел к своему столу и уже сухо и официально проговорил:

— Господин посол, имею честь довести до вашего сведения нижеследующее. В силу несоблюдения торговым флотом вашей страны элементарных норм лояльности, мое правительство вынуждено закрыть Сангарский пролив для русского пароходства.

«Результат визита Отта!» отметил посол про себя.

— Сегодня же я поставлю в известность свое правительство о введенных вашим правительством, господин министр, — ограничениях. Не может ли господин министр сообщить, какие именно элементарные нормы лояльности не были соблюдены советскими пароходами?

— Я думаю, господин посол, вам это известно не хуже, чем мне, — высокомерно ответил Того, — Ваши пароходы внешне — торговые, а по существу — военные.

— Из каких источников взяты эти сведения? — спросил посол.

У японского народа много друзей, — уклонился от прямого ответа Того.

— Господин министр! — жестко заговорил посол. — Мне неизвестен ни один случай, когда бы советские торговые и конвойные (корабли нарушили хотя бы малейшие требования японских властей. В то же время я имел честь неоднократно заявлять лично вам и господину премьер-министру протесты по поводу нарушения условий судоходства в нейтральных водах. Мною представ лены, господин министр, неопровержимые данные о нападении вашей авиации на торговые суда Советского Союза, хотя на них имелись ярко выраженные опознавательные знаки. Ряд советских торговых кораблей незаконно задерживался вашим военным флотом и отводился в японские порты. Отдельные суда находились под арестом в течение продолжительного времени.

В голосе посла слышался скрытый гнев. Но Того продолжал улыбаться, будто не слышал, что ему говорил посол. Дождавшись, когда тот закончит, он сказал:

— Меня огорчают, господин посол, ваши необоснованные обвинения. Моя страна свято соблюдает условия нейтралитета в войне вашей страны и Германии, хотя провоз советскими судами вблизи нашей территории закупленных в Америке товаров создает для Японии весьма деликатное и затруднительное положение.

Министр резко склонил голову, давая понять, что аудиенция окончена.

Советский посол медленно вышел. «Столковались. Этого следовало ожидать», — думал он, усаживаясь в машину.

Вдали показалось здание посольства. В наступившей темноте оно выглядело настороженным, суровым. Затемненные плотной тканью окна смотрели черными проемами. Только в одном окне через узкую щель вырывался двойной сноп света.

Отдав распоряжение немедленно передать в Москву шифровку о решении японского правительства, посол прошел в приемную. Там собрался почти весь дипломатический персонал — горсточка советских людей, несущих тяжелую вахту. Посол невесело сообщил:

— Новости неважные: Закрыли Сангарский пролив. Придется нашим судам проделывать крюк в полторы тысячи километров. А тут еще Курильская гряда… Солидную гадость придумали, ничего не скажешь.

— Нужно полагать, что это еще не все? — отозвался один из сотрудников.

— Конечно нет, — согласился посол. — Это, можно сказать, цветочки. Вот, пожалуйста. Не так давно Отт посетил Того. Вслед за этим в нейтральных водах увеличилось число японских катеров и боевых кораблей. Сегодня — закрытие Сангарского пролива. Следовательно, дело выглядит так: Отт сделал Японии предложение всячески мешать нашему судоходству. Это, во-первых, Во-вторых, — усилить пиратские налеты на наши корабли. Для этого и потребовался выход в океан японского военного флота.

— Разрешите? — быстро вошел в приемную секретарь. Он был чем-то сильно обеспокоен.

— Отправили телеграмму? — спросил посол.

— Уже, очевидно, пошла, — ответил тот. — Простите, что прерываю вас. Но через Гонконг передали: наша два судна обстреляны японским флотом. Одно из них затонуло…

После долгой паузы посол глухо спросил:

— Подробностей не передали?

— Нет.

— Что ж, завтра, очевидно, снова придется идти к Того…

На следующий день, когда посол собирался выехать в министерство иностранных дел, стало известно, что японские самолеты потопили два советских парохода! «Перекоп» и «Майкоп».

4

Неожиданный вызов обеспокоил майора Танака. В приемной полковника Хасимото он встретил веселое сборище офицеров. Оказывается, были вызваны все начальники уездных отделений.

— Танака-сан! — послышались голоса. — Новоселовскому сегуну банзай!

Майор церемонно раскланялся и, усевшись на диван, шепотом спросил у соседа о причине сбора.

Следившие за Танака офицеры рассмеялись.

— Ручаюсь, что он не догадается, — произнес, наконец, один. — Из любых трех предположений все три будут впустую.

— Попробуем! — согласился Танака. — Россия капитулировала?

— Нет! — хором ответили офицеры.

— Пала Москва?

— Нет.

Танака задумался. «Второй фронт открыт в Европе? Нет, в этом для нас радости мало».

— Война с Россией? — с явной неуверенностью проговорил он.

— Вы проиграли, Танака-сан, — довольно заключил сосед.

Общая приподнятость передалась и майору. Он понял, что на этот раз не будет обычных разносов. Сегодня особенный день. Но какой?.. Он снова непонимающим взглядом обвел присутствующих офицеров.

— Скажем? — Осведомился подполковник.

— Он проиграл. Можно сказать, — ответил за всех капитан.

— Могущественный флот его императорского величества нанес блистательный удар на Тихом океане флоту Америки. Божественный тенно высочайшим указом повелел: завтра в честь доблестной победы нашего непобедимого флота объявить по войскам праздник!

— Война с Америкой? — изумился Танака.

— Не война, а избиение Америки!

— Это же превосходно, господа! — счел обязательным воскликнуть майор. — Война на Тихом океане — это начало эры нового величия Японии. Германия освобождается от опасности второго фронта и развивает успех. Советы вынуждены ослабить Дальневосточную армию. Нам необходимо немедленно начинать… — возбуждался он собственными словами.

— Не так скоро, господин Танака, — насмешливо перебил его офицер особых поручений. — Предоставим право решать этот вопрос генералу Тодзио…

Входная дверь широко распахнулась, на пороге показался полковник Хасимото. Присутствующие встали.

— Прошу, господа офицеры, — бросил он и прошел в свой кабинет.

Вслед за полковником, соблюдая субординацию, двинулись начальники отделений.

— Садитесь, — пригласил Хасимото, когда они выстроились по обе стороны длинного стола. — Господа офицеры, свершилось великое историческое событие…

Однако полковник не счел нужным долго поддерживать праздничное настроение своих подчиненных. Он потребовал усиления подрывной работы против России.

— Когда вы проводите операцию в районе Фомкиной сопки? — спросил он после совещания у Танака.

— Завтра утром, господин полковник.

— Какие силы привлекаете?

— Взвод своего отряда и Новоселовский рейдовый отрад. В центре, для демонстрации, одно отделение, — доложил, майор.

— Должны быть пленные, — приказал полковник. — Я их жду…

— Будут, — заверил Танака и вышел из кабинета.

* * *

К предстоящей операции Танака готовился тщательно. Он понимал, что полковника Хасимото может удовлетворить только полный успех. Особые надежды майор возлагал на вновь созданный в Новоселов рейдовый Диверсионный отряд белогвардейцев. Командиром его Танака назначил есаула Жадова, а фельдфебелем — бывшего унтер-офицера Алова.

Обучение Жадов начал с того, что приказал величать себя «ваше высокоблагородие».

— Поняли? — грозно обвел он глазами строй. — Или повторить?

Рейдовики отмолчались. Есаул не спеша достал из кармана револьвер, вскинул его и два раза подряд выстрелил поверх голов.

— Поняли, спрашиваю?

Так точно, ваше благородие! — рявкнули рейдовики.

Как, как? — переспросил Жадов. — Вот ты! — ткнул он наганом в грудь рослого, широкоплечего казака. — Как меня титулуют? Отвечай!

— Господин ротный, ваше благородие, — неуверенно ответил тот.

— Врешь!.. В Россию попасть хочешь, а службу, осел, забыл? Так будешь служить — подохнешь здесь. Запомни — высокоблагородие!

Возвращались будущие диверсанты домой часов в шесть утра и замертво валились на постели, а с обеда снова уходили до следующего утра. Через неделю в отряде почти все ходили с кровоподтеками: есаул не скупился на «внушения».

К концу обучения майор Танака прислал в отряд двух арестованных китайцев. Сдавая их, японский унтер-офицер что-то долго объяснял Жадову. Тот брезгливо морщился и мотал головой. Но когда японец прикрикнул на него, есаул умолк и подошел к доставленным китайцам. Развязав одному из них руки, он объяснил ему по-китайски:

— Станешь в кустах, будешь хорошо следить за мной. Если не усмотришь, когда подползу, — крышка тебе!..

Когда китайца отвели на середину болота, а есаул скрылся в густых зарослях метрах в трехстах от него, рейдовики притихли, с интересом присматриваясь к этой игре. Прошло десять-пятнадцать минут. Бледный, с застывшей улыбкой китаец вертел головой во все стороны. Тишина… Жадов словно сквозь землю провалился.

Но вот рядом с китайцем мелькнуло что-то черное, тот быстро повернулся. В этот миг на него с другой стороны метнулся Жадов. В его руке блеснул нож. Китаец без единого звука осел на землю… Швырнув нож в траву, Жадов подошел к рейдовикам.

— Вот так нужно ползать! — пояснил он. — Этому, — кивнул он на второго, — господин Танака приказал дать наган. Кто не сумеет, подползти — пеняй на себя. Кто первый подберется — вот на водку, — вынул он из кармана пачку денег.

Когда и второй китаец был прирезан одним из казаков, наблюдавший за обучением японец приказал погрузить трупы на машину и уехал.

Выданные Жадовым деньги Алов решил пропить сообща.

— Вечером собирайтесь у Варюхи, в кабаке, — приказал он.

Рейдовики заворчали.

— Порядок забыли? Фельдфебелю не покоряться? — прикрикнул Алов. — Как бы кому не поплатиться! — пригрозил он.

Вечером, переругавшись с женами, рейдовики один за другим потянулись в кабак. Последним степенно появился Алов.

— Здорово, братцы! — выкрикнул он, подражая Жадову.

Рейдовики ответили нехотя, вразброд. После двух-трех стаканов они разноголосо зашумели.

— Я ка-а-к хватнул его в спину! — бахвалился захмелевший долговязый диверсант. — Он и ливорверт выпустил. Хитер наш господин ротный!

— Сука твой ротный и ты тоже, — зло отозвался сидевший рядом с ним казак Гулым, один из первых, кому пришлось познакомиться с нравом есаула!

— Ну, ты! — предупредил его Алов.

— Чего ну? Надобность есть — учи как следует, а не тычь кулаком… А ежели я ткну вот этой набалдашиной? Опять же китайцев выставил на убой. Это что? Они хоть и не православные, а все же народ.

— Умолкни! — уже зло прикрикнул Алов.

Гулым сверкнул глазами и замолчал.

— Гордей Калистратович, поговаривают, вроде уже Москву немец захватил? — спросил фельдфебеля долговязый, чтобы замять осложнение.

— А ты не слышал, что господин ротный командир рассказывал? Выперли коммунию из Москвы! Немецкий царь в Кремле сидит.

Во, дождались! Герман царя в России назначил! — не то удивился, не то восхитился долговязый.

А тебе не одно — кто его назначил, — тихо буркнул Гулым.

— Сбежали все правители из Москвы. Не то в Иркутск, не то в Новониколаевск. Немцы землицу роздали хозяевам, — разглагольствовал Алов, поглядывая белесыми глазами на рейдовиков. — Теперь только и надежда у большевиков на Сибирь да на Дальний Восток. А тут тоже осталось им, недолго…

Кабак заполнился хриплой руганью и пьяными выкриками.

Уже глубоким вечером появился Жадов.

— К пяти утра отряд должен быть в сборе на заставе, приказал он Алову.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — рявкнул тот.

— Сейчас марш, по домам!

5

Когда в утренних сумерках Бурлов и Рощин добрались на передовой наблюдательный пункт, там находился Ошурин с отделением Селина. Дверь блиндажа-обогревалки была широко раскрыта, из нее клубами вырывался пар. В большой печи весело потрескивали сухие дубовые поленья.

— Зачем так сильно топите? — спросил Бурлов Ошурина.

— До рассвета нужно нажечь побольше углей, — ответил за него Рощин, — Днем топить нельзя, японцы могут заметить. Вот они и стараются запастись теплом на целый день.

— Вот как! Это правильно.

Пристроившись к свету, Бурлов с интересом просматривал записи в журналах разведки.

— Целая история, — проговорил политрук, прочитав сделанные разным почерком записи. Здесь были и аккуратные заметки Ошурина, и не очень ровные строки Новожилова, и школьный почерк Варова, и крупные каракули Федорчука, и много других. — Да и не только история. — уже задумчиво продолжал политрук. — Это отражение нашего труда. — Бурлов смотрел через открытую дверь на чужую сторону и, казалось, забыл о присутствующих. — Интересна служба разведчика. Где-то там притаился с пулеметом или пушкой враг, готовится убивать. Глядит разведчик, находит этого врага и говорит всем: там сидит убийца! Теперь он для сторожкого бойца не страшен. Его еще не уничтожили, но взяли на прицел. Целая история! — Бурлов захлопнул журнал и встал.

В открытую дверь заглядывал рассвет. Вдали четко вырисовывались хмурые сопки, длинные пади, к горизонту уходила тайга.

— Товарищ старший политрук, вы берите Ошурина, лучше него никто не знает нашего участка границы. Ну, а мне покажет все новинки Федорчук. Селина и Новожилова не будем отвлекать, пусть ведут наблюдение — предложил Рощин.

Федорчук довольно кашлянул, важно взглянул на младшего сержанта Селина и громко, словно отдавая приказ целой дивизии, заученно загудел:

— Перед вами, на левом фланге — сопка. Верха у ней нема. Зризанный вроде. Це — высота Офицерьска.

— Подождите, подождите, Денисович, — остановил его Рощин, — название сопок я знаю. Вы покажите мне ориентиры. Расскажите, что нового за эти два месяца дала разведка? Где чаще всего появляются японцы и что они делают? Когда меняют заставы, какой у них распорядок дня?

Федорчук удивленно уставился на Рощина, будто увидел его впервые.

— Товарищ лейтенант, я у них не був. Звидкиля я знаю, який у них распорядок дня?

— Ну, тогда берите-ка, Денисович, бинокль и ведите разведку, а я займусь с младшим сержантом Селиным, может быть, он больше расскажет, — приказал Рощин.

— Есть!

— Стратег! — насмешливо бросил Новожилов.

— Уже разжаловали, — безобидно пояснил Федорчук.

Он деловито подкрутил окуляры. Потом не спеша осмотрел поле, медленно приложил к глазам бинокль и принялся осматривать каждый кустик, бугорок, рытвину. Привыкший к местности взор быстро скользил по контурам знакомых предметов.

Где-то у самого нижнего среза зрительного круга мелькнул силуэт японского солдата. Федорчук метнулся взглядом за ним и замер. В седловине между высокими сопками — Офицерской и Гарнизонной, — на небольшой поляне, размахивал руками и подпрыгивал солдат. К нему подошли еще трое, в обнимку. Видно, унтеры. За ними из-за гребня показалась целая группа.

— Дывысь… Смотри, японцы с ума посходылы. Танцують, чи що?

Все взглянули в указанном Федорчуком направлении. Японские солдаты пели что-то воинственное. Впереди всех, выделывая ногами замысловатые фигуры, выступал сухой низкорослый солдат. Песня оборвалась. Солдаты, хватаясь за животы, смеялись и махали кулаками в Сторону границы.

Волчий выводок! — зло бросил Новожилов. — Знают, ироды, что нейтралитет покрывает все их проделки!

Товарищ Ошурин, позвоните комбату. Доложите, что японцы дают концерт. Для чего — еще не понятно, — приказал Рощин.

— Праздник у них какой, что ли? — недоумевал Ошурин, направляясь в блиндаж.

Японцы между тем выкатили пулемет и нацелили его на пограничный столб. Воздух прорезала длинная очередь. Метрах в пяти от столба взметнулись комья снега и земли.

— Це що ж такое? Та довго ще будуть ци комедии? — рявкнул Федорчук, хватаясь за винтовку.

— Спокойно, спокойно, товарищ, — остановил его Бурлов. — Учитесь выдержке. Придет время — спросим, что это такое.

Солдаты о чем-то спорили. Потом двое с винтовками отделились от группы и затрусили к пограничному знаку. Низкорослый достиг его первым и, размахнувшись, ударил прикладом по доске с надписью «СССР». Подбежавший вторым зашел на лицевую сторону столба. Схватившись за доску, он силился сорвать ее.

Вдали из кустарника вынырнули два пограничника с собакой на поводке и бегом направились к нарушителям. Увидев их, японцы развернули пулемет и дали очередь. Один из пограничников, взмахнув руками, упал. Второй залег, отстегнул поводок и толкнул собаку вперед.

— Вбылы… Вбылы, гады, на своей земле, — побелевшими губами прошептал Федорчук.

Низкорослый японец что-то крикнул своему напарнику. Тот отскочил в сторону, присел на колено и вскинул винтовку.

Но не успел он нажать курок, как по границе гулко прокатился выстрел. С нашей стороны из леска послышались еще выстрелы.

Низкорослый бросил винтовку и пустился бежать. Второй солдат ткнулся головой в снег.

— Кто стрелял? — Бурлов быстро повернулся к бойцам.

— Я! — отозвался Новожилов. Вытянув руки по швам, он смотрел прямо в глаза политруку. — Я стрелял, товарищ старший политрук, — повторил он.

Только вечером, когда полубатарея сменилась с дежурства, выяснились причины загадочной выходки Солдат. Флот страны восходящего солнца напал на морские владения Америки, по японской армии высочайшим указом объявлен праздник.

На второй день Курочкина, Бурлова и Новожилова вызвали в штаб. Возбужденные бойцы обсуждали причины вызова.

— Имел полное право стрелять, — кричал Калмыков, обжигаясь сгоревшей до губ, цигаркой. — Они, гады, стреляют, когда покажешься за версту, а тут — ломали границу. Какая это нейтральность? Кто давал им полное право?

— Расходывся со своим полным правом, — насмешливо перебил Кривоступенко. Тут, брат, наука нужна: дипломатия, а не твое полное право. Может и нельзя было стрелять, если по дипломатии не полагается…

— Дипломатия — цэ наука политическая, — резонно заметил Федорчук. — Она служит на пользу народа. А давать им спуск — це на пользу народа, а на кабалу.

Рощин решил положить конец спорам. «Если ошибусь, потом поправлюсь», — решил он. Собрав батарейцев около землянки линейного взвода, лейтенант коротко объяснил:

— Нам судить и рядить нечего. Японец убит на нашей земле, он пришел с оружием и вздумал перешагнуть нашу границу. Я лично думаю, Новожилов поступил правильно. На этом покончим со всякими разговорами.

Бойцы одобрительно загудели.

К Рощину подошел лейтенант Зудилин.

— Ты себя с политруком оправдывал или Новожилова? — спросил он.

Рощин вскинул на него удивленные глаза.

— В чем это я Должен оправдывать политрука или себя?

— Чего дурака корчишь? Вы же были на пункте? Тоже, наверное, бряцали винтовками? Если бы не выказывали друг перед другом твою воинственность, так и боец не пулял бы куда не нужно. А теперь Курочкин расхлебывай…

— Постой, постой, — перебил его Рощин. — Ты думаешь о том, что говоришь?

— Заладил: думаешь, думаешь! — горячился Зудилин. — Японцев не интересует то, что думали вы, что подумают наши красноармейцы. Их касается только фант нарушения нейтралитета. Мы убили японского солдата, солдата страны, с которой мы не воюем.

— Какую ты чушь городишь!

Рощин отошел.

— Разрешите обратиться, товарищ старший лейтенант? — догнал его Ошурин.

— Пожалуйста. Только, что это вы мое звание забыли?

— Телефонограмму принял, — широко улыбнулся Ошурин. — Поздравляет вас командование с присвоением звания старшего лейтенанта.

Рощин густо покраснел и с чувством пожал протянутую руку.

— Разрешите взвод построить, объявить телеграмму?

— Не нужно, пусть отдыхают. А вы почему не ложитесь?

— Хотел доложить первым… Да, еще телефонист из штаба передал по секрету: тем, кто стрелял, знаете, что сделали? Новожилова представили командующему, а остальным по благодарности объявили…

— Это хорошо! — облегченно вздохнул Рощин, — Правильно.

Направляясь к своему блиндажу, Рощин радостно думал: «Старший лейтенант!» Разогнавшись, он прокатился на ногах по поблескивавшей в лунном свете дорожке, но, потеряв равновесие, упал на бок и сполз по крутому откосу прямо к землянке, взвода вычислителей.

— Приехали, — засмеялась Сергеева, — здравствуйте, товарищ лейтенант, вы к нам?

— Нет, проездом, — ответил Рощин, отряхиваясь.

Взглянув на девушку, он удивился, как она переменилась. Это была уже не та Сергеева, которая робко перешагнула порог блиндажа. Бурлов за это время достал у помощника командира полка по хозяйственной части и форму, и маленькие, хотя и грубые, армейские сапоги, я новые с иголочки шинели. Сейчас при свете луны Сергеева казалась ему удивительно стройной, особо привлекательной.

— Понимаете, иду, на душе весело. Вспомнил детство, каток. Скользнул по дорожке и прямо сюда, — признался Рощин. — Но это и кстати. Я хотел с вами поговорить.

— О чем? — быстро спросила Сергеева.

— Я хотел попросить помочь мне навести уют в землянке взвода. Но это должно быть сделано не в приказном порядке, а по вашей инициативе.

— Девушки, я думаю, согласятся, — ответила нетвердо Валя.

Вглядываясь в ее серьезное лицо, Рощин внезапно вспомнил первый день войны. Берег моря, рассерженная девушка с пылающими щеками, имени которой он так и не узнал.

— Вы? — удивленно прошептал он. — Тогда, на Девятнадцатом. В день объявления войны?

— Да, — тихо проговорила она, — Тогда было так хорошо…

6

Похудевший, постоянно насупленный, Любимов пропадал в тайге, появляясь на заставе только для того, чтобы побриться и помыться в бане. И все же Жадов сумел проскользнуть через границу. Где совершился переход, пограничник приблизительно знал, и это еще больше его угнетало. Козырев, чтобы отвлечь лейтенанта от мрачных дум, несколько раз посылал его под предлогом службы в Сабурово. Возвращался оттуда Любимов повеселевшим: мельком встречался с Зиной или разговаривал с ней по телефону, а однажды даже сфотографировал ее под цветущей черемухой.

Рассветало… Объехав секреты, Любимов с двумя пограничниками остановился на Фомкиной сопке. Это был один из самых глухих уголков границы. Широкое болото заставило оттянуть в этом районе полевые части вглубь почти на два километра. С японской же стороны к границе подступали крутые, густо поросшие кустарником сопки, на которых создан пока еще не занятый войсками мощный, в два артиллерийских форта, четыре капонира и восемь дотов, резервный узел сопротивления. Он должен был прикрывать правый фланг ударной группировки армии генерала Сато, нацеленной на Сабурово. Привлекло сюда Любимова сообщение секрета о каком-то непонятном шуме, отмеченном после наступления темноты.

Укрывшись в зарослях кусков, наряд Любимова вел наблюдение за пограничной полосой, но ничего подозрительного не видел.

— Вон, вроде следы, — показал один из пограничников.

— Следов там много. Они и на прошлой недели были, — возразил Любимов. — Впрочем, тропинка в распадке, действительно, новая и хорошо утоптанная. Видимо, прошло несколько человек.

Неожиданно где-то слева утреннюю тишину разорвала пулеметная очередь. Потом все стихло. Через минуту стрельба возобновилась.

— Как будто в районе разведывательной батареи? — прислушался Любимов. — Поехали туда!

— Лезут!.. — остановил его боец.

Из узкого, глубокого распадка вышло до отделения солдат. Они направились к заграждению и начали срывать проволоку.

— Пограничного знака не видят, что ли? — изумился молодой розовощекий пограничник.

— Дайте предупредительную ракету, — приказал ему Любимов.

Тот вскинул ракетницу и выстрелил. И сразу же по Фомкиной сопке ударили два пулемета. Конь под Любимовым вздрогнул, тяжело осел.

— Ложись! — крикнул Любимов, падая вместе с конем. — Приготовиться к бою! Поликарпов, вызов!

Но стрелявший боец неестественно запрокинулся на круп метнувшейся в кусты лошади. Второй пограничник выхватил ракетницу и трижды нажал спуск. В воздух взвились три красных ракеты.

— Титов, узнайте, что с Поликарповым? — крикнул Любимов, и пограничник отполз к кустам.

Лежа за толстым пнем, лейтенант увидел, как из того же распадка выбежало до взвода белогвардейцев. За ними показались японцы. Разделившись на две группы, нарушители перешли границу и начали обходить невысокую Фомкину сопку с флангов.

— Фыо-ю… Вон в чем дело! Захватить хотят, — догадался Любимов. — Посмотрим, господа, — зло проговорил он, выкладывая из сумки гранаты.

— Поликарпов убит, товарищ лейтенант, — доложил возвратившийся боец.

— Выдвигайтесь к тому камню и бейте короткими очередями, — приказал Любимов.

Боец отполз и дал несколько коротких очередей из ручного пулемета. Японцы залегли. Их пулеметы строчили яростно, без перерыва. Цепь белогвардейцев добралась к подножию сопки. Любимов бросил одну за другой две гранаты. Снизу послышались испуганные вопли, стоны и грубая брань.

— Все равно не уйдешь! — донесся злобный выкрик. — Живехоньким возьму.

— Держи! — крикнул Любимов, бросая на голос гранату.

В ответ раздалась частая пальба из винтовок.

— Не стрелять! Не стрелять, — визгливо закричал издали японский офицер.

— Титов, огонь! Огонь, Титов! — крикнул Любимов, заметив, что правая группа японцев снова поднялась. Но пулемет молчал. — Титов! Титов!

Боец не отвечал. «Убит или ранен?» — встревожился Любимов, переползая к камню.

Вдруг он услышал нарастающий вой. В нескольких метрах от него встал огненный султан. «Из миномета бьют… Кажется, ранило…» — скорее не почувствовал, а понял Любимов. По шее поползло что-то горячее и липкое. В глазах поплыли черные круги. Деревья, бегущие японцы стали валиться на бок.

«Крепись, крепись, скоро наши подойдут», — подбадривал себя лейтенант, протягивая непослушную руку к сумке убитого — за гранатами.

— Получай… получай!.. — и он снова начал бросать гранаты. — А эта пригодится… пригодится. Ничего! Титов… Не бойся, Зина… — шептал лейтенант, начиная терять сознание.

Позади послышался осторожный шум и тяжелое дыхание. Любимов с трудом оглянулся. К нему ползли двое — с перекошенными лицами, налитыми кровью глазами.

Любимов медленно достал пистолет, выстрелил в ближнего. Тот закричал и поднялся на колени. Любимов прицелился во второго. Но фигура белогвардейца вдруг стала расти, расплываться, застилать собою все.

«Крепись, крепись», — внушал себе Любимов, тряся головой.

С дальней сопки часто, торопливо начали строчить пулеметы. «Наши… наши!» — Любимов чуть шевелил губами, но ему показалось, что он кричит. Отвечая пограничникам, в бой вступило до десятка неприятельских пулеметов. Но уже где-то за Фомкиной сопкой раздалось далекое «Ур-а!..» С тыла, растянувшись цепочкой, подходили всадники. Однако Любимов их уже Не видел. Когда до Фомкиной сопки осталось недалеко, впереди всадников встала стена минометного заградительного огня.

* * *

Несмотря на занятость, Георгий Владимирович все же решил отметить день рождения дочери. Хотя бы скромно.

— Подъем, сорванец! — объявил он утром. — Будем пировать.

Зина быстро оделась. Первый раз за свою короткую жизнь она не ощущала обычной в таких случаях тревожной радости. Это чувство убило короткое слово — война. И только неумело накрытый отцом стол и невесть откуда появившийся торт оказались сюрпризом и взбудоражили Зину. Как она была благодарна отцу за это дорогое ей внимание.

— Папа! Мой хороший папа! — счастливо шептала Зина, целуя его.

Они сидели за большим скромно накрытым столом. Георгий Владимирович часто поглядывал на дочь, шутил, казалось, совсем забыв о войне. Он даже спел под аккомпанемент Зины свои сокровенные «Амурские волны», которые пел только для матери.

Потом незаметно для себя он взгрустнул. Зина тоже думала о чем-то своем. Георгий Владимирович вспомнил Евгению Павловну. В эту минуту, может быть, и она вспоминает о них. Потом почему-то вспомнилась снежная памятная ночь и двенадцать роковых верст между двумя городами и двумя мирами: один привычный, но обреченный, который штабс-капитан Савельев покидал, второй — неизвестный, но уже не пугающий, в который они ехали с Евгенией, и в котором жил ее отец. Савельев не срывал с себя погон. Перед красным комиссаром он предстал штабс-капитаном старой армии. Его удивила суровая простота, с какой тот его принял в доме, где два дня назад располагался штаб Шкуро, и еще больше доверчивость: его, офицера царской армии, назначили начальником штаба сводной бригады, которая через два часа вступила в бой…

Из кабинета донесся телефонный звонок, но Савельев его не слышал.

— Папа, звонят, — неохотно подсказала Зина.

Савельев вышел.

— В районе Фомкиной сопки? — донесся к Зине обеспокоенный голос. — Прикажите ввести в бой пулеметный взвод.

Через час, когда Зина весело щебетала и, смеясь, срезала с торта, цифру девятнадцать, снова зазвонил телефон.

— Отбиты? Кто, кто? Любимов? Убит? Совсем не нашли?

Отец продолжал разговор, но Зина его уже не слышала. Выронив нож, она задохнулась и прикусила нижнюю губу, чтобы не вскрикнуть. «Кого убили?»

— Что с тобой, дочка? — услышала она голос отца, показавшийся ей далеким, — Ты побледнела…

— Кто убит? — испуганным шепотом спросила она.

— Прости, дочка, — нахмурился Савельев. — Сейчас это каждый день. Сегодня погибли два пограничника, третьего не нашли…

— Кого, кого не нашли? — быстро прошептала Зина.

— Лейтенанта Любимова… Да что с тобой, сорванец? Ты плачешь? — забеспокоился Савельев.

— Нет, нет, папа… Просто… Почему его не нашли?

— Очевидно, захватили его труп, хотят показать свою доблесть, возмущенно проговорил он. — Вот и испортили наш праздник, — мягко улыбнулся Савельев.

— Да-да, папа, испортили, — механически ответила Зина. Она отстранилась от отца и медленно прошла в свою комнату.

Зина не верила, что с Вячеславом случилось несчастье. «Возможно, перепутали? Или потом нашли… раненого. Даже, может быть, и не раненого». Зина стала какой-то рассеянной, на службе по нескольку раз перебирала стопки писем, вчитываясь в фамилии, ругала себя и… плакала. Наконец, не выдержав, вечером она бурно расплакалась и рассказала отцу все…

— Нет, нет… Это не то! Это просто хорошая настоящая дружба, — Зина краснела, прятала лицо в китель отца, и бессвязно, торопилась объяснить. Георгий Владимирович растерянно смотрел на своего «сорванца».

— Хорошо. Поезжай на заставу и узнай, — строго проговорил Георгий Владимирович. — Но потом немедленно уезжай к матери, негодная девчонка, — предупредил, он, гладя пышные волосы дочери.

— Только ты никому! Ладно, папа? — оживилась Зина, быстро собираясь.

На заставу она прибыла поздно вечером. Дежурный, чем-то напоминавший Вячеслава, провел Савельеву к старшему лейтенанту Козыреву.

— Здравствуйте, товарищ! — поднялся тот из-за стола и, увидев в свисавшем до полу полушубке девчонку, спросил:

— Вы, что ли, начальник посылочного отделения?

— Что с Любимовым? — не ответив, тихо спросила Зина. — Правда? Скажите, правда, товарищ старший лейтенант?

— Зачем вам об этом знать, — недовольно отозвался Козырев, но, взглянув на ее лицо, смягчился: — У нас без вести пропал один товарищ.

Значит, правда! — как-то глухо и спокойно произнесла Зина.

— Вы его знали? — спросил Козырев, удивляясь состоянию девушки.

— Да… Мы были друзьями.

Козырев рассказал Зине обо всем, что по следам боя пограничники могли узнать о Любимове, но утешать ее не стал, да и не смог бы. Для него самого эта была тяжелая потеря.

7

В огромном банкетном зале Дворца императора Маньчжоу-Го царило торжественное оживление. Каждый час оркестр исполнял «Кими гае» — гимн императору. Танцующие пары останавливались, сидевшие прерывали беседу и отставляли пенившиеся бокалы.

Император Пу И, выглядевший намного старше своих тридцати пяти лет, сидел в конце длинного ряда столов.

Император не обременял себя политической и государственной деятельностью. Потомок династии Цинов, еще в 1917 году в результате заговора монархистов, он был провозглашен императором Китая. Однако богдыханство его продолжалось всего восемь дней. Второе возвышение Пу И началось в 1932 году, когда японцы, похитив бывшего императора, привезли его в Чаньчунь и назначили правителем государства Маньчжоу-Го. Через два года, по настоянию Араки, Минами и других японских генералов, Пу И был вторично провозглашен императором.

Слева от императора сидела его двадцатилетняя супруга, с круглым детским лицом и испуганными глазами. Справа расположился генерал Умедзу, брезгливо поглядывавший на раскрасневшуюся потную физиономию Пу И.

Особенно шумно было в центре зала, за столами старших чинов штаба Умедзу.

— На наших глазах, господа, создается новый порядок в великом восточно-азиатском пространстве, — возбужденно возглашал полковник Хасимото, опираясь руками на эфес стоящей между ног сабли в белых ножнах. — Предназначение Японии исходит от богов: это сделаем мы! А советский автобус, господа, от нас не уйдет. Квантунская армия сумеет его остановить. — Хасимото поднял бокал. — Господа! Я предлагаю тост за доблестного полководца империи — генерала Умедзу!

В ответ на шумную овацию главнокомандующий вяло поклонился и приблизил свой бокал к бокалу Пу И.

— Благодарю, господа, за честь, оказанную вами и лично мудрым императором Маньчжоу-Го.

— Таким образом, господин Умедзу, своим ударом мы исключаем возможность второго фронта в Европе, и тем самым ускоряем разгром русских на западе, так я понимаю? — наклонившись к генералу, продолжил прерванный разговор Аюкава, президент маньчжурской компании тяжелой промышленности.

— Второй фронт, господин Аюкава, — это миф, которым большевики успокаивают народ, — заметил главнокомандующий. — Сами они возлагают на него незначительные надежды. Второго фронта не будет, господин Аюкава. Мы предусмотрительно отказались от летнего удара по еще довольно сильной России. Америка и Англия выжидают, когда будет похоронен коммунизм, чтобы потом постараться установить статус-кво антэ бэллюм[3], только без коммунизма. Но они будут глубоко разочарованы! Статус-кво не будет. Мы внесем свои коррективы.

— Ваше величество, а не могут русские напасть на нас? — с беспокойством обратилась супруга Аюкава к Пу И.

— По-моему, возможность не исключена? — растерянно взглянул император на Умедзу. — Высочайшим указом мы объявили Америке и Англии войну. Чтобы заставить союзников выступить на Западе, коммунисты могут начать на Востоке?

— Нет, этого не может быть, — решительно возразил Умедзу. — Во-первых, цели, преследуемые Америкой и Англией, совсем другие, чем у коммунистов. В конечном счете, для США и Англии важно мировое господство. Во-вторых, они не заинтересованы в полном поражении Германии и потому не будут спешить со вторым фронтом. В-третьих, срок Апрельского пакта не истек, а Советы в этих вопросах педантичны. И последнее, пожалуй, самое существенное: судьба коммунизма предопределена. Москва и Ленинград продержаться долго не могут. Нет, господа, Россия не начнет военных действий на Востоке.

Оркестр заиграл гимн, собеседники приумолкли.

8

Из Чанчуня, где размещалась ставка Умедзу, волна торжеств по поводу победы японского флота докатилась до Харбина. Особняк Кислицына выглядел по-праздничному. У крыльца с облупившимися от времени львами останавливались пролетки, коляски, автомашины. Выходившие из них гости скрывались в ярко освещенном подъезде.

Кислицын отмечал двойной праздник: начало войны на Тихом океане и тезоименитство. Это совпадение он истолковал как хорошее предзнаменование и оттого был особенно возбужден. Готовясь выйти к гостям, эмигрантский главнокомандующий охорашивался перед зеркалом. В парадном мундире, с — четырнадцатью наградами, высланными из Франции великим князем Кириллом, при сабле, он казался самому себе внушительным.

— Ну как, мамонька? — спросил он свою тридцатидвухлетнюю супругу, заложив по-наполеоновски руку за борт.

— Превосходно, Жорж! Ты давно уже не выглядел так свежо и… импозантно, — проворковала та, поправляя на муже мундир и поглядывая на стоящего у окна Ермилова. Но полковник был всецело поглощен своими мыслями. Красивое лицо его казалось грустным. Изредка, не поворачивая головы, он называл фамилии подъезжавших особо именитых гостей.

— Начальник военной миссии, — наконец громко доложил он.

Кислицын, одергивая мундир, подбежал к окну.

— Пора, господа, пора! — заторопил он, отыскивая глазами прибывшего. — Иди, мамонька, принимай его, ты это умеешь делать превосходно. Я буду через несколько минут.

Кислицын направился к двери, за ним поплелся старый мордастый мопс.

— Назад, Дьявол! — прикрикнул генерал на собаку и, размашисто перекрестившись, вышел в зал.

Гости встретили Кислицына громкими рукоплесканиями. Любезно раскланявшись и поздравив начальника японской военной миссии с победой, Кислицын выжидающе склонил голову. Шум утих.

— Господа! — начал он. — Сегодня страна, гостеприимно представившая нам убежище, возблагодаряет всевышнего за дарованную их непобедимому оружию первую победу на пути освобождения мира от закабаления и от коммунистической заразы. Это господнее дарование вселяет веру в наши, страждущие по родине сердца. Недалек час, господа, когда ликующие храмы поруганной Руси возвестят колоколами наше воскрешение. Да поможет нам бог! — Кислицын высоко поднял бокал.

Гости задвигали креслами и зааплодировали. Ермилов наклонился к стоявшему рядом Долгополову и прошептал:

— Да Поможет нам бог и японская армия!

Резко поднявшись, к Кислицыну подошел Хасимото. Приняв от своего адъютанта орден «Восходящего солнца» четвертой степени, он повесил его на грудь именинника. В зале вспыхнула овация, Кислицын прослезился. На хорах заиграл оркестр, сухая дробь японского гимна заглушила голоса. Гости смотрели на начальника миссии, любезно улыбавшегося с полузакрытыми глазами.

Гимн так же неожиданно оборвался. Оркестр заиграл «Боже, царя храни», но японец, преспокойно опустился в кресло. Кислицын растерянно покосился на Карцева, но тот ничего не замечал. Набожно возведя глаза к потолку, начальник штаба самозабвенно шевелил губами. Только когда оркестр умолк, Карцев взглянул на японца и торжественно произнес:

— Господа! За божественного императора Японии, за победу его доблестной армии и за нашего гостя! Ура, господа офицеры!

Зал наполнился перезвоном бокалов. Ермилову казалось, что он присутствовал однажды на таком же банкете давно, давно. Ярко светили люстры, блистали столы, переливался шум. Потом — страшный вихрь, все перепуталось. Ничего нельзя было понять… Он запомнил жуткую ночь, вокзальную суету… Маньчжурия, показавшаяся страной дикарей, гибель отца там, за отечество, смерть матери, невыносимая тоска по родине и ненависть… Потом японцы, затеплившаяся надежда, хотя и рядом с унижениями. Ермилов выпил бокал вина и, медленно поднявшись, вышел. В бильярдной он открыл боковую дверь и вошел в кабинет Кислицына. Дьявол сонно приоткрыл один глаз.

«Как он похож на старика», — улыбнулся Ермилов. Он включил радиоприемник и настроил его на Москву.

«…Девятого декабря наши войска во главе с генералом армии товарищем Мерецковым наголову разбили войска генерала Шмидта и заняли город Тихвин. В боях за Тихвин разгромлены двенадцатая танковая, восемнадцатая моторизованная, шестьдесят первая пехотная дивизии противника…»

Этот спокойный голос вызвал в душе полковника смятение. Ермилов, не выключив приемника, выбежал в бильярдную. Там, в углублении, густо установленном пальмами, сидела старшая дочь Карцева — Натали. Перед ней бесцеремонно развалился в шезлонге японский капитан-адъютант начальника миссии. Закинув ногу за ногу, он курил.

— О-о, Россия, есть дикая, отсталая страна! — презрительно цедил адъютант.

«Негодяй недоразвитый!» — обозлился Ермилов. Поклонившись Натали, он повернулся к японцу:

— Эта дикая отсталая страна, господин капитан, дала миру Пушкина, Репина, Суворова! — Полковник резко шагнул к двери.

— И коммунистов, господин полковник, — проскрипел адъютант.

Ермилов остановился и зло взглянул на него? В бильярдную вошел возбужденный Кислицын. «…Командующий немецкой танковой армией генерал Гудериан дал приказ сжигать машины и спешно отступать. Его штаб едва избежал пленения», — донесся из кабинета голос московского диктора.

Кислицын остановился на полушаге и насторожился. Испуганно оглянувшись на японца, он быстро прикрыл дверь кабинета.

Глава четвертая

1

Отдельная Приморская армия, которой командовал Савельев, занимала оборону на левом фланге Дальневосточного фронта. Она прикрывала важный промышленный район юга Приморья. Позиции армии располагались на «Сабуровском уступе».

Генерал Умедзу придавал Сабуровскому направлению весьма важное не только тактическое, но и стратегическое значение. «Срезав» его, Квантунская армия получала кратчайший путь для переброски резервов и военных материалов из Японии в Маньчжурию и оголяла южный фланг Дальневосточного фронта.

Группа войск под общим командованием генерала Сато намеревалась ударами по трем направлениям рассечь Отдельную Приморскую армию, на изолированные группы. Малопригодные для наступления участки инженерное управление Квантунской армии прикрыло мощными линиями укреплений Сайсин, Аку и Эйхэй[4]. Они защищали фланги наступательных группировок от возможного контрудара.

Причудливо вогнутая и выгнутая линия, государственной границы заставляла. Савельева строить оборону в глубоком мешке. Это обстоятельство усугублялось еще и тем, что единственная железнодорожная ветка, связывавшая армию с центральной сибирской магистралью, местами проходила в непосредственной близости от границы. В боевой обстановке почти исключалась, возможность усилить армию фронтовыми резервами. Напротив, генерал Сато имел в своем распоряжении три магистральных железных дороги и до десятка автомобильных.

Генералу Савельеву все это было хорошо известно и раньше, но когда соединения начали занимать новые позиции, он со всей остротой ощутил недостатки занимаемой армией линии обороны. Построенные до войны с гитлеровской Германией две линии укреплений — Волынская и Сабуровская не могли теперь быть, сколько-нибудь значительным прикрытием. Уязвимые места обороны стали ощутимы для командарма именно теперь, когда численность войск барона Умедзу за несколько месяцев увеличилась втрое и достигла почти миллиона человек.

Плотность японских войск заставляла командарма взвешивать каждый, метр позиций, тогда как командира Сорок шестой стрелковой дивизии полковника Мурманского, части которого здесь занимали оборону, она ставила в тупик.

— Какая, к черту, жесткая оборона? — возмущался он. — Если эта саранча полезет, ее не удержит никакая фортификация. Что дали укрепления на Западе? Их снесли в первые дни! В первые!..

Вновь назначенный в дивизию комиссар Орехов не понравился Мурманскому. В войска он прибыл прямо из академии, и полковник считал его в военных делах «зеленым» начетчиком. Ознакомившись с планом обороны дивизии, Орехов отказался его подписывать. Мурманского это возмутило.

— Здесь нужен опыт, военная хитрость, а не прописные истины. В девятнадцатом били без расчетов и укреплений, — доказывал он комиссару, расхаживая по блиндажу. — Партизаны, бьют и сейчас…

— Простите, полковник, но наша дивизия не партизанский отряд, — сдерживая раздражение, перебил его Орехов… — И то, что вы называете опытом, — не опыт, а простая партизанщина.

— Ну, знаешь! Высокопарные фразы — тоже не военные познания, — сердито заключил Мурманский. — Прежде чем поучать, нужно иметь хотя бы элементарные навыки. А это параграф боевого устава, который японцы знают лучше нас. Я не хочу гробить дивизию в первый день войны.

— Вот эта бумага и приведет к тому! — указал комиссар на план обороны. — Если вы будете отстаивать ее в таком виде перед командующим, я оставлю за собой право доложить свое личное мнение Военному Совету армии.

— Ты не забывай, что планы составляет командир, а не политработник, — грубо оборвал его Мурманский. — И он за них отвечает головой. Понимаешь, головой, а политработник…

В блиндаж вошел начальник штаба.

— Товарищ полковник, командующий! — доложил он.

Захватив бинокль и карту, Мурманский вышел из блиндажа.

Полковник Мурманский и генерал-лейтенант Савельев были ровесниками и старыми товарищами по гражданской войне. Когда-то они вместе служили. Потом Савельев успел окончить одну академию и перед самым началом войны начал учиться во второй, а Мурманскому не пришлось учиться. И хотя Савельев несколько последних лет командовал корпусом, Мурманский, узнав о его назначении командующим армией, почувствовал обиду.

— Революционной школы, старый служака. Вместе службу начали, — вскользь заметил он после объявления командному составу приказа о назначении Савельева.

На первом же заседании Военного Совета армии Савельев и Мурманский встретились как старые друзья. После заседания командарм настоял, чтобы Мурманский ночевал у него. Полковник уехал от Савельева недовольным.

«Заважничал: академик, генерал! Поучать начинает: опыт! У меня своего опыта хоть отбавляй. А новому пока не у кого учиться», — сердился он.

Сегодняшний приезд командующего обрадовал Мурманского: «Уж он-то сумеет оценить мой план обороны».

Савельев прибыл на пункт в сопровождении начальника артиллерии и начальника штаба армии. Приняв рапорт, он поздоровался с полковником.

— А вы, комиссар, чем недовольны? — спросил он, заметив возбужденное состояние Орехова. — Не господин ли Сато портит вам настроение?

— Именно он, товарищ командарм, — ответил Орехов.

— Нужно сделать так, чтобы ему было не по себе, а не вам…

— Он хитер — старый волк, мы тоже не лыком шиты, — засмеялся Мурманский.

— Прошу, полковник! — уже по-служебному предложил Савельев.

— Я считаю, товарищ генерал, что рубеж первой оборонительной линии выбран не совсем удачно, — доложил Мурманский.

— Рубеж определен границей, а не выгодами, — возразил генерал Николаенко.

— Совершенно верно, товарищ генерал, — согласился полковник. — Потому и нужно искать что-то подходящее к данным условиям. Я предлагаю строить оборону по очагам: каждая сопка — опорный пункт. Но тактика действий должна быть несколько необычная — сползающая, — с видимым удовольствием произнес Мурманский последнее слово. — Батальоны в полках располагаются в глубину. Нападающий противник встречает огонь первого батальона. Нанеся противнику урон и замедлив темп его наступления, батальон, не ожидая новой атаки, сползает на тыловой рубеж. Здесь оставляет для обмана незначительный заслон, который потом отходит на позиции второго батальона. Противник перегруппировывается, готовится нанести удар, а там никого нет! А мы его с других сопочек. И снова сползли!

— И до каких пор вы будете сползать? — спросил Савельев.

— Пока не измотаем противника и не заставим отказаться от своих планов. Подвижная оборона. Сопок много. Заплати за нее дороже — и бери.

— Ваша подвижная оборона, Трофим Поликарпович, похожа на план отступления. Даже больше — спланированное поражение, — нахмурился Савельев. — Старая партизанская тактика, пригодная для действий в тылу противника. Там основное — уничтожение врага, а не удержание рубежей, территорий. Сползание! А где жесткая оборона? Где контрудар?

Мурманский молчал. Савельев знал его по гражданской войне как смелого, толкового командира. Под Лисками Мурманский двумя тысячами штыков прорвал фронт Мамонтовского корпуса, за три часа искрошил резервный полк Май-Маевского и к вечеру захватил город. В боях за Воронеж был награжден именным оружием, за Харьков — орденом Красного Знамени. Что же теперь с ним произошло? С годами стал более осмотрителен? Савельев пристально смотрел на Мурманского, словно хотел прочесть его мысли. Но полковник отвел глаза.

— Не будем же мы планировать контрудар по противнику, имеющему тройное превосходство? — не выдержав длительного молчания, проговорил Мурманский.

— Это, полковник, для наступающего, — нормальное превосходство, — недовольно заметил Савельев. — А мы должны готовиться сломить любой натиск. Понимаете — любой! Войска должны знать, что нет для нас рубежей: в тылу. Вот, только этот — государственная граница. Да где же логика? — вдруг вспылил командарм, — куда сползать?

Снова наступило неловкое молчание. Мурманский то снимал, то надевал большие меховые перчатки и сосредоточенно смотрел на высоту Офицерскую, где у японцев был сооружен тяжелый артиллерийский форт.

— Доложите, полковник, командиру дивизии решение по инженерному обеспечению обороны на его участке, — обратился Савельев к своему начальнику штаба.

Тот положил карту на бруствер окопа.

— Сейчас линия укреплений в вашей полосе имеет плотность: одна долговременная огневая точка на километр фронта. Необходимо довести до шести точек на километр. Для этого получите соответствующее количество бронеколпаков. Места сооружения дотов — согласно этой схеме, — подал он Мурманскому лист. — Детали уточнит начальник инженерной службы. По всему фронту дивизии нужно создать минное поле глубиной до четырехсот метров. На танкоопасных направлениях установить железобетонные надолбы — вы их получите. Первая линия окопов должна проходить не далее двухсот-трехсот метров от полосы инженерных укреплений.

Савельев считал, что раньше весны Япония не начнет военных действий. На это указывало и продолжающееся сосредоточение резервов к границе и перегруппировка войск, которую Умедзу проводил демонстративно. Но как бы там ни планировал сроки японский генеральный штаб, Военный Совет армии решил возвести две дополнительные линии укреплений на глубину до пятнадцати километров. Было намечено создать глубокие минные поля и противотанковые препятствия на выгодных для японского наступления участках, всю артиллерию укрыть в казематах.

Уже к 20 декабря через тайгу проложили рокаду[5] для маневра противотанковых резервов. По приказу генерала Николаенко артиллерийские полки имели по четыре-пять огневых позиций на различных участках обороны Курочкину он предложил о каждой вновь обнаруженной цели немедленно сообщать артиллеристам.

2

За всю свою жизнь Бурлов не запомнил такой вьюги. Ветер валил заборы, ломал деревья, бросал из стороны в сторону тучи снега. Впереди висела плотная белая пелена, от которой рябило в глазах. Свет фар автомобиля разрезал ее всего на несколько шагов. От дороги не осталось никакого следа, она только угадывалась. Напрягая до боли зрение, политрук время от времени бросал Калмыкову:

— Держите правее! Кювет… Левее, левее! Удаляемся от линии.

Ответственность за колонну и за выполнение приказа обостряла все ощущения Бурлова. Калмыковым руководило просто профессиональное чутье. Когда, наконец, впереди вынырнул указатель дороги с надписью: «На Волынский перевал. Скорость 20 км», Бурлов закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья.

— Теперь доберемся, товарищ старший политрук, — обрадовался Калмыков. — Доберемся!

Но, свернув на ведущую к границе дорогу, шофер беспокойно заерзал на сиденье, приблизив лицо вплотную к лобовому стеклу. Машина двигалась все тише.

— Хоть глаз выколи, товарищ старший политрук! Ничего не вижу, — с отчаянием выкрикнул Калмыков. — Плыву, а не еду!

Не видел ничего и Бурлов. Он только знал, что справа — скалистые отроги сопок и каменные глыбы, а слева — крутой обрыв к реке Волынке. Небольшая неосторожность — и машина с минами сорвется вниз или врежется в глыбу.

— Стой! — приказал Бурлов.

Когда машина остановилась, и Калмыков выключил фары, все вокруг окутала непроницаемая тьма. «Что же делать?» — думал Бурлов.

Двенадцать часов назад Федора Ильича вызвал к телефону генерал Николаенко.

— Для форсирования переброски мин в дивизию полковника Мурманского создается сборная колонна автомашин. Начальником ее назначаетесь вы, — объявил он. — К трем часам ночи мины должны быть в дивизии…

Колонна погрузила мины вовремя. А теперь вот… Что же делать?

— Товарищ Калмыков, я пойду впереди, — решил он и, с трудом открыв дверцы, спрыгнул в глубокий снег. И тотчас же сильный порыв ветра заставил его схватиться за борт автомашины. Достав карманный фонарь, Бурлов подал сигнал включить, фары, чтобы предупредить водителей.

По дороге, терявшейся в снегу, цепочкой вспыхнули огни.

Шоферы встречали Бурлова тревожным вопросом:

— Дороги нет?

— Дорога есть. Сейчас тронемся. Интервалы держать пять метров. Ехать на первой скорости.

— Есть! — коротко бросали шоферы и захлопывали дверцы.

Когда Бурлов возвратился к Калмыкову, тот, уронив голову на баранку, дремал.

— Заводите и езжайте за мной, — приказал Бурлов.

Старший политрук пошел впереди. Метров через двести он оглянулся и увидел движущиеся за ним огоньки, Бурлов старался идти быстро. Временами он пытался бежать. На половине подъема к перевалу впереди показалась машина. За ней вторая, третья. Они стояли вплотную друг к другу. «Колонна стоит. Неужели та, что вышла тремя часами раньше?»

Бурлов подал Калмыкову сигнал остановиться и направился в голову колонны. Позади раздалось тяжелое дыхание. Обернувшись, Бурлов увидел Калмыкова.

— Вы зачем? — крикнул старший политрук, пересиливая рев ветра.

— Мне показалось, что вы вызываете, — схитрил Калмыков.

Бурлов промолчал и тяжело зашагал вперед. Калмыков последовал за ним. В одной из кабин политрук заметил огонек папиросы.

— Почему стоите? — спросил он, открывая дверцу.

— Не знаю. Наверно, дорогу потеряли, — вяло отозвался шофер.

— Где начальник колонны?

— Старший лейтенант должен быть в передней машине.

Добравшись к головной машине, Бурлов постучал в кабину.

— Кто там? — донесся недовольный голос.

— Начальник колонны полка, старший политрук Бурлов, Почему стоите?

Дверца приоткрылась. Из кабины выглянул закутанный в тулуп командир.

— Дороги нету, товарищ старший политрук, — отозвался он. — Замело, ничего не видно. Рассвета придется ожидать.

— К трем часам мины должны быть в дивизии, — возразил Бурлов.

— Что же, машины и людей гробить из-за этого?

— А что же, будем стоять и жечь горючее? Заводите моторы! — уже тоном приказа предложил Бурлов.

— Никуда я не поеду, мне своя голова дороже. Если вам нужно — езжайте.

— Заводите моторы! — медленно повторил Бурлов. — Я буду показывать дорогу, — добавил он и, не ожидая ответа, пошел вперед.

— Никуда я не поеду! — сидевший прихлопнул дверцу.

Бурлов его уже не слышал. Калмыков постоял с минуту в раздумье и, прошептав: «Имею полное право», подошел к машине.

— Выходи, начальник, — угрожающе предупредил он.

— Но, товарищ командир, поймите…

— Выходи, говорю, — взревел Калмыков и открыл дверцу. — Или я тебя с полным правом выволоку!

От неожиданности сидевший вывалился из кабины.

— Догоняй старшего политрука и показывай дорогу! — Калмыков помог ему встать, — Заводи! — крикнул он шоферу.

— Есть, товарищ командир!

Вспыхнул свет фар. Впереди, метрах в двадцати, шел Бурлов. За ним, подняв полы тулупа, бежал начальник передней колонны.

* * *

Рощин лежал в густых зарослях багульника. Из-под белого маскировочного халата с низким капюшоном виднелась только часть его лица.

На этом участке минировать будем вон от того лозняка до Козьего распадка, — объяснял находившийся рядом командир саперного взвода. — Первый ряд проведем прямо вдоль проволочного заграждения. Глубина между рядами по норме. Только мины далековато подносить. Много времени уйдет.

— Мы их на санках подвезем, — предложил Рощин.

— Ну? А сани есть? — обрадовался тот. — Тогда смотрите — возить вон в тот котлован и к ручью. Он перемерз — хорошее укрытие. Не ошиблись метеорологи: ночь бурная будет, — довольно добавил он. — К утру все следы заметет. На лунки ставьте людей покрепче.

В сумерках подошли разведчики и привезли на двух санках ломы, лопаты и кирки.

С сопки к ним сбежал продрогший Рощин.

— Давайте-ка, Денисович, разомнемся, — старший лейтенант, прижав руки в огромных меховых рукавицах к корпусу, пошел на Федорчука.

— Зашибу ненароком, вы ж недавно из госпиталя, — расплылся в улыбке Федорчук, но все же вобрал голову в плечи и выставил кулаки.

— Вот еще что вспомнил! — рассмеялся Рощин. — Да я и забыл про госпиталь.

— Бой! — крикнул Варов.

Дразня Федорчука левой рукой, Рощин внимательно следил за ним. И когда тот хотел толкнуть его в плечо, Рощин присел и сам с силой ударил Федорчука в грудь.

— Ось як! — удивился Федорчук, отлетев на несколько шагов. — Ну держиться!

Он пошел напролом. Рощин увертывался. Потом резко присел и правой ногой ударил Федорчука под ноги. Тот, охнув, упал. Рощин насел сверху.

— Нокаут! — засмеялся Варов и тоже прыгнул на Федорчука.

— Ну це дудки, — Федорчук легко поднялся вместе с насевшими, и, тряхнув плечами, отбросил их далеко в снег. Рощин, сморщившись, незаметно отошел в сторону. «Вот черт. Оказывается, дырочка еще дает себя знать. Хорошо, хоть этот медведь не сильно задел». А бойцы продолжали возиться.

— Наша взяла! — закричал Варов, выбираясь из сугроба.

На Федорчука бросилось сразу человек семь.

— Ах вы ж, розбышаки! — воскликнул он и легко расшвырял насевших.

— Отставить! — крикнул Рощин. — Становись!

Построив разведчиков, он объяснил им задачу и разделил на группы. Все противотанковые мины предстояло уложить к пяти часам утра. Долбить лунки в мерзлой, как камень, земле — дело нелегкое, и Рощин тревожился. Он осмотрел отточенные Новожиловым и Федорчуком ломы. Заставив Кривоступенко выдолбить лунку, засек время.

— Это, выходит, нужно ставить восемнадцать человек, — подсчитал он. — Много!

— Хиба ж це работа! — недовольно заметил Федорчук. — Мы с Варовым сто штук заложимо.

— Я, пожалуй, тоже сотню возьму, если дельного напарника дадите, — несмело проговорил Земцов.

— Человек десять-двенадцать хватит, товарищ старший лейтенант, — посоветовал Новожилов.

С наступлением темноты группами выдвинулись к проволочному заграждению. Часа два работали спокойно. Федорчук и Варов прокладывали первый ряд мин. Федорчук долбил лунки, а его помощник подносил и закладывал мины. Прикомандированный сапер ставил их на боевой взвод и присыпал. Ему помогал Кривоступенко. Где-то рядом, стараясь не отстать от Федорчука, тяжело ухал Новожилов. Дальше вел свою линию Земцов. Снежок быстро заносил лунки. Неожиданно над Офицерской хлопнул выстрел, вспыхнула осветительная ракета.

— Ложись! — тихо приказал Рощин.

Поле опустело. Только у проволочной изгороди, схватившись за кол, задержался Кривоступенко. С соседней сопки хлестнула пулеметная очередь. С Кривоступенко сорвало шапку. Подоспевший сапер сбил его с ног, но японцы уже заметили. Поле осветилось, как днем, из разных мест захлопали выстрелы.

— Товарищ лейтенант, — подобрался к Рощину командир саперного взвода. — Прикажите всем отползти, Если попадет пуля в мину… И этого вон «помощника» заберите. Слепой, что ли? Лезет на проволоку, — махнул он в сторону повара.

— По-пластунски к ручью! — скомандовал Рощин.

— Чего ты торчал? — набросился на Кривоступенко Варов, когда бойцы собрались в ложбине. — Прыгать на проволоку хотел, что ли?

— Спутался, — оправдывался тот, рассматривая простреленную шапку. — От тебе и япончики! Чуть не угостили!

— Жаль, що голова цила, — сердито отозвался Федорчук. — А шапку зашьешь.

— Крепко! — проговорил Рощин, взяв из рук Кривоступенко шапку. — Чуть ниже — и все… Пойдете с Галкиным подвозить мины. Рязанцева пришлите сюда.

Японцы с полчаса упражнялись в ночной стрельбе. Постепенно выстрелы утихли. Ветер усиливался, начинался буран.

— Цилый час потеряли, — ворчал Федорчук, усиленно орудуя ломом. — У-у, черт! Разгулявся, прямо с ног валит.

Когда Федорчук и Варов заложили половину нормы, запыхавшийся боец доложил, что мины кончились.

— Вот-вот должны подвезти, — приблизив к глазам часы, сказал командир саперов. — Пока можно отдохнуть.

Рощин увел разведчиков в дальний овраг и разрешил разжечь костер. Ветер сюда не доставал. Кривоступенко хозяйственно развязал свой узел и достал мясные консервы и хлеб.

— Банка на троих, — предупредил он.

— Я eе-за раз проглотну, — недовольно пробурчал Федорчук. — Взяв бы рыбы та картопли килограммив тридцать, лучше було б.

Набив котелок снегом, Варов повесил его над костром.

— Денисыч, я тебе сейчас мясной отвар сделаю, — попробовал успокоить он Федорчука.

— Иди ты к шутам, лучше чай грий… Сахар есть? — спросил тот у Кривоступенко. — И то добре!

— А ну, тише! — предупредил Рощин.

Среди воя ветра ясно послышался шум движущейся автоколонны.

3

Майора Танака преследовали неудачи. Продуманный, казалось, до мелочей план «инцидента» на Фомкиной сопке вдруг окончился совершенно непредвиденно. Отряд поручика Цукадо уже отходил, вынося убитых и раненых. Но в этом проклятом богами Удогайском ущелье на него напали китайские партизаны. Рейдовики из белогвардейцев разбежались. Отряд поручика отстреливался, но, понеся новые потери, вынужден был разбиться на мелкие труппы.

Когда Танака докладывал об этом, полковник Хасимото измерил майора с ног до головы презрительным взглядом и раздельно бросил:

— Идите, майор! Этого нужно было ожидать.

Вспоминая слова полковника, Танака и сейчас ощущал неприятный озноб.

— Вы, Цукадо, не разведчик, а сборщик сплетен, — яростно набросился Танака на своего помощника по агентурно-разведывательной службе. — Почему проваливаются все порученные вам операции? Почему китайцы и даже этот русский начальник Сабуровской погранзаставы Козырев знает каждый ваш шаг? Почему он до сих пор жив, когда в списках особых акций значится в первом десятке?

По скуластому худому лицу Цукадо градом катился лот.

— Сколько времени вы ничего вразумительного не можете доложить мне о напряженности Уссурийского железнодорожного узла!

Цукадо молчал, и это еще больше злило майора.

— Вы идиот, поручик, а не разведчик… Прочтите вот это. — Танака подал Цукадо бумагу.

«…Меня тревожат, господин Танака, систематические провалы операций на Сабуровском направлений. В течение двух недель вы не представили ни одного ценного донесения. Опубликованное в русских газетах сообщение о позорных для вас потерях в инциденте на Фомкиной сопке считайте последним моим предупреждением. Служба ваших подчиненных приносит больше пользы большевикам, чем мне…» — прочел поручик.

Когда сам Танака читал этот нагоняй, он удивился, почему полковник до сих пор не убрал поручика Цукадо. Майор не предполагал, что Хасимото уже предрешил и его участь. Начальнику отделения оставалось бы только благодарить, что хоть майорское звание не сняли. Получилось, однако, не так, как предполагал поступить полковник Хасимото. С одной стороны, надо было уничтожить появившийся в приграничной местности китайский партизанский отряд, а с другой — происходили какие-то большие перемены в русских частях. В таких условиях нельзя было менять начальников, знающих местность и держащих у себя все агентурные нити.

При следующем вызове майора полковник Хасимото потребовал более решительной борьбы с местным китайским населением, которое помогает партизанам.

— Что вы смотрите на них? Арестуйте каждого десятого. Допросите — и каждого пятого из арестованных уберите. Из остальных, преимущественно из одиноких, приблудных и опиокурильщиков, готовьте партию для отсылки в мое распоряжение.

— Будет исполнено, господин полковник! Хасимото сдернул занавеску с карты на стене.

— Так, что нового у генерала Савельева? — спросил он.

Майор быстро подошел к карте и с готовностью доложил:

— Убыли на запад два артиллерийских дивизиона и пехотный полк. В последнее время творится что-то непонятное. В Сабурово приходят эшелоны и уходят пустыми.

— Вы в этом убеждены?

— Так точно, господин полковник. Сведения мадам Тураевой… В ночное время по всему фронту проводятся инженерные работы. Обнаружено сорок два вновь подстроенных долговременных сооружения.

— Сколько? — быстро переспросил Хасимото.

— Сорок два… Только что обнаруженных.

— У вас не двоится в глазах?

— Нет, господин полковник. Это достоверно. Кроме того, быстро растет полоса заграждений, минные поля. Даже на проволочном заграждении появились мины.

— Нужно увеличить группы ночных стрелков, назначить пулеметы: м-ы проводим ночные учения:

— Слушаюсь, господин полковник! На многих направлениях размещены новые части.

— Вы в этом убеждены? — пристально взглянул на него Хасимото.

— Абсолютно, господин полковник. — Танака, не моргнув, выдержал устремленный на него недоверчивый взгляд.

— Но откуда они могут взяться?

— Это пока не установлено.

— Вы понимаете, что это сейчас невероятно?

— Но это так, господин полковник, — твердо повторил Танака.

Хасимото удивленно пожал плечами и промолчал.

— Солдаты во всех частях заменены старшими возрастами, — продолжал Танака. — Генерал Савельев, кажется, совсем переехал к границе, днем и ночью находится в частях. Очевидно, не уверен в Апрельском пакте о нейтралитете, — попытался пошутить он.

— Что же, возможно, скоро увидимся с ним, — уже небрежно заметил Хасимото. — Как с вербовкой агентов в Сабурово и в русских частях?

Танака ожидал этого вопроса.

— Плохо, господин полковник, наши агенты отказываются с этими фанатиками завязывать знакомство.

Хасимото поморщился и отпустил, майора на этот раз без особой головомойки.

За китайцев Танака приказал своим помощникам взяться по-настоящему. В сумерки до двух взводов охранной роты, рассыпавшись среди фанз, принялись вылавливать «шпионов». Строго предупрежденные поручиком Цукадо, солдаты делали свое дело бесшумно. К полуночи сарай был заполнен арестованными.

Остановившись у дверей, Цукадо громко выкрикнул:

— Кто станет шуметь или выглядывать в окно — немедленно будет расстрелян. Кто станет вести себя достойно и отвечать мне правду — немедленно будет освобожден. Выбор предоставляю вам, большевистские шпионы! До завтрашней встречи!

Киоси участвовал в ночной облаве добровольно. С началом облавы, перебегая от фанзы к фанзе, он вырвался далеко вперед. У низкой землянки остановился, быстро постучал в маленькое окно у двери.

— Ты, Ван Лу? — шепотом отозвался изнутри голос.

— Нет, это я — Киоси, — и скороговоркой зашептал: — Дан Син, производят облаву, берут из двух фанз одного. Уходите, время есть! Я попробую предупредить Ли Фу.

Киоси нырнул за фанзу и неслышно исчез. Когда он подбежал к жилищу Ли Фу, там уже хозяйничал фельдфебель. Киоси увидел, как через широко распахнутую дверь на улицу вытолкнули Ли Фу. Тогда шофер господина майора громко посетовал:

— Эх, опоздал! Ну ничего. Я успею в другом месте. Киоси сделал особое ударение на слова «успею в другом месте», и ему показалось, что Ли Фу понял его. Повернувшись, Киоси медленно поплелся к освещенным луною длинным громадам ненавистных ему казарм. Не зажигая света, он сел на нары в своей конурке, отгороженной в углу утепленного гаража и, крепко стиснув виски руками, задумался.

Чем больше размышлял Киоси, тем яснее ему становилось, что спасение Ли Фу лежит на его совести. Но как это сделать, он не мог себе представить. В гараже скрипнула дверь. На скрип отозвался сонный голос дежурного солдата Канадзава:

— Кто там?

— Это я, Фусано. Погреться.

— Двери хорошо прикрывай и подкинь дров в печку.

— А Киоси спит?

— Любимец господина майора всегда ложится рано, — сонно ответил Канадзава, — А около сарая кто?

— А куда они денутся? Они и пошевельнуться боятся, — засмеялся Фусано.

Киоси слышал, как Фусано, гремя дверкой печки, подкладывал дрова. Канадзава, зевнув, повернулся на другой бок. Пружины сиденья майорской машины зазвенели: «Пускай потрет господские подушки, — подумал Киоси. — А подхалима Фусано вышвырнуть бы на мороз, чтоб не шпионил за всеми. Многим пришлось горько из-за него. Ну да ничего, пускай посидит».

— Ты слышал, Канадзава, о подвиге младшего унтер-офицера Муко? — донесся голос Фусано. — О-о, русские скоро пожалеют об этом!

— Я только слышал, что его убили, — нехотя отозвался Канадзава.

— Кто тебе сказал эту глупость? Я знаю все от господина фельдфебеля. Когда отделение Муко хотело вывесить в праздник национальный шар, русские открыли огонь. Перед солдатами Муко была стена из пуль, но они храбро шли к границе. Ни один из них не был даже ранен. Пораженные русские в ярости бросили на них целый батальон пьяных солдат. Когда те перебежали границу, Муко с солдатами открыл стрельбу и уничтожил половину батальона, но у них кончились патроны и их окружили. Тогда Муко с криком «банзай» ринулся на русских. Он прорвал цепи, вывел свое отделение из окружения, но сам был ранен. Русские хотели его взять в плен, а он штыком сделал себе харакири. Варвары в ужасе побежали назад, многие из них валились на землю и тут же умирали… За свой подвиг Муко награжден божественным императором, который все это видел и навел ужас на русских. Могила Муко будет там, где он умер… Господин фельдфебель сказал, что мы должны убивать русских, как только кто-нибудь из них появится в поле зрения. А ты говоришь глупость, Канадзава, за которую тебе попадет от господина майора.

Но Канадзава, посапывая, спал. В гараже стало тихо. Потом донесся шепот Фусано:

— Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать… У них в карманах всего только жалкие гроши. Если бы мне разрешили допрашивать их. Они бы мне сказали, где у них спрятаны деньги. — Фусано горестно вздохнул и минут через десять захрапел.

«Пора», — шепотом приказал себе Киоси и бесшумно проскользнул в двери. Осмотревшись кругом, скрылся за гаражом. Рожок луны скупо освещал истоптанный снег, на котором чернели лоскуты ветхой одежды арестованных.

* * *

Склоняясь в темноте к лицам арестованных, Ли Фу или молча отходил, или шепотом спрашивал, не собирается ли тот бежать.

Согласившихся бежать Ли Фу собрал у дверей. Он рассказал им свой план. Один будет наблюдать в щель. Как только часовой уйдет (японцы боятся холода), Ли Фу вылезет в узкое окошко и откроет дверь. Потом они по одному, как тени, скроются за сараем. Дальше ползком под проволокой, до речушки и по ее руслу — кто куда хочет…

Потянулись минуты тягостного ожидания. Постепенно тухли огни в окнах офицерских квартир. Часовой размеренно шагал вдоль стены сарая. Но вот он остановился у дверей, подергал лом, которым они запирались, и направился к гаражу. Ли Фу выждал, пока тот скрылся за дверями и начал срывать с оконного пролета закрепленную гвоздями решетку. Работа подвигалась медленно. Минут через двадцать наблюдавший в щель арестованный тревожно предупредил Ли Фу:

— Кто-то, вроде, крадется!

— Уходи-ка… Дай я посмотрю, — шепнул Ли Фу. Он узнал Киоси.

У дверей послышалась тихая возня и легкий скрежет лома о проушины. Дверь приоткрылась. Шагнувший в сарай Киоси попал в объятия. Ли Фу. Обрадованные, они крепко пожали друг другу руки.

— Уходи и закрывай, двери, — шепнул Киоси:

— В ночь с пятницы на субботу будут оправлять партию арестованных. Зачем — не знаю. Знаю только, что будет усиленная охрана.

— Спасибо тебе за все, за все! — Ли Фу еще раз быстро пожал руку своему другу. — Теперь иди. Я еще поговорю с людьми…

Киоси осторожно вышел из сарая и быстро направился к себе. Тихо раздевшись, шофер господина майора лег спать.

4

Ошурин доложил старшему политруку, что Кривоступенко без разрешения провел ночь на кухне, а на замечание младшего сержанта Селина ответил грубостью.

Кривоступенко теперь с каким-то раболепством выполнял все указания Бурлова. Пробу повар готовил с подчеркнутой скрупулезностью и приносил ее сам в добытых где-то фаянсовых тарелках.

У Бурлова все это вызывало глухое раздражение. «Перепугал я его, что ли? Какая-то лакейская угодливость. Нужно поговорить, чтобы правильно понял мои требования», — думал Федор Ильич, но откладывал, ввиду занятости, беседу с Кривоступенко со дня на день. Сейчас Бурлов почувствовал, что оттягивать больше нельзя.

— Товарищ старший политрук, а дежурный сказав, шо вы ушли на боевые порядки, — испуганно пробормотал повар, когда Бурлов зашел на кухню. — Завтрак уже готов, зараз приготовлю пробу.

— Не нужно, — предупредил его Бурлов и почувствовал неловкость. «Нет, он все же беспокоится и старается. Нельзя перегибать».

— Садитесь, Ефим Игнатьевич, поговорим, — предложил он. — Нарекания со стороны бойцов на вас продолжаются. А сегодня доложили, что вы без разрешения остались на кухне да еще оскорбили товарища Селина? Почему так?

Мягкость в голосе старшего политрука ободрила Кривоступенко. Его лицо посветлело, глаза затеплились смущенной улыбкой.

— Трудно угодить всем, товарищ политрук. Вон сколько народу на меня командир дивизиона взвалыв. Правда, и народ без причины, говорит не будэ. Конечно, может, когда и ошибаешься. А с товарищем младшим сержантом я так… Здуру. Овощи мерзли, а доложить забув. Вин отправляв на ночь в землянку, а який тут отдых? — махнул рукой Кривоступенко.

— Нужно следить, чтобы этого больше не случилось, Ефим Игнатьевич. Еще вот что: старший сержант Ошурин для вас непосредственней начальник, хотя вы и не батареец. Белье получаете у него, спите во взводе, заботится о вас он, а начальник вам не он?

— Я никогда того не заявлял, — запротестовал Кривоступенко.

— Огневую подготовку пропускаете. Без этого вы только повар, а не боец. Для красноармейца основное — оружие. Ваша семья где?

— Теперь в оккупации, — на скулах Кривоступенко заходили желваки. — Побьют их там, як узнають, шо я в армии. Черт их понес на Украину.

— Расстраиваться нечего. Может, все хорошо будет, — сочувственно сказал Бурлов и вдруг вспомнил, что Кривоступенко как-то говорил, что семья его в Новосибирске… «Ерунда какая-то. Когда же они могли выехать? Может, жена его обманывает?»

— Расстраиваться нечего. А нарекания бойцов учтите, — старший политрук направился к двери. «Черт его знает, нужно, пожалуй, запросить Новосибирск», — опять подумал он.

На зачетные стрельбы Кривоступенко явился вместе со всеми. Стоял пасмурный декабрьский день. Морозная, седая от инея тайга спокойно дремала. В тишине выстрелы разносились гулко и резко, как щелчки бича!

Старший политрук усложнил упражнение: когда из траншеи показывалась мишень, он называл фамилию красноармейца. В течение нескольких секунд нужно было успеть прицелиться и выстрелить. Разведчики волновались. Как только показывалась мишень, затаив дыхание, напряженно замирали.

Только Федорчука и Новожилова, казалось, не коснулось общее напряжение. Они спокойно наблюдали за мишенями. Но и Бурлов не спешил их вызывать.

— Земцов! — скомандовал политрук при очередном появлении мишени.

Земцов вздрогнул и быстро выстрелил.

Наступила тишина.

— Двойка! — крикнул Селин.

— Стрелок! — осуждающе бросил Федорчук.

— Руки дрожат! — виновато отозвался Земцов.

— Товарищ старший политрук, разрешите мени три раза выстрелить за один показ! — попросил Федорчук.

— И мне! — одновременно раздались голоса Новожилова и Варова.

— А мне два? — обратилась Сергеева.

— Я не возражаю. Только скидки в оценке не будет.

— Согласны! — дружно ответили бойцы.

— Варов! — вызвал Бурлов, когда показалась мишень.

Раздались один за другим два выстрела. Третьего Варов сделать не успел: мишень скрылась.

Бурлов подошел к телефону.

— Два?.. Так и должно быть. Какие попадания?.. Понятно! — Бурлов передал Селину трубку и подошел к Варову.

— Молодец, товарищ Варов! Десятка и восьмерка, — объявил он.

— Служу Советскому Союзу, — ответил Варов. Лицо его сияло. Но когда Федорчук за один показ сделал три выстрела и выбил двадцать восемь очков, а Новожилов все пули положил в десятку, он помрачнел.

— Отак треба стрилять, Петро, — подтрунивал над ним Федорчук.

Кривоступенко, стрелявший одним из последних, тоже не подвел взвод.

В конце Бурлов вызвал Огурцову, но та продолжала лежать с опущенной винтовкой.

— Вы почему не стреляете? — спросил старший политрук.

— Боюсь, — повернула к нему голову Огурцова. По цепи прокатился сдержанный смех. Бурлов нахмурился.

— Не могу я, — вдруг выкрикнула она. — Я не мужик, а девушка… женщина. Я могу считать, писать…

Клавдия не плакала. Ее лицо, кроме злобы, ничего не выражало.

«Как с ней поступить?» — подумал Бурлов, чувствуя на себе взгляды разведчиков.

— Товарищ Огурцова, останьтесь после стрельбы здесь. Будем учиться не бояться, — приказал он.

После обеда дневальный Варов громко объявил:

— Линейный взвод отстрелялся на «отлично». Вычислители, из-за Огурцовой, — на «посредственно»: Какие будут предложения?

— Утвердить! — отозвались бойцы.

— Тогда приготовиться к построению. Направление — к артиллеристам! — закончил Варов.

Разведчики шумно направились к выходу.

— А вы, товарищ водитель, соизволите идти на занятия по материальной части? — ехидно спросил Варов сидевшего около печки Калмыкова.

— Мне эти занятия нужны, как твоему языку двигатель, — отозвался Калмыков. — Дневалишь — и дневаль себе, а не транслируй.

— Есть дневалить! — козырнул Варов. — Я понимаю, конечно, ваша стихия — моторы, баллоны, прерыватели без искры. Но вы не имеете права не знать смежную специальность…

— Нет, имею полное право не идти! Какая такая смежная специальность? Я шофер первой, руки. Мне смежность не нужна, — но, заметив вошедшего в землянку старшего сержанта Ошурина, Калмыков быстро встал и направился, к выходу.

— Поторапливайтесь, товарищ Калмыков. Задерживаете строй, — предупредил Ошурин, догадавшись по лицу Варова о содержании их разговора.

— Я про эти пушки сам могу не только рассказать любому, а тенором спеть… — бурчал Калмыков.

Увидев в строю повара Кривоступенко, он стал рядом и спросил:

— И ты, значит, пушками интересуешься?

— А чего ж? Дело нужное. Без этого, я тильки повар, — усмехнулся Кривоступенко. — Для бойца в первую очередь — вооружение.

На огневые позиции артиллерийского дивизиона разведчики пришли, когда там орудия уже накрывали чехлами. Разгоряченные, с вспотевшими лицами, но довольные и оттого веселые артиллеристы встретили разведчиков шутками:

— Интеллигенция пожаловала!

— Смотрите, рукавицы не испачкайте…

— За банником пришли — в баню собираются!

— На выучку, значит, пожаловали? — стрельнул глазами на Калмыкова смуглый боец. — Конечно, если сами не дошли…

— Не на выучку, а на изучение смежной специальности, — перебил его Калмыков. — А пушку мы эту знаем до винтика.

Смуглый подмигнул товарищам.

— Вполне даже может быть, нужно только проверить, — с серьезным видом сказал он.

Шофер насторожился: у орудия он был всего раза два.

— Покажи-ка, дорогой товарищ, где у орудия дислоцируется мушка?

Не разгадав старой артиллерийской шутки, Калмыков сделал шаг орудию. Артиллеристы притихли. Но Федорчук не мог допустить конфуза батарейца.

— Цэ каждый знае, шо у орудия нэма мушки, — как бы невзначай обронил он. — А на вашем може и есть: не пушки, а пистолеты… Вот под Каменушкой стоит дивизион, там пушка! — продолжал он, доставая кисет. — Раз чуемо: шумлять. Приходим, а в стволи собака. Зализла и давай сало лызать. Воны ее пугнули с дула, вона к казеннику. Пугнулы с казенника, вона к дулу. Ах так!

Заложили снаряд и як бахнуть! Так вона двадцать верст летыть и гавкае, летыть и гавкае.

Все засмеялись, а Федорчук с серьезным видом тянул козью ножку. Появился Рощин. Ошурин быстро выстроил батарейцев.

— Занятия проведем так, — объявил Рощин. — Первый час — артиллеристы покажут работу. Следующий час работать будем сами.

С орудия сняли чехлы. Молодой щеголеватый лейтенант, взглянув на притихшие расчеты, громко скомандовал:

— По местам!

Артиллеристы бросились к орудию.

Разведчики не успевали следить за работой расчета. Балагуривший вначале Калмыков умолк и весь подался вперед. Он то нетерпеливо поводил плечом, то одобрительно кивал головой.

К концу занятий подшутивший над Калмыковым смуглый боец, взвалив на покорную тележку снаряд, покатил ее к орудию? Но неожиданно оступился и, ударившись подбородком о тележку, упал, на его лице показалась кровь.

— Огонь! — раздалась команда лейтенанта.

Но затвор орудия оставался открытым, ствол не шелохнулся.

— Снаряд… снаряд! — вдруг громко крикнул Калмыков и схватил с тележки шестипудовую махину.

— Товарищ! — испуганно остановил его лейтенант. — Погорячился… — пересохшими губами пробормотал Калмыков.

Смуглый медленно поднялся:

— Выручил, служба, спасибо!

5

Петляя глухими извилистыми тропами, Ли Фу к утру добрался к подножию Гранитной гряды. Пристально осмотревшись, он прислушался, но ничего не уловил, кроме своего дыхания да шелеста прошлогодних листьев на дубах.

Вскарабкавшись наверх по выступам скал, Ли Фу оглянулся на долину. Густо падавший снег затянул ее плотной пеленой. «Вот и добрался», — радостно подумал он и, сложив рупором руки, негромко крикнул по-фазаньи. Не дождавшись ответа, подал сигнал вторично. Откуда-то слева, где над площадкой угрожающе нависла отвесная стена, донесся ответный крик. Из-за огромного валуна вынырнул худощавый невысокий паренек и быстро побежал навстречу Ли Фу.

— Здравствуй, Ли Фу! Почему так долго не был? Ким Хон беспокоится, — торопливо заговорил он.

— Здравствуй, Ван! Ты стал настоящим бойцом. Даже на карауле стоишь. А откуда у тебя японская шуба?

— Я достал ее у японцев, когда мы напали на их колонну. Взяли восемнадцать пленных, боеприпасы, много одежды. С пленными говорил Ким Хон, потом их отпустили, — возбужденно рассказывал Ван, не отрывая взгляда от Ли Фу.

Они перебрались через расщелину по узкой кладке.

— У них есть помещики и народ, — спешил выложить Ван все свои знания. — Они тоже враги… Ну… Это нужно понимать. Это вот, ну, такая борьба, — повторил он слова командира отряда Ким Хона, не припомнив нового для него выражения: классовая борьба.

— О-ol Ты, Ван, скоро сможешь быть коммунистом, — пошутил Ли Фу.

Он любил Вана. В его судьбе Ли фу видел свою. Но жизнь Вана быстрее свернула на правильную дорогу, Ли Фу значительно дольше блуждал…

— Вот, держи, народный боец! — Ли Фу достал из кармана пурпурную пятиконечную звездочку с серпом и молотом и положил на руки Вана.

— Ты принес ее оттуда? Да? Кто тебе дал ее? Ты сказал, что это для меня? — допытывался мальчик. Его глаза блестели от радости.

— Да, Ван. Я принес ее от границы. Русский солдат передал ее Для тебя. Он хочет, чтобы ты был такой же стойкий и такой же счастливый.

Ван неожиданно остановился.

— Передай ему, Ли Фу… Передай, что Ван клянется быть таким.

— Хорошо, Ван. Я все передам. Он поймет твои слова, — ласково и серьезно обещал Ли Фу.

Недалеко от них над маленькой рощицей показались струйки частых дымков. Придавленные густым снегопадом, они не тянулись к облакам, а стелились низко над верхушками деревьев. Когда до рощи осталось шагов пятьдесят, послышался пронзительный свист, а потом веселый возглас:

— Ван поймал Ли Фу! Он его ведет!

На опушку высыпали бойцы партизанского отряда Ким Хона.

— Ли Фу возвратился! Его привел Ван! Без Вана он не нашел бы нас! — шутили они.

Вперед вышел плотный, коренастый мужчина лет тридцати восьми. Его суровое лицо густо изрезано морщинами, свидетельствовавшими о пережитом горе, но глаза лучились задорным огоньком.

— Здравствуй, Ли Фу! Здравствуй, друг! — с душевной теплотой проговорил он, протягивая обе руки.

Ли Фу четко доложил:

— Боец Ли Фу возвратился в отряд!

Из рощи выходили все новые и новые бойцы. Они плотным кольцом окружили своего командира и Ли Фу.

— Вот видишь, Ли Фу, как тебя встречает отряд. Скажи им, что принес ты в своем сердце.

Ни изорванная одежда, ни выбившиеся из-под старой шапки взлохмаченные волосы, ни грязь на лице не могли погасить огня, блестевшего в глазах Ли Фу. Он пристально оглядел партизан.

— Товарищи бойцы! Мои товарищи! — сказал он. — За это время я видел море крови. Я видел, как убивают наших людей. Я видел, как японские солдаты среди бела дня на улицах издеваются над нашими сестрами, женами, дочерьми…

На маленькой опушке, сдавленной крутыми гранитными скалами, разносился громкий страстный голос. Бойцы ловили каждое слово. Худой щупленький человек стоял перед ними олицетворением возмездия — за всю кровь, за все муки.

* * *

В отряде Ли Фу узнал подробности боя с диверсантами.

От Удогайского ущелья до базы отряда Ким Хона почти семьдесят километров тянулась тщательно замаскированная линия связи. Провода и телефонные аппараты были трофейные, японские. Стоило Киоси передать какие-либо сведения, как через два-три часа их знали в отряде.

О готовившемся нападении на Фомкину сопку Ким Хон знал за два дня. Не имея возможности помешать японцам, он приказал просигналить через границу, но отделение партизан было обнаружено и обстреляно японцами.

Воспользовавшись уходом большей части солдат Танака и рейдового диверсионного отряда на «операцию» в районе Фомкиной сопки, Ким Хон разгромил японское военное поселение в Хайлине. Хайлинский бой затянулся, и Ким Хону пришлось остановиться на дневку в глухом урочище Удогайского ущелья.

В одиннадцать часов разведчик доложил, что отряды Цукадо и Жадова возвращаются, имея до сорока раненых и убитых.

— Они несут одного русского. На носилках… Нужно отбить, — горячился боец. — Они его захватили, наверно, убитым… А может он ранен?

Партизаны заняли выход из ущелья. Но поручик Цукадо схитрил: направив сюда рейдовиков Жадова, он пошел в обход по мерзлому болоту.

При первой пулеметной очереди белогвардейцы бросили раненых и, отстреливаясь, отступили в тайгу.

Отправив половину отряда для преследования, Ким Хон с остальными партизанами прошел звериными тропами наперерез Цукадо.

— Японцы отбивались упорно. Два раза они поднимались в атаку? Но сильный огонь партизан укладывал их снова. Только когда партизанский пулеметчик проскользнул к ним в тыл и открыл огонь, они не выдержали и начали спешно отходить по замерзшему руслу реки.

В лозняке Ким Хон нашел трупы убитых японских солдат и тяжело раненного, казалось умершего русского командира.

Это был Любимов. Три дня он лежал без сознания. На четвертый лекарь отряда доложил командиру, что опасается за жизнь советского офицера. Тогда Ким Хон отправил ночью в Муданьцзян шестерых бойцов, и они привезли знаменитого доктора Лобзянского. Тот кричал, возражал, грозил.

— Если советский командир умрет у тебя на руках, ты тоже умрешь, — жестко предупредил его Ким Хон.

Через неделю Любимов очнулся.

Больше, всех был этому рад Ван. Он сутками не отходил от раненого. Ван тайно отнес в соседнюю деревню обмундирование Любимова, где его выстирали и заштопали так, как умеют это делать только китайские женщины.

Еще через несколько дней Лобзянскому вручили пачку японских иен и тем же путем отправили в Муданьцзян. У Ким Хона осталась расписка доктора о том, что он получил деньги за излечение русского пограничника и знает, что будет убит, если сообщит кому-нибудь, где был эти дни.

А Любимов пошел на поправку.

Когда Ли Фу зашел в землянку Ким Хона, Любимов и Ван сидели на кане, поджав под себя ноги.

— Стекло, — показывал Любимов.

— Си-и-ти-и-кло… ои-и-ти-и-кло, — несколько раз повторял Ван и заливался радостным смехом. За ним смеялся и Любимов. Привыкнув к сумраку землянки, Ли Фу воскликнул:

— Лю-бим! Товарищ Лю-бим!

— Ли Фу? Друг мой! — сорвался с капа Любимов — Это ты? Ты? — не верил он своим глазам.

Маньчжурию Любимов знал хорошо. Он провел здесь детство и юность. Его отец в 1925 году был прислан Наркоматом путей сообщения в Хэндоахецзы помощником начальника станции. Через два года к нему приехала жена с сыном Вячеславом.

С эмигрантами у советских граждан были натянутые отношения, и Вячеслав больше находился в кругу китайских ребят. Тогда он и подружился с Ли Фу.

Любимов хорошо помнил и репрессии 1928–1929 годов против «красных» русских и охвативший Маньчжурию ужас после прихода японцев. В доме появились массивные решетки на окнах и прочные запоры на дверях. Вячеславу строжайше было запрещено выходить после шести часов на улицу. В 1934 году он и мать уехали в Читу. А через год в Маньчжурии в одну ночь исчезло двадцать семь советских железнодорожных служащих. — Среди них был и отец Вячеслава…

— Вот где встретились, друг, — тряся руку Ли Фу, проговорил по-китайски Любимов. — Значит, ты тоже народный боец?

— Ли Фу состоит в партии, — пояснил сияющий Ван, указав пальцем сперва на Любимова, потом на Ли Фу, добавил по-русски: — Братья!

— Да, Лю-бим, я коммунист, — ответил Ли Фу. — И помощник Ким Хона: корейца, который пришел помогать нам в борьбе с японцами.

Они уселись на кан. Любимов по просьбе Ли Фу рассказал о том, что помнил из происшедшего на Фомкиной сопке. Ли Фу слушал его внимательно.

— Ты не трус и не изменник, — сказал он, когда Любимов умолк. — Твой народ будет доволен тобой, Любим. Вот тебе моя рука.

— Вообще-то получилось нехорошо, — помрачнел Любимов.

— Да, к врагам, даже мертвым, попадать нехорошо, — согласился Ли Фу.

Любимов сжал кулаки и молча посмотрел в квадрат окошка.

— Я отомщу, Ли фу, — наконец проговорил он. — Как твой отец, мать?

Ли Фу потемнел, в его глазах вспыхнула ненависть.

— Их нет, Лю-бим… Убили японцы. Они убивают столько, Что земля переполнилась кровью. Они хотят поставить на колени весь, Китай. Но это путь — путь их собственной гибели. — Ли Фу говорил возбужденно, гневно.

В разговоре с Ли Фу Любимова занимала одна Мысль: что его ожидает?

— Ли Фу, нельзя ли сообщить на заставу, как мне быть? — обратился он к другу.

— Уже передали.

— И что?

— Пока ничего. Твои товарищи знают, что тебе нужно поправляться. Через границу не носят, а ходят, — засмеялся Ли Фу.

— Но я совсем здоров, — возразил Любимов.

— Без дела сидеть не будешь, — ответил Ли Фу.

6

Как-то после госпиталя Рощин надумал оборудовать в батарее «комфортабельную» баню и даже выбрал для нее подходящую землянку.

После обеда, забрав с собой Ошурина и Федорчука, Рощин повел их осматривать выбранную для бани землянку.

— Ну как, прорабы? — спросил он.

— Ничего, добре. К вечеру будэ готова, — доложил Федорчук.

— К вечеру? Не подведете? — не поверил Рощин.

— Все будет в порядке, товарищ старший лейтенант. Зроблю не баню, а рай. Хоть самому генералу товарищу Савельеву мыться.

— В помощники сколько и кого выделить?

— Человек трех хватит, — подумав, ответил Федорчук, — людей-то мало в батарее. Только Петра Варова, хоть он и хлипкий, обязательно назначьте моим помощником.

— Хорошо, Денисович. Идите, готовьте команду — и за работу.

Они вместе направились к блиндажам. Около землянок вычислителей проходил вразвалку Калмыков. Заметив его, Рощин осуждающе качнул головой. Тот, поравнявшись с упавшей на снег с ветки мерзлой гимнастеркой, поддал ее ногой.

— Товарищ Калмыков! Ко мне, — окликнул Рощин, Калмыков медленно, словно нехотя, приблизился.

— Красноармеец Калмыков! — небрежно махнул он рукой вместо приветствия.

— Товарищ Калмыков, вы почему не заправлены, как положено?

— Как не заправлен? — недоуменно спросил шофер.

— Нет ремня поверх шинели, не подвязана шапка, верхний крючок расстегнут.

Калмыков молчал, держа руки по швам. Рощин терпеливо смотрит на него. Подтянутая, даже щеголеватая внешность старшего лейтенанта, очевидно, смутила Калмыкова: хотя и медленно, он принялся приводить себя в порядок.

— Теперь поднимите гимнастерку, — приказал Рощин.

— Так это же девчат! — воскликнул Калмыков и по лицу Рощина понял, что сказал не то.

— Эх вы, Калмыков! Это гимнастерка бойца. А вы: девчата!

Калмыков виновато отвел глаза.

— Больше этого не будет, товарищ старший лейтенант. Разрешите идти?

— Идите.

Калмыков поднял гимнастерку, повесил ее на сук и зашагал к землянке.

Выждав, пока Федорчук и Ошурин скрылись в тамбуре, Рощин оглянулся кругом и подошел к висевшему на ветках обмундированию. Он отыскал гимнастерку с нашивками младшего сержанта и ножом осторожно срезал с петлиц сделанные ниточками знаки различия. Затем, достав из кармана шинели металлические треугольнички, принялся старательно привинчивать их к петлицам. Он не слышал, как из землянки выбежала в накинутой шинели Сергеева. Она сначала нахмурилась, заметив Рощина около своей гимнастерки, потом разглядела, что он делает, и тихонько ушла назад.

Занявшись осмотром оружия и боезапасов, Рощин только под вечер выбрал время, чтобы проверить работу Федорчука. Когда он вошел в землянку, Федорчук и Варов уже кончили кладку печи. Сложенная из серого дикого камня, она занимала половину землянки и очень напоминала паровоз. Сходство дополняли выступавшие сверху два торца железных бочек.

Заметив Рощина, Федорчук спрыгнул откуда-то из-под потолка и рявкнул во всю силу, своего баса, очевидно, чтобы услышали и работающие снаружи.

— Смир-р-рно!

Опустив выпачканные глиной, руки, он с видимым удовольствием отрапортовал:

— Товарищ старший лейтенант, команда бойцов кончав оборудование бани! Докладуе старший Федорчук! — бросил ан свирепый взгляд на улыбавшегося Варова.

— Вольно! А кто же младший Федорчук?

— Гм, ошибся. Треба було сказать: старший команды, — смутился Кондрат Денисович.

— Ну, добре, — сказал Рощин. — А как с дровишками?

— Скоро нарубят.

— Идемте, посмотрим.

— Есть! Варов, бери, устанавливай вьюшку!

— Все будет в порядке, товарищ старший Федорчук, — отрапортовал Варов и полез на «паровоз».

Через минуту оттуда послышалось сопенье и невнятные междометия. Наконец, сердито проворчав: «Из меня печник, как из медведя — пианист! Не лезет проклятый феррум». — Варов швырнул самодельную вьюшку на землю.

— Здравствуйте, товарищи! — донесся от дверей голос Сони Давыдовой: — Кто это там железками бросается? А Калмыкова нет? — назвала девушка первую попавшуюся фамилию.

— A-а, Сонечка! — обрадовался Варов и спустился вниз. — Я сейчас вам все объясню и на все ваши вопросы дам исчерпывающие, научно обоснованные ответы. — Он протянул Соне облепленную глиной руку: — Здравствуйте. Ах, простите, я забыл снять перчатки!.. Да, так вот. На второй вопрос! Калмыков только что соизволил вылететь в трубу. Так сказать, в мировое пространство. Я ему доказывал, что это нецелесообразно и не совместимо с его должностью. Но что поделаешь? Гордыня!

— Ох и болтун же ты, Петя, — засмеялась Соня.

— Не болтун, а поэт. Вот, пожалуйста: экспромтом: «В землянку, где мучился Петр-симпатяга, ворвался луч солнца — Соня… гм… миляга».

— Сам ты миляга, — обиделась Соня. — И вообще, Петя, ты многое себе позволяешь.

— Сонечка! Это же поэтические искания-рифмы. Я же еще окончательно не остановил своего выбора, какую утвердить, — поспешил заверить Варов и переменил тему: — Конечно, я больше изобретатель, чем поэт! Вот моя мечта, — он показал на печь. — Правда, Федорчук исковеркал весь стиль.

— Хватит тебе плести. Лучше окажи: что это за пушка? — показала Давыдова на вмазанную в печь трехдюймовую трубу, торчащую в сторону.

— Ох, темнота, темнота! Это же не пушка, а мегафон. «Волгу-Волгу» видела? Вот там Вывалов в него кричал: «Полный, самый полный!» А здесь тоже для связи. Когда ребята будут мыться, — ничего. Можно и зайти. А вот, допустим, ваш взвод. Понадобилось тебе, допустим, передать в кочегарку: «Петр Григорьевич, повысьте температуру». Подходишь к этой трубе и в нее передаешь. С той стороны плеснут водичкой, — А тут — парок, сухди, горячий.

— Вот хорошо! — воскликнула Соня.

— Или вот: нужен тебе веничек попариться. Ты передашь: «Петя, веничек». Я сейчас же беру веничек. Захожу…

— Как тебе, Петька, не стыдно? — Соня покраснела и убежала.

Опять нашкодыв? — входя в землянку, недовольно проворчал Федорчук. — Давыдова вышла.

— Это я делал ей некоторые пояснения насчет того, как пользоваться баней. Ну, она… — заметив, что Федорчук с грозным видом направился к валявшейся вьюшке.

Варов быстро поднял ее. — Но, но! Только без репрессии, эксплуататор! — он проворно взобрался на печь и, почувствовав себя в безопасности, добавил: — Понимаете, товарищ старший Федорчук, эта деталь вашей конструкции, стыдясь своего уродства, упала в обморок.

— Та ты же ее не тим кинцом пхаешь в дымарь. Растяпа! — уже миролюбиво заметил Федорчук. — Через три часа люди прийдут мыться. Понимаешь?

А Давыдова, запыхавшись, влетела на зеркальный лед Волынки.

— Ой, девочки, какую баню сделал нам Петя! — еще издали закричала она.

— Не нам, а наверное тебе? — съехидничала подруга, вытаскивая багром глыбу льда.

— А ну его! — Соня опять покраснела. — Ого, сколько вы надолбили льда! И за день не перевезешь. Молодцы, девочки!.. Ой, Валечка, у тебя пузырьки поразрывались, — болезненно скривилась Соня, разглядывая руки Сергеевой.

— Это пустяки, Соня, пройдет, — ответила Сергеева. — Ты вот что, сбегай, попроси чего-нибудь для перевозки льда к бане!

— Есть, товарищ младший сержант! — отрапортовала Давыдова, прикладывая руку к шапке. Через минуту ее маленькая фигурка уже мелькала далеко между кустами.

— Старший лейтенант говорил, что сегодня будет баня, — сказала Сергеева девушкам.

— А больше он тебе ничего не сказал? — лукаво улыбнулась соседка.

— Нет. Больше ничего, — просто ответила Валя. Раздался сдержанный смех.

— Тоня, — строго проговорила Сергеева. — Я прошу, чтобы это было в первый и последний раз.

— А сердиться, младший сержант, нечего, — заметила Анастасия Васильевна. — Нечего… Мы тоже за тебя беспокоимся. Ты наш командир, а в жизни командиры тебе, и я, и все мы. Так-то… Правда, Анатолий Андреевич хороший человек и строгий начальник. А вот возьми Клавдию Огурцову. Со взводным Зудилиным…

— А тебе какое дело? — дернула плечами Огурцова.

— Эх ты — девчонка! Ты знаешь зачем пришла в армию, какое сейчас время?.. Нам всем есть дело, мы за тебя отвечаем.

— Подумаешь, ответчица!

— Гнать тебя нужно из армии!

— Прямо! Сейчас выгонят! Лучше уж…

— Эх, ты!..

— Хватит! — строго одернула спорящих Сергеева. — Вон ребята идут сюда.

К реке направлялся Ошурин с бойцами. Они везли сани и несли плащ-палатки.

— Ну как, труженицы? — крикнул Ошурин еще издали. — Ого, да вы целые горы наворочали. Молодцы!

Бойцы забрали ломики у девушек. Потом в два приема весь лед развезли по назначению: на кухню, к баньке, в землянки. Федорчук, принимая лед, журил «поставщиков» за его недоброкачественность. По его кондиции, куски должны быть не больше одного кубического дециметра, а ему несли полуметровые глыбы…

Вечером, когда второй взвод во главе с Рощиным и Бурковым пришел в баню, Федорчук важно восседал на верхней полке. Он довольно крякал и стонал. Варов казался рядом с ним щупленьким подростком.

— Разрешите, товарищ старший политрук, начинать? — с серьезным видом спросил Федорчук.

— Разрешаю открыть пар, — так же ответил Бурлов. Федорчук спустился и подошел к своему шедевру — трубе. Варов шагал следом. В бане воцарилась тишина. Федорчук склонился к трубе и, как Дьякон, прогудел:

— Па-а-ару!

Но исполняющий обязанности «творца пара» Земцов не понял приказа. В трубу донеслось:

— Чего?

— Ах ты, собачий хвист! — рявкнул возмущенный нарушением торжества Федорчук, нагибаясь к трубе. — Пару, кажу…

В это время из трубы вырвалась мощная струя пару и угодила прямо в Федорчука. Коричневый от глины Кондрат Денисович издал звериный рык и выскочил за дверь.

— Я тебя спородыв, я тебя и убью! — загремел он. Потолок бани вздрогнул от гомерического хохота.

* * *

Бурлов подолгу вертел в руках каждую посылку, рассматривая ее со всех сторон. Ему казалось, что и упакованы они по-особенному, и швы у них аккуратнее обычных, и надписи «Действующая армия, лучшему бойцу» написаны с особой старательностью.

— На наш адрес нет ни одной. Или нас тоже считают действующей? — спросил Зудилин.

— А чем мы не действующая? — вопросом на вопрос ответил политрук. — Ориентировочно распределяем так: на линейный взвод — четырнадцать подарков, на вычислителей — шесть.

— Ого, вот это отвалили ради праздничка! — насмешливо отозвался Зудилин.

— И мне маловато, товарищ старший политрук, — сказал Рощин. — У меня отличников двадцать один человек.

— Давайте напишем народу, что мало. Эх вы! — досадливо ответил Бурлов. — Давайте, кого вы наметили?

— Что давайте? Я Сергееву, к примеру, не запишу, вы все равно ее допишете, — сказал Зудилин.

— Если недостойна, обоснуйте, — не будем писать.

Зудилин принялся перечислять фамилии. Но когда он назвал Огурцову, политрук рассердился.

— Вы или бойцов не знаете или не хотите понять, что эти подарки — не подачки, а награда бойцу.

— Ну пишите эту… Как ее? Маленькую… Которая сует свой нос всюду.

— Она комсорг, а вы даже фамилии не знаете. Давыдова, — напомнил Бурлов.

— Мне кажется, нужно как-то отметить и первые успехи Калмыкова, — нерешительно предложил Зудилин. — Стараться начал. И на боевом задании не подвел.

— По-моему, рано. Шофер он хороший, а боец неважный, — вмешался Рощин.

— Послушай, Рощин, он мой подчиненный, и мне виднее. Если человек старается, нужно поощрять, — ответил Зудилин.

— Верно, — согласился политрук. — Мы ему вручим это письмо. — Бурлов показал плотный синий конверт.

Вечером, когда разведчики, собравшись в просторной землянке линейного взвода, слушали Бурлова, Варов принес из штаба полка новогоднюю дивизионную газету. На первой странице крупным шрифтом был напечатан Приказ Народного Комиссара Обороны с поздравлением войск, освободивши Керчь и Феодосию.

— Это подарок фронтовиков, — сказал Федор Ильич, прочитав приказ.

— Как раз к Новому году! — обрадовались бойцы.

— Хороший подарок, — согласился Бурлов. — Старые люди говорят, что в Новый год, то и весь год!

Бурлов начал вручать посылки, батарейцы здесь же у стола открывали их и, порывшись, извлекали письма.

«Товарищ! Герой-воин! — читал Варов дрогнувшим голосом. — Вместе с этим подарком посылаю тебе горячий девичий поцелуй. Мой наказ тебе будь с врагом немилосердным. Умри, а не опозорь своей чести, черти своего народа. Одна просьба к тебе. Может быть, там, на границе, будешь у могилы младшего сержанта Волкова, скажи над ней такие слова: „Твоя сестра и односельчане гордятся тобой. Ты погиб за Родину!“ С горячим приветом к тебе, неизвестный дорогой боец!»

— Просьбу я не смогу выполнить, — заволновался Варов.

Но политрук его успокоил:

— Выполним, товарищ Варов! И тут — на Востоке — не одна могила. Убийцы ответят и за эти.

— Заставим бандитов ответить! — загорячился Варов, пряча письмо в карман.

Из подарка он взял для себя два носовых платка и перчатки, остальное раздал товарищам.

Калмыков очень удивился, когда назвали его фамилию.

— Это не мне, — отказался он.

— Бери! Читай! — раздалось несколько голосов. Калмыков подошел к свету и, низко наклонив голову, прочел:

«Здравствуй, дорогой сынок! Шлю тебе свой материнский привет и поздравление с Новым годом. Желаю тебе успехов в армейском труде. Мне, сынок, уже шестьдесят пять лет, но я не чувствую ни старости, ни усталости. Я помогаю вам: шью теплую одежду, рукавички для вас, мои сынки. Двоих я потеряла. Оба погибли под Москвой. Если у тебя есть дети, ты поймешь материнское горе. Когда будет трудно, пиши мне, мой касатик. Передай поклон бойцам и командирам».

Кончив читать, Калмыков долго молчал. Потом, взглянув исподлобья на разведчиков, хрипло проговорил:

— Я не гад, факт! Буду я бойцом… Буду!

Рощин вышел из землянки. Морозный воздух щекотал ноздри. Волновало таинственное спокойствие новогодней ночи.

Наружу вырывался сильный бас Федорчука:

На диком бреге Иртыша

Сидел Ермак, объятый думой…

* * *

Новый год!

В бесконечной вышине неба холодным огнем мерцали звезды. Их загадочный мир еще в детстве привлекал Рощина. Вот служебная Полярная звезда. На востоке в созвездии Рыб рубином светит Марс. Бог войны… Сколько он будет еще именинником? Год? Два?

Спустившись вниз, Рощин увидел у землянки вычислителей Сергееву. Она стояла около двери каземата и задумчиво смотрела в небо.

— Валя! — тихо окликнул он, подойдя ближе.

Сергеева вздрогнула, быстро оглянулась.

— Испугалась! — призналась она. — Вы куда с топором, если не секрет?

— Идемте со мной?

Валя молчала. Рощин заметил ее замешательство.

— Это не приказ, — неловко добавил он.

— Нет, нет… Я знаю… Хорошо, идемте. Вы хотя скажите куда?

— Елку вырубим и установим около кухни.

— И Деда Мороза поставим из снега, — предложила Валя.

Они перешли Волынку. Рощин взобрался на обрывистый высокий берег и подал Вале руку.

Рощин легкими взмахами перерубил мохнатую ель и потащил ее к помещениям. Там они вместе выбрали площадку и нагребли в кучу снега. Пока Рощин укреплял и заливал водой елку, Сергеева из непослушного снега старалась слепить что-то похожее на Деда Мороза.

— Ух-х, совсем руки отморозила! — наконец оставила она свою затею.

— Давайте сюда их, — протянул Рощин рукава полушубка.

Он почувствовал приятный холодок ее маленьких, но сильных рук. Их было приятно держать долго-предолго…

— Валя! — не зная что сказать, прошептал Рощин.

— Мне мама прислала посылку, — быстро заговорила Сергеева. — Там есть две вещи, которые она просила передать лучшему воину. Разрешите мне подарить их вам? Только ничего не думайте, мама сама так бы поступила…

— Ах, вот они где! — послышался сзади возглас Зудилина. — А я половину тайги обошел. Хо-о-рошо! — двусмысленно выдохнул он.

Сергеева быстро выдернула руки из рукавов Рощинского полушубка.

— Разрешите идти, товарищ старший лейтенант? — испуганно спросила она.

— Идите, — механически ответил Рощин.

— Молодец! — обнял его за плечи Зудилин, — Я эту птичку три месяца приманиваю и все попусту.

На Рощина пахнуло перегаром водки. Он скинул с плеча руку Зудилина и, повернувшись к нему, взглянул в глаза.

— Какой же ты хам, Зудилин!

— Война, дорогой, война! — засмеялся тот. — Она огрубляет не только людей, но и чувства.

* * *

Зудилин проснулся поздно. В окно лился яркий солнечный свет. Лед на стеклах потемнел, а на середине обозначились проталины. Лениво оглядев пустой блиндаж, Костя увидел приколотую к стенке над его постелью записку:

«Очередная инструкция», — недовольно подумал он и почувствовал поднимающееся раздражение.

«Я ушел в третье отделение. Старший лейтенант Рощин на передовом. Организуйте со своим взводом очистку от снега окопов. Конспект по политподготовке приготовьте к обеду», — писал Бурлов.

Зудилин положил записку на табуретку и откинулся на подушку. «И в праздник нашел работу! Черт его знает, охота ему во все совать свой нос? Как будто без него все пропало. Есть сержанты, и пускай делают. Рощину необходимо, а этот ходит… лишь бы видели». Мысли о службе вызвали у Зудилина неприятную тревогу и ощущение пустоты. Потом вспомнился дом…

Мать Костю баловала. Она была какая-то особенная, независимая от отца. Его постоянные разговоры о службе сна слушала невнимательно, скучающе. Отец же занимал большую должность, редко бывал дома и мало обращал внимания на Котьку. «Опять, негодник, по карманам шастал?» — смеялся он, обнаружив нехватку денег. Костя вначале краснел, потом привык: делал обиженное лицо. Учился он хорошо. Отец был доволен: «Молодец! Это тебе на мелкие расходы!» А мать никогда не считала денег. Вечера Костя проводил в узком кругу. Просыпаясь днем, он чувствовал дурной осадок и тревогу. Необходимость делать уроки и идти в школу раздражала, но приходилось заставлять себя, чтобы не лишиться отцовских подарков… Потом курсы, армия…

Зудилин лениво встал и оделся. Болела голова. Вытащив из-под матраца флягу, поболтал ее около уха. «Пустая. Послать Калмыкова, может, достанет», — подумал он и подошел к телефону.

— Савчук? — опросил он в трубку. — Дай моего дневального. Кто? А, Клава! — заулыбался Зудилин. — С Новым годом, с новым счастьем! Как дела? Все в порядке? Хорошо… Зайдите ко мне. Что? Сергеева не разрешила отлучаться? Ерунда!

Зудилин положил трубку и, взглянув, в зеркало, пригладил прическу.

— Разрешите? — крикнула Огурцова, открывая двери.

— Заходи, Клава! — весело отозвался Зудилин, приближаясь к ней. — Ишь, разрумянилась, — вкрадчиво добавил он.

— Спешила к вам, — засмеялась Клавдия.

Зудилин повернул к себе Клавдию и поцеловал в полуоткрытые губы. Огурцова на мгновение обвила его шею, потом отстранилась.

— Товарищ лейтенант! А если политрук или старший лейтенант зайдут?

— Они ушли из расположения, — проговорил Зудилин, снова пытаясь привлечь к себе неподатливую теперь Клавдию. Та, смеясь, отступила к двери.

— Убегу, раз такой невыдержанный. Зудилин неестественно рассмеялся.

— Передашь Сергеевой, что сегодня уборка окопов. И отдай Калмыкову флягу. Скажи, что я разрешил пойти ему вместе с Ошуриным в тылы. Калмыкову передай, пусть постарается заполнить флягу горючим. Там найдет, как это сделать. Он парень ловкий…

— Да уж куда ловчее, — рассмеялась Огурцова.

Только прикажи — все достанет. Да и в других делах мастак…

И она со смехом выбежала из блиндажа.

После ухода Огурцовой Зудилин присел к столу и раскрыл тетрадь. Но думать и писать не хотелось.

Постучавшись, в блиндаж вошла Сергеева.

— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться?

— Слушаю, товарищ Сергеева.

— Вы разрешили Калмыкову идти в тылы?

— Да, а что такое?

— Он занят. Позвольте послать кого-нибудь другого.

— Выполняйте то, что вам сказано, — раздраженно оборвал ее Зудилин.

Сергеева молча козырнула и вышла.

* * *

В подразделениях, занимавших оборону в бездорожном глухом районе, машины разрешали заводить только по тревоге. Самым распространенным транспортом стали самодельные сани. Бойцы называли их «вездеходы КН». Загадочные буквы «КН» обозначали — конструкций Новожилова.

Сегодня из батарей в тылы ходил «большой обоз» из шести вездеходов. На обратном пути команда с тяжелогружеными санями растянулась длинной цепочкой по извивающейся между сопками дороге. Калмыков попал в напарники к Новожилову.

— Жрать так все имеют полное право. Как вахлачить — так их нету… — недовольно бурчал он.

— Кого нет? — усмехнулся Новожилов. — По-твоему, нужно всей батареей ходить, что ли? Да и напросился ты сам.

— Сам, сам… Много ты знаешь, — бурчал Калмыков.

— Да еще сбежал от команды на целый час, — добавил Новожилов. — Вот командир батареи узнает, он тебе пропишет.

— Не ты ли скажешь? — насмешливо спросил Калмыков, искоса поглядывая на Новожилова.

— Говорить не буду, а если дело коснется — доложу.

— Шкура! — зло сплюнул Калмыков.

— Ты, парень, осторожнее бросайся словами!

— Наследство делите или дорога узка? — вмешался в разговор Ошурин.

— А ну его к лешему, — примирительно буркнул Новожилов, ускоряя шаг.

Ошурин знал, что ругань, как обычно, затеял Калмыков.

— Колючий вы какой-то, — заметил он Калмыкову. — В батарее нет ни одного человека, с кем бы вы не поругались. И боец вы плохой, и человек неуживчивый.

Ошурина, хотя он был моложе своих подчиненных, бойцы уважали. Пожилые красноармейцы относились к нему с почтением, называли между собой Петровичем. Калмыков тоже робел под пристальным взглядом Ошурина, но виду не подавал. Однако на замечания и выговоры никогда не возражал, хотя Ошурин частенько пробирал его. Вот и сейчас, слушая поучения старшего сержанта, он только зло сопел.

— Не понимаете вы сути службы, Калмыков. Превращаете ее и для себя и для других в тягость. Малейшая трудность — бурчите, Малейшее требование — скандалите. Тяжело вам будет в бою. Останетесь вы один воин в поле. А от этого бывают трусы и предатели…

— Вон куда хватанули! — не выдержал Калмыков.

— Не хватанул, а так оно и есть, — рассердился Ошурин. — Из-за какого-то пустяка оскорбили его, — кивнул он на Новожилова. — А что в бою с вами может быть? Скажете: шкура, пусть выкручивается сам.

— Не может быть этого. Не имею никакого полного права. Не оставлю так я своего. Да я и не зло выругался.

— Не только это, Калмыков. Разве может красноармеец нарушать приказ? Мы продукты получали, грузили, а вас не было, вы куда-то уходили. В бою это расценивается как дезертирство. Смотрите, Калмыков, охнете, да поздно будет.

— Вездеход тащить легче стало, — взглянув на Калмыкова, примирительно пошутил Новожилов. В душе ему было жаль этого чем-то покалеченного человека.

Когда они приблизились к привалу, там уже горел костер, раздавались шутки и смех бойцов.

— О! Я ж говорив, що слон и моська погрызлись, — вглядевшись в лицо Калмыкова, съязвил Федорчук. — Так и есть!

Бойцы дружно захохотали. От души смеялся и Новожилов.

— Да ну его! Не знаешь, с какой стороны и подступиться, — проговорил он, присаживаясь к огню и доставая из кармана шинели газету.

— А ну, читай, читай, — зашумели бойцы.

Новожилов огласил сообщение Советского Информбюро, потом молча заскользил взглядом по столбцам.

— Вот, слушайте, как нам помогают, — и он начал читать, сколько в фонд Красной Армии поступило от рабочих, служащих, колхозников и интеллигенции валенок, полушубков, шерстяных перчаток, варежек и меховых рукавиц, — А ведь последнее отдают. И кто отдает? Старики, матери, вдовы…

Только один Калмыков не хотел участвовать в завязавшейся беседе. Он встал и незаметно скрылся в густом кустарнике. От внимательного взгляда Ошурина не ускользнуло смущенное выражение его лица. «Что это с ним сегодня?» — подумал старший сержант. Отстав от обоза, когда все, в том числе и Калмыков, тронулись с места, Ошурин прошел по следам шофера и раскопал в боковине сугроба фляжку с водкой. «Вот для чего от команды он убежал. Ну и тип!»

Вечером в землянке, то в одном, то в другом углу, раздавались голоса спорящих. Одни говорили «Ловкач!» или «Ничего особенного не произошло». Но большинство осуждало Калмыкова.

— Бойцы в окопах стынут, а он в землянке водкой греться надумал!

К столу, на котором стояла фляжка, подошел Варов. Он взглянул на Калмыкова и спросил:

— Вас заправить, водитель? Опохмелитесь?

— Ладно, Петро! — одернул его сидевший рядом с Калмыковым Федорчук. — Тут зубы скалить нечего. Не пойму, що и делать.

— Ты что, казак, не поймешь? — вмешался Новожилов.

— Сидай, Сэмэныч, сюды, Зараз расскажу.

— Не надо, — хмуро попросил Калмыков. — Говорил же — никому.

— Помовчи, — сердито оборвал Федорчук. Водку вин покупав командиру взвода Зудилину, — шепотом пояснил он Новожилову.

Тот строго спросил:

— Правда?

— Да ерунда! Не имел я никакого полного права этого делать.

— Ты чего крутишься? Так чи ни? — настаивал Федорчук.

— Ну так, — неохотно отозвался Калмыков. — Так что же с этого? Он имел полное право попросить.

— Идем к политруку, — решительно потребовал Новожилов и взял Калмыкова за рукав, — Идем, идем!

Но в это время в землянку вошли Бурлов, Рощин, Зудилин. Выслушав рапорт дежурного, старший политрук прошел к столу. Рощин, взяв флягу, повертел в руках, сердито взглянул на Зудилина. Тот быстро опустил глаза. «Это же его фляжка. Нужно сейчас сказать. Фу-у, какая ерунда! При бойцах?» — растерянно думал Рощин.

— Товарищи! — услышал он голос политрука. — Вот эту фляжку с водкой спрятал в снегу Калмыков. Где он покупал водку, за какие деньги, остается загадкой: он мне не сказал ни слова. Я принял решение послать письмо его отцу Никифору Платоновичу и жене Екатерине Сергеевне, которая воспитывает двух детей. В нем придется извиниться, что вынуждены огорчать неприятным известием.

Рощин опять взглянул на Зудилина.

— Неприятным и для них и для нас… Так придется и написать, что с их родным и близким Карпом Никифоровичем командование много раз беседовало, а он подрывает дисциплину…

«Сейчас Зудилин должен вмешаться. Он не может не сказать», — волновался Рощин. Старший лейтенант посмотрел на Калмыкова. Тот не сводил умоляющих глаз с опустившего голову Зудилина.

— Как думаете, товарищи? — после долгого молчания спросил Бурлов.

— Правильно! — раздались голоса батарейцев.

— Как же так? — растерянно воскликнул Калмыков.

— Кажи, кажи, — шептал Федорчук, толкая его в бок. Однако шофер махнул рукой и, обхватив голову, облокотился на колени.

— Я не согласен! — глухо проговорил Федорчук, вставая.

Все повернули головы к нему.

— Не согласен! — упрямо повторил он.

— Я тоже, товарищ старший политрук, не согласен.

Не успели вам доложить, — виновато отозвался и Новожилов. — Ему приказали купить водки.

Рощин стремительно вышел из землянки и направился в командирский блиндаж. Когда через полчаса, следом за рассерженным старшим политруком туда же вошел Зудилин, Рощин подошел к нему:

— Ты попросил у бойца извинение?

— У кого? — удивленно спросил Зудилин. — У этого вруна и проходимца?

— Мерзавец! — вспылил Рощин.

— Лейтенант Рощин! — крикнул Бурлов. — Нельзя так. Рощин взглянул на Бурлова и выбежал из блиндажа.

…Когда Бурлов по телефону проинформировал Курочкина о проступке Зудилина и предложил не налагать на него взыскания, а обсудить на командирском совещании, капитан не согласился.

— Зачем изобретать? Устав определяет меру воздействия.

— Ничего, приедешь, поговорим, — ответил Бурлов. — Неписанные меры тоже могут быть полезными.

Курочкин пришел в полубатарею раньше назначенного времени, чтобы объясниться с Бурловым до совещания. Уверенность, с которой Бурлов настаивал на обсуждении, начинала раздражать капитана:

— Федор Ильич, я не хочу спорить. Возможно, то, что ты предлагаешь, и более действенно, но в других условиях, — говорил он. — В подразделении же, стоящем на переднем крае это не годится.

— Почему? — спросил политрук.

— Командир должен знать, Федор Ильич, что о его действиях не будут судить-рядить, и что если он сделал промах, с него взыщет только старший начальник.

— Но есть еще и коллектив, Виктор Захарович.

— Да, но, в конечном счете, за его проступки отвечаем мы с тобой. Начальник обязан воспитывать своих подчиненных.

— А остальные, Виктор Захарович? Не нужно забывать, что не личность — главная сила, а коллектив.

— В армии военного времени.

— И в армии военного времени тоже! — загорячился, наконец, и Бурлов. — Это нисколько не снижает ни боеготовности, ни дисциплины, ни тем более ответственности. Ты отвечаешь перед старшим начальником. Но пусть с тобой отвечают и другие. Никуда не денешься: судят не только начальники, а и товарищи по службе…

Спор прервался громким стуком в дверь. Курочкин быстро одернул гимнастерку и, чтобы скрыть возбуждение, пересел к окну.

— Войдите, — разрешил он.

В дверях показался помкомбата Грищенко, а за ним вошли автотехник Чупрунов, звукотехник Хорошавкин, командир взвода Володин, Рощин. Последним появился Зудилин.

Когда все уселись, Бурлов объяснил причину совещания, Командиры недоуменно переглянулись. Зудилин от неожиданности встал, потом снова сел.

— Встаньте, товарищ Зудилин, — приказал Курочкин.

— Проступок товарища Зудилина затрагивает честь всех командиров, — говорил Бурлов. — Зудилин приказал бойцу купить водки. Отдавать приказ, заставляющий бойца становиться на путь недостойного поведения, — значит совершать преступление. Калмыков обязан был выбирать: или самовольная отлучка и покупка вина, или невыполнение приказа Зудилина. Зудилин имеет за сравнительно короткое время уже два взыскания.

Наступило неловкое молчание. Наклонив головы, присутствующие старались не смотреть на Бурлова и Курочкина, Хорошавкин, как обычно, что-то чертил в блокноте. Рощин вертел карандаш.

«Не могут же, они его оправдывать? А молчат, — забеспокоился Бурлов, чувствуя какой-то просчет. — Надо было подготовить людей к этому… Чепуха! — сейчас же возразил он себе. — Кому нужна отрепетированная форма?»

— Что здесь судить? — нарушил молчание Грищенко. — Свалял дурака, пускай отвечает. Командиру батареи и вам дано право взыскивать.

— Здесь дело не только во взыскании, — возразил лейтенант Чупрунов. — А где честь командира?

— Можете представить, как на него смотрели бойцы, — вмещался Рощин. — Позор!

— Ты уж слишком! — возразил Володин. — Да еще заставлял стать на колени перед подчиненным!

— Который просидел в тюрьме два года, — добавил Зудилин.

Командиры заговорили все вместе. Курочкин нахмурился и встал.

— Больше порядка, товарищи командиры, — строго заметил он. — Это служебное совещание. Мы собрались, чтобы обсудить проступок своего товарища и помочь ему разобраться, — продолжал капитан, глядя на Зудилина. — Командир — лицо подразделения. Я не думаю, чтобы кто-нибудь из вас верил, что за плохим командиром может стоять хороший взвод. Если командир взвода принуждает своего бойца пьянствовать…

— Неправда! — выкрикнул Зудилин.

Курочкин пристально посмотрел на Зудилина.

— Правда, товарищ Зудилин, — наконец проговорил он. — Приказать такому бойцу, как Калмыков, покупать водку, это сознательно толкать его на старую дорожку. А своим малодушием, прикрытым словами о чести, вы противопоставляете себя бойцам.

Осудили поступок Зудилина почти все командиры. Грищенко и Володин промолчали. Рощин выступал горячо.

— Я не оправдываю свою резкость по отношению к Зудилину, — заключил он. — Но низость, в какой бы форме она ни проявлялась, — есть низость.

Когда слово предоставили Зудилину, тот, облизнув сухие губы, проговорил:

— Я, товарищи, виноват. Прошу простить меня. Сегодняшний суд останется памятным на всю жизнь. Но извинения у Калмыкова просить не буду. Я не смогу этого сделать, — почти шепотом заключил он.

Приняли предложение Бурлова и Курочкина — задержать присвоение Зудилину очередного звания на один год.

Глава пятая

I

Порывистый низовой ветер перекатывал на болотах и пустырях белые волны. Попадая в затишье, снег сбивался в плотные сугробы с замысловатыми резными козырьками. Он взвивался в воздух, сверкая в лучах расплывшегося слепящим пятном солнца, алмазной пылью.

Поежившись от холода, генерал Савельев вышел из буксовавшей в занесенном кювете машины. Неодобрительно взглянув на суетившегося шофера, он свернул в просеку и направился в расположение полка. Помогавший шоферу адъютант бросил лопату и догнал командарма.

— Останьтесь с шофером. Вместе приедете, — приказал Савельев.

Если б не этот прохватывающий насквозь ветер, генерал даже обрадовался бы возможности пройтись. Такая неожиданность не часто выпадала на его долю, хотя он и постоянно разъезжал по двухсоткилометровому фронту, на котором занимала оборону армия. «Идти бы так, просто без цели, с ружьишком по следу русака. А еще лучше бы выспаться как следует». — Командарм поймал себя на «недозволенных» мыслях и ускорил шаг: впереди, растянувшись вдоль просеки, бойцы старательно сгребали снег. «Это что за волхвы?» — удивился Савельев. Поравнявшись с крайним бойцом, он спросил:

— С ветром воюете?

Прервав работу, боец испытывающе взглянул на Савельева, скользнул взглядом по вороту дубленой шубы, разыскивая петлицы. Не найдя их, предусмотрительно выпрямился и, приставив лопату к ноге, как винтовку, простовато проговорил:

— Снег убираем. Командарм должен приехать. Да, видно, в такую погоду не доберется…

«Какую глупость могут придумать взрослые люди!» — сердито подумал Савельев.

— Кто старший у вас?

— Во-он в шинели, старшина, — охотно доложил боец.

Обходя работавших, Савельев направился к старшине. Тот узнал его еще издали и зычно крикнул:

— Отставить работу! Равнение на середину!

Стараясь твердо ступать по сугробам, подошел к Савельеву.

— Товарищ генерал! Команда бойцов убирает снег. Докладывает старшина Кремляков.

— Здравствуйте, товарищ Кремляков, — поздоровался Савельев, подавая руку. — Не рано ли за расчистку взялись?

— Вообще, товарищ генерал, рановато. Завируха не кончилась, наметет опять.

— А зачем надумали убирать сейчас?

— Вас собирались встречать, — признался старшина. — Ждали часика через два.

— Кто распорядился? — нахмурился Савельев.

— Начальник штаба. Он и сам был здесь.

— Доложите ему, что я приказал людей отправить на занятия.

— Есть доложить — людей отправить на занятия! — козырнул старшина.

На широкой опушке к Савельеву, запыхавшись, подбежал командир полка майор Свирин. Выслушав его рапорт, командарм строго спросил:

— Из окопов, по всей вероятности, не пытались убирать снег?

— Нет, товарищ генерал, — признался Свирин. — Днем нельзя, снег нужно выносить в закрытые места. Японцы не любят, когда наш боец покажется: стреляют. А ответ послать нельзя…

— Для бойцов не нужно? А для меня дорогу расчищать? — Свирин виновато молчал. — Ну что же, пойдемте осмотрим боевые порядки второго батальона.

— Днем опасно, товарищ генерал, — предупредил Свирин.

Но командующий молча направился в сторону границы. Свирин недовольно вздохнул и, приказав передать о прибытии генерала командиру дивизии, вызвал четырех рослых бойцов в белых маскировочных халатах:

— Попарно вдоль тропы. Метров за десять в стороне. Вперед не заходить. Заряжай!

И он быстрым шагом догнал командарма.

Сюда, в глухую чащу, буран не добирался. Он только угадывался по угрожающему шуму верхушек деревьев, да по сыпавшимся сверху серебристым снежинкам. С границы, с большими перерывами, доносились то глухие, то звонкие хлопки выстрелов.

— Японцы? — спросил командарм.

— Они, товарищ генерал, — подтвердил Свирин. — Теперь им скучней стало. Недавно еще развлекались…

Он рассказал о чучеле, поставленном разведчиком Варовым.

— Утром поденщик заметил, — продолжал майор, — бойцы так называют японских смертников-охотников: целый день лежат, выжидают… Заметил смертник — и давай гвоздить. Потом, должно быть, разобрал в чем дело и со злости в клочья расстрелял все чучело, один кол остался. Часа три упражнялся. А через недельку в нашей дивизии узнали об этом случае и как сговорились: за одну ночь, наверно, сотню чучел выставили. Ну, с утра японцы и дали им бой! — Свирин запнулся и незаметно взглянул на командующего.

— Ну и что? — с интересом спросил тот.

— Полдня со злости стреляли. А потом собрал полковник Мурманский командиров полков и по выговору всем вкатил за нарушение нейтралитета.

— За что, за что? — Савельев остановился, и обернулся к Свирину.

— За нарушение нейтралитета, — повторил Свирин. — За политическую близорукость.

— Так… — повел плечами командарм и двинулся дальше. — Потом что? — спросил он после длительной паузы.

— Изжили этот недостаток, — неуверенно пробубнил Свирин, — правда, не совсем. Да разве уследишь? Бойцам обидно: на них охотятся, а им за чучело — взыскание. Впрочем, теперь и японцы меньше резвятся: либо патроны жалеют, либо целей нет.

Они вошли в редколесье, за которым начиналась открытая лощина.

— Товарищ генерал, здесь нужно подождать, — предупредил Свирин. — Сейчас разведчик доложит о видимости. Место открытое, а буран, кажется, затихает.

Неожиданно со стороны лощины донесся выстрел. Командарм недоумевающе взглянул на Свирина. Тот пояснил:

— Значит, нельзя. Если заметят, будут стрелять. Придется в обход, товарищ генерал, это километров шесть.

— А напрямик сколько? — спросил Савельев.

— Напрямик — метров триста, только нужно переползать, прятаться за кочками.

— Показывайте дорогу через лощину, — решил Савельев.

Согнувшись, они пробрались сквозь густой кустарник и нырнули в высокую осоку, наполовину занесенную снегом. Метров через сто Свирин остановился. «Передохнуть нужно командарму», — решил он и, схитрив, доложил:

— Здесь нужно подождать, товарищ генерал.

Место позволяло присесть. Не успели они поудобнее устроиться, как к ним подполз боец.

— Вы что здесь делаете? — спросил его Савельев.

— Да я с отделением за вами шел, надежней так. А здесь прошел вперед — проверить видимость и поденщика.

— Так это вы стреляли?

— Нет. Это оттуда стреляли. Сегодня хлесткий поденщик, хотя и несообразительный, — показал он дыру в шапке.

— Чуть не ранило? Как же вы так оплошали? — забеспокоился Савельев.

— Нет, это я выпытывал: шапку выставлял.

— A-а, вот как! А взыскания не боитесь? — с добродушным лукавством спросил командующий.

— Нет. За это товарищ майор не наказывает.

— А это мы посмотрим, — буркнул Свирин.

— Ну ладно. Пора двигаться, — проговорил Савельев и, забывшись, приподнялся почти в рост. Боец молнией бросился к нему и сбил с ног. Где-то рядом взвизгнула пуля.

— Товарищ генерал! — с отчаянием, громко закричал Свирин.

— Ничего, ничего, — немного растерянно проговорил Савельев. — Забыл что нужно кланяться на своей земле.

* * *

Осмотр оборонительного рубежа занял почти весь день, и в штаб дивизии командарм выехал только вечером. Еще в середине дня полковник Мурманский доложил, что болен, и просил разрешения в полк Свирина не являться. Генерал разрешил, предупредив, что заедет позднее. Полковник ждал его на КП дивизии, отдав распоряжение держать на парах самовар и приготовить на всякий случай ужин. В седьмом часу к нему вихрем ворвался дежурный — высокий смуглый капитан.

— Товарищ полковник! На перевале наблюдателями обнаружена машина, — доложил он.

Мурманский быстро взглянул на него.

— Смотри мне с докладом, — грубо предупредил он. — А то вы смелые, когда не нужно…

— Все будет в порядке, товарищ полковник! — лихо откозырял капитан и прищелкнул шпорами.

— Чертом нужно смотреть. Я помню, встречал Семена Михайловича…

— Разрешите идти, товарищ полковник? Как бы не прозевать, — забеспокоился капитан, уже не раз слышавший эту историю.

— Я тебе прозеваю… — рассердился Мурманский. — Иди! Передашь — додавать самовар и ужин. Да поживее поворачивайся!

— Есть! — отозвался тот уже из коридора.

Мурманский покрутил ручку полевого телефона и снял трубку.

Начальника штаба! Сомов? Командующий где сейчас? А какой же черт должен знать? — обрушился он на начальника штаба. — Целый кагал, а ни черта ни один не знает! Почему я один знаю? Хватит, хватит оправдываться… Приготовь там все свои талмуды и чтоб лишних людей не болталось в расположении… Комиссару? А чего ему докладывать? Сам должен знать.

Приняв рапорт, Савельев прежде всего поинтересовался здоровьем полковника.

— Да так, товарищ генерал, пустяки… Кости ломит немножко, — кутаясь в бурку, сказал Мурманский.

— Должно быть, на непогоду, Трофим Поликарпович. Нужно поберечься. Что врачи говорят?

— Гражданскую провоевал без врачей.

Савельев поморщился. Они вошли в кабинет. На столе, попыхивая паром, шумел большой самовар. Пахло жареным, мясом и кислой капустой.

— Вот это хорошо! — обрадовался Савельев. — Сегодня изрядно настыл. Часа полтора наблюдали за Офицерской. Пришлось померзнуть.

— Присаживайтесь к столу, Георгий Владимирович, ругать после будете, — пошутил Мурманский.

— Особо ругать не за что. Но в обороне есть серьезные упущения. От сползающей, Трофим Поликарпович, вы так до конца и не отказались…

— Но, товарищ генерал…

— Вы сами предложили ругаться после, — остановил Савельев, наливая чай. — Тем более, для разбора необходимы комиссар, начальник штаба, командиры полков. Отложим на утро.

Мурманский насупился: «Что я, сам не разберусь? Или хочет показать свою ученость?»

— Много японцев было на Офицерской? — переменил он тему разговора.

— По-моему, все старшее начальство Третьей армии имеете с командующим — генерал-майором Сато, — после минутной паузы ответил Савельев. — Очевидно, весенние планы уточняют. — И как бы между прочим вспомнил: — Да, Трофим Поликарпович, вы за выставленные чучела наказали командиров полков, по-моему, зря. Нужно снять взыскания.

— Товарищ генерал, это политический ляпсус, близорукость.

— Трофим Поликарпович, Не собираетесь же вы угождать японцам на своей земле? — возразил Савельев.

Мурманский смолчал.

— Командирам полков завтра прикажите снять взыскание со всех за этот случай, — уже строго предложил командарм.

«Натура у человека! В каждую мелочь лезет… Взыскания — не мордобой, здоровью не повредит. А солдат порядок будет знать», — недовольно подумал Мурманский, а вслух произнес:

— Ну что же, раз приказываете, подумаю. Мы солдаты. Только командир полка от этого не поумнеет, а боец не поймет.

Наступило неловкое молчание.

Утром, когда Савельев проходил мимо кабинета начальника штаба дивизии, до него донесся сердитый крик Мурманского:

— Вы перепутали божий дар с яичницей! Я выговорил командирам полков, а не выговор объявил. Сегодня исправляйте свою ошибку, чтобы они мне не надоедали с вашими выкрутасами! И им прикажите, чтоб тоже сняли. А этому Свирину прибавить и за сползающую и за чучела, чтобы помнил.

Савельев сердито крутнул головой и ускорил шаг. Дела в дивизии начинали его беспокоить…

2

Отряд Ким Хона подошел к ущелью, свернул в сторону и остановился. На фоне темного небосклона неясно вырисовывались изломанные очертания скал. Ночную тишину огласил негромкий волчий вой. Из ущелья ответило гулкое эхо. Неподалеку из-за поворота вынырнул человек и направился к отряду.

— Все в порядке, командир, — доложил он. — Позиции подобраны хорошие, особенно для пулеметчиков, Дан Син передал, что японская колонна выступает в десятом часу под командой Цукадо, состав установить не удалось.

Ким Хон при свете огонька папиросы взглянул на часы — было шесть часов. И он и Ли Фу хорошо знали Удогайское ущелье, и план операции разработали вместе еще накануне. Бойцов решили расположить не по вершинам сопок, которые обычно привлекали внимание японцев, а за выступами и глыбами на склонах. Ли Фу с группой бойцов должен закрыть выход из ущелья, а командир отряда — вход.

— Ни один японский солдат не должен уйти из ущелья. Вся наша родина поднимается на войну за свою свободу. По примеру русских, разбивших немцев под Москвой, скажем: смерть японским оккупантам! — обратился Ким Хон к партизанам, — А теперь по местам!

Ли Фу направился со своими бойцами в конец ущелья. Впереди из-за огромной сопки показалась красная луна. Ли Фу думал о том, что сегодня надо уходить из отряда, Дан Син и его товарищи, наверно, беспокоятся за исход операции. Пора возвращаться в логово врага. Здесь все так просто, так ясно…

Расположив свою группу, Ли Фу присел около пулеметчика Тин Фана. Тот, высыпав из сумки на тлевшую вату древесные угли, не спеша раздувал огонь. Ли Фу знал, что руки у бесстрашного Тин Фана обморожены. Это была жуткая история: посадив несколько человек к ящику, японцы просунули внутрь его их руки через отверстия и пустили холод. Другие кричали. Тин Фан молчал. Когда руки вынули, они стучали, как деревянные. В палате, куда он потом попал, лежали изуродованные люди. Там Тин Фан совершил невозможное: в один из, вечеров, когда ему приказали вынести парашу, он бежал из отряда Семьсот тридцать один.

Поздним утром издали донесся лязг гусениц, постепенно все более усиливающийся. Внизу в ущелье показался танк. Ли Фу взглянул на Тин Фана: тот, лежа у пулемета, спокойно грел над углями руки.

Проскочив вперед, танк круто развернулся и остановился в сотне метров от Ли Фу. Из-за скал вынырнула голова колонны. За ней — группа арестованных китайцев. Держа в руке связку гранат, Ли Фу быстро пополз к танку — он брился опоздать.

Когда колонна углубилась в ущелье, в воздух взвилась ракета. Скалы ожили, загрохотали. Японские солдаты разбежались в разные стороны, залегли. Из танка хлестнула длинная очередь по сбившимся в плотную кучу, связанным между собой арестованным. Ли Фу поднялся и, не прячась, бросился к танку. Вокруг взвизгнули пули. Собрав все силы, Ли Фу издали метнул тяжелую связку и сам упал на землю. Оглушительный взрыв потряс ущелье. С другой стороны в танк полетели бутылки с зажигательной смесью. Пулеметный, огонь прекратился, над танком поднялось пламя.

Солдаты заметались по ущелью. Прятавшиеся за арестованными подняли руки, но их начал расстреливать в упор скрывшийся за огромным валуном унтер-офицер. После короткой пулеметной очереди Тин Фана он выронил винтовку и ткнулся в землю. Из горящего танка выпрыгнул поручик Цукадо. Одежда его дымилась. Заметив Ли Фу, поручик прицелился в него из парабеллума, но столб огня, вырвавшийся из бензобаков, не дал ему выстрелить. Объятый пламенем, Цукадо сорвал с себя сумку и бросил в гигантский костер. Покачнувшись, поднял пистолет и выстрелил себе в висок. Стрельба постепенно затихала…

* * *

С Ким Хоном Ли Фу расстался после боя в глухом Чангулинском урочище. Захватив приготовленную радиостанцию, он направился известными одному ему тропами в Новоселовку.

Короткий зимний день угасал, от покрасневшего холодного солнца снег казался пропитанным кровью. Ли Фу шел быстро, на душе было спокойно и радостно. Число врагов на его земле уменьшилось на восемьдесят семь человек.

В полночь Ли Фу вышел на окраину Новоселовки и свернул на Чертов пустырь. Часто останавливаясь и прислушиваясь, он пробрался к одинокой фанзе и постучал. Через минуту послышался скрип отодвигаемого запора, на пороге показался человек. Это был Любимов.

— Ли Фу! — радостно воскликнул он.

— Возвратился, — по-русски ответил Ли Фу. — Принес радиостанцию и немножко сведений.

Любимов в Новоселовку попал раньше, чем предполагал. Из отряда Ким Хона его переправили в город. Однажды хозяин фанзы, в которой поместился Любимов, возвратился раньше обычного.

— Новоселовская кабатчица Варька здесь, — сообщил он, — отправляет вино и закуску. Тин Фу сказал, что в два часа мадам придет к нему в пельменную.

В пельменной Тин Фу и познакомился Любимов с кабатчицей Варькой Лавруновой, отца которой убили в прошлом году при переходе границы. Когда та по-мужски, большими глотками, покончила со вторым стаканом вина, Тин Фу услужливо предложил:

— Мадама хочет послушать веселую музыку? Есть музыкант, о-о! — смешно округлил он губы.

«Мадама» рассмеялась и согласилась.

Любимов вошел и поклонился.

— Я к вашим услугам, мадам. Что прикажете сыграть?

— Что-нибудь, разлюбезный, рассейское, — снисходительно отозвалась. Варька, разглядывая гармониста. — Да позадеристей, — усмехнулась она.

— Для вас я могу играть так, как не играл никому после Лондона. — И Любимов играл. Да так, как, пожалуй, и в самом деле не играл никогда. Его гармония рвала сердце, заставляла хохотать и плакать захмелевшую Варьку.

— Чего сшибаешь здесь гроши? — разнежено проговорила она. — Поедем со мной. Будешь жить, как полагается такому умельцу. В моем деле это окупится.

— Его папа, мадама, большой граф, — вмешался Тин Фу. — Японца оскорбил его, он ударил японца. Японца убивал его папа, сейчас он боится.

— Граф, говоришь? — встрепенулась Варька. — Они, черти, не разбираются, кого стрелять. Им что граф, что мужик… А чего же боишься? — обратилась она к Любимову.

— О-о, мадам, японцы мстительны, — ответил Любимов.

— Она не хотела, чтобы ее узнал, — вмешался Тин Фу. — Мадама Лаврунов тоже благородный род, — пояснил он Любимову.

— У меня они ничего не узнают, — презрительно хмыкнула Варька. — Я их вокруг пальца обведу… Не женат?

— О-о, нет, мадам! — опустил глаза Любимов.

— И-их! Как красная девица! — игриво рассмеялась Лаврунова.

На вокзал они ехали в пролетке. Кабатчица без стеснения прижималась к Любимову, наступала ему на ноги. Первые дни Любимов жил у нее и спал на полу. Варька по ночам учащенно вздыхала, нервозно ворочалась и тихонько окликала: «Эдгар, ты спишь?» Любимов притворялся спящим. К концу недели он отремонтировал пустовавшую на Чертовом пустыре китайскую фанзу. Варька выдала ему кое-что из старья и отрекомендовала новоселовцам дальним родственником.

Через несколько дней в кабаке появился Ли Фу и, низко кланяясь, спросил:

— Мадама не желает заказать модный костюм? Моя шьет шибко хорошо.

— А мужские? — спросил Любимов, осматривая свой изрядно поношенный пиджак.

— Шибко хорошо, господин! — улыбнулся Ли Фу. Варька расщедрилась и великодушно посоветовала: — Закажи себе! Потом разочтешься.

Ли Фу договорился с Любимовым о последующих встречах.

* * *

Все воскресенье в кабаке стояла обычная праздничная сутолока. Многоголосый говор подвыпивших и просто пьяных новоселовцев сливался в громкий гул.

— Я им, в печенки-селезенки, еще припомню осьмнадцатый год, — угрожающе ревел крепкий угловатый калмыковец, вертя грязным кулаком перед носом долговязого парня.

— Они землю к весне готовят, а не войну, — тихо шептались за соседним столом слева. — Русский первым никого не тронет…

— Конину жрут. На границе карательные отряды стоят, чтобы армия не разбегалась… — ударяя себя в грудь, клялся пьяный рейдовик.

— Японцы дрейфят. Крепкие войска супротив стоят. Мериканца легче воевать, — слышалось слева.

Любимов сидел у окна. Медленно скользя пальцами по клавишам, он склонил голову к гармонике. Казался он усталым и изрядно захмелевшим. Из-за стойки к нему подошла Варька.

— Устал? — участливо спросила она.

— Охмелел, — отозвался. Любимов. — Отпусти домой?

Может, ко мне придешь? — игриво спросила кабатчица и, засмеявшись, ушла за стойку.

Вдруг глаза Любимова ожили: на противоположной стороне широкой улицы, у дома фельдфебеля Алова, остановилась крытая автомашина. Через минуту из двора вышли трое и быстро влезли в кузов: «Значит, изменений нет. Сегодня пойдут», — подумал Любимов.

Выйдя из кабака, он заботливо прикрыл гармонику, полой старенького полушубка. «Соображай, как передать», — думал он, шагая на Чертов пустырь к своей землянке.

Приход Ли Фу оказался, как никогда, кстати. Не зажигая света, Любимов и Ли Фу долго прислушивались.

— Можно начинать, — сказал Ли Фу. — Рядом сейчас японские радисты работают, так что не засекут…

Постояв еще немного, Любимов нырнул под топчан, отодвинул устилавшее пол сено, поднял широкую доску и начал устанавливать радиостанцию. Через несколько минут, нерешительно моргнув, вспыхнул слабый огонек. Простучав несколько раз ключом передатчика, Любимов затаил дыхание. В наушниках четко пискнуло два раза. «Все в порядке!»

3

Рощин вышел из блиндажа.

— Кто идет? — негромко окликнул он, уловив чьи-то шаги.

— Ошурин! — донеслось в ответ.

— Оружие проверили?

— Проверил, — товарищ старший лейтенант. Все в порядке.

— Пошли! — бросил Рощин. По дороге он скупо пояснил:

— Задачи не знают. Комбат приказал в два двадцать быть на Каменушке, там узнаем.

— Стой! Пропуск!

Рощин резко остановился и, разглядывая темноту, не торопясь, ответил:

— Винт!

— Вологда! — донеслось ответно.

Из кустарника вышли трое. Рука Рощина поползла к карману полушубка.

— Кто старший? — шепотом спросил низкорослый, плотный, очевидно, командир, приближаясь к Рощину. — Начальник погранзаставы старший лейтенант Козырев, — получив ответ, представился спрашивавший, всматриваясь в лицо Рощина.

— Я вас сразу узнал, товарищ старший лейтенант, — подал голос Ошурин.

— А-а, товарищ Ошурин! Я думал, на этот раз командир батареи сплоховал: нарядил всех незнакомых. Кто еще с вами?

— Новожилов, Земцов, Федорчук.

— И батько Федорчук здесь? — окликнул Козырев.

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант? Прыдыбав тоже, — прогудел польщенный Федорчук.

— Значит, есть еще порох в пороховнице?

— Водыться, сухенький.

— Порядок, — заключил Козырев и, обратившись к Рощину, пояснил: — Должны пожаловать нарушители. Знаю, что границу будут переходить в районе Каменушки. В каком месте — неизвестно. Здесь почти пятикилометровый фронт, поэтому решил выставить секреты. Ваш участок — дорога у подножия Каменушки, сама высота и Козий распадок. Пойдут трое. Один высокий — со шрамом, двое других — моего роста. Одеты все в красноармейскую форму, оружие сверху только у двоих, ну а в карманах, конечно, полный арсенал. Бандиты матерые, так что брать нужно наверняка. Учтите — малейший промах — и поминай, как звали, если сам останешься жив. Стрелять только в крайнем случае. Господин Танака будет слушать. Если поднять стрельбу, узнает о провале и может пуститься на хитрость: воспользуется суматохой и бросит вторую группу в другом направлении. Ясно?

— Ясно, товарищ старший лейтенант! Все будет в порядке, — ответил Рощин.

— Желаю удачи! Я буду направо от вас, — Козырев пожал Рощину руку и направился вниз к подножию Каменушки. Двое других последовали за ним. — Да, чуть не забыл! — донеслось к Рощину восклицание Козырева. — Товарищ старший лейтенант, бойцов оставьте на месте, сами идите сюда.

Рощин сбежал вниз на голос. Козырев ожидал его один.

— …Говори правду, старшой, не боишься? Стыдиться нечего, иначе можешь все дело испортить. Встречаю тебя в первый раз на этом деле, — словно оправдываясь, проговорил он, — может, оставить пограничника?

— Думаю не нужно, — ответил Рощин. — Как бы только не прошляпить, вот что страшно, — признался он.

Возвратившись к своим бойцам, Рощин достал из кармана часы и взглянул на светящиеся стрелки.

— Я думаю так, — проговорил он, обращаясь ко всем. — Товарищ Ошурин и Земцов направятся в Козий распадок. Я с Федорчуком — вниз на дорогу. Новожилов поднимется на вершину, там меньше всего ждать нужно. Через него, если надо, просигналим друг другу — ночь звездная, он видеть нас будет… По-моему, они обязательно должны, выйти на дорогу: на целинном снегу следы заметны. Здесь же они могут идти открыто. Идут, дескать, втроем, значит, знают пограничный режим… Пойдет такой порядок? — Рощин взглянул на Ошурина.

— Для начала пойдет, — согласился Ошурин. — А там видно будет.

— Тогда по местам. Если завяжется перестрелка, отрезать от границы, — бросил Рощин, направляясь с Федорчуком к дороге.

Выбравшись из кустарника, он прошел метров сто и остановился. Сосредоточенно шагавший позади Федорчук ткнулся ему в спину.

— Уснул, что ли? — недовольно буркнул Рощин, прислушиваясь.

— Простите, товарищ старший лейтенант, — смущенно пробормотал тот. — Я, знаете, шо думаю? Тут дорога кругом болота иде Крюк — километра четыре с гаком буде. А через болото есть тропка. Можно наперехват.

— Это хорошо. Насколько сокращается путь?

— Минут на сорок.

— Здесь и остановимся, — решил Рощин, опускаясь прямо на снег.

Ближе к рассвету Рощин почувствовал, что коченеет. Руки стали непослушными, ноги сильно мерзли. Пересилив оцепенение, он приподнялся, намереваясь встать, но Федорчук тихо толкнул его в бок:

— Идут! Двое.

Рощин заметил скользнувшие на дорогу тени. Но, всмотревшись, узнал Новожилова и Земцова.

— Наши, — ответил Рощин и с трудом поднялся. — Здесь! — подал он голос.

— Прошли, — зашептал Земцов, подбегая к Рощину. — Прямо по дороге. Трое. Один высокий. Идут быстро. Товарищ старший сержант следит, а меня к вам послал, чтобы наперерез.

— За мной! По кочкарнику осторожно! — скомандовал Рощин и бегом направился по малозаметной тропинке через болото. Проваливаясь в занесенные снегом ямы, они падали, поднимались и снова бежали. Дышать становилось трудно. Только когда впереди четко обозначились придорожные телеграфные столбы, Рощин, тяжело дыша, перешел на шаг.

— Осмотреть оружие! — Приказал он, с трудом проглатывая липкую слюну. На дороге остановились и прислушались. Но, кроме шума в ушах, ничего слышно не было. — Как думаете, не прошли? — спросил Рощин, ни к кому не обращаясь.

— Не пройшлы, — уверенно ответил Федорчук.

— Нет, не могли, — подтвердил и Новожилов.

Рощин задумался. Разведчики выжидающе смотрели на него.

— Если идти навстречу — спрячутся в кустарниках, — вслух размышлял он. — Пройдем и не заметим. Возвращаться потом в погоню — встревожим. Нужно подпустить метров на пятьдесят и выходить в лоб. Им останется надеяться на обман: мол, свои. Это скорее всего. Или отстреливаться. У Гранитной скалы дождемся, — бросил он.

Возле крутого скалистого выступа, где дороги делала резкий поворот, группа остановилась. Рощин осторожно высунулся из-за каменной глыбы и долго всматривался в ночную мглу. Потом вышел на середину дороги. За ним тронулись разведчики.

— Не слышно. Если от перекрестка направятся по целине, дело хуже, — вздохнул Рощин.

— Если по целине, старший сержант даст выстрел, — доложил Земцов.

— Подождем, — решил Рощин, прислонившись к выступу скалы. — Нападать по моей команде. Вы, товарищ Новожилов, с Федорчуком берете высокого. Мы с вами, товарищ Земцов, двух других: по одному.

— Есть! Возьму как ребенка, — заверил Земцов.

Первым заметил, вернее, почувствовал нарушителей Федорчук.

— Идуть, — прошептал он и, как всегда в опасные минуты, улыбнулся. Ходко идуть, бисови души!

— Показалось, наверное, — неуверенно возразил Рощин. Он всмотрелся вдаль, но ничего не различил.

— Идуть, товарищ старший лейтенант, — упрямо повторил Федорчук. — Вон, уже обозначаются. Один! — удивленно воскликнул он.

Теперь и Рощин увидел расплывчатый силуэт.

— Нет, показався другой, — шептал Федорчук.

— С интервалами идут, негодяи, — догадался Рощин. — Дело хуже. Впереди, очевидно, высокий.

— Он, товарищ старший лейтенант, — подтвердил Земцов.

— Попробую задержать его разговором, пока подойдут остальные.

Передний быстро приближался.

— Идемте, — шепнул Рощин и вышел из-за поворота… Ему показалось, что встречный на одну секунду нерешительно замедлил шаги, всматриваясь в их сторону.

— Чего растянулись? — вдруг громко крикнул передний хрипловатым басом, оглядываясь назад.

Поравнявшись с ним, Рощин отдал честь и представился:

— Комендантский наряд, старший лейтенант Рощин! Попрошу документы, — вглядевшись в лицо, заметил шрам. — Младший сержант, кажется? Почему не отвечаете на приветствие? И руки в карманах. Не годится!

— Не знал, что вы старший по званию, товарищ командир, — еще более хрипло отозвался высокий, ощупывая взглядом Рощина. Он нехотя вытащил руки из карманов.

— Вы старший? — спросил Рощин.

— Да!

— Почему распустили команду по всей дороге? Подходите ближе, — крикнул Рощин двум другим, топтавшимся шагах в пяти от них. Предъявите красноармейские книжки!

Один медленно приблизился и полез за борт шинели. Второй остался на месте.

— Товарищ Новожилов, проверьте документы младшего сержанта, — приказал Рощин. — А вы, — обратился он к Земцову, — у этого бойца. Я проверю у третьего.

В это время на дороге послышались быстрые шаги.

«Ошурин!» — подумал Рощин и, оглянувшись, встретился взглядом с высоким. Рощин понял, что через секунду будет уже поздно.

— Взять! — крикнул он и бросился к самому заднему.

В одно мгновение Новожилов и Федорчук выбросили вперед винтовки и крикнули: «Руки вверх!» Но «младший сержант» присел и ударил Новожилова ногою в живот. Тот упал. Федорчук прикладом сбил высокого с ног и насел сверху:

— Брешешь, гад! Не вырвешься!

Близко тяжело сопел Земцов, подмяв под себя второго нарушителя.

Третий выстрелил наугад и кинулся в густые заросли кустарника. Пуля рванула полушубок, но Рощин этого не заметил. Выхватив пистолет, он побежал за шпионом. Старший лейтенант чувствовал по треску, что расстояние между ним и нарушителем увеличивается. «Бегун дохлый!» — зло ругал он себя. Сзади послышалось тяжелое дыхание Ошурина.

— Уйдет, гад! — крикнул он.

— Не уйдет. Там пункт третьего батальона, — хрипло ответил Рощин. Он чувствовал, что задыхается. Глубокий снег и густой кустарник замедляли бег.

Когда оторвались метров на триста от дороги, впереди раздались выстрелы. Рощин остановился.

— Напоролся на секрет. Слышишь, откуда стреляют? В лощину уходит? Да? — спросил он Ошурина.

— По-моему так, — согласился тот.

Рощин свернул влево от следа и кинулся вниз по склону. Ошурин за ним. Выбравшись на опушку, они увидели на белой пелене пади убегавшего шпиона. Рощин и Ошурин бросились наперерез. Нарушитель заметил их. Когда расстояние сократилось метров до пятидесяти, он присел и взмахнул рукой.

— Ложись! — крикнул Рощин, падая в снег. Сразу же после оглушительного взрыва гранаты они поднялись. Нарушитель бежал прямо к границе.

«Уйдет. Живым не взять», — подумал Рощин, опускаясь на одно колено. Обхватив кисть правой руки левою, выстрелил раз, второй. Шпион взмахнул руками и грузно упал в снег. Рощин поднялся, зло сплюнул и недовольно процедил сквозь зубы:

— Вот тебе и без шума взяли.

4

После гибели поручика Цукадо к майору Танака прибыл новый помощник по агентурной разведке капитан Икари. В день своего приезда Икари избил дежурного по штабу фельдфебеля и денщика. В кабинет майора он вошел без стука и, представившись, сел без приглашения. Икари было известно мнение полковника Хасимото о Танака.

— Расскажите, где вы служили, — скорее попросил, чем приказал Танака.

— В декабре 1929 года получил чин подпоручика. В числе первой партии офицеров был направлен в школу Накано, где избрал русское отделение. Изучил русский, английский и немецкий языки. В начале 1940 года, по окончании школы, был направлен в распоряжение начальника харбинской военной миссии, а оттуда к вам. Вот и все.

— Вы заезжали к полковнику Хасимото?

— Гостил у него сутки, — небрежно подтвердил Икари.

Они помолчали. Лениво блуждавший взгляд Икари остановился на массивных оконных решетках. Капитан скривился в презрительной улыбке.

— В этой комнате раньше была гауптвахта? — спросил он.

— Почему гауптвахта? — не понял Танака.

— Двойные решетки при такой охране могут предназначаться только для изоляций правонарушителей и нелояльных элементов.

— Для этих целей у нас имеется более надежное место. Эти решетки — плод излишней мнительности вашего предшественника, — соврал Танака.

Решетки были вставлены по приказу майора, после того как Цукадо принес найденную у ворот записку: «Не забывай, собака, что китайцы умеют мстить».

— Солдат должен видеть, что мы покорили эту землю, что мы здесь хозяева, а не пришельцы, — заметил Икари. — Решетки указывают на неверие в прочность нашего порядка. Солдат может подумать, что существует сила, которой мы опасаемся. Наш скипетр — меч и огонь, а не решетки…

«Господин капитан много себе позволяет. Не мечтает ли он хозяйничать здесь?» — рассердился Танака и жестоко одернул Икари.

— Наше призвание, капитан, выполнять волю божественного императора, а не рассуждать о скипетрах. Оставим эту тему. Я хотел ввести вас в курс вашей службы.

Икари нехотя встал перед начальником.

— Работа нашей миссии сейчас подчинена трем основным требованиям: быстрейшему завершению подготовки позиционного района дивизии, максимальному ослаблению армии русских и очищению пограничного района от китайцев. Вам необходимо знать, что дивизия пользуется особым вниманием и будет действовать на одном из главных направлений.

— Я это знаю, господин майор. Мне также известно, что работу по оборудованию плацдарма необходимо форсировать.

— Да. Все китайцы, привлеченные для этих работ, должны быть уничтожены. Вы ознакомитесь с инструкцией.

— Я с ней знаком, господин майор. Метод массового уничтожения проверен на практике. В этом направлении я кое-что наметил. Если позволите, я доложу. Нам необходимо очистить Сибуни от жителей. Там пятнадцать — двадцать земляных фанз. Этого вполне достаточно для трехсот-четырехсот китайцев, мобилизованных на саперные работы. Выход из фанз, кроме как на работу, воспретить. Уничтожение проводить по мере необходимости целыми фанзами, что обеспечит отсутствие свидетелей. Ямы заготовим заранее в разных местах. Ночью — один рейс машины — и фанза очищена. Охрана будет связана круговой порукой. Для надежности выставить один-два пулемета и собак.

«Он не лишен изобретательности!» — подумал Танака и вслух сказал:

— Вы прочли мой мысли. Я где-то писал об этом, — для большей убедительности Танака порылся в ящике стола. — Что вы еще предложите, господин Икари?

— Я предлагаю, господин майор, собрать от частей дивизии и погранзастав по три-четыре надежных стрелка. Я проведу с ними занятия по методам истребления русских. Появление русского в поле зрения наших солдат должно рассматриваться, как попытка разведать нашу оборону. Это является нарушением норм нейтралитета и должно караться смертью виновника.

* * *

После утренней молитвы шофер Киоси направился в гараж: господин Танака приказал к десяти часам утра подготовить машину. В гараже, кроме Канадзава, никого не было.

— Как дела, помощник? — спросил Киоси.

— Все в порядке, — вяло отозвался тот.

— Ты что такой скучный, Юдзи?

Киоси помогал Канадзава изучать автомобильное дело. Тот был назначен истопником и уборщиком гаража и первое время сторонился шофера господина Танака, но, присмотревшись, подружился с ним.

— Получил письмо из дому, — Канадзава тяжело вздохнул. Отца убило. Он работал в Кобэ на судоверфи Кавасаки. Бревно сорвалось и придавило насмерть… У матери осталось четверо детей. Правда, теперь только трое. Старшую сестру пришлось отдать за восемьсот иен в гейши, — Юдзи часто заморгал глазами. — Пропадут с голоду, ведь этих денег ненадолго хватит.

— Трудно, Юдзи. Много терпит наш народ горя, но когда-нибудь поймет, что дальше так жить нельзя.

При этих словах Юдзи испуганно вскочил и удивленно посмотрел на Киоси. Он еще ни от кого не слышал таких слов.

— Голод, нищета, бесправие. Разве риса мало у нас? А себе остается от арендной платы и налогов — от мешка один кан[6]! Зато другим, таким, как Фусано, живется хорошо. У его отца сто восемьдесят семь тебу[7]. — Киоси умолк. «Не много ли я наговорил?» — подумал он, поглядывая на Юдзи.

— Так угодно Будде, — неуверенно отозвался тот.

— Разве Будде угодно, чтобы твоя мать продавала своих детей? Разве ему угодно, чтобы твои братья голодали? Если это ему нужно, то он плохой Будда. Нет, Юдзи. Это нужно кое-кому на земле, а не в потустороннем мире. Я сперва тоже так думал, как ты, а потом мне разъяснили, что это нужно таким, как Фусано, как господин Танака. Они на этом богатеют…

— Сайто, ты сказал, что тебе разъяснили. Кто? — после долгого молчания спросил Канадзава.

— Есть, Юдзи, такие люди, — отозвался Киоси. — Они знают, как надо строить жизнь, они учат этому людей. А за такую науку, знаешь, что бывает?

Юдзи кивнул.

Киоси кончил осмотр машины, собрал инструмент и сложил в ящик.

— А ну-ка заводи! — приказал он Канадзава.

Юдзи сел в кабину и включил стартер.

— Хорошо! Глуши, — скомандовал Киоси. — Кажется, все! Пойду, посмотрю, чем занимается господин Икари с приехавшими солдатами. Интересно, зачем он их собрал? Они все похожи на нашего Фусано.

Киоси вышел из гаража и направился к тюремному бараку, за которым был плац для строевых занятий. Остановившись за углом барака, шофер с любопытством стал смотреть: На плацу были установлены три манекена в красноармейской форме. Около каждого из них стоял солдат с длинным шестом, к концу которого была прикреплена шарообразная сумка с опилками. Обучавшиеся по очереди подбегали к манекенам, отражали прикладом удар шеста и наносили укол.

— Выше колоть! Выше! — кричал Икари. — Русские солдаты высокие. Разве так колют, скотина? — Икари вырвал у низенького сухого стрелка винтовку и оттолкнул его в сторону. — Всем смотреть на меня! — выкрикнул он.

Капитан быстро подбежал к манекену, резко отразил выброшенный на него шест и с силой вогнал штык в грудь манекена.

— Вот так нужно колоть русских! — самодовольно заявил он и возвратил винтовку солдату. — Понял?

— Так точно, господин капитан!

— Повтори!

Солдат разбежался, отбил шест, что есть силы всадил штык в манекен, но выдернуть обратно уже не смог: штык крепко засел в столбе, на котором держалась двойная фанера. Икари, рассердившись, принялся стегать солдата хлыстом.

Через час Икари начал проверять стрельбу по силуэтам. В шестистах метрах появлялось и медленно двигалось изображение советского бойца. После попадания изображение исчезало. Всего чаще силуэты пропадали после первого выстрела, реже после второго и совсем редко после третьего.

«Здесь собраны лучшие стрелки», — сделал вывод Киоси и помрачнел. Но потом, вспомнив о шутке русских, он улыбнулся. После того, как один снайпер «расстрелял» выставленное русскими солдатами чучело, майор Танака объявил ему благодарность. А когда через несколько дней на сопках появились всяких размеров фигуры, майор Танака объявил тревогу и в течение половины дня лично руководил «боем». В Новоселовке поднялась паника. Господин майор получил за этот «бой» выговор от полковника Хасимото.

Киоси тихонько рассмеялся. Вдруг он заметил направлявшегося к гаражу неуклюжего рыхлого ефрейтора Фусано.

— Киоси-сан, зачем меня вызывает господин майор? — еще издали заискивающе спросил он.

— Сейчас узнаешь. Об этом на улице не говорят, — многозначительно бросил шофер. «Действительно, зачем понадобился майору этот шалопай?» — подумал он.

В кабинете Танака, кроме майора, был начальник гауптвахты унтер-офицер Кои. «Неужели я в чем-то провинился?» — испугался Фусано.

— Командование решило оказать вам честь и высокое доверие — быть избранниками в борьбе с врагами божественной Японии! — как сквозь сон расслышал он голос Танака. — Оправдаете ли вы это доверие и честь?

— Так точно, господин майор! — в один голос прокричали оба…

— Я доверяю вам проведение важной операции. Мы изредка будем выдавать китайцам, работающим на саперных работах, ужин. Это будете делать вы вдвоем.

«На этом можно будет кое-что заработать. Можно потребовать с китайцев за пищу деньги или какие-либо вещи», — подумал Фусано.

— Только прежде чем выдавать этот ужин, вы должны примешивать к пище порошок, которым снабдит вас капитан Икари. Вы ни с кем не имеете права говорить о задании. Ни с кем! Порошок обязаны хранить, как зеницу ока, а упаковку от него сдавать капитану. Надеюсь, вы меня поняли? — уже грозно спросил Танака.

— Так точно, господин майор!

— Вот это прочтите и скрепите своей кровью! — приказал Танака.

«Клянусь, согласно своей совести, что буду строго хранить доверенную мне тайну», — зарябило в глазах Фусано. И хотя он добросовестно старался прочесть до конца, это ему не удалось. «Такова воля неба», — заметил он строчку внизу бумаги. Унтер-офицер Кои взял поданный майором нож и сделал надрез на конце пальца. Выдавив кровь, он стряхнул ее на кисточку, расписался и передал нож Фусано. Тот нерешительно провел лезвием по пальцу. Кровь не показалась. Танака вышел из-за стола и, вырвав нож, сам разрезал ефрейтору палец.

— Солдат императорской армии должен быть предельно волевым. Эта священная боль принесет вам душевное успокоение, — назидательно заметил майор. — Сейчас отправитесь с господином Икари в Сибуни.

Сияющий Фусано появился в гараже в то время, когда Киоси собрался уже в казарму.

— Киоси, немедленно подавай машину к штабу. Не вздумай важничать и медлить. Сейчас повезешь нас в Сибуни. Торопись только, — важно бросил он и залез в машину. — О, как хорошо! — воскликнул Фусано, развалившись на сиденье. «Когда умрет отец и я стану главой семьи, обязательно куплю себе автомобиль, — размышлял он. — Меня, наверно, и старостой назначат вместо отца. „Фусано-сан, это ваш автомобиль?“ — „Ну, а чей же!..“ Сяду, развалюсь: „Заводи!“ Хорошо!.. Только старый катацу[8] еще, наверно, долго протянет…»

Киоси молча взял Фусано за шиворот и выволок из машины.

— Я доложу господину майору! — кричал он. — Ты еще не знаешь, кто я! — Но, вспомнив подписанное только что обязательство смертника, умолк. «Так они и не узнают, что значит Фусано для божественного императора», — недовольно думал он, направляясь к штабу.

Машина быстро его догнала. Проезжая мимо, Киоси оглушил ефрейтора сигналом. Испуганный Фусано отпрыгнул в придорожную канаву. У штаба Киоси остановил машину, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

— Киоси, я доложу господину майору, что ты оскорбил старшего по званию, — услышал он злой голос Фусано.

— Ефрейтор Фусано, утруждать себя незачем. Я сам доложу, что ты не стал по стойке «смирно» при проезде машины господина майора, — ответил Киоси, не открывая глаз.

— Но я знал, что господина майора в машине нет.

— Это ничего не значит. Приказ гласит: при появлении машины господина майора личный состав обязан становиться во фронт и отдавать честь. Ты же подаешь плохой пример солдатам. Они не знают, есть или нет в машине господин майор, но видят только, твое пренебрежение к особе офицера императорской армии… Достойный слуга божественного императора не имеет права умалчивать об этом.

— Киоси-сан, я пошутил, — испугался Фусано. — Я знаю, что ты хороший товарищ, ты и так меня проучил хорошо. Смотри, я весь в снегу…

— Довольно! Господин Икари идет, — оборвал его Киоси, заметив приближающихся к машине капитана и унтер-офицера.

Икари был в хорошем настроении. Его восхитили результаты стрельбы. Из сорока двух человек тридцать четыре поразили мишени с первого выстрела. Через пару дней они разъедутся по частям и будут посылать через границу меткие снайперские пули.

— В Сибуни! — коротко приказал он, усаживаясь в машину.

«Господин капитан говорил, что мы доедем с ним. Может, он забыл?» — недоумевал Фусано.

Желая напомнить о себе, он шагнул было к машине, но Кои дернул его за шинель. Фусано растерянно посмотрел вслед удалявшейся машине.

— А мы, господин унтер-офицер?

— Не думаете ли вы, Фусано, что вас повезут на машине господина майора? У вас, Фусано-сан, слишком толстый зад, чтобы ездить в лимузине, — рассмеялся Кои. — Вон грузовая идет. Ее габариты как раз по тебе.

Обе машины в Сибуни доехали быстро. Маленькая, в пятнадцать — двадцать фанз, деревушка казалась покинутой. Ветхие полуразрушенные землянки вытянулись двумя рядами по берегу небольшого ручья. Даже здесь, в диком безлюдном урочище, куда не спешили забраться завоеватели, фанзы расположились не по-хозяйски, робко сбившись в кучку.

— Эти дикари жить по-человечески не умеют, — поморщился Икари. — От их жилья веет смертью. Не так ли, господин Киоси? — пошутил он.

— Не могу знать, господин капитан! — ответил Киоси, а про себя подумал: «Там, где появляемся мы, — всегда веет смертью».

— Унтер-офицер, ко мне! — позвал Икари. — Слушай внимательно, чтобы потом не перепутать. Смотри на деревню: дальняя землянка будет носить номер один, ближе к ней — номер два, без дверей — номер три, потом четвертый, пятый и так далее, — пояснил Икари. — Понял?

— Так точно, господин капитан!

— Вот эта, крайняя к дороге, фанза будет рабочей. Двери у нее переделать. Они должны быть как железные. В ней будут поселяться команды по моему указанию. Там, ближе к роще, площадка — на ней кормить китайцев. Ни один не должен отходить, пока не съест все, что ему дали. Понятно?

— Так точно, господин капитан!

«Что он еще придумал?» — недоумевал Киоси. Из всего разговора он понял только, что в фанзах будут содержать занятых на военных работах китайцев. Но что за «рабочая фанза», какой «ужин», Киоси не понял.

— Сейчас с ефрейтором обойдите эти конуры и предупредите всех жителей: кого обнаружу здесь завтра в десять часов утра — расстреляю. В их распоряжении сегодняшняя ночь. Предупредите еще вот о чем: если хоть щепка будет взята отсюда, ни один из этих грязных скотов не останется в живых, — закончил наставление капитан Икари.

5

Письмо Бурлов увидел на столе, оно было сложено маленьким аккуратным треугольником. Федор Ильич прочел его и ничего не понял и начал читать снова. Непослушные буквы прыгали, сливались, прятались.

«Федор Ильич!

Вера тяжело заболела тифом и 20 декабря умерла. Последнее, что велела она: „Сохраните дочь для Феди, это будет его последняя радость“. Соня живет у нас. Здоровенькая, но часто плачет. У нас находятся и все ваши вещи. Мы бы очень просили, пускай Соня останется пока у нас, она к нам привыкла. Мы отдадим ей всю нашу любовь, чтобы, хотя Частично, заменить вас и мать».

Федор Ильич смотрел в окно и не замечал, что в блиндаже становилось темно. В памяти проносились обрывочные воспоминания, а перед глазами стояло улыбающееся родное лицо. Озорная шестнадцатилетняя Вера больно треплет его за волосы: «Не лазь в чужой сад, не лазь!» А ему нравится, что она сердится, он смеется и назавтра появляется снова: Потом они встретились, когда ему было уже двадцать три года. А через год Вера была его женой, и они жили в Сабурово. Ругались из-за подгоревшей картошки, брошенного окурка, порознь проведенного вечера. Юношеское чувство, казалось, ослабевало. Вместе с дочкой Соней родилась новая любовь — другая, особенная. Федор Ильич знал, что ни одна женщина не может заменить ему Веру. Нельзя было определить, где кончается Вера и начинается он, было что-то одно: крепкое, радостное, сильное. Семья! В 1941 году Веру с дочерью эвакуировали в Сибирь. И вот…

Федор Ильич вздрогнул и непонимающе оглянулся кругом.

«Почему темно? Что такое? Уже ночь? Сколько сейчас времени? Нельзя себя так распускать». — Он торопливо разыскал на столе спички и зажег лампу.

«Эх, Вера, Вера! — качал он головой, аккуратно разглаживая листок. — Что же делать? Что делать?» К горлу подкатился горький комок и начал душить. Бурлов расстегнул ворот гимнастерки. Федору Ильичу казалось, что нужно что-то делать, куда-то идти, предстоит какое-то неотложное занятие, но что, куда, какое — он не знал. Резкий звонок телефона заставил Бурлова вскочить. Машинально застегнув дрожащей рукой ворот гимнастерки, будто его мог увидеть тот, кто звонил, он снял трубку.

— Слушаю, Орлов! — Федор Ильич напрягал всю волю, чтобы не выдать своего состояния.

— Говорит Ледяной. Объявлена готовность номер один! — услышал он встревоженный голос Рощина.

— Понял!

Старший политрук положил трубку и быстро оделся. «Готовность номер один. Значит, началось. Решили начать вечером… Но почему не утром? Хотя безразлично…»

У дверей блиндажа ему встретился Зудилин.

— Тревога, товарищ старший политрук, — доложил он.

— Принял от Рощина. Наряд пойдет со мной. Секреты выставьте из шоферов, проверьте готовность машин, но без команды не заводить. Я — на Передовом, — на ходу бросил Бурлов, направляясь к землянке линейного взвода.

— Есть! Неужели началось? — тревожно спросил Зудилин и, не ожидая ответа, бегом направился в свой каземат.

Бойцы ожидали Бурлова около землянки.

— Отделение готово, товарищ старший политрук, — доложил Селин.

— За мной! — вполголоса скомандовал Бурлов, сворачивая на протоптанную к передовому пункту тропу.

Из-за туч выплыла луна и осветила лохматые седые сопки, широкую, с черными кочками, в снежных шапках падь, узкие ленточки многочисленных троп. Тайга казалась притаившейся, настороженной. Временами в ее тишину врывались торопливые голоса, урчание моторов, глухой лязг металла.

Бурлов шел быстро, стараясь стряхнуть с себя, схватывающее по временам забытье. Изредка он сбивался с узкой тропы и, не замечая этого, шел по глубокому снегу. Следовавшие за ним бойцы удивленно переглядывались.

Вдруг где-то за Офицерской сопкой на мгновение вспыхнуло слабое зарево. Бурлов резко остановился. Ночную тишину, прорезал глухой орудийный залп. Где-то совсем недалеко раздалась команда:

— Цель сто шесть дивизионом, зарядить!

Бурлов побежал напрямик к пункту. Позади слышался топот и скрип снега.

— Смотрите, что делают! — встретил политрука Рощин, указывая в сторону пади Широкой.

По заснеженной долине к границе двигались танки и цепи японских солдат.

— Куда ведут огонь? — тяжело переводя дыхание, спросил Бурлов.

— Опять провокация. Холостыми бьют, — ответил старший лейтенант.

Бурлов откинулся на стенку окопа, закрыл глаза, сжал челюсти. Нервы были напряжены до предела. Федору Ильичу хотелось громко закричать и кинуться на ползущие коробки, на черные движущиеся точки.

Позади резко щелкнул затвор винтовки.

— Положить оружие, — подавляя возбуждение, медленно приказал он бойцам.

У полосы проволочного заграждения танки остановились. Но головной, словно не удержавшись, прорезал проволоку и продолжал медленно ползти вперед. Следом за ним бежали солдаты.

— Они на нашей земле! — услышал Бурлов удивленный шепот Варова.

Неожиданно в воздух взметнулся столб снега, земли и огня. Надсадно охнув, танк завалился на бок. Солдат бросило в снег. Вдоль границы наступила напряженная тишина.

— На мину напоролся. Хорошо придумали. Не будэ лизты через проволоку, — заметил Федорчук.

Когда Бурлов вошел в блиндаж, куда Курочкин вызвал всех командиров, там было шумно. Пристроившись у открытой печной дверки, Рощин горячо доказывал взводному Володину, что война на Тихом океане не исключает возможности нападения Японии на Советский Союз. Помощник командира батареи Грищенко с упоением спорил со звукотехником Хорошавкиным, на какую наживу лучше берется сом.

Поздоровавшись со всеми, Бурлов подошел к капитану.

— Что случилось?

Курочкин загадочно взглянул на него и улыбнулся:

— На фронт еду.

Бурлов долго молчал. «Вот где выход для меня. Надо настаивать, проситься», — думал он.

— А кого командиром батареи назначают? — спросил Бурлов.

— Я рекомендовал Рощина. Командир дивизиона, кажется, тоже такого мнения.

— Политработников не направляют?

— Ага, заело! — засмеялся Курочкин, но, взглянув на осунувшееся лицо Бурлова, обеспокоенно спросил:

— Ты болен?

Тот медленно достал из кармана гимнастерки сложенное письмо и подал Курочкину. Командир батареи быстро развернул его. Сначала он хмурился, потом слегка побледнел.

Угнетенное состояние командира батареи и политрука передалось остальным, и споры затихли. Взглянув на Курочкина, Рощин подошел к нему. Капитан молча подал письмо.

— Будем начинать? — спросил Федор Ильич.

Командир батареи резко встал и шагнул вперед.

— Товарищи командиры, — глухо заговорил он. — Сегодня мы собрались скорее на беседу, чем на совещание. Я и Грищенко завтра убываем в распоряжение начальника артиллерии армии. В командование батареей временно вступает старший лейтенант Рощин. Если попаду на фронт, товарищи, даю слово командира, что не заставлю вас краснеть за бывшего сослуживца. Дальний Восток был для нас хорошей школой. Хасан, Халхин-Гол, наконец, последние полгода дали многое. Эта мертвая полоса останется в памяти навсегда… Вчерашнюю провокацию японцы проводили перед фронтом всей армии. На два пункта — высоты Малютку и Ближнюю — произвели нападение целыми ротами. Это заставляет нас еще раз и очень серьезно проверить боеготовность и систему обороны всех пунктов…

После совещания Бурлов с командирами взводов: отправились на проверку, а Курочкин и Рощин остались в блиндаже.

— Когда начнешь принимать батарею? — спросил Курочкин.

— Принимать не буду, Виктор Захарович, и так все ясно, — ответил Рощин. — Утром командиры взводов доложат — и все, можно ехать.

— Анатолий! — чуть слышно проговорил Курочкин. — Если со мною что случится… Ты подожди, все может быть. Помоги Марии устоять. Их там пятеро…

* * *

Разведчики прорывали узкие, глубокие щели для телефонного кабеля. И хотя мерзлая земля поддавалась нехотя, ежедневную норму батарейцы выполняли к обеду.

Когда Ошурин крикнул «перекур», Новожилов отыскал глазами Калмыкова и направился к нему. «Знает или нет про статью старшего политрука?»

Вдоль вырытой Калмыковым траншеи метровыми шагами ходил Федорчук и колом промерял ее глубину.

— Ревизию проводишь? — засмеялся Новожилов.

— Не верит. Имеет полное право, — безобидно ответил Калмыков.

— Понимаешь, — обратился Федорчук к Новожилову, — спрашиваю, скильки? Семнадцать метрив, каже. Я и не повирыв. Промерил — правильно. Тильки на два метра меньше меня. Сухый, а жиловатый, — хлопнул он Калмыкова по плечу.

— Больно, Денисыч, — засмеялся Калмыков не столько от шутки Федорчука, сколько оттого, что чувствовал себя равным с этими двумя бойцами.

— Давайте закурымо, — предложил Федорчук, доставая кисет.

— Идемте к костру, там уже ждут, — забеспокоился Новожилов, оглядываясь на собравшихся у костра батарейцев.

— Идемте, — согласился Федорчук. — Дывысь, Давыдова с Петром Варовым всю Комсомольску гвардию собрала. И старший лейтенант там.

— Давайте-ка, Петр Семенович, читайте, — раздалось несколько голосов, когда они подошли к остальным.

— Сегодня центральных нет. Только дивизионная, — ответил Новожилов, доставая газету.

— А ну-ну, читай!

Калмыков, свернув цигарку, искал глазами, у кого бы прикурить.

— Шо ты такий жадный на курево? — недовольно прошептал Федорчук, заметив взгляды Калмыкова. — На, прикуривай!

— «За эти месяцы в наших частях выросли тысячи бесстрашных, отлично владеющих оружием бойцов, — читал Новожилов. — В подразделении, которым командует товарищ Рощин, заслуженно славятся воины-коммунисты Ошурин, Новожилов, Федорчук, комсомольцы Сергеева, Варов, Давыдова, бойцы Земцов, Иванова. Еще недавно отстававший шофер Калмыков, по собственному почину, вместе с другими шоферами оборудовал ко Дню Красной Армии газогенераторную автомашину для подразделения…»

Калмыков вскинул голову. Ему хотелось крикнуть: «Покажи, как там написано!» — и он судорожно затянулся дымом.

— «Но есть среди нас отдельные бойцы, — продолжал читать Новожилов, — которые забывают о своем долге перед Родиной. Красноармейцы Огурцова, Кривоступенко не поняли, что честью каждого бойца должно быть право заявить: мой участок, моя техника, мое оружие в полной боевой готовности. Боец-дальневосточник! Пусть твоя рука крепко сожмет оружие! Жгучая ненависть к врагам должна сделать тебя стойким защитником Отчизны!»

Новожилов молча оглядел бойцов и добавил:

— Написал старший политрук Бурлов.

— Про нас. Смотри ты!

— Правильно все. Хорошо!

— Конец перекура, товарищи, — объявил Ошурин. — По местам!

Калмыков, никого не ожидая, быстро направился к своей траншее. Новожилов догнал его и подал сложенную маленьким квадратом газету:

— Возьми, Никифорович. Такие случаи в жизни не часто бывают.

Калмыков молча взял газету и засунул в боковой карман шинели. «Неужели правда? Да, какое же я имел полное право ругать Новожилова?» Поверил он только тогда, когда прочитал тайком статью сам. «Что же это такое? Может, кто другой? Так нет!.. Вот же: шофер красноармеец Карп Никифорович Калмыков. Это что же такое?»

Захлестывала Калмыкова радость, а высказать ее никому не решался.

6

В маленькой комнате с зелеными портьерами на окнах стоял полумрак. Близоруко наклонясь к низенькому столику, Карцев раскладывал пасьянс. Долгополов, дымя папиросой, вперил взгляд в висевшую на стене карту. Чем бы он ни был занят, что бы ни делал, в подсознании всегда стояла эта большая карта, где линия из коричневых флажков с пауком свастики, извиваясь змеей, обогнула длинной полудугой Ленинград, захлестнула Новгород, вплотную приблизилась к Москве и, чуть не обвившись петлей вокруг Тулы, сползала на юг, к Таганрогу. Словно стремясь навстречу коричневым, желтые флажки с красными кружочками растянулись по маньчжурской границе.

— Что передавали? — не отрываясь от пасьянса, спросил старик.

— Берлин сообщает, что сильные морозы несколько отодвинули сроки занятия Москвы, — вяло ответил Долгополов. — Сейчас в основном линия фронта выравнивается для сокращения протяженности позиций. А Москва передала, что ими полностью освобождены Московская, Тульская и часть Тверской[9] областей, что немцы несут большие потери.

Он умолк. Потом, вскочив с кресла, выкрикнул:

— Невероятно! Вранье! Большевистские бредни. Некому и нечем… — но в его голосе слышались сомнение и отчаяние.

— Да-с! — задумчиво вздохнул Карцев, отодвигая карты и останавливая взгляд на Долгополове. — Мы, князь, в Сибири в двадцатом году, казалось, всех коммунистов уничтожили. А потом едва успели ноги унести… Я реалист, на иллюзии не уповаю, — лицо его стало черствым. — Военный и экономический потенциал России велик, и вся суть в том, насколько сумеют коммунисты его использовать. Фюрер наступил им на хребет, необходимо теперь же рубить и конечности, а то может повториться прошлое. Для этого нужны здесь Рундштедты и Боки, а не чванливые Умедзу…

Появившийся в дверях старый слуга тихо прошамкал:

— Фон Петерсдорф.

Князь бросил взгляд на Карцева, тот утвердительно кивнул головой.

— Проси! — приказал Долгополов.

Петерсдорф вошел стремительно. Его рот скривила застывшая улыбка, маленькие острые глазки смотрели холодно.

— Фаше префосходительстфо, рад фидеть фас! — еще с порога сухо проговорил он. При желании помощник германского военного атташе мог говорить по-русски сносно, но на этот раз не считал нужным следить за произношением и безбожно коверкал русские слова. — Как пожифайт фи? У меня, господа, большой нофость. Наши фойска заняли еще один большефистки город.

— Признателен вам, господин фон Петерсдорф, и радуюсь успехам вашей армии, — мягко прошелестел Карцев, предлагая немцу диван. — Успехи вашей империи — наши упования.

— О-о, конетшно, господин Карцеф, — согласился Петерсдорф и, взглянув на Долгополова, добавил: — Князь, наферно, будет скутшно с нам?

Долгополов откланялся и вышел. Его продолговатое лицо передернулось от оскорбления.

— Господин Карцеф, представляемый фами введений есть отшень плохой — нетошный, — недовольно заговорил Петерсдорф. — Эти зведений фи не получай, а собираль то, тшто фибросиль большефики. Мне нужны тошний зведений о резервах дальнефосточной армий, о переброске фойск на ефропейский фронт, о интенсифность Фладифостокски порт.

Выслушанная нотация заставила Карцева измениться в лице, но он промолчал. Прошло то время, когда Петерсдорф, вежливо улыбаясь, выспрашивал то, что интересовало немцев. Теперь он приказывал, а штаб белогвардейского центра служил ему так же, как и японскому разведывательно-диверсионному отделу.

— Смотрите, генераль, фи можете остаться, как гофорится — на бобах, — предупредил в конце беседы Петерсдорф. — Япония фас фибросит, мы — не подберем.

7

Земцову вместе с Новожиловым и Федорчуком пришлось прокладывать запасную телефонную линию на командный пункт генерала Николаенко. Здесь, в буреломе Глухого урочища, они натолкнулись на берлогу. Втроем им удалось убить медведя.

В батарею возвратились поздно, но довольные.

— Принимай, начальник, мясо! — крикнул Новожилов батарейному повару.

Кривоступенко долго и осторожно осматривал медведя. Потом вдруг заупрямился:

— А може, вин больной? Фельдшер нужен.

В это время на кухне появился Бурлов. За последнее время он сильно похудел и посуровел. Приход его обрадовал бойцов.

— Кому фельдшер нужен? — спросил он. — Этой туше? Сойдет и так. Только по норме, — предупредил он Кривоступенко. — Есть новость, — повернулся он к бойцам. — Сегодня судили двух шпионов, которых тогда задержали. Один оказался изменником, в 1932 году убежал в Маньчжурию от суда. Сын бандита — кулака Козодоя…

— Як вин сказав? — схватив за плечо Варова, переспросил Кривоступенко. Кого судили?

— Бандита Козодоя и еще одного. — Варов сбросил его руку. — Ошалел, что ли? Впился когтями, как медведь…

— Не расслышал, — буркнул Кривоступенко и заспешил к котлам.

…Двенадцать лет скрывал Кривоступенко свою прошлую жизнь. В двадцать девятом году односельчане раскулачили его отца, старого Козодоя — бывшего махновца.

Затосковали два младших сына Козодоя. Подожгли они в волчьей злобе колхозные сараи. Брат ушел, а он, Ефим, далеко уйти без коня не сумел. Поймали в Дибривках и посадили в холодный амбар до рассвета, а охранять поставили комсомольца-ровесника. Заболел со страху живот у Ефима. Открыл двери ровесник, но закрыть уже не смог: в спину его глубоко засел зубок от бороны.

Затерялся след Ефима Козодоя. Появился он в Часов Яре под фамилией Кривоступенко и притих. Только изредка, не сдержав ярости, швырнет в машину болт или замкнет электролинию. Испугался в 1940 году пристального взгляда земляка, кинулся в Новосибирск. В 1941 году его направили на Дальний Восток — служить в армии. Обязанности свои он нес ни шатко, ни валко. Бранил японцев по своей, особой причине тратят зря дорогие денечки…

Знал, не один он ждет этого дня, только расползлись, притаились до лучшего часа, чтобы хлебом-солью встретить атаманов. Пугали только окружающие люди: недоверчивы с началом войны стали, беспощадны. Хотя и надежно, казалось, укрылся, а не покидало ни на минуту опасение за свою жизнь. Знал Ефим, что брат в Маньчжурии, но не верил, чтобы возвратился в такое время. Может, раскопал что комиссар? — думал Кривоступенко, сжимая кулаки.

* * *

После обеда Калмыков вышел из землянки и бегом направился в котлован к своей машине, запорошенной поутру выпавшим снежком. Куривший около кухни Новожилов понимающе усмехнулся и одобрительно кивнул головой. Калмыков беспокойно оглянулся кругом. «Вот это да! А если бы кто другой увидел? Засмеют… Все одно, не имею теперь никакого полного права, чтобы техника грязная была».

Возвратился Калмыков в землянку довольный, хитровато поглядывая на шоферов.

— Ну как дела, Карп Никифорович? — встретил его Ошурин.

— Все в порядке, товарищ старший сержант! Ходил машину смотреть, — смущенно признался тот.

Однако хорошее настроение его продолжалось недолго. Принесли почту, Калмыков получил письмо и загрустил.

— Чего зажурився, Никифорович? — подошел к нему Федорчук. Може, дома плохо?

— Да нет… Просто так, — неопределенно отозвался Калмыков.

— Бувае и просто так, — согласился Федорчук. — Я в двадцать восьмом году молотобойцем работав в Макеевке. Приихав до дому в отпуск, а сестра жалуется, шо кулацкий сынок Рудыка проходу ей не дае и ворота дегтем мазать обищае. А сама плаче. Зло мэнэ взяло. Вечером пиймав его около ворот своих и побыв, а вин взяв и помер через ныдилю. Спугався я и до конца отпуску уехал. Мисяц миста соби не находыв. Потом пишов к секретарю партийной ячейки и все рассказав. За незаконное уничтожение классового элемента хотилы исключить. Тильки и помогло, шо цэй элемент, оказалось, умер по своей воле, просто так.

«К чему это он? А что если действительно сходить к политруку?» — подумал Калмыков и незаметно взглянул на Федорчука. Но тот, как ни в чем не бывало, деловито свертывал самокрутку. Калмыков вышел и медленно направился к начсоставскому блиндажу.

В блиндаже, кроме политрука, никого не было. Калмыкову он показался сердитым.

— Вот, значит, пришел, — нерешительно проговорил шофер.

— Правильно сделали, товарищ Калмыков. Садитесь, — предложил Бурлов.

На столе лежала фотография, с нее на Калмыкова смотрели молодая, круглолицая женщина и большеглазая девочка. «Должно быть, семья», — подумал он.

Заметив его взгляд, Бурлов пододвинул карточку.

— Жена… Была… Умерла, — пояснил политрук, Калмыков быстро взглянул на Бурлова.

— Давно умерла? — спросил он.

— Двадцатого декабря. Письмо получил, когда японцы танки пускали.

Шофер поднялся.

— Извините, разрешите мне идти.

— Вот тебе на! — остановил его Бурлов. — Сейчас поре почти у каждого есть. А у вас как с семьей? Дети большие?

— Большие.

От политрука Калмыков ушел, когда бойцы уже поужинали. На кухне он присел возле Кривоступенко и дружески хлопнул его по плечу:

— А ну-ка, черпачок дырявый, дай-ка двойную папку! Имею полное право. Лично с товарищем старшим политруком совещание имел.

— Ого, як ты попэр в гору! — хмуро отозвался Кривоступенко, — Дывысь, як бы опять в тюрьму не попав, або на Соловкы.

— Все может быть, — проговорил задетый за живое Калмыков. — Не исключена возможность, что и ты туда попадешь.

Кривоступенко слегка побледнел и взглянул на Калмыкова настороженными глазами: Потом, неестественно рассмеявшись, спросил:

— Все, мабуть, мене ругае?

— Ругает, — соврал разозленный Калмыков. — Даже комиссару в дивизион звонил. Спрашивает меня: «Ну как, Карп Никифорович, достоин Кривоступенко тюрьмы?» Я отвечаю: «Имеет полное право. Чуждый элемент, говорю, на кухне».

— Ты, сявка базарна, язык попридержи, — Кривоступенко угрожающе приподнялся. — Знай, шо болтать.

— Чего ты осатанел? — остановил его Калмыков. — Оказывается, быстро заводишься! Дай-ка лучше кусочек мяска. — Но, взглянув на позеленевшее лицо повара, Калмыков оборвал шутки. — Заболел ты, что ли?

— Есть маленько, — рассеянно отозвался Кривоступенко.

Кривоступенко вышел из кухни вслед за Калмыковым, направившимся к машине: «Чего это он в темноте возится? Все с газочурочной выслуживается», — зло усмехнулся Кривоступенко и свернул в землянку батарейного коммутатора.

— Здоров, Антонович! — бросил он с порога телефонисту. — Як бы побалакать с передовым пунктом? Всю посуду перетаскалы. Може, к ным шо попало?

— Это можно, — ответил Попов. — Льгов! Галкин? У вас из Кривоступенковой материальной части нет ничего? Нету?

— Ты Селина спросы, або Рязанцева, — подсказал Кривоступенко. — А цей не знае.

— Льгов! А где двадцать второй? Отдыхает? А Рязанцев? Тоже?

— Жаль, — вздохнул Кривоступенко. — Добре, завтра узнаю.

— На остальные пункты звонить? — спросил Попов. — Может, там что найдем?

— Не треба. Там я уже собрал, — Кривоступенко поспешно вышел.

Оглянувшись кругом, он шмыгнул в кусты. У толстого полусгнившего пня остановился, достал из узкого дупла завернутые в бумагу винтовочные патроны, спрятал их в карман и начал осторожно обходить автомашину Калмыкова.

«Кого там носит?» — подумал Калмыков, прислушиваясь. Но кругом было все тихо. Собрав наощупь инструмент, он сложил его под сиденье. Снова послышалось осторожное потрескивание валежника. Подхватив ломик, Калмыков осторожно пошел на шум. Шагов через двадцать он заметил следы и чуть ли не бегом направился по ним. Неожиданно впереди увидел метнувшегося за дерево человека. «Кричать? Нет, возьму сам». Он сделал еще несколько осторожных шагов.

— Тю, цэ ты? — неожиданно раздался испуганный шепот.

— Кривоступенко?! — изумленно выдохнул Калмыков. — Ты что здесь мотаешься?

— Пидожды, помовчи, — шептал тот. — Умру зараз с переляку[10]. — Лицо его было бледным, испуганным. Понимаешь, табаку нема. Я и надумав сходить в одно мисто. — А в голове заметались мысли: «Ножом пырнуть, что ли? Он, гад, юркий, вывернется… Нужно подальше отвести, потом отвязаться».

— Где это ты сообразить хочешь?

— Чего? — переспросил Кривоступенко. — А-а, табак? Найшов мистечко. Только ты смотри! Никому ни гу-гу, — погрозил он пальцем.

— Да ты брешешь, должно? Где это водятся такие места?

Кривоступенко промолчал. Потом, меняя тему разговора, насмешливо проговорил:

— Хитрый, видать, наш политрук. Нема того, щоб прямо сказать: все равно, мол, придется досиживать. А вин — статеечку, разговорчики, щоб сбить с толку…

— Ты это к чему, черпак, клонишь? — придвинулся вплотную к повару Калмыков.

— Та ни к чему. Чего ты окрысывся? Просто пидслухав сегодняшнюю балачку политрукову, — уже как бы нехотя отозвался Кривоступенко.

— Какие такие балачки? — угрожающе, но уже с явной тревогой спросил Калмыков.

— Це длинное дило, — Кривоступенко снова оглянулся. — Но колы-небудь расскажу. Да хоть и сейчас. Знаешь, шо? — переходя на шепот, продолжал он. — Ходим за табаком и по дороге побалакаем?

Калмыкова, очевидно, не обрадовало это приглашение. Думая о чем-то своем, он спросил:

— А далеко идти?

— Один час — и мы дома. Ни одна собака и не побачыть и ничего не узнае.

Шофер тряхнул головой и, сунув в снег ломик, сказал:

— Хорошо. Идем.

Минут десять они шли молча. «Ухарь! Табак, наверно, на жратву меняет… Но что мог сказать политрук? Почему придется досиживать?» — тревожно думал Калмыков. Первым заговорил повар:

— Я носил пробу и пид дверями слыхав разговор политрука по телефону. Спрашивал: «Всих, кто из тюрьмы, отправить на Соловки? Це добре, — каже, — а то воны и тут воры та жулыки». У них як человек спиткнувся, не пид ихню дудку — все. Не угодив я политруку пробою в первый день — дав мало — шабаш!

— Врешь ты все, с пробой не так было! — оборвал его Калмыков.

Кривоступенко перевел разговор на свои дела. Они незаметно добрались до Чуркиной сопки, где размещался передовой пункт.

— Ты побудь внизу, а я схожу на энпу, позвоню Ошурину, скажу, что дошлы.

— Разве Ошурин знает?

— А як же? — соврал Кривоступенко. — Ты думаешь, ему курева не надобно? Мы с ним договорились, шо на час-пивтора я смотаюсь.

Оставив Калмыкова у подножия высотки, Кривоступенко двинулся вперед торопливо, но бесшумно. Метров за пятнадцать от пункта, где дежурили разведчики-слухачи, он остановился и, тяжело дыша, внимательно всмотрелся в темноту зарослей. Посеребренные луной верхушки молодых березок застыли, не шелохнутся. Кривоступенко лисьим шагом направился к окопу, но дозорный уже заметил его.

— Стой, пропуск! — донесся тихий окрик.

— Це я, — негромко крикнул в ответ Кривоступенко и, преодолев в три прыжка оставшееся расстояние, соскочил в окоп. С японской стороны хлопнуло два выстрела «на слух». Пули шлепнулись о мерзлую землю где-то рядом.

— С ума сошел, что ли? Или за тобой кто гнался? — сердито пробурчал разведчик Галкин. — Говорю: «пропуск», так и отвечай, а то летишь кубарем. До греха недалеко.

— Перелякався, страшно дуже, — оправдывался Кривоступенко. — А як ты крикнув, то и зовсим душа в пятки нырнула. Думаю: зараз бабахне… А де Селин и Рязанцев?

— Отдыхают в землянке. А тебя зачем прислали? Я же сказал, что посуды у нас дет.

Но Кривоступенко словно не слышал его. Он тихо приоткрыл тяжелую дверь блиндажа.

— Дывысь, и правду сплять! — Оглянувшись на Галкина, повар незаметно накинул петлю запора и сунул в проушину болт.

— Глухой, что ли? — сердито спросил Галкин. — Чего пришел?

— Сейчас доложу, — отозвался Кривоступенко, приближаясь к Галкину. Он нащупал в кармане шинели бритву.

Облокотившись локтями о бруствер окопа, Галкин смотрел в сторону границы, вслушиваясь в ночную тишину. Кривоступенко протиснулся в узком окопе за его спину. Навалившись на Галкина, он сильно дернул за верх подвязанной ушанки его голову к себе и рывком полоснул бритвой по горлу. Захрипев, Галкин обмяк и осел на дно окопа.

— Вот так. Теперь знаешь, зачем пришел, — спрятав бритву за голенище сапог, Кривоступенко обшарил карманы Галкина. Нащупав кошелек, торопливо достал его и, не разглядывая, спрятал в карман. Потом выпрямился, осмотрел руки и бережно взял с бруствера винтовку. Легко выпрыгнув из окопа, он свернул в густой кустарник и направился к границе. Вдруг его слух уловил быстрые шаги.

— Ты куда? Там же граница! — услышал он громкий шепот Калмыкова.

— Знаю, куда иду, — зло отозвался Кривоступенко, останавливаясь у толстого дуба.

— Ну, а где же табак? — нетерпеливо спросил Калмыков.

Повар беззвучно рассмеялся и достал из кармана пачку махорки:

— Закуривай. Через час папиросами угостят. Там и накормят и напоят…

Калмыков побледнел, губы его дрогнули:

— Да ты что…

— Вот что, дружище, — перебил его Кривоступенко. — Дорога теперь одна: через границу — на свободу. Возврата тебе нет: я прирезал одного на пункте.

— Так вот за каким табаком ты меня звал! Ах ты, шкура гадючья, — прошипел Калмыков и бросился на Кривоступенко. Но тот выставил вперед штык. Глухой болезненный крик огласил вечернюю тишину. Калмыков пластом свалился на землю.

Из-за сопок показалась луна. Кривоступенко что есть силы шарахнулся к границе, но, заметив приближающуюся овчарку, присел на колено и прицелился. По границе гулко прокатился звук выстрела.

Часть вторая

Мертвая полоса

Глава шестая

1

Начало 1942 года принесло советским людям новые радостные вести. После разгрома гитлеровских войск под Москвой Красная Армия успешно продолжала контрнаступление.

В январе на ряде участков фронта поспешный отход гитлеровцев превратился в бегство. Они бросали танки, артиллерию, автомашины…

В феврале контрнаступление советских войск продолжалось.

— И все же Япония продолжает верить в Гитлера, — отметил Савельев. — Генерал Умедзу снова перемещает соединения: подтягивает ближе к границе. Делается это, конечно, не без учета летних планов Германии. Сейчас основательно готовится. По данным штаба фронта, в его распоряжении тысяча танков, полторы тысячи самолетов и столько же орудий и минометов. Нужно, Николай Константинович, — обратился он к начальнику артиллерии, — посмотреть и наш план с учетом этих данных; кое-какие артчасти, может быть, придется переместить…

— Слушаюсь, Георгий Владимирович! Я над планом уже работаю. Когда уточню, доложу вам.

В кабинет быстро вошел начальник штаба.

— Передали из штаба фронта подробности капитуляции Сингапура, — доложил он. — По сведениям японской службы информации, союзные войска потеряли пятнадцать тысяч убитыми и девяносто шесть тысяч пленными, в том числе свыше двадцати пяти тысяч англичан. Японцы захватили четыреста пятьдесят танков, шестьсот тридцать орудий, четырнадцать тысяч автомашин. Уничтожен пятьсот пятьдесят один самолет.

Разговор перекинулся на положение южных фронтов. Командующий и генералы подошли к карте, где над Сингапуром был уже прикреплен японский флажок.

— Тодзио решил одну из основных своих задач, — заметил Савельев. — Япония окончательно вышла на простор. Помехой ее планам является сейчас только военный потенциал нашей страны.

— Теперь путь к островам южных морей и Индийскому океану у нее открыт, — подтвердил Николаенко, черкнув пальцем через Малаккский пролив. — Это — военные материалы, продукты питания, господство в водах Южно-Китайского моря.

В кабинет, читая на ходу написанный на машинке лист, вошел Смолянинов.

— Ну как, Виктор Борисович? — спросил командующий.

— Есть! Буква в букву. Перепечатал и сдал в типографию.

— Читайте, читайте, Виктор Борисович, — заторопил начальник артиллерии.

— Приказ Народного Комиссара Обороны. 23 февраля 1942 года. № 55. Город Москва, — торжественно начал Смолянинов. — Товарищи красноармейцы и краснофлотцы, командиры и политработники…

Савельев прикрыл глаза. Перед ним встала Москва: необычная, суровая, затемненная, какой он ее запомнил в день отъезда на Дальний Восток.

— …Теперь судьба войны будет решаться не таким привходящим моментом, как момент внезапности, — продолжал читать Смолянинов, — а постоянно действующими факторами: прочность тыла, моральный дух армии, количество и качество дивизий, вооружение армии, организаторские способности начальствующего состава армии.

— Подожди, Виктор Борисович. Прочти еще раз это место, — попросил Савельев.

Дочитав приказ. Смолянинов подал его командарму.

— Не рискнуть ли, Георгий Владимирович, потревожить авиаторов? Без них, пожалуй, к утру не успею разослать, а надо, обязательно надо, — попросил бригадный комиссар.

— Нельзя, Виктор Борисович, — возразил Савельев. — Совсем запретили полеты в пограничной зоне, даже на У-2. Придется посылать командиров-направленцев на мотоциклах.

На столе командующего зазвонил телефон.

— Слушаю. А-а, Зина! — оживился Савельев. — Добрый вечер, дочка. Ночь? Ну уж и ночь! Второй час? Иду, иду. Что? Звонишь не из дому? А откуда? Из Сабурово? Какая нелегкая занесла туда? А, служба? Тайна? Ну да, ну да, дочка! Нет, сейчас отправлюсь отдыхать. Теперь, правда, домой не хочется идти, — скучно проговорил Савельев. — Думал, тебя увижу. Завтра вечером? Нет, дочь, увидимся, значит, после… Хотя вот что! Ты задержись там на денек. Я завтра поеду туда и встретимся. Где ты остановилась, в ДКА? Вот и хорошо. До свидания. — Савельев положил трубку и, обратившись к Смолянинову, посоветовал:

— Идите домой, Виктор Борисович. Вас семья ждет, в кои дни к ней заглядываете. Мы уж, холостяки, поплетемся в гостиницу, дома как-то неприветливо, пусто… Вообще, правильно сделали, Виктор Борисович, что не отправили семью. Я уж давно написал Евгении Павловне, чтобы возвращалась. Хотел дочку ей обратно отослать, а потом передумал, — смущенно признался он.

— А мне, Георгий Владимирович, разрешите истребовать Соф Кирилловну? — спросил Николаенко.

Ишь чего захотел, старый лафет! — пошутил. Савельев. — За свою семью я отвечаю перед собой. А за вашу — перед вами и перед правительством.

— Я вас уволю от ответственности передо мной. А приедет моя Софья Кирилловна — она уволит вас и от ответственности перед правительством.

— Ну, если так, можно подумать. Как вы, товарищ член Военного Совета?

— Пожалуй, можно будет попытаться, — улыбнулся Смолянинов и, переходя на деловой тон, заговорил о другом.

— Нужно, по-моему, разрешить частям направить команды в тайгу на охоту. Ну хотя бы в Чугуевский район. Одному полку я разрешил послать пробную команду, недавно они возвратились. За месяц шесть медведей и одиннадцать кабанов убили: А весной, вдобавок, рыба пойдет.

— Ну? — оживился командующий. — Пиши меня первым, — пошутил он и серьезно добавил: — Дело хорошее и нужное. Подсобные хозяйства дают мало. Да и хозяйственники нерачительны, — обратился он к начальнику тыла. — Заготовьте приказ. Дополнительные продукты должны идти в первую очередь на боевые порядки, потому что трудно в окопе зимой на одной пайке. Предложению Виктора Борисовича придайте законную силу, не ожидая формального утверждения, как вы любите делать. Районы охоты разведайте и распределите между соединениями.

2

В начале марта премьер-министр Тодзио вызвал генерала Умедзу в Токио. Сложная военная обстановка на Западе, опьяняющие успехи имперского флота на Юге — все это делало необходимым заслушать главнокомандующего Квантунской армией.

Премьер и командующий были почти ровесники, но составляли прямую противоположность друг другу. Пятидесятилетний Тодзио выглядел моложе своих лет, был властолюбив, весьма энергичен, подвижен и смел. После окончания Академии генерального штаба он сменил до десятка должностей и государственных постов. Получив первый генеральный чин, он уже через пять лет был военным министром. И все же Тодзио был больше искусным политическим деятелем, чем генералом. Умедзу же был дальновидным, уравновешенным, осторожным военачальником. Эти два генерала ценили и уважали друг друга за высокие деловые качества.

Сидя против премьер-министра, командующий Квантунской армией третий раз перечитывал положенную перед ним телеграмму:

«Для Японии, если она чувствует себя достаточно сильной и обладает достаточным количеством противотанкового водружения, этот год представляет самую удобную возможность напасть на Россию, которая никогда больше не будет такой слабой, как она является теперь.

Суммируя, скажу следующее: внезапное и успешное нападение на Советскую Россию отразится очень благоприятно для держав „пакта трех“ на дальнейшем ходе войны. Чем раньше осуществится это участие в войне, тем лучше. Как и прежде, цель, естественно, должна заключаться в том, чтобы Германия и Япония встретились на Транссибирской железной дороге… В результате краха России позиция держав оси на международной арене настолько гигантски возрастет, что вопрос поражения Англии, т. е. полного уничтожения британских островов, станет лишь вопросом времени.

Примите Ваше превосходительство… фон Риббентроп».

Премьер с нетерпеливым ожиданием смотрел на Умедзу. Но тот не торопился высказывать свои мысли. Оставив телеграмму, он сложил руки на лежавшей на коленях сабле и опустил взгляд на пол. За ним стояла миллионная армия, армада танков, артиллерия, авиация. Но хватит ли этого, чтобы не только безусловно сломить оборону русских, но и разгромить их? Пять дней назад генерал Сато донес, что перед фронтом его группы за несколько месяцев выросла стена: надолбы, проволока, мины, доты, бесконечные линии окопов. Умедзу предполагал, что еще до прорыва обороны Сато потеряет из трех солдат двух. Русские — достойный, требующий осторожного подхода противник…

Главнокомандующий встал и, опустив руки, тихо проговорил:

— Я считаю, генерал Тодзио, что к удару и моя армия и империя не готовы. Русские не позволят повторить, во всяком случае, сейчас, ни Порт-Артур, ни Пирл-Харбор.

— Лучшая армия в мире не может считаться с русским барьером. Советы заняты войной против Германии и серьезного сопротивления оказать не могут, — в возражении Тодзио звучали самолюбие, властность, выношенная десятилетиями вера в империю.

— Не будем преувеличивать… Военный потенциал русских входит сейчас в нормы военного времени. Германские войска вынуждены были не только приостановить наступление, но и отойти на двести-триста километров.

— Да, но это же стратегический маневр…

— Маневр для правительств других стран, для общественного мнения, но не для нас — военных. Нам для того, чтобы сломить сейчас сопротивление русских, потребуется дополнительно перебросить войска из Кореи, Внутренней Монголии и даже из Японии.

Тодзио быстро заходил по кабинету. Он не мог не согласиться с Умедзу.

— Я далек от мысли, что русские могут победить. Но наш час еще не настал, — заметив колебания Тодзио, добавил главнокомандующий. — Вспомните трех великих людей, живших в семнадцатом веке: Ода Йобунага, Тойотоми Хидейоси и Иэясу Токугава, — задумчиво говорил главнокомандующий. — Предание говорит, что вопрос о непоющей кукушке они решили бы, так: Ода Нобунага сказал бы: «Если кукушка не поет, убейте ее», Тойотоми Хидейоси сказал бы: «Если кукушка не поет, заставьте ее петь», а Иэясу Токугава сказал бы: «Если кукушка не поет, давайте подождем, пока она запоет». Последнее и есть мудрость… Нужно выжидать более благоприятного положения, — убежденно закончил главнокомандующий.

— Да, нужно выжидать!.. — согласился Тодзио.

Умедзу поклонился и собрался выйти.

— Через десять минут у меня должен быть германский посол, — взглянув на часы, быстро проговорил Тодзио. — Прошу вас остаться.

Умедзу вторично поклонился и, опустившись в кресло, закрыл глаза.

* * *

…С прогулки германский посол Отт возвратился утомленным, но посвежевшим. Угнетающее его все эти дни болезненное раздражение хотя и не исчезло совсем, но притупилось. Отт мог еще объяснить, почему армия замедлила продвижение: необычные и трудные для войск холода, необходимость сосредоточения крупных сил для решающего удара по русской столице, наконец, все нарастающее сопротивление русских войск. Но то, что уже третий приказ фюрера о взятии Москвы не был выполнен, вызывало недоумение. А потом произошло что-то совсем необъяснимое: оставлен Ростов, армия отходит с поспешностью, похожей на бегство, горят танки Гудериана, потеряны Тихвин, Калинин. «Это что-то непонятное! Впервые за два с половиной года войны в Европе! Что это? Отступление?»

«Выразите настоятельное желание, чтобы Япония приняла решение в ближайшее время напасть на Россию», — стоял перед глазами текст телеграммы фон Риббентропа.

Осторожность японской политики была для посла понятна. Кому, как не ему, было знать, что японцы сами хотят владычества над миром. Отт ясно представлял себе, какие глубокие противоречия разделяют Германию и Японию. И все же другого выхода, кроме войны с Россией, у Японии нет. И захваченное в войне на океане и позиции в Китае — все полетит к черту, если в тылу останется сильная Россия…

Переодевшись, посол включил Берлин и уселся у камина. Ласкающее тепло и музыка успокаивали его. Отт любил Германию. Могущество и величие фатерлянда переполняли эфир: шумная мелодия маршей, торжественно уверенный голос диктора. «Да, мы — сила! Но русские?» — Отт нахмурился и рывком повернул переключатель. Словно назло ему Москва передавала о потерях войск фюрера.

— Русская служба информации скоро уничтожит всех немцев, — буркнул Отт.

Постучав, вошел атташе:

— Уже двадцать минут восьмого. К восьми вас приглашал Тодзио.

…В кабинете, кроме самого Тодзио, находились вице-премьер и командующий Квантунской армией. После обмена приветствиями Отт выжидающе посмотрел на премьер-министра. Тодзио сидел, сложив восковые руки на столе, и слегка качал головой, словно соболезнуя чему-то. Посол, наконец, не выдержал молчания и, тихо прокашлявшись, спросил:

— Господин премьер-министр, каково решение его величества императора Японии по вопросу войны?

Тодзио, взглянув на Умедзу, чуть заметно кивнул. Главнокомандующий резко встал и сухо проговорил:

— Господин посол, ход вашей кампании намного отстал от плана, хотя и опередил мобилизационные возможности нашей страны. Неосмотрительность вредна и непоправима в военном деле. Это вы чувствуете на собственном опыте. Тем более, когда на карту ставится судьба страны…

— Простите, господин главнокомандующий, о каком опыте вы говорите? — изменившись в лице, спросил Отт.

— Я говорю, господин посол, о московской операции, — жестко ответил Умедзу, глядя в глаза Отта. — Она не совсем удачно подготовлена и начата. Это печальный факт. Ни мы, ни вы не желаем его повторения.

Умедзу коротко, по-военному, поклонился. Отт долго молчал. Повернувшись к Тодзио, он, не скрывая раздражения, спросил:

— Господин премьер-министр, остается ли Япония верна общим стремлениям Тройственного союза?

Тодзио медленно поднялся и торжественно заговорил:

— Политика моей страны предопределена небом. Ничто и никто не в силах ее изменить, пока она не восторжествует… Империя является смертельным врагом России. Владивосток постоянно представлял собой угрозу с фланга в наших международных устремлениях. Сейчас наступает время устранить эту угрозу навсегда, — бледные тонкие губы Тодзио скривились в усмешке. — Цель Тройственного союза — цель Японии.

— Когда же императорская ставка считает возможным начать военные действия на Севере? — прямо спросил Отт, пристально глядя в глаза Тодзио.

Премьер-министр долго молчал.

— Если ход войны на Западе примет благоприятный для моей страны оборот, мы применим оружие для решения северных проблем… — он взглянул на Умедзу, этой весной.

3

После побега Кривоступенко на батарее не стало слышно привычных шуток, смеха. Разведчики ходили молчаливые, хмурые, злые. В свободное время собирались в укромных уголках по три-четыре человека и вполголоса о чем-то разговаривали. Любопытных из соседних подразделений встречали недружелюбно и на расспросы не отвечали. Только Бурлов и Новожилов внешне казались прежними.

Они все время старались быть с бойцами. Новожилов даже начал читать разведчикам вслух «Разгром» Фадеева, и они каждый вечер собирались около него.

После отправки Калмыкова в госпиталь и похорон Галкина Курочкин вынужден был оставаться до конца следствия в батарее.

— Поеду в штаб армии, буду просить мой перевод пока отставить, — сообщил он Бурлову.

— Знаешь, капитан, мы часто своему «я» придаем больше значения, чем коллективу, — в первый раз за все время разговора с Курочкиным вспылил Бурлов. — Я добился, я просмотрел! Есть, мол, «я» — фигура и «они» — коллектив — «пешки». Ты видишь в этом собственный промах: «Я не усмотрел!» А мне кажется, что тут нужно видеть больше — отсутствие хорошего коллектива. Поэтому и надеешься на свое «я» больше, чем на коллектив. Этот отщепенец жил вместе со всеми. А пришла кому-нибудь в голову мысль поинтересоваться: кто с ним рядом? Нет! Почему? Да потому, что узаконили аксиому: мы — командиры — воспитываем, они — бойцы — воспитываются. Коллектив и его ответственность где? Коммунисты, комсомольцы где? В нашем коллективе, если его правильно нацелить, достаточно сил, чтобы избежать повторения горького урока. А тебе нужно выполнять приказ и не торговаться. Я, может быть, больше тебя виновен.

Курочкин молчал. Потом, спутав Бурлову волосы, невесело засмеялся:

— Черт лохматый, гонишь?

— Советую, — серьезно ответил Федор Ильич. — Здесь мы и без тебя справимся.

Уезжал капитан ясным морозным утром. Рощин выстроил бойцов. Курочкин, по-старому, подошел к строю твердым, размеренным шагом.

— Смирно! — скомандовал Рощин и отрапортовал:

— Товарищ капитан! Личный состав полубатареи выстроен по вашему приказанию. Докладывает командир взвода старший лейтенант Рощин.

Курочкин остановился перед серединой строя и взглянул на шеренги.

— Товарищи! — бросил он приглушенным голосом в морозный воздух. — По приказу командующего армией я уезжаю к новому месту назначения. За время нашей совместной службы имелись у нас радости и печали, но только в последние дни мы испытали позор. Его тяжесть будет давить меня и жечь мою совесть до тех пор, пока я не смою его кровью врагов нашей Родины. — Лицо Курочкина было жестоким. — Но дело не только во мне. Этот презренный выродок жил вместе с вами. Почему же сотня глаз не могла рассмотреть его подлую душонку? Потому что мы еще не выработали в себе политического чутья к врагам, чувства ненависти к ним. Ненависть помогает нам разоблачать врагов и быть беспощадными в борьбе с ними. Правильно заметил сегодня, мне политрук: мы оказались близорукими. Почему погиб наш честный, преданный товарищ? Излишняя доверчивость привела к тому, что он погиб от подлой руки врага. Как мог попасть предатель на пункт, не зная пропуска? Только из-за нашего благодушия, из-за нарушения порядка. Почему мог этот предатель жить в нашем коллективе? Только из-за нашего благодушия, и беспечности. Я клянусь вам, там, в огне войны, отдать все силы, а если нужно — и жизнь, во имя победы моей Родины, моей партии, моего народа. Желаю вам, дорогие товарищи, больших успехов в вашей жизни.

4

Майор Танака собрал со стола бумаги и спрятал их в сейф. С минуту постоял в раздумье, подошел к завешенной карте и отдернул штору на западной ее части до Читы. Пройдясь по кабинету, остановился около сейфа и налил рюмку вина. Взглянув через нее на свет, выпил. Потом налил вторую.

Постучав, в кабинет протиснулся начальник гауптвахты и доложил, что русский перебежчик доставлен.

— Введи! — разрешил Танака.

Сильно прихрамывая на правую ногу, бочком вошел Козодой и заученно выпалил:

— Здравия желаю, ваше высокое благородие, господин майор императорской армии! Слава вашему царю! Его глаза беспокойно ощупывали фигуру Танака, пальцы рук мелко Дрожали. На лице застыла подобострастная улыбка. Танака, хотя и знал русский язык, удивленно и Непонимающе посмотрел на Козодоя. Появившийся следом переводчик быстро выдвинулся вперед и, поклонившись, пояснил:

— Он поздравляет вас, господин майор, и прославляет божественного императора.

— Хорошо. Ты будешь говорить, почему пришел? Говори правду. Я буду слушать.

— Так сказать, тяга к своим. Влечение души — бороться с комиссарами, — ощерясь, заспешил Козодой.

— Симпатии к нашему строю, господин майор, и желание бороться с коммунистами, — торопливо докладывал переводчик.

— Хорошо. Ты — молодец. Скажи, где стоит ваша батарея. Здесь? — Танака встал, подошел к карте и нарочно показал на кружок, обозначавший Читу.

— Так точно, вас-с-брод! Батарея располагается точно там!. А рядом полк, — одним духом выпалил Козодой, издали тыча пальцем в То место, куда показал Танака.

— Господин майор, он утверждает, что там, — доложил переводчик.

Углы рта у Танака опустились. Холодные глаза метнули искры. Он взял со стола длинную костяную линейку, подошел к Козодою и ударил по лицу. Из рассеченной щеки хлынула кровь.

Козодой, схватившись за лицо, ошалело шарахнулся назад. Стоявший сзади выводной с винтовкой наперевес, не раздумывая, кольнул его штыком. Одурев от боли, Козодой повалился на колени и завопил.

— Ваше благородие! Пан майор! Господин японец! За что?

Отделавшись легким ранением в ногу при встрече с нарядом пограничников, Козодой благополучно добрался до японских постов. Опасаясь, что его отправят обратно, он, смеясь и плача, выкрикивал, что знает все. За ночь перебрал в памяти все свои сведения и понял, что не знает даже батарею, из которой дезертировал. По его показаниям на утреннем допросе выходило, что у большевиков от Каменушки до Медвежки нет ни одного орудия, а снарядов батарейные машины навозили «тьму тьмущую». Потом, вспомнив, что комбат не успевал обойти боевые порядки батареи за день, он на вопрос Икари: «Где стоит батарея?» обвел на карте круг, прихвативший часть Маньчжурии, все Приморье и часть Японского моря. Исписав листов пятнадцать, Икари вышвырнул Козодоя, а доклад господину Танака построил на своих оперативно-тактических соображениях. Вышло все так, как нужно: показания перебежчика подтверждали данные, ранее накопленные Икари. Но майор Танака решил заслушать показания лично.

Козодой за это время понял: лучше всего признаться, что он, кроме сведений о батарее, ничего дать не может. Сейчас он полагал, что его бьют за обман.

— Я все, что знал, сказал, ваше высокое благородие. Я клянусь отцом и матерью. Ну, не знал, что для вас нужно было подсмотреть. Не погубите! Верой и правдой…

— Что эта свинья кричит? — раздраженно спросил Танака переводчика.

— Он молит о пощаде и обязуется честно вам служить.

— Отведите в камеру!

Козодою показалось, что майор приказал его расстрелять.

— Не убивайте! Не стреляйте! Господин милосердный! Сапожки буду целовать! — Козодой пополз на коленях.

— Что такое? — закричал Танака.

— Он думает, что вы приказали его уничтожить, — поспешно доложил переводчик.

— Скажите этому скоту, что его не будут расстреливать.

В ответ на донесение о «пленном» Танака уже получил приказ: «После допроса незамедлительно отправить в неприкосновенности в отряд Семьсот тридцать один». Вызвав капитана Икари, майор приказал ему:

— Выведите эту обезьяну на Офицерскую и снимите допрос на местности. Заставьте вспомнить все до мелочей… Возьмите с собою также маршрутных агентов. Пускай ознакомит их с зимними дорогами и расположением частей, если что-нибудь вразумительное удастся из него вытянуть.

5

В кабинете Умедзу собрались на военный совет генералы. Бросая нетерпеливые взгляды на дверь, они полушепотом переговаривались. Вдоль стены, плотно увешанной схемами и картами, медленно прохаживался командующий группой войск генерал-майор Сато. На сморщенном лбу его обозначались глубокие складки. Генерал слегка поеживался, словно от озноба. Сато чувствовал, как продуманный и детализированный до мелочей план наступательной операции его войск сейчас постепенно теряет стройность и последовательность. Темп продвижения казался медленным, продолжительность этапов операции — слишком растянутой, маневр соединениями в наступлении — излишне усложненным. Взгляд Сато метался по схемам.

«Первый этап: Глубина пятьдесят-шестьдесят километров: времени — двое суток; средний темп продвижения — двадцать — двадцать пять километров. Гм-м, это приемлемо!» — успокаивал он себя. Две стрелы, обозначавшие направления главного удара на первом этапе операции, прорезали остриями Уссурийск и Монастырище. Справа стояла надпись: Д-3. «На третий день моя армия выходит на рубеж: Уссурийск — Монастырище. На девятый день владивостокский аппендикс отсечен. Поворот правофланговых дивизий на юг, удар в направлении Артем — Сучан и — во взаимодействии с соседом — уничтожаю владивостокскую группировку русских… Маневр левым флангом на север, удар в направлении Ново-Покровки и — во взаимодействии с другим соседом — уничтожаю Иманскую группировку противника». — Сато перевел взгляд на схему артиллерийского обеспечения прорыва русской укрепленной полосы и дальнейшего продвижения войск на советскую территорию километров на пятьдесят от границы плотно покрывали прямоугольники, квадраты, линии, обозначавшие удары сотен орудий, бомбардировщиков.

— Плотность приличная! — шептал Сато.

Генерал Умедзу появился в кабинете в сопровождении генерального инспектора по обучению армии генерала Ямада, начальника штаба и принца Такеда. Главнокомандующий бегло взглянул на развешенные схемы, потом на присутствующих и повелительно бросил:

— Садитесь, господа. Генерал Сато, прошу!

Сато поклонился.

— В соответствии с вашим приказом, моя группа наносит удар в направлении Сабурова и рассекает Дальневосточный фронт пополам… — начал он.

Часто поглядывая на главнокомандующего и генерала Ямада, Сато называл города, села и даты, в которые предполагается их захват. Он излагал самое заветное — план победоносных действий своей армии.

— Если на Западном фронте Россия все еще, хотя и пошатываясь, стоит на ногах благодаря оперативному простору, то на моем направлении русские этого простора лишены. Владивостокская группировка русских войск вынуждена будет либо стать на колени и сдаться на волю победителя, либо погибнуть! — уверенно заключил Сато.

Главнокомандующий переглянулся с генералом Ямада, недовольно поморщился и спросил:

— Вы слышали о таком русском городе — Ленинграде?

— Ленинград? — переспросил от неожиданности Сато.

— Да, Ленинград! Который русские не сдают стоящим у его стен войскам Германии вот уже в течение полугода.

— Слышал…

— А вы думаете одной своей армией за девять дней поставить русских на колени? — Умедзу иронически усмехнулся.

— Я имел в виду одновременный удар всех армий и уничтожение русских при взаимодействии… Под вашим руководством, — смутился Сато.

— Признателен вам! — раздраженно перебил его Умедзу. — История и опыт Германии должны вас натолкнуть на мысль, что сопротивление русских будет предельно упорным. Его придется сокрушать огнем и поголовным истреблением. Вот к чему нужно готовиться, генерал Сато, а не к триумфальному шествию! Вы должны это чувствовать по стычкам на границе. Инциденты на Чертовой горе, высоте Малютке, на Сабуровском направлении стоили вам непозволительно дорого. А что вы получили? — Умедзу укоризненно повел головой. — Кроме того, вы должны предусмотреть вероятность партизанского движения на занятой территории, когда стреляет каждый неуничтоженный дом, сарай, забор. На вашем направлении стоит армия, управляемая сибирским волком — генералом Савельевым, с которым вы хорошо знакомы. Даже по неполным данным, ее артиллерийская и бронетанковая мощь за последние месяцы почти удвоилась. Вдоль границы они создали солидную линию укреплений. Русские войска приучены к окопу, тайге, маневру. В течение ночи целые соединения меняются позициями, частям меняют номера, а вы об этом узнаете в лучшем случае через полмесяца. По вашим данным, за зимний период в составе их фронта не произошло никаких изменений, а между тем через Читу в обоих направлениях проследовало до сотни эшелонов с войсками, — уже сердито выговаривал Умедзу. — Эти обстоятельства должны вас заставить продумывать операцию и действовать более осмотрительно, наверняка!

Главнокомандующий умолк и обвел взглядом присутствующих. Генерал Сато стоял у схем с вытянутыми по швам руками.

— Как обстоит дело с подготовкой плацдарма? — обратился к нему Умедзу.

— Работы окончены. Особенно успешно они проведены на участке дивизии «Каменное сердце». Мероприятия по их секретности выполнены, — доложил Сато.

— Что вам необходимо еще?

— Сигнал о начале действий! — упрямо выговорил Сато.

— Генерал Исии, в каком состоянии бактериологические филиалы в Третьей армии? — обратился главнокомандующий к начальнику отряда Семьсот тридцать один.

— В полной готовности!

— Что необходимо для них?

— Ваш сигнал! — поддерживая Сато, ответил генерал Исии.

Умедзу взглянул на Ямада. Но тот сидел с неподвижным лицом, его прищуренные глаза были обращены к портрету императора.

На второй день, проводив генерала Ямада, Умедзу вылетел в войска армии Сато для инспекции и ознакомления на месте с действительным положением дела.

6

После окончания училища лейтенант Рощин был направлен в распоряжение генерала Николаенко. Начальник артиллерии оставил его своим адъютантом. Первые месяцы Рощин упорно старался постичь все должностные премудрости, добросовестно исполнял поручения генерала, аккуратно записывал сделанные им в частях замечания, проверял их выполнение. Но энергичная натура Рощина все настоятельней восставала против такой службы. Ему казалось, что не только строевые командиры, но даже штабисты смотрят на него пренебрежительно. Наконец, решив, что он просто не подходит для своей должности, набрался смелости и доложил о своих мыслях генералу.

Через три дня Рощин получил назначение в батарею Курочкина. Генерал и дальше внимательно следил за его службой и все больше убеждался в правильности такого решения. В части Рощина полюбили: командиры — за общительность, способность, твердые знания и готовность поделиться ими, бойцы — за справедливую требовательность, внимание, заботу и лихость в военном деле…

Сегодня, узнав по телефону, что генерал Николаенко приедет на батарею, Рощин почувствовал сильное беспокойство. Он догадывался, что посещение это вызвано изменой Кривоступенко. И хотя Рощин ругал «шляпу» — командира хозвзвода дивизиона, бойцом которого был сбежавший изменник, сознание упорно подсказывало, что и он, и Бурлов, и Курочкин в чем-то виноваты, что-то недосмотрели.

Почему же непонятное поведение Кривоступенко раньше не привлекало ничьего внимания? А случай на границе, когда он запутался в проволоке? А требование сапера убрать его с границы? Что могло побудить Кривоступенко бежать? Прошлое? И с чем он туда пошел? Со сведениями о батарее? Он ее толком не знает и сам. Правда, враг всегда хитрее, чем кажется. Но этот — просто предатель. В том, что Кривоступенко не шпион, Рощин не сомневался. Но, не зная причин бегства повара, мучился в догадках.

Генерал Николаенко прибыл в сопровождении трех техников и двух командиров своего штаба. Одного из них. Рощин знал: вместе кончали училище. Сейчас тот выглядел щеголевато и небрежно поглядывал на Рощина, не узнавал его. «Поступки недалеких подчиненных до некоторой степени отражают мнение начальства», — раздраженно подумал Рощин и оттого не доложил, а с каким-то азартом отчеканил рапорт.

— Здравствуйте, старший лейтенант, — подал руку Николаенко. — Недоброжелательно встречаете, — добавил он, взглянув на хмурое, замкнутое лицо Рощина.

— Товарищ Рощин всегда отличался эксцентричностью, — не скрывая иронии, заметил бывший однокурсник.

Рощин промолчал.

— Прошу заняться своими делами, товарищи, — приказал Николаенко, морщась от замечания штабника. — Где старший политрук Бурлов? — спросил он Рощина.

— Во второй полубатарее, товарищ генерал, — доложил Рощин.

Николаенко прошел в командирский блиндаж, Рощин последовал за ним. Поняв, что батарею будут проверять, старший лейтенант почувствовал облегчение.

— Плохое начало? — расстегивая шинель и снимая папаху, спросил Николаенко.

— Плохое, товарищ генерал, — сумрачно ответил Рощин. — Немного даже растерялся.

— Растерялись? Это плохо. За вами люди.

По голосу, по взгляду Рощин понял, что генерала тревожит то же, что и его. Не ожидая вопросов, рассказал все, что знал и предполагал о Кривоступенко. Именно рассказал: медленно, вдумчиво, анализируя.

— Главное — он враг, товарищ Рощин, — заметил. Николаенко. — Прошлое его к этому привело или настоящее, не так уж важно. — И после небольшой паузы добавил: — К двадцатому марта оборудовать новый центральный пункт. Батарею на это время от дежурства освободить. Линейным взводом кто командует?

— Старший сержант Ошурин.

— Представляйте его на присвоение звания, — приказал генерал. — На отделение, которое в ту ночь несло дежурство, подберите нового командира, — из коммунистов, знающих дело. В марте получите новую технику. Рассчитывайте на увеличение штата. Человек сорок-пятьдесят дополнительно прибудет.

— Товарищ генерал, я бы просил поставить батарею на довольствие непосредственно в дивизию. Да и вообще бы оперативно подчинить полковнику Мурманскому. Штаб дивизии рядом, тыловые подразделения недалеко.

— Согласую с начальником штаба армии и попрошу отдать распоряжение.

В блиндаж вошел приехавший с Николаенко автотехник.

— Автопарк проверен, товарищ генерал, — доложил он. — Все в порядке.

— Товарищ генерал, разрешите мне выйти, узнать, что там делается? — смущенно попросил Рощин.

— Боитесь за батарею?

— Нет. Хоть и не моя заслуга, а в батарее я уверен, — ответил Рощин. — Но все-таки…

Генерал понимающе кивнул:

— Идите.

7

В Харбине уже несколько дней готовились к встрече главнокомандующего Квантунской армии. По приказу мэра города полторы тысячи китайцев мели, скребли, посыпали песком ведущие от аэродрома к Центру города улицы. В день прибытия Умедзу с рассветом вдоль улиц выстроились шпалерами тепло одетые жандармские и полевые войска. На тротуарах толпились японские колонисты, специально приглашенные русские эмигранты и просто любопытная публика.

С девяти часов к аэродрому потянулись машины с представителями городских властей и руководителей различных «добровольных обществ» русских белоэмигрантов. В десять часов утра подъехал Кислицын с Карцевым и Ермиловым. Отвечая на поклоны, он излишне оживленно шутил и тревожно поглядывал то на дорогу, то на восточную часть неба.

Наконец в двенадцатом часу отдельной колонной, как на параде, появились массивные лимузины с руководителями японской военной миссии и высших чинов харбинского гарнизона.

К старшему генералу, придерживая саблю, подбежал комендант города и вполголоса удовлетворенно доложил:

— Господин генерал, ваши указания по организации и поддержанию порядка выполнены.

— Уберите этих подальше, — небрежно махнул тот рукой в сторону Кислицына и собравшейся около него эмигрантской знати.

В небе послышался гул самолетов. Описав круг, на аэродром опустился самолет Умедзу. Следом за ним сели сопровождавшие его истребители.

Главнокомандующий выслушал рапорт и, не обращая внимания на приветственные восклицания, уселся в машину. Умедзу был в плохом настроении. Оно объяснялось тем, что генерал увидел на границе и узнал из докладов командиров соединений. Эти сообщения превзошли все его ожидания. За восемь месяцев русские проделали работу, в другое время занявшую бы годы. Пограничные укрепления, которые не так давно легко можно было сломить, превратились в «мертвую» полосу. И если в Токио еще многие считали, что сопротивление русских легко преодолеть, то генерал Умедзу не разделял этого мнения. Он считал, что его армия предназначена для завершающего удара по Советам. И этот удар может стать последним только тогда, когда основательно пошатнется фронт России на Западе…

Первые три дня Умедзу инспектировал части харбинского гарнизона. На четвертый — посетил отряд. С лабораториями и производственными помещениями главнокомандующего знакомил сам генерал Исии. Их сопровождала группа ведущих специалистов.

В главном корпусе Умедзу осмотрел цилиндрические котлы, в которых приготовлялась питательная среда из агар-агара и мясного экстракта.

— Обе системы котлов рассчитаны на восемь тонн питательной среды. Это дает возможность в течение месяца снимать триста килограммов бактерий, — пояснил Исии, чувствуя как обычно в таких случаях возбуждение.

Следующее отделение было заставлено плотными ящиками. Заглянув через отверстие в один из них, главнокомандующий брезгливо поморщился. Там копошилась живая масса блох.

— Это главные силы моей «армии», господин главнокомандующий, — улыбнулся Исии. — Все они заражаются, и каждая несет смерть.

Умедзу быстро миновал длинные ряды ящиков, прошел через предупредительно открытые двери дальше.

— Противный запах. Как в зверинце, — заметил он.

— Здесь расположены «обслуживающие войска», — Исии сдвинул с одного ящика крышку.

Между узкими решетчатыми перегородками метались крысы. Они смотрели на людей голодными, блестящими глазами, зло повизгивая.

— Сколько их в этом корпусе? — спросил главнокомандующий.

— Более десятка тысяч, господин главнокомандующий. Их содержат впроголодь. При необходимости крысы получают зараженное мясо и заражаются сами. Их кровь потом становится пищей и источником заражения блох, — доложил Исии.

Во внутреннем корпусе, без окон, при электрическом свете, Умедзу увидел в глухих камерах с толстыми застекленными дверями прикованных к стене людей. «Китаец, европеец, женщина», — мысленно отмечал он, догадываясь об их назначении.

— Здесь мы испытываем силу бактерий, — пояснил. Исии. Его глаза скучно скользили по камерам, не замечая в них людей. И только в своем кабинете, от потолка до пола увешанном схемами, чертежами, эскизами, иллюстрирующими результаты применения бактериологического оружия, Исии снова ожил.

— Венец нашей работы, — погладил он сухой бледной рукой глянцевый корпус бактериологического снаряда. Это была бомба «И», которой не имел еще мир. Ей он посвятил двадцать лет мучительных исканий. И он гордился ею. Теперь он жил только для нее.

Через час машина Умедзу, волоча длинный шлейф пыли, направилась к опытному полигону отряда Семьсот тридцать один. Дорога пролегала по узкой сумрачной пади. Главнокомандующий откинулся на подушку сиденья и по привычке закрыл глаза. У станций Аньда, проскочив под угрожающе нависшими над дорогой скалами, машина вырвалась на широкое плато. Там виднелись столбы с прикованными к ним людьми. Их головы были прикрыты металлическими щитами. У некоторых такие же щиты защищали и туловище. Обнаженными оставались лишь отдельные участки тела. Взглянув на полигон, Умедзу спустился в глухое железобетонное убежище. Усевшись около стереотрубы, он кивнул головой смотревшему на него Исии.

— Прошу начинать.

Тот поклонился.

А В левом углу полигона, господин главнокомандующий, десять бревен[11] в пяти, метрах друг от друга, — пояснил Исии и громко скомандовал: — Сектор шестой! Огонь!

В пятидесяти метрах от прикованных людей поднялся столб земли, огня и дыма — электрическим током была взорвана осколочная бомба. Подопытные люди судорожно задергались, закорчились, послышались дикие, душераздирающие вопли раненых.

— Опыт удачный! — довольно доложил Исии. — Все десять получили ранения, а с ними — и сибирскую язву. Через три-пять дней они умрут, возврата к жизни для них нет. — На сухом лице генерала выступили мелкие капли пота. — Сектор четвертый! Чума! Огонь! Сектор одиннадцатый! Газовая гангрена… Огонь! — выкрикивал он в перерывах между грохотом взрывов.

Только к вечеру генерал Умедзу уселся в свою машину. Его усталый взгляд скользил по затянутому дымом полигону, откуда раздавались стоны.

Группа санитаров в специальных комбинезонах уже снимала со столбов человеческие тела. Их долго осматривали, фотографировали, что-то записывали. Потом или бережно укладывали на носилки и грузили в санитарный автобус или отбрасывали в сторону.

— Доклад о результатах представьте к концу недели, — приказал главнокомандующий. — Вместе с докладом прошу список сотрудников, достойных награждения. Что касается вас, то ваши достижения, генерал Исии, выше моих похвал. Их может вознаградить только божественный император. С меня требуйте все, что необходимо для значительного расширения ваших лабораторий, — Умедзу благодарно пожал генералу руку.

После инспекции отряда Семьсот тридцать один Умедзу, чтобы рассеяться, два дня посещал банкеты, дававшиеся в его честь японской знатью.

8

Новый рубеж под расположение центрального пункта батареи был намечен в районе Поющей пади. Природа наградила эту падь необыкновенным даром: в ней, сжатой в одном месте высокими обрывистыми склонами, при движении воздуха слышалось тихое, еле уловимое свирельное пение. Чем сильнее были порывы ветра, тем явственнее звучала свирель. Рощину очень нравились эти места. Начиналась падь от Минеральной горки. В верховье ущелья находилась огромная чаша, рассеченная широкой расселиной. Было ли здесь когда-нибудь озеро, из которого ушла вода, или, может, озера здесь никогда не было, оставалось загадкой.

Падь удовлетворяла и тактическим и бытовым требованиям батареи. На скатах Минеральной, выходившей прямо к границе, оборудовали блиндажи.

Окончив с оборудованием боевых порядков, разведчики торопились построить землянки. Дел было много, и от дежурства на переднем крае батарею временно освободили. Бойцы поняли этот приказ как выражение недоверия командования, хотя Бурлов объяснял, что Он вызван необходимостью ускорить инженерные работы.

Сознание вины разведчики старались заглушить тяжелым, упорным трудом. Расправляясь с твердой, как бетон, мерзлой землей, они оживлялись. Кроме того, подстегивал их вечерний обход Федорчука. Сам он придумал его, сам и проводил. Никто ему не поручал, но, узнав об этом, политрук одобрил: «Правильно, Денисович. Эта и есть чувство партийности».

Выполнив в первый день три нормы, Федорчук решил проверить выработку у других. А потом уже ходил ежедневно. От его мрачного «Скильки», а еще больше от его помощи батарейцы тушевались. Цифры — норма, полторы — произносились виновато и робко. На невыполнившего нормы Федорчук долго смотрел тяжелым взглядом, укоризненно качал головой и тихо вздыхал? «Эх ты!» Это было страшнее всяких осуждений и взысканий. И сам брался за кирку и лопату.

Отношения между бойцами ухудшились. Первым обратил на это внимание Новожилов. Он пришел к Бурлову.

— Товарищ старший политрук, нужно что-то делать. Бойцы начинают сторониться друг друга. По ночам друг за другом поглядывают. Вчера не спалось, гляжу, Савчук поднялся и пошел на двор. Не успел выйти, а дневальный толкнул Зайцева и кивает на дверь. Тот в валенки — и из землянки. Думаю, пойду взгляну. Выхожу — стоит Зайцев за углом в темноте. Спрашиваю: «Ты чего?» — «Да на двор захотел». Говорю: «Места не знаешь? Неловко так, других учить должен». Оробел и выложил: каждую ночь, говорит, за Савчуком смотрим. Да и за другими тоже. Объяснил я, что это не нужно, и прогнал его в землянку.

— Да, Петр Семенович, мнительность для нас вредна, — задумчиво подтвердил Бурлов. — А как думаете, что нужно предпринимать?

— Думать тут можно одно: разъяснить, научить народ нужно. Это ясно. А вот как полезней: поодиночке или всех собрать.

По-моему, Петр Семенович, лучше говорить совсем народом, — сказал Бурлов. — Соберемся для беседы. Передай коммунистам.

— Есть, товарищ старший политрук! — вставая, ответил Новожилов. — Разрешите идти?

— Больше ничего нет? Как Селин?

— А он у вас не был? — спросил Новожилов. — Собирался с утра зайти… Во всем себя винит: «Не спи я на дежурстве, говорит, ничего этого не было бы». Вины не умаляет и от ответственности не бежит. Людям в глаза смотреть стыдится. На что Федорчук злой на слова стал, а и тот жалеет. Нужно бы поддержать его.

— А не рано ли?

— Это уж вам виднее, товарищ старший политрук.

— Подумаю. Да, отделение-то принял?

— Принял, товарищ старший политрук, и доложил старшему сержанту Ошурину. Селина просил бы оставить в отделении на моей должности. Беды в этом нет, да и просится. Парнишка он дельный. Помогать будет.

— Это можно, — согласился старший политрук.

9

По приказу начальника харбинской военной миссии белогвардейский центр направил в распоряжение майора Танака двух опытных агентов: бывшего есаула Рябоконя, дородного, двухметрового роста, и сухого юркого маршрутника Золина. Каждый из них имел на счету несколько диверсий, с начала войны оба выполняли особо важные акции.

Рябоконя отправили в Новоселовку первым. Золина, для конспирации, задержали на два дня. На третий день утром его пригласили в штаб главнокомандующего белогвардейскими отрядами — к Карцеву.

— Слушайте и запоминайте, — медленно проговорил Карцев, задыхаясь от приступа астмы. — Японская разведка поручает вам доставку в Уссурийск взрывчатых веществ и некоторых других сюрпризов, содержимое которых для вас безразлично. Получать их будете в Новоселовке на квартире фельдфебеля Алова. Явка — в Уссурийске у Белозерского. Первая встреча с ним — на вокзале около выхода, по нечетным числам в семь вечера. У связного должен быть перевязан правый глаз. Пароль: «Не устроите ли переночевать?» Ответ: «Этим занимается комендант!» Агентов подбирать из Новоселовского диверсионного отряда и менять каждую ходку. Вам лично у Белозерского не появляться и с ним не встречаться. К концу этого месяца все доставленное в Новоселовку должно быть переброшено через границу. В противном случае… — Карцев пожевал губами. — Впрочем, господин Золин, вас предупреждать не приходится… Вот пакет. С ним явитесь к господину Танака.

В Новоселовку Золин прибыл в воскресенье вечером. Продрогнув за дорогу и чувствуя ломоту в ногах, он спрыгнул с саней около дома Алова.

В светлой большой горнице за простым столом, накрытым белой скатертью, в расстегнутом старом кителе сидел хозяин дома, а около окна — изрядно охмелевший и сердитый казак Гулым. На столе стояла бутылка чуринской водки «медведь» и миска с солеными помидорами. При входе Золина Алов вскочил, вытянулся по-военному и подобострастно произнес:

— Здравия желаю, ваше благородие! — и, заметив брошенный на Гулыма внимательный взгляд, добавил: — Этот с вами пойдет.

Из соседней комнаты доносилось пиликанье гармоники. Золин кивнул головой на завешенную китайкой дверь.

— Гармонист. Сродственник кабатчицы Варюхи Лавруновой. Сынка обучает, — улыбнулся Алов. — Говорит, слышимость у него музыкальная.

Раздевшись, Золин присел к столу. Алов быстро налил стакан водки:

— С морозцу, ваше благородие?

— До костей продрог, — поежился Золин.

Он выпил, скривился и закусил помидором. Потом, пристально взглянув на Гулыма, ткнул пальцем в сторону границы:

— Был?

— Приходилось, — отозвался Гулым.

— За эту операцию получишь в Сибири двадцать десятин, а сейчас — сто маньчжурок.

— Скупы японцы стали, — разочарованно проговорил Гулым. — Раньше платили больше.

— Раньше, раньше! — с сердито вмешался Алов. — Раньше ходил на заработки, а теперь собираешься хозяйничать там.

— Устал. Отдохнуть нужно, — прервал Золин разговор. — Когда тронемся, узнаешь у фельдфебеля, — пояснил он Гулыму.

Гулым выпил на дорогу еще стакан водки и молча направился к дверям.

— Второго не подыскал? — спросил Золин, когда вышел Гулым. — У них вдоль границы ходят не меньше, чем втроем.

— Еще нет, — ответил Алов.

— Может, своего Степана пошлешь?

— Ваше благородие! — бледнея, взмолился Алов. — Христом-богом молю…

— Чертищев где сейчас? — спросил после раздумья Золин.

— Дома. Он же кривой, вашброд, и пьет без просыпу.

— Знаю. Дурь выбью, а глаз забинтуем. Спать хочу, — заторопился Золин.

Из боковой комнаты с футляром в руках вышел Любимов.

— На сегодня хватит, Гордей Калистратович, — проговорил он.

Алов налил и ему стакан водки.

— Один можно, — согласился тот.

— А второй? — спросил Золин.

— Пальцы слушаться не будут, а мне еще в кабаке играть, — пояснил Любимов.

— Сыграй-ка, учитель, Соколовскую, — насмешливо бросил. Золин.

— Изволь платить! — отозвался гармонист, придвигая закуску.

— Откуда будешь? — поинтересовался Золин.

— Гармонь или меня будешь слушать? — поднял брови Любимов.

Золин хмыкнул и бросил на стол деньги. Гармонист присел на край табуретки, достал инструмент, развернул меха. Золин с застывшей улыбкой мечтательно закрыл глаза.

— Как здоровье его превосходительства? — неожиданно спросил гармонист, когда Алов вышел из горницы.

Золин вздрогнул и быстро открыл глаза. Он и Любимов скрестились взглядами.

— А ты откуда знаешь?

— Спрашивать много любишь, — недовольно одернул его Любимов.

— Здоров, — ответил Золин, а сам подумал: «Карцевский контрразведчик. Быстро, значит, сообщили… Здорово! Вот тебе и гармонист!»

— У Танака были? Когда идете?

— Нет еще, я ведь только что приехал.

— Поезда там идут по четным числам, — учтите, а о разговоре никому, кроме как в Харбине, — шепнул Любимов, заслышав шаги Алова.

— Хватит. А то Варвара Гордеевна недовольна будет моим запаздыванием, — громко проговорил он и вышел.

На второй день, в десятом часу, Золин был у Танака. Майор принял Золина холодно.

— Я скотского языка не понимаю, — раздраженно ответил он на произнесенное по-русски приветствие.

— Простите, господин майор, — извинился Золин. — Но не подумайте, что злоупотребляю вашим расположением: просто я безобразнейше владею японским языком.

Золин извлек пакет и подал майору.

— Хорошо. Для вашего перехода я буду делать шестого пограничный инцидент. Остальное узнаете у капитана Икари, — сказал тот, прочтя предписание.

Постучав осторожно в дверь соседнего кабинета, Золин приоткрыл ее и увидел, что капитан занят с Рябоконем. Недовольный тем, что ему помешали, Икари уставился на Золина и выругался.

— Мы с ним знакомы, господин капитан, и оба знаем причину нашего пребывания здесь, — выручил Рябоконь, кивая Золину.

— Тогда садитесь, — Икари развернул карту. — Нам нужно спешить. Вот смотрите: здесь застава…

— Простите, господин капитан. Карту мы знаем лучше, чем тот, кто ее составлял, — с подчеркнутой вежливостью прервал его Рябоконь. — Я могу показать в ней, где находится дом главнокомандующего Приморской армией, и рассказать, какая семья у начальника погранзаставы вашего направления — Козырева. Мне лично нужен кто-либо из агентов, кто этими днями был на той стороне, а не карта. И притом не здесь, а на границе.

Икари недовольно засопел, но, вспомнив приказ Танака относительно перебежчика, возражать не стал.

Через час Золин, Рябоконь и Козодой, от которого ни на шаг не отходил конвоир, лежали на Офицерской сопке.

— Видишь, товарищ господин… Тьфу ты, черт! Простите, — испуганно взмолился Козодой. — Видите, полоска идет по осоке? Это — канава. По ней идти не опасно, не минирована. Я сам думал по ней переходить, — и Козодой горестно вздохнул. — А вон — застава Козырева. Обходить ее нужно справа, а то в левом углу собаки. По той, вон, дороге движутся ночью и пешими на лошадях, и с вездеходами за продуктами в тылы…

— С чем, с чем? — переспросил Золин.

— Вездеходы… Санки такие. Новожилов придумал. Ну и назвали их вездеходами.

— Он что же — конструктор этот Многожилов или так себе?

— Да нет, вроде так себе. Но башковитый! Фамилия — Новожилов.

— А какого черта ты дезертировал, господин-товарищ? — вдруг спросил Золин.

— Платформами не сошелся, — заржал Рябоконь.

— Да я думал податься до Гитлера, маслобойня и мельница у нас на Екатеринославщине, — Козодой помолчал. — Да и комиссар цепляться начал, все вынюхивал. Ну, а грехов у меня много…

— Ты что же, коммунистов убивал? — поинтересовался Рябоконь.

— Да и коммунистов, и так, кто мешал, — уже бахвалился Козодой.

— Тебя, гниду, и самого нужно убить, — сердито выговорил Золин. — У меня отец был палач, мне туда нельзя да и незачем. Я им не прощу того, что они заставили меня скитаться по трактирам, добывать гроши, отняли двадцать четыре года жизни. А ты отчего бежал? У тебя ни там ни черта не было, ни здесь. Маслобойка! — Золин вдруг рассмеялся. — А кто тебе морду разукрасил?

— Да ихний хозяин. Танака, что ли?

Услышав имя своего начальника, конвоир неожиданно встрепенулся и приподнялся: «Доко-ни? Ги-и-де?» Козодою показалось, что унтер собирается его бить. Он вскочил, вытянулся и, отдавая честь, плаксиво запричитал:

— Виноват, господин японец. Больше не буду…

Золин, молниеносно свалив Козодоя ударом ноги на землю, навалился на него всем телом.

— Вот дрянь! За это расстрелять тебя мало, — зло пробурчал он. — Какого черта задумал столбом торчать? Сам говорил, что днем и ночью за сопкой наблюдают. Тем более — твоя харя сразу вызовет подозрение.

— Забери это дерьмо! — бросил по-японски Рябоконь так ничего и не понявшему конвоиру.

По дороге назад Золин, уверившись в успехе, весело насвистывал кадриль. Уже у Новоселовки он повернулся к Козодою и насмешливо проговорил:

— На-ка, маслобойщик, мою шапку. Тебе подыхать все равно в чем. А мне давай свою, буду привыкать носить ее.

Козодой снял с себя ушанку, посмотрел на нее и, часто замигав глазами, передал Золину.

10

Опасения Золина, что с границы могут заметить Козодоя-Кривоступенко, оправдались. Только что старший политрук собрался идти на беседу с бойцами, как за дверью раздались торопливые тяжелые шаги. «Федорчук! — узнал по тяжелой походке Бурлов. — Он же сегодня дежурит. Может, что случилось? Позвонил бы.

Почему он ушел с пункта?» — недоумевал Федор Ильич.

Федорчук без стука ворвался в блиндаж. Но, спохватившись, вышел обратно и постучал в дверь.

Получив разрешение войти, он с ходу начал докладывать:

— Бачив гадюку! От не поверите, бачив! Оцимы глазамы бачив!

— Подождите, подождите, — остановил его политрук пододвигая табуретку. — Садитесь и рассказывайте не торопясь.

— Бачив, сам бачив, — опять заспешил Федорчук, но старший политрук уже не перебивал. — Наблюдаю за Офицерьской. Дивлюсь: як схватытся! Руками взмахнул, як хто его дрючком по голови ударил, и упал. Вин, гадючья его душа, я его погану образину за сто километров угадаю. И там же, де вин, мельк, мельк — черная шапка… Поторчала и бильше не появлялась. Вин, сучья кровь!

Политрук переспросил:

— Значит, вы видели на Офицерской изменника Кривоступенко?

— Так точно! — отчеканил Федорчук, вставая. — И еще одного с ним, только не японца.

Бурлов задумался.

— У них не было стереотрубы?

— Нет. Стереотрубу я б сразу побачив.

— Ясно, Денисович. Молодец, что не проворонил!

— Ну шо вы, товарищ старший политрук! Як можно? — обиженно прогудел Федорчук.

Федор Ильич подошел к телефону.

— Дайте мне Сторожа. Сторож? Попросите обязательно к телефону Сторожа. Добрый вечер! Говорит Орлов. У меня есть для тебя кое-что. Нет, про них. Открыто? Федорчук на Офицерской видел изменника. Да, да. Тот схватился в рост, но его сбили с ног. Рядом с ним лежал еще один в черной шапке, наверно, белогвардеец. Ожидаешь гостей? Понятно…

Сообщение Федорчука взволновало разведчиков. Федору Ильичу пришлось пересказать его.

— Ко мне как-то приходил товарищ Земцов, — объявил он в конце, — и предлагал написать в Наркомат иностранных дел, чтобы дипломатическим путем помогли вернуть изменника. Этого делать незачем, потому что Кривоступенко нам не нужен. Да и японцам он скоро надоест. Товарищ Федорчук видел сегодня, как эта гадина показывала шпионам, где и что у нас происходит. Вот и все, что им нужно от него. А потом его просто уничтожат. Он презренный изменник, трус и вычеркнем его из своей памяти. Ну, а свой недогляд нам надо быстрей исправить. Кривоступенко рассказал японцам о расположении батареи Нас освободили от ночных дежурств на боевых порядках, чтобы мы скорей закончили перемещение своих объектов. Нас освободили, а кому-то, значит, вдвойне приходится дежурить.

Теперь, когда наблюдения Федорчука внесли определенность, бойцы вздохнули свободней. Варов сразу же предложил:

— Нужно сделать так: установить, сколько на человека норм приходится. Кончишь за пять дней — переходи на ночное дежурство. За шесть — тоже пожалуйста.

— И што ж ты там будешь один робыть? Писни спивать? — перебил его Федорчук. — Це ж не в бани заслонки вмазувать.

— Да-а, — невозмутимо согласился Варов. — Правильно, товарищ старший Федорчук.

Разведчики дружно захохотали, и Бурлов подумал, что нарушенный ритм жизни батареи налаживается. Утихомирившись, бойцы охотно высказывали свои мысли. Последним, робко, вроде боясь, что ему откажут, попросил слово Селин. Он долго не мог начать, выражение муки застыло на его сильно похудевшем лице.

— Отец — член партии с 1924 года… Не посрамил своего имени. Два брата воюют, один погиб смертью героя. Я — его губы задрожали. — А я вот, проспал на посту. Мою вину можно искупить только кровью, и я прошу командование и вас, товарищи бойцы, доверить мне еще раз и при первой возможности направить на фронт.

Батарейцы молча и выжидающе смотрели на командира. Присутствовавший на беседе Рощин медленно проговорил:

— Мы верим вам, товарищ Селин.

Из землянки Рощин вышел одновременно с Сергеевой. Густая тьма раннего зимнего вечера охватила их сразу за порогом.

— Ой, ничего не видно! — воскликнула Сергеева.

— А вы за меня держитесь, за хлястик, — пошутил Рощин.

— А как там, товарищ старший лейтенант, по строевому уставу не положено в беде девушке-военнослужащей руку подать? — озорно спросила она.

— Я просто не посмел, — он хотел назвать ее по имени, но не решился.

Они подошли к спуску. Вспомнив, как Рощин съехал к их землянке, Сергеева засмеялась и хотела напомнить ему об этом, но не успела вымолвить и слова, как Рощин поскользнулся опять и сбил девушку с ног. Они скатились вместе почти до самой двери. Подавляя смех, Сергеева старалась подняться. Обескураженный Рощин не делал и этой попытки. Но поняв, что Сергеева не ушиблась, он громко рассмеялся.

— Не смейтесь так! — закрыла ему рот Валя. Она встала первой и подала Рощину руку. — Вы, наверное, по привычке?

Она стояла близко к Рощину. Он ощущал запах ее волос, теплоту дыхания и не мог выпустить ее руку.

— Разрешите идти, товарищ старший лейтенант? А то от командира взвода попадет, — пошутила она.

— Я часто вспоминаю, как впервые увидел вас, — проговорил Рощин. — А вы?

— Не знаю, прошептала она и, не прощаясь, исчезла в землянке.

11

Получив от Жадова приказ назначить Золину двух рейдовиков, Алов остановил свой выбор на Гулыме не потому, что тот был опытным агентом, а потому, что лучше многих других знал пограничный район. До прихода японцев, пока на границе было не так строго, занимался Гулым контрабандой. Были у него знакомые и в Жарикове и в таежных селах Чугуевского района принимали неохотно, но и вражды особой к нему не питали. Старого Гулыма считали порядочным мужиком и удивлялись: «Какой черт надоумил его бежать в Маньчжурию? Если был у белых, так не по своей воле…»

Когда труднее стало на границе, перестал Гулым ходить на «ту сторону». Но в 1939 году Алов вспомнил, что брат Гулыма был у красных, и прижал казака. Страх перед японцами заставил идти через рубеж…

Гулым тяжело вздохнул и встал. Порывшись в кармане, вытащил кусок газеты. Потом разгреб пальцами остывшую золу до углей, раздул огонек и зажег семилинейку без стекла. Поежившись, принялся натягивать сапоги. О предстоящем переходе границы Гулым сейчас не думал. Он чувствовал только вскипевшую злобу на Алова.

— Все же идешь? — спросил разбуженный шуряк.

Гулым промолчал.

— Маньчжурки прельстили? — не унимался тот. — Мало, видать, одного урока? Только языком, как кобель, лаял. Не забывай, они к стенке вашего брата ставят.

— Да тебе-то какая печаль? — вяло огрызнулся Гулым, услышав, как заплакала жена Анисья.

— А такая печаль, — выговаривал уже зло шуряк, одногодок Гулыма. — Ты человек или волк? Если за кровью идешь, то начинай вон с Анисьи. Она такая же, как те. Что они тебе сделали? Завод забрали, или землю, или капитал? Вшей твой батька там оставил, так ты здесь своих завел. Неужто из-за маньчжурки решил жизни лишиться? Или атаманские десятины заслуживаешь? Не видать тебе этих десятин, как своих ушей!

Натянув один сапог, Гулым надолго уставился взглядом на коптящий язычок лампы.

— Да кто с моей волей считается? — тяжело вздохнул он. — Не пойду — здесь смерть. Пойду — может, жив останусь.

Надев второй сапог, рейдовик подошел к широкой самодельной кровати за полушубком. На него смотрели умоляющие глаза жены.

— Какого черта уставилась? — уже сердито прикрикнул Гулым, чтобы подавить жалость. — Жизнь волчья…

Одевшись, он вышел из дому. Морозная вьюга перехватила дух, и Гулым плотно запахнул полушубок. По пути к дому Алова, на Чертовом пустыре, навстречу попались двое. «Варькин сродственник, — узнал он гармониста. — Куда это он китайца ведет?»

— О-о, господин Гулым! Рано вставай, много денег получай, — поравнявшись с ним, воскликнул Ли Фу.

— Ладно, вали, вали! — недовольно отозвался Гулым. — Тут голова бы уцелела…

— Идешь? — прямо спросил Любимов.

— Куда денешься? — неохотно ответил Гулым. — А тебе не один черт?

— Интересно все же. Может и сам когда-нибудь напрошусь.

— Жить надоело? — подозрительно посмотрел, на него Гулым.

Любимов понял, что от этого больше он ничего не узнает…

* * *

Для прикрытия перехода агентов майор Танака решил провести пограничный инцидент в районе могилы убитого солдата. Сам переход намечен был в две группы: при провале одной вторая должна выполнить задание.

— Убирая могилу, наши солдаты возмущаются русским недобрососедством. В патриотическом порыве бегут к границе и стреляют, — пояснил Икари Золину и Рябоконю. — Расположенные на сопках роты поддерживают их огнем. Вы в это время переходите границу.

Когда утром Золин зашел к Алову, там уже ожидал Гулым. Переодетый в красноармейскую форму, он мало напоминал прежнего увальня. Казалось, даже лицо его стало более располагающим.

— Здравствуйте, товарищ боец! — деланно строго приветствовал его Золин.

Гулым встал и отдал честь.

— Красноармеец войсковой части 34167 Деменчук, Следую в 316 рембазу, город Хабаровск.

— Прошу документы.

— Есть! — Гулым достал из кармана гимнастерки красноармейскую книжку и командировочное предписание.

— Так, так, — бормотал Золин, просматривая документы. — Кто командир части?

— Майор Кольченко.

— Сами уроженец какой местности?

— Новосибирской области, Колыванского района, поселок Вьюны.

— Далече забрались от дому.

— Порядком, товарищ командир, — заулыбался Гулым. — Сидеть бы дома, — искрение выдохнул он.

— Не лезь со своими дурацкими разговорами. Отвечай обдуманно и только то, что спрашивают, — оборвал его Золин.

Гулым сел, раскуривая затухшую самокрутку.

— Чертищев не приходил? — обратился Золин к Алову, осматривая снаряжение.

— Нет. Вчерась вечером был у него, дома не захватил, — поспешно доложил Алов, следя за тем, как Золин снимал дно коробки противогаза, в которой находилась мина.

— Капсюля где? А то нам каюк будет раньше, чем кому другому.

— Упакованы в патронах, как яички. Первосортно! Хоть оземь бей, — похвалился Алов.

— Да, работа — ничего не скажешь, — заканчивая осмотр, согласился Золин и начал быстро переодеваться.

— Тут вот еще патроны имеются специальные, по три десятка у каждого в левом подсумке. Они не стреляют, чем-то другим снаряжены… Там знают, — пояснил Алов. — В правом подсумке — по три десятка настоящих. Вот эти намордники, — показал он на противогазы, — малы на харю Гулыма и Кривого. Напяливать-то не будут, небось?

— Я тебя, негодяя, пристрелю, — предупредил Золин, — если не подберешь по размеру!

Алов испугался. Так когда-то его отец, служивший надзирателем в тюрьме, трепетал перед отцом Золина.

Чертищев пришел с запозданием и, выслушав выговор, напялил на себя красноармейское обмундирование. Взглянув на его обросшее одноглазое лицо, Золин не выдержал и рассмеялся.

— Вот это Циклоп! Лошади шарахаться будут, а не только люди. — И уже негодуя добавил: — Распустился! Чучело какое-то, а не унтер и георгиевский кавалер. Харя пьяная! А еще отирался полгода на курсах. С таким видом и дурак скажет, что бандит.

День провели в подготовке. Золин читал выдержки из уставов, напоминал порядки Красной Армии, учил отдавать честь и отвечать на вопросы. После обеда сняли красноармейскую форму, посидели «на дорогу» и направились в сторону границы. Уже в темноте добрались на погранзаставу.

Встретивший их японский унтер-офицер сообщил, что все в порядке: наблюдением из трех пунктов не замечено ничего подозрительного.

В маленькой комнатушке они переоделись и в сопровождении унтер-офицера направились к узкой, густо поросшей кустарником лощине, пересекавшей границу.

Сумерки быстро сгущались. Уже в полной темноте японский проводник, проваливаясь между кочек, вывел их к глубокому руслу промерзшего до дна ручья.

— Коко-ни… Зи-и-десь! — шепнул проводник и исчез.

Вслушиваясь в каждый шорох, Золин, Гулым и Чертищев опустились в сухой осот, выступавший из-под снега. Казалось, что там, куда они собрались идти, все мертво: ни единого звука. Но вот до них докатился многоголосый шум. Захлопали выстрелы, постепенно слившиеся в сплошной грохот.

— Нора! — шепнул Золин и пополз вперед. Гулым и Чертищев заскользили за ним.

12

Японские солдаты, численностью до взвода, рассыпались вокруг могилы, неуклюже ковыряли снег и горланили какую-то веселую песню. Время от времени кто-либо из них бросал работу и приплясывал. Метрах в десяти от могилы на низеньком столике сидел, поджав под себя ноги, толстый офицер. Он качал в такт песни головой и довольно улыбался.

— Офицер с заставы. Эту тумбу узнать легко, — заметил Рощин, торопливо протирая носовым платком запотевшие стекла бинокля.

Похоже было, что Варов прав: японцы были пьяные. Оружие они составили в козлы. Рощин насчитал двадцать шесть винтовок, один пулемет и два гранатомета. По поведению солдат трудно было определить цель их прихода: одни отбрасывали снег от «Пьяной могилы», другие кидали его обратно, третьи бесцельно сгребали длинный валок в сторону.

— Ага, ага! — воскликнул стоявший рядом с Рощиным боец. — Вот поддал! Это поддал! А ну, еще раз!

Один из солдат выронил лопату. Когда он нагнулся за ней, к нему подбежал унтер-офицер и пнул ногой под зад. Солдат завалился в сугроб, беспомощно дрыгая ногами.

— Товарищ Селин! — окликнул Рощин. — Позвоните политруку, доложите обстановку. Передайте, что предположить пока ничего не могу. Потом позвоните на заставу Козыреву.

Загадочная возня у «Пьяной могилы» затянулась. Рощина уже начинали тревожить приближавшиеся сумерки. Старший политрук сообщил ему по телефону, что часть бойцов, по просьбе Козырева, направлена на всякий случай к пограничникам на усиление.

Темнота сгущалась. Уже с трудом различались двигавшиеся силуэты японцев. Но вот около могилы вспыхнул костер.

— Понятно, зачем они ходили утром! Дрова носили и прятали за могилой! — догадался Варов. — Праздник у них опять какой или поминают пьяного?

Возникали всякие предположения и у Рощина, но логики в происходящем он не мог уловить. Японцы что-то затевали, это было ясно. Но что? То, что теперь происходило у могилы, при свете костра, напоминало детские рассказы о злых духах. Побросав лопаты, солдаты собирались в кучу и, потрясая кулаками, что-то выкрикивали. Потом прямо на могилу забрался унтер-офицер и размахивая руками, стал указывать в сторону границы.

— Видно сердятся, — заметил один из бойцов.

Вдруг унтер дико подпрыгнул и кинулся к винтовкам. За ним ринулись и остальные. Через минуту пьяные солдаты с криком «Банзай!» побежали вперед. Раздались выстрелы. Дым, застилавший костер, показывал, что огонь забрасывают снегом. По мере того как приближались крики, стрельба усиливалась. Над головами запели пули.

— Спокойно, спокойно, товарищи, — сдерживал Рощин своих бойцов, крепко сжимавших винтовки.

— Огонь потух! Ничего не вижу! — сообщил не отрывавшийся от стереотрубы Варов.

По звукам, доносившимся из лощины, можно было определить, что режут проволоку. Приказав немедленно сообщить об этом по телефону, Рощин вызвал из блиндажа всех бойцов, кроме телефониста.

— За мной! — скомандовал лейтенант и, выпрыгнув из окопа, саженными прыжками понесся вниз по крутому склону сопки. Варов, зажав рукавицей дуло винтовки, кубарем катился рядом. Следом бежали другие бойцы.

Неожиданно они услышали раздававшиеся у подножия сопки громовое «Стой!» Крики японцев и стрельба мгновенно, как по команде, оборвались. Затем последовало требовательное «Руки вверх!», близкий выстрел и рассерженный возглас:

— Так вы, байструки, стрилять?..

— Федорчук! — в один голос выкрикнули разведчики. Подбежав, они заметили в темноте людей и направились к ним. Группа пограничников, среди которых были Ошурин с Новожиловым, вскинув винтовки на руку, охраняли задержанных нарушителей. Тяжело сопя к ним подошел Федорчук. Он тащил по земле двух безжизненно повисших на его руках японцев. Положив их около задержанных, он зло прогудел:

— Кровопивцы нещасни! — и, сложив кукиш, ткнул ближайшему нарушителю под нос. — На тоби русскую землю!

Солдат испуганно отпрянул в сторону. Но повелительный окрик пограничника «Ни с места!» заставил его остановиться. На рукаве у Федорчука даже в темноте было видно расплывшееся пятно, рука безжизненно висела.

— Товарищ Федорчук, вы ранены? — спросил Рощин.

Услышав голос командира батареи, Федорчук резко повернулся к нему.

— Зивка дав, товарищ старший лейтенант. Та воно, мабудь, не здорово, — оправдывался он. — Пальцы шевелятся.

Один из пограничников наложил на руку жгут, сверху ее прикрыл шинелью.

— Що ж я и буду с одним пустым рукавом срамиться? Бачишь, Петя, як воно выхода? — обратился он к Варову. — Цэ воны называють дипломатией.

Обозленный Варов влепил пощечину ближайшему нарушителю.

— Отставить! — громко выкрикнул подоспевший начальник заставы Козырев. — Бить можно только в схватке, чтобы задержать живыми. А эти почему лежат? — наклонился он к японцам, которых притащил Федорчук.

— Цэ я их успокоив… Як вы кажете: в схватке, — доложил Федорчук и поспешно добавил: — Воны ничего, жить будут. Я лэгэнько, шоб не стрилялы.

— А что с рукой?

— Ранение, — ответил за него Рощин.

Козырев подошел к Федорчуку, пожал ему здоровую руку.

Всего задержанных оказалось шестнадцать человек, все они, действительно, были изрядно пьяны. Остальные, побросав оружие, ускользнули.

— Ну даст им завтра перцу господин Танака, — заметил Козырев.

Услышав имя своего начальника, нарушители всполошились. Пограничники засмеялись.

— Как огня боятся этого палача, — добавил Козырев и по-японски скомандовал: — Шагом марш!

На ходу он полушепотом, чтобы не слышали идущие впереди, объяснял Рощину:

— Понимаешь, думаю, что вся эта комедия затеяна не просто. Со среды на четверг должен был переходить границу Золин и еще двое с ним. Хотя он и хитер, но ручаюсь, что в среду они не прошли. А сегодня, как только началось представление, вот чувствую, что это задумано для облегчения перехода. Удвоил наряд. Линейные части шесть постов выставили. Приказал задерживать всех, кто пароль новый не знает. Интересно, что даст допрос этих вояк.

— А потом куда их? — поинтересовался Рощин.

— В Сабурово. А там передадут в Пограничную — японской военной миссии.

— И они обязаны так же поступать? — спросил Рощин.

— По правилам — да, а на деле — держи карман. В соседнем полку в конце ноября трое бойцов понесли ужин на Одинокую и заблудились. Темень, пурга с ног валит. Они блуждали, блуждали, видят: дело плохо, и давай кричать. А зашли метров на четыреста на ту сторону. Там и взяли их. День прошел, два, неделя. Запросил полковник миссию. «Пообморозились все, говорят, спешно отправили в Муданьцзян». А еще через неделю уже другими путями узнали… — Козырев смолк на минуту, — один умер от пыток, второго искололи и, согласно своем порядку не оставлять следов, пристрелили в застенке. Третьего чуть живым отправили в Харбин в какой-то особый отряд, наверное, с усовершенствованными пытками. А посмотрел бы, что они у нас вытворяют. Есть даешь — мисками бросаются: не то подал: пугают — харакири сделаем. Махнешь рукой — дуй, мол, это дело твое. Пошепчет, пошепчет, а не режется. Правда, так больше поступают офицеры и унтеры. Солдаты без них сговорчивей.

Из-за поворота показались трое верховых в белых маскировочных халатах. У двоих поперек седел лежало что-то массивное. Впереди третьего быстрым шагом шел длинный мужчина.

— Наши… подождем, — приглядываясь, проговорил Козырев. Он направился навстречу конникам. Рощин пошел за ним.

— Задержан один нарушитель. Двое убиты в перестрелке, — доложил старший. — Обнаружен вещмешок с консервными банками. Предполагаю, взрывчатка: тяжелый.

— Что-то знакомое, — начальник погранзаставы подошел к задержанному и всмотрелся в его лицо. Потом отошел шага на два и, словно любуясь, окинул того с ног до головы. — Рябоконь? — спросил он.

Задержанный промолчал.

— Не желаете знакомиться здесь?

— Знакомы, хрипло отозвался диверсант, поняв, что дальнейшая игра бессмысленна. — Ведите скорей, а то в этой шубе замерз, — кивнул он на шинель.

— Это кто? — указал Козырев на убитых.

— Не знаю, японцы брали всех подряд. Попробуй откажись, — нехотя ответил Рябоконь.

— Начал во здравие, а кончил за упокой, — проговорил Козырев, разгадав его хитрость. — Золин где?

— Такого не знаю.

Козырев ничего больше не спрашивал. Он молча махнул конвою рукой в сторону заставы.

Глава седьмая

1

Станислав Ферапонтович Чекман приехал на Дальний Восток накануне конфликта на КВЖД. Приехал навестить сынка-пограничника, да так и остался. Устроился работать стрелочником на станции и зажил в городе Уссурийске. Сына, как он говорил, направили на учебу. А после военная служба забросила его куда-то далеко, он и не писал.

Сочувствовали соседи Чекману, сетуя на неблагодарность «теперешних детей». В 1936 году женился он на овдовевшей Арине Марковне Теляшовой. Мужа ее, сцепщика, подобрал Станислав Ферапонтович с проломленным черепом на станционных путях. Любил покойный Теляшов перехватить «для тепла». Видно, захмелевшего и стукнуло вагоном. Поплакала Арина Марковна, да не вернешь. А через год Чекман уже хозяйничал во дворе Теляшовой.

Года три тому назад заходил к Станиславу Ферапонтовичу земляк, крепко хвалил житье-бытье там, дома. И потянуло Чекмана неудержимо на Запад. Но оказалось не так-то легко оторвать Теляшову от насиженного места. Так и воевали между собой.

Бросил колобродить Станислав Ферапонтович только с началом войны, притих.

— Пустые глаза у тебя стали, Ферапонтович. Смотри, чтоб не вышло какой беды, — беспокоилась за него Теляшова.

— Ничего, Марковна, сдержусь. Горе-то, знаешь, какое навалилось…

Сегодня после смены Чекман зашел в буфет. До войны каждый раз выпивал кружечку, другую пива под зарплату. Время от времени случалось пивцо и сейчас. Покалякал Станислав Ферапонтович со скучающим буфетчиком и направился домой.

В зале ожидания переливался неумолкающий шум людского говора. Пассажиры, все больше военные, спорили, смеялись, резались в «козла», торопились на проходившие поезда.

Равнодушно окидывая глазами привычную картину, Станислав Ферапонтович вдруг встретился взглядом с плотным красноармейцем. Тот стоял около двери, облокотившись на пустовавшую стойку газетного киоска. Правый глаз его скрывала повязка, левый, не мигая, смотрел на Чекмана. «Что за черт? Не галлюцинация ли?» — он не спеша протолкался к выходу и у самых дверей незаметно оглянулся. Ему показалось, что одноглазый внимательно за ним следит. Лоб Чекмана покрылся каплями холодного пота. «Поразительное сходство. И один глаз. Не может этого быть!» — обеспокоенно думал Чекман, шагая по виадуку над железнодорожными путями. Тяжело спускаясь по лестнице, он снова обернулся и на фоне вечернего неба различил размеренно шагавшего за ним красноармейца с белевшей повязкой на лице. Чекман больше не сомневался. «Значит, ко мне. Идиоты! Такого теленка направили!»

Красноармеец догнал Чекмана на Проспекте и молча пошел шагах в двух позади. Стрелочник ощущал на себе его сверлящий взгляд. Свернув на Деповскую, Чекман остановился и подождал, пока красноармеец с ним поравняется.

— Здравствуйте, товарищ! Не посоветуете местечко для ночлега? — быстро спросил тот.

Чекман, не отвечая, разглядывал его, хотя молчание становилось опасным и тягостным. «Чертищев, дубина одноглазая».

— Нет, браток, этим ведает комендант. К нему и обратись, — не спеша ответил, наконец, стрелочник и, оглядевшись по сторонам, медленно зашагал дальше. Чертищев опять догнал его.

— Ваше благородие, мне за вами идти? — спросил он шепотом.

Чекман повернул к нему искаженное злобой лицо. Он уже не напоминал добродушного Станислава Ферапонтовича. Полковник Белозерский сбросил маску.

— Замолчи, ты! — прошипел он. — Иди за мной, да смотри у меня!

Чертищев съежился. Он знал, что полковник слов на ветер не бросает. «Вот шкура! Все такой же. Еще пристукнет, — испугался Чертищев. — А что, если свести счеты за брата с его высокоблагородием?» — подумал он, но тотчас же отбросил эту мысль.

Чекман остановился у калитки небольшого домика.

— Запомни: случайно встретились, и ты напросился в постояльцы… Да смотри мне!

Переступив порог дома, Станислав Ферапонтович мягко проворковал:

— Принимай, Марковна, ночлежника.

Арина Марковна не удивилась. Чекман и раньше приводил ночлежников, но то были чаще командиры. Он с ними подолгу «точил лясы», охотно доставал спиртное, но сам не увлекался.

— Милости просим! Чем богаты, тем и рады. Раздевайся, сынок, — засуетилась старуха. — Шинельку вон туда вешай — и к столу.

«Хорошо живут, — оглядывая комнату, подумал Чертищев. — У наших против них — как в хлеву».

Чекман неторопливо разделся и, крякнув, присел к столу. Он незаметно подмигнул Чертищеву, показывая двумя пальцами полуштоф. Тот сообразил, что от него требуется.

— А водочки, хозяин, достать нельзя?

— Да как сказать? Скажешь нельзя — обманешь, скажешь можно — тоже может обман выйти. Как, Марковна?

— Оно, вроде, и не к чему. А там — смотрите, дело хозяйское. Мне сходить нетрудно, — она накинула платок и взяла поданные Чертищевым три червонца. Удивленно повертев их перед глазами, Марковна засмеялась. — За это, сынок, сейчас не купишь. Видно, давно не был в наших краях?

Чертищев побагровел и покосился на Чекмана, Но тот смотрел в сторону. Достав из нагрудного кармана гимнастерки завернутые в тряпицу советские деньги, Чертищев принялся пересчитывать их подрагивающими пальцами.

— Что, не хватает? — сочувственно спросил Чекман.

— Маловато, хозяин, — выдавил Чертищев. — Поиздержался за дорогу.

— Ну, на четвертинку набралось? Для солдата и этого хватит. Можно сделать уважение защитнику, — говорил Чекман больше для Марковны, чем для Чертищева.

Старуха взяла деньги и вышла. Убедившись, что она действительно ушла, Белозерский прошипел:

— Встать, — он вплотную приблизился к Чертищеву. — Ты что, не знаешь, как держаться? Идиот! Говори, с чем прислали?

— В противогазе — мина замедленного действия, в консервных банках — взрывчатка, а вот особые патроны-капсюли.

Белозерский осторожно положил в карман патроны и вынес тяжелый вещевой мешок в коридор.

— Коробку от противогаза заберу завтра. С кем пришел?

— С господином Золиным и еще один с ним — Гулым по фамилии.

— Мурло! Из Золина господин, как из тебя монах… Хвост не притащили?

— Следы заметали хорошо, должно быть, все в порядке. Завтра утренним поездом тронемся в Сабурово.

— Черт меня дернул привести тебя. Сейчас выпроводить нельзя — старуху всполошишь. Она на тебя и так уже коситься начинает. Ладно, переночуешь. Завтра утром затемно убраться! Передай, чтобы тебя в другой раз не направляли. Пойдем порознь. Я уйду в четыре, твоего духу чтобы не было к пяти. Старухе говори, что в госпиталь. Родом знаешь, откуда? Ну и то ладно. Колхозник, говори. До войны жили богато, а сейчас не знаешь, как. Из части со дня прибытия не выезжал никуда… Садись! — бросил он, заслышав стук калитки.

— Так, так, — затянул Станислав Ферапонтович. — Значит, дома привык водочку пить, а в части не достанешь? И все время на одном месте, без выхода? Вот, брат, как оно.

Старуха поставила на стол заткнутую бумажной пробкой четвертинку.

— Ну что же, Марковна, садись. Сегодня и я выпью малость со служивым. Больно уж стоящий человек, медаль имеет.

— За что же удостоился, сынок? — с теплотой в голосе спросила Марковна.

— За верную службу.

— Ну да, ну да, — понимающе закивала головой Марковна. — Конечно, не все можно рассказывать. Ну вылей, выпей, сынок, маленько.

— Давайте, хозяин, налейте в своем доме, — попросил Чертищев.

— Это можно. — Чекман налил себе половину стопки, а Чертищеву полную. — За скорое выздоровление!

— Это правильно, можно, — отозвался Чертищев и одним глотком выпил. Не ожидая хозяев, он взял кусок хлеба и начал шумно зачерпывать щи.

— Соскучился по домашнему, — сочувственно заметила Марковна.

— Му-гу.

— В армии харчи сейчас потощали?

— Му-гу.

— Сам откуда будешь?

— Горьковской области, Починковского района, село Василев Майдан, — заученно проговорил Чертищев.

— Вон откуда забрался! Семья там и сейчас? — допытывалась Марковна.

— Му-гу.

— Колхоз богатый?

— Бо-о-огатейший колхоз. Одних лошадей, волов — не счесть. Тракторами землю обрабатываем.

— Ой, господи! Да где же теперь колхоз, чтобы без тракторов? — удивленно всплеснула руками Марковна.

Чекман понял, что этот разговор до добра не доведет, и повел беседу сам. Он больше рассказывал, чем спрашивал. Чертищев тоже убедился, что старухи нужно опасаться. Теперь он только поддакивал и вскоре умышленно громко зевнул.

— Спать, спать. Завтра мне, Марковна, к четырем нужно, — заторопил Чекман.

Марковна постелила гостю на полу перину, в ноги положила шубу и застелила все простыней.

— Ну вот, — воркотала она, — раздевайся и — с богом. Мы сейчас уберемся, — и зашаркала к двери.

Белозерский пристально взглянул на Чертищева, словно спрашивая, не забыл ли тот сказанного, и выключил электричество.

— Чего это ты, не раздевшись, свет погасил? — раздался голос Марковны.

— Разденусь и без света, пусть укладывается, — добродушно ответил Чекман.

Чертищев бесшумно снял со своей постели простыню и положил на стул. Потом стащил изрядно истоптанные сапоги, лег, не раздеваясь, и накрылся с головой байковым одеялом. «Скорей бы выбраться отсюда. Страшно. Больше не пойду ни за какие деньги. Узнают — слопают», — подумал он и забылся в беспокойном сне.

— Чудной какой-то красноармеец, — тихонько, чтоб не услышал гость, шептала мужу Марковна. — Вроде и медалист, а бестолковый. И зачем только таким медали дают?

— Наше дело сторона, — буркнул тот. — Давай спать, а то завтра рано подниматься.

— Ты у меня надежный, не проспишь, — проговорила Марковна.

Встал Белозерский в четыре часа и, прислушавшись к ровному дыханию жены, быстро оделся. Выходя, он с сердцем толкнул носком валенка храпевшего Чертищева. Испуганно вынырнув из-под одеяла, тот сообразил, где находится, и утвердительно закивал головой. Захватив коробку с миной, Чекман бесшумно вышел из комнаты. Рейдовик опустил тяжелую от сна голову на подушки и снова уснул.

Со станции разноголосо доносились гудки паровозов. Жизнь там шла, как хорошо отрегулированный механизм, размеренно вращались колесики, вовремя передвигались рычажки. «Ничего, скоро нарушу ваш покой», — с ненавистью думал Белозерский.

2

Поезд прибыл в Уссурийск. Федорчук подхватил вещевой мешок, вышел на перрон, откуда людской поток вынес его на привокзальную площадь. «Куда же теперь? Товарищ старший лейтенант сказав: прямо. Где ж цей рисуночек?» — рассуждал он сам с собой. Наконец извлек из кармана набросанную Рощиным схему, посмотрел на нее и, никого не расспрашивая, зашагал в город.

* * *

Наложенный в темноте жгут, как только Федорчук возвратился в батарею, санинструктор снял и заменил настоящей повязкой. Против «лечения» Федорчук не возражал: «Знаю, шо загрязнение… Та у хорошого доктора не страшно, — лебезил он перед саниструктором. — Доложи, друже, що ранение поверхностное и ты уже меня вылечив». Но как он ни убеждал санинструктора, как ни доказывал Рощину, что «через пяток днив ничего не будэ», пришлось направляться в госпиталь.

К часу дня Федорчук был уже в приемной. Сдав в регистратуру направление, отыскал свободное местечко и, взглянув на ожидавших приема бойцов, удивленно спросил.

— Вы, друзи, чего зажурылысь? Хвороба доняла? Плюньте! Для солдата боль не страшна. Мабуть от тоски? — и, лукаво подкрутив усы, вдруг тихо запел густым приятным басом:

Гей, ну-мо хлопци,

Добри молодци…

— Кто здесь хулиганит? — набросилась на него выбежавшая из амбулатории рыженькая санитарка.

— Ни, дочка! А спивав я: ефрейтор Кондрат Денисович Федорчук, потому как хлопцы заскучалы. Я, як старший по званию, отвечаю за боевой дух войськ. Он, голубонько, лучше всяких лекарств вылечивает людей. Ну, дивчино рыбчино, канарейка моя, я и заспивав. Ты хосенько, ладнесенько, — подмигнул он ей.

Санитарка, а за ней и привставшие со своих мест бойцы, дружно захохотали.

— Маша, что здесь происходит? — удивленно спросил выглянувший на смех молодой военврач.

— Да вот, Кондрат Денисович лечит своим методом больных, — силилась она сдержать смех.

— Какой Кондрат Денисович? Вы, что ли? — обратился он к Федорчуку.

— Так точно, товарищ военврач! Це я.

— Зачем же вы беспорядки устраиваете? — строго спросил тот. — Что у вас с рукой?

— Прострелена. Та винуват я сам…

— Прострелена? Что же вы здесь сидите? В приемную! — приказал военврач, скрываясь за дверью.

Федорчук виновато взглянул на бойцов, развел руками: ничего не поделаешь, и направился за ним в приемную.

— Раздевайтесь! При каких обстоятельствах были ранены?

— Та ночью. Японцев ловили. Ну, один пидняв руки, а я здуру и нагнувся, щоб выволокти за ноги с пид куста другого. Так вин за винтовку и бах, не целясь. Ну, другий раз я ему бухнуть не дав.

— Кость повреждена? — прервал его врач.

— Та ни. Через мясо проскочила, — убежденно заверил Федорчук.

Санитарка быстро сняла бинты, врач принялся осматривать рану.

— Так, так. Согните руку в локте… Хорошо, очень хорошо! Поднимите. Где чувствуете, боль?

— Нигде вона не болыть, — объявил Федорчук. — Хоть сто раз зигну и пидниму.

— Как не болит? Вы первый у меня, что ли? Придется с полмесяца полежать.

— А потим? — поинтересовался Федорчук.

— А потом в часть.

— В батарею?

— Почему в батарею? Куда направят по выздоровлении.

— Э, ни-и! Не пидходыть такое лечение, — сердито загудел Федорчук, забирая со стола бинты и направляясь к дивану, на котором лежали гимнастерка и нижняя рубашка.

— Вы куда? — удивленно спросил врач.

— До дому! — твердо заявил Федорчук. — Сидеть две недели тут — ще можно. А щоб потом в другую часть… Не-е, так не пиде! У менэ рука не болыть — и все! — Как не болит? Положите белье.

— Товарищ военврач, що угодно, Хочете, зараз пидниму вас циею рукою, як дытыну? Хочете, согну оцю скобочку? — не на шутку разволновался Федорчук, натягивая гимнастерку.

— Товарищ… Кондрат Денисович, — заглянул военврач в направление. — Такой порядок, что я поделаю?

— От я и кажу: отпустите до дому.

Военврач, глядя на Федорчука, задумался.

— Маша, попросите зайти Виталия Корнеевича, если он не занят.

Через две минуты в приемную вошел взъерошенный щупленький старичок с беспокойным лицом.

— Серьезное что? — спросил он, глядя на Федорчука.

— Простите за беспокойство, товарищ военврач первого ранга. Здесь, так сказать, особый случай. У этого бойца ранение руки, и он нуждается в госпитализации, но товарищ категорически отказывается.

— Как отказывается? Чепуха! Разденьтесь! Такой большой и отказывается? Ай-яй-яй! Что это такое? Почему рана не забинтована? — вдруг дискантом закричал он на военврача.

— Он оделся без разрешения. Я не успел.

— Как не успели? Вон, пол-листа исписать успели, Машу за мной сгонять успели, а перевязать не успели? — шумел старик, рассматривая руку Федорчука. — Без разговоров в палату! — заключил он.

— Товарищ военврач первого ранцу! Товарищ доктор! — взмолился Федорчук. — Та я здоровый, як бык. Ну, винуватый я, що прострелили. Так що ж теперь? Семья не знаю де, а вы теперь и последнего лишаете?

— Чего вас лишают? — спросил Виталий Корнеевич.

— Он беспокоится, что после выздоровления не попадет в свою часть, — пояснил молодой врач.

— А-а, вот в чем дело. У вас там земляки?

— Бильше, родня: кроме них, никого не осталось.

— Да-а, здесь нужно подумать… Ну, а что вы будете делать в батарее? Вы сейчас не помощь, а обуза.

— Хто — я? — удивился Федорчук. — Та я… Та я ось глядите!

Он схватил со стола силомер и, вложив его в широченную ладонь раненой руки, стиснул. Лицо Федорчука побагровело, на шее и руке буграми вздулись мышцы, рана закровоточила. Силомер, издав жалобный звук, треснул. Федорчук испуганно разжал кулак и уставился на две лежавшие на ладони половинки. Оба врача ошеломленно смотрели на него, потом, не выдержав, расхохотались.

— Ой, уморил! Вот это Илья Муромец! А за это вас придется оштрафовать, — пошутил Виталий Корнеевич, указывая на силомер.

— Ага, — сразу согласился Федорчук, — я заплачу. Скильки вона стоит? От тильки грошей у мене кот наплакав, придется пайком…

— Ну ладно уж, как вас… Кондрат Денисович, мы это дело замнем, — сказал Виталий Корнеевич и, обращаясь к военврачу, приказал: — На рентген. Если ничего противопоказанного нет — домой. Пусть лечится там. Желаю скорейшего выздоровления, Кондрат Денисович, — и, подавая маленькую сухую руку Федорчуку, серьезно заметил: — Только смотрите! Это вам не силомер.

Федорчук расплылся в благодарной улыбке и осторожно, как хрупкую вещь, взял его руку своей загрубевшей пятерней.

* * *

К вокзалу. Федорчук добрался в сумерки. Из вестибюля, забитого пассажирами, он протиснулся в зал ожидания для военнослужащих. Обойдя все углы, он не нашел свободного места.

«Погани твои дела, Кондрат, до утра с ног упадэшь. Ну, ничего, с народом не пропиду», — успокоил он себя и весело прошумел:

— Земляки есть? Принимай до куреня.

— Тебе какие нужны?

— Та хотя бы с Киевщины…

— Давай сюды, козаче! — отозвались из дальнего угла и призывно замахали руками.

Федорчук, добродушно улыбаясь, пробрался к небольшой группе бойцов. После взаимных пристрастных расспросов и разговоров бойцы сдвинулись плотным кружком и начали выкладывать на середину пайки.

Не очень плотно поужинав, они осушили зато целый чайник кипятку.

— Маловато, — авторитетно изрек Федорчук. — Наш политрук каже, що зверху чайком придавить треба крепко, тоди воно и добре. Пиду ще за одним.

Он прихватил чайник и направился к выходу на перрон. Набирая кипяток, Федорчук услышал возмущенный женский голос, доносившийся от ворот, ведущих на привокзальную площадь.

— Чо же вы толкаетесь? Я сказала вам: прохода нет, надо через вокзал.

— А иди ты со своими порядками! — оттолкнул билетершу здоровенный детина.

— Какой же вы боец? — обиженно проговорила та. — Как вам не стыдно…

— От оглобля! — пробурчал Федорчук. — Длиннее меня, а женщину пыхае… Пидожды, голубчик, треба тэбэ проучить. Здаеться, це той, що сыдив против нас с младшим сержантом? — Федорчук догнал грубияна. — Пидожды, браток! — остановил он его. — Ты за що дежурну при исполнении служебных обязанностей толкаешь?

— А тебе какое дело? Ты комендант, что ли? Кати-ка своей дорогой, покуда гляделки на лоб не вылезли.

— Так ты ще и грозить? Идем к коменданту, вин тоби разум вставит, — Федорчук взял отступившего незнакомца за рукав шинели.

Но длинный вдруг вырвал рукав и ударил Федорчука в ухо. Тот покачнулся и, сдерживая ярость, укоризненно проговорил:

— Эх ты ж, дурак! Сылу показувать задумав? Та хиба так бьют? Вот, як треба! — молниеносным коротким ударом с левой он ответил своему обидчику. Тяжело охнув, длинный отлетел назад и растянулся на перроне. По асфальту затарахтели выпавшие из подсумков обоймы. — От балда! — уже примирительно пробурчал Федорчук. — И подсумки расстегнуты. Крепко трахнув? Не треба було злить. Собирай патроны, — нагнувшись, Федорчук стал нащупывать их. Пришибленный тяжело приподнялся и сел.

— Вставай, розимнысь, воно пройде. Мене раз батько оглоблей тюкнув…

Но тот вдруг ошалело оттолкнул Федорчука, вскочил и пустился наутек.

— Тю, на тебе! — изумленно воскликнул Федорчук, глядя то на собранные патроны, то вслед убегавшему. — Отдам младшему сержанту, як що воны с одной части, — решил он.

Набрав кипятку, Федорчук не спеша направился в вокзал.

— У вас из уха кровь идет, — испугалась старушка-билетерша. — Упали, наверно?

— Ни. В темноте хотив головую столб сбить, — широко улыбнулся Федорчук.

Достав платок, он смахнул кровь. Младшего сержанта он увидел еще издали. Тот обеспокоенно поглядывал на двери.

«Забеспокоився! Значит, его начальник. Зараз доложу по всим статьям… Кондрат, Кондрат! Молодость вспомныв. В драку полиз!» — журил себя Федорчук. Когда до младшего сержанта оставалось несколько шагов, Федорчук, словно споткнувшись, остановился и впился глазами в его шапку.

— Шо таке! Чи бильмо у менэ? — шептал он, ставя чайник на паркет.

— Земляк, что с тобой? — тревожно донеслось из угла.

— Ничего, ничего… — словно в забытье бубнил Федорчук, не отрывая взгляд от шапки младшего сержанта. — «Невже я ошибаюсь? Та ни ж, ни! Оту дирку от пули я сам зашив и закрасив».

Поймав на себе пристальный взгляд Федорчука, младший сержант беспокойно задвигался на месте. На них уже смотрели десятки то настороженных, то насмешливых глаз. Забыв про лежавшие на скамейке винтовки, владелец заинтересовавшей Федорчука шапки торопливо направился к выходу в вестибюль. Федорчук словно ожил.

— Товарищ младший сержант, пидождить!

Тот молча протискивался к двери. Но уже не шел, а трусил рысцой.

— Товарищ младший сержант, пидождить, я кажу!

Федорчук, сбивая встречных, в два прыжка очутился у выхода. Загородив его собою, он сорвал с сержанта шапку, отдернул сзади отворот и прочел: «Кривоступенко».

— Что тебе надо? Нажрался пьяный, так иди, спи. Я пойду к коменданту, — кричал побледневший младший сержант, стараясь выхватить шапку.

— Ты что, земляк, спятил, что ли? — обратился к Федорчуку коренастый боец.

— Он пьяный, — раздался, рядом голос.

— Вы дэ взялы цю шапку? — наконец, хриплым голосом выдавил Федорчук.

Младший сержант съежился. Стало тихо. Протолкавшись через толпу, подошел низкорослый пожилой капитан.

— Вы что, товарищ боец, бесчинствуете?

Федорчук вытянулся и приложил руку к головному убору:

— Ефрейтор вэчэ восемнадцать двести шесть, Федорчук… Цэ шапка предателя…

«Младший сержант» сильно толкнул Федорчука, ринулся в вестибюль и заработал локтями.

— Держи! — закричал Федорчук, бросившись вслед.

Когда бежавший пробился через оторопевшую толпу, наружные двери открылись, вошел сухощавый человек в черном полушубке. Взглянув на него, «младший сержант» попятился назад.

— Аловский гармонист? — прошипел он, выхватывая пистолет.

Но Любимов ловким, ударом отбил руку Золина. Пуля, взвизгнув, рикошетом шлепнулась о потолок. Пистолет отлетел в сторону.

— Шпион! Диверсант! Держи! — раздались голоса.

К Золину бросилось несколько человек. Он прыгнул на стойку газетного киоска, выхватил гранату, но не успел взмахнуть рукой, как его смял настигший Федорчук. Граната, скользнув со стойки, ударилась о пол. Любимов схватил ее и бросил в окно. На улице раздался глухой взрыв, стекла со звоном посыпались на подоконники.

— Пусти, скотина! — хрипел Золин, задыхаясь.

Навалившийся Федорчук круто заворачивал ему руки за спину.

* * *

Арина Марковна, поворочавшись с полчаса после ухода мужа, тихо поднялась, оделась и включила электричество. То, что она увидела, заставило ее сразу выключить свет: гость вскочил, как подброшенный пружиной, с расстегнутым воротом, со сбившейся повязкой, обнажившей пустую глазницу, с перекошенным от страха лицом. «Чужой!» — Марковна испуганно попятилась к двери.

— Спи, спи, служивый! Это я по дурости разбудила тебя. Еще рано, — заговорила она, нашаривая в темноте телогрейку. — Я сейчас приду, — и Марковна выбежала из дому. Накинув наметку запора сенец на петлю, она сунула в нее палку. Только теперь она передохнула, лихорадочно соображая, к кому бежать. «К Федюшиным», — решила Марковна и засеменила наискось через дорогу. Пробежав мимо двух домов, забарабанила в ставень третьего.

— Кого там носит спозаранку? — донеслось из-за ставня.

— Выйдь, Ананьич, сюда. Буди сыновей. Только скорее, скорее, — умоляла Марковна, испуганно оглядываясь на свой дом.

К калитке вышел рослый, крепкий старик.

— Что такое? — тревожно спросил он.

— Вчерась Ферапонтович привел красноармейца-ночлежника. Прикинулся раненым в глаз. За водкой посылал и всячину молол. Утром глянула — кривой и морда бандитская. Не наш он. Чужой! Сердцем чую. Сенки я примкнула.

— С оружием? — отрывисто спросил Ананьич.

— При ружье.

— Павка! — крикнул он в дом. — Бери берданку и с Костькой на одной ноге ко мне!

— Я побегу к Ферапонтовичу, — бросила Марковна и заторопилась к станции. Свернув на проспект, она услышала быстрые шаги. Всмотревшись в темноту, узнала мужа.

— Ферапонтович, беда! Вчерашний-то ночлежник не настоящий. Не наш! Скорее, скорее, а то сбежит. Я закрыла на засовку, — частила она.

«И этот осел влип! — лихорадочно соображал Белозерский, только что узнавший о событиях на вокзале. — Значит, нужно уносить ноги!»

— Так, так, — тянул он, воровски озираясь по сторонам. — Говоришь, не наш?

И вдруг сбил Марковну с ног, сжал как клещами ее горло, с силой ударил головой о мостовую. Потом бегом кинулся к дому. Но не успел пробежать и двухсот шагов, как услышал донесшийся оттуда крик Чертищева:

— А-а, помилуйте, станичники! Я не по своей воле… Это — гад Белозерский…

Белозерский остановился, как вкопанный. С секунду прислушивался к доносившемуся шуму, потом, собрав все силы, перевалился через ближайший забор и, будоража собак, тяжело побежал на соседнюю улицу.

3

События опередили Любимова. Появись он на сутки раньше, многое было бы предупреждено. Но только крайние обстоятельства заставили его покинуть Новоселовку.

На второе утро после ухода Золина изрядно подвыпивший Алов спросил его:

— Ты знаешь, с кем вчера сидел?

— А мне все равно, — небрежно отозвался Любимов, следя, как сын Алова неловко перебирает клавиши гармоники. — Ваш гость — мой приятель.

— Это приятель, ай да ну! Отец сосал кровь, а этот пьет… Боюсь я его, — пробормотал Алов и шлепнул сына под затылок. — Вали в горницу пиликать, надоел… Ходок он хоть куда, а шею себе свернет, чует мое сердце… Давай, выпьем… Свернет!

— Охотник, что ли? — спросил Любимов.

— Охотник! — пьяно засмеялся Алов. — Зверь, а не охотник. На него самого охотиться будут.

— Вот тебе на! Чего же полез туда, где таких зверей не любят?

— Полезешь, ежели жить хочешь! Один там сидит уже лет двенадцать, вот он к нему.

— Где, кто? — быстро спросил Любимов.

— Полковник Белозерский, — проговорился Алов. Спохватившись, он бычьим взглядом уставился на Любимова и закричал: — Ты что?

Но тот, пьяно качая головой, сонно промямлил:

— Окосели вы, Гордей Калистратович… Спать пора.

— И то правда! — облегченно выдохнул протрезвевший Алов.

* * *

У Любимова созрело решение. Уссурийск — слишком важный узел, чтобы там сидел какой-нибудь мелкий резидент. Обнаружив следы Золина, а возможно и самого Белозерского, можно будет вытянуть всю сеть, которую до сих пор не удавалось раскрыть. Значит, нужно быть там…

— Я дней пяток, — заплетаясь, предупредил Любимов, — не буду к вам ходить, Гордей Калистратович. Надобно в Муданьцзян за клеем, инструмент сыпаться начал.

Встретившись с Ли Фу, пограничник предупредил его, что уходит или на несколько дней или насовсем.

— Приходи, Лю-бим. Они ваши и наши враги и твое место — здесь, — напутствовал его Ли Фу. — Не опасно, идти? Может, мы мало-мало попугаем японцев?

— Эх, Ли Фу! На границе я могу гулять, как в саду, и никто не увидит, — ответил Любимов.

На заставу он добрался вечером, а через несколько часов с оперативной группой был уже в Уссурийске.

…Поимка двух диверсантов, Золина и Чертищева была сама по себе немаловажным событием. Но Любимов досадовал, что упустил главного — Белозерского Начавший сразу говорить, Чертищев мало что мог сообщить о нем. К вечеру возникло предположение, что Гулым и Белозерский где-то сошлись. В том, что Белозерский пойдет через границу, сомнений не было — больше ему податься некуда.

В дальнейших поисках диверсантов Любимов участия не принимал. Ему приказали отправиться в Спасск к генералу Савельеву, которого интересовали подробности о японских полевых частях и тыле.

Дежурный по штабу армии, к которому явился Любимов, сообщил, что командарм болен и приказал ему прибыть на дом.

В назначенный час лейтенант уже стоял у дома, окна которого были плотно затемнены. За домом виднелся: сад, не очень большой, с яблоньками и грушами, с высокими тополями вдоль забора.

На стук из ярко освещенного коридора выглянул высокий смуглый капитан. Узнав фамилию пришедшего, он предложил Любимову раздеться.

— Минут пять придется посидеть у печки, — предупредил он. — Пока одежда не нагреется. Теперь надевайте халат. Без этого военврач не пустит. И будьте понапористей, — шепнул он у дверей.

Когда Любимов вошел в кабинет, Савельев препирался со взъерошенным седым военврачом.

— Товарищ генерал… — хотел доложить Любимов.

— А? — обернулся к нему военврач. — Минуточку, старший лейтенант. Там, где лечит врач, нет генералов. Есть только больной и доктор.

— Ну, право же, мне незачем и нельзя ложиться, — упрашивал Савельев. — Температура ведь не такая высокая.

— Больше, чем достаточная, Георгий Владимирович. Больше, чем достаточная! Наконец, я отвечаю за вас! — сердито проговорил врач.

— Я лягу, лягу, — покорно пообещал Савельев. — Только дайте мне двадцать минут для дела.

— Ладно, я жду двадцать минут! — врач демонстративно уселся на диване.

— Простите, но это разговор Кочубея с Искрой, — полушутя заметил командарм.

Военврач встал, сердито взглянул на Любимова и направился к двери.

— Хорошо, я уезжаю. Но через полчаса вы должны быть в постели, — предупредил он.

Любимов видел, что Савельеву действительно нужен покой. Глаза генерала были воспалены, на щеках горел нездоровый румянец, он поеживался и кутался в халат.

— Во-первых, здравствуйте, товарищ Любимов, и располагайтесь. Во-вторых, как ваше здоровье?

— Благодарю, товарищ генерал. В общем — здоров, — ответил Любимов, чувствуя на себе пристальный взгляд командующего.

— Теперь можно будет подлечиться месяца два в госпитале, отдохнуть.

Любимов покачал Головой:

— Меня туда не посылали, и не по своему желанию я к ним попал. Они перенесли меня сами. Я этого не забуду никогда.

Беседа, занявшая около двух часов, была очень интересна для командующего: разбросанные на большом расстоянии посты партизанского отряда Ким Хона давали возможность следить за каждым передвижением японцев на Сабуровском направлении.

Когда Любимов вышел от командующего, было уже совсем темно.

В свежем воздухе угадывалось слабое дуновение весны. Безлунное небо казалось глубоким.

Задумавшись, Любимов чуть не столкнулся с кем-то в темноте.

— Простите! — проговорил он, отступая в сторону.

Раздался легкий испуганный возглас:

— Кто это?

Любимов сразу узнал этот голос.

— Зина! — воскликнул он, протягивая руки. — Зина…

4

Две ночи по приказу штаба дивизии Рощин выставлял усиленные секреты. Бойцам он объяснил, что это вызвано бегством диверсантов, которые намереваются пробиться через границу в Маньчжурию.

Третья ночь выдалась бурной. Треск тайги и завывание ветра заставляли Земцова вздрагивать и настораживаться. Вслушиваясь в гулкий рев непогоды, он с завистью поглядывал на тускло освещенные окна землянок. А мысли, помимо его воли, залетали далеко, в родной домишко, где спит сейчас усталым сном жена, разметались голопузые ребятишки.

Вдруг в кустах он скорее почувствовал, чем заметил, промелькнувшую тень. Земцов инстинктивно попятился назад и уперся спиной в машину. В душе слегка зашевелился страх. «Показалось или правда? Может, зверь какой? Стрелять или ждать? Нужно кричать „Стой!“ А кому?» Но когда тень скользнула по направлению к батарее, Земцов, не отдавая себе отчета, выстрелил и присел около машины.

В окнах землянок мгновенно исчезли огоньки. Захлопали двери, послышался скрип снега.

— Кто стрелял? — раздался окрик от блиндажа.

— Кажется Земцов около машины, — ответил второй голос.

Оглушенный собственным выстрелом, Земцов не сразу сообразил, что окрик относится к нему. Только грозное: «У автомашины! Руки вверх!» — заставило его торопливо подняться во весь рост.

— Это я!.. Красноармеец Земцов.

— Что же вы молчите? Кто стрелял? — рассердился Рощин, подбегая к бойцу.

— Я! — доложил Земцов и торопливо перезарядил винтовку.

Машину уже окружили плотным кольцом появившиеся, казалось, из-под земли разведчики.

— Куда стреляли? — спросил Рощин.

— Вон туда, к обрыву, в лощину. Тень там мелькнула, вроде человечьей. Стрельнул — вроде кто-то побежал к границе.

— Почему стреляли без предупреждения? — спросил подоспевший Зудилин. Он был дежурным. — Я что говорил?

— Подождите, товарищ Зудилин, — остановил лейтенанта Рощин. — Ошурин, с первым отделением в обход по Козьему распадку! Новожилов, вдоль обрыва! Третье отделение — ко мне! Сойдемся у берез на Гнилом болоте. Прочесывать хорошо! — и, обратившись к Зудилину, приказал: — Осмотрите лощину и сопку, взвод вышлите в оцепление.

Когда шум удалявшихся групп замер, Зудилин затолкал непослушный пистолет в кобуру, окликнул:

— Федорчук, берите свое отделение и прочешите лощину и сопку.

Сам он направился за Федорчуком, но, отойдя полсотни метров от дороги, остановился у толстого дерева. Таежная темнота давила. Он почувствовал липкий, нехороший страх и пересилить его не мог. Эта ежедневная стрельба на границе, частые смерти, ужасные крики, страшные сводки и пугающие фотографии в газетах вызывали у Зудилина желание куда-нибудь спрятаться, чтобы ничего не видеть и не слышать. Он осторожно попятился от дерева, повернул назад и быстро зашагал к казематам вычислителей.

Сергеева стояла у дверей и повторяла боевой расчет при отражении мелких групп противника. Около нее собрались все вычислители. Только Огурцова сидела на нарах и медленно расчесывала волосы. По тревоге она оставалась дневальной.

— Чего копаетесь? — прикрикнул Зудилин. — В оцепление по расчету номер один!

Вычислители выбежали из каземата. От света, тепла и такого удивительно домашнего вида Огурцовой Зудилин успокоился и, как всегда, после сильного нервного напряжения почувствовал блаженную разрядку.

— А вы, товарищ дневальный, долго будете копаться? — спросил он, положив руку на полную ногу Огурцовой.

— Надоела эта суматоха, — лениво отозвалась Клавдия, спрыгивая с нар. — Так бы взяла и повесилась, — пропела она, обхватив Зудилина за Шею.

Когда Зудилин вышел из землянки, к нему подошел Федорчук и доложил, что двойное прочесывание ничего не дало. Только в одном месте была обнаружена слегка надломленная ветка и что-то вроде следов.

— По-моему, все это ерунда, — решил Зудилин.

Вернувшийся затем старший лейтенант внес полную ясность:

— Прошли мимо нас, собаки пограничников след взяли.

Откуда-то от границы донеслись сперва хлопки выстрелов, потом взрывы гранат.

— Отстреливается, сволочь! — зло проговорил Рощин. — Молодец Земцов — и в темноте заметил.

5

Когда из Козодоя выжали все, что он мог сообщить, майор Танака, по приказу полковника Хасимото, включил его в «особые отправки». Для отряда Исии русский, ввиду «дефицитности», представлял особый интерес. Поэтому майор распорядился, чтоб Козодой попал в Харбин в более или менее «исправном» состоянии.

Танака счел необходимым лично осмотреть перебежчика. Доставленный к нему Козодой, щурясь от света, затравленно уставился на майора. Оборванный, заросший белесой щетиной, повар мало напоминал прежнего Кривоступенко. Рассеченный висок нагноился, вздувшаяся опухоль затянула глаз, отчего лицо казалось перекосившимся, одичалым. Передних зубов ни на верхних, ни на нижних деснах не было.

— Ждравия желаю, гошподин императоршкий нашальник! — прошамкал он.

— О-о, плохо ты есть! Надо это. Бритца и мыть, — дополняя слова жестами, высказал Танака. — Скоро ты ехать, и майор слегка прогудел, изображая паровоз, а затем начал что-то говорить еще, но уже по-японски.

Козодой понял только, что он поедет или его повезут куда-то. У него, как у вырвавшегося из оклада волка, снова вспыхнула надежда на жизнь. Он повалился на колени.

— Шпашибо, гошподин хороший. Отша, матушку вашу прошлавлять вино жижнь буду…

— Дашь бритвенный прибор, мыло и воду этому скоту, — приказал Танака начальнику гауптвахты. — Скажешь, чтобы выдали ему бинтов… Или нет, лучше пусть кто-нибудь обработает на нем дырки.

Только когда, колеса товарного вагона начали отбивать торопливую дробь, Козодой снова начал верить в свою «планиду». Еще при погрузке, показывая начальству свое рвение, он раздавал оплеухи молчаливым китайцам. Теперь же, умостившись с ногами на отдельной полке и утоляя недельный голод выданным на всех тощим пайком, он свирепо поглядывал на остальных пленников. Но те, казалось, не замечали его. Уничтожив половину общего пайка, Козодой растянулся на полке…

— Ну, ты! Еще раж прожеваешь огонь — убью! — предупредил он вздремнувшего около печки китайца.

В Харбин поезд прибыл ночью. Вагон с арестованными долго гоняли по станционным путям и поставили, наконец, в глухом тупике. Скрип отодвигаемой двери поднял с полки чутко спавшего Козодоя. Он вскочил и вытянулся, отдавая честь. Вспыхнувший свет электрического фонаря скользнул сперва по сбившейся в углу группе китайцев, потом по стенке и замер на нем.

— Ждравия желаю, гошподин императоршкий… — начал было Козодой, но толстый конвоир толкнул его к двери и что: то приказал. Не поняв его, тот растерянно забормотал: — Гошподин японеш, я же шам перешел… Я от офишера Танаки.

Резкая зуботычина заставила его замолчать. Козодою, как и остальным, надели наручники и пинком вытолкали из вагона. Не успел он опомниться, как растянулся на полу крытой машины. За ним влетели в машину остальные, толкая и топча Козодоя.

Обезумевший Козодой принялся бить в темноте ногами всех, кто подвертывался, но после ловкого удара под ложечку потерял сознание. Очнулся в узкой холодной камере, оттого что японец в белом халате тыкал ему в нос пропитанную нашатырным спиртом вату.

Козодой поднял отяжелевшую голову, выплюнул сгусток крови и снова откинулся на жесткую подушку. Дней семь его отхаживали и сносно кормили. Изменника это обрадовало: «Поняли ошибку, подлечивают». Теснота камеры не позволяла ему двигаться, но он и не нуждался в этом. Козодой жадно поедал все, что ему приносили, и спал. На восьмые сутки, в морозный вечер, его подняли с топчана, надели ручные кандалы и босиком вывели во двор.

— Гошпода японшы! Што вы делаете? — взмолился он и, заметив среди привязанных к столбу двоих китайцев из своей группы, с надеждой воскликнул: — Вот они подтвердят, што я шам… Подтверждайте, подтверждайте, не бойтешь. Я жаштуплюш… — умолял он.

Конвоиры привязали Козодоя рядом с китайцами и, окатив ему ноги из ведра ледяной водой, возвратились к длинному бараку.

Козодой запрыгал вокруг столба.

— Он, родненькие, пожалейте, я больше не буду. Ой, голубшики, помилуйте и шмилошердитешь, — запричитал он. Чем сильнее мороз сжимал клещами ноги и руки Козодоя, тем громче становились его вопли. — Ой, што вы робыте шо мной? Ой, де ж наши крашноармейшики родные? Ой, ижверги рода шеловешешкого…

Дальнейшего Козодой не помнил. Временами к нему на миг возвращалось сознание, потом снова пропадало. Когда оно полностью вернулось, ноги и руки жгло огнем. Мутным взглядом обвел большую светлую палату и снова закрыл глаза. Попытка шевельнуть рукой вызвала такую боль, что Козодой не мог удержать крика. К нему подошел врач в белом халате и, правильно произнося русские слова, спросил:

— Как чувствуешь себя? — Не дождавшись ответа, продолжал: — Ничего, дней через пять снимем повязки и сможешь танцевать… Так и запишем: бревно шестьсот восемнадцать сознание возвратилось, — добавил он, по-японски.

Но танцевать Козодой уже не смог. Когда сняли повязки с рук, вернее с того, что было когда-то руками, он испуганно воскликнул:

— Што вы жделали?

Омертвевшее мясо отставало от почерневших костей, издавая смрадный запах. Гангрена подобралась к локтевым суставам. Ног Козодой не видел.

Пятеро в белых халатах с заметным любопытством осматривали бревно шестьсот восемнадцать.

— Да, уважаемый Карасуке, ваши труды оказались напрасными, — заговорил один из наблюдателей. — При такой степени обморожения и задержке в оказании первой помощи сохранить конечности невозможно. Только немедленное активное вмешательство, я имею в виду ампутацию, еще может остановить смерть. Но это будет уже не человек.

— Мы обязаны, коллега, добиться положительных результатов, — отрицательно покачал головой тот, кого назвали Карасуке. — Ведь с этим мы столкнемся в России в первую же зиму оккупации. Нужно экспериментировать, чтобы потом спасти десятки наших солдат. — Он долго рассматривал ноги Козодоя.

Через два часа практикант Курусима сделал из бревна шестьсот восемнадцать «чурку». Ноги у Козодоя отняли, одну — по пах, другую — до колена. Руки — по локти.

Когда Козодой снова пришел в себя, прежних болей он не ощущал. Вспомнив свои страшные руки, захотел поднять, их, чтобы осмотреть. Но все было запутано в марлю. Козодой испуганно забегал глазами по сторонам. Напротив он увидел одноногого человека. Тот сидел неподвижно и не отрывал взгляда от Козодоя.

— Очухался? — хрипло спросил он, заметив, что Козодой открыл глаза.

— Ошухался маленько, — шепотом отозвался Козодой и подумал: «Русский…»

— В бреду кричал, что добровольно перешел границу — это правда?

Козодой сжался в клубок и беззвучно выдохнул:

— Правда… Подай водишки, пить хошется.

— Сейчас напою, — угрожающе проговорил тот и, прыгнув к Козодою, взмахнул костылем. — На, пей, продажная душа!..

Раздался сухой удар и треск.

— Назад! — взвизгнул появившийся в палате санитар в белом халате.

Одноногий отбросил в сторону обломок костыля и, схватив тяжелую табуретку, запустил ею в санитара, тот увернулся, выхватил парабеллум, разрядил в него всю обойму. Оседая на пол, одноногий явственно сказал:

— Выдержал и гада уничтожил!..

Стекленеющие глаза его остановились на медленно пятившемся к двери санитаре.

6

День стоял серый, промозглый. За окнами тяжело падал мокрый снег и тотчас же превращался в кашицу. Ветер рябил не успевшие загустеть лужи.

Смолянинов взглянул в окно и сел рядом с женой, ожидая, когда она кончит пришивать к гимнастерке свежий подворотничок. Следя за ее проворными пальцами, Виктор Борисович прислушивался к голосу младшего сына и улыбался.

— Са-мо-лет ле-тит с лет-чи-ком, — читал тот по складам, хмуря от усердия лоб. — Ав-то-мо-биль е-дет… и рычит…

— Обманываешь, Серега, и про летчика, и про рычит, — рассмеялся Смолянинов.

— А ты знаешь? — хитро спросил тот.

— Конечно, знаю. Там написано просто: самолет летит. Снова «плохо» получишь, вот тебе и будет летчик.

— Нет. В школе я буду читать: «Самолет летит без летчика».

— Читай правильно, Сережа, — вмешалась мать.

— Ав-то-мобиль е-дет. Трак-тор па-шет…

— Да-а, трактор пашет, — тяжело вздохнул Смолянинов, надевая гимнастерку. — Был я позавчера у секретаря райкома. Женщина. Нам нужны бывшие помещения автоколонны под военные автотракторные ремонтные мастерские…

—. И она отказала? — подняла голову жена.

— Не то, Нина, отказать не отказали. Отдали, они им не нужны. Но, понимаешь, пригласили остаться послушать, что делается сейчас в районе. Восемь женщин и трое мужчин-инвалидов — председатели колхозов. Как поднять 96 тысяч гектаров земли? И ни один не произнес слова: «нельзя». А только — как? Я не мог просто сидеть и слушать. Начали считать вместе. Выходит, каждому трудоспособному, включая стариков, подростков, нужно работать по двадцать четыре часа в сутки, чтобы справиться… Если прибавить девяносто шесть тракторов на восемь дней, и пару тысяч бойцов недели на две с половиной, план можно выполнить в срок. Видела бы, какими они глазами на меня смотрели, как будто я всемогущ. Ну, а я…

— Отказал?

Смолянинов молча покачал головой.

— Нет, Они ничего не просили, а я не мог обещать. Вопрос решаю не я.

— Но возможность есть?

— Позвонил в штаб фронта. Член Военного Совета в Москве, а генерал, с которым я говорил, хотя и не прямо, но все-таки назвал меня глупцом. Ну, я… Через его голову телеграмму в ЦК, на имя члена Военного Совета. Даже если его не застанет, там есть, кому разобраться. Правильно поступил?

— Ты никогда не поступал неправильно, Виктор. По горячности иногда ошибаешься, бываешь резок. Но здесь, по-моему, и этого нет. Если можно, что же мешает: осторожность, страх? А как командующий относится?

— Не очень одобряет, но согласен, что нужно и можно… Третий день жду ответа, а сегодня что-то вообще ни единого звонка.

— Прости, Виктор, — покраснела жена. — Я выключила телефон, хотела, чтобы тебя хоть в воскресенье не вызывали.

— Ну, что же ты так! Может, звонили?

— С таким сообщением, думаю, пришли бы и на дом, — возразила она.

— Это верно… Да, — вспомнил Смолянинов, — на днях приезжает Евгения Павловна Савельева. Ты, может быть, сходишь к ним, посмотришь, что на первых порах там необходимо. Зина, наверное, кроме букетов, ничего не сумеет приготовить.

В дверь постучали. Сережа спрыгнул со стула и убежал в коридор.

— Здравствуйте, товарищ старший лейтенант, — донесся его звонкий голос. — Вам бригадного комиссара? Он дома. А вы сапер?

Смолянинов выглянул в прихожую.

— Простите, товарищ бригадный комиссар, — извинился старший лейтенант, — нам нужно осмотреть подвал: будем пробивать амбразуры. Ваш домик угловой, — пояснил он.

— У вас есть общая схема местной обороны? — спросил Смолянинов.

— Есть, товарищ бригадный комиссар, — старший лейтенант достал план. В вашем доме пробиваем амбразуры для противотанкового орудия, и стрелковых точек. Вот здесь поставим попарно бронеколпаки. В этих угловых домах — доты. Все четыре улицы будут перекрыты надежно. При въезде по этой, улице поставлены рельсовые надолбы. Оставлен только проезд. Его легко закрыть.

— Виктор Борисович, — послышался из второй комнаты голос жены. — К телефону.

Смолянинов поднял голову от схемы, одернул сзади гимнастерку и быстро прошел к телефону.

— Что? Шифровка? Сейчас буду.

Жена молча смотрела на него.

— Не знаю, Нина, — ответил он на ее немой вопрос.

7

Приказание о помощи колхозам на весенних полевых работах особенно затронуло дивизию Мурманского, по крайней мере, так казалось ее командиру. По этому поводу даже произошло специальное объяснение полковника с его комиссаром. Это было на второй день после заседания Военного Совета армии, которое Мурманский назвал «районным колхозным совещанием».

— В колхоз «Путь Ильича» — сто человек и десять тракторов, в «Светлый путь» — двести человек и пятнадцать машин! К чертям на кулички — полдивизии! — возмущался полковник. — Пожалуйте, господа японцы, мы будем сеять хлеб, а вы добейте остатки, — все больше распалялся он. — Дивизию небось не сняли с позиций: своя рубашка ближе…

— О рубашках рассуждать не будем, Трофим Поликарпович, — заметил комиссар. — Забота сейчас у всех, одна. А приказ будем выполнять так, как решил Военный Совет, а не как вы его отдали.

— Думать надо головой, комиссар! — багровел Мурманский. — Японцев удерживают воспоминания о Хасане и Халхин-Голе, а не о колхозах. Фронт держится на дивизиях, а не на хлеборобах.

— Неправда! — вспылил и комиссар. — Фронт — это вся страна, а не только дивизия. Дивизия без хлеба — не дивизия.

— Ты мне прописные истины не рассказывай. Армия обязана быть армией, а не резервом рабочей силы для некоторых колхозов.

— Трофим Поликарпович, свой приказ вам необходимо отменить. Отправлять будем, как решил Военный Совет: от каждой роты взвод, а не сборные команды, которые готовятся в полках.

— Дивизией командую я! — зло отозвался Мурманский, направляясь к двери.

— Не я, а мы, — спокойно возразил комиссар.

В коридоре штаба, у окна стоял Бурлов, из-за широкой печки, где на скамейке сидели разведчики, доносился густой бас Федорчука:

— Мы посылаем людей в колгоспы, щоб був хлиб и для армий, и для всих…

— Вы что здесь делаете? — недовольно спросил Мурманский, заглядывая за печь.

— Ефрейтор Федорчук. Докладую про колгоспы, товарищ полковник, — лихо откозырял тот.

— Это мой разведчик, — доложил Бурлов.

— Марш отсюда! — гаркнул Мурманский.

— Я с докладом о готовности к выступлению в колхоз, — попытался объясниться Бурлов.

— Колхозники! — побагровел Мурманский, идя к двери.

Лицо Бурлова стало напряженным. Бойцы молчали, Бурлов пожал плечами и молча направился к выходу.

— Товарищ политрук! — услышал он окрик комиссара дивизии. — Зайдите ко мне.

Бурлов нехотя прошел в кабинет.

— Вы из разведывательной батареи? — спросил комиссар.

— Да, назначен старшим команды.

Комиссар присел к столу. Открыв ящик, он достал расчет.

— Ваших людей я включил в состав команды саперного батальона. Вам, как старшему по званию, придется быть начальником всей команды. Направляетесь в Нестеровку, в колхоз «Светлый путь». Выступать завтра с утра, — комиссар взглянул в глаза Бурлова. — Центральный Комитет принял решение увеличить в этом году посевные площади на Дальнем Востоке. Думаю, вам понятно, что это значит. От выполнения этого решения зависит победа. Так и объясните бойцам.

* * *

На другой день, на рассвете, команда Бурлова влилась в общую колонну. Ближе к Сабурову машины разбежались по многочисленным проселочным дорогам.

К Нестеровке разведчики подъезжали во втором часу дня. В глубокой колее у моста, перекинутого через небольшую с обрывистыми берегами речушку, стояла застрявшая подвода. Вокруг нее, смахивая с посиневшего лица слезы, бегал парнишка лет четырнадцати. Заметив остановившуюся колонну, он принялся молча нахлестывать лошадей. Из кузова передней машины выпрыгнуло несколько бойцов.

— Пидожды, сынок! — крикнул Федорчук. — Батоги тут не поможуть. — Он ласково похлопал по шее разгоряченных лошадей, подошел сзади телеги и приподнял просевший задок. — Ну-ка, ридненьки!

Телега с грохотом въехала на мост.

— Спасибо вам! — глухо, по-взрослому бросил парнишка.

— Давно стоишь? — спросил Новожилов.

— С утра еще, — ответил тот.

— Из Нестеровки?

— Ага, с колхоза.

— Садись в машину, в кабине погреешься.

Парнишка поднял на него по-детски недоверчивый взгляд.

— А кони?

— Вон, смотри сколько возчиков. Как-нибудь доставим…

Стайки ребятишек в длиннополых одежонках, завидев машины, озадаченно останавливались, потом с громкими, радостными криками бросались навстречу. Бойцы притихли. Их тоскующие взгляды ощупывали каждый дом, двор, проулок, отыскивая знакомые очертания, напоминавшие родные села.

Бурлов вошел в правление колхоза. Там оживленно спорили несколько женщин.

— Приехали? — словно не веря глазам, воскликнула одна из них, смуглая, круглолицая, в накинутой на плечи шали. Она вышла из-за стола и крепко, по-мужски, пожала Бурлову руку. — Председатель колхоза. А это правленцы, — указала она на остальных. — Уже делим вас, — неловко улыбнулась она. — Садитесь к печке, здесь теплее.

— Я не замерз. Бойцы, пожалуй, продрогли в кузовах, — ответил Бурлов.

— Давайте прямо к клубу. Там уже натоплено, пусть отдохнут с дороги. Потом решим, расселить вас по домам, или все вместе будете жить. Иди-ка, мужик, похозяйничаешь там, поможешь разместиться, — обратилась она к Сидевшему среди них мужчине, — а мы айда, бабоньки, знакомиться! — бросила женщинам и, взглянув в окно, полушепотом воскликнула: — Сколько вас… Если бы вы знали, что для нас это значит!

К вечеру привычные людям труда звуки наполнили тишину села: тяжелые удары молотов в кузнице, стук топоров, урчание автомашин.

«Теперь не оторвешь, — думал Бурлов, проходя по селу. — Руки горят по работе…» — Когда старший политрук подходил к кузнице, пару раз подмигнув, вспыхнул электрический свет. И словно обрадовавшись ему, от амбаров зернового двора донеслась песня, несмелая, забытая за этот тяжелый год.

8

Точно в двенадцать Долгополов был у майора Петерсдорфа.

— О, князь! Я не надеялся вас увидеть: большой праздник. Но что поделаешь — дела… Прошу, князь.

Они прошли в маленький, похожий на коробку, кабинет Петерсдорфа.

Петерсдорф потребовал сведения о движении военных эшелонов через Уссурийск, Читу и о последнем перемещении войск.

— Господин фон Петерсдорф, последние сведения агента просто неправдоподобны, — сообщил Долгополов. — Они сообщают, будто бы войска сняты с боевых рубежей для колхозов…

— Что? — словно испугавшись, спросил Петерсдорф. — Для колхозов? Вы изволите шутить?

— Никак нет. Это неправдоподобно, но факт.

— Ерунда! Безобразие! Бред! — закричал фон Петерсдорф.

Долгополов молчал и почтительно слушал. В конце беседы майор фон Петерсдорф предупредил:

— Смотрите, князь, у вас к наследственному титулу может больше ничего не прибавиться за такую разведку! Мы гарантируем место в России только тому, кто борется с коммунизмом. Непредоставление интересующих меня сведений в срок будет непозволительной вашей оплошностью.

Долгополов вышел от Петерсдорфа обескураженный и отправился к Карцеву: старая лиса что-нибудь придумает, — размышлял князь, выходя на шумную по-праздничному улицу.

— Князь! — окликнули его из остановившейся пролетки. Взглянув, Долгополов узнал Ермилова. Тот, не обращая внимания на прохожих, стоял в пролетке во весь рост, хмельной, без фуражки.

— Здравствуй, князь ты мой прекрасный! Что ты тих, как день ненастный? Опечалился чему? — весело кричал он. — Садись, поедем к Карцевым. К нему гости, соизволили пожаловать из Чанчуня. Осчастливили! Задает банкет в их честь! Все там будут.

Долгополов не был уверен, что ему следует в таком случае заявляться, но Ермилов предупредил:

— Имею личное поручение Натали доставить тебя. Вспомнив томные зовущие глаза старшей дочери Карцева, Долгополов вскочил в пролетку. По дороге он шепотом рассказал о своем визите к Петерсдорфу.

— Забудь ты эту немецкую колбасу в христов день. Там разберемся, кому будет место в России. Тоже кое-что соображаем, как-никак двадцать лет гнем горб на японцев. Можно будет лет пять еще посидеть сбоку, а потом попробовать столкнуть кого-нибудь, — и Ермилов громко рассмеялся.

У Карцевых было шумно и многолюдно. Из зала доносилось церковное пение: был приглашен Богоявленский хор. Долгополов разыскал Карцева и передал разговор с Петерсдорфом. Старик тяжело задумался и долго молчал.

Его и без того красное лицо налилось кровью, отвисшие мешки кожи на щеках мелко дрожали.

— Положение затруднительное, — наконец проговорил он. — Тем более, что я имею тревожные сведения о полковнике Белозерском! — Карцев забарабанил пальцами по столу.

— Завтра вызовите ко мне Жадова.

— Жадова? — переспросил князь.

— Да, Жадова. Больше упускать время нельзя. В Уссурийск нужно перебросить Тураеву. Завтра я согласую это с начальником военной миссии.

Понаблюдав за карточной игрой, Долгополов прошел в соседнюю комнату. Там уютно расположились в креслах Ермилов и длинный прыщеватый начальник муданьцзянского белогвардейского отряда — Хрульков.

— Ты, князь, все хмуришься. Кругом веселье бурлит. Сегодня на судьбу грех роптать. Нагоняешь тоску. — недовольно бросил Ермилов. — Раз у тебя такое настроение, тогда слушай Хрулькова, это как раз тебя касается. Видно, твоя светлейшая душа предчувствовала беду.

— Зашел он к Белозерскому, — продолжал. Хрульков прерванный рассказ.

— Кто это? — поспешно переспросил Долгополов?

— Один твой осел, что с Золиным ходил, — уже раздраженно ответил за Хрулькова Ермилов.

— Это вот в последний раз?

Хрульков кивнул головой.

— За ним, видно, следили. Золина и Чертищева схватили, а Белозерский и третий, что был с Золиным — Гулым, — убежали поодиночке. Гулым прошел, а Белозерского при отходе к границе пристукнули…

Хрульков тяжело вздохнул. Долгополов смотрел на него расширенными от ужаса глазами.

— Значит… Белозерского убили? — тихо спросил он.

— Убили, — подтвердил Хрульков. Собеседники надолго замолчали.

Из зала и смежных комнат доносились оживленные разговоры и сдержанный смех.

— От кого вы узнали? — наконец спросил Долгополов.

— От Гулыма, он добрался цел и невредим.

— Цел и невредим? — Долгополов задумался. — Он сам рассказал или ты допрашивал?

— Я узнал, что он возвратился, послал человека к нему, тот мне и сообщил. А его какой-то солдат там по харе хватил. Не физиономия, а вывеска мясника.

— Что-то не то. Не похоже это на Белозерского. Чтобы он да кого-то потащил к себе на квартиру? Потом, Белозерский сделал бы так, чтобы преследование отвлечь на этого Гулыма, я самому проскользнуть. Да, а. Где сейчас этот Гулым? — спросил князь.

— Гулым? Дома.

— Приедешь — допроси. Чую: что-то не то. Он опытный разведчик?

— Нет, всего раза два проходчиком был.

— И сумел уйти, а Белозерский попался? Долгополов посмотрел на Ермилова.

— Да, что-то не то, — согласился Ермилов. — Нужно проверить, что за человек, и допросить.

— Это недолго. Разделают так, что вспомнит все, включительно до сотворения мира, — заблестел хищными глазами Хрульков.

За столом Долгополов много пил и пьянел не как обычно, а медленно и тупо. Поймав томно-нетерпеливый взгляд Натали, князь встал и, пошатываясь, вышел в пустовавший кабинет Карцева.

Через минуту донеслись торопливые шаги дочери начальника штаба.

— О, князь! Я не знаю, что делаю! — прошептала она и проскользнула в боковую дверь…

Хор с церковного песнопения перешел на разудалый цыганский мотив.

9

Премьер Тодзио и Отт медленно шли по аллее парка. За ними, прислушиваясь к беседе, молча следовали министр иностранных дел и два полковника: один немецкий — военный атташе, другой японский — адъютант Тодзио.

Выйдя на небольшую площадку, обсаженную по кругу деревьями, свернули к затейливому павильону.

— Прошу, господа! — пригласил Тодзио, опускаясь в плетеное кресло.

Сквозь широкие проемы окон открывался вид на спокойные воды залива. По их свинцовой глади скользили десятки шлюпок, парусников, катеров. Издали они казались игрушечными. Держа в руке бокал с лимонадом, посол слушал премьера.

— Предложение германского правительства о нападении на Россию детально и исчерпывающим образом обсуждалось на совещании японского правительства с императорской ставкой, — говорил Тодзио. — Но, господин посол, время еще не наступило. Для войны с Россией сейчас все же пришлось бы ослабить фронт на Юге и сдать несколько островов противнику с тем, чтобы перебросить силы на Север. Однако это означало бы тяжелое поражение в глазах Азии. — Тодзио умолк, потом уже с сожалением добавил: — Одновременное продвижение на Юг и на Север пока невозможно и нецелесообразно для Японии.

Наступило долгое молчание.

— Конечно, если Япония не располагает силами, достаточными для успешного проведения таких операций, ей, естественно, целесообразнее сохранять нейтралитет по отношению к Советам. Россия, во всяком случае, должна держать войска в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке в ожидании конфликта, — глубоко вздохнув, примирительно проговорил посол, но в глазах его стояло недовольство. — Я имею сведения, господин премьер-министр, что в последнее время часть русских войск отведена с границы в тыл для работы в колхозах.

Тодзио высоко поднял брови.

— Эти сведения достоверны, — заверил Отт. — Очевидно, русские чувствуют себя спокойно.

Тодзио обратил глаза на своего полковника.

— Так точно! — подтвердил тот. — Общая численность отведенных войск неизвестна, но, по предположениям, там никак не меньше двадцати процентов состава армии.

Премьер подозвал адъютанта и приказал:

— Незамедлительно свяжитесь с генералом Умедзу. Заготовьте приказ о проведении маневров или перегруппировки. — Когда адъютант отошел, Тодзио спросил: — Каковы, господин посол, общие черты летних планов вашей ставки?

— К сожалению, господин премьер, я не располагаю интересующими вас данными. Я могу только сказать, что предполагается нанести удар на Юго-Западе, который может явиться большой неожиданностью не только для наших врагов, но и для наших друзей, — несколько неопределенно сказал Отт.

— Победное завершение этой операции и явится сигналом нашего выступления, — остро взглянул на него Тодзио.

— Турция планирует свое выступление также к этому времени, — как бы вскользь заметил посол.

— А пока будут проведены дополнительные меры по усилению Квантунской армии, — добавил премьер.

— Не было ли предъявлено каких-нибудь претензий со стороны советского посла по поводу увеличения Квантунской армии? — спросил атташе.

— Русский посол ничего не знает о наших мероприятиях. Каждый шаг самого посла и его сотрудников Известен нам раньше, чем они его сделают.

— Господин премьер-министр! — снова заговорил атташе. — Ваша пресса до некоторой степени пренебрегает русским посольством. Могли бы газеты известить мир, например, о том, что вам нанес визит советский посол и поздравил с блестящими успехами на Тихом океане. Об этом, конечно, узнают их союзники…

Посол улыбнулся:

— Можно, конечно, не указывать, кто персонально поздравил. Просто огласить: поздравили представители германского, советского и других посольств.

Это, верно, упущение нашей прессы, — Тодзио выразительно взглянул на адъютанта. Тот молча поклонился.

После обеда посол и атташе покинули премьера. Поколесив по улицам, машина Отта направилась за — город. Уже на окраине ей преградила дорогу большая колонна военнопленных. Шофер попытался свернуть в боковую улицу, но Отт предупредил:

— Остановите, любопытно.

Оборванные, устало шагавшие солдаты в американской форме, не поднимали глаз от земли. У многих виднелись открытые воспаленные раны, у других грязные повязки, некоторых несли на руках.

— У этих, наверное, тоже плохое здоровье, — рассмеялся атташе, напоминая объяснения японских газет по поводу того, что в Батаане при следовании конвоируемых американцев и англичан до восьмидесяти процентов пленных умерло. «Кто же виноват, что у них плохое здоровье?» — сетовали газеты.

Из-за поворота показалась новая колонна пленных. Ее возглавляла группа офицеров. Впереди Этого печального эскорта тяжело шли два генерала и полковник с отличиями генштабиста. Завидя их, толпа военных пришла в восторг.

— Батаанские рыцари! — со злой иронией выкрикнул военный. — Ближайшие помощники командующего всеми вооруженными силами союзников Макартура! Доблестные генералы Уэйнрат и Персивалл! — рассмеялся офицер. — А этот, — шлепнул он мечом полковника по спине, — представитель Пентагона…

— А Макартура среди них нет? — улыбнулся посол!

— Бросил свои войска и бежал! — снова рассмеялся офицер. — Но будет и он здесь!

— О-о, Уэйнрат, Персивалл! — изумился Отт. — Это неправдоподобно! Триумф нации! — Взглянув в боковое стекло, Отт умолк. В узком переулке собралась густая толпа грязных, оборванных японцев. Их лица не выражали восторга. Они с нескрываемой злобой смотрели на посольский автомобиль. Толпа росла и все плотнее обступала машину.

— Пошел! — крикнул Отт шоферу, задернув занавеску.

10

За Горбатым хребтом, метрах в восьмистах от границы, Рощин заметил продолговатый серебристый предмет. «Аэростат! Очевидно, готовится к подъему. Когда они его притащили?.. Ночью? Возможно и днем! Падь там глубокая».

— Ахтуба, Тридцать третьего! Если нет его, вызывайте Небо, — приказал Рощин, не отрывая бинокля от аэростата.

— Небо? Сотку или Сто первого. Разговаривает? Попросите разрешения прервать… Докладывает Ледяной. За хребтом Горбатым — аэростат. По-моему — готовится к подъему. Да-да! Нет, товарищ Сотый, без ошибки. Только что обнаружили. Есть, передать!.. Ахтуба, сообщите всем абонентам, что Новгород видит готовящийся к подъему аэростат.

Вскоре японцы подняли два аэростата в нескольких километрах друг от друга. Гондола первого, за которым наблюдал Рощин, казалась пустой. Он позвонил Ошурину.

— Гондолы накрыты сверху брезентом, товарищ старший лейтенант, — доложил тот. — У верхних срезов имеются смотровые щели. В стереотрубу хорошо видно.

Рощин всмотрелся в покачивающуюся махину и различил два еле заметных прямоугольных отверстия.

Граница замерла и насторожилась. Перед взором скрытых под брезентом японских наблюдателей расстилались безжизненные пространства. Изредка проходили группы бойцов. Но и те, заметив аэростаты, исчезали, словно их проглатывали сопки. Повисев в воздухе часа полтора, аэростаты опустились. Когда Рощин возвратился в расположение батареи, они поднялись снова. Но в этот раз скрылись быстрее.

Созвонившись с передовым пунктом, Рощин узнал что все японские машины проследовали обратно и на границе спокойно. Он вышел от телефонистов и направился к вычислителям.

Глава восьмая

1

Из открытого окна в сад лилась мелодия старого вальса. Зина сидела на скамейке, рассеянно прислушивалась, бесцельно листала книгу. «Папа как-то говорил, что Вячеслав мужественный, — а он заговорить со мной боится… Где же ты, Вячеслав? Пусть мои мысли хранят тебя в опасную минуту…» Неожиданно из дома донесся сильный голос Савельева:

Тихо вокруг,

Сопки покрыты мглой.

Вот из-за туч блеснула луна…

«Как ожил отец после приезда мамы», — думала Зима, подходя к окну.

Георгин Владимирович стоял, опершись на пианино. Лицо генерала сейчас выглядело совсем молодо: исчезла постоянная озабоченность и напряженность. Евгения Павловна смотрела на него и чуть заметно улыбалась, ее пальцы легко и уверенно бегали по клавишам.

— Браво, папа! — захлопала в ладоши Зина, — Я уже и не помню, когда ты пел.

— Ну вот и безбилетные слушатели появились, — с напускным неудовольствием проговорил Савельев.

— Ты где пропадала, Зинуша? — ласково спросила Евгения Павловна.

— В саду… Вижу, что при мне вы так и не объяснитесь, и ушла, — рассмеялась Зина.

— Мы уже объяснились, сорванец, — ответил Георгий Владимирович.

— О, тогда начнем пиршество! Разрешите, товарищ командующий, подать сигнал: бери ложку, бери бак, нету ложки, кушай так! — пробарабанила Зина по подоконнику и залезла в комнату через окно.

— Ты ее совсем избаловал, — осуждающе воскликнула Евгения Павловна.

— Наряд вне очереди на кухню! — грозно произнес Савельев.

Зина, притопывая каблучками, вышла за столовой посудой.

— Она умница. Десять-двенадцать часов на службе, а сейчас поступила еще на курсы медсестер, потом самодеятельность и конечно — домашние заботы, — заметил отец.

— И в эвакуации не скучала, тоже нашла себе дело, — Евгения Павловна взглянула на мужа и грустно улыбнулась. — Эвакуированные! Люди перевозили в Сибирь учебные заведения, предприятия, а мы — домашние вещи. Многие выехавшие женщины даже не имели детей… Понимаешь, Георгий, из таких почему-то больше было пустых, эгоистичных. Все трудятся, делают, кто что может, даже матери, у которых двое-трое ребятишек. А эти — молодые, здоровые, сильные — выставляли свое замужество за какую-то заслугу. Это звучало очень оскорбительно.

— Случайные для нас люди, — нахмурился Савельев.

— Папа, давайте не будем серьезничать, — воскликнула появившаяся в дверях Зина. — Георгий Владимирович, Евгения Павловна, прошу к столу! Кушать подано!

— Ты помнишь Веру Петровну? — спросила Евгения Павловна у дочки. — Умерла она.

— А дочка ее, Сонюшка, где? — встревожилась Зина.

— Какая Вера Петровна? — вмешался Савельев.

— Вера Петровна — жена работника, вашего сабуровского Дома Красной Армии. Зимой она умерла, осталась маленькая дочка. Я хотела ее забрать, но без согласия отца знакомые Бурловых, у которых жила Вера Петровна, так и не отдали.

— Ну и плохо сделали, сейчас она была бы здесь. Представляю себе состояние отца! Кстати, он уже давно перевелся в строевую часть. Завтра же прикажу отправить его за дочкой.

— А ты его знаешь? — удивленно спросила Евгения Павловна.

— А кого он не знает? Только у него не добьешься правды, — вмешалась в разговор Зина.

Евгения Павловна непонимающе посмотрела на мужа и на дочь.

— Один поручик заинтриговал Зинаиду Георгиевну. Она ко мне и пристала: кто он, да где он, — пояснил Георгий Владимирович, поглядывая на покрасневшую Зину.

— И совсем нет! И нет! — обиженно воскликнула та. — Можешь вообще не отвечать на мои вопросы.

— А обижаться нечего, дочь. Ты не маленькая. Должна понимать, что есть вещи, которых в домашнем кругу не касаются, — строго заметил Савельев.

Начавшийся спор был прерван телефонным звонком. Савельев отложил салфетку и быстро прошел в кабинет.

— Здравствуйте. Срочные? Буду через десять минут. — В столовую он возвратился совсем другим: озабоченным, посуровевшим. — Поеду в штаб. Что-то срочное есть, — виновато пояснил он.

Зина быстро встала из-за стола и, взяв первую попавшуюся тарелку, вышла на кухню. Она знала, что отец стеснялся перед ней выражать ту любовь к матери, которая хранилась в его сердце. Евгения Павловна с ласковой усмешкой посмотрела вслед дочери.

— Ну вот, поеду в штаб, — твердил Георгий Владимирович, неотрывно глядя в лицо жены.

— Иди, Георгий, — Евгения Павловна провела рукой по его лбу и щеке. — Сейчас ты не наш.

Савельев поцеловал жену и быстро вышел.

У штаба командующего встретил оперативный дежурный.

— Товарищ генерал, получены две срочные шифровки, — доложил он.

— Позвоните члену Военного Совета, — приказал Савельев.

— Он здесь, ожидает вас в своем кабинете.

— Я пройду к нему, а вы распорядитесь принести туда шифровки. Потом попрошу позвонить в дивизию Мурманского и передать через него распоряжения, чтобы предоставили старшему политруку Бурлову отпуск в ближайшее время для поездки за дочерью.

Член Военного Совета, постукивая пальцами по столу, смотрел на лежавший перед ним лист и хмурил брови, Командарм по выражению лица определил, что Смолянинов чем-то взволнован.

— Вы что, Виктор Борисович, расстроились? — спросил он.

— Слушайте: «Для изучения и обобщения опыта оборонительных операций на западных фронтах, подготовить группу старших командиров и политработников», — прочел он. — Прилагается расчет, на какой фронт и сколько. От нас, в основном, на Юг…

Командарм взял телеграмму и прочел ее сам.

— Да-да. Чтобы принять такое решение, нужно быть уверенным в дальнейшем ходе событий, — заключил он.

В кабинет вошел подвижной, худощавый подполковник с шифровками.

— Читайте, — приказал Савельев.

— «Командующему Отдельной Приморской армией. Немедленно приступить к перегруппировке войск по разосланному плану. Части и соединения Армии держать в готовности номер один. Получение подтвердить, исполнение донести в установленный срок. Командующий, войсками Дальневосточного фронта, член Военного Совета».

— Ясно, подтвердите получение! Давайте вторую.

— «Командующему Отдельной Приморской армией. В декадный срок подготовить в резерв Верховного Главнокомандующего артиллерийский и стрелковый полки полной штатной укомплектованности. Срок отправки дополнительно. Получение подтвердите. Командующий Дальневосточного фронта, член Военного Совета».

Вторая шифровка заставила Савельева глубоко задуматься.

— Нам трудно выкраивать, а каково Николаенко? — перебил мысли командующего Смолянинов. — Ему сообщили?

— Нет, товарищ бригадный комиссар, не докладывал, — ответил подполковник.

— Попросите зайти.

— Сейчас наш Николай Константинович заохает, — невесело заметил Смолянинов.

— Со своей колокольни он вроде прав — и так многое отдали… Но, очевидно, там нужнее, — проговорил Савельев. — Будем выполнять. Пехотинцев придется брать у Мурманского, Федюшина и Давыдова, а артиллеристов… Послушаем, что скажет их бог.

— Разрешите, Георгий Владимирович! — заглянул в дверь генерал Николаенко.

— Прошу, Николай Константинович! С вами мы сегодня не виделись? Здравствуйте! Прочтите-ка вот эту телеграмму и посвятите нас в свои соображения, — командующий подал шифровку.

Николаенко, читая, все больше хмурился. Он прочел шифровку раз, второй. Потом повертел в руках, осмотрел оборотную сторону. Не найдя ничего утешительного, он перевел взгляд сперва на Савельева, потом на Смолянинова, наконец, на шифровальщика и тяжело вздохнул.

— Это вы расшифровали? — обратился он к подполковнику.

— Я, товарищ генерал.

А вы не ошиблись? Может, не полк, а батарею? Ну, от силы — дивизион?

— Нет, товарищ генерал!

— Так и написано: артиллерийский полк? Может, там указано просто два полка? — продолжал недоверчиво допрашивать Николаенко. — Ведь цифры — вещь обманчивая.

— Нет, товарищ генерал, — заверил шифровальщик. — Там написано: артиллерийский и стрелковый полки.

Николаенко тяжело вздохнул.

— Значит, точно? Ай-яй-яй! Целый полк! Полк… покорнейше прошу, Георгий Владимирович, одну минуточку оперативной паузы, — он полез за своей неизменной красной книжечкой. — Так, так, — листал блокнот Николаенко. — Бой в Крыму, все в дыму, пока ничего не видно! Если требуют полк, значит для большого дела, — рассуждал он вслух. — Нужен полк, а не полчок… Значит, давать нужно твердо хорошее. Да, маленькая перегруппировочка четырех полков, растяжка по фронту. Ох, плотность, плотность! Ты меня в гроб сведешь. Так, так… Я предлагаю, Георгий Владимирович, следующее: взять половину от Картавого и вторую — от Самохвалова. А им, думаю, не возбраните дополнить за счет царицы полей?

— Процентов до семидесяти-восьмидесяти не возбраню, — отозвался ему в тон Савельев.

— А пустоту в двадцать процентов, чем же я заполню? — хитровато осведомился командующий артиллерией.

— Расторопностью и испокон веков установившейся доблестью русских бомбардиров.

— Ну, а если к расторопности и доблести добавить еще процентиков десять? А?

— Так и быть уж, не возражаю, — согласился Савельев.

— Покорнейше благодарю! Можно считать мое предложение утвержденным?

— Да, согласен, Николай Константинович! Как вы, Виктор Борисович?

Согласен. Это лучшее, что можно предложить, — ответил Смолянинов. — Нужно только предупредить, чтобы после вашего приказа, Николай Константинович, в отправляемых частях не начали подменять незаменимых специалистов. Ни одного человека! Только дополнение до штата.

— Горький опыт имею, Виктор Борисович. Для контроля пошлю надежных представителей из частей.

— Теперь, Николай Константинович, прочтите вот это, — подал Савельев вторую шифровку.

Николаенко с тревогой взглянул на командарма и вдруг покраснел:

— Казните, казните! Но больше нет даже ни одного запасного заряжающего! — выкрикнул он.

— Успокойтесь, Николай Константинович! — рассмеялся Смолянинов. — Это по другому поводу.

Николаенко осторожно взял телеграмму.

— Фу-у, отлегло! — выдохнул он, вытирая лицо и шею платком. — Ну что же, эта хорошо написана, даже очень хорошо. Для меня срок более чем достаточный. Будет исполнено, Георгий Владимирович! С завтрашнего дня начинаем с частей Сабуровского направления. Сперва посмотрю боевые порядки разведчиков.

— Их дезертир оказался сыном кулака и бандитом, — вспомнил командарм рассказ Любимова.

— Ну-у? Как же он в армию затесался? — удивился Николаенко.

— Этого не знаю. Очевидно, по призыву. Нельзя ли, Николай, Константинович, человек двадцать взять из разведбатареи в школу сержантов?

— Нежелательно сейчас, Георгий Владимирович. Ей же скоро придется развертываться в дивизион, — возразил Николаенко. — Тоже сержанты нужны. А там закваска хорошая, — и, подумав, добавил: — Если, бы вы сперва дали этот приказ, пожалуй, я запросил бы еще процентиков десять-пятнадцать дополнительно в артиллерию. Ну, да ничего!

2

Генерал Николаенко придирчиво осмотрел боевые порядки батареи Рощина и остался доволен, но приказал иметь еще передовой наблюдательный пункт, выдвинув его к самой границе.

— Вот сюда, — обвел он на карте Тигровый хребет. — Здесь же сплошные топи, товарищ генерал, — пытался возразить Рощин.

— И это говорит разведчик? — остановил его Николаенко. — Для артиллерийского разведчика сплошных топей не существует.

Потратив день на изучение намеченного района, Рощин остановил свой выбор на Сторожевой сопке. «Хороша высотка. Жаль, добираться до нее трудно», — говорил он Бурлову.

Тигровый хребет у самой границы выставлял массивную мохнатую голову — Сторожевувю сопку. Она густо поросла лесом в несколько ярусов. И все это было оплетено виноградником и лимонником.

Граница здесь проходила до южному скату — у самой подошвы сопки. Не один. Рощин сумел разгадать значение высоты, откуда открывался широкий обзор тактической глубины позиций, целой японской дивизии. Разведотдел штаба Сато также обратил внимание на эту сопку, и поэтому в нескольких десятках метров, от нее, по приказу Танака, был оборудован тир. При малейшем движении на Сторожевой, японцы открывали «учебный» огонь, и тогда пулеметные очереди и ружейные залпы косили заросли на скатах и вершине.

На второй день старший лейтенант позвонил капитану Козыреву и попросил его прийти на Тигровый хребет к горелому дубу. Начальник погранзаставы обещал быть.

Ровно в назначенное время Козырев вынырнул из кустов рядом с Рощиным и, подавая руку, пошутил:

— Что за таинственное свидание в таком укромном уголке? Не объясняться ли мне в любви задумали?

— Вот именно объясняться.

— Опасаюсь, что интерес не ко мне, а к владениям начальника погранзаставы… Ну ладно, выкладывай!

— Мне приказано, Кирилл Иванович, оборудовать передовой наблюдательный пункт прямо у границы. Выбирал, выбирал место для этой цели…

— И выбрал Сторожевую? — закончил за неге Козырев.

— Да, другого такого места нет.

— Не выйдет, старший лейтенант!

— Почему?

— По целому ряду причин. Днем на нее доступа, нет: лощина открытая, сунуться туда — верная смерть; ночью не пройдете — сплошная трясина. Даже мои хлопцы по темноте туда не ходят. И главное: японцы не оставят вас там в покое, а на случай стычки вы отрезаны. Никакая помощь немыслима: по лощине, стена «учебного» огня и с их стороны открытые подступы. Очень опасно, Анатолий… А обзор с нее, действительно, хороший, — заключил Козырев, словно подзадоривая Рощина.

— Да, помех много, — задумчиво проговорил Рощин. — Ну, а дипломатических препятствий нет?

— Какие там дипломатические? Земля наша — советская.

— Вот и хороню! — облегченно вздохнул Рощин. — Так как же? — обратился он к Козыреву.

— Ладно. Мне хватит и бинокля, а ты следи в трубу. Так и быть, познакомлю тебя с проходом.

— Слушай, Кириллович! — приказал Рощин Земцову, обладавшему хорошей памятью на местность.

— А-а, медвежатник! Ну слушай, друг, внимательно, если что запомнишь.

— Упомню, товарищ капитан, все до травинки, — заверил тот.

— У подошвы Тигрового дуб развесистый. Видишь? — Есть дуб, — отозвался Рощин.

— От него по болоту трава идет густой темно-зеленой гривой, это начало тропы. В конце гривы — поворот под прямым углом вправо.

— Там как будто куст? — спросил Рощин.

— Вот-вот. Это пограничники сунули. Везде на поворотах такие «кусты» были поставлены, но многих сейчас уже нет.

Козырев пояснял минут сорок. Рощин старался запомнить все мелочи, но терял даже главное.

— Ну запомнил? — с сомнением спросил Козырев. Рощин взглянул на Земцова.

— Если бы пересказать, — неопределенно проговорил тот.

— Давай, давай! — ободрил его Козырев.

Земцов встал, достал из кармана карандаш, аккуратно свернутый клочок бумаги и, к немалому удивлению начальника погранзаставы, отвернулся от Сторожевой.

— Значит, так. По грядочке — метров пятьдесят, — провел он линию на бумаге. — У куста — поворот на правую руку и прямо до осотной борозды. Это метров с полста… — Земцов повторил маршрут на память без единой ошибки.

— Вот это колдун! — с восхищением воскликнул Козырев. — Вы, наверное, охотник?

— Нет. Ягоды-грибы ходили собирать, у нас-то болота, пожалуй, поглуше этих, — ответил Земцов.

— Теперь слушай, вот что еще, — обратился Козырев к Рощину. — От вершины спускается дубовая роща, она сильно опутана виноградником. На любое дерево залезай — видно все, как на лысине, километров на пять. Там у одного дуба сломана большая ветка: она висит на коре, по ней легко найти дерево и ночью. Под дубом вырыт окоп, сверху он закрыт плетушкой и заложен дерном, так что залезешь туда — ни один черт не найдет. Но и сам ничего не увидишь, — рассмеялся Козырев. — Это мы оборудовали для секрета, человек пять свободно влезет. Вот, пожалуй, и все, чем я могу помочь… Сколько человек пойдет?

— Я, Зудилин и четверо бойцов, — ответил Рощин.

— Не мало?

— Хватит. Драться с ними не думаем.

Разведчики еще часа полтора изучали и запоминали дорогу и только к вечеру, распрощавшись с Козыревым, возвратились. Узнав, что Бурлов на пункте, Рощин позвонил туда.

— Орлов? Сегодня в ночь выступаем. Со Сторожем договорился, обзор замечательный. Организовать наблюдение за нами? Это, пожалуй, нужно, прикажу на этот счет Ошурину. Если видимость будет хорошая, сумеют за нами уследить. Вы когда будете? Тогда до послезавтра, товарищ Орлов!

Ночь наступила темная, неспокойная. Сильный ветер метался и свистел в густых зарослях. Предполагая, что к полуночи облака все же рассеются, Рощин отложил выступление на час ночи. Но и в час небо оставалось таким же темным.

«Погода гадкая. Трудно будет преодолевать болото», — подумал Рощин, но приказал готовиться к выступлению.

К подножию Тигрового добрались быстро. По болоту пошли гуськом: впереди, с длинным шестом, Земцов, за ним Рощин, потом Федорчук, Варов, Новожилов. Замыкающим шел Зудилин. Земцова Рощин привязал к себе десятиметровой веревкой и предупредил всех, чтобы хорошенько запоминали дорогу. Шли медленно и осмотрительно. Иногда под ногами чувствовалась зыбкая покачивающаяся трясина, по ней двигались еще осторожней и с большими интервалами, почти теряя в темноте друг друга. В третьем часу, дрожащие от ночной про хлады и ледяной воды, но довольные, они добрались к подножию Сторожевой.

Товарищ командир, теперь можно и покурить? — тихо спросил Земцов.

— Можно, только в руку, — разрешил Рощин.

— Наверно, от страха захотел курить? — пошутил Новожилов. — Болото под тобой на метр, проседало.

— Молодец, Кириллыч. За это тебя стоит наградить почетным жетоном болотного лешего, присоединился Варов. — Я, пожалуй, и сейчас один не пройду. — В одном месте только испугался, — признался Земцов. — Вот где трясина оседать стала. Видно, сбился со следу.

— А ну, цыть! — тревожно оборвал его Федорчук. Донеслись дальние выстрелы. Стрельба постепенно усиливалась. Тарахтел, захлебываясь, пулемет. Где-то у Фомкиной сопки раздалось громкое «Бан-за-а-ай!» — Началось. Опять, наверное, Какита? Ну, каждую ночь, каждую ночь, — зло проговорил Варов.

— Кончайте, товарищи, курить, будем трогаться, — приказал Рощин.

По крутому склону Сторожевой подниматься оказалось труднее, чем предполагали разведчики. Густые заросли кустарника, оплетенного лианами, вставали непроходимой стеной. Приходилось протискиваться, ножами разрезать плети дикого винограда, оставлять клочья одежды на «чертовом дереве».

— Можно и без глаз остаться, — недовольно проговорил Зудилин, ободравший руки до крови.

Выше заросли поредели, а потом и вовсе исчезли. Идти стало легче. Когда до вершины оставалось метров пятьдесят, неожиданно раздался треск, шум падения и приглушенный вскрик. Разведчики притаились. Но ни один звук не нарушал ночную тишину. Потом послышался голос Федорчука:

— Куды мэнэ чертяка внесла? Кажись, пид землю провалився.

Рощин бесшумно направился на его голос.

Осторожней, товарищ старший лейтенант, а то и вы сюды упадете, — предупредил его откуда-то снизу Федорчук.

Всмотревшись, командир батареи различил его голову.

— Лямки сорвав у стереотрубы и пилотку запубыв, раззява, — сердился сам на себя. Федорчук. — Разрешите зажигалку засвитыть?

— Зажигайте! — разрешил Рощин, заглядывая в отверстие. — Ловушка, что ли? — спросил он, спрыгнув к Федорчуку.

— Японский энпе. Ого, дывиться! — прошептал Федорчук, указывая в угол.

На земляном выступе стоял телефонный аппарат. Рощин подошел к нему и, осторожно взяв трубку, приложил к уху. Федорчук выжидающе смотрел на него.

— Ничего не слышно, — ответил Рощин, аккуратно укладывая трубку на место. Осмотрев вывод телефонной линии, он понял, что искать провода снаружи бесполезно: они были проложены под землей. Старший лейтенант обшарил окоп, но ничего не обнаружил. Только в углу валялась желтая пачка из-под дешевых сигарет и окурки. Подняв один, Рощин внимательно осмотрел его.

— Свежий еще. Значит, днем дежурят. А мы проделали дырочку в потолке…

— Товарищ старший лейтенант! Что там такое? Учтите, светает, — подошел Зудилин.

— Перекрытый японский наблюдательный пункт. Очевидно, днем здесь бывают их разведчики.

— Да-а-а… — протянул Зудилин и почувствовал неприятный озноб. — Влипли!

— Денисович, зажгите еще раз. А вы, товарищ Новожилов, прыгайте сюда, — приказал Рощин и при свете осмотрел боковое крепление. — Попробуйте с Федорчуком вырвать стояк. Только осторожно, чтобы верхняя перекладина не ударила.

Когда Рощин вылез, Новожилов и Федорчук легко вывернули толстое бревно и сами отскочили к лазу. Верхняя перекладина обвалилась. На бойцов сверху посыпались комья земли, полуистлевшие листья, гнилые ветки. Потолок в месте пролома провис и, потрескивая, медленно осел.

— Хорошо! — обрадовался Рощин. — Подумают, что само обвалилось. Теперь только не оставить следов. Смотрите хорошенько.

Прикрывая огонек зажигалки, бойцы обнаружили, что к наблюдательному пункту ведет свежевырытый длинный ход сообщения, позволявший скрытно передвигаться даже днем. Присыпав прошлогодними листьями свои следы, разведчики поднялись к вершине.

На востоке сквозь плотную завесу туч проглядывала Заря. Под сенью деревьев рассвет только чуть-чуть брезжил, промозглый, мутно-молочный. Выбрав в зарослях кустарника глухое место, Рощин устало опустился на траву.

— Росы нет, значит дождик будет, — заметил Земцов.

— Товарищ старший лейтенант, мне кажется, пока не поздно — нужно возвращаться, — посоветовал Зудилин.

— Для этого незачем было и мокнуть, — недовольно отозвался Рощин. — Да и возвращаться уже нельзя. Пока до Широкой доберемся, совсем светло будет. Перестреляют, как куропаток.

— Что будем делать?

— Разместимся парами на деревьях в трех точках, часиков до десяти понаблюдаем. Никого не заметим — будем проводить рекогносцировку.

— А если заметим?

— Попробуем задержать.

— Как бы не напороться, — усомнился Зудилин. — Они ведь целым взводом могут пожаловать.

— Ничего. Вы с Земцовым отправляйтесь на восточный скат. Новожилов и Федорчук — на западный. Я и Варов вон на том дереве будем. Располагаться так, чтобы видеть друг друга. Стрелять, если только заметят и начнут уходить, патроны зря не тратить. Держаться всем вместе. Сигналы рукой.

Проверив оружие и еще раз осмотрев место привала, чтобы не оставить ничего подозрительного, разведчики разошлись по местам. Не успели они устроиться на раскидистых деревьях, как заморосил мелкий густой дождь.

— Пропади ты пропадом! Все испортил, — рассердился Рощин, безуспешно пристально вглядываясь в потемневшую даль.

Серая пелена дождя постепенно сгущалась, даже очертания леса в каких-то пяти-восьми десятках метров становились неотчетливыми. Просидев на толстом суку до полудня. Рощин, чертыхаясь, спустился ниже.

— Застыли крепко? — спрыгнув на землю, спросил он посиневшего Варова.

— Терпеть можно, товарищ старший лейтенант. На полюсе, наверное, холоднее, — постукивая зубами, ответил тот.

— Слезайте, — приказал Рощин. — Нечего без толку торчать на суку. — У дерева, на котором примостились Федорчук и Новожилов, он окликнул: — Денисович, спускайтесь!

— Внизу пид сопкою землянка у японцев, — спрыгнув на землю, тревожно зашептал Федорчук. — Зараз в ней топлять. По дымку я и обнаружив. Один раз оттуда японец выскочив по нужде. Прямо пид дверью, потим назад юркнул.

— Фью-ю, — присвистнул Рощин. — А что, если?.. — Но он оборвал себя на полуслове.

— Оце буде здорово! — подхватил Федорчук, отгадав его мысли. — Давайте, товарищ командир?

— Давайте, товарищ старший лейтенант? — умоляюще просил и Варов.

— Нельзя, — строго одернул Рощин. — Их землянка на китайской земле. Мы с ними не воюем.

— А як до энпе пидуть, тоди можно будэ? — не унимался Федорчук.

— Там видно будет, — ответил Рощин и обратился к Новожилову: — Вызывайте Зудилина и ожидайте здесь. Я с Федорчуком поищу окоп пограничников.

Около дуба со сломанной веткой они отыскали перекрытие, легко подняли его. Внутри окопа было сыро, пахло плесенью. В дальнем углу валялась охапка прошлогоднего сена.

— Хорошо, як дома! — воскликнул Федорчук, расстилая сено.

— Не совсем, но ничего, — согласился Рощин. Идите, Денисович, зовите остальных.

Зудилин появился рассерженный. Его удивило решение командира батареи оставаться на Сторожевой, пока не окончится дождь. Старший лейтенант хотел обязательно выбрать новый НП. Кое-как устроившись и прикрыв окоп, разведчики поужинали раскисшим хлебом и соленой рыбой, а ночью попытались по очереди вздремнуть.

Наступившее утро, а за ним и день, не принесли никакого утешения. Только к вечеру начала исчезать мутная пелена.

На третий день разведчики заняли места на деревьях чуть свет. Приказав Варову наблюдать внизу, Рощин забрался почти на верхушку дерева и укрепил там стереотрубу. Первый же взгляд в прибор обрадовал его. Сперва он заметил плохо замаскированную батарею, за ней — вторую, третью. С восходом солнца ожили казавшиеся безжизненными сопки. То в одном, то в другом месте из-под земли выбегали японские солдаты. Они выносили из казематов матрацы, одеяла, одежду.

— Наверно, дождик промочил? Это хорошо! Просушитесь, господа, просушитесь! — шептал Рощин, запоминая места блиндажей.

Днем он разрешил разведчикам по очереди отдохнуть, а к вечеру все были снова на местах, чтобы наблюдать ту сторону: даже одиночные появления свободных от занятий солдат могли рассказать о многом. Рощин уже засек несколько таких одиночек и мелких групп. Вдруг внизу послышалась чужая речь, старший лейтенант насторожился. Он не видел японцев, но по разговору и шуму догадался, что их было немного. Громко переговариваясь, они направлялись в сторону своего НП.

Рощин пожалел, что не знает японского языка.

3

Не успел Жадов окончить завтрак, как возле избы Алова, где он квартировал, остановилась легковая машина. Из нее вышел капитан Икари и медленно направился в дом.

— Японца черти приволокли, — недовольно пробурчала Анастасия, дородная круглолицая девица, дочь Алова.

— Что ему нужно здесь? — испуганно спросил Жадов, поспешно застегивая пиджак.

— Леший его знает. Видно, за вашим братом, к нам Они в гости не ездят.

Икари шумно распахнул дверь и остановился на пороге.

— Этот дворец очень плохой, — брезгливо поморщился он, потом спросил Жадова: — Кто вы есть?

— Командир объединенного рейдового диверсионного отряда есаул Жадов! — по-военному представился тот. — С кем имею честь говорить?

— О, очень хорошо! Я есть представитель японской военной миссии, капитан Икари. Вы мне нужны, хотя я вас и не рассчитывал видеть. Как у вас говорят: от ловца и зверь бежит.

— На ловца и зверь бежит! — почтительно поправил Жадов.

— Да, да. Кто есть эта молодая баба… женщина? Это есть ваша жена?

— Нет, — ответил Жадов. — Хозяйка этого, как вы изволили назвать, дворца.

— О, очень хорошо! — закивал Икари. — Превосходная окусан баба. Русский шедевр. Такой баба, проводить время, ночь, хорошо.

— Больно мал, благородие, затеряешься, — сердито ответила Анастасия.

— Мал золотник, да дорог, — парировал Икари.

— Церковная чаша к христианским целковым приучена, а не к золотникам.

— Что есть целковый? — обратился Икари к Жадову.

— Рубль, деньги.

— О, практично, практично! Целковый я буду давать, — пообещал он Анастасии.

— Подавись-ты им! — огрызнулась та и вышла в боковушку.

Икари, потирая руки, намеревался пойти следом за ней.

— Господин капитан! — остановил его Жадов. — Простите, вы не так поняли. Она не хочет с вами говорить.

— О-о! — удивленно взглянул на него Икари. — С японским офицером не хочет говорить русская баба? О-о!

— Не совсем так. Она стесняется говорить с вами по затронутому вопросу. Стыдится, господин капитан, — пояснил есаул.

— Дикие понимания, нравы, — пожал японец плечами и повернулся к Жадову: — Я приказываю вам содействовать мне.

— С великим удовольствием, господин капитан! Может быть, угодно сесть? Бутылку вина? — услужливо предложил тот.

— Нет… Я буду задавать вам вопросы. Сколько у вас есть диверсантов?

— Столько, сколько потребуется.

— Это хорошо! Проходили они специальную подготовку?

— Так точно!

Икари подозрительно покосился на дверь, за которой скрылась Анастасия.

— Можете говорить, господин капитан, как в своем кабинете. Анастасия Гордеевна, выйдите на минутку и посмотрите, чтобы кого черт не внес.

— Очень хорошо! Мы будем посылать каждую ночь диверсантов в Россию. Сделаем систему. Эти рейды будут не глубокие. Нас интересуют диверсии в тактической глубине, оперативной сферы мы касаться не будем.

Икари кратко, не касаясь деталей, изложил Жадову свои требования. Есаул обязан направлять к нему рейдовиков в необходимом количестве, задание им дает Икари лично. При невыполнении задания — расстрел и конфискация всего имущества. За блестящее выполнение — вознаграждение по указу атамана Семенова — земельные наделы, угодья, промыслы в России.

Ну, а величина реального вознаграждения на сегодня? — поинтересовался Жадов, сделав характерное движение пальцами.

Удивленный Икари остановился против Жадова, рассматривая его в упор.

— Что есть реальное вознаграждение? — жестко спросил он.

— Деньги, господин капитан.

— За что? Кому?

— Нам.

— Вы работаете на себя, — сухо сказал Икари. — Вам нужна русская земля! Великой Японии ваша помощь не нужна. Вы хотите жить в России? Мы благосклонно разрешаем. Но для этого нужно служить нам: убивать, травить, заражать русских. Взрывать мосты, туннели, сталкивать под откос поезда. Ни-ка-ких денег, господин есаул!

— Даром вы их не заставите идти на верную смерть, — виновато проговорил Жадов.

— Почему даром? Мы дорого будем платить: либо диверсии и жизнь, либо лагерь и медленная смерть. Я вам говорю, а вы им расскажите, что у нас есть лагерь Хогоин. По-русски это значит «приют», не правда ли, романтичное название? Он предназначен специально для русских, которые не хотят нам служить. Из него пока никто не выходил живым. Вам понятно? Расскажите об этом и своим поселенцам.

— Нужно будет, рейдовиков предварительно обработать, — с готовностью согласился Жадов. — Внушить им для убедительности, — потряс он кулаком.

— Совершенно верно — «внушить». Когда вы будете это делать?

— Завтра, послезавтра.

— Сейчас! — приказал Икари. — Собрать всех мужиков, я сам буду говорить им речь. Даю вам один час. Вечером наш батальон будет проводить учение на Сабуровском направлении. Ночью ваши диверсанты будут нападать на русских и кричать «ура». Русские должны понять, что у нас много перебежчиков, и мы их не ограничиваем. А чтобы ваши эти… люди бежали веселей, мы сзади пошлем свой заградительный отряд, господин есаул.

— Моя миссия в чем будет заключаться? — спросил Жадов.

— О, ваша миссия другая. Завтра вы со мной отправитесь на Сторожевую, и там все станет ясно.

Через час, тяжело шлепая по грязи, — человек — Сорок поселенцев прямо под дождем строем направились к пустырю. Впереди, по-офицерски выбрасывая ноги, шел. Алов. От его старательного шага жидкая грязь разлеталась далеко в стороны. Жадов пробирался около домов по узкой утоптанной дорожке.

— Запевай, туды вашу мать! — зло рявкнул он, оглянув понурый строй.

Алов вздрогнул от окрика ротного и высоким разудалым голосом лихо затянул:

Командир залез на вышку.

Из-за леса видит шишку,

И-и-эх, казали!

Строй горласто подхватил:

Шашки наголо!

Во, и боля ничего!

На пустыре строй остановился. Жадов подбежал к возвышавшемуся на куче бревен Икари и громко отрапортовал:

— Господин капитан! Новоселовский казачий рейдовый отряд по вашему приказанию выстроен!

— Здрасите, новоселовцы! — выкрикнул Икари.

— Здра жла ва брод! — рявкнули рейдовики, помня внушение командира.

— Я буду рассказывать вам речь. Когда остатки войск атамана Семенова убежали от большевиков, мы благосклонно предоставили вам приют. Вы должны это ценить, — Икари пристально осмотрел строй. — Сейчас вы должны работать для нас и для себя. Я надеюсь, вы будете делать хорошо, что вам поручат. Если будете Делать плохо… мы предпочитаем расстреливать тех, кто питает к нам неблагодарные чувства. — Икари разъяснил рейдовикам про лагерь и «вознаграждения», которые благосклонно гарантирует великая Япония. Окончив речь, он прошелся вдоль строя и, остановившись около Жадова, отвернувшегося от хлеставших струй дождя, громко спросил:

— Кто пойдет сегодня к большевикам, пять шагов вперед, марш!

Строй не шелохнулся. Капитан побагровел. Он подбежал к строю и, тыча саблею поселенцев первой шеренги, выкрикивал:

— Ты пойдешь, ты пойдешь, ты пойдешь…

4

Вечером из-за массивной сопки Верблюд показалось до батальона японских солдат! Выстроившись тремя плотными цепями, с винтовками наперевес, они парадно замаршировали к границе. На лезвиях штыков беспокойно метались кровавые блики заходящего солнца.

— Снова начинают комедию, — недовольно заметил Ошурин, дежуривший в этот день на наблюдательном пункте.

— Сегодня что-то много их, — отозвался Селин. — Неужели ночью все и полезут?

— Хитрят. Ночью взвод, не больше, пустят.

Японцы приближались. Расстояние между первой шеренгой и границей все сокращалось. Но солдаты продолжали идти. Еще несколько шагов…

— К бою! Стрелять только по команде, — приказал Бурлов, не отрываясь от стереотрубы.

Но батальон круто повернул кругом и, отойдя от границы, залег.

— Это опять Какита, — проговорил Ошурин, откладывая в сторону винтовку.

«Какитой» разведчики прозвали часто появлявшегося на границе японского капитана, Тот за малейшую оплошность жестоко избивал солдат и что-то яростно выкрикивал. В тихие вечера его крик доносился к наблюдательному пункту. Особенно часто японец повторял слово «какиту». От политрука разведчики узнали, что это по-русски означает «скотина».

Пограничные инциденты, которые проводил капитан, отличались наглостью и изобретательностью.

— Да, этот зря не появится, — проговорил Бурлов. — Сколько патронов у… бойцов?.. — спросил он Ошурина.

— По тридцать штук, товарищ старший политрук, и в запасе одна цинка.

— Смотрите, смотрите! Чего-то придумал Какита! — воскликнул Селин.

Офицер вел к границе пятерых солдат. У пограничного столба он расставил их на тридцать шагов друг, от друга. Возвратившись к шеренгам, капитан долго что-то выкрикивал и показывал рукою в сторону солдат. Окончив свою речь, он отошел в сторону и взмахнул рукой. По шеренгам вспыхнули дымки выстрелов.

— Закройсь! — крикнул Бурлов, и тотчас же о бруствер окопа зашлепали пули.

— Расстрел придумал! Ишь, что выделывает, негодяй! — возмущался Ошурин, взглянув в стереотрубу.

Солдаты у границы падали на землю, корчились, поднимались, протягивали руки к молчаливым сопкам, и снова падали.

В воздух взвились две зеленые ракеты. Цепи японцев бросились вперед.

— Приготовиться к бою! — спокойно бросил Бурлов.

Пробежав сотню метров, солдаты упали на землю. К разведчикам донесся неестественно веселый хохот.

Быстро темнело.

— Ситуация, — с тяжелым вздохом пробурчал Селин. — Дать залп, посмотрели б, насколько их геройства самурайского хватит.

К ночи поднялся ветер. По небу поползли тяжелые свинцовые тучи. Казалось, они вот-вот заденут за вершину сопки. А перед утром настороженную тишину хлестнула винтовочная и пулеметная стрельба. Гулко разносились крики «банзай!» и «ура!»

— На Крутую сопку нацелились. По-русски кричат, — не отрываясь от бинокля, доложил Ошурин выбежавшему из блиндажа политруку. — Больше взвода. А наших там одно отделение, — добавил он, до шепота понижая голос.

— Командир батареи ушел на Сторожевую? — спросил Бурлов.

— Ушел, товарищ старший политрук, — отозвался Ошурин.

— Давно?

— Позвонили, что выступил в час двенадцать минут. Стрельба у Крутой затихла… С рассветом заморосил мелкий, как просеянный сквозь сито, дождь.

— Напрасно, вымокнут только. На сотню метров ничего не видно, — сожалел Бурлов, направляясь с Ошуриным в блиндаж.

Сырое и мрачное в погожие дни помещение показалось сейчас уютным и сухим.

— Да-а, дождик зарядил суток на двое. Обложило кругом, — заметил, поеживаясь, Ошурин.

— Оставьте на пункте одного, разведчика, а остальные пусть отдыхают, — разрешил старший политрук. — А я пройдусь по постам. Проверю, чем занимаются отделения, и вечернюю сводку передам, — добавил он, наглухо застегивая шинель. — Кто со мной пойдет?

— Селин и Зайцев, — доложил Ошурин.

Бурлов с бойцами двинулся в обход позиций батареи, расположенных почти на тридцатикилометровом фронте. Десятки телефонных линий связывали посты разведчиков с главным отсеком. Приборы, установленные на постах, фиксировали каждый выстрел, передавали его на центральный аппарат, и через несколько минут разведчики уже знали, в каком месте японцы ведут огонь. С тех пор, как Бурлов прибыл в батарею, не было ни одного дня, чтобы он не проверил хотя бы часть разбросанных по сопкам отделений. Он появлялся на постах в зимние бураны, в неистовые весенние ливни. На этот раз обход занял весь день.

Только к вечеру Бурлов попал на Поющую.

— От комбата никаких сигналов нет? — спросил он дежурного.

— Нет, товарищ старший политрук, не было. Днем из-за дождя Сторожевую не видно было. Мы думаем, что они будут там дежурить до утра… Товарищ старший политрук, там из штаба полка прислали на ваше имя пакет. Я его на стол положил.

В блиндаже Бурлов с любопытством повертел в руках адресованное ему письмо. Вскрыв, он прочел: «Товарищ Бурлов! Командующий предоставил вам отпуск для поездки за дочерью. О сроке и дне выезда сообщу позднее…»

«Кто же это узнал?» — думал Бурлов. Перед глазами встала, как живая, Вера и последнее, что осталось у него от семьи — Соня.

— Родная моя, дочка… — прошептал он. — Наверное, и не узнаешь папку… — Бурлов до скрипа сжал зубы. — Не много тебе досталось материнской ласки. — Его грустные размышления прервал телефонный звонок. Из штаба полка запрашивали о Рощине. Ночью звонили еще два раза. Зная упорство Рощина, Федор Ильич старался успокоить себя и других… Но когда разведчики не возвратились и на вторую ночь, Бурлов встревожился. Он несколько раз связывался с Козыревым, но тот неизменно отвечал: «На границе тихо. Значит, все в порядке».

— Это упрямство, а не упорство, — сердился на Рощина Бурлов.

На третьи сутки, вечером, когда политрук проводил политзанятия с младшими командирами, со стороны Сторожевой донеслась стрельба. Все прислушались. Федор Ильич умолк на полуслове.

— Сделаем перерыв, товарищи. Вы пока покурите, а я позвоню на заставу, — объявил он и направился в блиндаж.

Козырева на заставе не оказалось. Дежурный сообщил, что капитан с усиленным нарядом вышел на Сторожевую.

Стрельба утихла. Но почти тотчас же наступившую тишину прорезала пулеметная очередь. В ответ захлопали частые винтовочные выстрелы, потом донеслись глухие разрывы гранат.

— И в самом деле целую войну затеяли, — заметил Селин. — Может, они по-настоящему полезли?

— По-настоящему начнется не с винтовочной стрельбы, — отозвался Бурлов. — Занятия закончим, товарищи. Получайте ужин и по местам, — приказал он.

Младшие командиры без обычного оживления направились в землянки.

— Товарищ старшин политрук, а почему нельзя послать туда наших бойцов? — робко спросила Сергеева. — Их же там могут убить.

— Идите-ка, Валя, к себе. К утру все станет известно. Там крепкий народ, и все должно кончиться хорошо, — ответил Бурлов.

Стрельба продолжалась всю ночь, но ближе к рассвету она доносилась уже не со Сторожевой, а откуда-то левее.

5

Появление японцев насторожило Варова. Запрокинув голову, он умоляюще смотрел на Рощина, расположившегося выше на дереве.

Кивни старший лейтенант, Варов бы сорвался на головы японцам. Но командир погрозил ему пальцем, и тот отвел глаза. Внизу снова раздался торопливый топот, на этот раз в обратном направлении.

Выждав, пока Новожилов взглянул на их дерево, Рощин руками подал сигнал, что внизу японцы. Новожилов засигналил Зудилину и потом ответил, что сигнал принят.

Опять послышался топот и пыхтение человека, взбиравшегося на скат. Варов жестами объяснил командиру, что посланный солдат возвращается с лопатами?

«Нужно спуститься ниже, виднее будет», — подумал Рощин, снял стереотрубу и бесшумно заскользил по стволу. Когда он спустился к Варову, снизу донеслись раздраженные выкрики. Из зарослей выбежал солдат. За ним семенил разъяренный офицер в чине капитана. Он хлестал солдата, выкрикивая:

— Каниту! Бута! Но-уэ-ни! Уэ-нн![12]

Они скрылись в направлении своего наблюдательного пункта.

— За мной! — шепнул Рощин и спустился на землю.

— Какита, — проговорил Варов.

— Вызывайте всех ко мне. Собираться здесь. Я буду наблюдать, — пояснил Рощин, опускаясь в траву.

Варов исчез в кустах. Через несколько минут появились Федорчук, Зудилин и остальные.

— Как, Денисович, наверняка возьмем? — спросил Рощин.

— Товарищ старший лейтенант! И не пикнуть! Идемте!

— Сколько их, товарищ комбат? — спросил Зудилин.

— Четверо. Пошли! — бросил Рощин и уже на ходу полушепотом пояснил: — Я с Федорчуком — по ходу сообщения. Вы, — обратился он к Зудилину, — Варов и Земцов — к пролому. Новожилов наблюдает здесь. Если окажут сопротивление, действовать без шума. Нападать одновременно по моему сигналу: «Руки вверх!» Поняли? Какое у них оружие? — спросил он Варова.

— Ручной пулемет, две винтовки, две сумки гранат и наган у офицера.

— Смотрите, чтобы они не успели схватиться за гранаты, — предупредил Рощин.

— Воны и глазом не моргнуть. Як дома гуляють, — заметил Федорчук.

У густого орешника, под который выходил ход сообщения, остановились. Прислушавшись, Рощин уловил выкрики капитана. Они доносились приглушенно, как из бочки.

— Если столкнемся в ходе сообщения, голосом подам команду: «Ко мне!» Вы тогда навстречу, — шепнул он и двинулся.

Но Федорчук удержал его за руку и неодобрительно покачал головой. Отстранив Рощина, он пригнулся и нырнул в ходок первым. Двигался он медленно и, несмотря на свою массивность, бесшумно. Выкрики доносились все явственней. Впереди показался вход на наблюдательный пункт. Его прикрыл спиной плотный японец. Федорчук, казалось, плыл, а не шел. У самого входа он остановился и, примерившись, ударил нарушителя в затылок кулаком. Тот беззвучно ткнулся в противоположную стену и мешком осел на пол. Федорчук и Рощин ворвались в окоп. Федорчук свалил и второго японца.

— Руки вверх! — крикнул Рощин, направляя на офицера пистолет.

— Руки вверх! — донесся крик Зудилина в проломе. Капитан отпрыгнул в сторону и выстрелил в пролом, расчищая путь для бегства. Рощин отбросил метнувшегося к нему с ножом солдата и сбил капитана с ног. Сверху на офицера прыгнул Варов.

— Что же ты, гад, стреляешь, когда тебя просят руки поднять! — выкрикнул он, хватая его за руки.

— От и все! — спокойно прогудел Федорчук, осматривая задержанных. — Дывыся, и справди Какита! — Как старому знакомому обрадовался он. — Пусты его, Петро, а то вин помре.

— Пилотку мне прострелил, — отозвался Варов, подавая Рощину отобранный у офицера парабеллум.

— Пусти-ка его, сучьего выродка! Я ему покажу, як в образованных людей стрелять! — рявкнул Федорчук, замахнувшись прикладом.

— Не троньте! — остановил его Рощин.

Федорчук не спеша опустил винтовку. Офицер встал и что-то сердито закричал солдатам. Те испуганно поднялись с земли и вытянулись. Они с ужасом смотрели на схватившегося за пустую кобуру капитана.

— Вот это видел, Какита? — подставил Варов к его носу приклад.

Офицер вобрал голову в плечи и умолк.

— Товарищ Зудилин, вызывайте Новожилова. Будете сопровождать задержанных, — приказал Рощин, когда Федорчук собрал солдат в угол. — Господин офицер, — обратился он к капитану, — прикажите солдатам подняться наверх. — Офицер молчал. — Господин офицер! — повысил голос Рощин.

— Я не пойду, — прохрипел капитан по-русски. — Я есть дипломатическое лицо. Вы будете отвечать.

— Пойдешь, господин, у меня пойдешь! — сверкнул на него глазами Варов.

— Какиту! — зло выкрикнул японец и повернулся к Рощину. — Вы не имеете права!

— Имею, господин капитан. Вы — задержанный бойцами Красной Армии нарушитель границы Советского Союза, шпион — жестко заметил Рощин.

— Я не есть шпион, я есть солдат. Вы меня украли с нашей земли.

— Ну и наглец! — возмутился Варов.

Икари связали, вытащили из окопа силой. У солдат Федорчук снял ремни и срезал все крючки и пуговицы.

— Отак добре буде! — по-хозяйски сказал он. — Не убегуть теперь… Держить, держить штанци, — жестами советовал он оторопевшим солдатам.

Неожиданно издали, с вершины, донесся тихий оклик на русском языке:

— Господин Икари, вы здесь?

— Здсада! — громко крикнул капитан.

Варов прыгнул на него и сжал ему горло, но было поздно. Из кустов раздался выстрел, пуля просвистела совсем рядом.

— Ложись! — крикнул Рощин.

Разведчики залегли в траву. Рощин наугад ответил из трофейного пулемета короткой очередью. Явственно донесся топот убегающего человека.

— Заткнуть рот, отходить к болоту, — приказал Рощин. — Стемнеет — сразу переходите болото. — Обернувшись к Федорчуку и Земцову, старший лейтенант крикнул: — За мной! — и, схватив японский пулемет, кинулся на шум.

— К землянке тикает, — ловя воздух ртом, выговорил на бегу Федорчук, обогнавший Рощина, — не иначе белогвардеец.

Перевалив вершину, разведчики заметили, как широкоплечий беглец в черной, невоенного образца одежде испуганно оглянулся и торопливо юркнул в землянку под сопкой. Через минуту он выскочил оттуда с винтовкой. За ним показались два японских солдата!

— Через границу ни шагу! Или открываю огонь из пулемета, — крикнул Рощин, чтобы его услышали на той стороне.

Вышедшие мгновенно спрятались назад. Наступила тишина. Потом из-за двери закричали на чистом русском языке:

— Мы на своей земле! Сюда не имеешь права стрелять, уходи, пока живой. За капитана тебя и на том свете найдут!

Рощин молча выжидал, что будет дальше.

— Давай по-хорошему. Я офицер русского казачьего отряда, — снова закричал белогвардеец. — Если перейдешь к нам, гарантирую жизнь и деньги. Иначе будешь расстрелян. Сбежишь сегодня — все равно завтра вам всей конец. Не будь дураком: жизнь и почет дороже медальки.

Рощин сердито сплюнул.

— На размышление даю пять минут! — снова донесся голос из землянки.

— Агитируе? — удивился Федорчук. — Разрешить я ему, як запорожцы турецкому султану?

— Незачем, — одернул Рощин.

— Нужно отходить к болоту, — посоветовал Земцов.

— Дывиться, дывиться! — прошептал Федорчук, указывая на границу.

Метрах в пятистах от рубежа, из-за сопки выбежало до взвода японских солдат. Развернувшись цепью, они бросились к границе, таща за собой станковый пулемет. Недалеко от границы цепь залегла. Офицер приложил к глазам бинокль и что-то крикнул, взмахнув рукой. По цепи вспыхнули огоньки выстрелов, особенно заметные в сгущавшихся сумерках. Ниже того места, где лежали разведчики, султанчиками взметнулась земля. Потом султанчики приблизились, пули засвистели прямо над головой.

— Уступами, сволочи, бьют! — волнуясь, выговорил Рощин. — Отползайте по одному за гребень, — приказал он.

Стрельба резко оборвалась. Раздался окрик:

— Что, господин красный, надумал или нет?

Услышав приближающийся топот, Рощин взял наизготовку пулемет. Землянку чуть-чуть было видно в темноте. Вверх по склону сопки бежали солдаты. Рощин почти наугад дал по ним короткую очередь и, схватив пулемет, укрылся за гребнем. По Сторожевой снова застрочили пулеметными очередями и ружейными залпами!

— Денисович, японскую гранату знаете? — спросил Рощин, когда добрались к японскому НП, где Зудилин оставил трофейные боеприпасы.

— Нет, товарищ старший лейтенант, не бачив, — виновато ответил Федорчук.

— Смотрите, — показал Рощин. — Держите, вот так, выдергиваете чеку и бросаете…

— Поняв, поняв, швырну як миленьку.

— Возьмите штук пять. Как только мы с Земцовым откроем огонь, бросайте в их сторону, в разных направлениях. Нужно показать, что нас много…

Когда выстрелы прекратились, Рощин уловил наверху потрескивание валежника, затем послышался треск сразу в нескольких местах. Старший лейтенант дал длинную очередь «на слух», туда же метнул гранату и Федорчук.

— Отходить, — тихо предупредил Рощин, собрав оставшиеся японские патроны и гранаты. Разведчики осторожно выбрались через пролом и быстрым шагом двинулись к болоту. Старшего лейтенанта тревожила мысль: удалось ли группе Зудилина уйти на безопасное расстояние? Кое-как рассмотрев стрелки часов, он решил еще Задержать нападающих. Свернув в кустарник, Рощин, Федорчук и Земцов залегли. Напряженно всматриваясь в темноту, приготовили патроны и гранаты. Рощин перезарядил магазин пулемета. Только бы Зудилин успел пройти метров двести-триста по болоту.

В орешнике, где начинался ход на наблюдательный пункт, послышался треск и приглушенные голоса.

Разрешите до окопчика? — шепотом спросил Федорчук и, получив согласие, исчез в темноте. Секунды тянулись медленно. Но вот раздались один за другим взрывы гранат, от наблюдательного пункта донеслись испуганные крики. Ударил пулемет Рощина. Земцов тоже стрелял. Поднялась беспорядочная пальба. Рощин расстреливал последний диск. Нажав еще раз на спуск, он не почувствовал обычного вздрагивания приклада. «Кончились патроны», — догадался он.

— Огонь, Земцов, огонь! — крикнул Рощин. Но ответа не последовало.

— Что случилось? — переползая к нему, тревожно крикнул старший лейтенант.

На голос командира, пригнувшись, подбежал Федорчук и упал рядом с Земцовым.

— Кириллыч, Кириллыч, — тряс он товарища. — Ты шо?

Сверху продолжали стрелять вслепую. Неожиданно выстрелы послышались и внизу, у края болота.

— Наши отбиваются, — забеспокоился Рощин, прислушиваясь к перестрелке. — Что с Земцовым? Надо спешить на выручку, — почти в отчаянии заторопил он Федорчука.

— Убыли чи сильно поранилы, — глухо доложил тот.

— А-а, черт! — выругался Рощин. — Берите на плечо!

Бросив в траву бесполезный теперь пулемет, он поднял винтовку Земцова.

Федорчук передал командиру свое оружие, взвалив на себя раненого, кинулся вниз. Рощин бежал сзади, не зная, прикрывать Федорчука или обогнать его и расчищать дорогу.

Когда до болота оставалась сотня шагов, донеслось громкое «Банзай!», и в ответ одинокое, по-мальчишечьи задиристое, «Ура-а-а!»

Рощин узнал по голосу Варова. Нужно ударить во фланг. Но как различить этот фланг в кромешной темноте?

Ориентируясь на выстрелы, Рощин открыл огонь. Никогда потом после этого страшного боя во тьме он не мог вспомнить, как стрелял.

Пять патронов — обойма в винтовке Федорчука, три патрона в винтовке Земцова спасли положение. Справа послышался шум поспешно удалявшейся группы. Японцы отходили к границе, так и не поняв, что имели дело всего с двумя бойцами.

Надо было спешить на соединение к своим, но Рощин не знал где начиналась тропа, по которой они про шли на Сторожевую. Снова начался бег — трудный, через цеплявшиеся за одежду кустарники. Ближе к болоту наткнулись на надломанные верхушки кустарника — примету, оставленную три дня назад Варовым.

Стрельба позади приближалась. Болотная жижа засасывала ноги, не пускала, связывала. Невидимые в темноте кочки вставали неожиданно впереди, через них спотыкались, падали. Когда Федорчук рухнул и, высоко подняв голову от заливавшей лицо болотной жижи, бессильно забарахтался, жадно глотая воздух, Рощин кинулся к нему. Опустившись на четвереньки, взял на себя Земцова и, шатаясь, поднялся. Свободной рукой Рощин хотел помочь Федорчуку, но он отрицательно покачал головой.

Группу Зудилина догнали на середине болота. Еще издали Рощин узнал шагавшего сзади Новожилова Впереди него цепочкой растянулись задержанные. В голове группы шел Зудилин.

— Где Варов? — поравнявшись с Новожиловым, спросил Рощин.

— Не знаю… Взводного спросите, — отозвался тот, принимая раненого Земцова.

— Где Варов? — тише спросил Рощин. Но в его голосе зазвучали нотки, которые не разрешают не отвечать.

— Оставался со взводным прикрывать отход, — доложил, останавливаясь, Новожилов. — Меня лейтенант отправил с нарушителями вперед. Потом сам прибежал, а Варова нет.

— А это что? — показал Рощин на Икари, несшего на себе солдата.

— Ранило случайно шальной пулей, не бросать же… Вот он и проявляет заботу о подчиненном. А то все требовал, чтобы его несли солдаты.

— Этого делать нельзя, передать солдату, — распорядился Рощин.

— А вы несли? — вдруг озлился Новожилов. — Пусть прет, он здоровее, — но тут же приказал Икари передать раненого солдата. Капитан охотно выполнил приказ и поклонился Рощину.

Старший лейтенант ускорил шаги и догнал понуро плетущегося впереди Зудилина. Правая рука у него была на перевязи.

— Вот, подцепили, — опережая Рощина, проговорил он, показывая на руку.

— Где Варов? — спросил Рощин.

— А он вас не встретил? — с испугом отозвался Зудилин.

— Где Варов? — жестко переспросил Рощин, преграждая ему дорогу. Зудилин остановился. Он не то с испугом, не то со злобой смотрел на командира батарей.

— Я приказал прикрывать… Чтобы вы не влипли. Чтобы вам не опасно, — быстро заговорил он. — Командир дороже пяти бойцов… Я не за себя… Я за всех.

— Ты что же, взводный, воевать готовишься или струсил? — с яростью спросил Рощин. Рука его нащупывала кобуру.

Не надо, товарищ старший лейтенант, — удержал его оказавшийся рядом Федорчук. — Потом будешь разбираться с ним, — уговаривал он.

— Вы видите? Вы видите? — взвизгнул Зудилин. — Он меня…

— Молчал бы, лейтенант, — буркнул Федорчук. Впереди послышались всплески воды.

— Стой! Кто идет? — раздался оттуда голос Козырева.

— Рощин.

— А-а, — черт! Споткнулся… Друг… друг… Анатолий! Ты что же? — добежав. Козырев обнял Рощина за плечи. — Как дела?

— Плохо… Плохо, Кирилл. Двоих потерял: Земцова тяжело ранило, а Варов — не знаю где.

— Как не знаешь?

— Варова где-то бросил Зудилин.

— Как бросил?

— Он сам… Сам побежал вперед, — быстро заговорил Зудилин. — Я ему крикнул. Он не выполнил мой приказ. Побежал к японцам.

— Почему не стреляли? — строго спросил Козырев.

— Неправда! Вин крычав «ура», — вмешался Федорчук. — А вы нащо наговариваете?

Он не к ним. Он на них. Но силы неравные, — сбивчиво объяснил Зудилин. — Я говорил Рощину, не нужно их трогать…

— Потом объяснитесь, — грубо оборвал Козырев. — Что-то вас много, — обратился он к Рощину.

— Задержали четверых: офицера и трех солдат. Сколько уложили, не знаю, — ответил Рощин.

— То-то они гвоздят. Не знаешь… как фамилия офицера?

— Икари. Капитан.

— Ну? — удивился Козырев. — Он за мою голову белогвардейцам пять тысяч объявил, а за встречу — десять… Посмотреть хочется… — Когда жандармский офицер поравнялся с ними, Козырев проговорил: — Встретились, господин Икари. Козырев.

— О-о! — вытянулся Икари. — Господин капитан Козырев? Очень хорошо! Очень!..

Когда команда скрылась в темноте, Козырев тихо проговорил:

— Докладывай обстановку, товарищ Рощин.

Рощин коротко рассказал то, что, как ему казалось, могло быть для Козырева полезным. Выслушав, Козырев распорядился:

— Задержанных сдашь секрету на Тигровом, — и, хлопнув Рощина по плечу, добавил: — Держи себя в руках, после с умом разберешься. Пошел наводить порядок. Может, следы разведчика твоего найду…

Сдав пленных и отправив раненого, Рощин медленно побрел на батарею. Утро было тихое и ясное. От болота поднимался плотный белесый туман. Воздух наполнился многоголосым птичьим криком. Где-то совсем рядом крякал селезень. На переливавшемся перламутром озерце за стеной камыша закричал лебедь. Низко над головой тяжело пролетела стая гусей.

Остановились на берегу Волынки. Рощин всмотрелся в сторону своей батареи. Около землянки линейного взвода стояла грузовая автомашина. Зудилин был уже в кузове. Санинструктор укладывал Земцова, вокруг раненых собрались разведчики:

«Доложу сегодня генералу Николаенко. Разбираться буду после возвращения Зудилина из госпиталя, больше пяти дней его там не Продержат», — думал Рощин, присев на мокрую от росы траву. Кто-то легко тронул его за плечо.

— Да, — отозвался он, досадуя на неожиданную помеху и, подняв голову, увидел Сергееву. Она опустилась рядом с ним и прижалась к его изорванной, залепленной грязью одежде.

6

Любимов появился в трактире, как всегда, незаметно. Внимательно осмотрел присутствующих, прислушался к разговорам.

— Сказывают, японского капитана уволокли через границу, — шепотом говорил долговязый рейдовик. — Теперь со дня на день жди войны.

— Прямо, полезут! — тихо засмеялся сидевший с ним парень с перевязанной рукой. — Сунулись на Острую, да половину потеряли.

— На Сторожевой, сказывают, ихних пять человек было, а побили крепко, — снова заговорил долговязый. — Одного из ихних захватили. Тщедушный, а оборонялся, пока не пристукнули до полусмерти.

— Куда его Дели?

— Увезли не то в Муданьцзян, не то в Харбин…

Кабак заполнялся. Под потолком повисло облако табачного дыма. В смехе, выкриках и песнях звучало отчаяние безродных людей.

В дальнем углу кто-то лихо присвистнул и запел:

И-э-эх, мать, наша мать.

Жизнь наша — Даурия!

Иссушила нашу грудь

Мачеха Маньчжурия.

На лице трактирщицы Варьки застыла презрительная улыбка. Панихида, а не веселье: не то голосят, не то поют…

— Мир честной компании, с воскресным днем! — проговорил гармонист.

— Садись с нами, хороший человек! Разверни меха, дай раздолье казачьей лихости, — откликнулись пьяные и трезвые голоса.

Варька поманила гармониста к себе.

— Ты что не приходил на праздник? Аль гнушаешься? — пошутила она, но в голосе проскользнула обида.

— Ну, что вы, Варвара Гордеевна, как можно? На праздник у вас трактир был закрыт. Зачем я здесь нужен? Я думал, вы пошутили.

— Ну и дате! Я тебя к себе домой звала, а не в кабак… — Варька потупилась. Этот тихий, со всеми ласковый, всегда задумчивый гармонист покорил Варькино сердце.

— Варька, чего привязалась к Рыгару? Он тебе не подневольный. Мы позвали! — закричал рябой рейдовик.

— А может и подневольный? — игриво подбоченилась Варька.

— Вот царевна! Краля девка! — восхитился рябой.

— Сыграй, гармонист, что-нибудь веселое, — гудел долговязый, качая из стороны в сторону отяжелевшей головой.

— Это можно, — гармонист запел мягким баритоном:

По диким степям Забайкалья,

Где золото роют в горах…

Плачет гармоника, напоминает что-то родное и близкое, забытое, а может небылое. Текут пьяные слезы… И вдруг гармонист, словно опомнившись, рванул меха и разудало притопнул.

Ехал на ярмарку ухарь-купец…

Снова зашумел кабак, застучали кружки.

Уже в сумерках появился изрядно подвыпивший Гулым и протолкался к стойке. Почти следом за ним вошел Хрульков. Остановившись у дверей, начальник Муданьцзянского отряда незаметно следил за Гулымом.

Тот шутил, наклоняясь к Варьке:

— Яблочко ты мое наливное…

— Не дури, Никуда. Аль хворал? — участливо спросила она, разглядывая осунувшееся лицо Гулыма.

— Хворал, Варюха, и по сей день хвораю. Запретного зелья вносил, оно огнем жжет нашего брата, — загадочно ответил тот. — Дай кружицу без денег. Нет у меня денег.

— Тебе, Никула, завсегда можно. Ты справедливый на отдачу, — мягко ворковала Варька, наливая поллитровую кружку.

— Сыграй, гармонист, рассейскую. Душа полыхает в Гулыме!

Любимов понимающе кивнул и заиграл:

Далеко, далеко степь за Волгу ушла,

В той степи широко буйна воля жила, —

Громовым басом затянул Никула, широко расставив медвежьи руки.

Знать, в старинный тот век жизнь не радость была.

Что бежал человек из родного села.

Гулым так же неожиданно умолк и, скрипнув зубами, тяжело опустился на скамью.

Россия, Россия!.. Манила к себе породившая его земля, пугала проданная и преданная им. Смешивал скорбь с водкой, наливался лютой злобой. К кому? К тем, упорству, трудолюбию, терпению и силе которых удивлялся сам. Брала зависть и тоска… Как дальше ЖИТЬ?..

Музыка, казалось, до него не доходила. Не слышал ее и сам гармонист. Механически перебирая клавиши, Любимов полузакрытыми глазами незаметно поглядывал то на Гулыма, то на Хрулькова. Через минуту убедился, что ни тот, ни другой не обращают на него внимания.

Гулым внимательно прислушивался к рассуждениям Гордея Алова, прислушался к ним и Любимов.

— Японцы, мил человек, их не стращаются. Договоренность у ихнего микады с коммунией. Словом, поклялся до сроку не нападать, вот и держит свое царское слово. Кончится срок — от большевиков мокрого места не останется.

Гулым медленно подошел к Алову и, как щенка, схватил за шиворот.

— Ты чего же честной народ обманываешь? Ты там был? Они плевать хотели на нас и на японскую силу. Германцу вон шею подмылили.

— Никуда, медведь этакий, нажрался — иди спать! — подошел к Гулыму шуряк.

— Иди вон, скот! — оттолкнул его Хрульков. — А ты, продажная шкура, был там? Продался, сторговался и пришел? — по-змеиному прошипел он на проходчика.

— Такое дерьмо там не сторговывают. Его вышвыривают восвояси, — усмехнулся Гулым.

— Ты скажешь мне, сколько тебе дали за Белозерского и Золина?

Проходчик не торопясь повернулся к Хрулькову, презрительно взглянул на него и хрипло проговорил: Катись-ка ты подальше…

Хрульков, не ожидавший такой дерзости, выхватил револьвер и с силой ударил Гулыма в лицо. Рейдовик покачнулся, из носа струйкой засочилась кровь.

Подскочивший шуряк Гулыма крикнул Хрулькову:

— Ты чего самоуправничаешь?

Но Хрульков отшвырнул его в сторону.

— Хиба так бьют? — медленно проговорил Гулым. — Ось, как треба! — воскликнул он, вспомнив удар Федорчука.

Падая, Хрульков зацепился о протянутые ноги гармониста и грохнулся головой об угол дубовой столешницы…

7

По договоренности, достигнутой обеими сторонами через Пограничную, Козырев встретился на Сторожевой с Танака. Майор был взбешен и не скрывал этого. Козырев казался спокойным и уравновешенным.

— Ваша армия, господин капитан, от провокации пограничных конфликтов переходит к провокации войны, — выкрикивал Танака.

— Я еще раз повторяю, господин майор: капитан Икари и солдаты были задержаны на советской территории, — отвечал Козырев. — И они попали на нашу территорию не случайно, а преднамеренно. На это указывают имевшиеся при них приборы, секретный наблюдательный пункт и телефонная линия.

— Солдат есть солдат! — возразил Танака. — Он не может разбираться в таких тонкостях, как граница.

— Господин майор, не будем напрасно тратить времени. Когда вы считаете возможным и целесообразным произвести обмен убитыми? — спросил Козырев.

— Наши солдаты не бандиты, они никого не убивали, — медленно и раздельно изрек Танака. — Разговор может идти о немедленном освобождении похищенного вами капитана Икари, незаконно задержанных вместе с ним солдат и принесении извинения вашим командованием, — высокомерно заключил он.

— Значит, красноармеец Варов жив?

— Ни один ваш солдат, ни живой, ни убитый, нами не взят. Если он перебежал по собственному желанию, незамеченный нашей пограничной службой, — это не касается военной миссии.

Разговор с Танака был длинный и требовал большой выдержки. Майор уверял, что красноармейцы утащили Икари из землянки, а солдат убили на своей территории. Только когда Козырев показал полуразрушенный наблюдательный пункт со свежими следами разрывов гранат, с проложенным туда японским кабелем и кучками японских стреляных гильз, Танака стал сговорчивее. Порядок передачи японской стороне убитых и захваченных нарушителей был согласован.

Только о Варове капитану так ничего узнать не удалось.

…Когда Козырев с пограничниками пересек болото, японцы уже ушли с сопки Сторожевой. С рассветом капитан обнаружил в пади трех убитых. Тщательно осмотрев кустарник и траву, он нашел в густой осоке завернутый в пилотку комсомольский билет Варова. Документ был в крови.

«Значит, захватили живым. Убитого не взяли бы», — подумал Козырев.

Встретившись с Бурловым после переговоров, передал комсомольский билет.

— Значит, Варов у японцев? — после долгого молчания спросил Бурлов.

— Да. Хотя майор Танака и отрицает.

— Не мог Варов сдаться, — убежденно возразил Бурлов. — Не мог.

— Значит, захватили раненого. Нашли мы его пилотку. Около того места — трое убитых. Белогвардейцы. Эти ни своих, ни наших убитых не подбирают…

— Сколько всего у них убитых? — спросил Бурлов.

— Четверо японцев и шесть белогвардейцев. Как раненые?

— Выживет ли Земцов — неизвестно… У Зудилина пустяки.

— Разбирались?

— После госпиталя, да и так ясно: струсил и убежал. В батарее ему, конечно, больше не служить, — Бурлов тяжело вздохнул. — Пойми человека: когда увидел его в первый раз, думаю — орел. А вот, пожалуйста…

Когда Бурлов ушел, Козырев вызвал дежурного.

— Как задержанные?

— Солдаты — молчат и кланяются, офицер ведет себя вызывающе. Кричит. Гончаренко выплеснул в лицо чай, мне предлагал пятьдесят тысяч и должность начальника отряда. Правда, сигареты взял.

* * *

…Икари спал плохо и встал рано. Капитан не мог себе простить, что он — предусмотрительный, опытный разведчик — допустил такую оплошность.

Потребовав вторично чаю и сигарет, Икари проглотил таблетку с успокоительным и опустился около низенького столика. Поразмыслив, решил, что харакири делать не стоит, в конечном счете — он не в плену и не опозорил чести самурая. А русские получат за это возмездие. Через два-три дня он будет дома. Ну, а скоро снова будет здесь, но уже в другом положении. Капитан Икари считал, что никогда еще стране богов так не благоприятствовала обстановка для решительных действий, как сейчас. Имперский флот успешно продвигался на юг, под его ударами капитулировали одна за другой крепости союзников. Пассивность их обороны удивляла даже японское командование. Германская армия, начав новое наступление на русских, далеко продвинулась на юго-запад. Здесь, у границы, сосредоточена крупнейшая из сухопутных армий и половина воздушного флота империи.

Икари блаженно закрыл глаза. В таком положении его и застал Козырев. Икари не счел нужным даже подняться.

— Встать! — приказал Козырев. — Садитесь, капитан. Вы плохо воспитаны, даже по понятиям вашей школы.

Капитан Икари поклонился и сел. Козырев опустился по другую сторону столика. Заметив коробку с таблетками, спросил:

— Нервы шалят? В ваши годы это плохо.

— Почему у меня отобрали оружие? — высокомерно спросил Икари.

— Вам этот вопрос не стоило бы задавать.

— Но я офицер армии Дружественной вам страны, — возразил Икари.

— Не будем играть словами. Господин капитан, прошу ответить на два вопроса, они не затрагивают ни вашей чести, ни интересов вашего государства. Куда вы дели захваченного вами лейтенанта Любимова?

— Он умер по дороге в госпиталь, — не задумываясь ответил Икари.

«Значит, о нем Танака ничего не знает!..» — отметил Козырев.

— Какова будет участь захваченного красноармейца Варова?

— О-о, пусть это вас не беспокоит. Если он не будет настаивать на его оставлении в Маньчжурии, он будет возвращен. В противном случае, направлен в комфортабельную колонию для русских военнопленных — Хогоин.

— Вот как — у вас уже приготовлен лагерь для русских военнопленных…

— Да — зло бросил Икари.

— Уверен, что он вам не пригодится…

* * *

К удивлению майора Танака, полковник Хасимото выслушал его подробный доклад об инциденте спокойно. Это лишний козырь для общественного мнения, — довольно заключил он. — Нужны два-три снимка этого налета и показания… Пленный будет жить?

— Так точно, господин полковник. Но для допроса он будет пригоден не раньше, чем через месяц.

— Что он собой представляет?

— Солдат. Оказывал упорное сопротивление, а когда расстрелял все патроны, бросился на рейдовиков со штыком.

— Обычный фанатик, — поморщился Хасимото. — Отправьте ко мне. Гораздо серьезнее дела у вас в самой Новоселовке. Расследование убийства господина Хрулькова проведите лично или поручите решительному человеку. Во что бы то ни стало надо найти концы, потому что провалы операций на вашем направлении вошли в систему, — уже недовольно заметил полковник. — Семью убийцы ликвидировать. Как с подготовкой десантных групп смертников?

— В начале следующего месяца будут готовы. — доложил Танака.

— Торопитесь, майор. Мы не должны отставать от хода событий. Усиленное продвижение германских войск к Волге может заставить нас в ближайшее время нанести удар. Отвода и переброски войск на вашем направлении не установлено?

— Имею сведения, что на Запад убыла значительная группа офицеров для изучения опыта ведения операций, главным образом, оборонительных.

— Что? Изучение опыта? — быстро, словно это сообщение испугало его, переспросил полковник.

— Так точно! Они этого даже не скрывают, офицерам и солдатам разрешено открыто говорить.

Хасимото не мог понять, в чем корни дьявольской уверенности русских и своих силах. Ставят в открытом поле станки, называют их заводом и делают оружие, танки, самолеты. В самый, казалось бы, напряженный момент отправляют резервные части сеять хлеб. А сейчас — изучение опыта армии, знамена которой через месяц будут брошены к ногам Японии и Германии!

— У русских есть такая поговорка: «Перед смертью не надышишься». Видимо, они хотят ее опровергнуть. Но думаю — напрасные усилия, — наконец проговорил он и, переходя на деловой тон, спросил. — Сколько занято населения на оборудовании позиционных районов?

— Около шести тысяч, господин полковник, но в ближайшие дни столько уже будет не нужно.

— Часть из них, физически более сохранившихся, направьте в отряд генерала Пени, его потребность в подопытном материале значительно возросла. Главное, майор, необходимо в кратчайший срок принять все меры, чтобы быть готовыми к историческому этапу развития судьбы Японии, — заключил Хасимото торжественно.

Когда Танака собрался уже уходить, полковник добавил:

— Семьям солдат, попавших к русским, сообщите о их смерти. По возвращении из плена направьте всех в шестой отряд смертников. Икари держите до моего распоряжения у себя…

8

Следствие по убийству Хрулькова Танака поручил Жадову.

— Или ты раскроешь шпионов, которые выдали капитана Икари, Золина, Рябоконя, и узнаешь, с кем связан этот ваш Гулым, или будешь отвечать сам, решительно предупредил он.

Жадов не на шутку встревожился. Разъяренный есаул прошел к Алову задворками, чтобы его никто не увидел. Напуганный неожиданным его появлением, фельдфебель оторопело козырял и угодливо кланялся.

— Ты кого подсунул Золину? Шпиона? — тяжело уставился на него есаул.

— Помилуй, господин! Ваш сбродь… У нас хрест на шее! Как можно? Он сам…

Жадов не дал ему договорить, широко размахнувшись, ударил в зубы. Алов растянулся на полу.

— Господин ротный командир… Ваш высбродь… Помилуйте! За что это? За какую провинность? — запричитал он, выплюнув два зуба.

— Шпионов прикрываешь? За этого человека я всю вашу волчью стаю, перестреляю… Живьем в землю зарою…

На крик выскочила жена Алова — тощая, сварливая баба.

— Ой, пресвятая богородица! Да что ж это такое? Посреди бела дня… Кар-раул! — завопила она.

— Замолчи, шкура, застрелю!

— А ты кто такой, чтобы на меня лаять? — подскочила к нему Аграфена. — Ты ему или мне начальник? Чего в чужой дом управничать залез? Я тебя…

Но, заметив выхваченный Жадовым наган, она ринулась к двери.

— Караул, православные, убивают!

Есаул хотел перехватить ее, но двери распахнулись, и на пороге появилась Варька Лаврунова. Жена Алова юркнула за ее спиной на улицу. Не удержавшись, Жадов налетел на Варьку.

— Потише, господин хороший! — с силой оттолкнула его кабатчица. — Это что же у вас за любезности?

— Что тебе здесь нужно? — закричал взбешенный Жадов, размахивая наганом.

— Эту штуковину спрячь, — презрительно повела она плечом.

— Ты зачем здесь, я спрашиваю?

— Не кобенись, — рассердилась Варька, — не из пугливых. Знаю, что приехал сюда из-за Хрулькова. Вот мой сказ: к полудню, если не уберешь его из кабака, вышвырну на улицу. — Она круто повернулась и вышла, сильно хлопнув дверью…

«Кабатчица, — вспомнил Жадов, — дочка убитого при переходе границы старосты Лаврунова, Танака говорил о ней». — Жадов быстро достал блокнот и заглянул в него.

— Встань! — приказал он сидевшему на полу Алову. — Вытри харю и верни девку.

Фельдфебель смахнул рукавом кровь и торопливо выбежал на улицу.

«Вся в покойного батьку, тот в упрямстве жену засек. Девка с огнем. Она мне и поможет», — решил Жадов, пряча наган.

Вошла кабатчица. Смело вскинув бровь, она молча ожидала разговора.

— Простите, Варвара Гордеевна, погорячился. С этими скотами и голову потерять немудрено, — извинился Жадов. — А этот пень ничего вразумительного не мог сказать. Я ему и прочистил мозги. Сволочи, человека какого угробили…

— А Хрульков сам виноват, что полез. Гулым его щелчком с ног мог сбить. Тут ум требовался, а не матерщина.

— Как у них вышло?

Варька коротко рассказала о стычке Хрулькова с Гулымом.

— А кто еще, кроме Алова, был в кабаке в это время? — спросил Жадов.

— Разве всех упомнишь, — безразлично отозвалась Варька…

— Вы постарайтесь, Варвара Гордеевна, вспомнить. По возможности. Сейчас я вас, больше не задерживаю. Пока поговорю с фельдфебелем, а через часик зайду к вам, заберу труп Хрулькова. Вы к этому времени постарайтесь припомнить. Ко мне пошлите фельдфебеля.

Кабатчица вышла во двор.

— Иди, говорить с тобой будет. Эх ты! А еще мужик! Егорьевский кавалер! В станичные атаманы метил.

— Умолкни, Варюха. Я сейчас могу свободно задрать зверя, — проскрежетал Алов, испуганно косясь на дверь.

— Гляди, чтоб заяц самого не задрал, — звонко рассмеялась Варька.

Алов робко привстал и замахал на нее руками.

Пересекая поросший молодыми березками пустырь, Варька неожиданно столкнулась с гармонистом.

— Здравствуйте, Варвара Гордеевна, — почтительно поздоровался тот, уступая ей дорогу.

Кабатчица зарделась.

— Здравствуй, Эдгар Константинович! И глаз не кажешь? Где запропастился? — с тоской спросила она.

— Работа, Варвара Гордеевна! Волка ноги кормят. У наших станичников инструментов раз-два и обчелся, а ваш трактир в эти дни был закрыт. Вот и пришлось податься на сторону.

Варька осуждающе закачала головой.

— Все гроши промышляешь, рубли под носом не видишь?

— Да ведь закрыто было, — ответил гармонист, словно не поняв намека. — Долго еще не будете открывать?

— Сегодня к вечеру открою. Была сейчас у начальника, который обучал станичников, китайцев резали когда.

— Жадов? — спросил гармонист.

— Вроде, так… Допытывается, кто был при драке в кабаке. А разве всех упомнишь?

Гармонист насторожился.

— И кого же вы назвали? Меня-то, наверное, не забыли? — заискивающе улыбнулся он.

— Никого пока. Обещал через час сам прийти, тогда и расскажу.

— Теперь начнется кутерьма. Будут таскать по начальникам. Придется, видно, податься куда-нибудь в другое место, — вздохнул гармонист.

— Чего ты испугался? Про тебя умолчу. Если что, — скажу — раньше ушел, — успокаивала его Варька.

— Премного благодарен вам, Варвара Гордеевна! — обрадованно поклонился Любимов.

— И-и, просветлел? Глаза-то озорные опять стали. А вот возьму и назову, ежели не поцелуешь… — кабатчица засмеялась, грудь ее поднялась высоко, дышала она учащенно. — Ну, что же, не насмелишься?

Варька придвинулась к гармонисту вплотную.

— Чего робеешь, несмышленный? — шептала она, а потом порывисто и крепко поцеловала гармониста.

И когда Варька отстранилась, гармонист подумал, вытирая носовым платком влажные от поцелуя губы: «Первый и омерзительный поцелуй».

Глава девятая

1

Каждый вечер начальник связи армии приносил генералу Савельеву сводку Информбюро и перехват переговоров японских радиостанций. Георгий Владимирович надолго углублялся в их содержание. В это время командарм неохотно принимал подчиненных, был краток и даже сух. Он не торопясь, словно за шахматной доской, отмечал флажками на карте оставленные города и надолго задумывался, стараясь предугадать очередной ход немцев.

Положение страны оставалось чрезвычайно трудным, критическим, до предела обостренным. Упорные сражения опрокидывали всякое представление о тактических нормах, оперативном искусстве, законах ведения войн. Сталкивались не корпуса, армии и даже фронты, а миллионные объединения войск, поглощая сотни тысяч человеческих жизней, миллионы тонн металла, вереницы эшелонов боеприпасов.

Гитлер бросил на советско-германский фронт все имевшиеся в его распоряжении резервы, стремясь удержать за собою стратегическую инициативу кампании. Еще к середине июля 1942 года его мощный танковый таран из трех танковых армий прорвал советскую оборону на юго-западе, рассчитывая захватить кавказскую нефть и отрезать с востока Москву. Тесня части Красной Армии, немцы заняли Донбасс, вышли на Кубань, с ожесточением рвались к Волге.

Савельев знал, что Государственный Комитет Обороны принимает срочные и решительные меры. В последнюю поездку в штаб фронта он слыхал от командующего, что все взятые с Дальнего Востока войска брошены на правый берег Волги.

— Остановить! — вслух выдохнул Георгий Владимирович. — Остановить, во что бы то ни стало. — Командарм долго вглядывался в синюю полоску Волги на карте, потом медленно придвинул запись переговоров радиостанций Квантунской армии. В отрывочных коротких фразах чувствовалось напряженное ожидание и торжество. Миллионная армия империи выжидала падения города на Волге, чтобы ударить в тыл Советского Союза. В штабе генерала Умедзу дежурят офицеры-направленцы с совершенно секретными пакетами особой важности (вскрыть немедленно, лично командиру соединения!), содержащими оперативный приказ о начале военных действий против России.

— Остановить! — снова повторил командарм.

В кабинет стремительно вошел Смолянинов. Член Военного Совета был чем-то раздражен.

— Вы чем-то, Виктор Борисович, расстроены, — заметил Савельев.

— Георгий Владимирович, только послушайте донесение порученца. Он сейчас у Мурманского, проверяет формируемый для фронта батальон. Личным составом батальон укомплектован полностью, но в него включены из хозподразделений ограничено годные к строю — восемь человек, старше сорока лет — двенадцать человек. При опросе семь человек заявили о болезни. У Мурманского такое не впервые: не то комдив, не то делец, ищущий свою выгоду…

— Что еще докладывает? — недовольно сдвинул брови Савельев.

— Что ни пункт, то в том же духе: не пригодная для строя обувь, шинели ниже второй категории. А еще хуже, вместо обеспечения отличной огневой подготовки посылает большое количество бойцов на хозяйственные работы.

— Когда возвращается его комиссар? — спросил Савельев, перечитывая рапорт.

— Думаю, на днях.

— Эх, Мурманский, Мурманский! — задумчиво проговорил командующий. — До войны выглядел орлом: в гарнизоне ровные дорожки, подрезанные деревца — дивизия боевая! — Савельев неодобрительно качал головой. — А теперь глупость за глупостью: трехъярусные боевые порядки, сползающее отступление с залповой стрельбой, как при Петре Первом! Еще не воевал, а уже собирается с дивизией сползать… Мой вывод таков: поедем в дивизию посмотрим еще раз.

— Согласен, это лучше, чем выслушивать его объяснения в штабе.

Полковник Мурманский, получив копию донесения, пришел в ярость:

— Щелкоперы проклятые! Копаться все мастера, а ты попробуй сам сделать! Наряди всех в новое. А сам с чем останусь? Им нужно, а Мурманскому нет? Мурманский для себя бережет? — выкрикивал он, хотя в кабинете никого не было.

Просмотрев до конца доклад, он стукнул кулаком по столу:

— Дежурного ко мне!

В кабинет вошел испуганный старший лейтенант.

Мурманский окинул его придирчивым взглядом.

— Почему без шпор? Распущенность! Кто допустил к дежурству?

— Начальник штаба, товарищ полковник, — доложил дежурный. — Он же инструктировал.

— Да разве вас словами проймешь? Ложи перед вами строевой, внутренний, караульный, дисциплинарный уставы и инструктируй, пока у вас губы до полу не отвиснут. Измерил, не хватает двух сантиметров — еще инструктируй! С вами голову потеряешь, помощнички. Сообщи капитану Скобелеву, что я приеду смотреть что у него делается. Пускай мне только выставит оборванцев, я ему растолкую, почему черепаха смешная. В полки передай устный приказ, чтобы командиры дали ему по пятьдесят пар ботинок, по пятьдесят шинелей и по пятьдесят пар обмундирования. Все чтоб первосортным было. Если будут скулить, растолкуй, что после смотра командующим все получат обратно.

Через час Мурманский был в полку Свирина. Приняв лихой рапорт, восхищенно воскликнул:

— Видно будущих гвардейцев. Молодцы! Не понимаю только, как Скобелев у вас прошляпил? — обратился он к Свирину.

— Нечего было, товарищ полковник, показывать. Вместо подразделения базар какой-то: половина людей заменена, со многих сняли обмундирование.

— А вы как думали? — вспылил Мурманский. — Отдать из дивизии лучшее? Вот когда дорастете, будете командовать дивизией, тогда и делайте, как хотите.

— Приказано было, товарищ полковник, готовить третий батальон в штатном составе, некомплект дополнить хорошо обученными бойцами. А согласно вашему распоряжению — другое.

— Молчать! И без вас знаю, что делаю. Где выстроена эта орава? Ведите!.. Все учат, учат!

— 3-здра! — молодцевато ответил строй, когда командир дивизии поздоровался.

— А вы говорите! В моей дивизии нет плохих бойцов, — самодовольно взглянул он на Скобелева. — Как, братцы, не боитесь фашистов? Сумеете их бить и в хвост, и в гриву, как мы били в германскую?

— Сумеем! — нестройно выкрикнуло несколько голосов.

Мурманский повернулся к командиру батальона:

— Ну, что вы здесь натворили? Давайте, посмотрим. Эх, вы, горе-начальники! Сами справиться не можете. Скобелев промолчал.

Обходя строй, Мурманский все больше темнел: состояние батальона явно оставляло желать лучшего. Взглянув на правофлангового рослого бойца, командир дивизии зло спросил:

— Это что за каланча?

— Боец Алексеенко, — нехотя ответил Скобелев.

— На него две пары обмундирования напялить нужно.

— Это верно, — согласился Алексеенко. — Со мной один убыток.

— А вы почему в рваных ботинках? — обратился Мурманский к стоявшему рядом бойцу.

— Такие выдали, товарищ полковник.

— Вы кто?

— Красноармеец Пронькин.

— Да нет, не по фамилии, а по специальности?

— Парикмахер.

— Да нет, по военной специальности! — рассердился Мурманский.

— Зачислен пулеметчиком.

— А из пулемета стреляли?

— Нет.

— А видели его?

— Ну, а как же. Близко только не видел.

— Это черт знает что! — Мурманский отошел от строя. — Как вы думаете командовать батальоном в бою, если здесь не можете привести людей в божеский вид? — выговаривал он Скобелеву.

— Товарищ полковник! Я сделал все, что в моих силах, — с обидой в голосе доложил Скобелев. — Неделю все, кто чуть-чуть владеет иглой или шилом, штопают и латают. Но это не то, что требует командующий.

— Что вы все — командующий, командующий. Перед командующим я буду отчитываться. А вы ответственны передо мной.

— Не только, товарищ полковник. А и перед теми, в чье распоряжение я еду. Там не спросят, кто отправлял, а спросят, кто привез. В таком составе и состояния я батальон не повезу. Мне дорога честь…

— А мне моя не дорога? — закричал Мурманский. — Сегодня получите сто пятьдесят комплектов обмундирования. На время. До отправки. За эти дни — свое все отремонтировать. Раньше нужно было заботиться.

Мои люди, товарищ полковник, все были обмундированы в соответствии с положенным.

— А это чьи?

— Теперь это тоже мои. Но я говорю о тех, кто был у меня в батальоне до переформирования.

— Прямо! Ваши все одеты, а я вам дал раздетых, насмешливо заметил Мурманский.

— Да. Это так, — упрямо ответил Скобелев. — Я могу вывести своих людей из общего строя.

— Ну смотрите! Пенять будете на себя.

Капитан бегом направился к середине строя и скомандовал:

— Кадровые батальонцы двадцать шагов вперед ма-а-рш!

— Савельев и Смолянинов… — подбежал командир полка к Мурманскому.

— На место, на место все! — крикнул Мурманский. Но было уже поздно, командующий и член Военного Совета с группой штабистов приближались к батальону. Мурманский побежал к строю, но, вспомнив, что нужно докладывать, растерянно остановился. Поздоровавшись с бойцами, командующий спросил:

— Это что у вас за маневры, товарищ Мурманский?

По тому, что командующий не подал ему руки, как делал обычно, и назвал по фамилии, командир дивизии понял, что Савельев недоволен.

— Да вот, товарищ командарм, пятый день вожусь с батальоном.

— А зачем вам возиться, когда есть командир батальона? — спросил Смолянинов. — Притом, неплохой командир.

— Скобелев, Глеб Софронович, если не ошибаюсь? — спросил Савельев, подавая руку.

— Здравствуйте, товарищ генерал. Не ошибаетесь, — улыбнулся Скобелев.

— Ну, как дела?

— Плохо, товарищ генерал. Даже очень плохо! — прямо доложил командир батальона. — До штата укомплектован, но многих моих людей перевели в другие подразделения…

— Очевидно, временно? — обратился Савельев к Мурманскому.

Так точно, товарищ командарм, Решили посмотреть, не лучше ли будет, — поспешно согласился командир дивизии.

Нужно не смотреть, а готовить батальон к отправке. А как с экипировкой? — снова обратился командующий к Скобелеву.

— Прислали людей в таком обмундировании, которое требует ремонта. Обещал товарищ полковник сегодня выдать полтораста комплектов на время, Это значит — на три-четыре дня, а за этот срок нужно от ремонтировать свое старое.

— Ну, это полковник пошутил. Не так ли, товарищ Мурманский? — спросил Савельев.

— Так точно, товарищ командарм! — растерянно ответил Мурманский.

— Вот видите. Сто пятьдесят комплектов, поскольку есть необходимость, получите не временно, а постоянно.

У вас вся дивизия в таком состоянии? — спросил Савельев, когда они с Мурманским отошли от строя.

— Никак нет, товарищ командующий! Вы же знаете Мою дивизию, — обиженно отозвался Мурманский.

— Знал, полковник, а сейчас не узнаю. Выходит, в этом батальоне собрано худшее?

— Я воевать собираюсь, товарищ командующий Значит, кому-то отдай лучше, а сам снова мучайся?

— Кому же вы отдаете? — с горечью спросил Савельев. — Эх, Трофим Поликарпович! Да разве сейчас время делиться?

— Я не себе берегу. Я могу взять винтовку и стать на место любого в этом батальоне. Там отвечать только за себя. А здесь, когда коснется дело, никто не похвалит Мурманского, что отправил на фронт лучшее. Нам придется отвечать за японца, а не за немца.

— Объявите полку тревогу. Задачу получите у подполковника. Кавтарадзе, — после длительной паузы приказал Савельев.

— Слушаюсь! Будете проверять, товарищ генерал? — скрывая раздражение, спросил Мурманский.

— Выполняйте! — металлическим голосом повторил командующий.

— Виноват! Слушаюсь! — пробормотал Мурманский.

* * *

— Товарищ генерал! — хмуро обратился Свирин. — Я не могу сейчас выполнить поставленной вами задачи.

— Почему? — спросил Савельев.

Полк по приказу командира дивизии эшелонирован в глубину почти на пять километров. В первой цепи у меня горстка людей только для того, чтобы обстрелять противника.

— Вы думали о том, что вам придется не только отбиваться, но и бить? — спросил Савельев.

— Я выполнял приказ! — упрямо ответил Свирин.

— Вы знаете, что за это бывает в бою?

— Если я виноват — расстрел, — не задумываясь, ответил Свирин.

— Сколько вам нужно времени для того, чтобы задача была выполнена?

— Час, если в мои действия никто не будет вмешиваться.

— Хорошо. Даю час. Полковник Мурманский пусть явится ко мне.

Свирин козырнул и бегом направился к своему пункту. Мурманский пришел понурый, красный. Он ожидал «мирового разноса». К его удивлению, командующий спокойно предложил:

— Садитесь, полковник. Через час будем смотреть вместе, чему обучен полк.

От этого тона у Мурманского пробежал по спине холодок. Ему как-то вдруг стали безразличны и полк, и проверка, и все дела. Ему захотелось оказаться одному.

— Какая там учеба, когда сидишь и со дня на день ожидаешь? — отозвался Мурманский, опускаясь на табуретку.

— Слушайте, полковник. Война является высшим испытанием стойкости и духовных сил человека, всего народа и в целом — государства. Нужно иметь беспредельную веру в свое дело. Нужно обогащать свои знания новым опытом, переучиваться, если это потребуется. Все это, полковник, дается не в один день. Человек, у которого таких качеств не оказалось, когда они потребовались, не в состоянии уже их приобрести и, выдержать это высшее испытание. Он либо загубит порученное дело, либо поймет свою неспособность и уступит место другому.

Наступило длительное молчание.

— Вы советуете сдать командование? — наконец спросил Мурманский.

— Приказываю!

— Значит, в революцию удовлетворял реввоенсовет, а сейчас не потрафил генералу Савельеву?

— Старыми заслугами век жить нельзя, — вмешался Смолянинов.

— Кому прикажете сдать дивизию? — спросил сразу постаревший полковник.

— До решения командующего фронтом сдавайте полковому комиссару Орехову.

— Значит, добился своего академик! — зло бросил Мурманский. — Командовать теперь будет! А то, видите ли, я ему мешал…

— Вот именно, полковник, мешали.

— Ну что же, посмотрим, будет ли лучше… — с обидой заключил Мурманский.

Словно в ответ на его слова по сопкам прокатилось мощное ур-ра-а! Полк Свирина пошел в атаку.

2

Положение Любимова в Новоселовке становилось все более затруднительным. Неожиданно исчез Ли Фу, и он потерял связь с отрядом Ким Хона, разрядились анодные батареи японской радиостанции и, наконец, любовное объяснение Варьки. Кабатчица недвусмысленно дала понять, что если он оставит ее чувства безответными, она постарается кое-кого заинтересовать им. Догадывалась она о чем-либо или просто хотела его запугать для Любимова оставалось загадкой. Как-то вечером, оставшись наедине, Варька долго смотрела на него ревнивым взглядом.

— Горюшко мое! Не нашенский ты — заключила она. Не из того теста. И хоронишься, а выпирает оно из тебя, как из святочной квашни.

— Белая кость, — отшутился Любимов.

— Ой, нет! С китайцем не якшался бы, как с красной девицей. Бары их на порог не пущают…

Беспокоило Любимова и внезапное исчезновение командира рейдового отряда есаула Жадова. Пограничник знал, что есаул сделал несколько удачных ходок через границу для восстановления связей и явок после провала Белозерского. Но проследить его не удалось. Жадов переходил границу всякий раз на новом направлении, без проводника.

Крупные провалы японских резидентов не могли не заставить диверсионно-разведывательный отдел забросить в тыл Отдельной Приморской армий новых надежных агентов.

Было еще и другое, что заставляло особенно задуматься Любимова. По возбужденному настроению японцев он понял, что в ближайшее время можно ожидать очень серьезных событий. Хотя «Харбинское время» и «Наш путь», преувеличивали успехи германской армии, было ясно, что немцам и в самом деле удалось прорваться на Юге. Наиболее осведомленные из постоянных посетителей Варькиного заведения уже заказывали гармонисту марши…

Любимов вспоминал, как в дни наступления гитлеровцев на Москву он почти физически ощущал носившуюся в воздухе напряженность. Она складывалась из вызывающего поведения японских пограничников, из наглости нарушителей, из тех бесконечных инцидентов, которые, словно гонимая ветром полоса таежного пала, обозначили границу.

Любимову его теперешнее состояние напоминало состояние машиниста, увидевшего, что стрелка манометра парового котла переходит красную черту и вот-вот должен произойти взрыв. Приближение его угадывалось по многим признакам: все больше военных машин носилось по дорогам, ночами раздавался гул тягачей, направлявшихся к границе.

В последнее время в пограничной зоне ввели особое положение, выезд из населенных пунктов запретили. По улицам Новоселовки днем и ночью патрулировали наряды японцев, Обходили дома, проверяли документы. Дальнейшее пребывание Любимова в Новоселовке стало не только бесполезным, но и опасным… Несколько дней он был вынужден оставаться у Варьки. Когда патруль впервые появился в ее доме, она не поскупилась на угощение, и изрядно подвыпивший офицер приклеил на дверях распоряжение, запрещавшее солдатам входить туда под страхом наказания.

Любимов дважды пытался связаться с отрядом Ким Хона, но все неудачно, он решил ожидать удобного случая.

Случай этот представился: Варька собралась в Муданьцзян. Она несколько раз ходила в уездную военную миссию, возвращалась злая, но разрешения на поездку все же добилась. Приехала она вечером, рассказала, что в Муданьцзяне большое скопление войск, и передала подарок от «крестного» — Тин Фу-губную гармонику. Это был сигнал немедленно оставить Новоселовку. Любимов еще не знал, каким образом ему удастся выбраться из села незамеченным. На другой день он отправился к себе домой. Но на Чертовом пустыре дымили кухни, суетились солдаты, двери землянки были сорваны. Очевидно, ночью прибыло какое-то новое подразделение.

Любимов свернул в ближайший переулок и направился к реке. На Соборной площади его окликнул патруль. «К Алову!» — мелькнула мысль. Но у дома фельдфебеля на толстой колоде сидел японский офицер.

Любимов прошел мимо. Его снова окликнули сердито, требовательно. Не раздумывая, Любимов свернул к броду через реку. Еще издали он заметил стоявшую по дифер в воде легковую автомашину и возле нее шофера.

Любимов помахал рукой поднявшему голову шоферу и быстро направился к машине. Догонявшие его солдаты остановились и повернули назад.

Во время частых бесед с Ли Фу Любимов интересовался духом японской армии. Он не мог верить, чтобы националистический угар у японских солдат был сильнее классовой сознательности. Лейтенант знал, как успешно идет обработка солдата-смертника, но знал также и случаи помощи партизанам со стороны японских солдат. Однажды Ли Фу рассказывал, как спас его шофер майора Танака, и о том, что теперь через Киоси они узнают многое о замыслах японской жандармерии.

Сейчас Любимов понимал, что в случае ошибки он выдаст себя врагам. Сунув руку в карман, он сжал рукоятку браунинга. Отступать было поздно.

Шофер перешел на другую сторону машины, приоткрыл переднюю дверцу, что-то схватил и стал за радиатором, не отрывая глаз от незнакомца.

Мысленно отмерив черту, за которой может последовать предупреждение «Стой!» или «Руки вверх!», Любимов остановился и заговорил по-китайски:

— Вы шофер господина Танака? Мне нужно задать вам только один вопрос.

Вместо ответа тот мгновенно выхватил пистолет.

— Я друг Ли Фу, — сказал Любимов. — Вот мое оружие, — кинул он пистолет прямо на капот мотора.

О чем мог думать в это время шофер, если он был в самом деле тот человек, которого хотел встретить Любимов? О встречах солдата с Ли Фу могла узнать контрразведка, по об освобождении знали только двое: Ли Фу и он сам. Если бы Ли Фу выдал его (чему нельзя верить), то не русский бы с ним сейчас говорил, а кто-то другой — из подчиненных Танака…

— В кабину! — быстро проговорил шофер. Взяв оружие Любимова и не опуская пистолета, он открыл заднюю дверцу и сел за спиной лейтенанта.

Ни солдат, ни Любимов не имели времени для долгого разговора: одному необходимо было пораньше уйти, другому — вовремя подать машину жандармскому майору.

Не оборачиваясь, Любимов твердо выговорил:

— Помогите мне выбраться из Новоселовки. Это нужно не только для меня, но и для друзей Ли Фу.

Шофер быстро оглянулся по сторонам. На его лице Любимов прочел скорее беспокойство, чем нерешительность или страх.

— Переходите на заднее сиденье и накройтесь ковриком, — проговорил он и включил мотор.

Выбравшись из поселка, шофер свернул с шоссе в первопопавшуюся лощину и остановил машину в густых зарослях орешника. Но Любимов не торопился выходить.

— Вы должны мне помочь еще в одном деле, — обратился он к шоферу.

— То есть стать русским шпионом? — бесстрастно уточнил тот, не оборачиваясь.

— По-вашему, я шпион?

— Раз находитесь на территории чужого, государства, по законам военного времени — шпион, — так же бесстрастно ответил Киоси.

— Допустим, а Ли Фу?

Этот вопрос привел шофера в замешательство. Ли Фу никак не подходил под его определение шпиона. Не потому, что они были друзьями, а потому, что Ли Фу находился на своей земле.

— Ли Фу-нет…

— А майор Танака, который продает сведения о русских немцам? Вы?

— Замолчи! — Киоси резко обернулся и выставил пистолет.

— Везите меня к майору Танака.

Теперь мог последовать выстрел.

— Вы коммунист? — неожиданно спросил Киоси. Любимов не был членом партии, но утвердительно кивнул головой.

— Ли Фу тоже коммунист, — уже спокойней заговорил шофер. — И вы, и он знаете, что делать. А мне бы поговорить хоть с одним нашим коммунистом! Они есть, их не может не быть. Но где их встретить? Приходится самому решать. Я еще не знаю, должен ли я помогать вам? Не знаю, не знаю… — Киоси помолчал. — Что вам нужно? Говорите быстрее.

— Передать Ли Фу, что я завтра буду его ожидать здесь.

— Это невозможно: он арестован. И я не могу помочь ему.

— У Ли Фу есть товарищи, они могут ему помочь, — проговорил Любимов… — Благодарю тебя, товарищ Киоси, запомни: моя фамилия Любимов. Может, пригодится.

Шофер молча включил скорость, и машина скрылась за поворотом.

3

О провале полковника Белозерского Тураева узнала совершенно случайно. Как-то у нее кончились, запасы спирта, и она зашла после работы к Ксении Федоровне Колпаковой. Эта полнокровная дама с седыми мелкими локончиками, всегда вычурно одетая, нигде не работала, но жила припеваючи. Тураеву она встретила с распростертыми объятиями, так как та постоянно орала у нее вино и никогда не скупилась.

— Проходите, душечка! Что-то вы последнее время реденько заходите? Как вы хорошеете, душечка! Жить бы да радоваться. Да только кавалеры сейчас какие? — сочувственно вздохнула Колпакова. Для вас припасла, под сургучиком. Так, душечка, трудно стало доставать! В прошлую поездку один мерзавец подсунул два литра какой-то дряни, а содрал — прямо смерть! И на вокзале натерпелась страха: шпионов ловили. Говорят, целую шайку открыли, только главный-то убежал. Стрельбы было!

Продолжая лениво улыбаться, Тураева насторожилась. «Неужели Белозерский провалился? Не может быть!»

Тураевой стало душно.

— А в последнюю поездку слышала, что еще одного задержали. — Спекулянтка подала Тураевой бутылку и начала пересчитывать деньги. — Посидите, я налью вам рюмочку мадеры!

— Нет, Ксения Федоровна, благодарю! Очень тороплюсь…

В первое, же воскресенье сложив в чемодан пару стареньких платьев, туфли, две простыни, Тураева выехала в Уссурийск, сказав соседке, что хочет кое-что продать. В городе часа два пробыла на базаре, потом, собрав вещи, направилась на Деповскую. Медленно пройдя по противоположной стороне улицы мимо дома Белозерского, убедилась, что Колпакова говорила правду. Ставни дома, несмотря на обеденное время, оставались наглухо закрытыми. «Удалось бежать или задержали?» — поежилась Тураева.

В билетном зале ее внимание привлек высокий лейтенант с продолговатым лицом и черными усиками. Рука его была на перевязи. По выражению глаз Тураева поняла, что он навеселе.

— Товарищ лейтенант, вы не возьмете мне билет до Сабурово? В общей кассе огромная очередь и давка — наградила его Тураева очаровательной, немножко смущенной улыбкой.

— Пожалуйста, с удовольствием, — любезно ответил Зудилин. — В общем зале, действительно, вавилонское столпотворение.

Вручив ему паспорт и деньги, Тураева отошла к окну. Она часто ловила на себе взгляд лейтенанта. В сереньком шерстяном платьице, в сапогах на полувенском каблучке, она выглядела простой и располагающей.

— Спасибо, товарищ лейтенант. Я и не знаю, как бы обошлась без вас, — все с той же, улыбкой поблагодарила она.

Пожалуйста, Татьяна Александровна. Я уже познакомился с вами по паспорту. А меня зовут Константин Константинович Зудилевский, — ему казалось, что так его фамилия звучит лучше. — Ехать будем вместе.

— Я надоем вам, право, — с заметным смущением проговорила Тураева. — Тем более. — у вас что-то с рукой.

— Ранение, — небрежно бросил Зудилин. — Пустяки.

В вагоне было душно, и она, расстегнув воротничок, доверчиво села совсем близко к лейтенанту.

— В Сабурово приедем в темноте, — взглянула она на Зудилина. — Вы тоже в Сабурово?

Зудилин молча кивнул головой.

— Мне хоть близко от станции. Как-то хорошо ехать домой, правда? Я не люблю быть в пути — в вагоне так неуютно… Хотя сейчас и дома не совсем весело, — с тихой грустью заключила она.

— Нет, дома всегда уютно: диван, книги, хорошая сигара или бутылка вина. Правда, сейчас пусто…

— И жутко, да? Вот и у меня мама уехала во Владивосток, а мне одной жутко как-то, нехорошо.

Они говорили о всяких, казавшихся приятными, пустяках. На одной из остановок, когда Зудилин стоял у окна вагона, мимо тяжело протянулись платформы с орудиями, прикрытыми брезентом. К лейтенанту подошла Тураева. «Новой системы. Внушительные», — подумала она.

— Устала сидеть. И вам наскучило, да? Ого, что это такое, — удивленно прошептала она, стоя за спиной Зудилина.

— Ночь будет темной и тревожной, — заметил он. — Видите, какой свинцовый горизонт. Если дождь, эх, прохватит меня! К самой границе надо…

— И как же вы пойдете? Опасно в такую ночь, встревожилась Тураева.

— Не знаю. Может, попутная машина будет.

— Почему-то грустно делается к концу дороги и немножко чего-то жаль, — заговорила после некоторого молчания Тураева. — Все эти путевые встречи, разговоры, впечатления оставляют что-то хорошее, волнующее, правда? — она смотрела на Зудилина, высоко вскинув брови и сморщив по-девичьи гладкий лоб. Когда уже подъезжали, Тураева, как будто только что решившись, сказала:

— Право, мне за вас тревожно. Я бы предложила вам свою комнату. Я одна, — смущалась она. — Но как-то… Вы можете подумать бог знает что…

Зудилин погладил ее безвольную, руку.

* * *

В батарее Зудилин появился на следующий день с нездоровым, измятым лицом и припухшими, глазами. В офицерском блиндаже он застал одну Огурцову.

— А-а, Клава! — с фальшивой радостью воскликнул он. — Хозяйничаешь? Присаживайся, соскучился.

— Довольно, насиделась. Ты же вчера должен был приехать? Ночь у какой вдовушки провел?

— И тебя не обижу, — попытался отшутиться Зудилин.

— Противно с тобой разговаривать. Словом, вот что: или ты уломаешь политрука, чтобы меня демобилизовали, или я все расскажу ему. Понял? — не ожидая ответа, она вышла из блиндажа.

Первые признаки беременности, которую Огурцова ждала, как избавление от службы в армии, не обрадовали, а испугали ее. То, что ранее казалось, простым и естественным, вставало перед нею во всей сложности. Целые дни она не находила себе места, а вечерами, когда укладывалась на свою постель, давала волю слезам. Огурцова и сама не знала, почему плачет и о чем сожалеет.

Окончив в семнадцать лет семь классов, не по годам возмужавшая, она бросила учебу, увлеклась знакомствами, танцами, вечеринками, потом первое раскаяние, но страсть к увеселениям оказалась сильнее ее. Ничего не изменили и постоянные скандалы с матерью, ни материнские слезы.

В своем блиндаже Клавдия упала на нары, и затихла. К ней подсела Анастасия Васильевна.

— С лейтенантом встретилась? — спросила она.

— Тебе какое дело? Что ты все приглядываешься?

— Клава, ты беременна? — не отвечая ей, прямо спросила подруга.

— Что ты выдумываешь? — сорвалась с нар Клавдия. — С чего ты взяла?

— Ведь я, Клава, уже вдова, — с грустью отозвалась Анастасия Васильевна. — Пережила… — Эх, ты, дура! — не зло обругала ее Анастасия Васильевна. — От кого и что скрываешь? Сходи к старшему политруку и все расскажи.

* * *

Около дверей командирского блиндажа Клавдия долго стояла, не решаясь постучать.

— Чего мнешься? Там один старший политрук, заметил наблюдавший за ней часовой.

Когда Огурцова вошла, решимость совсем ее покинула. Взглянув на Клавдию, бледную, с прыгавшими губами, Бурлов вспомнил разговоры о ее поведении и довольно неприятную беседу с лейтенантом Зудилиным.

— Садитесь, товарищ Огурцова. Успокойтесь и рассказывайте. Я примерно догадываюсь, по какому поводу вы пришли, — постарался помочь ей Федор Ильич.

Огурцова, и сама не ожидая того, громко, навзрыд заплакала.

— Тяготы нужно уметь переносить. Тем более те, которые мы сами себе создаем. — Бурлов подал ей воды.

— Рассказывать особо нечего. Беременная я, — пояснила Клавдия.

— Любовь? — спросил политрук.

— Какое… — безнадежно махнула рукой Огурцова.

— Значит, чтобы уйти из армии?

Клавдия молчала.

Не спешил с разговором и Бурлов. Его всегда удивляли вот такие неуживчивые люди. В армии Клавдии было не то, чтобы тяжело, а именно — неуютно, и она искала избавления от службы. Демобилизуется — ей покажется неуютно дома, и она начнет искать возможность избавиться от беременности. Найдет — снова почувствует неуют жизни военного времени.

Сейчас Федор Ильич просто не знал, что сказать Огурцовой. Слова о достоинстве, нравственности прозвучали бы простой насмешкой. А сказать этой девчонке, которая через несколько месяцев, возможно, станет матерью, что-то нужно было. Он не мог, не имел права отпустить ее с таким душевным смятением в жизнь…

Бурлов тяжело вздохнул и заговорил медленно, словно вслух продолжая мысли.

— Послушайте, Огурцова, вы думаете, что причина вашего горя — война, армия, — что угодно, только не вы сама. Вы не поняли, что и в армию-то вас призвали, предполагая в вас хорошего, настоящего человека. Но… ошиблись! Вы же сочли, что у вас просто отняли хорошую, легкую жизнь, и решили по возможности создать себе такую жизнь в армии. Опасная это дорожка, Огурцова… Уйдете из армии, а жить нужно, от жизни не уйдете. Я ваши мысли, наверное, отгадаю: сделаю аборт, снова вечеринки, танцы… А дальше? — резко встал Бурлов, и Клавдия вздрогнула. — С подвипившими, сбежавшими от жен добрячками по пивным? А честь? А девичьи хорошие мечты! — Федор Ильич долго молчал. — Уходите, Огурцова, из армии, но не делайте второй глупости. Став матерью, вы возвратите себе уважение людей. Вот все, Клавдия, чем я могу вам теперь помочь. Возможно, грубо, но от души…

Клавдия сидела молча, низко опустив голову. Глаза ее высохли и лихорадочно блестели, плотно сжатые губы побледнели.

— Думаю, что за два дня я ваш отъезд оформлю, добавил Бурлов.

Клавдия первый раз за всю беседу подняла глаза на Федора Ильича и посмотрела на него долгим взглядом, словно, запоминая.

— Какие люди… разные, — бессвязно проговорила она, скорее для себя, чем для Бурлова.

Когда Клавдия собралась уходить, старший политрук протянул ей руку. Ему казалось, что этой Клавдии уже можно подать руку. На пороге она остановилась.

— Зудилин еще грязнее меня. Это не по злобе, — поспешила заверить она. — В моей… глупости он может и не виноват.

Документы были оформлены на вторые сутки. Все это время Клавдия молча лежала на нарах: ей было тягостно.

Получив документы, она заторопилась в Сабурово.

— Прощайте… девушки! — тихо проговорила Клавдия.

В дверях она столкнулась с Зудилиным. Тот сначала отступил, потом, гадливо улыбнувшись, развязно проговорил: — Вот вам, Клава, деньги. На первых порах пригодятся.

Клавдия, взяв пачку пятерок, кинула их в лицо Зудилину.

— Подлец! — тихо бросила она.

Зудилин с удивленным испугом взглянул на бойцов. Встретив негодующие взгляды, съежился и, не оглядываясь, поспешил уйти.

На следующий день, при сдаче госпитального предписания в штаб дивизии, обнаружилось, что у Зудилина нет удостоверения личности и записной книжки со служебными записями. Бурлову он нехотя объяснил, что утерял их, очевидно, в Уссурийске, на вокзале, когда брал билет.

Суд над Зудилиным состоялся через неделю после отъезда Клавдии.

4

В конце сентября Федору Ильичу член Военного Совета предоставил отпуск на двадцать суток для поездки за дочерью. Рощин провожал его до станции.

— Избавишься от меня, загляни к Земцову и Калмыкову, — подсказал Бурлов.

— Прощальные политические указания, — неловко отшутился Рощин, чувствуя сделанное кстати замечание.

— Укрепляю авторитет командира, — в тон ему отозвался Федор Ильич.

После отхода поезда Рощин завернул в госпиталь. «Не душа, а памятная книжка, — с душевной теплотой думал он о Буркове. — Сам бы не сообразил».

Дежурная оказалась старой знакомой Рощина — у нее в палате он когда-то лежал. Сестра, сбегав к кому-то за разрешением и помогая Рощину надеть халат, попросила:

— Пожалуйста. Анатолий, поговорите с Калмыковым. У него что-то не ладится… Должен бы радоваться выздоровлению, а он все больше мрачнеет.

— У него мысли, сестренка, сейчас тяжелые, — задумчиво ответил Рощин. — Всю жизнь перебирает по дням. А Земцова, значит, повидать нельзя?

— Нельзя, Анатолий: состояние пока трудное. Калмыкова Рощин не узнал. Тот стоял у окна и при входе сестры и старшего лейтенанта даже не оглянулся. Он казался тонким, высохшим и оттого высоким.

Рощин поздоровался. Шофер вздрогнул и медленно повернулся, лицо его было бледным и испуганным.

— Вы к товарищу красноармейцу Земцову? — чужим голосом спросил Калмыков, снова отворачиваясь к окну.

— Больше к вам, Никифорович, Земцову сейчас, кроме врача, никто не нужен, — ответил Рощин. — Давайте, сядем!

— Думал, забыли все, — попытался улыбнуться Калмыков. — Только Кондрат Денисович написал. Вот Земцов… его, можно сказать, в бою ранили, а меня? — И, умоляюще взглянув на Рощина, почти шепотом спросил: — Не убили гада?

Рощин отрицательно покачал головой. Калмыков помрачнел и опустил голову.

— Его там убьют, Карп Никифорович, если еще жив.

Они проговорили часа полтора. Калмыков постепенно светлел.

А когда Рощин пообещал настоять, чтобы по выздоровлении Калмыкова направили обратно в батарею, он совсем ожил. Провожая Рощина, он уже смеялся.

— Значит, четверых задержали? Имели полное право, раз полезли на нашу землю… Какие там у нас еще новости? — засыпал он вопросами командира батареи.

— Особенных нет, — уклончиво ответил Рощин, не желая волновать Калмыкова сообщением о пропаже Варова.

— Вы неплохой доктор, товарищ старший лейтенант, — взглянув на Калмыкова, заметила сестра.

— Дальнейшее состояние больного зависит только от вас! — улыбнулся Рощин. — Нужно сделать так, чтобы Калмыков попал снова в свою часть. Если вы это обещаете, с больным будет все в порядке.

— Правда?

Правда, — серьезно ответил Калмыков.

— Хорошо, я это обещаю.

— Вот и все лекарство! — воскликнул Рощин.

Рощин возвращался в батарею в полдень. Еще издали он увидел Новожилова. Тот бежал навстречу, подавая рукой какие-то знаки.

Что случилось? — обеспокоился Рощин.

Командующий и член Военного Совета приехали… Федорчука медалью награждать будут.

— Давно приехали?

Только что. Сейчас пошли в ваш блиндаж.

Старший лейтенант напрямик, через кусты, побежал к командирскому блиндажу.

Взглянув на командующего, Рощин понял, что тот чем-то раздражен. Выслушав доклад, генерал молча прошел в каземат вычислителей. Сергеева проводила испытание только что привезенных, еще пахнущих фабричной краской приборов. Из боевых отсеков доносились короткие команды, ритмичное гудение центрального аппарата и приглушенные голоса вычислителей:

— Цель. Номер. Отсчет. Координаты.

Сергеева быстро направилась к генералу, но тот остановил ее:

— Продолжайте, продолжайте.

У вычислителей командарм и член Военного Совета пробыли часа полтора. Вышли они оттуда довольные.

— Молодцы! — заметил Рощину командарм. — Сержанта, если считаете достойным, представьте на звание младшего лейтенанта.

— Есть, товарищ генерал! Заслуживает.

Во время вручения медали Федорчуку случился небольшой казус. Когда Савельев хотел приколоть медаль на грудь Федорчука, тот забеспокоился, замотал головой, протянул руку.

— Не так, не так! Нэ сюды, — приглушенно прогудел он и подставил пятерню. — Сюды, сюды, — тыкал в нее пальцем, видя, что генерал не понимает.

Командующий удивленно взглянул на него, спрятал медаль в футляр и вместе с удостоверением положил на широкую ладонь Федорчука. Тот медленно поднял крышку коробочки, поднес медаль к губам и поцеловал. Потом осторожно прикрыл футляр второй рукой.

— Це добре, дуже добре, — смущенно заулыбался сержант, потом вышел из строя, но, вспомнив, что не попросил разрешения, вернулся на место. — Разрешите, товарищ генерал, на середину?

Генерал кивнул, и Федорчук вышел вперед.

— Оцэ бачите? Цэ правительство прислало из Кремля, из Москвы, не якомусь там Федорчуку, а нам всем. Цэ не я, а вси заробылы. И цэй день нехай каждый запомнит!

Довольные этим выступлением, разведчики долго и громко аплодировали.

Савельев осмотрел землянки, сделал несколько замечаний и задержался в командирском блиндаже, расспрашивая Рощина о результатах разведки за последнее время.

Не успел Рощин сообщить Савельеву все новости, как в дверь постучали. Вошли Козырев и незнакомый Рощину китаец в форме пограничника.

Козырев сообщил, что, по имеющимся у него данным, захваченный японцами Варов, действительно, оказывал геройское сопротивление и попал в руки врага, только, потеряв сознание. Начальник заставы добавил, что заехал на батарею не только для того, чтобы рассказать о Варове, но и потому, что у него имеются некоторые необходимые командующему агентурные сведения.

Чувствуя себя лишним, Рощин попросил разрешения выйти.

Рощин вышел из блиндажа. Угасающий день дышал запахами золотой дальневосточной осени и паркой духотой.

«Надо выкупаться», — старший лейтенант напрямик через заросли направился к Волынке. Выбравшись на широкую поляну, он увидел Сергееву и Давыдову. Они сидели на траве и собирали в букеты по-осеннему блеклые цветы. Сергеева первая, заметила командира батареи и что-то шепнула Соне. Девушки стряхнули с колеи цветы и поднялись.

— Красивые! — похвалил Рощин. — Это вы себе в землянку?

— И себе, и разведчикам, и еще кое-кому, — смущенно ответила Соня, переглядываясь с Сергеевой.

— Кому же еще? Ведь не каждый же день батарея получает благодарность от командующего, — в шутку намекнул Рощин.

— А хотя бы и вам, — в тон ему ответила Сергеева.

— Кто же из вас будет вручать? — рассмеялся старший лейтенант.

— Вот возьмите. — Валя покраснела.

Товарищ старший лейтенант, скажите, что с Петей Варовым, — попросила Давыдова, низко наклоняя лицо к коленям.

Что он мог рассказать ей об этом горячем и задиристом пареньке? Хотя нет войны, но люди гибнут. Был Петя Варов и его не стало. Рощин передал все, что знал о нем, в том числе и то, что рассказал начальник погранзаставы.

Соня не могла скрыть слез. Прижав букет, она молча встала и направилась в сторону расположения части.

— Не надо, — остановила Валя приподнявшегося Рощина. — Пусть поплачет. С тех пор не может найти себе места. Хорошо, что вы рассказали ей все… Может, его вылечат и возвратят? — с надеждой спросила Сергеева. — Раз он жив…

— Нет, Валя, этого ожидать нечего, даже если он и останется жив, — возразил Рощин.

Купаться он не пошел.

— Вот и с вами может случиться так же, — неожиданно сказала Валя, когда они возвращались. — Вы все время на границе.

— А вы будете меня вспоминать? — Рощин с тревогой ожидал ответа.

— Не знаю… Наверное буду, — зябко поежилась Сергеева. — Но лучше вы будьте осторожным, — с мольбой взглянула она на него.

— Валя…

— Не нужно… Анатолий. Не нужно больше ничего говорить, — даже испуганно проговорила Валя.

5

Работы по переоборудованию форта тяжелой артиллерийской батареи приближались к концу. Теперь в нем было уже вместо четырех казематов восемь, и в каждом — по крупнокалиберному осадному орудию. Батарея эта была создана для разрушения укреплений советской пограничной полосы и для уничтожения Сабурово — базы снабжения войск генерала Савельева.

Массивные орудия, в жерла которых мог бы забраться человек, были вмурованы в громоздкие бетонные основания. Из глухих низких подземных ходов к ним тянулись узкоколейные пути, по которым ползали тяжелые покорные тележки. В глухих нишах бетонных стен поблескивали полутораметровые снаряды, на каждом был написан адрес: железнодорожная станция, больница, электростанция, мост…

По тускло освещенным мрачным подземным ходам бесшумно, словно привидения, передвигались худые, изможденные китайцы.

Майор Танака, усевшись на единственное полукресло, лениво курил. Его собеседник, командир батареи — толстый, рыхлый майор с очками в массивной роговой оправе, сидел за низеньким столиком, подобрав под себя короткие ноги. Он не отрывал от Танака угодливого взгляда.

— Значит, завтра вам необходимо всего пятнадцать китайцев? — скучающе переспросил Танака.

— Так точно! Только для наружных работ: укладки материалов, уборки мусора, заброски старого рва.

— Сегодня сколько у вас работало?

— Пятьдесят шесть.

— Значит, сорок одного нужно убрать. — Танака поморщился. — Надоело с ними возиться.

— Завтра уже не нужно будет ими заниматься, — подсказал командир батареи.

— Не совсем так. Двадцать пять сегодня ночью уберу. С остальными придется еще подождать, — ответил Танака.

— Переведете на другие работы?

— Нет, для этого хватит более крепких физически. Ваши уже не пригодны для работ, вы их использовали добросовестно. Теперь они пригодны разве только для особых отправок.

— Что это за отправки?

— Для вас безразлично, — сухо оборвал Танака.

— Не угодно ли, господин Танака, осмотреть батарею? — чтобы сгладить неловкость, предложил командир батареи.

— Если это не отнимет много времени, пройдусь.

Узким проходом, соединяющим командный блиндаж с фортом, они прошли в первый каземат. Майор Танака с любопытством оглядел мощные орудия. До этого он видел только полевые.

— Оно не выстрелит? — пошутил он, заглядывая в ствол.

— Пока я не прикажу, будет спокойно дремать, — самодовольно заверил артиллерийский майор.

— А это что? — указал Танака на пестревший иероглифами щит.

— Это сабуровские и некоторые прочие адресаты, для которых предназначены вот эти подарки, — указал командир батареи на снаряды.

— О, это интересно! — воскликнул Танака, рассматривая щит.

— Вот эти восемнадцать надписей несут смерть всему Сабурову, — с готовностью пояснил майор. — Я, как злой дух, держу в руках смертоносные стрелы.

Неожиданно в тишине подземелья раздался слабый, болезненный крик. Танака от неожиданности вздрогнул. Прислушавшись к продолжительным стонам, майор, взглядом испросив позволения, резко повернулся на каблуках и направился ко второму каземату. Танака шел следом. На поворотном кругу узкоколейки лежал человек. Его глаза были закрыты, из раздавленных кокорной тележкой ног струилась кровь. Только слабо пульсирующие на висках жилки указывали, что он еще не умер. Командир батареи, сбросив пинком тело китайца с поворотного круга, зло закричал:

— Дикие свиньи! Он пачкает пол, а они любуются. Выбросьте его. Быстрее, быстрее… — на худые тела китайцев с сухим стуком опускалась палка. Китайцы медленно подняли своего товарища и направились к выходу.

— Ноги, ноги поднимайте, а то перепачкаете пол! — ярился майор.

— Прикажите его пристрелить, — посоветовал Танака.

— Зачем? — удивился майор.

— Как зачем? Не думаете ли вы его бинтовать?

— О, нет! Но и пулю тратить на него незачем. Его выбросят в ров, там уже десятка полтора плавает.

Танака одобрительно кивнул. Они вышли из форта и натолкнулись на выстроенные в четыре шеренги китайцев.

Танака остановился против строя.

— Господин майор! Работы на форту окончены, — доложил фельдфебель. — Рабочая команда выстроена для следования в карантин.

— Отберите человек пятнадцать, которые поздоровее, они останутся у вас для завтрашних работ, — приказал Танака.

Когда отобранных рабочих увели, он через переводчика обратился к остальным:

Сегодня вы закончили работы. Вы выполнили свой священный долг перед божественной страной восходящего солнца и достойны благодарности, и мы сумеем отблагодарить вас.

Китайцы подобострастно закланялись. Лишь один стоял с закрытыми глазами, словно уснул. На его лице не шевелился ни один мускул. Это был Ли Фу.

— Ты почему не кланяешься? — вкрадчиво спросил Танака и, не получив ответа, ударил его по лицу.

— Нужно кланяться. Вот так, вот так, — схватив за волосы, наклонял он голову Ли Фу.

В сопровождении трех солдат с овчарками рабочая команда устало побрела на отдых. Вконец обессиленного Ли Фу несли на руках товарищи. Шестнадцатичасовой труд в подземелье высосал из людей все жизненные соки. Окрики конвоя уже не действовали, и солдаты, чтобы ускорить движение, время от времени натравляли на задние шеренги собак. Псы рвали вместе с одеждой человеческие тела.

В Сибуни добрались к заходу солнца. На пустыре, в центре деревушки, команду ожидал Танака.

— Направляйте ко мне по одному! — приказал он унтер-офицеру.

От строя к нему потянулась цепочка. Бегло оглядывая рабочих, Танака или молча толкал палкой жертву вперед, или отбрасывал в сторону, выкрикивая:

— В тринадцатую фанзу!

После осмотра одну группу погрузили на машину и увезли. Вторую, в которую попал Ли Фу, загнали в лесную низкую фанзу. Товарищи уложили Ли Фу на холодный кан. Чтобы лечь всем, в землянке не хватало места. Обессиленные люди опускались на корточки на земляной пол и сразу забывались в полуобмороке. Воздух в низеньком помещении становился нестерпимо душным и смрадным. Люди стонали, выкрикивали, метались.

В сумерки дверь фанзы широко распахнулась.

— Выходите, господа китайцы, на угощение! — весело выкрикнул Фусано.

Человек пять, сидевших ближе к двери, нехотя поднялись и выбрались наружу. Фусано принялся пинками расталкивать остальных.

— Скорее, скорее! А то угощение остынет, — поторапливал он. Добравшись до Ли Фу, Фусано ударил его ногой несколько раз. — Тебе нужно особое приглашение? — Он зажег спичку. Взглянув на безжизненное, с приоткрытым ртом лицо Ли Фу, присвистнул: — Этот и без угощения сыт.

Фусано обшарил его карманы, выловил несколько мелких монет. Возвратившись к машине, доложил:

— Все, господин младший унтер-офицер! Можно, начинать. Один только дохлый там остался.

Зная жадность Фусано, Кои подозрительно покосился на него, но ефрейтор с твердостью праведника выдержал взгляд. Повернувшись к китайцам, унтер-офицер объявил:

— Сейчас я вам выдам ужин. Завтра вы получите по пять… по десять кан рису. Но, кроме того, вы можете закупить его по дешевой цене сколько угодно. Кто хочет — выходите ко мне и сдавайте деньги. Можно и хорошие вещи. А завтра получите рис, много, много рису.

Хитрость с продажей риса изобрел Фусано. Она помогала без особого труда отбирать у китайцев последние деньги. Человек восемь направились к Фусано, остальные обступили унтер-офицера.

— Действуй, Фусано! — приказал Кои.

Отравление людей для этих двух стало будничным занятием. Их теперь больше беспокоило, чтобы кто-либо из обреченных не оставил у себя чего-нибудь стоящего — мелкой монеты, какой-нибудь вещицы.

Фусано набирал черпаком кашу и бросал в подставленную посуду. Заметив растерянность стоявшего перед ним без посуды китайца, Фусано снял с него шапку и высыпал в нее кашу. Дальше пошло быстрее: кто подставлял полу изорванного пиджака, кто — подол рубахи, кто — просто тряпицу. Голодные люди быстро проглатывали пищу.

После ужина и обыска команду снова затолкали в землянку. К Ли Фу пробрался пожилой китаец.

— Я принес тебе немного каши, покушай, — предложил он.

— Пить, — слабо попросил Ли Фу.

— Захватил немного и воды.

Поправив голову Ли Фу, пожилой достал из-за пазухи небольшую тряпку и крепко сжал ее в руках. На пересохшие губы Ли Фу потекла тоненькой струйкой вода, он жадно ловил ее ртом. Подошли еще два товарища и выжали воду из своих тряпиц.

Ли Фу снова забылся в тревожном болезненном сне. Разбудили его душераздирающие вопли. Ли Фу ничего не мог понять: в темноте люди рвали на себе одежду, корчились, грызли мокрую землю и кричали…

Очнувшись вновь, Ли Фу открыл глаза и прислушался. Жуткая мертвая тишина. Он резко сел и непослушными руками ощупал своего соседа. Тот был мертв. Ли Фу протягивал руки влево, вправо и натыкался на безжизненные тела. Слезы боли и гнева катились по его худым щекам.

Потом снаружи к двери кто-то подошел и, очевидно, прислушался.

— Готовы! — донесся к Ли Фу скрипучий голос.

— Вызывай машину! — приказал второй.

Ли Фу прилег. Загремел засов. Дверь справа немного открылась, потом широко распахнулась, в землянку ворвался свежий воздух. Из дальнего угла донесся слабый стон. Стоявший у двери отошел. Ли Фу услышал торопливые удаляющиеся шаги. Он поднял голову, напрягая силы, подполз к двери, выбрался из фанзы и скрылся в темноте ночи.

* * *

За последнее время стрельба в пограничном районе стала редкостью, и потому ночная перепалка обеспокоила капитана Козырева. Усилив наряд и держа лошадей под, седлом, он прилег, не раздеваясь, на диван и так проспал до утра. Утром дежурный доложил, что японские пограничные посты удвоены. Из этого Козырев заключил, что ночью к границе пробивались китайские партизаны. Такие случаи бывали и раньше. Только на прошлой неделе на соседнем Воропаевском направлении партизанский отряд Сюн Ши-чена дал японцам бой и перенес через границу тяжело больных Сыпным тифом бойцов.

— Их заразили японцы, — пояснил командир. — Оставить в отряде, значит заразить всех, лечить у нас негде и некому. Вы не воюете ни с нами, ни с японцами, должны принять их. Этим нейтралитет не нарушается. Если вы примете больных японцев, мы не будем считать вас своими врагами.

Оставив больных, отряд ушел…

Утро успокоило Козырева: на границе было тихо, в деревушке Сибуни, просматривавшейся через границу, народ занимался своими делами, к обеду японцы сняли дополнительные посты.

Только вечером снова послышалась перестрелка. На этот раз она началась одновременно в нескольких местах. Капитан Козырев был в это время в Гнилом урочище, где свободные от наряда пограничники заготовляли сено для лошадей. Не ожидая, пока бойцы соберутся, он вскочил на своего коня и, дав шпоры, понесся к заставе. Перепалка скорее удивила его теперь, чем обеспокоила. Во-первых, стреляли недалеко от границы, а не в тылах японцев. Во-вторых, не было слышно взвизга пуль, что бывало только при налете китайских партизан на японские гарнизоны, и, в-третьих, фронт стрельбы для «инцидента» был слишком широк.

Еще издали капитан заметил у ворот погранзаставы дежурного и группу бойцов, наблюдавших в бинокль за пограничными сопками. Не только в жестах, но даже в позах Козырев угадал не настороженность, а простое любопытство.

Дежурный направился навстречу ему.

— Товарищ капитан, объявил заставе тревогу, доложил он, и тут же добавил: — Напрасно, наверное, Ким Хон пришел в Новоселовку, давненько не беспокоил он японцев.

— С постов? — коротко спросил Козырев, спрыгивая с коня и передавая повод подоспевшему коноводу.

— Везде тихо. Стреляют от высоты Офицерской до Угловой — километра три по фронту.

Капитан прошел к себе и доложил о стрельбе в Управление погранвойсками. Дежурный ответил, что на соседних участках происходит то же самое.

Козырев знал, что в последнее время японские войска были отведены в глубь позиционного района, а многие части расквартированы в населенных пунктах, и потому не удивился, когда перестрелка быстро удалилась от границы, а потом и совсем утихла.

— Быстро справились, — заключил Козырев.

— Смотрите! — крикнул дежурный по заставе, указывая на противоположную сопку.

Там на самой вершине медленно пополз вверх красный флажок, метров через четыреста-пятьсот — второй, третий. Цепочка флажков тянулась вдоль границы и терялась вдали.

— Что-то новое, — заметил Козырев, направляясь с пограничным нарядом к Фомкиной сопке.

Где-то в районе Новоселовки взвились одновременно две ракеты, и сейчас же с маленькой сопки, прямо против заставы, в падь, спустилось три человека. Впереди шел низкорослый, коренастый мужчина в гимнастерке и заправленных в сапоги брюках цвета хаки, с ним среднего роста гражданский, несколько позади — третий, с белым флагом и ракетницей. Они шли без оружия, размеренным шагом, торжественно. Через лощину направились не напрямик, а по чуть заметной дороге у подножия сопки в обход болота.

Козырев до боли прижал бинокль к глазам. Что-то знакомое показалось ему в фигуре гражданского. Рассмотреть его лицо мешал козырек низко надвинутой белой фуражки.

Отняв бинокль от глаз, капитан спустился с сопки и направился к пограничному знаку у заросшего бурьяном шлагбаума на границе.

Заметив его, гражданский снял фуражку и приветливо замахал ею.

— Любимов! — сейчас же узнал Козырев и ускорил шаг.

— Здравствуй, капитан! — первым приветствовал Козырева военный, когда они сошлись у пограничного столба.

— Здравствуйте, товарищ! — отдал ему честь Козырев.

— Товарищ Ким Хон, — подсказал Любимов. — А это — народный герой Ван, — указал он на юношу.

— Это из-за тебя такая перепалка?

— Нет! Я попутно…

— Капитан Ко-зы-рев! — вдруг выдохнул юноша, не отрывавший своих по-детски больших и любопытных глаз от начальника заставы. И вдруг быстро и страстно проговорил: — Нам помог Лю-бим! Мы мстили за своих товарищей… Они подорвали японскую дрезину… В ней были японские офицеры…

— Подожди, Ван, — остановил его Ким Хон. — Капитан тебя не поймет, — улыбнулся он, отчего густая сеть морщин на его лице разгладилась, сгоняя печать суровости. — В прошлом месяце мои бойцы подорвали на перегоне Хэндаохецзы-Муданьцзян военную дрезину. В ней было пять японских офицеров и один русский — белогвардеец. За это они взяли сто пятьдесят заложников. Вчера мы нашли их всех мертвыми… Одного нет: нашего товарища. Он не переходил границу?

— Нет, товарищ Ким Хон, — ответил Козырев.

— Я думал, что он бежал и пойдет к вам, — тихо выразил вслух свои мысли Ким Хон. — Прошло уже три дня. Он не мог не дать о себе знать, — все так же задумчиво говорил он, — может, где в другом месте перешел вашу границу?

— Я бы об этом знал, товарищ Ким Хон, — возразил Козырев. — Может, укрылся где у товарищей?

— Нет! — твердо возразил Ким Хон. — Сегодня мои люди были в Новоселовке…

— Не пора ли, Ким Хон, отводить отряд? — напомнил Любимов. — К майору Танака может подойти подкрепление.

— На своей земле я не боюсь ходить, — покачал головой Ким Хон. — А отводить отряд уже пора. Подай, Вэн, сигнал.

Юноша поднял ракетницу, в воздух взвилась красная ракета.

— Да… Белогвардеец, который был в дрезине с японцами — шпион, — вспомнил Ким Хон. — Он готовился идти к вам для связи с мадам Тураевой и диверсантом Жадовым.

— Хорошо, хорошо, Ким Хон! Я все доложу, вам пора! — заторопил Любимов.

— Прощай, Лю-бим, до встречи, — крепко пожал Ким Хон руку Любимову и Козыреву.

Козырев и Любимов смотрели вслед, пока партизаны не поднялись на сопку.

6

Семья, с которой подружилась и жила последние дни Вера, встретила Федора Ильича предупредительно. Их воспоминания были скупы и носили деловой характер. Узнав Федора Ильича должно быть по фотографии, женщина сказала спокойно и обыденно:

— Вот и папа!

— Вот и папа! — механически повторила дочь и, взглянув на него, пронзила тишину: — Па-а-па!

Она судорожно плакала у Федора Ильича на руках. Она уже что-то понимала, осмыслила. Бурлов стиснул челюсти. Но скупая мужская слеза непрошенно застлала глаза.

— Ну, ты чего? Чего, Соня? — запоздало и хрипло проговорил он.

— Папе нужно умыться и тоже кушать, — все так же деловито проговорила женщина. — Потом ты поспишь и пойдешь с папой гулять. Правда, Сонюша?

— У-ау-у… — захлебывалась она, затихая и постепенно успокаиваясь.

Обед длился долго. Хозяева расспрашивали Бурлова о дороге, о Дальнем Востоке, о японцах. Изредка он или она делали меткие замечания, из которых Федор Ильич понял, что многое из рассказанного им знакомо.

Потом он гулял с Соней. Мать за все время Соня упомянула раз или два вскользь, без грусти и вопросов. Дома его предупредили, что девочка даже не знает, что в этом городе где-то есть могила ее матери. Она для нее просто отсутствовала и постепенно забывалась.

Дома Федора Ильича не опекали. Только перед вечером, зайдя к ним с дочерью в комнату, мужчина сказал:

— Чтобы не скучать: или со мною на торжественное заседание, или с женщинами в кино.

Под женщинами он подразумевал свою жену и Соню.

Бурлов принял первое. У ворот их ожидала машина. Они выехали за город, переехали по мосту реку и углубились в степь. Где-то слева, за перевалом, вспыхнуло зарево.

— Наш завод! — любовно пояснил мужчина.

В большом и новом зале было много народа, больше мужчин. Многие в полувоенной форме, в рабочих костюмах, с грязными лицами. «По-окопному!» — подумал Федор Ильич.

За трибуной говорил щуплый на вид мужчина в пенсне.

— Переходящее Красное Знамя Центрального Комитета партии и Государственного Комитета Обороны завоевали челябинцы. Нам за колонну танков «Уральский комсомолец» председатель ГКО объявил благодарность. Восемь человек награждены орденами…

— Через шесть дней мы должны выдать партию танков «Амурский колхозник», — говорил оратор. — Они идут на фронт. Танкисты для испытания и приема их уже прибыли, — указал он на сидевшего в президиуме полковника. — К концу месяца необходимо дать колонну танков. Среди них и наш «Сибирский металлург».

По спокойному тону оратора Бурлов понял, что это не призывы, что за его словами стоят до секунд рассчитанный график упорного труда, непоколебимое стремление к победе.

— Кто это говорит? — тихо спросил Бурлов.

— Секретарь комитета, представитель ЦК партии, — шепотом отозвался мужчина.

В перерыве в фойе неожиданно грянул оркестр, молодежь закружилась в танце. Пожилые собирались группами, оживленно и довольно поздравляли награжденных.

— Это тебе орден от Родиона Яковлевича Малиновского за «Московского рабочего»!

Все это поразило Федора Ильича.

То, что Бурлов увидел в этом когда-то маленьком и малозаметном городке, превзошло все его представления о военной Сибири.

— Это первая партия танков? — не выдержав, спросил Бурлов. Он знал, что на его вопрос могут не ответить, что он может показаться наивным, но он знал, что в батарее его спросят.

— Нет! — коротко бросил он и через минуту просто, без тени неловкости добавил: — По понятным причинам я вам не могу назвать цифры, хотя вы и политрук. Но в относительных измерениях вам необходимо знать. Дома, очевидно, спросят… Мы выпускаем в пять раз больше машин, чем до войны, а по крепости — это лучшие наши машины, и заметьте, что против других поводов у нас пока просто мастерская, времянка под небесами…

— Хорошая времянка! Завод!

— Для победы можно и заводом назвать.

«Пожалуй, он прав, — подумал Федор Ильич. — Именно здесь, в тылу, куется победа!»

* * *

«…В это трудное для Родины время, — торопливо писал Рощин, — я как гражданин Советского Союза, как командир Красной Армии и как коммунист, считаю своим долгом быть в рядах действующей армии. Прошу оказать мне доверие и направить на фронт».

Переписав рапорт начисто, Рощин адресовал его начальнику артиллерии армии генералу Николаенко. С тех пор, как был получен приказ о направлении Ошурина в резерв Главкома, Рощин понял, что не может больше оставаться в части.

Заклеив конверт, старший лейтенант вызвал батарейного почтальона и приказал передать пакет в штаб дивизии.

«Сделано — конец!» — Рощин подошел к койке и лег. — Ошурин без года неделю младший лейтенант, а уже воюет. Правда, у меня тоже нет боевого опыта, но зато есть практические навыки, фундаментальная подготовка. Он закрыл глаза…

Почувствовав чье-то прикосновение, Рощин вздрогнул. Перед ним стоял Бурлов.

— Товарищ старший политрук, наконец-то! Здравствуйте! — обрадовался Рощин.

— Наконец, добрался. — Бурлов — в свежем обмундировании, туго перепоясанный широким ремнем, улыбающийся — выглядел молодо. Устроил дочку у родных, — сообщил он. — А как здесь? Что нового?

— Да так. Ничего, — неопределенно ответил Рощин отыскивая глазами на столе черновик рапорта.

— Вот, — Федор Ильич подвинул к нему лежавший под книгой черновик. На углу размашистым почерком Бурдова было написано: «Отказать!»

— Это почему же? — недовольно спросил Рощи.

— Не портил бы бумагу.

— Почему? — упрямо переспросил он.

— Неохота сегодня ссориться… Но раз настаиваешь, — Бурлов пожал плечами. — Так можно было писать в первые дни войны, когда каждый человек еще не был поставлен на свое место, а не сейчас, когда все подчинено четким указаниям партии.

— Но почему других направляют? Почему я не имею права проситься? — горячился Рощин.

— Направляют не других, а кого нужно. В конце концов, нужно же кому-нибудь быть и здесь?

— А почему этим кем-то должен быть я? Я там буду более полезным.

— Ого, значит, ты — единственный недостающий на фронте человек? — Федор Ильич покачал головой. — Ну хорошо, а почему ты меня считаешь хуже себя?

— Я этого и в мыслях не имел… — опешил старший лейтенант.

— Как же так? Ты говоришь, что был бы там полезным. А товарищ Бурлов, значит, нет?

— Нет, почему? Вы тоже, — растерялся Рощин.

— Благодарю, — серьезно произнес Бурлов. — Значит, ты и я, хороших уже двое.

— Где же логика? — не сдавался Рощин. — Ошурина, которому недавно присвоили звание, отправляют на фронт! Его же надо учить!

— Его четыре года учили, в том числе и Рощин. А на фронте, комбат, дела и без нас хороши.

— Что слышно, Федор Ильич?

— В Сибири, Анатолий, многое слышно, а еще больше видно, — оживленно и весело проговорил Бурлов, снимая портупею и подсаживаясь к Рощину на кровать. — Видел, Анатолий, как куется победа. Точно кто взял волшебное зеркало и показал: смотри, что готовится, что будет!

Он долго и обстоятельно рассказывал Рощину все, что увидел и перечувствовал за эти дни в далекой, казалось бы от фронта, Сибири.

Несколько вечеров подряд разведчики часами донимали Бурлова расспросами. И Федор Ильич охотно к с увлечением рассказывал им о трудной и напряженной борьбе за победу в небольшом тыловом городке. Казалось, политрук побыл не в Сибири, а в Ставке, — с такой убежденностью он говорил о приближающейся победе.

* * *

Накануне 7 ноября Бурлова вызвали в штаб армии, в связи с упразднением в войсках института комиссаров.

Возвратился он в тот же день.

— Теперь я твой заместитель по политической работе, Анатолий Андреевич, — объявил он Рощину. — А это, так сказать, в порядке подхалимства — два пригласительных билета в Дом Красной Армии на торжественный вечер. Подыскивай, комбат, спутника или спутницу и обязательно езжай, — предложил он.

— Завтра день такой: обязательно жди на границе чего-нибудь, как в прошлом году, — возразил Рощин.

— Ты что же, товарищ командир батареи, мне уже и доверять перестал? — спросил Бурлов.

— Ну что ты, Федор Ильич? — удивился Рощин. — Я не то хотел сказать. Могут быть всякие неожиданности.

— С генералом Николаенко я согласовал и с Козыревым договорился: завтра от них тоже едут, на автомашине, и вас захватят, — пояснил Бурлов. — Второй билет давать тебе? — с хитрецой прищурился он.

— Отдай кому-нибудь, — предложил Рощин.

— Ну что же, быть по сему!

Уже укладываясь спать, Рощин поинтересовался:

— Кто же поедет со мной?

— Девушки от билета отказались, когда узнали, что с тобой ехать, зато Кондрат Денисович согласился: он с тобой — и в огонь и в воду, — ответил Бурлов.

Проснулся Рощин с таким чувством, какое бывает в детстве по праздникам: он свободен на целый день! Когда собрался, вошла Сергеева.

— Капитана товарища Бурлова нет? — спросила она.

— Нет, он на передовом. Что у вас к нему?

— Он дал мне пригласительный билет на вечер в Дом Красной Армии. Я попросила разрешения у младшего лейтенанта Новожилова оставить у прибора Анастасию Васильевну, а он направил узнать у капитана. Наверное, не знал, что вы в батарее.

— Доложите младшему лейтенанту, что я разрешил, — скрывая радость, проговорил Рощин. Он был очень благодарен Бурлову за то, что тот умел все понимать. — Только вы собирайтесь быстрее. Уже без двадцати четырнадцать.

— Есть, товарищ старший лейтенант, через десять минут я буду готова.

— Вы одна едете? — спросил Рощин, которому хотелось узнать, что еще сказал ей Федор Ильич.

— А вы и не знаете, товарищ командир батареи? — насмешливо взглянула на него Валя.

— Не знал, что поеду с вами. Федор Ильич говорил, что второй билет отдал Федорчуку.

— Вы и довольны остались? — слегка нахмурилась Сергеева.

В половине третьего за ними заедал на полуторке Козырев. День выдался теплый, и Рощин был рад быстрой езде.

* * *

В Доме Красной Армии Рощина и Сергееву, привыкших к землянкам и блиндажам, поразили простор и уют. Вдвоем они обошли все комнаты, особенно долго рассматривали выставку немецкого трофейного оружия, сатирические картинки, в галерее знатных воинов-орденоносцев они разыскали портрет Федорчука. Денисович с генеральской осанкой смотрел на них знакомым добродушным взглядом.

После торжественного собрания Рощин направился на второй этаж.

— Загляну в бильярдную, тряхну стариной, — предупредил ан Валю.

Сергеева нашла его там за партией с каким-то капитаном.

— Проигрываете? — пошутила она.

— Ого-о! — воскликнул партнер Рощина, бесцеремонно разглядывая Сергееву.

— Разрешите, товарищ капитан, не доигрывать? — Рощин положил кий, взял Валю под руку и вышел из бильярдной.

А потом распахнулся занавес, и полилась музыка, и весь зал замер, вспомнив хоть на короткое время такое далекое, такое близкое счастье, вспугнутое войной.

— Как хорошо! — шепнул Рощин Вале, когда они ожидали в фойе Козырева.

— Вот и прошел вечер, — с грустью отозвалась она. — Мы их не ценили, когда таких вечеров было много. Я сейчас смотрю на довоенную Вальку, как на девчонку. А вот соберемся все после войны — и никого не узнаешь…

— Анатолий, наконец-то! — радостно воскликнула подбежавшая к ним девушка с длинными черными косами, в легком крепдешиновом платье.

— Здравствуй, Зина! — изумленно отозвался Рощин.

Они познакомились еще до: войны на армейской спартакиаде. Заметив на дистанции задыхавшуюся девушку, Рощин выбежал на дорожку, догнал ее и повелительно бросил:

— Держите, мятные лепешки! Сейчас уменьшите темп и восстановите дыхание… Вот так…

После бега Зина подошла к нему просто и поблагодарила.

Остальные дни спартакиады провели вместе, сейчас они были рады встрече.

— Я смотрю — и глазам не верю, — Зина взяла Рощина за руку. — Правда, стороной, от одного человека получила от тебя привет, но хотелось и самой посмотреть, каким стал бывший артиллерийский чемпион.

— Познакомься, Зина, это Валя… — замялся Рощин, не зная, как дальше представить Сергееву.

Зина невнимательно подала Вале руку, продолжая разговаривать с Рощиным.

А Валя почувствовала себя неловко рядом с этой красивой нарядной девушкой. Армейские сапоги сразу стали тяжелыми, ремень — грубым. Сергеева незаметно отошла к гардеробу.

Появились Козырев и невеселый Любимов. Взглянув на Зину и Рощина, Вячеслав направился к выходу.

— Пора, друзья, домой! — окликнул Козырев. — Смотри, Анатолий, придется идти пешком… — погрозил он пальцем увлекшемуся разговором Рощину.

На батарею возвратились в третьем часу ночи. Федора Ильича в блиндаже не было, пустовала и кровать Новожилова. Рощин встревожился. Подумав, он направился в землянки, но в дверях столкнулся с Сергеевой. Валя молча подала ему две телеграммы. Рощин быстро развернул одну из них и прочел:

«Поздравляю присвоением звания капитана Рощина Анатолия Андреевича зпт младшего лейтенанта Сергееву Валентину Петровну тчк желаю успехов тчк Николаенко».

— Поздравляю, Валюша, — радостно протянул он руки Сергеевой, но встретил отчужденный взгляд. Валя не забыла о той девушке в ДКА.

Второй телеграммой начальник штаба артиллерии армии приказывал Рощину явиться к генералу Николаенко для объяснения по его рапорту о переводе в Действующие войска.

* * *

Осень выдалась на редкость теплая, сухая. Уже давно проплыли последние паутины — морщины «бабьего лета», а небо по-прежнему темнело глубокой лазурью.

Когда Любимов вышел из управления, на улице было пустынно и тихо. Под ногами мягко шелестел высохший лист, слабо излучая угасающие запахи лета. На душе у Вячеслава было тоскливо: печалило известие о гибели Ли Фу. Какой-то крестьянин обнаружил его на заброшенном гаоляновом поле. Не имея сил идти, Ли Фу полз и так и умер. Страшное истощение и следы побоев на теле говорили, кто виновники его смерти.

Гибель Ли Фу не поколебала его друзей. Горе еще больше ожесточило их сердца. «Что ж, придет когда-нибудь час, спросят с убийц за все, — думал Любимов, — спросим мы, спросят китайцы, спросят такие, как Киоси. Страшен будет этот спрос!»

* * *

Медленно шагая по тротуару, погруженный в свои мысли, Любимов не знал, куда себя девать. Встретить бы сейчас Зину. Он, как сейчас, видит картину встречи Рощина с Зиной в Доме Красной Армии.

«Посмотрю, пожалуй, кино», — принял решение Любимов.

В небольшом, экономно освещенном фойе кинотеатра было людно. Здесь тоже чувствовались военные будни: разговоры о фронте, сосредоточенные лица. Казалось, вот сейчас появится человек в серой, слегка расстегнутой шинели и, опершись на винтовку, обыденным голосом объявит: «Сеанс отменяется. Все на фронт!»

Любимов протискался к кассе и купил билет. До начала сеанса оставалось еще много времени. Он вышел на улицу и, скрывшись за угол подъезда, закурил. «Привычка, в темноту тянет», — насмешливо подумал лейтенант о себе.

Мимо двигались одиночки, пары, группки. Но занятый своими мыслями, Любимов их не замечал.

— Идемте, Зина, в кино, — раздался почти рядом мужской голос.

— Нет, нет. Я устала, да и поздно.

Любимов вздрогнул и плотно прижался к стене. Прямо перед ним, на освещенной площадке, стояла Зина Савельева. Любимову показалось, что она взглянула на него. Он отвернулся. Перед глазами все еще стоял праздничный вечер, и Зина, которая, позабыв про все, разговаривала с высоким симпатичным старшим лейтенантом.

— Можно вас проводить? — предложил тот же голос.

— Нет… Я сама дойду.

— Какая вы несговорчивая! Ну что же, счастливо…

— Вы не обижайтесь, просто я устала.

Любимов услышал торопливое постукивание каблучков. Ему стало как-то не по себе, как будто он сделал что-то нехорошее. Бросив потухшую папиросу, старший лейтенант вышел из тени и догнал Зину.

— Вячеслав? Вы? Как неожиданно! — воскликнула она, протягивая ему руки, даже не сняв перчатки.

— Испугались? Я увидел вас у кинотеатра и… догнал, признался он. — Вы куда-то спешите?

— Нет, нет, Вячеслав! — быстро возразила Зина, — я просто шла домой и… думала о вас.

Любимов с волнением вглядывался в милое обращенное к нему лицо. Несколько минут они так и стояли посреди дороги. Потом Зина освободила руки и вздохнула.

— Должно быть, опять появитесь и исчезнете — невесело спросила она.

— Меня долго нигде не терпят — пошутил Любимов.

— С вами плохо дружить, — грустно отозвалась Зина. — Вы какой-то таинственный, загадочный, бываете неизвестно где.

— Как неизвестно? На границе, в тайге, на далекой заставе.

— Неправда, Вячеслав. Вас на границе нет, я спрашивала у Анатолия Рощина.

— Он прав, Зина. Просто служба, — глухо ответил Любимов.

— Я понимаю, что есть какая-то необходимость… Я ни о чем не спрашиваю. Просто… Что же мы так и стоим, идемте куда-нибудь?

— Куда угодно, Зина. Я теперь все равно до утра буду блуждать, — весело отозвался лейтенант. — Да и вечер хорош.

— Давайте погуляем по улицам? — предложила она и взяла Вячеслава под руку. — Хоть бы спросили, как я живу. В моей жизни нет ничего секретного. Разве только то, что я хочу тоже стать военной — поступить в фельдшерскую школу… Ну вот, нашла о чем говорить…

— Говорите, Зина, все говорите! — воскликнул Любимов.

Они бродили по опустевшим улицам, по сонным аллеям парка, по берегу реки. Только нежный румянец зари напомнил им о времени…

— Ой, как мы загулялись! — испуганно воскликнула Зина, взглянув на часы. — Попадет мне от мамы. Вы подтвердите, что я была с вами? Я сегодня познакомлю вас с ней, пускай она вас и ругает, — пошутила она.

— Жаль, что она не сможет меня поругать — с грустью заметил Любимов. — Считай, Зина, что меня уже нет в городе: я уезжаю.

— Как же так? Зачем вы только приезжали? — шепотом спросила Зина. Подняв на него глаза, вдруг тихо спросила: — Ты любишь меня, Вячеслав? Не забудешь?

Любимов нерешительно привлек ее к себе.

— Никогда, родная! — также тихо отозвался он.

* * *

Капитан Рощин не нашел в себе решимости идти к генералу. Прежде чем войти в приемную, он присел в вестибюле, чтобы собраться с мыслями.

— Товарищ Рощин? — услышал он тихий голос.

От неожиданности капитан вздрогнул и поднял голову. Перед ним стоял начальник артиллерии.

— Простите, товарищ генерал, за невнимательность, — виновато извинился Рощин.

— Ничего, ничего. Здравствуйте, — рассеянно пожал ему руку генерал. — Прошу ко мне.

Рощин не узнавал генерала: он привык видеть Николаенко всегда бодрым, а сейчас и в голосе и в движениях начальника артиллерии чувствовалась какая-то перемена.

Генерал долго молчал. Потом, взглянув на Рощина, словно только сейчас заметил его, быстро проговорил:

— Садитесь. Я получил ваш рапорт. Вы проситесь в Действующую армию?

— Да, товарищ генерал, — ответил Рощин.

— Похвально, похвально, — после паузы проговорил Николаенко. — Пускай даже поспешное решение, но похвально. Лучше безразличия или расчетливости. Простите, вам сколько лет?

— Двадцать четыре, товарищ генерал, — доложил Рощин. Его удивляли рассеянность и подавленность начальника артиллерии.

— Ах, да! — воскликнул Николаенко, не слушая. Вот, вот. — Генерал снова замолчал. Он смотрел через окно вдаль и, казалось, забыл о Рощине. Вдруг его лицо старчески сморщилось, плечи опустились, руки безвольно легли на подлокотники кресла. — Э-э, старый лафет, не выдержал, — глухо проговорил Николаенко. — На старости все бывает. Да, да, бывает.

— Простите, товарищ генерал. У вас какое-то горе? — тихо спросил Рощин.

— Да, да, — почти беззвучно ответил Николаенко. Помолчав, он сказал: — Я отказал вам в просьбе. Нужно, товарищ Рощин, служить там, где приказали. — Генерал машинально встал и вышел из кабинета. Рощин с изумлением смотрел ему вслед.

— Езжайте дамой, — бросил вбежавший адъютант. — Николай Константинович расхворался, кажется серьезно.

— Что с ним? — спросил Рощин.

— Извещение сегодня получил. Сын-офицер пал смертью храбрых, на Волге. — Адъютант, схватив фуражку генерала, торопливо вышел.

Когда Рощин добрался до станции, на путях стоял товарно-пассажирский поезд Иркутск-Владивосток. В ресторане было людно: за столиками выстроилась очередь, у буфета собралась шумная толпа. Скользнув взглядом по залу, Рощин заметил в углу полупустой стол. С двух сторон за ним сидели старшина-моряк и какой-то мужчина в полувоенной старой форме. Захватив по дороге кем-то оставленный под стенкой стул, Рощин пробрался в угол.

— Разрешите составить компанию, — проговорил он, присаживаясь к столу.

— Пожалуйста, товарищ капитан, — с готовностью отозвался старшина, мельком взглянув на Рощина.

— Только долго ждать придется, — добавил второй.

Ничего, — ответил Рощин, стараясь прочесть написанное под тусклую копирку меню.

Между столиками изредка проплывали с невозмутимым спокойствием две пожилые официантки: обе полные с подкрашенными губами и подведенными бровями.

— Я, пожалуй, вам помогу, — предложил старшина. — Я уже отстрелялся, жду расчета, а за расчетом они не задерживаются.

Лицо старшины привлекло внимание Рощина. Узкий покатый лоб, из-под которого смотрели раскосые мутноватые глаза, слегка приплюснутый нос, смуглый цвет лица, сухая, несколько нескладная фигура моряка разочаровали Рощина. «Накой черт берут во флот таких?» — подумал он.

— А вы говорили: нас не вспомнят, — довольно резюмировал Рощин, когда у стола появилась официантка. — Вы, кажется, из Сабурово?

— Я? — несколько растерянно, как показалось Рощину, переспросила официантка.

— Рассчитайтесь со мной, — напомнил ей старшина.

— Шницель не будете ожидать? Или вам на поезд? — с готовностью осведомилась официантка.

— И не на поезд и ожидать не буду, — недовольно ответил моряк… — Надоело ждать.

— Капитана побыстрее обслужите, — вмешался в разговор второй.

— Сейчас, сейчас? Вы подождете минуточку? — обратилась она к старшине.

— Получите! — уже сердито подал тот деньги, не спрашивая, сколько с него положено.

— Мелочи у меня нет, — забеспокоилась официантка, извлекая из кармана вместо денег ключи. — Я сейчас разменяю в кассе.

— Я пройдусь с вами, — проговорил моряк, вставая. — До свиданья, товарищи.

— Всего! — кивнул головой Рощин. «Из-за мелочи полез в кутерьму», — подумал он, наблюдая за моряком. — А вам на поезд? — спросил Рощин оставшегося с ним мужчину.

— На поезд, — не спеша ответил тот. — Да я уже, как сказал матрос, тоже отстрелялся. А вам?

— На поезд!

— Попутчики, — отозвался мужчина. — Только я поеду в Кипарисово. Слыхали такую?

— Мне в Уссурийске пересадка, — пояснил Рощин.

В поезде Рощин дремал, в Уссурийске, выйдя из вагона, подождал, пока у кассы схлынет очередь, и направился к помощнику военного коменданта за отметкой.

В небольшой приемной коменданта за столом в стареньком полушубке сидел Любимов и что-то чертил на обрывке старой газеты.

Рощину показалось, что Любимов недоволен этой встречей. «Что он здесь делает? В гражданском костюме? — недоумевал он. Может, в отпуске?» Но сейчас же отбросил эту мысль.

— Наверное, думаете: что он здесь делает, почему не в форме? — словно прочел мысли Любимов. — На свидание приезжал.

— Не нужно… Вячеслав, кажется? Я немного догадываюсь о твоем свидании, — ответил Рощин, рассматривая исчерканный кусок газеты. На нем несколькими характерными штрихами было нарисовано лицо, Рощину оно было знакомо. Он его видел… и вдруг вспомнил: — Ожидаешь его или ищешь встречи? — спросил он, указывая на обрывок газеты.

— А ты его знаешь? — быстро взглянул на него Любимов.

— Видел, — вполголоса ответил Рощин.

— Где? Когда? — вплотную придвинулся к нему Любимов.

Его глаза поразили Рощина: они стали холодными цепкими. Рощин рассказал о встрече на вокзале со старшиной-моряком, о их разговоре с официанткой.

— Спасибо за помощь, — радостно воскликнул Любимов.

— Говорит, в кармане, кроме ключей, ничего не оказалось? Он пошел за мелочью? Теперь ясно! Понимаешь, неделю разыскиваем. Его успели предупредить. А второй с ним не этот был? — он быстро достал из кармана фотографию.

— Он! — узнал Рощин своего попутчика, хотя тот и был на фотографии в мундире офицера Казачьих войск. — Этим поездом в Кипарисово поехал…

— Когда на Владивосток ближайший поезд? — крикнул Любимов в окно дежурному коменданту.

— Только завтра!

— Передайте начальнику вокзала: немедленно дрезину.

* * *

Темнело. На берегу одиноко сидел мужчина с удочкой. Временами он привставал и вглядывался в поплавок.

— Еще бог страдальца несет, — недовольно пробубнил он, расслышав позади себя осторожный шорох.

— Не бойся, не помешаю, дядя, — отозвался подошедший.

— Конечно, уже ни черта не видно. Присаживайся. Покалякаем и вместе пойдем, — не оглядываясь, предложил рыбак.

— Здравия желаю, господин Жадов! — прошептал пришелец.

— Здравствуйте, черт бы вас побрал. Что так долго? Как прошли?

— Трудно, но весьма удачно. Японцы авиацию пустили для отвлечения. Сам даже удивляюсь — целую войну затеяли.

— Принесли все?

— Так точно.

— Через часок тронемся, — пояснил Жадов. — Пройдем ко мне. Эх, неделькой бы раньше вам прибыть! Проходил эшелон с боеприпасами. Пожалуй бы и сопка к небу подпрыгнула… Жрать охота.

Проходчик достал парусиновый плоский, сак, а из него — флягу со спиртом, сухую колбасу и японские галеты.

— На обратный путь хватит?

— Если прямо — хватит. Если с недельку следы путать — не хватит.

— Счастливо началось, удачно должно и кончиться. У меня еще ни разу не срывалось. Как Икари? Не вернулся?

— Ходят слухи, что сделал харакири.

— Вполне вероятно, — согласился Жадов. — Один черт — мертвым считается, раз попал в плен к коммунистам. Не слышно, Тураева возвратилась?

— Возвратилась, в доме генерала Кислицына.

— Везет… — грубо выругался Жадов. — Берегут ее. Очевидно, какую-нибудь новую пилюлю преподнесут самому главкому. — Он жадно глотнул спирт прямо из фляги и, задохнувшись, припал к поданной кружке с водой. — Значит, так. Пойдем метров на двадцать друг от друга. Если кто попадется навстречу и я скажу: доброй ночи, мил человек, — иди смело. Если скажу: здорово, дядя, — прячьтесь. Ну, а если что, крикну: ко мне! В поселке остановлюсь у ворот — заходите во двор. А пройду в ворота — проходите прямо по улице на станцию.

Прислушавшись, Жадов вышел на тропинку и направился к дому.

Поселок спал. Черные окна смотрели на пустынную улицу. Изредка лаяли собаки. Со станции доносились тоскливые, словно плачущие, гудки маневрового паровоза и полязгивание буферов.

Вот мы и добрались, — тихо проговорил Жадов, открывая незапертую дверь.

Проводив гостя на чердак, есаул при коптилке долго возился с минами, потом лег и сам. «Хороший подарочек. Теперь только бы подходящий эшелон… В туннеле поезд идет восемь минут — достаточно для взрыва. До туннеля тридцать две минуты, проверил на полусотне поездов: разница — две-три минуты», — соображал он.

Утром он встал раньше обычного и поплелся на станцию. Возвратился только ночью, хмурый злой То же повторилось на вторые и на третьи сутки. На четвертые Жадов вечером домой не возвратился. Он пришел ночью, незадолго до рассвета, сразу же влез на широкую плиту и через дыру в потолке прошептал срывающимся голосом:

— Все в порядке. Собирай котомку и выходи к сухому ясеню. Рыболовные снасти не забудь прихватить для отвода глаз. Меня ожидай через часик.

Захватив оставшиеся дома мины, завернутые в грязную спецовку, он снова ушел на станцию.

Через двадцать минут Жадов уже копался в своем рундуке. К станции, резко убавляя ход, приближался товарный состав. Жадов огляделся: нигде ни души. Только на перроне смутно маячила фигура дежурного.

Заскрежетав тормозами, поезд остановился. Мимо прошли главный и дежурный. Перекликалась бригада. Хлопали крышки букс. Постепенно все утихомирилось. Взяв масленку, крюк и объемистый сверток, Жадов направился к видневшемуся на дальнем пути порожняку. Нырнув под вагон прибывшего эшелона, есаул замер, как охотничий пес, и прислушался. По телу разлился холодок. Одеревеневшие руки повиновались плохо. «Тяжелые, черти! У-ух, сволочи! Спокойно, спокойно! — шептал он. — Вот и все, господа коммунисты! Теперь только тронется — считайте минуточки». Жадов вылез из-под вагона, отошел к порожняку и закурил. «Уходить! Уходить, покуда жив!» — лихорадочно подгоняла мысль. Но, взглянув вдоль пути, есаул нахмурился и зло сплюнул: «Тьфу, черт! Скорый идет, придется обслужить, а то дежурный, старая таратайка, всех на ноги поднимет». Взяв масленку, он побрел в обход состава.

Добравшись ко второму пути, есаул устало присел на рельс и вдруг вздрогнул: ему показалось, что на перроне мелькнула удивительно знакомая фигура.

«Откуда ему здесь взяться?» — успокаивал себя Жадов, смахивая пот грязными руками. Но на душе было неспокойно. Всматриваясь в толпу встречающих, есаул не заметил, как приблизился поезд. Только от предостерегающего гудка паровоза он вскочил и подхватил с земли масленку.

Скорый остановился. На перроне засуетились, зашумели пассажиры. Жадов медленно шагал вдоль состава, постукивая крышками букс. Искоса поглядывая на перрон, есаул заметил человека, который все время держался на одном уровне с ним.

Волчье чутье подсказало: следят! Стало жарко. Сдерживая шаг, срывающийся на бег, он дошел к хвосту состава, обогнул его и заторопился к паровозу. Дойдя до середины эшелона, заметил около паровоза двух мужчин. Оглянулся — вдоль вагонов не спеша шел военный. Жадов поставил масленку на землю, сунул руку в карман и почти бегом устремился к товарному составу. Приблизившись к разрыву между вагонами, он вздрогнул и попятился.

Перед ним стоял Любимов.

— Здравствуйте, господин Жадов!

«Гармонист», в шинели с погонами старшего лейтенанта, направил на Жадова пистолет.

Есаул рванулся назад, выхватил браунинг.

— Спокойно, господин Жадов! Взять! — раздался за его спиной повелительный голос, и чья-то рука ловко вышибла оружие.

Глава десятая

1

Возвратившись от императора, Тодзио устало направился к себе.

— Господин премьер-министр, советский посол просил аудиенции. Ему желательно сегодня, — доложил встретивший его полковник.

— Просите быть в двенадцать, — после минутного раздумья приказал Тодзио и прошел в кабинет. Остановившись у стола, он машинально перелистал объемистую книгу с записями сводок советской и германской служб информации. На лице премьер-министра застыло раздражение. Вот крикливые немецкие сводки первого периода войны. Они вселяли уверенность в победе армии Гитлера. Тодзио тогда принудил уйти в отставку своего предшественника Коноэ.

— Японский премьер-министр должен быть достаточно храбрым, чтобы спрыгнуть с веранды храма Кийомицу, — твердил тогда Тодзио. — Не было никакой уверенности в победе и во время Порт-Артура…

«Северная проблема», казалось, окончательно решенной. Подробнейшие инструкции по управлению будущей северной колонией, использованию ее богатств, уменьшению поголовья славян не лежали тогда на полках, как сейчас, а изучались, имели реальное значение… Но потом в советских сводках появились слова: прорыв, наступление, пленение, уничтожение. В германской информации, как в плохом радиоприемнике, все чаще что-то прерывалось, хрипело.

С тех пор Тодзио предпочитал германские сводки перелистывать, а советские — читать.

Сегодняшнее тайное совещание военных и политических лидеров в присутствии императора прошло бурно. Пожалуй, не было еще в политике страны такой напряженности, как сейчас. Исторические весы вначале перестали колебаться — уравновесились. Потом казавшаяся более весомой чаша медленно поползла вверх. Хватит ли у Японии сил не только восстановить равновесие, но и перетянуть?

Тодзио взглянул на часы. Было без двух минут двенадцать. Премьер убрал со стола бумаги, одернул мундир и встал. В приемную входил советский посол. Премьер-министр выдавил на лице положенную улыбку и заспешил навстречу.

— Рад видеть, господин посол! Прошу, прошу! — воскликнул он. — Как вы себя чувствуете, господин посол, в моей стране? — спросил Тодзио.

— Хорошо, господин премьер-министр. Этим летом у вас заметно меняется климат к лучшему, — усмехнулся посол. — Господин премьер-министр, — перешел он на официальный тон. — От имени Советского правительства имею честь вручить вам ноту и заявить решительный протест по поводу продолжающих иметь место, и довольно часто, пограничных инцидентов, как вы их именуете. Советское правительство со своей стороны рассматривает их, как нарушение Апрельского пакта. В ноте, господин премьер-министр, указано число погибших офицеров и бойцов дальневосточных войск… Эти цифры наталкивают на мрачные размышления. Похоже, что мы не граничим с нейтральной страной, а находимся в довольно упорной обороне. Кроме того, Советское правительство вынуждено напомнить следующее: в декабре 1941 года, несмотря на ясные опознавательные знаки и флаги, Японией были обстреляны наши торговые суда «Кречет», «Свирстрой», «Сергей Лазо», «Симферополь», которые находились на ремонте в порту Гонконг. В это же время ваши самолеты потопили советские пароходы «Перекоп» и «Майкоп», о чем японское правительство было предупреждено. Несмотря на это, в апреле 1942 года японский эсминец задержал советский пароход «Сергей Киров», который шел с продовольствием из Петропавловска во Владивосток. Вслед за этим вами был незаконно задержан советский пароход «Двина». Его команда в течение тридцати пяти суток подвергалась жестоким издевательствам. Наконец, в феврале этого года вами потоплены советские корабли «Ильмень» и «Кола». Часть их команды подобрана вашими сторожевыми кораблями и содержится в лагерях на положении военнопленных. Среди них боцман Шамрай, матрос Зотов, кочегар Петровский и другие. Советское правительство располагает неопровержимыми доказательствами этого недозволительного случая.

Тодзио сидел выпрямившись, словно проглотив палку. Лицо его выражало изумление.

— Хотя я убежден, что все перечисленные факты — простое недоразумение, все же, господин посол, уверяю вас, они будут проверены еще раз, — сухо сказал он. — О результатах министерство иностранных дел поставит вас в известность, — добавил генерал, обозначая поклоном конец аудиенции.

— Мое правительство надеется, господин премьер-министр, что Япония правильно поймет суть этого требования. Советский Союз свято соблюдает условия нейтралитета. Хотя… — не окончив фразы, посол встал и ответил на поклон.

Тодзио остановившимися глазами смотрел ему в спину.

* * *

В тот же день премьер-министр добился конфиденциальной аудиенции у императора. Изложив государю заявление советского посла, Тодзио высказал предложение, что в интересах империи нельзя вообще допустить американскую нефть во Владивосток.

— Наша политика, ваше высочество, не может изменяться от частных поражений какой-либо группы войск германской армии, — заключил он. — Победа придет к тем, кто сохранит волю к борьбе и веру в окончательный успех.

— Ваше величество! — с низким поклоном вмешался в разговор тайный советник императора маркиз Кидо. — Я осмелюсь возразить генералу Тодзио. Обострение взаимоотношений с Россией вызовет какие-то ответные меры. Поскольку войска Квантунской армии находятся сейчас в конечной стадии готовности, нам выгодно направить в Москву представителя под благовидным предлогом улучшения отношений с Советским Союзом. В действительности это позволит нам держать Россию в неопределенности, в связи с тем, что военная подготовка не окончена, во-вторых, позондировать намерения Советов, и, в-третьих, вызвать определенную реакцию их союзников.

Выслушав Кидо, государь воздержался от одобрения предложения Тодзио. Премьер ушел из Дворца неудовлетворенный, затаив злобу на маркиза Кидо.

Вечером Тодзио связался по прямому проводу с генералом Умедзу и в довольно резкой форме предупредил главнокомандующего Квантунской армией, что частые провалы его агентуры в России и широкая осведомленность советского посла ставят его, Тодзио, в довольно затруднительное положение. Вместе с этим премьер-министр передал Умедзу, что Германия настоятельно просит принять решение напасть на Владивосток в самое ближайшее время, и потребовал незамедлительно высказать ему свои соображения.

* * *

Генерал Умедзу располагал достаточной информацией, чтобы оценить значение событий на далекой Волге. Разумеется, он знал о наличии нетронутых резервов и втайне недоумевал, почему русское командование, не вводит их в бой. Он значительно осторожнее оценивал положение, чем некоторые его штаб-офицеры, объяснявшие это параличом, сковавшим якобы всю систему управления Красной Армии. И вдруг происходит что-то такое, чему генерал Умедзу не находил объяснения. В течение пяти суток две немецкие армии в составе трети миллиона солдат оказались окруженными! Другие армии не сумели прорваться им на выручку! Гибель оказавшихся в котле двадцати двух немецких дивизий, и одновременное наступление: советских войск на Юге и на Севере, которому не видно конца!

«Тем более, Россия должна быть уничтожена, — думал Умедзу. — Иметь такую державу на своем фланге — значит рисковать всем, что добыто оружием императорской армии».

И когда премьер-министр Тодзио сообщил о новых требованиях выступать, предъявленных немецким правительством, Умедзу решил особенно тщательно взвесить все «за» и «против».

По мнению осторожного и опытного генерала Икеда, заместителя начальника штаба, следовало заключить мир с США и решать «северную проблему». Сам генерал Умедзу считал, что, во всяком случае, необходимо существенно ослаблять мощь русских здесь, на Востоке.

На узком штабном совещании главнокомандующий старался сохранить спокойствие, но изредка нервозно вставал, ходил по кабинету и снова садился. Когда начальник информационно-разведывательного отделения заканчивал обзор боевых действий на Западе, принц Такеда, не отрывавший взгляда от карты советско-германского фронта, не выдержал:

— Непостижимо! Непостижимо для моего рассудка! Деморализованная, уничтоженная армия — воскресает, нападает, побеждает! Что это? — выкрикнул он. В июне мы допустили непоправимую ошибку.

— Хвала мудрости божественного императора, не поддавшегося уверениям господина Гитлера, — перебил его Умедзу. Теперь уже главнокомандующий не улыбался горячности принца, — Июльский удар мог иметь для нас нежелательные последствия. Армия, кому бы она ни принадлежала, сумевшая одновременно снять блокаду со стратегически важного пункта на Севере, нанести удар в Центре и уничтожить войска Паулюса на Юге, не может быть названа слабой.

— Но на азиатском крыле русские имеют всего пятисот-шестисоттысячную армию, — несмело возразил один из генералов. — Это почти наполовину меньше наших сил, сосредоточенных в Маньчжурии.

— Это не армия, генерал, — оборвал его Умедзу. — Это боевое охранение русских, первая цепь их. Умедзу устало опустился в кресло. Нужно видеть глубже: у русских армия — все население. За полчаса до оставления города рабочие прекращают работу, взрывают заводы и берут в руки оружие… Вообще, оставим этот неприятный и ненужный разговор. — Умедзу умолк. — Прошу, — обратился он к начальнику штаба.

— Хотя я уверен в силе наших соединений, оборона Дальневосточного фронта представляет препятствие, с которым не считаться нельзя. Вдоль границы русские за это время создали «мертвую полосу», преодоление которой может стоить нам непозволительно дорого. К тому же Россия располагает еще значительными военными резервами и ресурсами. Даже если Транссибирская магистраль будет серьезно выведена из строя, часть этих резервов через пятнадцать — двадцать суток окажется на Востоке. — Генерал умолк и обвел взглядом присутствующих. — Наконец, Германия имеет возможность снять с Запада дивизии для русского фронта и победно закончить летнее наступление. Я считаю, — генерал выдержал паузу, — что момент для удара не наступил…

— Однако, господа, это не вносит никаких изменений в нашу политику, проводимую до сих пор в вопросе военных приготовлений против России, — сейчас же предупредил Умедзу. — Незамедлительно доведите это до сознания наших подчиненных. И, второе, ввиду предъявленных русским послом требований, на время различные, акции на границе должны носить характер скрытого натиска, а не демонстраций.

После совещания, оставшись наедине с принцем Такеда, Умедзу вдруг поник и долго расхаживал из угла в угол кабинета.

— Трагедия на Волге, принц, является для Германии божьим испытанием, — глухо заговорил он, остановившись у окна. — Она не имеет себе равной в военной истории человечества. Удастся ли… Как скоро удастся Германии оправиться от нее.

Такеда с изумлением, даже испугом смотрел на главнокомандующего. Сокровенные мысли Умедзу, в которого он беспредельно верил, испугали принца. Заметив это, генерал, очевидно, решил не скрывать действительной глубины катастрофы военных планов не только Германии, но и Японии.

— Мы верили в военное искусство Германии и не сомневались в нем, мы высказывали ей безграничное доверие и на этом строили свои планы, но… Остается выжидать, чтобы определить, как глубоко проник этот удар и насколько он отразится на нашей политике.

Умедзу тяжело опустился в кресло. Он был не столько утомлен, сколько удручен.

— Вчера, принц, из Токио возвратился генерал Пени, — после большой паузы проговорил главнокомандующий. — Поезжайте к нему. Вам же, очевидно, столичные новости и дворцовые увеселения снятся и по ночам? — улыбнулся он. — Попрошу только попутно в Харбине встретиться с Кислицыным. Попробуйте разобраться, что в его центре творится. Потом прикажите ему подчинить свои отряды разведывательно-диверсионным отделениям наших соединений. Это сделает их более активными…

— Неужели вы допускаете мысль, что поражение немецкой армии на Волге может изменить исход войны? — совершенно неожиданно спросил безучастно сидевший до этого принц.

Прежде чем ответить, Умедзу долго смотрел на Такеда, словно решая степень необходимости вводить принца в тонкости превратности судьбы.

— Это была не битва армий, принц, а битва государств, — наконец проговорил он. — Ее первоначальное оперативное значение переросло в стратегическое, отодвинув на второй план все остальное: территориальные плюсы и минусы, количество солдат, танков… И Россия, принц, победила! Победила не только армию Паулюса…

* * *

Получив вызов полковника Хасимото, майор Танака немедленно выехал в миссию. В приемной он застал несколько офицеров. Отдав общий поклон, он присел и закурил папиросу. Разговор вращался вокруг сообщения императорской ставки о сражении в районе Соломоновых островов и изумившего мир поражения немцев на Волге.

— Я считаю, господа, что неудача германской армии, еще ни о чем не говорит, — авторитетно вмешался Танака. — Германия в ближайшее время оправится, и наступит момент, когда мы двинемся навстречу ей через Сибирь.

— Безусловно, — согласился сидевший рядом капитан.

Разговор то и дело прерывался: всех угнетала неизвестность экстренного вызова. Наконец, офицеров, пригласили в кабинет Хасимото.

— Вчера я возвратился из штаба, получив ряд указаний и инструкций главнокомандующего Квантунской армией, — резко, как обычно при раздражении, заговорил полковник. — Эти указания вызваны некоторыми изменениями в наших планах на ближайшее время. Главнокомандующий указал, что проводимые на границе мероприятия должны на время приобрести форму скрытых ударов, а не демонстраций… Конечно, за действия различных группировок, имеющихся на территории Маньчжоу-Го, Япония ответственности нести не может и не будет. Русские эмигранты могут по-прежнему взрывать туннели, мосты, эшелоны — это их дело. Они мстят, за свое. Мы предоставляем свободу Действий любым партиям и группам, борющимся за свои права. — Хасимото остановил свой взгляд на карте России. — Главнокомандующий склонен думать, что удар русских далек от решающего… и наше время еще наступит.

Конечно, Хасимото не распространялся здесь о сведениях, полученных через старого друга, полковника из адъютантской части главной квартиры. Тот рассказал, что генеральный штаб обеспокоен не только положением на Западном фронте. Поражение Германии на Волге активизировало действия противников империи на Тихом океане. Завязались бои, инициатива которых находится не в руках Японии. В последнем морском сражении у Соломоновых островов имперский флот потерял линкор, три крейсера, пять эсминцев и восемь транспортов. Японские силы отступили на север…

После совещания Хасимото оставил у себя в кабинете майора Танака.

— Как с акцией Жадова? — спросил он.

— Пока никаких сведений не имею, господин полковник, — доложил Танака.

— Результаты допроса русского шпиона… этого… Гулыма? — снова спросил Хасимото.

— Он все отрицает! Говорит, что русские обнаруживают их по… хари…

— Что есть хори? — быстро спросил полковник.

— Лицо…

Ответ майора вдруг привел Хасимото в ярость.

— Вы… Направьте его в «Хогоин»! — стукнул он кулаком по столу. — Немедленно!

— Слушаюсь, господин полковник!

— Что капитан Икари?

— Он выполнил свой верноподданический долг, — торжественно доложил Танака. — Вот предсмертное письмо.

Майор положил на стол конверт, запачканный кровью.

— И последнее, — раздельно проговорил Хасимото. — Сколько вы потеряли солдат в последнем инциденте?

В этом вопросе Танака прочел свой приговор.

2

Лагерь «Хогоин», что в переводе означало «Приют», располагался на окраине Харбина. Это был лагерь для русских военнопленных. В официальных бумагах штаба Квантунской армии и главной военной миссии он именовался «Научно-исследовательским отделом». Подобных «научных» учреждений в Маньчжурии было подготовлено много. Но «Хогоин» уже «работал». В него направляли всех русских, попавших по каким-либо причинам в японскую жандармерию. Даже многие офицеры точно не знали, что делается, в «Хогоине». Официально счищалось, что там ведется какая-то научно-исследовательская работа. Из-за колючей Проволоки, которой был обнесен лагерь, никто не выходил живым. Сюда и доставили рейдовика Никулу Гулыма. В препроводительной бумаге говорилось, что он Сочувственно относится к большевикам и принимал участие в убийстве начальника муданьцзянского белогвардейского отряда.

После «обработки» Никула очнулся в холодном сыром карцере. Морщась от режущей боли в животе, он злобно ругал Хрулькова: «Дурак безмозглый, влез под кулак, сам подох ни за что и мне, видно, придется подыхать тут».

Осмотрев мрачное помещение, Гулым сплюнул и, не зная, чем заняться, начал простукивать стены. Скоро он обнаружил надписи на них и, чтобы скоротать время, принялся по складам разбирать написанное. Первые же строки поразили его:

«Пусть вытянут все жилы, буду плевать им в лицо. Красноармейца нельзя заставить торговать своей Родиной. Дегтярь».

«Вчера подвешивали за руки. Когда сняли, не помню. Варов».

«Перебили ребра, выбили глаз. Завтра, наверное, смерть. Прощай, Родина! Черкашин».

— Господи Иисусе! Куда ж это меня? — растерянно бормотал Гулым.

Лоб его покрылся холодным потом. Надписи рябили в глазах — мелкие, нацарапанные похоже, иголкой, крупные, выведенные, наверно, гвоздем. Но Гулым был уже не в состоянии читать их. Он с ужасом смотрел на прыгающие перед глазами буквы.

Ночью, когда Гулым чутко дремал на холодном цементном полу, из-за дверей послышались крики охранников и глухая возня. Загремел засов, дверь с визгом распахнулась, и в карцер влетел человек. Ткнувшись головой в противоположную стену, он заскрипел зубами. Когда он сел, Гулым увидел при тусклом свете высоко подвешенной к потолку лампочки его распухшее, землистое лицо, изорванную окровавленную рубашку, из-под которой виднелась матросская тельняшка.

Человек крепко сжал руками седеющие виски, потом принялся ощупывать ноги.

— Врагу не сдается наш гордый. «Варяг», — вдруг запел он хриплым, надсадным голосом.

Гулым в ужасе забился в угол. Остаток ночи он не спал, испуганно прислушиваясь к стонам соседа. Днем матрос заговорил.

— Не пойму, перебили или целы кости?.. Ничего, вот мы опять здесь, — и, тяжело взглянув на Гулыма, спросил: — Вроде из новичков? Кто будешь?

— Новоселовский, Гулым, — поспешно ответил тот.

— Как попал сюда, спрашиваю?

Гулым рассказал.

— Уже на своих холуев начинают бросаться? Ничего. Ты с ними столкуешься скоро, вам пакостить не привыкать. В девятнадцатом отцы ваши были японскими холуями, теперь — их детки.

— Зря лаешься. Отец по своей дурости попал, а мне уж деваться некуда. А к вам по нужде ходил: жизни решиться боялся. Ан, все равно ничего не вышло — отозвался Гулым.

Матроса заинтересовали безрадостная жизнь Гулыма, японские порядки.

— Я думал, вы все у них на веревочке, — признался, он.

— Много есть и таких, кто за старое злобствует. Иной — ради наживы. И деньги-то эти, пропади они пропадом, на доброе не идут. А много есть и таких, которые на вашу жизнь душевно завидуют.

— Эх ты, дурья башка! Ну и оставался бы там. Вашему брату особо не радуются, но и не прижимают. Пришел, заявил честно, никто не упрекнет.

— Не одну ночку думал над этим. Да нет, видно, заказано мне к вам. Тут, видно, и подохну. — Помолчав, Гулым спросил: — А ты как попал сюда, ежели не запретно сказать?

— Запретного ничего нет. Служил на торговом судне, в последний рейс японская подводная лодка потопила. Часа через четыре подобрали. Потом объявили, что, дескать, от нас правительство отказалось. Начали мы шуметь: ведь этой басне, и ребенок не поверит. Ну и угодили сюда, в приют. Двое были послабее, умерли, одного пристрелили, одного куда-то ночью увезли, а я еще скриплю… Мучают они, сволочи, на допросах, да только черта выпытают… По всему видно, скоро и мне конец…

— Чего бога гневишь? Чай, живой? — испуганно замахал руками Гулым.

— Ладно, не буду… Ты вот что, если мне каюк, после карцера разыщешь Артема Зотова и скажешь, что боцман Шамрай выдержал, — он попробовал подняться, но сморщился и безнадежно махнул рукой. — Вот тебе, говоришь, и бога гневить… Единственное только и цело, — показал он на свои большие огрубевшие руки. — Эх…

— Люты вы на японца, — заметил Гулым:

— На японца мы не люты, японец японцу рознь. На японских кровососов мы люты. Вы с ними заодно, и то люты…

— Вона! Нам они жизни не дают.

А нам?

— Ну вас теперича микада милует, не ввязывается в войну.

— Крепко вам японцы мозги засорили! Не милует, а боится промахнуться…

Шамрай неожиданно умолк и прислушался. Из коридора донесся приближающийся топот.

— Идут, милостивцы! — сердито сплюнул Шамрай и крепко выругался: — Помоги-ка встать.

— Лежал бы…

— Ну! — прикрикнул боцман.

Его лицо испугало Гулыма. Матрос привалился спиной к стене и скрестил руки на груди.

В карцер заглянул фельдшер. Он долго, с немым изумлением смотрел на матроса. Потом медленно подошел к нему и, поддев, как кочергу, ногу под его колени, резко толкнул. Боцман тяжело осел на пол. Японец с самодовольным видом отошел к двери и заговорил с сопровождавшим его офицером. Тот утвердительно кивнул головой. Указав на Гулыма, выкрикнул:

— Ходи!

Никула побледнел и растерянно взглянул на боцмана.

— Благословлять поведут? — спросил он.

— Крепись, Никула! С тебя взять нечего, — подбодрил его на прощание Шамрай.

К удивлению Гулыма, его привели на пустырь за сарай. Воздух здесь был пропитан зловонием: где-то разлагалась падаль. Никулу затошнило.

Сопровождавший его жирный, с заплывшими глазами ефрейтор швырнул лопату, приказал:

— Коко хору! Это… ямо, ямо!

Гулым понял и испуганно взглянул на японца. Но тот поспешил отойти к сараям, где зловоние чувствовалось слабее. Оттуда он погрозил кулаком и показал на винтовку. Когда яма была готова, ефрейтор бросил:

— Коросе! — И махнул рукой, чтобы Гулым шел впереди.

«Зря спужался. Видно, худобина какая подохла», — обрадовался он.

Когда возвратились в карцер, ефрейтор указал Гулыму на матроса.

— Оу! — выкрикнул он.

Гулым оторопело смотрел то на японца, то на Шамрая.

— Не понял? — спросил матрос. — Вали меня на плечи и неси к яме.

Никула испуганно попятился и быстро перекрестился.

— Оу! — уже сердито прикрикнул японец.

— Бери! — сердито проговорил Шамрай. — Этим меня не спасешь.

Гулым не двигался. На его лице застыл суеверный ужас. Ефрейтор замахнулся на него прикладом.

— Не тронь! — грозно выкрикнул матрос, подаваясь вперед. Японец попятился к дверям. — Бери! — приказал он Гулыму.

— Господи Иисусе! — выдохнул Никула. По его лицу пробегали судороги.

Он подошел к Шамраю и, осторожно, приподняв его массивное тело, взвалил на плечи.

— По двору, браток, иди тише, — шепотом попросил матрос.

Когда вышли на середину двора, Шамрай громко выкрикнул:

— Прощайте, братишки! Шамрай отчалил малым на тот свет, но Родину не продал!

— Прощай, Шамрай! Прощай, друг! — донеслись прощальные голоса.

Подоспевший ефрейтор ударил матроса прикладом по голове.

У ямы японец приказал посадить Шамрая к себе спиной. Но не успел отойти и десятка шагов, как тот, собрав остаток сил, повернулся лицом к японцу. Дернув ворот истлевшей рубахи, он обнажил обтянутую полосатой тельняшкой грудь.

— Стреляй, мразь!

* * *

После расстрела Шамрая Гулыма продержали в карцере еще двое суток. Все это время он был в каком-то оцепенении. Не замечая, Никула часами простаивал под узкой полоской решетки, в которую виднелся клок неба. К охранникам он относился равнодушно, но, заслышав шум или крики в коридоре, вздрагивал. Ему казалось, что сейчас вот откроется дверь в карцер войдет Шамрай. Матрос стоял перед ним неотступно.

На третий день Никулу повели на допрос. «Вот и мой черед, — вяло думал он, не чувствуя прежнего страха. — Кто-то мне, должно быть, яму выроет на скотомогильнике».

Гулыму предъявили обвинение в выдаче Белозерского и Золина. Никула рассказал все, как было, но это не помогло. Пытали его долго.

После допроса Гулым не смог встать, и два жандарма, кряхтя, потащили его волоком через двор. На пыльном истертом песке оставалась приглаженная дорожка, каблуки истоптанных сапог выписывали на ней борозды. Руки Никулы висели и казались чересчур длинными. Когда жандармы бросили его, чтобы передохнуть, и о чем-то горячо заспорили, он пошевельнулся и, перевернувшись на живот, попытался встать. Не переставая кричать, один из жандармов ударил его ногою в бок, и Никула снова ткнулся лицом в землю. В бараке конвоиры хотели забросить его на нары, но не справились и оставили на полу.

Барак был пуст, заключенные находились на работах, только в дальнем углу стоял худощавый паренек. Он наблюдал за Гулымом. Никула лежал неподвижно, уткнувшись лицом в сырой грязный пол. Парень приблизился к рейдовику, осмотрел, покачал головой. Кое-как взобравшись на нары, он достал свою шинель и подложил Никуле под голову. Набрав воды, смыл кровяную грязь с лица Гулыма. Тот застонал и тяжело поднял веки.

— Ничего, до свадьбы пройдет! — сочувственно кивнул ему парнишка.

— Пить, — простонал Гулым.

— Этим снабжаемся по первой норме, — пошутил тот, поднося к его губам консервную банку.

Сделав несколько судорожных глотков, Гулым с трудом повернулся, на бок.

— А, черт! Собрались двое калек, — с досадой проговорил молодой. — У вас руки целы? Берите меня за шею, может, на нары взберемся. У меня руки вывернуты: пальцы действуют, а в плечах боль невыносимая, поднять не могу.

Но Гулым отрицательно покачал головой и закрыл глаза. Интеллигентный вид, мягкий голос и вежливое обращение парня напугали болезненно настороженного Никулу. «Видно, из благородий. Ангелочком прикидывается!» — думал он, украдкой разглядывая склонившегося над ним человека.

Гулыму показалось, что он забылся на несколько минут, но на самом деле пролежал он несколько часов. Когда очнулся, тело казалось тяжелым, непослушным, в щиколотках и позвоночнике саднило, режущая боль внутри перехватывала дыхание. Он медленно открыл глаза. В бараке было так же пусто. Парень стоял у двери задумчивый, руки его, свисали плетьми, голова время от времени подергивалась.

— Проснулись?

— Водицы бы, — проговорил Никула.

Молодой напоил его и поправил подложенную, под голову шинель.

— Ты что же — надзирателем у них? — вдруг спросил Гулым.

— Японцев охраняю, — пошутил тот. — Сами как попали, сюда?

Гулым нехотя рассказал свою историю.

Чего же они от вас добиваются?

— Шпионов русских требуют высказать, — тихо ответил Гулым. — А что я им скажу, ежели ни шиша не ведаю. На кресте клялся, не поверили.

— А если бы знали, выдали? — с интересом спросил молодой.

Гулым промолчал.

Привезли сегодня? — снова спросил парень.

— Третьего дня, — так же нехотя ответил Гулым. — В кутузке держали. Где место свободное?

— Вот здесь освободилось — показал парень на нижний ярус нар. — Вчера расстреляли товарища…

— Матроса? — спросил Гулым. — Последнюю ночь вместе были… Я его и в могилу снес, — тихо добавил он. — Артема Зотова не знаешь?

Знаю. Рядом с тобой будет. Сейчас в штрафниках до очередного перемещения, — пояснил молодой. — Ты его знаешь?

— Нет. Шамрай наказывал встретиться.

В одно из очередных перемещений в барак возвратился Артем Зотов. Гулым обрадовался ему как старому знакомому и через него быстро подружился и с парнишкой — Петром Варовым. Пока их из-за увечий не посылали на работы, они коротали длинные летние дни до вечерней переклички. Варов рассказал Гулыму о себе. Его сначала ранили в плечо, затем в шею. Успев спрятать документы, он потерял сознание, а очнулся уже на чужой земле в руках врагов. Еще не успели затянуться раны, как начались допросы. Варов не отвечал. Ломали пальцы, капали воду в рот, нос, топтали щиколотки, подвешивали за ноги, за руки — молчал.

— Живуч парень, хотя на вид тщедушен, — с отцовской жалостью думал о нем Зотов.

Через несколько дней увели Петра Варова на очередной допрос, или, как выражался Хасимото, на «исследование». Притащили его через три часа окровавленного и бросили на пол. Возвратившиеся с работы Зотов и Гулым уложили Петра на нары.

— Ничего, ничего, парень, пройдет! — повторял Зотов любимые слова Варова.

— Пройдет, Артем Петрович, — чуть слышно отозвался Петр и даже попытался улыбнуться.

Гулым отвернулся, на глазах у него показались слезы.

Крепись, друг, — склонился Артем к Варову и тихо запел:

Врагу не сдается наш гордый «Варяг».

Пощады никто не желает!

— Умолкни, Артем! — выкрикнул Гулым, вспомнив страшную смерть Шамрая.

— Так легче переносить горе, Никула… Спруты несчастные, всю кровь из парня выпустили…

— Молчальник, вот они его и донимают, — отозвался Гулым, — злобятся, что голоса его не слышали.

— Голос-то мой они теперь слышали, Никула Ксенофонтович, — тихо проговорил Варов. — Я теперь дерусь, кричу, когда мучают… Так, кажется, легче…

— Смотрю вот я на вас сколько, а так и не пойму, — медленно заговорил Гулым, много думавший в эти дни. — Шамрай — железо, Артем с виду и по крутым словечкам вроде на меня походит? Вы вот образованный, с виду мягенький, а только есть у вас что-то схожее, непонятливое, особливое. Я тоже вроде русский, а нет во мне этого. Сейчас пожил с вами, хоть и смерть ближе, а на душе светлее стало. Словно бы хворал до этого, а не жил. Слыхивал я, что есть птица такая: посади в клетку, разбивается об нее, а сидеть не будет. Так вот и вы. Артем коммунист? — шепотом спросил Гулым.

— Коммунист.

— А вы?

— Я комсомолец.

Гулым умолк.

В последующие дни жить всем троим стало заметно легче: Варов отлеживался, набирался сил, хотя руки у него по-прежнему висели плетьми. Артема и Никулу перестали гонять на тяжелые работы. Баланда, которой кормили, стала гуще. Гадали они по этому поводу много и пришли к выводу, что надо ждать какой-то особенной пакости.

— На мыло, что ли, нас? Ежели хотят, чтобы жирку поднакопили, все равно питание не позволяет, — шутил Артем.

Дело в том, что Хасимото уже подписал приказ отправить их в отряд Исии. Предварительно полковник распорядился смягчить для них режим.

Однажды всех троих вывели из барака и втолкнули в крытую машину. Зотову и Гулыму надели ручные и ножные кандалы. Для Варова эта предосторожность была излишней.

Выставив винтовки тесаками вперед, два японца-конвоира не сводили глаз с пленников. Третий солдат занял место в кабине.

«Последний путь», — думал Варов, изредка поглядывая на дверцу. Город остался позади. Недалеко от дороги сплошной цепью потянулись поросшие зеленью сопки, вдали узкой полоской краснел закат.

Пленники сидели неподвижные, безразличные, и внимание конвойных ослабело. Взглянув в окно, один из них толкнул второго, что-то проговорил, и тот тоже повернулся посмотреть.

Артем уловил этот момент. Словно молот, опустились на голову конвоира его скованные вместе кулаки, утяжеленные кандалами. Гулым бросился на второго, но тот, как кошка, отпрыгнул в сторону и проткнул его тесаком. Падая, он успел еще увидеть, как Артем второй раз замахнулся кандалами.

Растерявшийся от неожиданности Варов вскочил и в следующее мгновенье был отброшен к дверце, распахнувшейся от толчка, и вылетел из машины. «Беги!» — успел он расслышать крик вытолкнувшего его Артема. Упав плашмя на дорогу, он подвернул и без того перебитую руку.

Пронзившая боль тут же забылась. Вскочив на ноги, Варов замер посреди дороги, с нетерпением вглядываясь в удалявшуюся машину. Но сколько он ни смотрел, из-за болтавшейся на петлях дверцы так никто и не показался.

3

Дочитав поданную вестовым записку, генерал Кислицын обеспокоенно взглянул на Ермилова.

— Нас снова вызывают в миссию. С чего бы это?

— Там узнаем, ваше высокопревосходительство, безразлично отозвался Ермилов.

— Да-да… Прикажите, полковник, машину.

В японскую военную миссию они прибыли за три минуты до назначенного времени. В большом неуютном кабинете, куда их привел высокий, чопорный адъютант начальника военной миссии капитан Маедо, кроме начальника, находился и принц Такеда. Его присутствие произвело на Кислицына ошеломляющее действие. Заметив высочайшего ставленника, главком остановился на полушаге, сдернул с себя фуражку и, перегнувшись в пояснице, земно поклонился.

— Здравия желаю, ваше высочество! — по-солдатски обалдело выкрикнул он.

Ермилов от этого почитания побагровел.

— Я вынужден встречаться с вами, господин Кислицын, по некоторым очень важным причинам, — сухо заговорил Такеда, не отвечая на поклон старика, тоном, который не сулил ничего хорошего. Ермилова принц, казалось, не заметил вовсе. — Из представленного главнокомандующему начальником военной миссии доклада видно, что ваша агентурная сеть в России полностью провалилась. Больше того! — повысил голос Такеда. — Ваши агенты клевещут на наших дипломатических лиц в России…

— Ваше высочество! — ужаснулся Кислицын.

— Молчать! — резко выкрикнул Такеда. — Только сегодня мы получили уведомление нашего консула во Владивостоке, что ваши агенты провалили взрыв Надеждинского туннеля и показали на допросе, что этот взрыв помогало им готовить наше консульство.

— Запорю! — вдруг истерически выкрикнул Кислицын.

Такеда недоуменно переглянулся с начальником военной миссии и криво усмехнулся.

— Пороть некого, — уже спокойно проговорил он. — Могут себя обнаружить один-два ваших агента. Но целая сеть… — принц отставил кресло и медленно приблизился к главкому. Кислицын вытянулся, высоко запрокинув голову. — Целая сеть могла быть только выдана! — раздельно заключил он.

— Ваше высочество… — уже умоляюще прошептал Кислицын.

— Второе! — резко прервал его Такеда. — По имеющимся данным, русские довольно широко информированы в ваших сугубо секретных акциях, которые известны только вашему штабу, и некоторым офицерам ваших отрядов. Это тоже, господин Кислицын, вызывает тревогу. К великому огорчению, ваши отряды очень плохо выглядят. Больше того, они небоеспособны. Хуже, они не злы на своих врагов. Сейчас отрядов нет, есть шайки… Мы будем вводить в них японскую дисциплину. В отряды будут направлены наши советники. Их приказ есть закон для всех ваших офицеров. Кроме того, все отряды должны быть непосредственно подчинены командирам соответствующих дивизий. Приказом введите в отрядах смертную казнь: кого нужно убивать — будут указывать советники… Весьма сожалею, господин Кислицын, но это нужно в ваших интересах, в интересах будущего России, — добавил Такеда.

— Простите, ваше превосходительство, но мои казачьи войска в былые времена славились удалью и, я бы сказал, даже жестокостью. А то, что они веселятся, это не порок, а скорее…

— Кому нужны исторические справки! — прервал его принц. — С вашей историей я хорошо знаком. — Такеда повысил голос. — Япония не забыла выброшенных вами на ветер миллионов! Япония помнит вашу бездарность! Вы должны служить, как Церберы. Стрелять русских, ползать ночью, душить их. Взрывать, ломать, же-е-чь! Ходить за границу! Вам, вам всем!

Испуганно попятившись, Кислицын мял в руках фуражку.

Ермилов застыл, как изваяние. Кровь отхлынула от его лица. Уловив на себе взгляд Такеда, он вызывающе посмотрел принцу прямо в глаза.

— Не так ли, господин Ермилов? — спросил Такеда, подавляя ярость.

— Я спокойно могу перевешать всех большевиков: Не задумываясь, сложу голову за возвращение в Россию. Но я не умею ползать, пресмыкаться, — глухо ответил тот.

Наступило напряженное молчание. Бросив на Ермилова недобрый взгляд, Такеда резко повернулся на каблуках и отошел к столу.

— Вы будете делать то, что вам прикажет начальник военной миссии, — проговорил Такеда повелительно. — И делать так, как это нужно нам.

— Так точно, ваше высочество! — поспешил заверить главком.

Главком знал вспыльчивую, самолюбивую натуру полковника Ермилова и, боясь, чтобы тот не накликал беду, постарался предупредить возможную невоздержанность перед светлейшим отпрыском.

Слегка кашлянув и взглянув на принца, в разговор вмешался стоявший все это время у стола начальник военной миссии.

— Виновников провалов разыскать, во что бы то ни стало! Иначе будете отвечать вы, — взглянул он на Ермилова. — Во-вторых, Юго-Восточная железная дорога должна, быть под вашим контролем — в трех-четырех пунктах, желательно в Уссурийске, Хабаровске, Чите, Иркутске… — Генерал встал, давая понять, что аудиенция закончена.

— И, в-третьих, господин Кислицын, — предупредил его принц. — Вам необходимо написать такое… патриотическое обращение к русским, что ваши акции — это священная борьба изгнанных из России патриотов и что Япония к ней совершенно не причастна. Она только предоставила вам кров и пищу…

— Так точно!.. Так точно, ваше высочество, — забубнил главком, — Кров и пищу!.. Именно — кров и пищу!

— Да-да… — прервал его принц. — Мы будем передавать это патриотическое уверение советскому консулу здесь — в Харбине.

— Все непременно, ваше высочество! Сегодня же представлю, — заверил Кислицын.

— Желаю успеха, господа! — напутствовал Такеда. — Я буду искренне огорчен, господин Кислицын, если так положительно зарекомендовавший себя кандидат на пост нашего ставленника в России не оправдает надежды…

* * *

Отряд Семьсот тридцать один, которым командовал генерал Исии, располагался в двадцати километрах от Харбина на станции Пинфань. Такеда выехал в Пинфань. Принц знал, что в Токио генерал Исии был принят не только начальником генерального штаба, военным министром, но и императором. Такеда же давно не был в столице. Император, словно забыв о нем, не вызывал, по службе не было необходимости, а принц не решался напомнить о себе своему двоюродному братцу.

В отряд принц прибыл в ранние сумерки. У подъезда главного корпуса его встретил Исии с группой офицеров. Нарушая церемониал встречи, Такеда забросал генерала вопросами.

— Как столица? Что нового во дворце? Как император? С кем вы еще встречались?

— О принц! — улыбнулся Исии. — Я не в состоянии ответить сразу на все. Столица блистательна. На Дворцовой площади толпы поклоняющихся его величеству, горы жертвенного металла.

Как император?

— Его величество мне посчастливилось видеть только издали.

Продолжая расспросы, Такеда в сопровождении генерала и офицеров прошел в кабинет Исии. Беседа затянулась. Генерал Исии украдкой поглядывал на часы.

— Я и забыл, что у вас предстоит научное совещание, — проговорил Такеда, заметив беспокойные взгляды генерала. — Перенесите его на завтра, — предложил он.

Исии не посмел возразить.

— Как вас приняли в ставке? — спросил Такеда.

— Генеральный штаб высоко оценил результаты нашей работы. Предложили максимально увеличить производительность отряда. Необходимо довести размножение блох за один производственный цикл до трехсот килограммов.

— Сколько же для этого потребуется грызунов? — поинтересовался Такеда.

— Полтора-два миллиона. Я просил бы, принц, чтобы командующий отдал частям приказ о вылове крыс.

— Такой приказ несколько…

— Необязательно в такой форме. Можно написать: не убивать выловленных крыс, а направлять в мой отряд. Солдаты могут быть в штатской одежде. Кроме того, обязать население.

Такеда утвердительно кивнул головой.

— И еще, принц, мне нужен строгий офицер на должность начальника охраны тюрьмы.

Такеда знал, что охраной внутренней тюрьмы в отряде заведует брат Исии по вольному найму, и потому вопросительно и удивленно взглянул на генерала.

— Все это приносит лишние неприятности, — пояснил Исии, поняв вопрос принца. — В прошлом месяце бежал один русский военнопленный при перевозке из лагеря «Хогоин» в отряд и не нашли. Кроме того, принц, — уже брюзжал Исии, — необходимо увеличить число русских подопытных «бревен». Мне необходимы не изувеченные и ослабленные «бревна», а такие, какие они есть в действительности.

— Начальнику жандармерии уже отдан приказ об особой отправке подопытного материала, — ответил Такеда.

— Прошу, принц, доложить главнокомандующему, что мне необходимы будут для исследований и американские, военнопленные.

— Доложу, но сейчас не время. Из мукденского лагеря тоже бежал военнопленный, — пояснил Такеда, — Офицер разведки Пентагона Свенсон.

— Свенсон? Полковник? — оживился Исии.

— Да, — удивился принц.

— В мою бытность за границей, в Америке моим чичероне был тоже некто полковник Свенсон, — пояснил генерал. — Не желаете просмотреть документальный фильм предыдущей экспедиции в Китай?

— С удовольствием!

Узким коридором они прошли в небольшой актовый зал. Там уже собрались все старшие сотрудники отряда.

На экране запрыгали иероглифы. Потом появилось улыбающееся лицо Исии. Его сменило несметное количество блох: в плотных ящиках, ящичках, коробках. Но вот появились десятки тысяч крыс. Они жадно набросились на зараженное чумой мясо. Вот в специальных приспособлениях на грызунов набрасываются мириады голодных блох. Они сосут из них кровь. Блох помещают в аппарат с распылителями. Самолет над китайской территорией. Внизу испуганные женщины, любопытно разглядывающие самолет ребятишки, апатичные старики. Блошиная масса через распылители дождем падает на землю. На экране сначала появляется крупная надпись: «Результаты», затем китайская газета и японский перевод: «В районе Нимбо внезапно появилась сильная вспышка чумы. Костлявая рука чумной смерти убивает детей, матерей, стариков. Все на борьбу с чумой!»

Когда в зале вспыхнул свет, аудитория шумно рукоплескала апологету бактериологической войны. Генерал Исии стоял возбужденный и бледный. Нагнув голову, он быстро вышел из актового зала.

* * *

«Во что мы верили все эти годы? На что надеялись? — механически думал Ермилов, направляясь домой. — Что русский народ ждет нас? С японцами… — криво усмехнулся он. — К-а-кая глупость! Да и что мы могли дать? Царя? Кислицына? Японцев? Что же дальше? Нужно на что-то решаться…»

Полковник зябко поежился и ускорил шаг. Последнее время эта мысль преследовала его неотступно.

Дома, в обществе дяди, — восьмидесятилетнего экс-генерала, Ермилов оживлялся. Он любил старика. Тот, получив отставку по ранению еще в 1915 году, переключился на воспитание племянника. После революции старик скитался по России, потом очутился в Харбине и разыскал Ермилова. С тех пор они жили вдвоем. Дядя приучил Ермилова вставать в шесть часов утра, муштровал его до пота, принуждал два дня в неделю довольствоваться водою и сухарями. Когда Ермилов определился в штаб Кислицына, где достиг высокого поста, дядя перенес свои заботы на старого и тощего дога по кличке Капрал.

Старик недолюбливал всю эмигрантскую верхушку. Кислицына он называл выскочкой, Карцева — пьяницей, а Долгополова — фитюлькой. Каждый день до обеда генерал сидел за разработкой «Плана завоевания Руси», или писал мемуары, после обеда часами занимался с Капралом.

Еще от калитки Ермилов услышал донесшийся из парка смех его крестницы — младшей дочери генерала Карцева Вареньки.

— Ка-а-прал, стой! Во-о-льно! — растягивал слова экс-генерал.

День был теплый, солнечный, и старик, очевидно, вынес свои забавы в парк. Ермилов заглянул в боковую аллею. На расчищенной денщиком площадке суетился дядя. У скамейки, понуро опустив тяжелую голову, с виноватым видом стоял дог. Рядом с ним присела на корточки Варенька.

— Сми-и-рна! — словно для целой дивизии, нараспев, выкрикнул дядя.

— Смирно, смирно, капрал! — зашептала Варенька, поднимая дога в стойку за передние лапы. Капрал добросовестно продержался несколько секунд на задних лапах, потом, ослабев, сел и, не удержавшись, свалился на бок. Генерал свирепо закричал на него и на чал все снова. Ермилов тихо смеялся.

— Ваше превосходительство! Пора сделать перерыв. И вы, и офицеры, и солдаты с ног валитесь, — с лаской крикнул он.

— Нет, Сережа, рано, — повернул к нему счастливое лицо генерал. — Его сиятельство генералиссимус Суворов, царство ему небесное, ни себе, ни солдатам покоя не давал… А этот, как мой денщик Корней — за год ни одного артикула. А я еще, вот смотри… — Он подобрал суховатую палку и приставил к ноге, как винтовку.

Понаблюдав за этой идиллией, полковник сумрачно побрел к дому.

— Сережа! Сережа! — предупредил генерал. — К тебе пожаловал какой-то профан!

Ермилов взошел на крыльцо.

— Здравия желаю, господин полковник! — с чуть заметным акцентом поздоровался с ним незнакомец. — Простите, что…

— Прошу, пройти! — прервал его Ермилов, указав рукой на подъезд. «Кто он и что ему нужно?» — снова подумал полковник.

Они прошли в зал.

— Позвольте? — проговорил незнакомец, усаживаясь в кресло без приглашения.

— Пожалуйста! — сухо отозвался Ермилов, опускаясь на диван.

— Господин Ермилов, не удивляйтесь, но я вас знаю хорошо. Вы меня можете называть пока просто Ремер, — проговорил незнакомец, извлекая из кармана золотой портсигар и открывая крышку. — Прошу!

— Благодарю, не курю, — ответил Ермолов.

Ремер закрыл портсигар и положил его на стол. Окинув взглядом скромную грубую обстановку комнаты, он чуть заметно усмехнулся.

— Я вас слушаю, господин Ремер!

— Господин Ермилов, нам обоим чужа и чужда страна, в которой мы с вами сейчас находимся. Мечта о родине принуждает нас…

— Простите, господин! — прервал его полковник. — Где ваша родина, о которой вы печетесь?

— Я думаю, господин Ермилов, этот вопрос излишний. Но раз вы его задели, пожалуйста, — Америка.

— Это вас там родили? — подавляя ярость, переспросил полковник. Его лицо побледнело, взгляд стад неприятен.

— Я думал, господин Ермилов, что страна, в которой человек родился, и есть его родина, — сухо проговорил незнакомец. — Но какое это имеет отношение к нашему разговору?

— Имеет! — теряя самообладание, выкрикнул полковник. — Меня могли родить в Италии, Англии, Франции, но я — русский, и моя родина — Россия! Она родила моих предков и их прах в ее земле, она дала мне язык, обычаи! Потому она и называется Родиной.

Он резко поклонился незнакомцу и направился в свой кабинет. Позади раздался резкий стук закрывшейся двери.

Ермилов заметался по кабинету. «Мерзавец! Какой мерзавец! Предложить офицеру стать шпионом! Как он смел? А впрочем… Что нам и предлагать? Не все ли равно, кому продавать матушку Русь! Японцам ли немцам, американцам!»

Полковник грузно опустился на диван.

4

После отъезда Ошурина командиром взвода был назначен Новожилов. Накануне Рощин получил выписку из приказа о присвоении ему звания младшего лейтенанта. Достав командирские петлицы и квадраты, капитан, несмотря на поздний час отправился с подарком к нему на НП.

Поднявшись к блиндажу, Рощин встретил обеспокоенных Селина и Федорчука.

— Что случилось? — спросил он.

— Слушайте! — тихо отозвался Селин.

Рощин четко расслышал тихий звон банок. Где-то около Сторожевой в воздух взвилась ракета. Но даже при слабых отсветах ее он успел рассмотреть метрах в пятидесяти от себя, в проволоке, человека.

— Лежить, притаился, — шепнул Федорчук.

— Обходите слева, — приказал Рощин Селину. — Я — по руслу, Федорчук прямо. Только осторожно, не кричать.

Разведчики бесшумно поползли. Когда до человека оставалось метров двадцать, Рощин расслышал слабый стон. Вслед за ним раздался тихий повелительный окрик Федорчука:

— Встать! Стреляю!

— Не могу… встать… Денисыч, — ответил человек.

Если бы ударили, все японские пушки, они не ошеломили бы так Рощина, как этот чуть слышный голос. Он почувствовал, как спазма сжала ему горло, ноги ослабели и мелко задрожали. Потом, словно подброшенный какой-то пружиной, он в два прыжка очутился у проволоки.

— Варов!.. Петя… — шептал он, как во сне.

— Пе-е-тя! — не то в испуге, не то в беспамятстве промычал Федорчук.

5

В перестрелке с отрядом Ким Хона майор Танака потерял восемнадцать жандармов, лишился всех заложников и по приказу полковника Хасимото был отстранен от должности. Несколько дней он без дела слонялся в Муданьцзяне, затем был направлен в распоряжение начальника главной военной миссии.

В Харбин майор прибыл вечером и застал в управлении только адъютанта начальника военной миссии капитана Маедо, с которым был хорошо знаком. Капитан отнесся к нему доброжелательно.

Выслушав майора, он ознакомил его с приказом о назначении начальником охраны тюрьмы в отряде генерала Исии и посоветовал остаться на ночь в Харбине, хорошо провести вечер, а на утро обещал машину до Пинфаня. Подумав, майор согласился.

Когда они уже направились к выходу, майор вдруг вспомнил о пакете полковника Хасимото, адресованного генералу Карцеву, и недовольно поморщился. Но адъютанта это даже привело в восторг.

— Это гостеприимный дом, майор Танака. Я с удовольствием пройду с тобой. Там очень хорошие девочки, — многозначительно заключил он.

Особняк генерала Карцева находился на Казачьей улице. Его окружал небольшой живописный парк.

Капитан Маедо, очевидно, часто бывал в доме, так как через несколько минут после прихода его говорок и оживленные женские голоса доносились уже из комнат.

Карцев принял Танака в своем кабинете. Генерал был в теплом халате, под которым виднелся камзол. Лицо старика выглядело встревоженно.

— Милости просим, милости просим! — елейно пропел Карцев, но глаза его оставались холодными.

Просмотрев пакет, генерал нахмурился. Хасимото предупреждал его, что на следующий день он должен быть в Муданьцзяне, где полковник будет передавать его отряды в состав японских дивизий. «Сошлюсь больным, пускай полковник Ермилов едет», — решил Карцев и сразу повеселел.

Майору он любезно предложил остаться на ужин, провел в комнаты и представил свою супругу и старшую дочь Натали…

Натали провела Танака в довольно большую библиотеку, две стены которой от потолка до пола были увешаны картинами.

— О-о, здесь собраны все картины русских пейзажей! — искренне удивился майор.

— Нет, господин Танака, здесь собраны жалкие крохи, — возразила Натали. — Папа говорит, что эти картины только отдаленно напоминают истинную прелесть русской природы.

— Это справедливо: дикая природа очаровательна, — согласился Танака.

— Вы строгий судья, Танака-сан! — обворожительно улыбнулась Натали, хотя чванливость майора и смешила немножко ее. — Мы любим Русь. Ее дикая природа дала миру Пушкина, Чайковского, Репина, — повторила она слышанные когда-то от полковника. Ермилова слова. Заметив на лице Танака, пренебрежение, Натали сейчас же добавила: — Возможно, это не то, что дала миру ваша страна.

— О да! Наша страна — колыбель нового Мессий! — с надменностью заключил Танака. — Пушкина, Чайковского признает славянский мир, не знакомый с высшей культурой. Миссия цивилизации Востока возложена на Японию!.

— О боже! Скорее бы наступила эта пора! — томно вздохнула Натали. — Тогда вы, очевидно, забудете о нас? — грустно спросила она. — Будете пренебрегать…

— Не всеми, — заверил Танака, ощущая близость Натали. Он взял ее за локти и властно привлек к себе… — Не всеми! — повторил еще раз.

Воспитанная на вульгарных романах светской жизни, перезрелая Натали благоговела и трепетала перед всем, в чем видела власть. Сейчас она была просто в восторге.

За дверями послышались быстрые шаги. Натали резко отстранилась от майора.

— Господа, ну что же вы уединились? — капризно спросила появившаяся в дверях сестра Натали Варенька.

Семнадцатилетняя Варенька в доме была предметом общего внимания. Отец не чаял в ней души и баловал, она вызывала на его лице улыбку даже в самые мрачные минуты. Мать видела в ней не только дочь, но и будущий капитал. Для Натали сестра представляла изящную редкостную безделушку, которой можно привести в восторг гостей. И только слуги видели в ней «душевную барышню».

Сама же Варенька не задумывалась над премудростями жизни. Она вставала с первыми звуками в доме, убирала вместе с прислугой комнаты, кормила рыбок в аквариуме, ежедневно навещала своего крестного отца генерала Ермилова и безраздельно хозяйничала в его доме.

Сейчас Варенька появилась в простеньком домашнем платье, с обиженно удивленными глазами и капризно надутыми губами.

— Вы слишком солидно проводите время! — все так же плаксиво проговорила она. — Капитан Маедо уже проиграл мне две партии в пинг-понг.

— Проводи господина Маедо в детскую и покажи ему свои игрушки, — с иронией подсказала Натали.

Варенька вспыхнула и, не сказав ни слова, вышла.

Через несколько минут она шумно ворвалась в комнату матери.

— Ой, мама! — стыдливо спрятала она лицо на ее груди.

— Что, дочка, что? — обеспокоилась Карцева, отставляя в сторону свою шкатулку с бумагами.

— Он — нахал! — выдохнула Варенька.

— Кто — нахал, дочка? Что ты?

— Капитан Маедо… Он притиснул меня в детской к горке, — прошептала Варенька.

— Почему же он нахал? — возмутилась Карцева. Он оказывает тебе внимание. Где он?

— Там, — неопределенно отмахнулась Варенька.

— Идем, глупая девчонка, — уже смело проговорила мадам Карцева, дернув испуганную Вареньку за руку.

Они прошли зала, заглянули в детскую, но Маедо нигде не было.

— Видишь, что ты наделала! — ворчала мать, — Где Натали?

— В библиотеке, с господином Танака.

Они прошли к библиотеке. Прислушавшись, мадам Карцева приоткрыла дверь, но сейчас же захлопнула ее обратно.

— Слава тебе господи! — молитвенно прошептала она. Варенька смотрела на нее изумленными глазами.

В отряд Исии майор Танака попал утром. Служебные формальности, проверка жандармского отделения и караульной команды заняли немного времени. Остаток дня он посвятил осмотру тюрьмы и знакомству с заключенными. Тюремным корпусом майор был восхищен, но заключенные вызывали раздражение. Обычно Танака встречал в их взглядах ненависть, трусость, мольбу — какие-то признаки проявления жизни, и это вызывало в нем бурные эмоции. Здесь же этого не было. Заключенные были медлительны, апатичны. И только у последней двери сопровождавший его фельдфебель предупредил:

— Здесь содержатся не пригодные для опытов нарушители порядка. Нужна охрана, господин майор, так опасно.

— Открывайте! — недовольно прервал майор, прищелкнув стеком по голенищу сапога.

В камере стоял полумрак. В углу, на низком помосте, сидело двое: плечистый, большеголовый, совершенно седой русский и худой, с длинными смоляными волосами и редкой небольшой бородкой китаец. Рядом с ними, на истертой циновке, лежал длинный, сухой мужчина. Его ноги в изорванных и перетянутых бумажным шпагатом сапогах, свиснув с помоста, доставали пол. Если бы не тяжелое дыхание и открытые глаза, его можно было бы принять за мертвеца.

— Смирно! — выкрикнул фельдфебель, останавливаясь у дверей и пропуская майора вперед.

Повинуясь команде, двое медленно встали. Бегло взглянув на них, майор остановил взгляд на лежавшем и что-то спросил фельдфебеля. Но лежавший вдруг тяжело приподнялся, его глаза вспыхнули жгучей ненавистью.

— Майор Танака! — казалось, задыхаясь от радости, выдохнул он. Его обросшее почерневшее лицо перекосила страшная гримаса. — Майор Танака!

Танака от неожиданности и жуткого вида заключенного отступил к двери и пристально всмотрелся в его лицо:

— Господин Гурым! — В одно мгновение лицо Танака преобразилось. Он вспомнил этого верзилу, убившего Хрулькова, свои злоключения, наконец, отстранение от должности — все это вызвало в душе сжигающую ярость к этому приподнявшемуся полутрупу. — Зивой? Господим Гурым! — приближаясь к Никуле с застывшей сатанинской усмешкой, твердил он.

Казалось, что они вот-вот ринутся друг на друга: массивный, но беспомощный мужик и сухой, собранный майор. Но Танака вдруг резко повернулся к фельдфебелю и что-то резко выкрикнул:

— Приказал застрелить, — шепнул седому китаец. К Гулыму направился фельдфебель.

— Встать сможешь? — спросил он. — Господин офицер приказал перевести тебя в больницу.

— Он не может встать, — грубо ответил за Гулыма седой, подвигаясь ближе к Никуле. — Ему нужен врач.

— Кому нузен доктор? — угрожающе спросил Танака, приближаясь.

— Больному! — спокойно ответил седой, следя за майором.

— Кому нузен доктор! — выкрикнул Танака, ударив седого стеком по лицу.

На секунду от жгучей боли тот закрыл глаза, но в следующее мгновение Танака отлетел в угол, ударившись о стену, грузно осел на пол.

— Бей их иродов, Артем, — хрипел, задыхаясь, Гулым, стараясь дотянуться к майору Танака. Но на полдороге он вдруг судорожно дернулся, вытянул к майору руки и упал.

Зотов выбежал в коридор. Схватив ключи и оброненный фельдфебелем пистолет, он бросился к соседней камере.

— Выходи! Умирать так в бою! — кричал он, распахивая дверь.

От караульной раздалось несколько выстрелов. Артем, не целясь, выпустил пистолетную обойму.

Вдруг в конце коридора звякнуло стекло, и в окно вынырнул тупорылый ствол пулемета. Вдоль коридора хлестнула длинная очередь. Зотов бросился к окну, но сейчас же переломился в пояснице и ткнулся головой в пол.

Утром Киоси и Канадзава вызвал фельдфебель. Это было настолько неожиданно, тем более обоих вместе, что Киоси почувствовал холодок тревоги, а Канадзава слегка побледнел. Еще больше они были удивлены, явившись к фельдфебелю: тот сиял. Обычно это бывало в крайних случаях, или когда фельдфебель встречал свою жертву, или когда был чем-то доволен. Киоси приготовился и к тому, и к другому. Первые же слова фельдфебеля озадачили обоих. Тот приказал Киоси до обеда передать машину своему другу. Полюбовавшись произведенным впечатлением, фельдфебель так же неожиданно сообщил, что Киоси сегодня же вечером должен выехать в Харбин, чтобы сопровождать заболевшего майора Танака в Токио.

До сегодняшнего дня Киоси ничего не слышал не только о болезни майора Танака, но даже о нем самом и считал, что если не насовсем, то надолго расстался со своим господином. Его мучила мысль, что фельдфебель сделал все это нарочно, что после сдачи машины он снова вызовет его и сообщит что-нибудь более страшное.

Только после обеда, когда его вызвали в штаб и потребовали подписку, что в Японии он ни словом не обмолвится ни о своей службе, ни о том, что видел в Маньчжурии, Киоси поверил в свой отъезд.

Из кратких разговоров в адъютантской части он узнал, что майор по каким-то обстоятельствам находится в тяжелом состоянии и направляется на лечение и поправку домой.

— Киоси-сан, — обратился к шаферу сидевший рядом худой солдат с грустным безжизненным взглядом. — Ты знаешь, что моей семье послали извещение о моей смерти. Сходи к моей жене и скажи, что я жив, что это неправда. Скажи, что русские мне ничего не сделали и возвратили в Маньчжурию. Скажи, что здесь меня держали семь месяцев в команде, пока я не согласился стать смертником. Я должен умереть за то, что попал в плен к русским, хотя меня послал к ним Танака, но я еще жив. Понимаешь ты, жив! — уже почти в отчаянии выкрикнул солдат.

— Тише, Васими! — прошептал Киоси. — Я схожу к твоей жене и к твоему брату и все расскажу.

— Что же нам без тебя делать? — вступил в разговор Канадзава.

— Вас семь человек, Сайто, — отозвался, Киоси. — Нужно, чтобы было семьдесят. Я верю, Сайто, что долго так продолжаться не может. В Токио я постараюсь найти тех, кто против войны, против дзайбацу.

Вечером после ухода Киоси на станцию Канадзава доложил дежурному, что хочет опробовать машину, выехал из городка и догнал своего друга.

— Садись, Киоси! Ты три года возил господина, побудь теперь сам господином, — предложил он.

Киоси отрицательно покачал головой.

— Дай я поведу сам, последний раз, чтобы она знала, что слушалась меня, а не майора, — возразил он.

Машина увозила Киоси от ставшего ему ненавистным места, где кровь русских, китайцев смешалась с горем и кровью забитого японского солдата.

На сопке у городка долго маячили тени обнявшихся, неподвижных фигур солдат, словно символ пробуждающейся от дурного сна Японии.

6

В начале 1943 года на Дальневосточном фронте произошли значительные организационные изменения. Прибывшие на Дальний Восток представители ЦК партии и Государственного: комитета обороны нашли нужным усилить фронт свежими войсками, заменить часть командного состава офицерами западных фронтов, развернуть новые формирования. Затронули эти изменения и разведывательную батарею, которую переформировали теперь в дивизион. Командиром дивизиона назначили Рощина, заместителем по политчасти — Бурлова.

Возвращаясь из штаба армии в машине Николаенко, они заметили на дороге бойца.

Сбив на затылок ушанку, тот широко шагал и что-то пел. Боец будто только что вышел со склада вещевого снабжения: на нем была зеленая шинель с иголочки, до блеска начищенные сапоги и новый кожаный ремень.

Когда догнавшая его машина остановилась, он перестал петь, перешел на строевой шаг и лихо откозырял.

— Ко мне! — приоткрыв дверцу, крикнул Рощин.

Боец круто повернулся.

— Рядовой Земцов. Следую из госпиталя в часть! — доложил он и вдруг, узнав Рощина, радостно воскликнул: — Товарищ старший… Простите! Товарищ капитан! Не узнал голоса…

— Здравствуйте, Кириллович, — проговорил Бурлов, выходя из машины. — Дайте, я на вас взгляну, как отремонтировали.

— Здравия желаю! — расплылся в широкой улыбке Земцов. — По всем статьям отремонтировали. Теперь на границу: рассчитаться нужно кое с кем…

— Вы словно из магазина! — пошутил Рощин. — Скрипите, как новый… Садитесь в машину.

— Товарищ старшина побеспокоился — осторожна ставя вещевой мешок в ноги, пояснил Земцов. — Еще когда только начал ходить! В батарейном обмундировании, говорит, в другую часть не направят, и выслал наше обмундирование.

Рощин переглянулся с Бурловым. Федорчук в последнее время был назначен старшиной батареи. К своим новым обязанностям Кондрат Денисович приступил так, словно бы всю жизнь только и делал, что хозяйничал в батарее. Но, выходит, многого еще не знали ни комбат, ни его заместитель о старшине.

Земцов жадно расспрашивал о жизни на батарее.

— Что у вас в вещмешке гремит? — поинтересовался Бурлов, когда машину подбросило на ухабе, и боец испуганно подхватил свое имущество на руки.

— Да, гремит… Подарок вычислителям, — смущенно ответил тот, — а может, и еще кому пригодится. Одеколон продавали, а я его и купил.

— Целый вещмешок? — удивился Бурлов.

— Маленько не полный — не было более.

— Вот здорово! — рассмеялся Рощин. — Где же вы столько денег взяли?

— Да… взял, — неопределенно ответил Земцов. — И домашние целы были, и в армии все копил, тратить некуда… Думал, после пригодятся.

Так Земцов очутился снова на батарее. А следом за ним возвратился через несколько дней и Варов. Он спрыгнул с остановившейся у землянок автомашины.

— Смотрите, Петя Варов! — обрадованно воскликнула заметившая его первой Сергеева. — Из госпиталя возвратился!

— Петр! — крикнул вышедший из блиндажа Рощин.

Варов медленно направился к нему?

— Демобилизованный боец Варов! — с горечью представился он. — Отчислен после японского плена…

— К чему это, товарищ Варов? — остановил его Рощин.

— На шесть месяцев домой, — дрогнувшим голосом пояснил Петр. — Какой у меня дом? Товарищ капитан, упросите генерала, нельзя мне из армии.

7

Собираясь идти в миссию, Тураева надела элегантное черное платье, поправила растрепавшиеся локоны и присела к туалетному столику. В зеркале она увидела похудевшее, томное лицо…

— Татьяна, бедная Татьяна, — рассмеялась она, сжимая руками смуглые щеки. — О нет! Скорее коварная Тамара, — сверкнула Вероника глазами.

Подперевшись рукой, Тураева задумалась. Вспомнила Сабурово, постоянный холодок страха, ветхий барак, общие бани — брезгливо поморщилась.

…После возвращения из Уссурийска чувство тревоги за жизнь обострилось у Тураевой. Со службы она стала уходить только поздним вечером, удостоверение личности и блокнот Зудилина спрятала не как обычно — в матраце, — а в захламленном коридоре. От «работы» она почти совершенно отказалась. И все же какое-то подсознательное чувство подсказывало, что кольцо вокруг нее сжимается.

Но к ее счастью, через несколько дней у нее появился Жадов.

— Сволочи, — делают переходы совсем невозможными, — ругался он. — Границу пришлось одолевать у чертей на куличках — в районе Вяземской. Шесть дней сюда добирался… Что слышно о провале Белозерского?

— Он возвратился? — удивилась Тураева.

— Нет. Убили, — тихо ответил Жадов и, бросив открыто враждебный взгляд на Веронику, добавил: — Вас генерал Янагита вызывает в Харбин. Во Владивостоке явитесь к японскому консулу вот с этим, — Жадов подал ей сложенный в несколько раз лист.

И вот она снова в Харбине. В доме главнокомандующего белогвардейскими отрядами Вероника чувствовала себя превосходно. Впервые она появилась в этом особняке полмесяца назад в сопровождении начальника японской военной миссии.

— Это есть дочь из знатной русской фамилии. Ее родители убиты большевиками, — пояснил генерал главкому. — О-о, мы не можем оставить это без внимания! Теперь она будет ваша дочь, — приказал он Кислицыну и не спеша успокоил: — У нее будет наследство, получит она его, когда выйдет замуж.

На этом удочерение закончилось, Кислицын понял, что японцам нужно иметь у него своего агента, и смирился, возненавидев «дочь». В обществе о прошлом Тураевой ходили довольно фривольные анекдоты.

Постоянные провалы на Приморском направлении резидентов и засылаемых с разовыми заданиями агентов всерьез встревожили разведотдел Квантунской армии.

Веронике предложили установить, кто среди причастных к секретным заданиям эмигрантов работает на русских. Что это так, японцы почти не сомневались.

Тураева тоже не сомневалась, что кто-то уже следит и за ней.

Окончив туалет, Вероника надела шляпку, опустила вуаль, взяла перчатки. Положив в сумочку маленький пистолет, она еще раз взглянула в зеркало.

В приемной миссии Тураеву любезно встретил капитан Маедо, с которым она была знакома, уже несколько лет. Его подчеркнутая предупредительность насторожила Веронику.

— Генерал сейчас занят, — поклонился он.

Тураева откинула с лица вуаль и села к столу.

— Как вы себя чувствуете? — осведомился капитан, отодвигая от посетительницы бумаги?

— Превосходно, — безразлично отозвалась Вероника.

Офицеру больше, нечего было спрашивать, а Тураевой — рассказывать. Он углубился в папку с бумагами с надписью «На доклад». Незаметно следя за ним, Вероника вдруг заметила на одном листе свою фамилию и сверху надпись: «Проверено, подтвердилось». «Что это может быть?» — подумала она, считая перекладываемые капитаном листы.

— Вы, кажется, интересуетесь бумагами? — спросил капитан, обдав ее холодным взглядом.

— Допустим! — спокойно взглянула ему в глаза Тураева. — И вы покажете, то, что касается меня.

От неожиданности капитан приподнялся и потянулся к телефонной трубке.

— Вы этого не сделаете… Опустите руку! — приказала Тураева. — Вам так же дорога жизнь, хотя вы и получаете за нее доллары через полковника Свенсона…

— Замолчите!

— Я надеюсь, мы расстанемся друзьями? — не уступала Тураева.

— Я вам заткну рот! — прохрипел капитан.

— Меня не так уж легко убрать. О вашей двойной игре знает еще одно лицо. Завтра же все будет известно вашему шефу.

Офицер расстегнул ворот кителя и вытер пот.

— Стали известны ваши связи с американской разведкой, — прошептал он, косясь на дверь кабинета. — Есть подозрения, что через их агентуру русские узнают о секретных акциях в Маньчжоу-Го.

— Уничтожьте эту бумагу.

— Невозможно.

— Слушайтесь, или разделите мою судьбу.

Капитан лихорадочно прошептал:

— Надо назвать кого-нибудь из русских агентов, обязательно назвать… Тогда остальное все отпадает. Приморским направлением в Харбине занимаются трое: Карцев, Долгополов и Ермилов. Ермилова никто терпеть не может, к тому же он часто бывает на границе…

— К нему на этих днях заходил полковник Свенсон, — быстро проговорила Тураева. — Ему он назвался Ремером. Тот его выгнал…

Дверь кабинета медленно раскрылась, и на пороге показался начальник военной миссии.

— Прошу, мадемуазель Тураева!

* * *

После встречи с принцем Такеда полковник Ермилов больше месяца провел в разъездах. Он кочевал с одного оперативного направления на другое, переформировывал отряды, снимал неугодных японцам командиров и согласовывал тактическое подчинение. Домой полковник возвратился только в канун крещения похудевший, разбитый, подавленный перенесенными за это время унижениями. Но в Харбине его ожидали невеселые новости. Во-первых, болезнь дяди, во-вторых, — и это уже было хуже всего — Кислицын сунулся к Умедзу с предложением переформировать отряды в партизанскую армию и бредовыми планами партизанской войны на территории Дальнего Востока.

«Старик совсем выжил из ума, — мрачно думал Ермилов, собираясь к Кислицыну с докладом. — У японцев своих планов достаточно, да побаиваются русского кулака. Немцы огнем и мечом к Москве-матушке дорогу пробивали, да пришлось напопятную. Вроде Наполеона… Что бы я делал сейчас, если бы остался в России? Спокойно наблюдал бы, как немцы разрушают Петербург?.. И в это время мы находим нужным помогать японцам? За то, что попали в опалу у коммунистов… Не был ли Петр Великий коммунистом? При нем тоже были в опале… К черту эту тарабарщину!»

Полковник встряхнул головой, отгоняя сумбурные мысли, нехотя застегнул шинель, низко надвинул фуражку и вышел на улицу. Подозвав подвернувшегося извозчика, приказал опустить верх коляски.

Шел снег. Он падал большими хлопьями. Цепляясь за ветки оголенных деревьев, разукрашивал их белыми пушистыми соцветиями. Пробившиеся вниз, кружили в хороводе, медленно оседая на землю. Во всем этом была какая-то угнетавшая Ермилова бездумность, расслабленность, пустота.

В особняке Кислицына первым встретил его Долгополов. Князь тоже выглядел, мрачно, даже меланхолично.

— Мерзкая погода, светлейший, — бросил Ермилов, передавая подоспевшему казаку, выряженному в белую черкеску, фуражку и перчатки. — Душу тревожит. В такую погоду хочется выть волком. Превосходительнейший в кабинете?

Долгополов отрицательно мотнул головой и, оглянувшись, шепнул:

— Приступ психастении после встречи с генералом Умедзу.

— И ты, князь, не соизволил предупредить эту затею? — недовольно заметил полковник, — Японцы и так обозлены. Зачем их дразнить всякими химерами?.. Черт знает, что там эта старая рухлядь нагородила? Ему подыхать, а нам еще жить с ними.

Долгополов пожал плечами.

— Он подрядчик, а мы подручные.

— Тоже меланхолик, — рассердился, Ермилов. Не стреляться ли снова задумал? — насмешливо спросил он.

— Нет, стреляться я не буду, — после большой паузы ответил Долгополов. — Кишка тонка у нас для этого. Кормлюсь и ладно. А откажут, тогда на Натали Карцевой женюсь…

— Н-а Натали?.. Ты же знаешь что японцы паслись на этом поле.

Выйдя замуж, она очистится от грехов. Ничего не поделаешь… — усмехнулся князь. — Зато мне кусок хлеба обеспечен. Если бы у меня было тысчонок сто долларов, укатил бы я от вас к дьяволу, в Америку, — мечтательно добавил он. — Да… Начальник военной миссии приказал сказаться, как только, появишься.

Не снимая шинели, Ермилов направился в комнату начальника охраны главкома к телефону.

— Я буду у Вероники — крикнул ему вслед Долгополов.

Тураеву князь нашел в библиотеке, в ярком японском хаори и узких облегающих брюках. Скучно сидя у книжного шкафа, Вероника вынимала одну за другой толстые и тонкие книги и небрежно полистав, бросала в сторону. При входе Долгополова она даже не оглянулась. Князь поцеловал ее в открытую шею. Тураева медленно подняла лицо и улыбнулась.

— Что за нежности, князь! Каким ветром вас занесло?

Скучающим.

— Вроде бы? А Натали Карцева?

Сердцу не прикажешь, — прошептал князь, обнимая Веронику.

— Вроде бы? — засмеялась та, не уклоняясь.

Услышав тяжелые шаркающие шаги за дверью, она медленно освободилась из объятий и погрозила князю: — Ты редкий, но беспокойный, визитер.

— Зов сердца, ответил Долгополов, также прислушиваясь к шагам. «Кажется, старик поднялся?» — подумал он.

Но к великому удивлению обоих, в комнату медленно вошел Ермилов. Он был все так же в шинели, без фуражки. Скользнув отсутствующим взглядом по библиотеке, полковник тяжело опустился на диван. Вероника вначале подумала, что Ермилов пьян. Но, всмотревшись в бледное, холодное лицо, поняла, что ошиблась. «Значит Маедо. Очевидно обошелся только им», — подумала она, предусмотрительно отходя к дверям.

— Что случилось? — тревожно спросил Долгополов. Ермилов молчал.

Полковник! — выкрикнул Долгополов, — Я вас спрашиваю, что случилось?

— Я обвинен в шпионаже против Японии. К четырем часам мне велено явиться в жандармерию. После этого срока — считаюсь вне закона.

— Что же здесь особенного? — неестественно рассмеялся Долгополов. — Объяснишь…

— Особенного ничего, — перебил его Ермилов. — В лучшем случае — пытка и смерть, в худшем — лагерь «Хогоин», унижения, пытка и смерть.

— Что за сумасбродство? У них не может быть никаких улик, — Неуверенно возразил Долгополов!

— Они в них и не нуждаются, мой друг. Меня просто поставили в известность, что я большевистский агент и через час должен назвать все связи и явки, — пояснил Ермилов глухим безжизненным голосом.

— А-а… А меня не спрашивали? — пробормотал князь помертвевшими губами.

— На тебя ничего не донесено… Ну что же, будем жить эти сорок минут? Прикажите, Вероника, водки за упокой души.

Тураева быстро вышла.

— Это ведь несерьезно. Не может, быть, чтобы они вот так начали с нами расправляться! — истерически закричал Долгополов. — В крайности, нужно бежать, скрыться!

— Глупо думать, что тебе или мне можно скрыться, князь ты мой прекрасный! — отозвался Ермилов.

— Неправда. Переодеться, загримироваться… Наконец, здесь они не посмеют обыскивать…

— Они и не станут этого делать: старик сам выдаст меня, — обозлился полковник. — Нам чужда гуманность. Наш удел — пресмыкаться.

Появившийся слуга поставил на стол поднос и принялся расставлять приборы.

— Иди! — сердито бросил князь.

Привыкший ко всему, слуга поклонился и исчез. Ермилов взял с подноса бутылку с водкой, налил полный стакан и осушил его залпом?

— Вот он — огонь, которым мы почти четверть века подогревали свою страшную ненависть. К кому? К большевикам? — Ермилов, сморщившись, тряс головой. — Мы убивали людей и говорили, что убиваем большевиков. Мы травили детей и говорили, что травим большевиков. Мы взрывали мосты, туннели, поезда и говорили, что взрываем большевиков. И мы знали, что большевиков — три-четыре миллиона, а людей в России — двести миллионов. Мы. — русские? — он неестественно хохотнул. — Мы — русские! Мы из-под русских… Большеротые жадные кукушонки, выброшенные из гнезда.

Долгополову стало жутко. «Бежать… бежать… Только бы деньги! Только бы…» — в отчаянии думал он.

— Принеси, князь, еще… одну бутылку… последнюю, — взглянув на часы, вяло попросил Ермилов совершенно трезвым голосом.

Долгополов кивнул и вышел. Не успел он отойти от дверей, как сзади раздался выстрел:

8

Затишье на границе наступило как-то сразу. Японцы вдруг притихли, потом исчезли в одну ночь. Пограничная полоса опустела, снежная пелена лежала на ней непривычно свежей, нетронутой. Но Рощин боялся верить, что враг отступил, а не притаился. Он все так же заставлял разведчиков сутками не спускать глаз с «мертвой» полосы, был строг ко всем упущениям бойцов.

Как-то осматривая хозяйство вычислителей, Рощин расслышал вдруг, в приборе еле различимые захлебывающиеся звуки.

— Кто проверял прибор? Когда? — беспокойно спросил капитан.

— Вчера, командир взвода, — прибористка испуганно встала.

— Я не проверяла вчера, — смущенно возразила Валя. — Последний раз проверяла десятого.

— Сегодня шестнадцатое. Шесть дней. Промежуток небольшой… А вы зачем докладываете неправду? — обратился Рощин к прибористке.

— Я думала, что товарищ младший лейтенант проверяла, — шепотом ответила та и неожиданно расплакалась. — Я думала — для младшего лейтенанта лучше будет.

— Своеобразное понимание товарищеской взаимовыручки, — рассердился Рощин.

Валя села к аппарату. Результат проверки испугал ее: прибор давал большую ошибку. Контрольная запись последней ревизии показывала, что аппарат тогда был в порядке.

«Что случилось?» — мучительно думала Валя, ловя на себе чужой, осуждающий взгляд Рощина.

Торопливо отдав девушкам необходимые распоряжения, она вышла из каземата, забралась в крытую машину и дала волю слезам. Прикусив до боли нижнюю губу, Валя часто всхлипывала и быстро, словно боясь постороннего взгляда, вытирала глаза. Как могло случиться, что прибор стал врать? Этого не могло произойти без причины. Значит, неосторожность?.. Всего несколько дней назад прибор был верен. И вот тебе! Сколько дней работы пошли насмарку!

Печальные размышления Сергеевой прервала Анастасия Васильевна. Она привела смущенную и растерянную прибористку.

— По вашему приказанию явилась! — пробормотала девушка привычную фразу.

— А я вас не вызывала, — Сергеева всхлипнула.

— Ой, товарищ лейтенант! Валечка! Что я наделала? — прибористка, спрятав лицо в Валиных коленях, горько заплакала.

— Ну, это, уж совсем, ни к чему! — сердито заметила Анастасия Васильевна.

— Помните ту ночь, когда японские самолеты нарушили границу и бросали деревянные бомбы? — немного успокоившись, заговорила девушка. — Кто-то от дверей крикнул: целым полком летят! Я выключила прибор, и тоже побежала смотреть. Сперва прошмыгнула тройка разведчиков. Потом звеньями средние бомбардировщики. Первое звено отпикировало на Волынку, а остальные продолжали углубляться на нашу территорию. Товарищ младший лейтенант Новожилов подал команду: «Закройсь!» Я вернулась к прибору, а на нем вот такой кусок земли. Наверное, обвалился с потолка, — продолжала прибористка, постепенно успокаиваясь. — Я убрала и включила прибор. Он вначале вроде забарахлил, а потом — наладился. Да разве услышишь его ухом? Это только товарищ капитан может. Я хотела доложить вам сразу и забыла, закричали: наши летят! Я снова выключила прибор и как дура выбежала смотреть. Вот и все. А сегодня, когда капитан спросил, я все поняла. Думаю, подвела командира взвода, — прибористка тяжело вздохнула.

В землянке притихшие бойцы встретили Сергееву виноватыми взглядами.

— Ну что, девушки? Вам унывать нечего, — проговорила Сергеева. — Виновата в этом я, получу взыскание или еще что там.

— А почему она так сделала? — зашумели девушки. — Сегодня один соврет, завтра другой, а там третий напутает и не скажет — как тогда работать? Поставим вопрос на комсомольском собрании! — заключила Соня Давыдова.

— Правильно! Почему капитан сразу заметил, а та сидела пять дней и не могла догадаться?

В землянку медленно вошел Петр Варов. Он был бледен, глаза его лихорадочно поблескивали. После того, как было получено разрешение оставить его при части, Рощин назначил Петра связистом и временно запретил посылать на передовой пункт.

— Что же вы натворили, д-дивчатки! — сказал он, присаживаясь. В последнее время он при волнении стал заикаться. — Это з-значит: мушку с-сбил — и с-стреляй по врагам? Да? Вы понимаете, что это значит? Они радуются каждому нашему несчастью, малейшему промаху. А твоя н-нерадивость помогает им радоваться, — зло посмотрел он на прибористку. — Упало, ударило, з-забыла! Они не забыли убить Рязанцева, Федина, Митченко, с-сотни. Да как же вы после этого можете говорить з-з-за… з-з-за…

— Успокойся, успокойся, Петя! — не стесняясь подруг, обняла его за плечи Соня. — Мы строго обсудим и накажем. Правда-правда!

Петр ласково взглянул на Соню и улыбнулся.

Поздно вечером Сергееву и Давыдову вызвал Бурлов.

Когда Валя доложила, почему работа прибора нарушилась, он задумался.

— Обязательно надо сделать навес над прибором. А то может быть и хуже: артиллерия трахнет — земля подпрыгнет, и не только комья полетят. И прибор нужно проверять, по-моему, чаще.

— Товарищ капитан, Давыдова дельную вещь предлагает. Хотя усовершенствование приборов инструкцией и запрещено, но это необходимо: надо включить в пульсатор отдельный вольтметр, малейшее изменение напряжения видно будет, как в зеркале. Тогда и проверять не надо.

— Это и в самом деле хорошее предложение. Через часок придет капитан Рощин, посоветуюсь с ним. Ну что же, если ко мне вопросов мет, можете идти. А про этот случай вам, товарищ Сергеева, придется доложить коммунистам, а Соне — на комсомольском собрании. Это не для острастки, а чтобы и другие лишний раз посматривали на свое рабочее место, проверяли. Случай нехороший.

От Федора Ильича Сергеева зашла в землянку накинула шинель и, чувствуя на себе взгляды подруг, вышла. Ей хотелось побыть наедине, разобраться в мыслях. Вечер дышал уже весенней ласковой свежестью. Деревья и кусты потемнели, и на редких проталинах пробивалась чуть заметная прозелень. Покой пробуждающейся природы только изредка нарушали то призывной крик фазана, то посвистывание ободренного теплом гуляки-бурундука.

Валя медленно направилась к Волынке. Усевшись на полусгнивший пень, она задумчиво смотрела на ноздреватый серый лед.

— Вот вы где! — услышала она позади себя голос Рощина. — Нельзя же так…

Валя вздрогнула и быстро встала.

— Как вы меня испугали, товарищ капитан.

Рощин смотрел на нее вымученным, усталым взглядом Валя все поняла.

— Я и сама не знаю, как могла просмотреть. Анатолий! Ты… — Уткнувшись в его грудь, она разрыдалась.

— Что ты, Валя! — испуганно воскликнул капитан.

* * *

Персональное дело Варова было необычным, и потому Бурлов решил пригласить на комсомольское собрание всех разведчиков, начсостав батареи и пограничников.

Варов сидел на первой скамье. Сжав до боли руки, он смотрел в пол. Петра бил мелкий озноб, и оттого он казался особенно худым и щуплым. Сознание сверлила только одна мысль: «Не попал… Руки дрожат». Варов еще крепче сжимал подрагивающие пальцы.

— Да, они ежедневно убивают наших бойцов, хотя и не воюют с нами… Они причинили Петру, большое горе. Но он не имел права делать то, что сделал. Стрелять так, как стрелял Варов: без войны, из-за кустов, в ничего не подозревающего солдата, значит довершить преступление, — стараясь быть спокойной, говорила Сергеева.

…Варова привел капитан Козырев. Обходя утром границу, он услышал выстрел, донесшийся от ближней сопки. Послав наперерез к границе пограничника с собакой, капитан поднялся на сопку, обнаружил свежие следы, а по ним нашел лежавшего в кустах бойца.

Тот напряженно следил за тренировавшимися на той стороне пограничниками. Японские солдаты скрыто подползали к манекену красноармейца, поднимались и били ножом в спину. Когда очередной солдат встал в рост, лежавший под кустом Варов вскинул винтовку и настолько сосредоточился, что не слышал даже шагов Козырева. Поняв намерение бойца, Козырев в два прыжка очутился около него и успел толкнуть прижатый к плечу приклад к земле. Пуля ушла куда-то вверх. Но эта неожиданность не испугала и не удивила стрелявшего. Он даже не повернул головы. Полежав еще в таком положении, в каком застал его толчок Козырева, он медленно встал, взял винтовку к ноге и повернулся кругом.

— К-красноармеец Варов, — слегка заикаясь, глухо, доложил он, глядя в землю.

— Вы что, расстрел хотите получить? — взбешенно спросил Козырев. — Первым выстрелом что сделали?

— Мимо. Руки дрожат, — ответил Варов и вдруг заплакал бурно, не закрываясь.

Сдвинув брови, Козырев строго сказал:

— Идем домой.

Варов послушно поплелся за ним.

Бурлов выслушал рассказ Козырева, непонимающе взглянул на Варова и неожиданно рассердился:

— Чем заниматься надумал? Член бюро, отличник! Что, мол, дисциплина, пограничный режим, нейтралитет! Вот я какой великой смелости человек!

— Эх, товарищ капитан! Зачем так? — с обидой сказал Варов. — Я не ради геройства… Они отняли все! — и, протянув Бурлову конверт, отвернулся.

…Утром на батарею пришла почта. Новожилову она принесла несказанную радость: нашлась семья. «Мама была в партизанах, а сейчас восстанавливает колхоз», — сообщал сын, побывавший в родных местах. Рощин получил письмо от Курочкина. Между прочим бывший командир батареи сообщил, что набрел на след полковника Мурманского. «После снятия с дивизии на Дальнем Востоке он командовал полком, на фронте».

А в письме, полученном Варовым от односельчан, говорилось, что оккупанты повесили на Базарной площади его отца, инвалида гражданской войны, председателя райисполкома. Кинувшуюся на гитлеровцев четырнадцатилетнюю сестру пристрелили, а мать сошла с ума, бродила ночами по площади вокруг виселицы, звала сына. После освобождения района положили в больницу.

…Сейчас Варов почти не слышал, что говорили комсомольцы. В висках стучало, голоса, доносились глухо и невнятно. Он понимал только одно — его ругают, но раскаяния не чувствовал.

Только когда заговорил Козырев, Варов поднял голову.

— Вот этими руками, — капитан протянул их вперед, — за время службы здесь я отнес на кладбище двенадцать своих товарищей, и мои руки невольно тянутся к оружию. Но мы давали клятву — блюсти интересы Родины. А то, что вы сделали, товарищ Варов, — не возмездие, а слепая ярость. Час возмездия придет. И отвечать будут не японские солдаты, а те, кто воспитал в них звериный шовинизм, ненависть к русским китайцам…

После выступления Козырева наступила, долгое, молчание. Варову никто не предоставлял слово, но знали все, что он не может не ответить.

Собравшись с силами, Петр встал и поднял лицо. Бледное, с детскими подергивающимися губами и широкими чистыми глазами.

Я не отрицаю своей вины… Но в некоторых случаях человек не подчиняется рассудку… — голос Петра звенел, лицо подергивалось. — Я знаю, они истязают наших людей. И не оправдывая себя, скажу, будь проклят тот, кто забудет хотя бы одну каплю пролитой безвинной крови…

На второй день Варова отправляли в армейский госпиталь — перенесенные испытания оказались выше его сил. Старшина Федорчук постарался, чтобы Петр обмундирован был, как положено батарейцу.

Хлопоча вокруг него, Федорчук предложил вызвать кого-нибудь из девчат, хоть бы Соню Давыдову — «подогнать шинель».

— И все-то вам известно, Кондрат Денисович! — покраснел Петр.

Звать Соню не пришлось — она пришла сама.

— Ну, я пишов, скоро наряд инструктировать.

— Какой же может быть теперь наряд? — разоблачил его Варов.

Когда девушка молча взялась за шинель, старшина погрустнел.

— Вы шо же? — недовольно спросил он. — Поцацкалысь и хватэ? Чи у вас настоящая дружба?

Грубоватый голос Кондрата Денисовича звучал неподдельной отцовской грустью.

— Не знаю, товарищ старшина, — первой прошептала Соня.

— У меня нет никого, кроме тебя, Соня… Да вот — Денисович, — взволнованно отозвался Варов.

— Зачем ты так, Петя! — воскликнула Соня.

— А я уйду! Сват из меня поганый… плохой, — проговорил Федорчук.

Но тут показался запыхавшийся Земцов. Получив у старшины разрешение, обратиться к Варову, он заторопился:

— Идем, идем. Где я только тебя, Петр, не искал! Капитан Рощин разрешил сходить на Андреев камень. Хоть издали взглянешь на границу.

За ними направились все свободные от наряда батарейцы. Разведчики поднялись на вершину сопки. Впереди расстилалась «мертвая» полоса: изрытые окопами сопки, оскаленные огромными зубами-надолбами пади, бесконечные ленты просек с дорогами где-то под полутораметровой толщей бетона притаились орудия.

— Вот он — священный рубеж, за который без войны погибли тысячи наших бойцов! — тихо заговорил Варов. — За три года ни одного выстрела через границу. А за чертой ее притаился враг: коварный, жестокий. — Петр был бледен, дышал тяжело и часто, словно ему не хватало воздуха. — Убийцы! — прошептал он, — Неужели они так и останутся безнаказанными?

Смотри, Денисович! — вдруг радостно воскликнул Петр. — На Сторожевой флаг!

На самой вершине Сторожевой сопки, там, где рос вековой дуб, развевался красный флаг. Он веял над кронами деревьев и, казалось, парил в воздухе. От ласковых дуновений ветерка алое полотнище вытянулось вдоль, границы, словно прикрывая ее собою.

— Развевается! — прошептала Давыдова, Федорчук и Варов взглянули на Соню.

— Ты була там? — изумленно спросил Федорчук…

— Я хотела, чтобы он развевался там, где был Петя…

— Вечно будет развеваться! — как клятву произнес Федорчук.

Книга вторая

Стремительный удар

Часть первая

Оперативная пауза

Глава первая

1

Смолянинова Георгий Владимирович встретил на аэродроме.

— Не выдержал? — проговорил Виктор Борисович, пожимая Савельеву руку.

— Соскучился, — отозвался командующий.

В машине долго молчали: Смолянинов, очевидно, собирался с мыслями, Георгий Владимирович, не имея привычки расспрашивать.

Не соображу, с чего и начинать, — словно извиняясь, заговорил первым Смолянинов.

— С фронтовых новостей! — подсказал командарм.

— В том-то и дело, Георгий Владимирович, что о них мало говорилось, — с заметным волнением отозвался Смолянинов. — Да и о чем говорить? Наши войска на Берлин пошли. Некий полковник Клаус фон Штауфенберг покушался на жизнь своего фюрера. Зашел к нему в кабинет, где должно быть совещание, и «оставил» у Гитлера на столе, портфель с бомбой замедленного действия.

— Ну и что?

— Взорвалась! Всех советников наповал, Гитлер уцелел.

— Жаль! — крутнул головой командарм.

— Не совсем! — возразил Виктор Борисович. — Он как-то сказал, что Германии в ближайшие триста лет не суждено уже иметь такого фюрера. Так вот, международный суд и виселица покажут, что Германии не нужен второй Гитлер не триста лет, а вообще.

— Генерала Отта и военного атташе отозвали из Японии не в связи с этим?

— Нет! Эти не смогли убедить Хирохито разделить лавры с Гитлером. Назначили матерых нацистов: послом — Штамера, военным атташе бывшего помощника военного атташе фон Петерсдорфа.

— Неужели до сих пор Япония обнадеживает их? — удивился Савельев.

— Сейчас другой курс. Сигемицу обратился к нашему правительству с призывом принять участие в осуществлении высокой задачи восстановления мира во всем мире, с Иронией пояснил Виктор Борисович.

— Чтобы сохранить Квантунскую армию… — хмуро отозвался Георгий Владимирович и вдруг рассмеялся: Вокруг пальца хотят обвести! — заметив недоумение Смолянинова, пояснил: — Так определил политику империи сегодня один старшина.

— Довольно меткое определение. Что-то подобное высказал и начальник Главпура, — заключил Виктор Борисович и, придвинувшись к Савельеву, полушепотом добавил: — Наше правительство, видимо, денонсирует Апрельский пакт.

Георгий Владимирович долго и сосредоточенно молчал. Не потому, что эта новость оказалась для него неожиданной. Он был твердо убежден, что Япония зарвалась, и это неизбежно. Савельева обеспокоило другое.

— Японские империалисты в своем вероломстве достигли совершенства, — заметил он. — Утонченный авантюризм — их главный козырь в игре.

— Денонсация — не объявление, войны, а крайнее предупреждение, — заметил Смолянинов.

— Оперативная пауза тоже долго продолжаться не может, возразил командарм.

— В ближайшие дни кое-что получим, — пояснил член Военного Совета, — Войска приказано держать на всякий случай в боевой готовности. В Квантунской армии после отставки Тодзио произошли большие изменения.

— Еще бы! — воскликнул Георгий Владимирович. — С времен императора Мейдзи он единственный добился такой власти: премьер-министр, военный министр, начальник генерального штаба, министр вооружений, руководитель всей японской промышленности.

— Вот, вот! Теперь он без власти. Новый военный министр фельдмаршал Сугияма приказом № 1 уволил Тодзио в запас!

— Взял реванш! — рассмеялся командарм. — Его же Тодзио в прошлом году снял с должности начальника генерального штаба!

— Сейчас начальником генерального штаба Умедзу, — сообщил Виктор Борисович.

— Умедзу? — удивился Савельев. — А главнокомандующим Квантунской армией кто назначен?

— Генерал Ямада!

— Ямада? — переспросил Георгий Владимирович. — Барон Ямада! Орешек крепкий!

— Знаешь?

— Слышал! Под стать Умедзу. Еще в русско-японскую войну получил орден за взятие Ляряна. Потом командовал Третьей армией, возглавлял экспедиционные войска в Китае, был генеральным инспектором по обучению войск. Сейчас член Высшего Военного Совета. Орешек крепкий! Чтобы его раскусить…

— Думаешь, не найдутся зубы? — иронически спросил Смолянинов.

— Найдутся! Только нужны, крепкие, — задумчиво отозвался Савельев. Помолчав, спросил: — Как думаешь, есть необходимость собирать Военный Совет?

— По-моему, незачем. Состояние войск известно. Вызовем по очереди командиров дивизий, толком разберемся в некомплекте. Командующему артиллерией, пожалуй, стоит приказать собрать командиров частей.

* * *

Генерал Николаенко явился на совещание в полной парадной форме, при орденах. Его гладко выбритое лицо хранило загадочную озабоченность.

— Минуточку оперативной паузы, — объявил он и принялся раскладывать перед собой густо исписанные листы. Окончив подготовку, командующий артиллерии внимательно осмотрел присутствующих и торжественно проговорил:

— Покорнейше прошу доложить о состоянии вверенных вам частей. Начнем, начнем… Прошу вас… товарищ Рощин, — заторопился он.

— Дивизион в полной боевой готовности, товарищ генерал! — отрапортовал Рощин.

— Нет, нет, нет, батенька! Подробненько, подробненько! Развернуто! Что же вы так: бой в Крыму, все в дыму? Не годится! — Даже испугался Николаенко. Капитан виновато усмехнулся и придвинул к себе лежавшую перед ним тетрадь. Он доложил об укомплектованности дивизиона людьми, автомашинами, оружием. Командующий артиллерией временами что-то записывал.

— В каком состоянии экипировка солдат? — неожиданно спросил он.

— В соответствии с указанием штаба тыла, — с заметным замешательством доложил Рощин, тяжело вздыхая. — Срок вышел, — но обходимся.

— Отвыкли, батенька, просить и жаловаться! — с умильной улыбкой обратился Николай Константинович к начальнику штаба На днях получите все новое.

Тему «Разведка в наступлении» отрабатывали? — спросил он капитана.

— Отрабатываем, товарищ генерал! Взрывчатки и боеприпасов маловато отпустили, — уже с явным расчетом на щедрость командующего артиллерией посетовал Рощин.

— Начальник артснабжения, выдайте сколько ему нужно. В кои годы собрались… гм… гм… Э-э! Минуточку, минуточку! — хитровато смутился он и сейчас же воскликнул: — Просите! Просите все необходимое!

— Мне бы Комплект резины для автомашин. С начала войны не получал! Горючего килограммов триста, телефонного кабеля километров двадцать, — неуверенно проговорил Рощин.

— Ага, батенька! Аппетит приходит во время еды! — довольно заключил генерал. — Начальник тыла, удовлетворите, удовлетворите.

Неожиданная щедрость командующего изумила командиров частей. Еще недавно генерал Николаенко вот так же придирчиво изыскивал резервы для фронта, обиженно выговаривал за каждую просьбу. Теперь он с таким же усердием старался оделить всех… Было похоже, что в его руки попали несметные, запасы военного имущества.

Николай Константинович терпеливо и Внимательно выслушивал просьбы офицеров и здесь же отдавал распоряжение своим заместителям.

В конце совещания он хитровато прищурился, чему-то улыбнулся и внушительно проговорил:

— К первому апреля, товарищи, офицеры, ликвидировать подсобные хозяйства. Скот сдать ближайшим колхозам… весь личный состав возвратить в строй. Отпуска и командировки воспретить. В школах и учебных подразделениях провести внеочередной выпуск: достойным присвоить звание, остальных отправить в подразделения на ефрейторские должности… и, выдержав паузу, раздельно добавил: — Части привести в полную боевую готовность…

* * *

От командующего Рощин вышел возбужденный, словно получил у него полсотни недостающих до штата солдат. Шел он стремительно, сбив на затылок ушанку. В полутемном коридоре его остановил Бурлов. Пока Рощин занимался, как говорил Бурлов, «оргвопросами», он успел навестить дочку. Соня от радости прыгала и смеялась, потом принялась допрашивать, почему не приходит мама?

— Жениться нужно! — выслушав его, заключил Рощин.

— Я однолюб! — отшутился Федор Ильич.

— Мать Соне, нужна!

— Уймись, комдив! Без тебя тошно! — недовольно проговорил Бурлов. — Что получил у генерала Николаенко?

— Накладные на полный комплект приборов, которые получить немедленно, и распоряжение быть готовым к маршу.

Заметив недоумение Бурлова, Рощин пояснил:

— И сам ничего не пойму. Бой в Крыму, все в дыму! Ничего, батенька, больше не знаю: армия есть армия, — скопировал он Николаенко. — Может, и в самом деле под Берлин?

— Нет! — покачал головою Бурлов. — Там достаточно сил, чтобы похоронить Гитлера.

2

Господин Штамер, сменивший в Токио генерала Отта, был взбалмошный, болезненно-раздражительный человек. Послом в Японии он был назначен не по расположению к нему министра иностранных дел Германии фон Риббентропа, а по личному указанию фюрера.

Посол часами расхаживал по кабинету, ероша на круглой большой голове редеющий волос, всячески ругал Россию, Японию, бывших приверженцев фюрера короля Румынии Михая, болгарского царя Бориса и других.

Штамер располагал достаточной информацией, чтобы не оценить угрожающего положения империи. С начала кампании армия потеряла около семи миллионов солдат, оставила все занятые в начале войны русские земли, теряла одного за другим своих союзников. И хотя от японского посла в Москве он имел сведения не только о стратегических, но даже о тактических резервах русских задолго до последнего наступления, размеры военной катастрофы, постигшей Германию, изумили его. Тем более, было непонятно пренебрежение начальника штаба вооруженных сил империи фельдмаршала Кейтеля к его информации. Это бесило Штамера.

— Что там случилось? — в сотый раз спрашивал он себя. — Покушение на фюрера… Капитуляция Румынии. Выход из войны Финляндии, Болгарии, потеря Югославии, поражение в Венгрии… Где же конец? — Штамер метался по кабинету, то усаживаясь в кресле, то схватываясь и бегая вокруг стола. — Двести пехотных и танковых отборных дивизий германской армии не могут приостановить наступление! Россия! Россия!

Взглянув на стоявшего у входной двери военного атташе фон Петерсдорфа, посол недовольно спросил:

— Что еще?

— Я не окончил доклад…

— Да-да, продолжайте!

— Я за это время дважды посетил начальника штаба генерала Умедзу. Первый раз он не принял меня, второй раз намекнул, что Россия не настолько ослаблена Германией, чтобы он мог не считаться с Апрельским пактом. При том он заметил, что мы можем просить его, а не требовать… Этот японский Бонапарт круто берет!

Штамер изумленно смотрел на подполковника, потом снова заходил по кабинету. Казалось, стены давили его, и он быстро отталкивался от них.

— Япония начинает повелевать великой Германией! — раздраженно выкрикнул он, усаживаясь в кресло. — Время, время! Включите радио, — приказал посол, взглянув на часы.

Подполковник Петерсдорф бесшумно приблизился к приемнику.

«На центральном участке фронта наши войска приостановили продвижение. Русские несут огромные потери».

— Выключите! — грубо крикнул Штамер. — Что делает наша армия, я знаю и без служб информации. Включите Россию!

Фон Петерсдорф принялся за настройку приемника. Из репродуктора вырвалась еле различимая русская речь. Постепенно она усиливалась, крепла, становилась понятной Штамеру.

«…Пакт о нейтралитете между Советским Союзом и Японией был заключен апреля года, то есть до нападения Германии на СССР. С того времени обстановка изменилась. Германия напала на СССР, а Япония, союзница Германии, помогает последней в ее дойне против СССР. Кроме того, Япония воюет с США и Англией, которые являются союзниками Советского Союза. При таком положении Пакт о нейтралитете между Японией и СССР потерял смысл. И продление его стало невозможным.

В силу сказанного выше и в соответствии со статьей третьей упомянутого Пакта, предусматривающей право денонсации за один год до истечения пятилетнего срока действия его, Советское Правительство настоящим заявляет правительству Японии о своем желании денонсировать Пакт от 13 апреля 1941 года…»

— Зачем выключили? — не поворачивая головы, спросил Штамер, когда в его сознание ворвалась музыка.

— Я не выключал, господин посол! Передача окончена, — пояснил фон Петерсдорф.

— Как окончена? Все? — удивленно взглянул он на подполковника.

— Все! — недоуменно пожал плечами Петерсдорф. Посол был и в самом деле удивлен. Он был твердо уверен, что в конце этой ноты прозвучат слова: «Война Японии!» Но этого не случилось. И в этом чувствовался приговор Германии, неумолимый и окончательный.

«Но Япония тоже идет по пути… Как чувствует себя генерал Умедзу?» — со злой иронией подумал он и вдруг нервно рассмеялся. Петерсдорф с изумлением смотрел на посла.

— Теперь начальник генерального штаба может смело помогать нам, не опасаясь нарушить Апрельский пакт! — задыхаясь, проговорил посол

Приступ смеха был длителен. Подполковник начал опасаться за рассудок посла, но тот так же неожиданно умолк.

— Звоните… Немедленно звоните премьер-министру и предупредите, что я буду у него через полчаса, — все так же нервозно проговорил он.

Фон Петерсдорф подошел к телефону и снял трубку:

— Господин полковник Тамура? Говорит подполковник фон Петерсдорф. Прошу доложить премьер-министру, что через полчаса у него желает быть господин посол. Жду…

Штамер поднялся и подошел к подполковнику.

— Слушаю! Что-о-о? — фон Петерсдорф отдернул трубку от уха и испуганно взглянул на посла.

— В чем дело? — спросил Штамер.

Фон Петерсдорф раскрыл рот, но не издал ни единого звука. -

— Я вас спрашиваю, в чем дело? — взревел посол, вырывая у подполковника трубку.

— Полковник сообщил, что премьер-министр сегодня не может вас принять, — побледнев, ответил Петерсдорф. — Он собирается выехать на курорт в горах Хаконэ к советскому послу…

* * *

На второй день Штамера принял не премьер-министр генерал Койсо, а министр иностранных дел Сигемицу. Постукивая протезом, этот одиозный старик любезно заявил ему, что премьер после встречи с русским послом заболел, и пригласил к себе. Его невозмутимость раздражала Штамера.

Выслушав довольно сумбурную речь посла, Сигемицу долго оставался неподвижен. Штамер подумывал уже, не уснул ли тот, как министр, тяжело опершись на стол медленно встал и, зачем-то отвесив послу низкий поклон, снова опустился в кресло.

— Япония остается, господин посол, единственно последовательным союзником Германий, — объявил он загробным голосом, из чего Штамер сделал вывод, что его пылкая речь не произвела на министра желаемого впечатления. — Его величество — император Японии прилагал и прилагает все усилия, чтобы оградить вашу страну от возможных бедствий. Еще в апреле прошлого года Япония поставила перед Москвой вопрос о посылке нашей миссии для выяснения условий возможного мира между Советским Союзом и Германией.

— Мой фюрер никогда не согласится на мир с Россией при любых условиях! — почти выкрикнул Штамер

— Тем не менее, господин посол, — утвердительно качая головой, продолжил Сигемицу. — Его величество — император Японии настоятельно рекомендует фюреру; прийти к взаимопониманию между Германией и Россией!

Сигемицу снова так же тяжело поднялся и снова отвесил низкий поклон Штамеру, давая понять, что разговор окончен.

— Ваше превосходительство, — мрачно обратился к нему посол. — Но каковы ответные меры империи на денонсацию Апрельского пакта о нейтралитете между Японией и Россией?

— Советский посол поставлен об этом в известность, — уже сухо заключил Сигемицу.

* * *

Генерал Тодзио узнал о денонсации пакта от Умедзу. В тайниках его души вспыхнула надежда, что армия потребует его возвращения, государь вынужден будет о этим согласиться. О-о! Тогда берегитесь! Адмирал Окада, маркиз Кидо, принц Коноэ мысленно перечислял он своих врагов.

Приблизившись к открытому окну, Тодзио скрестил по-наполеоновски руки и долго смотрел на притихшую затемненную столицу. Сейчас она казалась уснувшей покорной. Но это внешнее спокойствие обманчиво. Где-то за плотно занавешенными окнами особняков шепчутся его враги. Во мраке императорских апартаментов, точно сова в дупле, погруз в своем кресле маркиз Кидо. Закрыв глаза, он время от времени шушукается с летучими мышами его противников. В резиденции премьер-министра решается судьба кабинета Койсо. Генерал Умедзу обещал держать его в курсе событий. Если государь утвердит отставку, тогда нужно быть решительным. В прошлой игре он сделал всего один неверный ход, и это привело его не только к отставке, но принудив его вообще устраниться от власти.

…Три года Хидеки Тодзио не только управлял, империей, но и боролся с теми, кто вставал на его пути. Для возвеличения династии он сосредоточил в своих руках власть, которой до него в империи не имел ни один государственный деятель.

В июле агенты осведомительного отдела донесли ему о заговоре в военно-морских кругах. Заговор возглавил опасный семидесятилетний адмирал Окада. Он хотел добиться отставки Тодзио и занять пост премьера. «Безумный старец!» — Заговорщики уже тогда верили в проигрыш войны Германией, допускали возможность поражения империи англо-саксами, забывали, что продвижение на север опаснее войны на Тихом, океане. Пока флот не испытывал горечи полного поражения, Окада намеревался ценою бесчестья и уступок заключить перемирие на Тихом океане и толкнуть Квантунскую армию на Россию. Адмиралы рассчитывали на помощь Америки. Император верил им.

Премьера тогда поразило и то, что в заговоре участвовали близкие ему министры, даже его друг. Киси.

Тодзио тогда решил наступать, а не защищаться. В полночь он явился во дворец к лорду хранителю печати маркизу Кидо.

— Маркиз Кидо, я имею данные, что флот не хочет продолжать войну, — резко объявил он. — Если это так, армия подчиняется его желанию. В конце концов, не армии, а флоту приходится воевать с Америкой. Готов подать в отставку, если имеется в виду подающий надежды адмирал.

Он пристально смотрел в глаза маркиза. Но Кидо, казалось, остался совершенно безразличен к его словам. Он незначительно приоткрыл глаза и, скрестившись с ним взглядом, скрипуче и тихо проговорил:

— Позволю напомнить, генерал Тодзио, изречения храбрых воинов: «Прежде всего, заставь быть сдержанным себя, затем — своих друзей и, наконец, своих врагов». Эти три истины, тесно связанные между собою, дадут блеск имени победителя.

— Если это произойдет без моего согласия, маркиз Кидо, армия может сделать переворот, — не удовлетворившись уклончивым ответом, предупредил он.

— Значит, это не должно произойти без вашего согласия, генерал Тодзио, — после большой паузы ответил маркиз. — Эти вопросы решает божественный император и совет старейших государственных деятелей империи.

Тодзио понял, что Кидо не сказал заговорщикам ни да, ни нет.

— Маркиз Кидо, — снова заговорил Тодзио. — Прощу, доложить его величеству, что я решил реорганизовать свой кабинет; включить в его состав двух адмиралов.

— В настоящее время все озабочены не реорганизацией кабинета, а тем, все ли в порядке с организацией верховного командования, — возразил маркиз. И, прицелившись к Тодзио, спросил: — Кого из адмиралов вы намерены включить?

Хотя бы адмирала Ионаи и… — заметив в глазах Кидо блеск, Тодзио умолк. Он опасался полностью раскрывать свой план этому двуликому «Янусу».

— Хорошо! Завтра я доложу его величеству ваше уверение, генерал Тодзио, — обещал Кидо, склоняя голову.

Тодзио тогда не знал, что когда он ушел, из боковой комнаты вышел сутулый, плотный адмирал.

— Маркиз Кидо, — быстро и горячо заговорил он, — вы должны склонить всех старейших государственных

деятелей подписать меморандум его величеству с требованием немедленной отставки Тодзио.

— Нет! — после минутного раздумья покачал головой Кидо. — Как тайный советник государя, я не могу участвовать в этом. Я имею основания опасаться, что Тодзио в этом случае выполнит свою угрозу — устроит переворот. За ним армия, — маркиз умолк. Лицо его снова стало непроницаемым. Когда он заговорил, его голос был похож на шепот. — Но премьер дал божественному императору обещание, что в состав его кабинета войдут два адмирала. Одного из них он назвал. Если Ионаи не согласится на это предложение, Тодзио не сдержит данное императору обещание и вынужден будет уйти.

Тодзио написал предложение адмиралу Ионаи. Это была его последняя надежда. Если Ионаи откажется, он не сможет выполнить данное его величеству обещание.

Он закончил письмо словами старой легенды: «Вспомните благородного господина Санио. Когда он ушел от общественной жизни и занялся ужением рыбы, скорбящий за родину самурай напомнил ему: к чему это напрасное времяпровождение, когда страна нуждается в ваших услугах?»

Чуть забрезжил рассвет, он вручил пакет полковнику.

— Немедленно адмиралу Ионаи. Дождаться ответа. Если нужно, оцепите дом: ни одного человека ни к нему, ни от него, — приказал он. Спустившись вниз, он снова выехал во дворец.

При его появлении маркиз Кидо не счел нужным даже открыть глаза. Казалось, он спал, но напряженное выражение лица выдавало его тяжелые мысли.

— За восемнадцать лет эры Сева, эры света и мира — божественный император и его подданные не испытали такой скорби, — намекая на гибель двадцатипятитысячного гарнизона Сайпана, загробным голосом проговорил маркиз. — Я поверг к стопам божественного императора заверения об изменении состава вашего кабинета… Он дал свое высочайшее согласие, — заключил маркиз.

Генерал раскланялся и с тяжелым предчувствием вышел от Кидо.

На Императорской площади в машину ворвалась громкая взволнованная речь. Императорская штаб-квартира передавала сообщение, что доблестный гарнизон острова Сайпан полностью погиб. В этом сообщении премьер прочел свою участь.

В резиденции его ожидал возвратившийся полковник. По выражению лица Тодзио понял ответ Ионаи. Ничего не спрашивая, он прошел к себе. Ему осталось либо немедленно поднять гарнизон столицы и уничтожить своих противников, либо сложить с себя полномочия.

— Пока зеркало моей души не затуманено вашим гнилым дыханием, до тех пор все хорошо! — прошептал он, останавливая взгляд на самурайском мече.

Еще командиром полка токийской дивизии он принял этот меч от отца. Пятнадцать лет он служил ему символом самурайской чести и теперь должен был служить для этого.

— Я должен уйти, такова воля неба… — проговорил Тодзио.

Он оставался спокоен и тверд. Поцеловав меч, опустился на колени лицом к дворцу его величества божественного императора страны, которой он служил честью, разумом и верой двадцать пять лет. На востоке всходило солнце…

Но ему помешал бесшумно, точно привидение, появившийся адъютант. Его лицо было бледно, глаза смотрели умоляюще на генерала.

— Взгляни в свое сердце, в котором живет божество, указывающее тебе и повелевающее тобою, — прошептал он слова учения шинтоизма, опустившись на колени рядом с генералом.

Тодзио вознегодовал, его глаза метнули молнии, но в следующее мгновенье он поднялся и поднял полковника. Бросив меч на постель, он прошел в кабинет.

— Пригласи министров, — распорядился он и опустился в кресло.

Он слишком долго молчал, чтобы успокоить себя. Когда в кабинет вошли министры, Тодзио резко встал.

— Прошу подать в отставку, — объявил он и, не выдержав, выкрикнул: — Киси, предатель ты и Кидо…

Позади послышались твердые, быстрые шаги. Тодзио вздрогнул и резко обернулся. Перед ним стоял генерал Умедзу.

— Правительство Койсо ушло в отставку! — объявил он.

Тодзио резко шагнул к нему. В его глазах сверкнула решительность.

— Но… — сейчас же остановил его Умедзу. — Император утвердил уже премьер-министром адмирала Судзуки. Военным министром назначен генерал Анами.

— Ты? — коротко спросил Тодзио.

— Остаюсь начальником генерального штаба, — ответил Умедзу.

Тодзио безвольно опустился в кресло.

— Но империя будет продолжать войну на Тихом океане, — заверил Умедзу, — И будет воевать с Россией… Скоро будет…

* * *

Генерал Кислицын последнее время чувствовал себя угнетенно. В свое время он получил три ранения и теперь частенько, особенно в ненастье, прежде чем оставить постель, долго кряхтел и болезненно морщился, по теперь его донимали не только физические недуги, но и душевное смятение.

Стремительное продвижение советских войск на всех фронтах, потеря Германией не только инициативы, но и огромной территории, наконец, второй фронт совершенно обескуражили генерала. И хотя поражение немецкой армии уже не являлось секретом даже для обывателей, Кислицын не хотел в это верить. В разговорах он с хитрецой усмехался, щурил водянистые навыкате глаза и многозначительно покачивал головой. Ему казалось, что в катастрофическом отступлении гитлеровских войск скрыт какой-то гениальный военный маневр. Еще день, другой и ставка Адольфа Гитлера изумит мир, но время. шло, слухи доходили все более мрачные, а чудо не свершалось.

За все военные «грехи» Германии Кислицын винил в первую очередь Америку и Англию. Иногда ему даже казалось, что Рузвельт и Черчилль спятили с ума. Сжимая пухлые кулаки, он яростно шептал: «Предатели! Снюхались в Ялте? Я бы вам показал Крым!»

Еще больше он обвинял Японию, хотя вслух и не решался высказывать своих сетований. Вместо того, чтобы ударить в тыл России, империя полезла в драку на Тихом океане. Но не тревога за судьбу России, Германии или Японии, а страх за свою личную судьбу все больше овладевал Кислицыным.

Войдя в кабинет, генерал опустился в кресло и протянул руку к лежавшей на столе стопке бумаг. Первой попалась визитная карточка. Мельком взглянув на нее, отложил в сторону. Но сейчас же, словно что-то вспомнил, снова придвинул и впился сердитым взглядом: «Ремер… Ремер… фон Ремер… Должно быть от этого немца Петерсдорфа. С производством в ранг военного атташе заважничал, сам не соизволил…» — беззвучно шептали его губы. Кислицын нажал кнопку звонка. В кабинет бесшумно, вкрадчиво вошел начальник личной охраны главкома, низкорослый, с сильно изогнутыми ногами, подъесаул Журин. На его тупом безлобом лице отсвечивали зелеными огоньками маленькие глаза.

— Кто вручил карточку?..

— Он сам, — хрипловатым голосом доложил подъесаул.

— Где?

— Здесь, у меня в кабинете.

— Как здесь? — испуганно вскрикнул Кислицын. — Значит, его видели японские сыщики?

Журин обиженно взглянул на генерала.

— Я отвечаю за покой вашего превосходительства. Его никто не видел.

— Пригласи его ко мне!

Начальник охраны вышел. Сейчас же в кабинет проскользнули два казака и спрятались за портьерами по обе стороны двери. Вслед за ними в кабинет вошел сухопарый в черном костюме мужчина. Он остановился, очевидно, ожидая приглашения сесть, но Кислицын не торопился.

— Может быть, генерал припомнит меня? — По-русски, но с акцентом проговорил тот, — Я имель удовольствие состоять при вашем штабе когда-то.

Кислицын, обладавший хорошей памятью на лица, сразу же вспомнил Читу тех лет, когда ой был в ореоле славы.

— Гм… гм… Господин Ремер… взял визитную карточку Кислицын. — Что-то припоминаю… — «Что ему нужно? — подумал генерал. — Ведь они союзники большевиков…»

— Я был при штабе вашей армии в году, когда вы передали нам копию одного документа о японской армии, — уточнил тот.

Кислицын впился в собеседника острым взглядом.

— Но насколько я помню, тогда вы были господином Свенсоном, а не Ремером? — раздельно проговорил он.

— Все меняется, ваше высокопревосходительство, — скривился в усмешке Свенсон.

— Что вам угодно, господин Ремер? — уже жестко спросил генерал.

— Мы люди дела, господин Кислицын, — проговорил Свенсон, доставая портсигар. — Будем говорить в открытую. — Словно проверяя воздействие своих слов, он умолк и пристально посмотрел на Кислицына. Прежде чем явиться к нему, он хорошо изучил его трусливую натуру и поэтому был уверен в успехе.

— Я не думаю, чтобы такой прозорливый политик и предусмотрительный дипломат, как есть ваше высокопревосходительство, не видел бы авантюризма политики Японии. После советской ноты; ее партию можно, считать проигранной…

— Простите, о какой ноте вы говорите? — насторожился Кислицын.

— О денонсации пакта о нейтралитете…

— Как? — вспрыгнул главком. — Россия объявила войну? — выдал он свои сокровенные желания.

— Нет, господин Кислицын, до этого еще не дошло, но… приближается.

— А… а… император как? — все больше костенея, хрипло спросил генерал и поспешно расстегнул ворог, френча.

— Вы имеете в виду императора Хирохито? Он предложил пока Советам ничью, о чем те информировали своих союзников и заверили, что это им не подходит.

— А Германия что?

— О-о, Германия окончательно споткнулась. Не зря же от нее предусмотрительно отказались такие монархи, как царь Борис, принц Петр, король Михай. Больше того, их войска повернули оружие против Германии

Япония этого не сделает, — после долгого раздумья мрачно заключил Кислицын.

— И вы решили разделить ожидаемую ее участь? — с иронией спросил Свенсон.

— На все господня воля, — уклонился от ответа главком. «Так вот что взбесило полковника Хасимото!» — подумал он.

— Не только, господин Кислицын, — возразил Свенсон. — Послевоенный статус ей уготован богом, а продиктован будет — не всевышним и даже не Россией, а третьими государствами. И они, конечно, по достоинству оценят оказанные, им услуги. Тогда и Японский полковник Хасимото не посмеет говорить, что господин Кислицын — есть болван.

Генерал вздрогнул и тяжелым взглядом уставился на Свенсона.

— О господин Кислицын, не удивляйтесь! Некоторые японцы более предусмотрительны и умеют ценить доллары, — иронически пояснил Свенсон.

— Да-а, — вздохнул Кислицын. Его глаза остановились, нижняя челюсть приотвисла. Вспомнив о ней, Кислицын прикрыл рот и задвигал челюстями, казалось, он пережевывал то, что предложил ему собеседник.

Уловив его нерешительность, Свенсон заметил:

— Мы всегда, гостеприимно относимся к тем, кого терроризирует коммунизм. Тем более, если у них есть что-нибудь подобное… — Он медленно извлек из-кармана чек, повертел его в руках и положил перед Кислицыным.

Рука генерала судорожно дернулась и протянулась к звонку. Свенсон резко встал и побледнел. В кабинете появился Журин. Кислицын указал ему глазами на портьеры. Тот поклонился и, захватив казаков, вышел. Вперив блеснувшие глаза в собеседника, Кислицын долго молчал. В нем боролись тяжелые раздумья. Собеседник тоже не торопился с разговором…

— Скажите, — наконец, тяжело заговорил генерал, — кого вы представляете в данный момент?

Снова наступило напряженное молчание. «Соврет или скажет правду?» — подумал Кислицын. — «Выдаст японцам или нет?» — размышлял Свенсон.

— Хорошо! — решился он. — Чан Кай-ши.

— Чан Кай-ши? — изумился Кислицын. — Что же интересует этого хозяина в его стране? — прищурив правый глаз, все так же тяжело и раздельно спросил Кислицын.

Прежде чем ответить, Свенсон извлек сигару, попросил разрешения курить и, не торопясь, прикурил от зажигалки.

— Я приблизительно знаю ваши мысли, вы думаете: Чан Кай-ши слишком зыбкий хозяин? Не так ли? О-о, это есть ошибка! Япония будет воевать с Россией. — Свенсон коротко рассмеялся. — Если успех будет сопутствовать японцам, Чан Кай-ши будет союзником Японии, одержат верх русские — останется союзником русских. И в том и в другом случае он — есть победитель!

— Да-а, — снова задвигал челюстями главком. — Выходит, его лотерея беспроигрышная?

— Безусловно! — подтвердил Свенсон.

— Чем же я могу быть полезен в этой священной игре? — поинтересовался Кислицын.

— Я предвидел ваше благоразумие, — проговорил Свенсон, вытирая платком взмокший лоб. — Нас будет интересовать состояние русской и Квантунской армий. Сейчас в них проводится некоторая модернизация. Кроме того, стратегические ресурсы и резервы Востока России, их промышленные и сырьевые базы…

3

Постукивая на стыках рельс, поезд приближался к Уссурийску. «Вот, товарищ старшина медслужбы Савельева, вы и прибыли к месту назначения!» — подбадривала себя Зина, укладывая чемодан.

В вагоне стало шумно, неуютно. Пассажиры торопились к выходу.

У автобусной остановки Варов поставил Зинин чемодан и рядом положил свой вещевой мешок.

— Постойте здесь, а я пойду, попытаю шоферов. Может, найду попутную в ваш госпиталь.

Зина смотрела на знакомый город и не узнавала его. Стал он, казалось, суровее, озабоченнее От привокзальной площади и прилегающих к ней улиц веяло заброшенностью: покосившиеся заборы, обрывки старых афиш, поросшие травой газоны. Сквер был забит ожидавшими поездов пассажирами, вдоль улиц запустевшие огородные грядки.

— Вот я вас и определил! — довольно объявил Петр. — Вон скорая помощь стоит из госпиталя, она вас довезет прямо к месту. Да вы не торопитесь, она еще не уходит. Дрезину ожидает. Знакомую встретил: медсестра около машины. Ее зовут Клава Огурцова.

— Благодарю, Петя! — подала руку Зина.

Около машины она увидела военврача и медсестру. Они о чем-то разговаривали между собой.

— Здравствуйте, товарищ капитан медицинской службы! — старательно приветствовала военврача Зина. — Прибыла во фронтовой госпиталь, а как добраться — не знаю.

— Это за вас хлопотал артиллерист? — спросила медсестра, критически осматривая Зину.

— Да. Моя фамилия Савельева!

— Случайно не дочь генерал-лейтенанта Савельева? — поинтересовался военврач.

Зина, словно уличенная в чем-то нехорошем, покраснела.

— Савельевы — фамилия распространенная, — уклончиво ответила она и вдруг рассмеялась. — Обычно при первой встрече спрашивают: где учились, или где работали, или специальность. А если у человека фамилия какого-нибудь, хотя бы маленького авторитета, его встречают: не ваш?

— Это верно! — рассмеялся и военврач. — Давайте-ка, старшина Савельева, ваш чемоданчик, я поставлю его в машину, а вы пока знакомьтесь со своим коллегой, — указал он на медсестру.

— Клавдия Огурцова, — отозвалась та.

— Вы давно уже служите? Трудно? — как обычно пылко спросила Зина.

— Да кому как, — неохотно ответила Огурцова. — Где я ее видела? — подумала Клавдия, всматриваясь в лицо. — И эта родинка, и глаза…

А Зина вспомнила, что раз или два встречала Клавдию в Сабурово с каким-то офицером, но не сочла нужным об этом говорить.

В Сабурово Варов приехал дневным поездом. На станции его встретил Федорчук.

* * *

После госпиталя Петр по просьбе Бурлова был зачислен в школу разведчиков. Все зачеты он сдал с отличием и удостоился звания старшины.

За это время Варов окреп, посвежел и даже поправился. Думал, забылось все. Нет, не забылось. Многое напоминали близость границы и обманчивая тишина тайги.

— Не горюй, Петро! — улыбался Федорчук. — Теперь подлечився, подучився! Пока старшиной побудешь в батарее, — Денисович старался развеять грустные мысли Петра.

— А вы куда? — удивился Варов.

— В гору попер Петя: старшина дивизиона, о! — довольно отозвался Кондрат Денисович.

— Мне бы поближе к японцам, — задумчиво проговорил Варов.

В его глазах вспыхнуло что-то жестокое и затаенное. Даже Федорчук оробел и, крутнув головой, проговорил:

— Страшный ты стал, Петро!

— Нет, Денисович! Для людей я не страшный, — уже мягко возразил Петр.

От его голоса и почти детской улыбки хорошо и спокойно стало на душе у Федорчука.

В батарее первой они встретили Соню Давыдову. Бросив косой взгляд на зардевшееся лицо Варова, Федорчук нахмурился.

— Ще одна беда не обошла Петра Варова, — подумал Денисович. — Случится же так человеку!

— Мени нужно спешить: скоро наряд построят на инструктаж, — заторопился он, ответив на приветствие Давыдовой. — Расскажешь новости и явишься к заместителю по политической части, — добавил уже издали.

Взглянув на Соню, Варов изумился. Ее лицо отсвечивало желтизной, когда-то задорные глаза сейчас смотрели грустно, казалось, она постарела.

— Соня, ты болела?

— Нет, Петя. Просто так, — уклончиво ответила Давыдова, слабо улыбаясь.

— Говори, — Соня, говори! Что случилось? — умоляюще воскликнул Варов.

— Да, ничего, Петя Не знаю… С папой очень плохо. Он не пишет об этом, но я знаю, — Соня низко наклонила голову, на глаза навернулись слезы. — Иди, Петя, иди… Потом поговорим…

Когда Варов вошел в блиндаж Бурлова, Федорчук был уже там.

— О, от и сам вин! — довольно проговорил Денисович. — Козак хоть куда!

— Здравствуй, Петр! — поднялся навстречу Бурлов. Он подошел к Варову и, взяв за плечи, повернул к свету. — Дай-ка я на вас взгляну, какой вы стали?

— Здоров, как слон, товарищ капитан! А товарищ старшина прочит в тыловики.

— Не в тыловики, а на строевую штатную должность и то временно, — недовольно отозвался Федорчук.

— Я понимаю, товарищ старшина, хорошо понимаю. Но я разведчик и мое место на передовой.

— Служба, Петр, почетна на любой должности, — заметил Бурлов. — Да и граница сейчас не та: тихая, спокойная. А вам придется, очевидно, принимать комсомольские дела у Давыдовой, — заметил. Бурлов.

— Почему? — быстро спросил Варов.

— Я получил ходатайство от местных властей из Надеждинской о ее демобилизации, — пояснил Бурлов. — Слово за ней. Как думаете, согласится Соня демобилизоваться? — обратился он к Варову.

— Не знаю. Ее нужно спросить, — глухо отозвался Варов.

— Какое, Денисович, ваше мнение? — обратился Бурлов к Федорчуку.

— Зараз доложу, — отозвался тот.

— А вы не докладывайте, а выкладывайте, что на душе есть.

— Думка такая, товарищ капитан. В прошлом году, когда узнали, что ее отец стал инвалидом и капитан Рощин предлагал составить ходатайство и демобилизовать, вона отказалась. Колы капитан согласился с ней, вона ходыла весела, розовая. Значит, на пользу! Зараз осунулась: горе давыть. Товарищ лейтенант Новожилов узнавал у товарища младшего лейтенанта Сергеевой, как она? По ночам плаче. Дило погано! Раз просят демобилизовать, хай едет до дому. Яка у нее буде служба?

Давыдова вошла в блиндаж несмело.

— Здравствуйте, товарищ Давыдова. Садитесь. Разговор длинный, — проговорил Федор Ильич, усаживая Соню. — Я получил отношение из Тавричанского райкома партии с ходатайством демобилизовать вас. — Заметив ее испуганный умоляющий взгляд, Бурлов быстро добавил: — Они не настаивают, а ходатайствуют, и больше ничего. Так что из этого никаких выводов заключений делать не нужно. Подумай, Соня, хорошенько и скажи свое решение.

…Давыдову провожали всем дивизионом. И хотя этого ждали, разведчики с грустью прощались с ней. Соня крепилась и даже пыталась шутить.

Накануне ее отъезда состоялось комсомольское собрание, и по предложению Бурлова секретарем был избран Варов.

4

После трагического знакомства с тюрьмой отряда Семьсот тридцать один майор Танака находился в довольно тяжелом состоянии. Нервное потрясение прогрессировало, и врачи направили его в Токио на излечение и отдых.

В столице уже через месяц у Танака исчезли судорожные подергивания, полностью восстановилась речь, врачи разрешили прогулки. Когда же в газете «Иомиури-Хоти» появилось несколько строк о доблести майора при отражении нападения русских, а вслед За этим военный министр наградил его орденом «Восходящего солнца» четвертой степени, Танака почувствовал себя превосходно.

Танака-отец дал понять сыну, что возможностей для победы империя не имеет. С холодной беспристрастностью он сообщил, что судостроительная и сталелитейная промышленности находятся в жалком состоянии, запасы угля и минерального сырья — ничтожны, а изобретенные деревянные паровозы, бамбуковые вагоны, каучуковые пароходы вряд ли способны изменить военное положение. Недостаточно для этого и одной изощренности полководцев, стойкости армии. Майор Танака понял, что благополучие династии и судьбу империи могут спасти только люди независимых действий, повелевающие правительством, армией, политикой — дзайбацу. А все эти Киоси, Маедо, Хасимото, Исии служат и погибают во имя их дома — дома барона Танака. Майор словно старался наверстать упущенное за эти три года. Его светло-желтый оппель, за рулем которого сутками дежурил Киоси, метался по увеселительным местам, перевозя шумные компании молодых офицеров главной квартиры и столичного гарнизона. Вечерами, когда все уже тяготило, отправлялись в лагерь военнопленных и состязались в искусстве владеть мечом и пистолетом.

Накануне дня весенней жертвы в честь душ императорских предков майор Танака был приглашен в школу пилотов на церемонию выпуска «камикадзе». Майор слышал уже от своих друзей, что эти вечера превращаются к концу, в старинные национальные оргии самураев. Все это было для Танака ново, и он, не колеблясь, принял приглашение.

В школу Танака прибыл к началу выпускной церемонии. Присоединившись к группе офицеров столичной гвардейской дивизии, он прошел в корпус. В зале уже были выстроены выпускники. Через несколько дней они поднимутся в воздух на одноместных пикировщиках тина «Бака» с тонной взрывчатки, выбросят шасси, чтобы больше никогда не опускаться на землю, божественным ветром налетят на корабли противника и удостоятся бессмертия.

Все это вызвало у Танака почти фанатический трепет. Но уже в середине вечера, когда в зале все больше нарастал гул, у некоторых офицеров по-алчному, загорелись глаза, Танака вдруг охватило чувство безразличия ко всему происходящему. Больше того, побледневшие лица теперь вызывали в нем презрение. Через несколько дней они умрут, а он будет жить.

Майор поднялся из-за стола и направился к выходу. В дверях ему встретился жандармский офицер военного министерства.

— Всех наших офицеров, которые служат в Маньчжурии, срочно вызывают в войска, — объявил он. — Это, наверно, касается и тебя.

«Неужели война?» — без восторга, чувствуя тревогу, подумал Танака, оставляя зал.

* * *

В день смерти первого императора Джинту-Тенно майор Танака отпустил Киоси домой. Переодевшись в выходную парадную форму и получив паек, он с радостью оставил казарму и вышел за ворота. Город уже давно проснулся. Улицы были забиты прохожими, в воздухе стоял гам и ни с чем не сравнимая, знакомая с детства смесь запахов.

Киоси уже знал о скором отъезде в Маньчжурию и потому был рад встрече с матерью и сестрами. Тем более за эти дни у него собралась приличная сумма иен, которые подарили офицеры за расторопность.

В первый день его приезда мать пекла лепешки из суррогата рыбной муки, древесной коры и сухих листьев сакуры[13]. Взглянув на него, она беззвучно заплакала, и прижалась к его груди. Ее маленькое, такое родное лицо за эти годы стало совсем морщинистым и изнуренным. Киоси душили слезы, но он гладил ее седые волосы и пытался улыбаться.

На жестянке густо зачадила забытая лепешка. Киоси видел, что ее края обуглились, потом начали тлеть, как гнилое дерево, но мать ничего не замечала. Вздрагивая от немых рыданий, она медленно оседала. Только теперь Киоси заметил, какая она щупленькая, высохшая, беззащитная. Киоси усадил ее на стоящий рядом ящик и опустился на пол у ее ног. Крепко прижимая его голову к себе, она что-то невнятно шептала. Но и тогда и после мать не жаловалась. Да это было бы излишним. Совсем обветшалое и пустое жилище, куски разного бумажного хлама вместо постели, затравленные голодные взгляды почти нагих младших сестер и эти шесть лепешек объяснили Киоси все.

Теперь и мать и сестры ожили. За несколько дней, которые Киоси находился дома после приезда, и двух-трех посещений, украдкой во время выполнения поручений Танака и его друзей, он отремонтировал лачугу, привез несколько ящиков угля, купил матери и сестрам одежду, и даже достал, хотя и не новую, но сносную постель.

Предстоящий отъезд, о котором дома еще ничего не знали, приводил его в уныние. В лучшем случае он сможет обеспечить семью на два-три месяца. А потом? Войне не видно конца. Из разговоров офицеров в машине он узнал, что какая-то группа генералов настаивает заключить мир с Америкой и начать войну с Россией. В этом случае англо-саксы должны стать союзниками империи. Майор Танака уверял, что Квантунская армия разобьет Россию за две недели, но все это мало радовало Киоси. Он видел только одно: в бесконечных лабиринтах узких улочек города прочно поселились голод, болезни, нужда. Голод гнал людей еще затемно на розыски продуктов. Правда, работы было много, но скудный паек ослаблял людей, и она была им непосильна.

Ближе к центру флагов было больше, а народ шел уже сплошным потоком. На Императорской площади виднелись группы поклоняющихся. В стороне возвышались груды жертвенного металла, около которых стояли полицейские. В парке Мейдзи Киоси задержался у окруженного железной цепью каменного пограничного столба с двуглавом орлом. Этот столб был когда-то захвачен на Сахалине и установлен здесь как символ доблести императорской армии. «Сюда привезем целый штабель пограничных столбов!» — вспомнил он слова майора Танака. «Кому нужны эти столбы? Зачем мне русская земля? — размышлял Киоси. — Кто из японцев захочет переселиться в Сибирь добровольно?»

У храма Ясукуни, единственном в империи, где народ молится душам погибших на поле брани за императора, собралась тысячная толпа молящихся. Деревья были густо обвешаны письмами родственников к душам погибших.

Киоси хотел уже пройти мимо, но вдруг увидел выбравшихся из толпы старшего брата и жену Васими. Брат Васими был рослый, плотный мужчина, работал на авиазаводе и только поэтому не попал на фронт. Сейчас он что-то строго выговаривал покорно следовавшей за ним невестке.

Киоси шел несколько кварталов следом за ними, не решаясь подойти. Они могут ему не поверить, что Васими жив. Почему он не догадался посоветовать другу написать письмо. Тогда было бы проще. В одном из переулков Васими-старший встретился с тремя рабочими. С улыбкой поглядывая на невестку, он что-то начал рассказывать им. Женщина вдруг расплакалась и прижалась к его сильной руке. Киоси решился.

— Гомен кудаоай, Васими-сан[14], — сказал он, приблизившись. — Я имею сообщить вам нечто важное.

Мужчины настороженно взглянули на Киоси. Крайний из них словно нечаянно толкнул плечом калитку в какой-то двор. В нее выглянул старый мужчина. Переглянувшись с толкнувшим калитку, он снова прикрыл ее.

— Киоси-сан! — не слишком доброжелательно воскликнул Васими-старший. — Это шофер сына барона Танака, — отрекомендовал он остальным рабочим. — В Маньчжурии служит.

Женщина взметнула на него широко открытые, умоляющие глаза, но сейчас же опустила их.

— Завоевывают Россию императору, — уже с явным издевательством заметил один из рабочих.

— Мало трупов на Сайпане, — зло проговорил другой.

Киоси такой оборот встречи несколько озадачил, но в это время к ним приблизился еще один мужчина. Рабочие сразу же смолкли.

— Васими жив! — воспользовавшись их молчанием, проговорил Киоси. — Он был в плену у русских, они его отпустили…

В одно мгновенье случилось что-то непонятное. Подошедший мужчина бросился к нему, но сейчас же, получив удар в подбородок, отлетел на дорогу. Киоси сильно толкнули во двор, калитка захлопнулась, загремел засов.

— Беги за мной! — расслышал он голос Васими.

5

Москва в этот вечер расцветала миллионами огней: две с лишним сотни орудий дали двадцать четыре залпа. Тысячи разноцветных ракет взлетали и рвались в потемневшем московском небе. На улицах было светло, как днем. В потоке людей, глядя в газету, шел высокий, смуглый, средних лет артиллерийский полковник. Его, казалось, не коснулось общее торжество.

— Где-то крепко, стукнули немцев! — бурчал он, быстро пробегая строки газеты. — А ты японский язык, зубри! Какой же фронт? Восемьсот пятьдесят два человека!

На Берсеньевской набережной он вдруг остановился и во всеуслышание воскликнул:

— Рощин! Анатолий Андреевич! Так это же… — он так же неожиданно умолк и сконфуженно взглянул на прохожих. — Дальневосточный фронт! — уже полушепотом проговорил он, отходя к перилам моста. — Анатолий! Еще кто? Ого! Савельев, Смолянинов, Николаенко — старый лафет!

Вдруг полковник почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Осторожно взглянув поверх газеты, он увидел капитана в непомерно длинной шинели, с шашкой, с артиллерийскими погонами.

К небу поднялся новый рой разноцветных огней. Полковник резко опустил газету и даже слегка попятился назад.

— Галлюцинация у меня, что ли? — не то испуганно, не то радостно проговорил он. — Зудилин?!

— Так точно, товарищ полковник! — радостно отозвался капитан. — Я вас сразу узнал. Смотрю, капитан Курочкин, а погоны полковника.

— Но, подождите… — тяжело передохнул Курочкин. — Мне же сказали в штабе штрафного батальона, что вас… — Курочкин замялся, но его собеседник продолжил:

— Расстреляли? Чуть было, товарищ полковник, не случился такой грех, — усмехнулся Зудилин. — Еще бы немного и сыграл в ящик! Удружили вот эти, — показал он измятый тот же номер газеты, что держал и полковник. — Награждены за подвиги ратные! — с издевкой проговорил капитан.

— Постойте, постойте! — не мог прийти в себя полковник. — Как же так?

— Кто на фронте бывал, знает: там минуты — и, — Курочкину явно послышались нотки бахвальства в словах Зудилина. — Власовцы навернулись, и пошла кутерьма. Про меня забыли. Рядом упал товарищ, я схватил его автомат и пошел крошить. Ох, и дрались! Тут меня царапнуло. Восемь месяцев в госпитале провалялся; хитрил, не давал ране заживляться. Такая тоска брала: что, думаю, ждет? Зачах, а жить хотелось. Вдруг узнаю: приговор отменен, восстановлен в офицерском звании… Ну, а вы сейчас на каком фронте?

— Отвоевался! В генштабе сейчас, — ответил Курочкин.

Виктора Захаровича Ставка отозвала из штаба Третьего Белорусского фронта в разгар зимнего наступления. На фронт он так больше и не попал, о чем не мало сожалел: в Германии развертывалась в это время завершающая битва.

В Ставке полковнику предложили составить описание Сабуровского операционного направления. Ознакомившись с разработкой, объявили, что он до времени останется в распоряжении Генерального штаба и включен в специальную группу по планированию Маньчжурской операции.

— Ну, а вы сейчас где? — спросил полковник Зудилина.

Тот отвел взгляд в сторону и ответил нехотя.

— После госпиталя направили комендантом отделения в лагерь военнопленных. Помните полковника Мурманского? Он начальником лагерей был. Там что-то, у них вышло, его убрали, а нас — в резерв.

— Так и ходите в безработных? — спросил Курочкин.

— Получил назначение, — усмехнулся Зудилин. Дальневосточный фронт. А что там делать? Пристать к какой-нибудь генеральше и садить огороды, — пошловато заключил он.

Курочкину показалось, что Зудилин рассчитывает на его одобрение. Полковник долго молчал, собираясь с мыслями.

— Да-а! — недовольно выдохнул он. — С таким девизом туда, конечно, ехать незачем! Вы же служили, Зудилин, на Дальнем Востоке, знаете цену этим огородам! Как же вы смеете так говорить?

— Тогда другое время было, товарищ полковник, — сухо возразил Зудилин. От его первоначальной веселости не осталось и следа.

— А теперь, что? После денонсации пакта о нейтралитете японцы добрее будут или Кислицын распустит свою банду?

— Японцы пошли на попятную, — нехотя отозвался Зудилин.

— На этих днях мне по служебным причинам пришлось познакомиться с некоторыми цифрами, — уже спокойно заговорил Курочкин. — За прошлый год, когда японцы, как вы говорите, пошли на попятную, Дальневосточный фронт потерял три тысячи человек. Выловлено триста диверсантов. Помните Козырева? Героя Советского Союза за эти годы получил.

Зудилин сумрачно молчал. В его взгляде полковник уловил давно знакомое выражение раздраженности.

— Если хотите, капитан, найти свое место, выбросьте эту гниль из головы и езжайте на Дальний Восток с чистыми, хорошими стремлениями, — посоветовал. Курочкин. — Там назревают большие события. Я напишу Рощину, он вам поможет вернуться в дивизион.

Глава вторая

1

Подъезжая к селу, в котором стоял штаб резерва, Георгий Владимирович заметил слева от дороги озеро. На берегу стоял рослый мужчина в белой бурке, сзади болтался такой же башлык. Мужчина энергично махал руками, что-то выкрикивая вниз. Он был так увлечен своим занятием, что не обратил внимания и на машину. Савельева это зрелище удивило. Генерал даже подтолкнул сидевшего рядом с шофером адъютанта и за торопил:

— Останови, останови! Это что за Абрек? — изумленно воскликнул он.

— Командир резерва, товарищ генерал, — доложил всезнающий адъютант, стараясь подавить улыбку, но из этого ничего не вышло, и он рассмеялся.

— Дурачье! В рот положил и то выпустили! — разносился рассерженный густой бас командира резерва. — Бей, бей острогой!

Бросив недоверчивый взгляд на адъютанта, Савельев вышел из машины и направился к озеру. Голос командира показался ему знакомым.

Когда до того оставалось полсотни шагов, к нему рысцой подбежал офицер с красной повязкой на рукаве. Козырнув, что-то коротко доложил. Тот отмахнулся и, бегло взглянув в сторону Савельева, продолжал свое занятие. Командарма такое подчеркнутое пре небрежение рассердило, но он сдержал себя.

— Качура, балда! Куда тебя черт несет? Тычешь острогой, как слепой, — нимало не стесняясь близостью Савельева, кричал командир.

— Трофим Поликарпович, вы? — изумленно воскликнул Савельев.

— Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант! — без тени удивления или радости отозвался полковник. Мурманский. — Прошу простить за неформенность… Нелегкая поднесла повара и ординарца, — показал он на стоящих в воде с острогами двух бойцов в противоипритных костюмах. — Тычут, как слепые. Афанасий, шагом марш на кухню, передай Татьяне, чтобы через час был завтрак. Гость будет, — взглянул он на хмурившегося Савельева. — Вторую неделю стою на стыке двух армий, ждал, что кто-нибудь из командармов пожалует для согласованности дислокации. Все же с вами довелось, наконец, встретиться, Георгий Владимирович…

— Вы получили приказ два ноля пятьдесят шесть? — опросил Савельев, чтобы внести ясность в причины своего приезда.

— Это о чем? — простодушно спросил Мурманский. — Штаб фронта до десяти в день шлет, вроде я подчинен ему!

— Объяснимся в штабе, полковник, — предложил Савельев.

У штаба командующего встретил начальник штаба дивизии, человек массивный, с бледным нездоровым лицом. Суетливо представившись, он направился в штаб, открывая перед Савельевым двери.

— Приказ два ноля пятьдесят шесть получили вчера в двадцать три часа, — предупредил он вопрос Савельева.

— Почему до сих пор не доложили командиру? Полковнику нездоровилось эти дни, и он не был в штабе, — виновато пояснил начштаба, открывая дверь в кабинет командира.

Кабинет был роскошен, что приятно удивило командующего.

— Разве о таком приказе не позволительно, доложить полковнику на дому? — продолжал допрос командующий.

— Я не думал, что вы будете так срочно, — несколько замявшись, признался начштаба. — Сегодня воскресенье…

— Принесите приказ, — распорядился Савельев.

Начштаба с подчеркнутой четкостью повернулся кругом и быстро вышел. За окном, где-то совсем близко, раздался плач ребенка. От неожиданности Савельев вздрогнул и быстро подошел к окну. По ту сторону опушки, у небольшого с белым палисадником дома, простоволосая женщина в легком полушубке отряхивала перепачканного снегом мальчонку, дверях дома стояла девочка лет восьми. Эта необычная картина поразила командующего: «Живут, как дома: полная семейная идиллия».

В кабинет вошли Мурманский и начштаба. Полковник был не в духе:

— Простите, товарищ командующий. Этот тюлень, — указал он на своего начальника штаба, — не доложил о приказе.

— Почему же тюлень, Трофим Поликарпович?

Мурманский промолчал, но на лице вспыхнуло раздражение.

«Все такой же! Привык к самостоятельности, подчинение не по душе», — подумал Савельев о нем.

Просматривая представленную начальником штаба строевую записку, Савельев скользнул взглядом по колонке цифр и нашел то, что его интересовало:

— Почему отсутствует такое количество офицеров? — удивленно подняв брови, спросил он начальника штаба.

— М-м-м, — в замешательстве промычал тот. — Видите ли, товарищ командарм, сегодня воскресенье, некоторым местным офицерам разрешено уехать к семьям.

— К семьям? Из позиционного района, к семьям? — переспросил командующий.

— В ближайшие пункты, товарищ генерал, — уточнил Мурманский. — У меня много дальневосточников, а дома не бывали по два-три года.

— А как же, Трофим Поликарпович, на фронте? Там тоже по воскресеньям уезжают к семьям?

— Фронт есть фронт, товарищ командующий, а Дальний Восток — тыл… Глубокий тыл, — ответил тот с заметным раздражением. — В бою офицеру некогда думать о семье. А сидеть без толку в сопках?..

— Я не знаю, что вы называете толком, — жестко прервал Савельев. — Вы гарантированы, что в Квантунской армии сегодня тоже выходной день?

— Японцам теперь не до нас, — возразил полковник. — Они с Америкой связались — не развяжутся. Это вам не сорок второй год.

— Чем же может отличаться поражение в 1945 году от поражения в 1942 году? — пристально глядя на него, медленно спросил командующий.

— Не поражение, товарищ командарм, а соотношение сил, выучка и состояние частей, — с апломбом заключил полковник.

Савельев молча прошелся из угла в угол кабинета… Его начал раздражать этот, казалось, ненужный разговор. Но командующий чувствовал, что не имеет права прервать его на половине. Когда он снова заговорил, голос его был резок, не терпящий возражений.

— Вы считаете, что некоторые стоявшие на западной границе части потерпели поражение на первых порах потому, что были не обучены? — и сам ответил: — Нет! Просто они оказались не боеготовы. Урок достойный того, чтобы его не забывать.

— Может быть и так, — уклончиво отозвался Мурманский. — Завтра всех соберу и сдам.

— На том и решили! — примирительно бросил Савельев. — Личный состав стрелковых подразделений разошлете в части армии по этому расчету, — подал он полковнику лист.

— Артиллерийский полк перебросьте на полигон, посмотрим его на стрельбах. Он далеко стоит?

— Здесь в деревне, — доложил начальник штаба.

— Объявите ему тревогу, — приказал, командующий.

— Тревогу? — переспросил начальник штаба. — Но сегодня, товарищ генерал, воскресенье…

— Объявляйте! — грубо оборвал его Мурманский, Начальник штаба вызвал по телефону штаб полка.

— Амур? Ураган! — раздельно и четко проговорил, он сигнал тревоги. — Нет, ни командира, ни заместителя, — вопросительно взглянул он на Мурманского.

— Повторите приказ! — прогремел тот. — В отсутствие командира сбор по тревоге проводит дежурный по части, — бросая косые взгляды на командующего, резюмировал полковник уставную истину.

Амур? Ураган! — повторил начальник штаба.

— Ну вот и хорошо! — хмуро заключил Савельев, усаживаясь в кресло. — Расскажите, Трофим Поликарпович, где, в каких краях пришлось побывать вам? Мне рассказывать нечего: на прежней должности остаюсь.

Мурманский нахмурился и настороженно взглянул на командующего. Георгий Владимирович по-дружески открыто смотрел на полковника;

— Постарел за эти годы, а все такой же, — улыбнулся он. — В бурке, что, думаю, за джигит на границе появился? А это вы.

Мурманский довольно усмехнулся.

— Пришлось побывать кое-где, Георгий Владимирович. Первое время командовал дивизией у Черняховского, — несколько преувеличил полковник, так как командовал всего лишь полком.

— Погиб, — проговорил командующий.

— Кто погиб? — не понял Мурманский.

— Генерал Черняховский.

— Крутоват не в меру! — объявил полковник. — С — такими воевать трудно.

Савельева такое замечание обидело и рассердило. «Тоже, очевидно, не оценил твоих прошлых заслуг», с неприязнью подумал он, но промолчал.

— Потом учил молодежь, — продолжал Мурманский без особого увлечения. В училище преподавал тактику. Потом, вот, сформировал дивизию. Думал снова на фронт, удружили — на Дальний Восток…

О должности начальника лагерей военнопленных полковник счел, нужным умолчать.

— Полки не выходили на учения? — поинтересовался Савельев.

— Нет, — признался полковник. — Людей жалко: пять-шесть лет — в строю.

«Так не жалеют людей, — подумал Савельев. Солдат любит ученья и походы».

Чем дольше они сидели в штабе, тем сильнее нервничал Мурманский. Он часто поглядывал на часы, прислушивался и, наконец, не выдержал:

— Разрешите, товарищ командующий, позвонить в полк? — хмуро спросил он.

Поняв его беспокойство, Савельев встал из-за стола.

— Полтора часа прошло, — взглянул он на часы. — Поедемте в полк вместе.

Подъезжая к полку, они услышали приглушенный шум, сигналы автомашин, рев тракторов.

— Забегали, товарищ командующий, — несколько приободрился полковник.

Но, подъехав, они увидели суетливую беготню, беспорядочно сгрудившиеся на опушке рощи автомашины. В этом не было ничего похожего на воинский порядок.

— Кто командует полком? — тихо и угрожающе спросил Мурманский подбежавшего к ним капитана.

— Я, товарищ полковник! — после мгновенного колебания ответил тот.

— Начальник штаба где?

— В штабе, товарищ полковник, но он болен, — доложил капитан.

Мурманский бросил на него свирепый взгляд и стремительно двинулся к штабным землянкам.

— Болен? — спросил Савельев.

— Пьян, товарищ генерал! — неловко ответил капитан.

Савельев направился к штабу. Еще издали он расслышал рассерженный голос Мурманского.

— Я тебя, разгильдяя, к званию представлял! Зажирел! Запил от безделья? В штрафной батальон пойдешь!

— Полк не боеготов, товарищ командующий, наломает дров, — мрачно доложил Мурманский, когда Савельев вошел в штаб, и заверил: — Через неделю по струнке ходить будут.

В словах командира звучала ярость. Но Савельев уловил в его голосе и искреннее огорчение.

— Объявите отбой, — приказал Савельев и, понизив голос, спросил: — Откуда в полку водка? Представьте объяснение генералу Смолянинову.

2

Триста американских сверхмощных бомбардировщиков бомбили Токио. Горела Гинза[15], пылали деревянные окраины и зазеленевшие парки, заводские корпуса и жилые кварталы. Густой дым затянул небо, Паника охватила город. Обезумевшие жители метались среди огня и смрада в поисках убежища.

Стиснув зубы, Умедзу смотрел в окно. Временами ему казалось, что от столицы, кроме императорского дворца, прилегающих к нему кварталов и одичалой от ужаса толпы, ничего не осталось. Это чудовищное зрелище потрясло генерала. Перед его взором оживали руины. Помпеи: хаос огня и устрашающего грохота. Он мог предупредить его, двинув против американской авиации маньчжурские воздушные силы. Но Россия!.. В этом лабиринте безвыходности Умедзу предугадывал судьбу империи.

Еще в первые дни, ознакомившись с делами генерального штаба, Умедзу почувствовал напряженности не только на фронтах, но и в столице. Армейская верхушка негодовала по поводу смещения Тодзио. Офицеры столичного гарнизона в любую минуту могли, поднять свои войска. Адмиралы устраивали частые совещания, старались убедить армейскую когорту, что война на Тихом океане проиграна: империя потеряла половину флота, четыре тысячи самолетов, треть миллиона личного состава; мир на Тихом океане даст новых союзников и предоставит возможность ведения войны с Россией…

Где-то поблизости взорвалась бомба. В открытое окно с силой дохнула взрывная волна. Умедзу прикрыл створки и медленно отошел к столу. Сдвинув, бумаги в сторону, он присел в кресло и тяжело оперся на руки головой…

В день вступления на пост начальника генерального штаба его посетил вице-премьер.

— Фельдмаршалу без вас было трудно, — пояснил он, возлагая на Умедзу большие надежды. — Из шести членов Верховного Совета по ведению войны три настаивают на немедленном прекращении операций на Тихом океане. Они добиваются высочайшего согласия на мир с Америкой и Англией.

— Это предательство! — резко и прямо заявил тогда Умедзу. — Армия этого не допустит! Это могут предложить только те, кто стоит на позиции бесчестий династии. Они не могут понять, что в настоящее время создалось крайне опасное положение, при котором малейшая ошибка, допущенная нами в руководстве войной, может сделать невозможным даже сохранение устоев нашего национального государственного строя. Первая мировая война привела к свержению русского царя и германского кайзера… Нет, мы должны искать свой путь. При этом должны быть полны решимости искать жизнь в смерти!

Через несколько дней после этого Он встретился Тодзио и наметил программу ведения войны. Но военный министр фельдмаршал Сугияма отклонил ее…

Дверь кабинета Умедзу широко распахнулась, ударившись ручкой о стену. Генерал вздрогнул и поднял голову. На пороге стоял взбудораженный и обозленный фельдмаршал Сугияма. Восьмидесятилетний старик подергивался и с трудом держался на ногах. Но на его лице пылал гнев, и потому Умедзу не предложил кресло.

— Почему? — задыхаясь от астмы, выдохнул он. Почему к столице допущена авиация противника?

Последнее время Умедзу стало часто изменять самообладание. Он постоянно был раздражен и подавлен. Сейчас он просто вскипел:

— Потому, что армия и воздушный флот, к несчастью, подчинены вам, фельдмаршал Сугияма! Потому, что вместо того, чтобы в этой обстановке военный министр диктовал правительству и выжившим из ума старейшинам свою волю, вы пытались торговаться с ними по вопросам методов и принципов ведения войны!

Старчески шаркая ногами, фельдмаршал подошел к столу и обессиленно опустился в кресло.

— Но вы же могли вызвать авиацию из Маньчжурии? — уже умоляюще проговорил он. — Мы ставим под угрозу его величество императора.

— Ослабить Квантунскую армию сейчас, хотя бы на один самолет, по меньшей мере, неразумно. Сейчас мы ставим под угрозу не династию, а только дворец. Угроза династии на Севере!

— Но как-то нужно защищаться… Как-то нужно воевать! — выкрикнул фельдмаршал.

Умедзу подвинул ему стакан воды.

— Я вам докладывал основную программу ведения войны, — жестко заговорил он. — Августейшую резиденцию и правительство перевести в Маньчжурию под охрану квантунских флагов. В империи провести тотальную мобилизацию, закрыть учебные заведения. Сейчас в страну не хватает продовольствия: уничтожить стариков, больных, слабых. Остальное население, служащие помехой для ведения операций, должно убраться в горы…

— Но это…

— Фельдмаршал Сугияма, это путь спасения империи. Мы заставим англо-саксов вести войну бесконечно и заговорить о мире без сяких аннексий. Для них самая сильная Япония лучше, чем Советский Союз!

— Но обстановка сейчас позволяет перебросить несколько соединений Квантунской армии в империю…

— Нет! — твердо возразил Умедзу и встал: «А ведь премьер-министр и двор могут заставить фельдмаршала до вступления на пост генерала Анами перебросить войска и авиацию из Маньчжурии в империю, — подумал Умедзу. — Нужно предупредить генерала Ямада: без моего приказа — ни одного солдата!»

Как только бывший военный министр оставил кабинет, Умедзу резко позвонил. В дверях появился его заместитель.

— На завтра вызовите ко мне командующего Квантунской армией генерала Ямада, — приказал он.

— Германский военный атташе просит принять его, — доложил заместитель.

— Скажите ему, что меня сегодня нет! — раздраженно бросил Умедзу.

Бомбардировка прекратилась к вечеру, но столица еще долго вздрагивала от мощных взрывов. С наступлением темноты небо почти до горизонта отсвечивало заревом пожарищ.

На утро, так и не уходившему из штаба Умедзу, стали известны результаты налета. Авиачасти столицы потеряли триста двадцать два самолета, погибло семьдесят восемь тысяч человек, разрушено двести семьдесят тысяч зданий, полтора миллиона жителей столицы осталось без крова.

* * *

Барон Ямада принадлежал к древнему роду самураев, служивших династии еще в эру восемьдесят первого императора Японии Антоку. Военную карьеру барон начал за год до русско-японской войны подпоручиком. По службе продвигался медленно и не был популярен в армии, как Тодзио или Умедзу, но при дворе и в высших военных кругах отдавали должное его уму, политической проницательности, и потому император утвердил его назначение командующим Квантунской армией.

Сейчас Ямада сидел перед Умедзу, свободно и скупо скорее рассказывал, чем докладывал о состоянии своей армии. Впрочем, сейчас скупость была обусловлена сознанием того, что Умедзу знает Квантунскую армию не хуже его.

— Вам известно, генерал Умедзу, что Квантунская армия создана для удара и не может обороняться, — заключил Ямада. — Но сейчас не то время и нужно спешно перестраиваться. Россия стала не та и этого нельзя не учитывать.

Умедзу резко вышел из-за стола. Барон встал. Кругленькая чопорная фигура начальника генерального штаба стремительно пронеслась из угла в угол и застыла около карты.

— Пять лет! — после минутной паузы горячо воскликнул Умедзу. — Пять лет я стоял перед этой стеной, ожидая приказа столицы! — черкнул он карандашом по карте. — Только высочайшее повеление и генерал сделал выразительный жест рукой.

— Но вы сами предостерегали империю от этого шага, называя его авантюрой в национальном масштабе, — прямо и резко напомнил Ямада.

Да, это многих не только на Западе, но даже в Японии ставило в тупик. Миллионная отборная армия с арсеналом новейшего вооружения не выступила в, казалось бы, благоприятный для этого момент. Что это? Слепое почитание пакта о нейтралитете? Военный просчет? Излишняя предосторожность? Отсутствие в нем, в Умедзу, решительности разгромить русскую армию? Нет! Хотя он и знал, что его войска от рядовых солдат до высших офицеров воодушевлены храбростью, решительностью и уверены в победе над русскими, генерал Умедзу настаивал: выжидать! Империя не могла воевать на два фронта. С русской армией нужно сталкиваться, чтобы определить ее силу. В этом суть оперативной воздержанности. А военные неудачи Германии еще раз утвердили его в этом.

Безрассудно углубляться в тысячекилометровые русские просторы, где армия встретит опустошенные города, мертвые заводы, разрушенные дороги, взорванные мосты и туннели, наконец, многомиллионное население и армию этой страны с несломленной волей к сопротивлению. Умедзу превосходно знал историю триумфального шествия Наполеона по русским равнинам и его бесславный потрясающий конец.

Нет! Он не имел права рисковать благополучием и славой империи, армией, наконец, своей честью, уповая, на сомнительные военные успехи, хотя и сильной Германии. Тот, кто стремится к безусловной победе на поле боя, не может и не должен строить военные расчеты на силе и планах союзника.

— Не только оперативные, но даже тактические предпосылки для удара на Север нами утеряны в 1942 году… Даже нет, в 1941 году, — словно отгадав мысли генерала Умедзу, снова заговорил Ямада. — Тодзио надеялся на Германию и потерял не только время, но и внес непозволительные коррективы в военные планы империи.

— Не кажется ли вам, генерал Ямада, что эти предпосылки утеряны нами еще в 1920 году? — с раздражением спросил Умедзу. Здесь, в столице, некоторые, могли предполагать, что был момент, когда Россия задыхалась под силой германской армии, и удар империи мог поставить ее на колени…

— И все же Тодзио войдет в историю империи, как темное пятно, — колкостью на колкость ответил барон, намекая на близость Умедзу к бывшему премьеру.

— Нет! — быстро и твердо возразил Умедзу. Было бы предубежденностью обвинять в просчетах одного Тодзио. Удар на юг не просчет Тодзио, а стремление флота, того же сменившего Тодзио генерала Койсо и выживших из ума старейшин. Они и Кидо уверили не только Тодзио, но и императора, что Германия завоюет Японии восток России. Этого тогда ожидали многие, этого желал и Тодзио. Сто побед в ста сражениях не суть лучшее из лучшего. Лучшее из лучшего есть разгром и подчинение противника без единого сражения.

В душе Умедзу и сам обвинял Тодзио за поспешное, опрометчиво принятое решение начать войну на Тихом океане. Войска англо-саксов смогли оказывать упорное сопротивление империи только благодаря России. Поняв раньше Тодзио, что скованная войной на Востоке Германия не сможет нанести им сколько-нибудь ощутимого удара, Америка и Англия перестали беспокоиться за свой тыл и перебросили значительные резервы на Тихий океан. Это укрепило их позиции. В то время, как поражение России поставило бы союзников на колени перед объединенными войсками Японии и Германии. Тодзио, за которым стояла армия, уверил императора в целесообразности продвижения на юг. Но эту ошибку Умедзу не считал роковой. И сменивший Тодзио на посту премьера генерал Койсо и оскорбленный фельдмаршал Сугияма были врагами только Тодзио, а не империи и ее армии. Если они и стремились к перемирию с. Америкой, то лишь для того, чтобы сделать возможным удар на север, по России.

Умедзу в раздумье долго мерил кабинет быстрыми шагами. Барон молча наблюдал за ним.

— Генерал Ямада, — наконец снова заговорил Умедзу. — Наш посол в Москве донес, что в начале февраля в Крыму встречались делегации России, Америки и Англии. Этот триумвират обсуждал послевоенный статут Японии. — Заметив немой вопрос барона, добавил: — В иностранных посольствах имеются наши друзья. Нужно заставить Россию удержаться от последнего шага! В ближайшее время выведите войска в пограничные позиционные районы. В этом должна чувствоваться наша независимость. Но никаких инцидентов! Максимально форсируйте работу отряда Семьсот тридцать один. Военное положение на фронтах ухудшается и принуждает нас в ближайшее время применить последние средства, в том числе и бактериологические. Поднимите на ноги стратегическую разведку. Сейчас нам нужно знать каждый шаг России. В Германии приближается развязка. Следующий шаг России нам неизвестен.

— Я вас понял, генерал! — отозвался Ямада.

— Я могу отдать приказ о переводе генерала Икеда ко мне в штаб? — спросил Умедзу:

— Сейчас нежелательно, — ответил барон. — Без него мне будет трудно. Но ни одного лишнего дня я не буду задерживать его.

Умедзу согласно кивнул головой и попросил, чтобы тот держал Икеда в курсе всех событий.

— Это лотом поможет ему быстрее войти в свои обязанности, — пояснил Умедзу.

Барон Ямада вылетел, из столицы в этот же день вечером. Самолет слегка покачивало, и его начинало одолевать сонливое состояние. Сухое бледное лицо генерала словно застыло: на нем нельзя было найти следов волнения, озабоченности или беспокойства. О положении в столице он знал и раньше, состояние фронтов его не интересовало. Он летел в свою армию, знал ее, верил в нее, был убежден, что судьбу империи сейчас решает сила его войск. Даже жесточайший тайфун над Японским морем не произвел на барона ни малейшего впечатления. Только на какую-то секунду лицо командующего слегка выразило нечто похожее на удивление тем, что самолет приземлился в Сеуле. Но ему тут же доложили, что непогода заставила летчика отклониться от первоначального курса, — и легкая тень озабоченности исчезла.

Возобновить полет барону врачи разрешили только после шестичасового отдыха. В Чанчунь — штаб Квантунской армии — Ямада попал только на второй день.

Дома барон принял, ванну, пригласил к себе генерала Икеда и за поздним завтраком счел нужным кратко информировать его о последних столичных новостях.

— Сейчас позиция премьер-министра Койсо единственно правильная, — высказал он свое заключение, — Америке нужно развязать руки сепаратным миром на Тихом океане, тогда она может взяться за Россию вместе с нами. Тем более ее войска скоро встретятся с русскими в Германии. Возможны всякие недоразумения, конфликты.

— Но есть другой путь, — возразил Икеда. С продвижением союзников их коммуникации удлиняются, наша армия концентрируется. Перебросив несколько соединений с островов в империю, можно заставить англосаксов отказаться не только от желания продолжать войну, но заговорить о мире без каких-либо аннексий. В этом нам помогают их бывший посол Джозеф Грю, Венденберг и другие.

— Это не путь, генерал Икеда, а один из тактических приемов на том же пути, — ответил Ямада. — Торговля, которая требует времени и траты сил. Каждый убитый солдат империи или Америки укрепляет Россию. Любой оставленный нами Америке или Америкой нам остров не прибавляет России ровным счетом ничего. Опасность сейчас в другом: хотя Тодзио и в отставке, его сторонники убьют первого же, кто посмеет заговорить о мире. Гарнизон столицы может поднять мятеж. У генерала Тодзио не всегда побеждало благоразумие, — уже с сожалением заключил командующий.

— Тодзио выражал стремление великой Японии, — сухо заметил Икеда.

Наступило длительное молчание. Барону вдруг показалось, что он продолжает разговор с генералом Умедзу. Даже, голос Икеда звучал так же убедительно. Ямада не были чужды стремления империи к жизненным пространствам, но в военных просчетах и неудачах он винил Тодзио и Умедзу. Он остался уверен в том, что в 1941 году Россия не могла выдержать одновременно удара двух, как ему казалось, сильнейших в мире армий, но не считал нужным эти мысли кому-либо высказывать.

3

Отдел военных перевозок выделил Рощину вагоны для погрузки новых приборов. Захватив с собой отделение солдат и Федорчука, капитан выехал на армейские склады.

Рощин хорошо знал приборы армейской разведки не только отечественные, но и заграничные. Новые аппараты привели его в восторг.

— Вот это да! — восхищенно выдохнул он.

Погрузку закончили к полудню. Когда вагоны выгнали СО складской ветки на станционные пути, Рощин оставил Денисовича с разведчиками сопровождать их, а сам направился в штаб артиллерии армии с докладом. Генерал Николаенко принял рапорт: и, по-старчески хитровато усмехнувшись, подошел к Рощину.

— Поздравляю, батенька, с наградой! — сердечно проговорил он, тряся капитану руку.

— Разрешите, товарищ генерал, и мне поздравить вас…

— Покорнейше благодарю! — засиял Николаенко. Весь облик старого служаки лучился радостью и удовлетворением. — Оценили! Высочайше оценили наш ратный труд! А-а, батенька мой!.. Бой в Крыму, все в Дыму, а Москва видит и Дальний Восток!.. — Неожиданно заключил: — Хватит вам сидеть в дивизионе. Пойдете начальником штаба полка. Полчок неслаженный, с закрытыми глазами в бой не бросайтесь. Постепенно, постепенно! Но народ там замечательный… Дивизион сдайте Бурлову.

Выйдя из штаба, Рощин увидел Зину. На ней была солдатская шинель с погонами старшины медицинской службы, простые яловые сапоги. Сдвинутая на затылок ушанка чудом удерживалась на пышных волосах. Рядом вышагивал стройный капитан. Чуть склонив к ней голову, тот что-то ей рассказывал.

«Это наверно и есть Юрочка, — подумал Рощин. — Подойти или не нужно?» Но Зина заметила его сама.

— Анатолий! — обрадовалась она, приветственно махая рукой.

— Здравствуй, Зина! О, ты уже старшина!

— Да. Работаю в Уссурийском военном госпитале… Анатолий, как ты думаешь: будет война с японцами? — взглянула на него Зина округлившимися глазами.

— Что ты! Японцы от одного твоего вида разбегутся.

— Бурбон ты этакий! — смутилась Зина. — Поедем к нам?

— Не могу, — ответил Рощин.

— Тогда проводи меня?

— Прошу, Зина! — адъютант предусмотрительно рас пахнул перед ней переднюю дверку автомашины.

— Зачем же? — возразила Зина.

— Я вас буду сопровождать! — галантно шаркнул ногой адъютант.

— Зачем? — удивилась: Зина. — Я не генерал.

Когда уже подъезжали к дому, Зина неловко взглянула на Рощина и тихо спросила:

Ты старшего лейтенанта Любимова давно видел? — и сейчас же торопливо и виновато добавила; — Ты не обижаешься, Анатолий?

— Нет, Зина, — серьезно ответил Рощин. — Мы были и останемся друзьями. Увижу Любимова, передам привет.

* * *

В этот день Клавдия Огурцова была свободна от дежурства. Еще с утра она отправилась на базар, рас считывая купить или выменять модельные туфли. Возвращалась перед вечером без покупки.

Второй год Клавдия жила одна. Она возмужала, Роды прошли благополучно, а трехмесячная жизнь ребенка не успела наложить на ее лицо следов материнских забот и волнений.

Теперь она чувствовала себя свободно, постоянно посещала театр Красной Армий, увлекалась по-прежнему танцами.

Подходя к станции, Огурцова неожиданно столкнулась с капитаном Рощиным.

— Товарищ комбат! Товарищ Анатолий! — обрадовалась она встрече.

— Клава! — изумился Рощин. — И не узнал бы! Какая стала!

— Хорошая или плохая? — лукаво спросила Клавдия.

— Да и не знаю, — засмеялся Рощин.

— Все такой же! — взяла она Рощина под руку. — Вы зачем здесь? Военная тайна?

— Не совсем! Жениться в Спасск ездил, — пошутил он.

— Эх вы, Анатолий, Анатолий! — проговорила Клавдия, пристально разглядывая его. — Ну как в батарее? Вы все там же? Или опять военная тайна? — вдруг оживилась она.

— Да нет. Почему же? Батарея на старом месте…

— Вы надолго? — прервала его Клавдия.

— Сегодня уезжаю.

— Анатолий… Вы не обижаетесь, что я вас по имени зову? Нет?.. Прошу вас, зайдите ко мне? Посмотрите, как живу, расскажите о батарейцах, о себе, о Бурлове.

— Зайду, Клава, часиков в шесть. Давайте адрес.

— Идемте вместе, и я покажу. Вон на той стороне третий домик, с закрытыми ставнями, видите? Хозяйка ушла и ставни закрыты. Договорились?

— Договорились!

— Теперь свободны, только до шести часов! — погрозила она пальцем.

— Слушаюсь!

На Рощина эта встреча произвела приятное впечатление. Он понял: демобилизация вполне удовлетворила Огурцову. С ней стало легко и приятно говорить, с лица сошло выражение постоянного недовольства. Сейчас оно было привлекательным и живым.

4

Любимая игра в пинг-понг не развлекала сегодня Вареньку. Ее даже не радовали промахи Натали. Варенька вяло отбивала мячи и скучающе поглядывала на сосредоточенное бледное лицо сестры.

«И Натали стала какая-то другая, — думала она. — Почему всех так занимает эта противная война немцев с большевиками? Вначале все радовались, поздравляли! А сейчас…»

Варенька тоже в то далекое воскресенье бегала поздравлять крестного — генерала Ермилова, но ее слова почему-то рассердили старика. «Еще никто не правил тризну по матушке Руси! — выкрикнул он так, что Варенька испугалась. — А вот и сейчас: бог не выдаст, свинья не съест!» Тогда она сочла это обычным чудачеством генерала. Сейчас многие говорят, что они были тоже уверены в победе России над Германией.

Варенька бросила ракетку на стол.

— Довольно, Натали: скучно. — Варенька подошла к дивану и уселась с ногами в уголок. — Натали, почему в последнее время и папенька и маменька какие-то подавленные, строгие?

— Не знаю, Варенька. Наверное, у папы что-нибудь, не ладится по службе. Потом папа очень недоволен увольнением из миссии.

— А почему когда-то ему предложили работать в миссии, а теперь не хотят, чтобы он там служил? Говорят, какой-то майор возражает?

Натали покраснела и опустила глаза.

— Ему сказали, что в японской военной миссии не могут служить русские эмигранты. Это противоречит нейтралитету с Россией. Так, я слышала, папа объяснял князю Долгополову.

— А Кислицын и князь что так меланхоличны? — допытывалась Варенька.

— Откуда мне знать? У них военные дела и военные печали! — недовольно воскликнула Натали. — Читай своего Будищева.

— Наскучило, Натали. А какие у них военные печали? Они же не воюют? — не унималась Варенька.

— Глупая! Как же они могут сидеть, сложа руки, если вопрос касается нашей родины? Они не воюют, не стреляют сами, но помогают, чтобы победили большевиков. Сейчас там что-то не так. Вот они и встревожились.

— А почему ты такая скучная? Даже расхворалась, — терзала, сама того не зная Варенька сестру.

— Твоим глупым вопросам не будет конца, — раздраженно ответила Натали. Ее лицо стало пунцовым.

— Ну чего же ты сердишься? Ведь я люблю тебя, моя сестричка. Мне жаль тебя, — капризно, как в детстве, плакалась Варенька, но рассерженная Натали молчала. Не могла же она рассказать сестре о своих обманутых надеждах, о взлелеянной и рухнувшей мечте. Жадно ловя обрывки домашних разговоров о России, Натали поняла, что прекрасным иллюзиям приходит конец. Перевод же отца, попытавшегося шантажировать майора Танака, окончательно отрезвил не по летам расчетливый рассудок Натали.

— Натали, что же ты молчишь? Что с тобой? Ты бледна, — как сквозь сон, услышала Натали испуганный возглас Вареньки.

— Что тебе, Варенька? — устало отозвалась она.

— Ты чем-то огорчена? У тебя страшные глаза, — встревоженно допытывалась Варенька.

— Нет. Это просто так.

— Натали, мне с тобой жутко, — прошептала Варенька, встала с дивана и направилась к дверям, испуганно оглядываясь на сестру. Выскользнув за дверь, Варенька побежала к матери, но у двери ее комнаты остановилась в нерешительности. Из комнаты доносился разгневанный голос отца.

— Нельзя же было, сударыня, допускать до этого даже ради, как вы соизволили выразиться, возвышенных целей, — сердито выговаривал Карцев.

— Но вы же, сударь, изволили говорить, что ради будущего не должно быть для господина Танака ничего запретного. Возвратимся в Россию…

— А-а, оставьте вы эти глупые бредни! В какую Россию? Русская армия под Берлином! Теперь японцы вспомнили о лояльности и обороне. Россия! Черти бы ее вывернули наизнанку.

— Сударь, вы не богохульствуйте…

— Оставьте комедии! Забыли рязанские кабаки, что ли? Лучше бы смотрели за дочерью. Куда ее теперь девать? Скандал.

— Вы сами, сударь, изволили…

— Да поймите же, сударыня, что это чудовищно! Подсовывать свою дочь, как продажную девку, хотя бы и знатному офицеру. Это черт знает что!

Варенька закрыла лицо руками и медленно удалилась от двери. Она многое теперь поняла. Бесцельно блуждая по комнатам, девушка снова очутилась у сестры. Натали сидела на диване, неподвижным взглядом она смотрела на лохматую черноволосую куклу, которую подарил ей майор Танака. Варенька вырвала у сестры сувенир ее бесчестия и швырнула к порогу.

— Гадкая! Противная! — бурно расплакалась Варенька.

— Что с тобой, Варенька? — испуганно спросила Натали. Но Вареньку глушили истерические рыдания. В соседней комнате раздались торопливые шаги мадам Карцевой. Протиснувшись в двери, она зло взглянула на Натали и громко выкрикнула:

— Допрыгалась? Пышный за-а-ал, бле-е-еск, шум, майор! — она все больше распалялась.

Натали повернулась к матери и, презрительно усмехнувшись, прошептала:

— Вы сами готовили меня к этому. Услужливо прикрывали двери… Молчите уж! Не посвящайте в эту грязь Вареньку.

— Я все знаю! — испуганно прошептала Варенька и выбежала из комнаты. «Боже мой! Куда деваться из этого ада?» — в отчаянии думала она.

* * *

В кабаке от раскаленной громоздкой печки было душно. Положив голову на пухлые руки, за прилавком дремала Варька. За крайним, к дверям столом сидел изрядно захмелевший Гордей Алов. С его лица густо стекал пот. Подперев рукой подбородок, он уставился остекленевшими глазами на своего соседа, до ушей заросшего щетиной детину в черном от грязи, изорванном офицерском кителе.

Не выдержал волчьей жизни и Гордей. Вспомнил покинутые родные края, степи, и просыпалась мужичья необузданная ярость. С приходом японцев забросил свою полосу, верой и правдой служил им. На дно сундука одна за другой ложились семеновские дарственные записи на амурские земли. Любовался ими по ночам прикидывал будущие урожаи.

Как дурной сон, прошли три года ожиданий. С каждым днем все дальше отодвигались мечты…

Алов глухо замычал и сдавил голову рудами.

…После провала Жадова его арестовали и больше месяца продержали под арестом в Муданьцзяне. Жену Аграфену дважды допрашивал майор Танака. Не выдержала она этих допросов и через полмесяца умерла…

— Эх, сучьи выродки! — скрипнул Алов зубами. — Вояки! Расейских… Совецких воевать собираются! Они герману шею скрутили! Подождите, вон Ким Хонка окрест станицы объявился. Он вас пужанет. А то с бабами, ироды, воюют, — всхлипнул Гордей и закачал из стороны в сторону отяжелевшей головой, замычал: — И-и где ты скрылась? Уда-алилась! И-и-эх тебя бо-о-ле не ви-и-дать… — Сосед подтягивал высоко, визгливо.

— Эх, Варюха, Варюха! — выдохнул Алов, вставая и ковыляя к стойке. — Запропастился гармонист! Как он задушевно пел! — Остановившись посреди кабака, Алов расставил фуки и запел:

По диким степям Забайкалья,

Где золото роют в горах…

Заткнись! — зло выкрикнула Варька.

— Но-но-но… — погрозил Гордей пальцем. Пожалей нас, Варюха, с Провом, приголубь!. Сиротинушки мы, — слезно замолил он, приближаясь к стойке.

— Дай, Варюха, по кружице? — подошел к стойке и щетинистый.

— Уважь, Варюха! Озолочу! — присоединился Алов доставая из-кармана смятую бумажку. — Во! Пятнадцать десятинок в коммунии получишь…

— Держи! Трехстенок в центри, — полез в карман и щетинистый.

— В нужник со своими дарственными, сходите! — усмехнулась Варька.

— А за Аграфенину кацавейку! — предложил Алов пряча бумажку в карман. — Видная одежина!

— За эту можно, — охотно согласилась Варька. Нырнув под стойку, достала пол-литра чуринской. — Смотри не забудь с пьяных глаз, — предупредила она.

Ни-ни-ни!.. Их-и-где вы сык-р-ылись… — Гордей хлопнул ладонью в дно поллитровки. Выскользнув из рук, бутылка с хрустом ударилась об пол. Бессмысленно моргая, Алов тупо смотрел на осколки. — А-а, ведьма костлявая, и на том свете кацавейку пожалела? — взревел он, багровея. — Не быть по-твоему? Гордей упал на колени и припал губами к расплывшейся лужице.

В дверях появился высокий, сухой, как жердь, японец. За его спиной виднелись старший унтер-офицер Кои и ефрейтор Фусано. Все трое были в выцветших старых ватниках, без погон.

— Встань… Встань! — прошипела Варька.

— Кто есть Аров? — переступив порог, спросил, сухой японец.

Но Гордей с остервенением, даже прихрюкивая от старания, продолжал вылизывать пол.

Выглянув из-за плеча сухого, Фусано что-то шепнул ему, подбежал к Алову и пихнул того ногою под зад.

— Ты кого же, гнида, тычешь? — угрожающе прохрипел Алов, силясь встать. — Егорьевского кавалера Гордея Калистратовича Алова? — Но, поднявшись и взглянув на сухого японца, он побледнел, хмель словно сдуло с его лица. — Виноват, господин подпоручик! — прошелестел он, прикладывая руку к измятому картузу.

— В домах много крыс, — объявил японец. — Это нехорошо. Нужно дерать противоэпидемические меры — ровить крыс, — пояснил он вытянувшемуся перед ним и пошатывающемуся во все стороны Алову. — Живых ровить, а не убитых. Каждый твой сордат и взросрый баба — две крысы, — показал он на пальцах. — Ты будешь собирать и сдавать ему, — указал он на Кои. — Здесь мы будем ровить сами…

— У меня коты есть, ваше благородие, — недовольно отозвалась Варька.

— Что есть кати? — обратился подпоручик к Алову. Но тот молча моргал глазами, силясь сообразить, что ему приказали. И только после того, как подпоручик повторил вопрос, Гордей, словно проснувшись, встрепенулся и расплылся в усмешке.

— Коты?.. Кошки, господин поручик, — отозвался Алов, — которые крыс ловят, — он оттопырил ус и мяукнул: — Мяу-у!

— Кати не надо, — поморщился подпоручик. — Убрать! Всех убрать! Мы сами будем ровить. И вы тоже — живых…

5

Брезжил неприветливый, запоздалый рассвет. Поеживаясь от сырости и завываний ветра, Рощин долго: стоял у откинутого полога палатки, словно не решаясь, выйти на дождь. На мгновение появилось желание снова лечь на койку вот так: одетым, укрыться Шинелью с головой и уснуть, забыв на время службу, необходимость куда-то ехать, что-то делать в эту промозглую раннюю пору. Спать долго, безмятежно, по-юношески.

На раскисшую дорогу прямо против палатки выползла полуторка. В кузове, накрывшись плащ-палатками сидело несколько разведчиков. Рощин поднял ворот, шинели, надвинул фуражку на лоб и направился к машине…

Сразу же за полустанком дорогу преградила широкая промоина. По обе стороны шоссе стояли широкие разводья. За ними на пригорке виднелись палатки батареи Новожилова. Шофер остановил машину.

— В чем дело? — недовольно спросил Рощин, открывая глаза. Заметив промоину, добавил: — Снимайте фашины из кузова. Так не перейдем.

— Товарищ капитан! — послышался из кузова голос Земцова. — Вон кому-то тоже не спится!

Рощин увидел Валю. Она стояла по ту сторону разводья. Свирепый ветер рвал с нее плащ-палатку, хлестал дождем в открытое лицо.

— С ума сошла! — прошептал Рощин, выходя из кабины.

Раннее появление Вали и в таком месте не на шутку встревожило его.

— Что случилось? — еще издали крикнул Рощин. Но Валя молча наблюдала за ним. Рощин, не колеблясь, направился к ней через разводье.

— Что случилось, Валя? — тяжело дыша, еще раз переспросил он.

— Ничего не случилось, — тихо ответила Сергеева, рассматривая Рощина, словно видела его впервые.

Он заглянул ей в лицо: оно было чужим, холодным, неузнаваемым.

— Что тебя расстроило, Валя? — чувствуя тревогу, уже почти умоляюще спросил он.

— Так… Ничего, — с трудом ответила Сергеева. Вдруг ее губы дрогнули, на глазах показались слезы. — Возьмите, — протянула она треугольником сложенное письмо и бегом направилась к батарее.

Рощин растерянно смотрел ей вслед. Наконец взглянул на конверт. Письмо было адресовано Сергеевой. Рощин развернул конверт, и сейчас же из него выпали квадратики фотографий. Порыв ветра подхватил их и бросил в поток. Чертыхнувшись, он забрел в воду и выловил кружившиеся в водовороте фотокарточки. Прочитав письмо, Рощин ничего не понял и принялся перечитывать:

«Здравствуй, Валя!

Только пламенная любовь, которую я пронес через все невзгоды, через горнило войны и даже через смерть, заставляет меня писать Вам, Валя. Я не рассчитываю на взаимность, я хочу предостеречь Вас, дорогая, если еще не поздно. Ваш Анатолий живет с Клавдией Огурцовой. Это началось еще в батарее. Очевидно, по договоренности с ним и Бурловым, она тогда обвинила во всем меня. В последний приезд Рощина в Уссурийск я застал их на квартире. Подробности отвратительны — опускаю. Валя, мне очень нужно с вами встретиться! Умоляю! Посылаю вам две фотографии: свою и…

Ваш Константин Зудилин».

…Тогда Клавдия встретила Рощина на улице. Она, очевидно, долго ждала его и продрогла. На ней был пестрый домашний халат, пышные волосы собраны в тугой валик. Укоризненно покачав головой, она показала на часы. Было без четверти семь.

— Долгонько заставляете себя ждать, — улыбнулась она.

В доме пахло жареным, свежестью и духами. Клавдия провела его в залу и сняла фуражку.

— Анатолий, договоримся: будь как дома, — предложила она, переходя на ты.

В рамке под стеклом Рощину бросилась в глаза фотография Вали. Она была в памятном для Анатолия белом платье, с рассыпавшимися по плечам волосами, девичьим задором в доверчивых глазах. Рядом Соня Давыдова в военной форме, потом несколько фотографий незнакомых офицеров. Вдруг он заметил свою, маленькую служебную фотографию. Это его изумило.

— Клава, где вы взяли мою фотографию? — спросил он.

— Когда-то командир взвода послал меня убрать в вашем блиндаже. На столе лежали фотографии с печатями. Я взяла одну.

Ее голос напомнил Рощину провинившуюся девочку, и ему стало смешно.

— А я ее искал, — рассмеялся он.

— Давайте считать, что вы мне ее подарили? — предложила Клавдия.

— Давайте.

— Садись, Анатолий. Русский обычай встречать гостей вином, — пригласила Огурцова.

Рощин почувствовал, что было не вино, а разбавленный густым фруктовым сиропом спирт. Клавдия сидела напротив. Он рассказывал ей о Федорчуке, Варове, Новожилове, о девушках. Клавдия удивлялась, что все они теперь «начальники». Умолчал Рощин только о Вале, но Клавдия сама спросила о ней:

— Что же о Вале ничего не рассказываешь?

Но в это время из кухни донесся вначале стук в дверь, потом громкий мужской, голос:

Клава, разреши?

В дверях стоял Зудилин. Хотя Рощин знал от Курочкина о его «воскрешении», он сейчас был поражен.

— Костя! Зудилин! — воскликнул он.

— Вот как! — злорадно бросил Зудилин, засовывая руку в карман. — Батарейных мало?

— Уходи отсюда! — сердито выкрикнула Клавдия.

— Эх, ты, орденопросец! — зло выдохнул Зудилин, — меня в штрафной, а сам сюда!

— Перестань болтать и убирайся вон! — грубо оборвала его Клавдия.

Рощина все это покоробило. Он схватил с комода свою фуражку, надвинул на глаза и почти выбежал из дома.

— Анатолий! — донесся к нему крик Клавдии… Разжав кулак, Рощин взглянул на измятую фотографию: «Вещественное доказательство любви, заверенное печатью и подписью», — криво усмехнулся он.

— А-а, черт! — выругался он, заметив только теперь, что стоит в воде.

Выбравшись на то место, где стояла Сергеева, он долго стоял, в раздумье, наконец медленно побрел к батарее. Мокрая одежда неприятно знобила тело, отяжелевшая плащ-палатка стесняла движения. Рощина все это злило.

«Собственно, зачем я аду? Что я могу сказать ей?» С полдороги Рощин возвратился к автомашине…

6

За несколько дней до пасхи мадам Кислицына через Долгополова известила супруга, что он ей крайне необходим. Эта неожиданность очень обеспокоила генерала. Несмотря на мерзкую погоду, Кислицын выехал на дачу.

Дача главкома находилась на окраине Харбина, в живописной рощице на берегу Сунгари. Генерал наезжал сюда редко. Но «харбинская Венера» как между собой называли мадам Кислицыну эмигранты, жила здесь почти безвыездно. Окруженная свитой генеральских адъютантов, порученцев и просто светских ловеласов, она чувствовала себя на даче лучше, чем в Харбине. В городе она появлялась только в праздники, помпезно обставляя свои выезды. Беспокойство не покидало генерала всю дорогу.

Супруга оказалась вполне здоровой. Несмотря на полдень, она лежала на софе в расстегнутом пеньюаре и просматривала пасхальник. На туалетном столике кучей были свалены ее наряды. Сверху лежал яркий мужской галстук.

Лениво поцеловав Кислицына в подставленный лоб, она заметила его остановившийся на галстуке взгляд.

— Это мистера Свенсона, — пояснила она. — Я ему для безопасности уступила твой кабинет.

— Он здесь? — испуганно спросил Кислицын.

— Здесь, Жорж. И очень тобой недоволен. А нам так нужны, мой Наполеон, его доллары.

— Что ему нужно?

— Пройди в кабинет. Он тебе лучше расскажет.

Да-а, ты знаешь, что русские уже под Берлином, а американская авиация вчера почти уничтожила Токио? — как бы между прочим спросила она.

— Знаю, знаю, мамочка, — рассеянно потрепал ее генерал по пухлой щеке и вышел.

Предусмотрительность супруги нравилась и беспокоила Кислицына. Он боялся, что неопытность в служебных интригах может погубить ее и навлечь гнев японцев на него.

Свенсона он застал за просмотром своих бумаг. При его входе полковник быстро встал и любезно раскланялся.

— Простите, ваше высокопревосходительство, что в такую скверную погоду потревожили вашу старость, — с тонкой иронией извинился он. — Но война не щадит даже покоя великих полководцев.

— Что вам угодно, полковник? — сухо спросил Кислицын, опускаясь в кресло, не поздоровавшись.

Он чувствовал раздражение и цепкий взгляд полковника. Раздражение готово было разразиться бурей, но взгляд отрезвлял сознание, напоминая, что Кислицын у него в руках.

— Я до сих пор не имею сведений, производилась ли переброска войск Квантунской армии после денонсации пакта? — медленно закуривая и любуясь догорающей спичкой, проговорил Свенсон.

— Через князя Долгополова я отвечал вам, что нет.

— Почему капитан Маедо утверждает, что переброска должна состояться?

— М… Маедо?! — крайне удивился Кислицын. — По распоряжению генерального штаба на остров Таракан подлежало отправке из Центрального Китая шесть дивизий, но после поездки генерала Ямада в Токио господин Умедзу отложил этот маневр.

— Почему?

— Точно его замысел неизвестен, но предполагается, что эти соединения в ближайшие месяцы будут переброшены к границам России.

— Вы уверены в этом?

— Полковник, вы военный? — раздраженно начал Кислицын.

— Необходимо уточнить, — перебил его Свенсон.

— Сейчас возможность исключена.

— Ваш агент в штабе Ямада провалился? — обеспокоился Свенсон.

— Нет! Но связного к нему я сейчас послать не могу, — пояснил Кислицын.

— Военная миссия каждый вторник направляет генерала Карцева в Чанчунь. Поручите ему…

— Генерал Карцев назначен снова ко мне начальником штаба, — недовольно отозвался главком. — Генерал Янагита от его услуг отказался.

— О-о! Какие причины? — не на шутку встревожился полковник.

— У него вышел неблаговидный скандал с прибывшим на днях из Токио майором Танака.

— Зачем он сделал скандал? — успокаиваясь, поинтересовался Свенсон.

— Из-за дочери, кажется.

— Да-а, — задумываясь, выдохнул полковник. — А почему вам не съездить в штаб Квантунской армии?

— На это необходимы причины и разрешение начальника военной миссии генерала Янагита, — возразил Кислицын.

Они долго молчали.

— Вам полковник Хасимото поручал разработать план крупной разведывательной операции, — заговорил Свенсон. — Вы план давали на утверждение?

— Я пока ничего не решил! — уклончиво проговорил Кислицын.

— О-о! Это есть хорошо! — довольно воскликнул Свенсон. — Я вам подскажу. — Он достал из внутреннего кармана вчетверо сложенный лист. — В этом списке семьдесят две фамилии. Это общественные и политические деятели, командующие армиями и командование Дальневосточным фронтом. Вы предложите генералу Янагита крупную акцию: в течение короткого времени уничтожить советских работников. Эго обезглавит не только Дальневосточную армию, но и деморализует управление Дальним Востоком…

По мере его слов глаза Кислицына загорались, лицо вытягивалось. Генерала поразил план Свенсона. Не потому, что он был прост, а потому, что выполним. В течение месяца на ту сторону можно заслать несколько сот террористов. По сигналу обезглавливается армия, управление. Квантунская армия легко преодолевает сопротивление парализованных, оставленных без руководства войск.

Кислицын слушал полковника, затая дыхание. Этот одержимый, честолюбивый старик видел себя уже в ореоле славы. От возбуждения у генерала приотвисла нижняя челюсть, лицо побагровело, взгляд прилип к Свенсону,

Выслушав генерала Кислицына, полковник Хасимото счел возможным доложить о нем генералу Ямада. Предложенная белогвардейским главкомом операция выходила за рамки обычной разведывательной или диверсионной акции.

Узнав в адъютантской части, что главнокомандующий в штабе не; будет, Хасимото отправился к нему на квартиру.

Барон Ямада встретил полковника приветливо, выслушал его и, приказав адъютанту вызвать Кислицына, поздравил Хасимото с производством в чин генерал-майора. Полковник был приятно польщен вниманием.

В гостиной, куда они прошли, были генерал Икеда и принц Такеда. Икеда недавно возвратился из Токио и сейчас рассказывал о том, что ему удалось узнать в генеральном штабе.

— В конце прошлого месяца командование применило новое оружие: баллоны с грузом взрывчатки. Они поднялись в стратосферу и перелетели Тихий океан.

— Результаты? — спросил Ямада.

Генерал Икеда долго молчал. Казалось, что он не решается ответить на этот вопрос.

— Баллоны опустились в Америке, в штате Монтана, и в Западной Канаде. Причиненный ущерб не оправдал надежд. Не смог и флот нанести противнику решающего удара в юго-западной части Тихого океана, — сетовал Икеда, рассматривая узор на ножнах сабли. — Американцы выдвинули тысяча четыреста кораблей и высадили десант на западном побережье острова Окинава…

«Это уже в водах империи! — тревожно подумал Хасимото. — В тысяче километрах от столицы…»

— Генерал Умедзу просил передать, — обратился Икеда к барону Ямада, — что не исключена возможность перевода августейшей резиденции и штаб-квартиру в Маньчжурию.

Это сообщение очень обеспокоило барона. Он даже слегка побледнел. Мог ли он предполагать, что его войска когда-либо превратятся в лейб-гвардию его величества! Но сейчас же другая мысль, тревожная, скользнула в сознании: «Но это значит — империя неминуемо обречена!..»

Беседу прервал появившийся адъютант.

— Генерал Кислицын! — доложил он.

— Впусти! — приказал Ямада, переглянувшись с Икеда.

Кислицын быстро прошел к столу. Развязав теку, он извлек карту и расстелил ее прямо на ковре около Ямада. Торопясь, чтобы его не прервали, Кислицын, скороговоркой докладывал, в какие пункты и сколько он направит террористов, какое время им потребуется на подготовку акции, и кто будет убит.

— В первых числах июня ваша армия может, безусловно, нанести решающий удар. Германская армия перегруппировывается, наносит удар на Москву и развивает его вглубь Сибири. Через полтора-два месяца русские вынуждены будут признать себя побежденными, — довольно заключил. Кислицын, смахивая большим клетчатым платком пот с лица.

Пока Кислицын ползал по карте, обрюзгшие щеки, выпуклые глаза, глухой голос — все в нем напоминало барону старого бульдога и главнокомандующего это занимало, но сейчас, когда тот поднялся и преданно смотрел в глаза, он ему стал противен.

— В этом, пока нет необходимости, господин Кислицын, — сухо ответил Ямада, отодвигая от себя тарелку с креветками. — Агентов подготовить разрешаю, но остальное — только по распоряжению генерала. Икеда.

— Ваше высокопревосходительство, — заволновался Кислицын, — нельзя медлить ни одного дня, Тихоокеанский фронт может ослабить вашу армию…

— Вон! — яростно крикнул Ямада, вставая. Его взгляд сверкнул недобрым огнем.

Вбежавший на крик адъютант удалил оторопевшего Кислицына за дверь.

— Пока существует Россия, из Квантунской армии не уйдет ни один солдат, — быстро успокаиваясь, твердо проговорил Ямада. — Путь армии — только к Уралу! — с пафосом заключил он, взглянув на портрет императора.

7

На второй день после прибытия Рощина к новому месту службы полк подняли по тревоге и вывели на учение. Капитан сразу же почувствовал, что делает служебных промахов больше, чем полагалось бы даже на первых порах в новой должности.

Боевые стрельбы прошли неважно, и полк вот уже третью неделю отрабатывал слаженность и управление огнем. Теперь Рощин был уверен и в себе, и в штабе, и в том, что подразделения будут стрелять туда, куда нужно. Но угнетали воспоминания о Вале. Ему было больно от сознания, что оскорбил ее. Сейчас он думал о ней, вспоминая то первую встречу, то его приезд в батарею, то там — у разводья…

— Товарищ капитан, прервал невеселые думы ординарец, подкладывая в печку дрова, — как думаете, завтра отстреляемся?

— Хорошо отстреляемся, — механически ответил Рощин, еще какой-то момент, видя перед собой Валю.

— Хорошо или отлично? — не удовлетворился его ответом солдат.

— Отлично! — уже весело бросил Рощин, вставая и разминаясь.

— Правильно! — оживился и ординарец. — А то прошлый раз первая — по цели, вторая — мимо, а третья — по вербе… Стыд! Солдатам обидно, штаб и вычислителей ругают. Вы бы легли, товарищ капитан, поспали, завтра голова посвежее будет. Я матрац свежим сеном набил, а полушку — дубовыми листьями.

За палаткой послышались шаги, и сейчас же раздался громкий голос:

— Разрешите?

— Федор Ильич! — узнал по голосу Рощин, откидывая порог палатки.

— Здорово, начальник штаба! Ух ты, — затормошил Бурлов капитана. — Завтра с нашим дивизионом стрелять будете. Как? Надеешься?

— Надеюсь, Федор Ильич, — серьезно ответил Рощин. — Ну как там у вас? Что нового? Все приехали?

— Все. Идем к нам… Идем, идем, — тянул Бурлов его за рукав. — Не пойдешь — сюда все придут.

Они вышли из палатки.

— Начальник штаба! — остановил Рощина голос командира полка. — Поезжай на огневые второго дивизиона. Там твой знакомый что-то шуму наделал.

— Какой знакомый? — вполголоса спросил Бурлов.

— Полковник Мурманский, — недовольно ответил Рощин.

* * *

После расформирования дивизии генерал Савельев отправил Мурманского в фронтовой резерв. Но через несколько дней полковник снова появился в армии с группой офицеров. На руках у него, был мандат старшего инспектора. Представившись Георгию Владимировичу, полковник попросил его вывести на учение Сорок шестую дивизию, которой когда-то командовал сам.

Накануне Мурманский был в полку у Свирина, и остался им очень недоволен. Предупредив двух командиров батальонов о несоответствии должностям, рассерженный, выехал в штаб армии с докладом. По дороге совершенно случайно натолкнулся на огневые позиции артиллерийского полка. Рощин прибыл на огневые, очевидно, в разгар «разноса».

— Почему орудийные окопы не полной профили? — возмущенно допрашивал полковник командира дивизиона.

— Распоряжение штаба полка…

— Вы на фронте были? Нет! Оно и видно! Там распоряжения не ожидают, а зарываются в землю с головой! Огородники!

Заметив Рощина, он спросил:

— На фронте награду получили?

— Здесь, товарищ полковник!

Мурманского этот ответ, казалось, несколько озадачил. Он некоторое время рассматривал Рощина в упор, потом раздельно, с иронией спросил:

— Так почему же, орденоносец, отдаете такие неграмотные приказы? — показал подписанное капитаном распоряжение по инженерному оборудованию огневых позиций.

Рощин даже сам почувствовал, как вспыхнуло его

лицо, но, сжав зубы и помедлив, он сдержанно доложил:

— Здесь болото. Сняли до мерзлоты. Если бить мерзлоту, при стрельбе подошва под орудием может не выдержать.

— А другого района нельзя подобрать?

— На этом полигоне нет: сектор обстрела узкий, по сторонам колхозные поля.

Этот ответ вдруг рассердил полковника.

— Приказываю оборудовать огневые полной профили, — тихо, но угрожающе проговорил он. — Если орудия провалятся, пойдете под суд.

— Товарищ полковник…

— Молчать! Делайте, что приказываю! В пять-ноль-ноль проверю! — выкрикнул тот, направляясь к машине.

Рощин долго смотрел ему вслед. В душе он чувствовал не смущение и даже не обиду, а раздражение. «Какого черта я полез с объяснениями? Приказал — выполняй! Приказ — закон для подчиненного! Чего я вскипятился?» — старался успокоить себя Рощин, и все-таки на душе остался дурной осадок. Почему распоряжения генерала Николаенко не оскорбляют? Почему он ни разу не почувствовал сомнения или внутреннего насилия, выполняя приказы Бурлова, когда был взводным и помощником командира батареи? Они же не отдают их медовыми голосами, но чувствуешь, что по-другому нельзя поступить. «Если снять еще, кто знает, какая останется под орудием подошва?»

— Что будем делать, капитан? — обратился к нему командир дивизиона.

— Выкатывайте орудия, и доводите окопы до полного профиля, — распорядился Рощин.

Выслушав по телефону доклад Рощина, командир полка усомнился:

— Может, ваши опасения надуманы? Он тоже служил до фронта здесь…

Работы окончили на рассвете. Рощин оставался на огневых всю ночь и сейчас торопил с постановкой орудий на место и подготовкой батарей к стрельбе. Теперь Рощин и сам начал сомневаться в своих опасениях: грунт оказался твердым.

Полковник Мурманский появился на огневых в шестом часу. От вчерашнего раздражения не осталось и следа. Осматривая окопы, он объявил трем расчетам благодарность.

— Пока не прикажешь, не догадаетесь сами, — добродушно журил он. Рощина полковнику казалось, не замечал. Он дважды проходил мимо, не обращая на него внимания и не отвечая на приветствие. Только окончив осмотр, приказал ему:

— Садитесь в мою машину. Поедем разбираться, что вы там натворили в своем штабе.

Капитан молча откозырнул и, не глядя по сторонам быстрым шагом направился к машине.

* * *

К полуночи дивизион Бурлова закончил окопные работы и развернулся в боевом порядке. Ночь выдалась тихая, лунная. В такую ночь даже уставшим от армейского труда солдатам долго не спится. В мыслях тревожно и томительно всплывут дом, семья, близкие.

Нерадостные мысли угнетали и младшего лейтенанта Сергееву. Вокруг образовалась гнетущая пустота. В ней Валя чувствовала себя так, как чувствует человек в доме, только что покинутом близкими сердцу людьми…

Ночью Валя слышала, как Бурлов несколько раззвонил в штаб полка и спрашивал Рощина: В такие минуты она сжималась под шинелью в комочек и, затаив дыхание, ждала, но Рощина в штабе не было. «Разве он усидит, — думала Валя. — Он не такой! Не такой… И не такой, как писал о себе!»

Днем штаб полка передал по телефону приказ приготовиться к стрельбе и запросил свежую метеорологическую сводку. Передав по телефону сводку, Сергеева: еще раз проверила расчеты вычислителей, работу центрального аппарата и только тогда доложила капитану Бурлову о готовности.

Стрельбу полк начал одновременно несколькими батареями, но после двух залпов стрельба неожиданно прекратилась. На мгновение наступила тревожная тишина. Казалось, что приутих даже разноголосый птичий гам.

— Проверить последнюю корректуру! — опомнившись, приказала Сергеева и нетерпеливо взглянула на сидевшего у телефона Селина. Его вид встревожил Валю: приоткрыв рот, сержант хотел что-то выкрикнуть, но только беззвучно шевелил губами.

— Что передали? — спросила она.

Селин, пошатываясь, встал и, не отрывая от уха телефонную трубку, невнятно прошептал:

— Передали по… Алло! Алло! — вдруг выкрикнул он. — Повторите еще раз! Не понял!

— То-ва-рищи, побе-е-да! — раздался где-то недалеко раскатистый вопль Федорчука. — Наши войска Берлин взяли! У-рр-а!

Молчаливые сопки огласились тысячеголосым у-р-а-а! где-то прострекотала несмелая автоматная очередь, и вдруг воздух дрогнул от мощного артиллерийского залпа.

Валя выбежала из окопа и сломя голову понеслась с сопки вниз, к машинам политотдела полка.

Сообщение о капитуляции Германии принял Рощин. За час до этого штаб армии передал распоряжение всем войсковым рациям работать только на прием. Эта неожиданность заставила капитана не отходить от полковой радиостанции. Ровно в 11 часов он услышал не писк «морзянки», а взволнованный голос генерала Смолянинова:

«Товарищи бойцы и командиры! Советские войска штурмом овладели Берлином. Германская армия капитулирует. Настал и на нашей улице праздник…»

Член Военного Совета повторил сообщение трижды, но Рощину показалось, что он его так и не запомнил. Только взяв телефонную трубку и скомандовав: «Циркулярно — слушать всем!» — понял, что оно заполнило его всего.

Бросив трубку, капитан одернул гимнастерку и отправился на наблюдательный пункт. Где-то слева зашелестели кусты, послышался радостный смех. Вдруг Рощин увидел Сергееву. Она легко и стремительно бежала по взгорку среди кустов, расставив руки, словно собираясь сейчас вспорхнуть.

Забыв обо всем, Рощин бросился ей наперерез.

— Ва-а-ля! — отчаянно выкрикнул он.

Сергеева резко остановилась и взглянула в его сторону. Она не знала, что ей делать.

— Валя! — уже тихо и умоляюще повторил Рощин. Взглянув в его худое, заросшее лицо, Валя поняла все.

— Анатолий, зачем ты так… — прошептала она. Он, как безумный, целовал ее лоб, губы, шею. — Анатолий… кончилась война, — шептала Валя, чувствуя, что задыхается в бурном потоке его и своего счастья…

8

Германского посла Штамера пригласил к себе в резиденцию новый японский премьер-министр барон Кантаро Судзуки.

Премьер — семидесятидевятилетний отставной адмирал, принадлежал к числу государственных мужей, которые казались военным кругам слишком «умеренными». Следует заметить, что «умеренность» Судзуки сводилась всего-навсего к желанию разделаться вначале с Россией, потом уже и с Америкой, а не с обеими сразу. За свои взгляды барон серьезно поплатился: во время путча «молодого офицерства», в феврале 1936 года, он был тяжело ранен. После этого барон воздерживался высказывать свои стратегические замыслы, но остался им верен. Больше того, с ходом русско-германской войны он находил их все более правильными и единственно приемлемыми для империи. Даже сейчас перемирие с Америкой он считал выгодным тактическим шагом: оно сохранит династию, устои монархии и предоставит армии возможность начать войну на Севере. Премьер тайно вынашивал план заговора перемирия. Он не только поручил одному из надежных, министров позондировать условия перемирия, но и в беседе с императором с глазу на глаз старался уверить его, что следует опасаться не столько союзников, сколько вступления в войну русских.

Император проявил живой интерес к словам преданного династии служаки. Этот сухопарый, высокий старец — ловкий политикан и старый придворный — пользовался не только доверием, но и расположением его величества. И хотя император не совсем разделял опасения барона, он не находил нужным и журить своего бывшего главного камергера за некоторые своеволия и причуды.

Еще на седьмой день после создания кабинета, в день смерти президента Рузвельта, что вызвало неописуемый восторг в японской печати, барон официально выразил глубокую скорбь и сочувствие американскому народу, «утратившему мудрого вождя на критическом этапе войны». Правда, в этом заявлении было больше предусмотрительности, чем наивности: его легко было истолковать как сожаление о распре между двумя близкими по духу армиями.

Получив от императора высочайшее повеление: как можно скорее прекратить войну, Судзуки, опасаясь патриотически настроенного офицерства, декларировал на Восемьдесят седьмой сессии парламента «борьбу до конца», но государь многое ему прощал.

Штамера премьер принял в большом зале, сидя в кресле с высокой спинкой. Он был явно подавлен и растерян. Невнимательно выслушав от посла известное уже ему заявление о капитуляции Германии, премьер, казалось, полностью погрузился в свои мысли. Его неподвижный взгляд остановился на большой картине с изображением рыбаков, висевшей на противоположной стене, губы изредка что-то беззвучно шептали.

— Японское правительство опечалено событиями в Германии, — наконец тихо проговорил он. — Мы глубоко сочувствуем вашей родине, которая мужественно боролась до последнего момента и понесла огромные потери.

Постаревший за эти несколько дней посол устремил на премьера взгляд воспаленных глаз. В словах этого хитрого старика ему чудилась тонкая скрытая ирония.

Вот так же, наверное, месяц тому назад он высказывал корреспондентам свои соболезнования американцам по поводу кончины Рузвельта. Штамер не мог еще смириться с истиной, что некогда устрашающие весь мир знамена Германской армии покорены и брошены к ногам русских. Все это раздражало посла.

— В этом, ваше превосходительство, во многом повинны и ваши предшественники, развязавшие коммунистической России руки, — желчно отозвался он, не скрывая своего раздражения. — Но… русские не останавливаются на полпути, — неопределенно заключил посол.

— Да-да, — после минутного раздумья согласился барон. — Положение империи в результате событий в Германии стало более трудным. Трагическая ошибка союзников…

— Трагическая ошибка не союзников, а президента Рузвельта, не утерпел Штамер. — Он своевременно не отказался от союза с Россией. Вместо этого здравого решения ан пошел на поводу русских и стал могильщиком нового порядка в Европе. Хвала богу, что он убрал его.

— Военное искусство, господин Штамер, — искусство не безусловно честное. Осмелюсь напомнить слова Ликурга, что на поле брани трудно добиться честности и быть ей верным, — с хитро вспыхнувшими на мгновение глазами заметил Судзуки. — Президент Рузвельт и премьер Черчилль три года заставляли русских вести единоборство с вашей армией. Их войска перебрались через Ламанш скорее для спасения Германии от полной оккупации ее Советами…

— Япония может повторить исторический путь Германии, — уже с явным оскорблением ответил Штамер. — Не исключена вероятность появления этих «спасителей» и на священной земле японских островов, — заключил он и сейчас же пожалел о сказанном.

Барон Судзуки резко встал и гордо поднял голову. Обвислые двумя складками щеки вздрогнули, острый взгляд впился в Штамера. Казалось, у барона на миг проснулась его былая самурайская гордость. Старик был величествен и устрашающ в своем порыве негодования. Когда он заговорил, посол не узнал его голоса.

— Капитуляция Германии лишь способствовала решимости японцев сокрушить своих врагов! И, возможно, то, что не удалось совершить немцам, удастся моей божественной стране! Между немецкой боевой тактикой и японской имеется громадное различие, — барон так же резко умолк и, казалось, угас. Снова заговорил он уже потухшим обычным старческим голосом: — Господин посол, позвольте уведомить вас, что в связи с безоговорочной капитуляцией Германии, заключенный 11 декабря.1941 года военный союз, заключенный 27 сентября 1940 года пакт Японии, Германии и Италии и другие соглашения с сегодняшнего дня японское правительство денонсирует. Я искренне сожалею, но такова воля божественного императора.

— Да продлятся его годы на благо японского народа! — как заклинание, проговорил посол голосом, в котором была скрыта тонкая ирония. — Ваше превосходительство распорядится, — продолжал он, — чтобы посольству предоставили возможность покинуть вашу гостеприимную страну.

— Да! — резко ответил барон. На его лице всплыли бурые пятна. — Соответствующие меры будут приняты… Как только станет известна судьба японского посла в Германии.

Это несколько обеспокоило Штамера. В случае не предоставления японскому послу возможности перебраться в безопасную зону или его гибели, Штамеру грозили большие неприятности. Но вскоре стало известно, что японский посол господин Осима и его сто тридцать дипломатических сотрудников арестованы Седьмой американской армией.

На этом Штамер успокоился, так как был убежден, что Япония разделит судьбу Германии.

Глава третья

1

Полковник Курочкин первый раз присутствовал на заседании Верховного Военного Совета. Пристроившись в кругу старших офицеров Генерального штаба, Виктор Захарович с интересом и восхищением рассматривал собравшихся в большом зале членов Главного командования, маршалов, представителей Ставки.

Все были в сборе, тихо переговаривались и ждали. В кабинет заседаний вошли начальник Генштаба и начальник Главпура. Присутствующие встретили их восторженно. В этом душевном порыве угадывалось чувство удовлетворения великой победой.

Остановившись у карты Маньчжурии, начальник Генштаба долго водил карандашом вдоль границы. Потом отошел к столу, отыскал взглядом командующего Дальневосточным фронтом и, прищурив глаза, спросил:

— Генерал Пуркаев, сколько в Маньчжурии японских войск?

— Один миллион, товарищ начальник Генерального штаба! — с готовностью отрапортовал командующий Дальневосточным фронтом.

— Сколько нужно иметь войск для решительного удара? — снова спросил начгенштаба.

Командующего фронтом этот вопрос поставил в тупик. Генерал, слишком долго молчал. На его лице выступили крупные капли пота.

«Растерялся, — посочувствовал ему Курочкин. — И немудрено! Сколько лет его фронт ориентировался на оборону и отражение японского удара! А теперь совсем другое!» За двенадцать лет службы на Дальнем Востоке полковник изучил Квантунскую армию, хорошо знал ее особенности, потенциальные возможности, плацдарм, но четко тоже не представлял масштабов предстоящей операции. И только в Генеральном штабе он осмыслил грандиозность этой битвы.

— По армейским нормам для полного уничтожения нужно тройное превосходство, — наконец неуверенно ответил генерал.

— Для полного уничтожения? — переспросил начальник Генерального штаба и обменялся взглядом начальником Главпура.

— Мы не ставим перед собой цели поголовного истребления Квантунских войск, — заговорил тот, остановив свой взгляд на Пуркаеве. — Цель этой операции — заставить Японию в кратчайший срок прекратить войну и безоговорочно капитулировать перед союзниками. Если она не выполнит этого, наши войска должны пленить всю Квантунскую армию!

— Операция несколько необычна, — нерешительно отозвался командующий Дальневосточным фронтом.

— Обычная для политики Советского Союза и его армии, — возразил начальник Главпура. — Наша задача состоит в том, чтобы прекратить бедствия, порожденные неразумной политикой японской военщины.

Начальник Генерального штаба подошел к карте и долго ее ощупывал взглядом,

— Комитет обороны рекомендует Ставке создать на Дальнем Востоке три фронта, — объявил он. — В Приморье, Приамурье и в Забайкалье. Квантунские войска окажутся в полукольце, — черкнул он рукой по карте. — В ходе операции полукольцо необходимо замкнуть где-то в районе Мукдена, Чанчуня. Возможно, тогда благоразумие подскажет японскому правительству необходимость прекратить бесцельное сопротивление не только в Маньчжурии, но и на других фронтах. Командование всеми Вооруженными Силами на Дальнем Востоке Ставка возлагает на вас, маршал Василевский.

— Слушаюсь, товарищ начальник Генштаба! — поклонился маршал.

— Членом Военного Совета Главное Политическое управление назначило генерал-полковника Шикина, — продолжал начальник Генштаба. — Кого бы вы хотели иметь командующими фронтами? — снова обратился он к Василевскому.

— В Приморье целесообразно назначить маршала Мерецкова. Он мастер по прорыву укрепленных районов: в финляндскую прорывал «линию Маннергейма», под Ленинградом — укрепления немцев. Справится и с японскими, — доложил Василевский. — В Забайкалье желательно направить маршала Малиновского. Яссы-Кишиневский театр сходен с Забайкальским, а Родиону Яковлевичу присуща стремительность. На Приамурском направлении специфический дальневосточный театр военных действий: заболоченные равнины. На нем Целесообразно оставить генерала армии Пуркаева…

— Доложу Государственному комитету обороны ваши соображения, — проговорил начальник Генштаба и, помолчав, добавил: — Война Японии будет объявлена заблаговременно. В этих условиях внезапность исключается. Но необходимо быть готовым ко всяким неожиданностям. Японскому командованию необходимо преподнести сюрприз, которого оно не ожидало бы. Что-нибудь не похожее на Порт-Артур! В этом гарантия успеха. Это Комитет обороны возлагает на вас, товарищ Василевский!

— Приказ Верховного главнокомандования будет выполнен! — коротко доложил Василевский.

Через месяц Генеральный штаб окончил разработку плана советско-японской войны, а еще через неделю полковник Курочкин был назначен в оперативную группу Главкома дальневосточных войск и выехал в Хабаровск. Он не старался предугадать, как будет развиваться война в Маньчжурии, но был убежден, что дни японской военщины сочтены.

* * *

На Восток шли эшелоны с войсками. К границам Маньчжурии подтягивались не резервные части, а прославленные дивизии, прошедшие с боями от Волги до Шпреи.

Войска ехали со всем своим громоздким, но обжитым в боях хозяйством. На платформах возвышались укутанные брезентами «катюши», самоходные орудия, дальнобойные пушки, комфортабельные штабные автобусы, автомашины с буксировочными тросами и тюками фашин для прокладки дорог по болоту. Рядом с дымившими на площадках кухнях в вагонах откармливался полученный на убой, но сохраненный на всякий случай скот.

Из теплушек пробивались лихие переборы баянов, мелкая дробь каблуков, удалые песни о боях и походах. Молодцеватые, увешанные орденами и медалями, бойцы, казалось, не боялись ни бога, ни черта. Были тут дальневосточники, дравшиеся под Москвой и на Волге, кубанские казаки, прошагавшие по столицам Европы, москвичи и ленинградцы, осаждавшие Кенигсберг, украинцы и сибиряки, штурмовавшие Берлин. Со стороны казалось, что эти бесшабашные, чубатые хлопцы всю свою жизнь провели в походах, и война стала для них обычным занятием.

В классных вагонах, коротая многочасовые перегоны, офицеры играли в преферанс, пили трофейное вино, любовались экзотикой Востока и сожалели, что не довелось побывать на «похоронах» Гитлера.

Выгрузившись из вагонов на каком-нибудь глухом полустанке, части уходили к границе и сразу исчезали, словно поглощали их дебри Дальнего Востока. На новом месте войска чувствовали себя домовито, устраивались обстоятельно, по-хозяйски. Днем бойцы «изучали противника» и ползали по болотам «взглянуть на живого самурая», ночью долбили окопы и на выстрелы с японских сопок, не задумываясь, отвечали тем же.

Офицеры знакомились с организацией. Квантунской армии, учили японский язык, любили краткие распоряжения, со снисхождением относились к дальневосточникам и требовательными были к своим фронтовым товарищам…

* * *

Развертывание армии и размещение войск в предбоевом порядке отнимало у генерала Савельева все время, и он почти не появлялся в штабе. О его перемещениях вдоль фронта адъютант сообщал начальнику штаба, и тот каждый вечер докладывал командарму все поступившие из штаба фронта распоряжения на новом месте. К такому порядку привыкли, считали его обычным.

В одну из очередных встреч начальник Штаба передал Георгию Владимировичу просьбу генерала Смолянинова — срочно прибыть в штаб. Командарм был не только удивлен этим, но и обеспокоен и поэтому выехал без промедления. В штаб добрался он в полночь, но член Военного Совета ожидал в своем кабинете. Его вид встревожил Савельева. Слишком хорошо он знал Виктора Борисовича, чтобы не понять, что случилось что-то серьезное и непоправимое. За эти годы совместной службы они стали друг для друга больше, чем командующий и член Военного Совета. Сейчас Смолянинов выглядел так, точно перенес тяжелый сердечный приступ.

Что случилось? — спросил Савельев, здороваясь с Виктором. Борисовичем.

— Важные новости, Георгий Владимирович. Садись! — предложил Смолянинов, пересаживаясь на диван. — Меня сегодня вызывал член Военного Совета фронта…

— Как же ты успел обернуться? — изумился командарм.

— Не в Хабаровск. У нас уже новое начальство. — Заметив недоуменный взгляд Савельева, пояснил: — Дальневосточный фронт расформировывается. Будет три фронта. Наша армия включена в состав Первого Дальневосточного, штаб в Уссурийске. Кроме нас, в него войдут: Пятая, Двадцать пятая, Тридцать пятая армии и Пятый механизированный корпус…

— Солидно! — довольно воскликнул Савельев. — Кто назначен командующим фронта?

— Генерал-полковник Максимов.

— Что-то не слышал такого, — удивился Георгий Владимирович.

Смолянинов долго молчал. Казалось, он не решался высказать главного, ради чего потревожил Савельева. Потом как бы без всякой связи объявил:

— Командующих Пятой и Двадцать пятой армиями заменили, — он назвал фамилии двух вновь назначенных широко известных по фронтовым операциям генералов. — Командарму Пять предложили должность начальника оперативного отдела, армии, второму — начальника штаба армии.

— Первому — много и этого, второго — зря сменили, — после паузы ответил Савельев. Заметив неловкость Смолянинова, Георгий Владимирович, присев к нему, добавил: — Выкладывай напрямую, не щади! Чего уж тут дипломатничать? — Голос его стал глух, лицо слегка побледнело, взгляд был холоден.

— На завтра к десяти утра тебя вызывают, — тихо проговорил Смолянинов. — Видел в списке фамилию нового командующего армией…

— Постой, постой! Какого командующего? — удивленно спросил Георгий Владимирович,

— Твоего преемника…

Наступило длительное неловкое молчание. Савельев ожидал чего угодно, но только не этого. Он никогда даже не допускал мысли, что ему когда-нибудь придется расстаться со своей армией, и сейчас был не в состоянии понять, что случилось. Но его здравый ум быстро справился с минутной растерянностью.

— Ну что же! Это, пожалуй, правильно! — подавленно заключил он. — Боевые навыки приобретаются кровью. Полковник, пришедший с Волги в Берлин генералом, знает ей цену. А чтобы ублажать самолюбие командующего с большим генеральским стажем, не стоит ее проливать вторично. Так-то, Виктор Борисович! Жизнь есть жизнь! Для своего движения она требует здравого, общеполезного рассудка, а не самомнения.

Георгий Владимирович как-то сразу отяжелел и постарел.

Когда он снова подсел к Смолянинову, его лицо было бледное, уставшее.

— Ты прав, Георгий! — после долгого молчания проговорил Смолянинов. Мы научились готовить войска, они — планировать и вести бой. Этому ценному сейчас преимуществу нельзя противопоставлять себя. Нужно становиться на место, где принесешь пользу, а не вред.

Савельев не мог не согласиться с ним, но в душе чувствовал обиду.

— Так сказать, разделение труда, — с иронией проговорил он.

Еще до выезда в штаб фронта у Георгия Владимировича сложилось твердое намерение просить назначения на должность хотя бы командира дивизии.

Фамилия Максимов, которую накануне сообщил ему Смолянинов, ничего Георгию Владимировичу не сказала. Это его даже несколько удивило. Но достаточно было первого взгляда на командующего фронтом, чтобы он узнал в нем маршала Мерецкого, хотя на нем и был мундир генерал-полковника. Последний раз Георгий Владимирович встречался с ним в 1940 году. За эти годы в нем мало что изменилось.

Как тогда, так и теперь в нем сквозила непоколебимая уверенность и спокойствие. При своем волевом характере Мерецков не ограничивал инициативу ни своего штаба, ни командиров — потому и проводимые им операции не повторяли прошлого, отличались дерзостью и оперативным разнообразием.

Даже генеральский мундир — эта «маленькая» военная хитрость указывала на большую предусмотрительность: появление в Уссурийске еще одного генерала не могло встревожить японцев, прибытие маршала могло раскрыть не только готовящуюся операцию, но и ее масштабы.

Маршал долго в упор рассматривал Савельева, прежде чем предложил кресло.

— Вы в финляндскую командовали Шестой дивизией? — словно припоминая, спросил он.

— Так точно, товарищ… генерал-полковник, — несколько смутился Савельев.

— Командующего армией помните?

— Да! — улыбнувшись, ответил он.

— Значит, снова пришлось встретиться? Простите, что буду краток. Через час вылетаю в Ставку… Я имею согласие Главнокомандующего предложить вам должность начальника оперативного управления, моего штаба. Вы хорошо знакомы с тактикой и армией противника, с военным театром — словом, изучили повадки и логово «зверя», чего не достает командующему. — Маршал подошел к столу, на котором лежала карта Маньчжурии и несколько сводок разведки. — Японской разведке нужно отдать должное: она работает неплохо и не брезгует любыми методами, — проговорил маршал после небольшой паузы, казалось, больше для себя, чем для Савельева. — И все же Квантунской армии нужно предложить то, чего не смогли бы предвосхитить ни генерал Ямада и его разведка, ни даже Умедзу и его генеральный штаб. Все эти двух-трех-пятичасовые артподготовки, уставные догмы прорыва укреплений, клинья, клещи японцам известны не хуже, чем нам или немцам. Наш замысел они смогут раскрыть по маневру и группировке войск, — маршал взглянул на Савельева. — Замысел этой операции должен отличаться смелостью, дерзостью чтобы он даже в условиях заблаговременного объявления войны привел к внезапности и огорошил японцев. Для этого недостаточно знать только численный состав противника и его дислокацию, но нужно знать его психологию, историческую школу командного корпуса, индивидуальности генералов и штабов противостоящих армий…

Георгий Владимирович был благодарен маршалу, что тот нашел время лично принять его, не поручая этот разговор начальнику штаба или начальнику отдела кадров. Еще недавнее стремление его просить командной должности вдруг поблекло. Георгию Владимировичу стало ясно, что ему предлагают не просто занять вакантную должность, а предлагают должность, требующую специфических знаний, опыта, многолетних личных наблюдений. Больше того, он понял, что его назначают начальником оперативного управления всего лишь на предстоящую операцию, которую он должен разработать и представить на утверждение. Маршал вкратце изложил ее суть для того, чтобы он мог соизмерить свои силы: сможет ли он предложить Японии что-то новое, своеобразное, что действительно ошеломило бы войска, поставило в тупик штаб и командование Квантунской армии.

— Японскую армию нельзя смутить силой огня, упорством, психическим штыковым ударом, — пояснил Мерецков. — Это все свойственно ее выучке. Ее сопротивление может сломить только ошеломляющая стремительность, военная дерзость, тактическая и оперативная самобытность, — все, что выходит за рамки ее военного арсенала.

Маршал взглянул на часы, подошел к столу и придвинул к себе телефон.

— С ответом не тороплю, генерал, — после небольшой паузы проговорил он. — Но должен сказать, что Ставкой намечен ваш преемник… И последнее, Георгий Владимирович, — уже просто проговорил он, когда Савельев собрался просить разрешения выйти, — поздравляю с присвоением звания генерал-полковника. С приказом ознакомитесь у начальника штаба. А если надумаете, то и представитесь ему, — чуть заметно улыбнулся Мерецков.

2

По убедительнейшей просьбе военного министра 8 июня 1945 года состоялась императорская конференция. На это были и другие причины, обеспокоившие императора больше, чем просьба военного министра. По приказу барона Судзуки главный секретарь премьера провел обследование, в какой мере империя способна к дальнейшему сопротивлению. Результаты оказались неутешительными.

Несколько старейших государственных деятелей робко высказали мысль о нормализации отношений с Советской Россией, но пять крупнейших банкирских домов предпочли перемирие с Америкой. Однако и те, и другие, боясь фанатизма военщины, делали это тайно и нерешительно. Армия требовала: вооружить все население и довести войну до победного конца.

Доклад был представлен премьер-министром на высочайшее рассмотрение и весьма встревожил государя.

— Еще за час до начала конференции тайный советник императора лорд хранитель печати маркиз Кидо, уличив момент, тревожным полушепотом, скороговоркой изложил государю соображения старейшин. Умудренные горьким опытом, старцы считали, что судьба империи зависит не от положения борьбы на Тихом океане, а от политики Советского Союза после капитуляции Германии. Без вступления в войну России японская армия сможет оказывать войскам союзников сопротивление еще продолжительное время и принудить их заговорить о мире на приемлемых для империи условиях. Необходимо как можно скорее начать переговоры с Советской Россией, просить Кремль быть арбитром между Америкой и Японией. Он — маркиз Кидо, негласно поручил одному надежному лицу начать переговоры с советским послом в Токио…

— Ваше величество, в Россию необходимо направить специального представителя, который должен приложить все усилия, чтобы улучшить отношения с русскими и принять любые их условия, — стоя за троном и низко склонившись к императору, шептал маркиз. — Ваше величество должны сами выбрать, кого послать? Это должен быть искусный политик, такой, как, допустим, принц Каноэ…

Заслышав приглушенный звон шпор и гулкое постукивание тяжелой обуви премьер-министра, маркиз Кидо умолк. Правое плечо императора, подергивалось сильнее обычного, что случалось при напряжении или раздражении.

На конференцию, по высочайшему повелению, были приглашены всего шесть человек: кроме неизменного маркиза Кидо, военный и морской министры с начальниками штабов и премьер Судзуки.

Император сидел, низко опустив голову. Он заговорил робко, и глухо:

— Я в свое время объявил войну Америке и Англии только для того, чтобы обеспечить независимую политику империи и спокойствие в Азии, но сейчас… прошу высказать свое мнение по альтернативе обороны империи и… перемирия, — почти прошептал он.

Генерал Умедзу резко встал. По старческим щекам барона Судзуки поползли слезы. Император с виноватой скорбью, словно осуждая его на смерть, взглянул на премьер-министра. Барон побледнел еще больше и бросил быстрый взгляд на военных.

— Ваше величество! — воскликнул барон Судзуки и отвесил низкий поклон. — Я выскажу то, что, возможно, не достойно вашего слуха. — Тревога за судьбу империи и династии победили в (нем страх перед опасением быть сегодня же убитым военной когортой. — Поражение неминуемо; Однако общественность США и Англии в настоящее время не требует изменения государственного строя Японии. Следовательно, с этой точки зрения нам нечего бояться. Наиболее опасным для будущего государственного строя является коммунистическая революция, которая может произойти в случае поражения империи. Сейчас советские войска освобождаются по всему фронту. Если это будет продолжаться, то они, в конце концов, придут в Японию. Поэтому именно сейчас необходимо капитулировать перед США и Англией. Продолжение войны…

Военный министр нетерпеливо застучал ножнами шашки о пол. Премьер умолк и затрепетал от страха.

— Вы, барон Судзуки, предлагаете продолжать войну? — почтительно и вкрадчиво спросил военный министр.

— М-м… Да… единственным ответом Японии является борьба до конца! — неожиданно для себя заключил старый адмирал и, низко кланяясь, отступил несколько шагов назад.

Наступила напряженная тишина. Закрыв глаза, император несколько минут сидел молча. Потом, словно очнувшись, он спросил:

— Когда предполагает выехать в Москву специальный представитель?

Премьер, словно его поразил шок, приоткрыв рот, смотрел на императора. Военный министр быстро переглянулся с генералом Умедзу, потом посмотрел на неподвижно стоящего за троном маркиза Кидо. Но лицо лорда хранителя печати не выражало ни одного жизненного чувства.

— Ваше величество, — растерянно заговорил премьер. — Я — не знаю…

— Постарайтесь отправить до отъезда советских представителей на Потсдамскую конференцию, — тихо, но повелительно проговорил Хирохито.

Через несколько дней маркиз Кидо получил через барона Судзуки уведомление советского посла в Токио, что специальный японский посол может быть принят в Москве только после Потсдамской конференции.

Маркизу казалось, что над империей рушится небо. От его полуистерических нашептываний император почувствовал себя дурно и ночью вызвал своего лейб-медика. На второе утро император совершил паломничество в храм Исэ для совещания с богиней Аматерасу, а па третий, к полудню, он вызвал к себе принца Коноэ, намеченного для поездки в Москву, и дал ему секретное распоряжение, как вести себя с русскими.

3

В начале июня полк, в котором служил Рощин, расформировали, огневыми дивизионами укомплектовали прибывшую со Второго Украинского фронта в сокращенном составе. Сто шестьдесят седьмую гвардейскую артиллерийскую бригаду, а подразделениями управления полка пополнили общевойсковую разведку штаба армии. Рощин получил назначение в штаб генерала Николаенко. Штаб армии к этому времени переместился ближе к войскам: службы тыла стояли в небольшом селе Жариково, войсковые отделы расположились километрах в десяти от села в сопках.

Несколько дней Рощин был занят составлением итоговой разведсводки. До этого он по-настоящему как-то не задумывался над численностью Квантунской армии, над тем, какие части стоят на Сабуровском направлении. Он, как впрочем, и все, кто стоял на границе, знал одно: стоять нужно насмерть, хотя бы японцы имели и десятикратное превосходство. Теперь же, ознакомившись с данными разведки на широком фронте, Рощин со всей отчетливостью понял, какая сила стоит по ту сторону границы.

Как в любом деле, которому Рощин отдавался всей душой, он за короткое время освоился и знал на память не только номера всех частей, их состав и место расположения, но и фамилии их командиров, на какой сопке и где какие укрепления. Ему представлялось все это настолько рельефно, что временами казалось, что он был по ту сторону границы и видел все это собственными глазами.

Вечером, когда Рощин подумывал уже об ужине, к нему зашел дежурный по штабу и передал записку. «Вы обещали в воскресенье отметить свое производство в майоры. Сидим за столам уже час. Сто лет будешь скрываться в своей палатке, сто лет будем ждать!» — размашисто писал кто-то из штабистов на бумажной салфетке.

Рощин только теперь вспомнил, что сегодня воскресенье, и о том, что два дня назад ему присвоили майорское звание, а он до сих пор носит капитанские погоны. Уложив бумаги в сейф и предупредив на всякий случай стоявшего у палатки часового, что уходит на ужин,

Рощин направился в офицерскую столовую. В расположении штаба армии было оживленнее, чем в обычные дни. Все, кто не выполнял срочных заданий, старались несколько воскресных часов побыть вместе. Из летнего театра, оборудованного комендантской службой штаба на берегу небольшого озера, доносились звуки музыки. Вокруг все казалось спокойным, обыденным. Даже не верилось, что в десятке километров, в окопах, совсем другая жизнь: напряженная, опасная, хотя и считавшаяся еще мирной.

Под сенью лиственниц на берегу зеркального ручья стояли два сдвинутых стола с закусками, в ручье охлаждалось несколько бутылок шампанского.

— Укромное местечко! — заметил Рощин, оглядывая маленькое общество артиллеристов.

— Замечательное! — отозвался начальник оперативного отдела. — Воздуха и воды много, людей мало и далеко от глаз начальства! Оно не любит, когда подчиненные отдыхают.

— У нас, майор, в штабе заведено производство офицера отмечать гуртом, — немножко обиженно, как показалось Рощину, заметил начальник отдела кадров, — Держи подарок! — подал он позолоченные погоны. Пора снимать капитанские.

— Забыл, товарищи! — признался Рощин. — Хороший порядок! С удовольствием отмечу производство каждого из вас.

— Скоро свой донос на генерала Ямада кончишь? — спросил оперативник, открывая бутылку шампанского.

— Если другого задания не будет, завтра закончу, — ответил Рощин. — Много войск прибыло?

— Много. Крепкие войска. В свое время господин Умедзу считал, что одна его дивизия «Каменное сердце» искрошит три наших дивизии. Уверен, что если столкнутся один на один, от «Каменного сердца» черепки полетят, — подсаживаясь к Рощину, ответил оперативник. — Вот артиллерии, майор, по японским укреплениям маловато. В штабе фронта встречался с начальником оперативного отдела соседней армии, говорит, нагнали чертову дюжину артиллерийских бригад. Это что значит на военном языке?..

Вспомогательный удар? — взглянул Рощин на собеседника.

— Куда же в этом дремучем лесу наносить главный удар? — вмешался в разговор капитан-связист. — Сплошная стена вековых деревьев. Нет только избушки на курьих ножках…

— Избушек там хватает, — заметил Рощин. — И не на курьих ножках, а с бетонными стенами в полтора метра толщиной, в каждой по несколько спаренных тяжелых пулеметов, да орудия калибра от ста пятидесяти до двухсот сорока миллиметров.

— Поживем, увидим эти избушки, — заключил оперативник.

— Вылавливай, лейтенант, еще пару бутылок. Да, вчера имел удовольствие посетить твоих разведчиков с полковником Мурманским, — обратился подполковник к Рощину. — Ты был занят, меня с ним послали. Проверили штаб, батареи, теперь, говорит, будем политработу проверять: самодеятельность показывайте нам. Капитан Бурлов умный мужик, не выдержал: «Этим вы, говорит, проверите скорее культурно-массовую работу, а не политическую». — «Ерунда! — говорит Мурманский. — Это все казуистика: политработа хороша тогда, когда от нее солдату плясать и смеяться охота!» Вечером самодеятельность организовали. Все хорошо идет: Федорчук цел, Сергеева пела, для меня пела. — Хитровато взглянул он на Рощина. Но тот промолчал. — Потом какой-то солдат сержанта-разведчика играл в пьесе, товарища спасал. Напарник рослый попался, которого ранили, когда ты на Сторожевую ходил. Взвалил парнишка этого дядьку на плечи и упал с ним. Мурманский встал и говорит Бурлову: «Это не политработа, а подрыв авторитета сержантов: так все солдаты захотят ездить верхом на командирах». Солдат видит — дело плохо, бросил пьесу играть и докладывает прямо со сцены, что он сержант только по ходу действия. «Молчать, разгильдяй! — говорит полковник. По ходу или не по ходу, разжалуйте его в рядовые»… Уморил!

— Вот скажи: зачем его держат в армии? — обратился Рощин к начальнику Отдела кадров.

— Ну это уж, товарищ, не наше дело! — уклончиво отозвался тот. — У него двадцать пять лет службы за плечами, командирский опыт…

— Вот, вот! У него опыт, а у заместителя по политической части опыта нет? — загорячился Рощин. — Бурлов тоже в армии двенадцать лет, только на политработе…

— Я капитаном был и он капитаном был. И до сих, пор капитан, — вмешался подполковник. — А мужик умный, старательный, в работе себя не видит, а народ, видит. И народ в нем видит не Бурлова, а коммуниста Мурманский тоже коммунист, а видят в нем полковника.

К концу ужина, когда уже начинали расходиться, Рощина разыскал посыльный по штабу и передал приказ явиться к генералу Николаенко.

— Если будет казаться два генерала, козыряй правому, — напутствовал Рощина начальник отдела кадров.

Но Рощину не показалось два генерала. Николай Константинович, очевидно, побывал на огневых, был в пыли, но выглядел довольно бодро.

— Завтра срок представления разведсводки, — сразу же предупредил он Рощина.

— Будет выполнено, товарищ генерал, — заверил майор.

— Командующий армией приказал подобрать из артиллерийских разведчиков сто пятьдесят человек… Только из тех, кто знает японскую оборону, местность, солдат. Словом, не тех, у кого бой в Крыму, все в дыму… Ну вы, батенька, знаете каких. Так бы я вас и не беспокоил. К пятнице списочек представьте, пожалуйста начальнику штаба…

* * *

Разведсводку Рощин окончил к утру. Генерал Николаенко просмотрел ее и остался доволен, начальник, штаба знал содержание ее и подписал не читая.

— Отвезите в штаб фронта, — приказал он майору.

На станцию Рощин добрался на попутной машине, в Уссурийск прибыл в пятом часу. Улицы города были по-будничному малолюдны и пустынны. Даже у штаба фронта не было обычного скопления машин, сутолоки связных, нарочных, у входа не стояли часовые. «Похоже, что и в штабе никого нет», — подумал Рощин. Но в вестибюле его встретил дежурный.

— Рощин! — спросил он, проверяя поданное майором удостоверение личности: — Поднимитесь на второй этаж в кабинет офицера разведки Главкома. Раза три уже звонил, узнавал о вас.

— А фамилии не знаете его? — спросил он дежурного.

— Полковник Курочкин…

Перепрыгивая через ступеньки, майор, взбежал на второй этаж. Какой-то подполковник указал ему дверь кабинета Курочкина.

Виктор Захарович не был удивлен появлением Рощина. Встреча его просто обрадовала

— Ух ты, какой стал! И не узнать! — воскликнул полковник, вставая из-за стола.

Курочкин за эти годы внешне ничем не изменился. Был так же строен, тот же смолистый волос и внимательный с прищуром взгляд. Звезда героя, ордена и медали красноречивее любых слов говорили о его боевых делах.

Рощин был просто восхищен своим бывшим командиром батареи.

— Так и до генерала недалеко! — довольно заключил он.

— Доберемся и до генерала! — рассмеялся Курочкин. — После войны — в академию.

— Меня в этом году не пустили.

— Правильно сделали, — заметил Курочкин; — Война, Анатолий, многому учит!

— Я войну просидел здесь, — уже недовольно отозвался Рощин. — Расколошматим Японию?..

— Колошматить не будем, — усмехнулся полковник. — Будем учить уму-разуму! Тодзио, Умедзу добиваются, чтобы японцы все до одного легли костьми за их неразумные, идеи.

— Уговаривать будем? — иронически спросил Рощин.

— Зачем уговаривать? — пожал плечами Курочкин. — Наше правительство уже раз их предупредило, расторгнув пакт о нейтралитете — не помогло. Предупредим еще раз.

— Сейчас они притихли, — заметил Рощин.

— Стараются казаться такими, — согласился Виктор Захарович. — Даже просят Советский Союз помирить их с Америкой — ждут посредника. А под бок посреднику побольше войск подсовывают. Сейчас на одном вашем направлении армия генерала Сато — шестьдесят пять тысяч человек и Третья армия мастера прорыва генерала Кэйсаку — семьдесят восемь тысяч. Да в резерве фронта три отборных дивизии: «Надежда империи», «Каменное сердце» и «Дальний замысел». Интенданты подтянули к границе все запасы вооружения и боеприпасов. Даже полушубки, бурки, грелки подвезли, чтоб обмануть сибирский мороз.

— Вы когда приехали на Дальний Восток? — не удержался майор от вопроса.

— В начале прошлого месяца. Полторы недели дома пробыл, — мягко улыбнулся Виктор Захарович. — Ребятишек не узнать: выросли! Тебе от жены привет и большущая благодарность за письма. За деньги обижается…

— А куда мне их девать? — простодушно оправдывался Рощин.

— У нас, Анатолий, народ подельчивый, — проговорил он. — Отзывчивый. Правда, не все. Зудилина просил заехать, деньги передал… Так и не остановился!

— Где он сейчас? — спросил Рощин.

— При штабе фронта. Какой-то дружок помог ему попасть в комендантскую команду.

— Зря! — буркнул Рощин и рассказал о встрече с ним у Клавдии.

— Я интересовался им: пока начальник команды доволен. В какой-нибудь поселок, говорит, комендантом назначу.

На столе зазвонил телефон.

— Кто здесь приделал такой звонок, — недовольно проговорил полковник, снимая трубку. — Слушаю!.. Да… пропустите его ко мне!

Виктор Захарович опустил трубку и с заметной неловкостью взглянул на Рощина.

— Сейчас у меня будет офицер, с которым мне нужно видеться с глазу на глаз, — пояснил он. — До завтра оставайся здесь. Вечерком встретимся. Идет?

В коридоре Рощин неожиданно встретился с Любимовым.

— С далекой пограничной заставы! — пошутил майор.

Нет, из госпиталя сбежал, — улыбнулся Любимов, подавая левую руку. — Правая на ремонте. Поздравляю с майорскими погонами!

— Ранение? — спросил Рощин.

— Так себе, — отшутился Любимов.

— Не морячок ли угостил?

Морячок сбежал в Харбин, — тяжело вздохнул Вячеслав. — Напарника вместо себя подставил. Немного сплошал, он и угостил… Подожди меня в вестибюле. Я здесь в интендантский отдел зайду к одному полковнику…

— К полковнику Курочкину? — хитровато спросил Рощин.

Любимов бросил на майора быстрый испытывающий взгляд.

— Ты что-то, я смотрю, стал часто встречаться на моих тропинках?

— Какие там тропинки? У нас дорога прямоезжая — вот и встречаемся. Курочкина ты должен знать. Он был командиром батареи у нас.

— Знаю. Приходилось встречаться. Что он мне теперь скажет?

— Чтоб быстрее руку ремонтировал.

4

Через несколько дней после императорской конференции генерал Умедзу, без ведома государя, но по совету военного министра, вылетел в штаб Квантунской армии. Не только его, но и военного министра беспокоили поступавшие от Ямада, сведения о некотором оживлении в войсках Дальневосточного фронта.

Если при дворе выжившие из ума старцы возлагали надежды на дипломатические реверансы и покладистость русских, то Умедзу, создавший за эти годы между Россией и Японией заполненную кровью и трупами пропасть, не уповал на иллюзии. «Две миллионные армии, между которыми за последние четыре года утвердились недоверие и вражда, — рассуждал Умедзу, не могут разойтись мирно. Ни одна из них не решится повернуться спиной к другой, чтобы сделать шаг назад».

Здравый, расчетливый ум генерала Умедзу не мог не подсказать, что игра зашла слишком далеко.

«Эта игра может закончиться только уничтожением одной из армий. Впрочем, это сражение началось уже несколько лет назад, — резюмировал Умедзу, но где-то в тайнике, души закрадывалось сомнение: кто выйдет из него победителем? — Да, русская армия насчитывает за двести дивизий, но большая часть из них вынуждена оставаться на линии встречи с союзниками и в занятых странах. Правда, русские войска обстреляны и воодушевлены победой. Наступательный порыв их велик, но маневр резервами займет много времени, тем более, если Транссибирская магистраль будет систематически выводиться из строя. Империя располагает еще достаточными силами. В Японии дислоцирована двухмиллионная армия, а в Маньчжурии, Китае и Корее находится два миллиона солдат и офицеров, на островах Тихого океана — один миллион. Страна располагает резервом в два миллиона человек мобилизационного возраста и полтора миллиона юношей. Авиация насчитывает восемь тысяч самолетов и неограниченное количество „камикадзе“. Этого вполне достаточно для решительных действий. Квантунская армия имеет миллион солдат и офицеров. Это отборные части, на вооружении их пять тысяч артиллерийских орудий, тысяча танков и такое же количество самолетов. Ее позиционный район прикрыт тремя линиями мощных укреплений. При необходимости можно за сутки перебросить до тридцати дивизий из внутреннего Китая и в течение двух-трех суток полсотни дивизий из метрополии. Две тысячи самолетов резерва смогут появиться над Маньчжурией через два часа после приказа. Два-три месяца активной борьбы сломят наступательный порыв русской армии, и мы продиктуем условия мира России…»

В Чанчунь генерал прибыл ранним утром. Мерзкая погода испортила полет, и Умедзу чувствовал себя разбитым. Город встретил генерала хмуро. Мелкий дождь затянул дома серой дымкой, резкие порывы сырого ветра неприятно знобили.

На аэродроме его встретили, главнокомандующий Ямада, генерал Икеда и принц Такеда. Поблагодарив летчика и молча выслушав рапорт генерала Ямада, Умедзу тотчас уселся в машину.

Вдоль пустынных улиц, несмотря на дождь, стояли войска и шпалеры из офицеров штаба армии и Двенадцатой дивизии. Их бодрый вид, громкое, несмолкаемое

«Банзай!», в котором слышались и верноподданническая любовь к божественному императору, и твердость национального духа, и военный пыл, казалось, освежили Умедзу. Усталость исчезла, мысли заработали спокойно и четко.

Приняв ванну и позавтракав, генерал Умедзу в сопровождении Ямада отправился в штаб. До полудня он знакомился с оперативными планами, дислокацией и состоянием армии и, не сделав никаких замечаний, приказал вызвать начальников управлений.

В жестах и кратких вопросах начальника генерального штаба проскальзывала взвинченность, и это несколько озадачило генерала Ямада. Тем более, что ему еще не приходилось, видеть Умедзу в таком состоянии. Но когда в кабинете главнокомандующего Собрались приглашенные, Умедзу заговорил твердо:

— Война с Россией начнется между июлем и сентябрем этого года. Начнем ее мы или русские, это не имеет значения, так как фактор внезапности исключен с обеих сторон. Нам известно о подготовке к удару русских, им — о нашей готовности. Значение имеет готовность, тактика действий, упорство войск и оперативная предусмотрительность. Русские, если предупредят нас, применят массированный удар, аналогичный Берлинской операции, с мощной артиллерийской подготовкой, с бомбовым ударом и стремительной атакой. Окрыленные победой в Германии, они применят удар тарана, — раздельно проговорил Умедзу, обводя присутствующих пристальным взглядом, но, кроме любопытства и проскальзывавшего открытого удивления, он не прочел ничего на лицах своих подчиненных: они оставались все так же бесстрашными и решительными. Это совсем успокоило Умедзу.

— Артиллерийская подготовка выдаст начало удара, — продолжал он. — Сломить их наступательный порыв, ответить троекратным упорством и стремительностью — выиграть операцию. Необходимо ошеломить наступающих. Сломленная воля к победе — это поражение. Предполагаю, что для подготовки операции в таком масштабе русским потребуется три-четыре месяца. К этому времени должна закончиться уже одобренная императором дипломатическая возня, и армии, наконец, развяжут руки, — с раздражением заключил Умедзу. Выждав, словно успокаиваясь, проговорил сухим, повелительным тоном:

— Приказываю, господа! Оперативный план удара Квантунской армии «Кан-Току-Эн» оставить без изменения. Все войска вывести на предбоевые позиции скрытно и быстро, не обнаружив ничем себя русским. Переместить все боевые порядки артиллерии, полевые аэродромы, места сосредоточения танков, предупредив осведомленность русских. Пусть выбрасывают снаряды на пустые места. В случае стратегического отвода войск, подполковник Миято, — обратился Умедзу к принцу Такеда, ведавшему бактериологическими частями отряда Семьсот тридцать один, — бактериологическими средствами вы должны заразить весь скот, водоемы, оставляемые продовольственные склады и до десяти процентов китайского населения. Бактериологическое оружие также должно быть применено в районах Владивостока, Уссурийска, Хабаровска, Благовещенска и Читы.

Умедзу надолго умолк, механически листая объемистую папку: «Управление северными колониями».

— Для России война только начинается, — тихо заключил он и стремительно оставил кабинет командующего.

5

Генерал Смолянинов знал Квантунскую армию, воспитанную на ненависти к советскому народу и вере в божественное предначертание ее устремлений. Японская военщина поставила на карту жизнь всей нации, перешагнув все рубежи благоразумия. В империи не было уже рычага, способного во имя благополучия страны повернуть Квантунскую армию вспять и предотвратить роковое столкновение.

Верил ли Виктор Борисович в неизбежность войны? Он просто не отрицал ее возможности. Он верил в непреклонность действий правительства, в непогрешимость политики Коммунистической партии, верил в благородство и гуманность своей нации и знал, что при малейшей возможности Советский Союз воздержится от военных столкновений; Но пока он не видел этих возможностей; благоразумное предложение Америки, Англии и Китая прекратить сопротивление и капитулировать японское правительство отвергло. Квантунская армия хотя и воздерживается от активных провокационных действий, но по-прежнему остается у границ Советского Союза в готовности номер один.

Смолянинов окончательно утвердился в возможности войны, только ознакомившись с оперативным приказом штаба фронта о подготовке операции. Виктора Борисовича удивило только то, что армию перебрасывали с главного Сабуровского направления на юг, в глухой, труднодоступный таежный район, но в тоже время количество и состав приданных армии на усиление войск говорило о том, что она будет решать, если не главную, то первостепенную задачу. Состав армий почти удвоился, но и в этом увеличении была какая-то не совсем ясная пока, для него особенность. Армия пополнялась исключительно стрелковыми и мотомеханизированными войсками. Артиллерия по-прежнему оставалась в штатном количестве.

Хорошо зная новое операционное направление и японские укрепления на нем, Смолянинов был в некотором замешательстве.

Это навело Виктора Борисовича на мысль, прежде чем доложить свои соображения по планированию операции командующему армией, встретиться с генералом Савельевым

С Георгием Владимировичем Смолянинов не виделся уже больше месяца и, встретившись, был удивлен: Савельев сильно похудел, осунулся, но глаза по-прежнему были все так же молоды и дерзки — с искоркой. «Видно, дела идут хорошо: доволен собой», — подумал Смолянинов и улыбнулся.

— Почти месяц сидел со штабистами за разработкой операции, — усаживая Смолянинова на диван и присаживаясь рядом, проговорил Савельев. — Сегодня прилетает Главком. Если шею не намылит, вечером вместе домой поедем, — и, взглянув на Виктора Борисовича исподлобья, спросил: — Как там моя Евгения Павловна? Зинаида не приехала? Нет? Обещала быть в конце июля… Ладишь с новым командующим?

— Да так… — уклончиво ответил Смолянинов. — Цапаться мне с ним неудобно: большая разница в звании, заслуги, опыт. Спускать промахи и заумство не имею права. Он из категории людей избалованных славой, возражений не терпит. Ну, а считаться с собой заставляю, пока партия находит нужным держать на этом посту. Обещал устроить перевод на Сахалин. Вроде там не советская земля…

— Ну-у? Что такая немилость? — удивился Савельев.

— Начал без разбору перемещать офицеров: взводного фронтовика ставит на роту, кто командовал шесть-семь лет ротой, прошел Хасан, Халхин-Гол, хорошо знает Дальний Восток — посадил на взвод. Я прибыл, Георгий Владимирович, не с жалобами к тебе, — словно отгадав его мысли, усмехнулся Виктор Борисович. — Помоги разобраться в вашем оперативном замысле… Армию нацеливаете в лоб на укрепления, войск дали достаточно… Артиллерии мало. В чем секрет, если это для меня не военная тайна?..

Савельев долго и сосредоточенно ходил по кабинету, словно еще раз взвешивал план всей операции.

— Японскому генеральному штабу и командованию Квантунской армии роенное благоразумие не чуждо, — задумчиво, скорее для себя, чем для Смолянинова, заговорил Савельев. — При нашем ударе они, применят тактику ожесточенного сопротивления войсками укрепленных районов. Постараются сломить наше наступление и полевыми войсками перейти в контрнаступление. Значит, или нужно прошибать укрепрайон артиллерийским огнем или обходить его. Посмотри направление удара нашего фронта: сплошная тайга, сопки. Меси артогнем два-три часа — и без толку: из тысячи один снаряд принесет пользу, из сотни один дот будет разрушен. — Георгий Владимирович придвинулся к Смолянинову и обнял его за плечи. — Я хочу предложить штурмовать укрепления без артподготовки, — твердо проговорил он.

— Рискованная вещь, — после долгого раздумья отозвался Смолянинов — Это же укрепленная линия…

— И не плохо укрепленная, — согласился Савельев. — Но артподготовка принесет больше вреда, чем пользы. За тридцать минут ничего не сделаешь, за два-три часа японцы подготовят такой сюрприз.

— И что ты предлагаешь?

— Целая армия должна скрыто просочиться через японские укрепления и дорваться к полевым войскам. Как только наши войска сблизятся с противником, укрепленный район накрыть бомбовым ударом, — и, вставая, Георгий Владимирович уже сухо заключил: — Вот я и предложил сунуть в это пекло вашу армию. Я на нее надеюсь.

Постучавшись, в кабинет вошел порученец командующего фронтом.

— Главком просит в кабинет командующего, — доложил он.

— Ну вот, пойду благословляться, — заключил Савельев шутя, но слегка побледнел. — Потом поговорим, там долго не задержат.

* * *

В кабинете с тэобразной комбинацией столов посредине и диванами вдоль стен, кроме Главнокомандующего и маршала Мерецкова, находились члены Военных Советов Ставки и фронта, начальник штаба, командующие родами войск и начальники отделов штаба.

Чтобы несколько успокоиться, Георгий Владимирович не торопясь развязал папку, разложил на столе плановую таблицу операций и подошел к развешенной карте. На ней не осталось ни одного штриха, ни одной извилины, которые бы за эти дни не привлекли его внимание.

Достаточно даже беглого взгляда на карту, чтобы заметить географическое своеобразие Маньчжурии: огромная равнина, окаймленная, вдоль границы подковообразной цепью гор. На западе возвышается горный хребет Большой Хинган с труднодоступными вершинами и перевалами. Его склоны японцы опоясали тремя линиями укреплений: Маньчжуро-Чжалайнорской, Хайларской и Халун-Аршанской, с двадцатитысячным гарнизоном. Южные отроги хребта терялись где-то в безводных пустынях монгольских степей.

На севере, вдоль границы, тянется хребет Малый Хинган. На востоке — Восточно-Маньчжурские горы, пять линий японских укреплений и вековая уссурийская тайга, где не только артиллерия, но даже тяжелые танки без пилы и топора не продвинутся и на метр.

И только обширная долина между реками Сунгари и Уссури рассекает горную цепь и пестреет топями, болотами, лугами.

Учтя все эти природные особенности, Ставка Главнокомандующего Дальневосточными войсками предоставила штабам фронтов в планировании операции широкую инициативу, ограничивая ее только общей направленностью удара трех фронтов по сходившимся направлениям: Забайкальского, Первого и Второго Дальневосточных. Три фронта стремительным ударом за несколько дней должны окружить и пленить миллионную армию…

— Прошу, генерал! — прервал размышления Георгия Владимировича Главнокомандующий.

Планируя операцию, генерал-полковник Савельев десятки раз взвешивал все мелочи. Сейчас, глядя на шестиметровую карту с сотнями стрел, стрелочек, линий, кружочков и квадратиков, он видел живых людей, их действия. На этой карте была расчерчена жизнь сотен тысяч людей, честь армии, благополучие Родины. И потому речь генерала при докладе была резче, суше и лаконичнее обычного. Он открыто смотрел в глаза Главкома, словно стараясь показать ему свою душу, и, не щадя себя, докладывал не только план удара, но и все оставшиеся и зародившиеся сомнения. Он не мог убеждать, он излагал только голый оперативный замысел и расчеты.

Манера Главкома выслушивать подчиненных несколько сковывала Георгия Владимировича. Маршал Василевский неотступно следил за каждым его движением, но в то же время, казалось, был полностью поглощен своими мыслями. Только раз или два он что-то бегло черкнул на лежавшем перед ним листе. Было похоже, что он слушает не слова доклада, а прислушивался к скрытому их благоразумию и своему внутреннему голосу. Под конец, когда Савельев делал общие выводы по подготовке войск, Главком оторвал взгляд от генерала и оперся широким лбом на руку. На его лице скользнула чуть уловимая улыбка.

«Замысел благоразумен, — думал маршал, — но предельно дерзок, связан с большим риском. В тылу наступающих войск остается мощный укрепленный район и его сильный гарнизон. При малейшей заминке в ходе операции блокированный противник станет опасным». Но в твердой уверенности генерала маршал уловил, что этот риск основан на трезвом учете сил и возможностей обеих сторон, на безукоризненном знании Оперативного Искусства, психологии и военных способностей командного корпуса обеих армий. В нем были предупреждены все вероятные контрмеры противника.

Когда Георгий Владимирович кончил доклад, его лицо было бледно, на висках под серебром седины поблескивали капельки пота. Но внешне он казался спокойным.

Василевский долго молчал.

— Каково мнение командующих армиями? — обратился он к маршалу Мерецкову.

— Командармы Пятой, Двадцать пятой и Тридцать пятой твердо уверены в выполнимости замысла их армиями. Командующий Отдельной Приморской армией высказал сомнение: считает, что принятая им армия не в состоянии справиться с такой задачей. Ее нужно к этому готовить и основательно?

— Это ваша армия? — обратился Василевский к Савельеву. — Вы уверены, что она способна выполнить задачу?

— Так точно, товарищ Главнокомандующий, — твердо ответил Савельев. — Я хорошо знаю свою армию, потому и предложил ее для нанесения главного удара… — и, словно в мгновенье охватив все эти военные годы, тихо добавил: — Ее поражение — мое бесчестие!

Василевский подошел к Савельеву и крепко пожал руку:

— Замысел очень дерзок, рискован и необычен, но правилен, — обратился он к командующему фронтом, — Продумайте, взвесьте все еще раз. При успехе обоим носить высшие награды, ну а в противном — не сносить головы, — просто рассмеялся он. — Не буду возражать, если генерал-полковника Савельева возвратите на прежнюю должность.

* * *

Начальник штаба армий ознакомил генерала Николаенко с общим замыслом операции. Тот вначале принял его слова не всерьез и, по обыкновению прищурившись, хитровато спросил:

— Без артподготовки? А может и без винтовочек ударим? Там же всего-навсего пятнадцатикилометровая полоса укреплений? — Но вдруг возмутился: — Времена Филиппа второго и Македонского ушли в область предания. В наше время немыслимо прорывать укрепленный район без артиллерии.

Новый командующий армией, человек крутого и властного характера, которому по своему обыкновению Николай Константинович попытался изложить тревожившие его сомнения, оборвал его оскорбительно:

— Догмы стареют вместе с людьми!

После такого объяснения командующий артиллерией не только растерялся, но даже заболел. Он вдруг почувствовал, что теряет путеводную нить, которая руководила им все эти годы, что весь его труд совершенно не нужен. Да нужен ли и он сам в армии?

Николаенко много бывал в войсках, наведывался в каждую батарею, требовал ускоренного оборудования огневых позиций, точной подготовки данных по целям, но все это делал механически в силу сложившейся привычки. Иногда он возбуждался, и тогда в нем вспыхивал прежний огонек, но стоило услышать свою же любимую фразу, которая еще так недавно умиляла старого артиллериста: «Пушкари свое дело знают!» — как он начинал хмуриться, сердиться и поскорее уезжал из части.

Не обрадовало командующего артиллерией даже прибытие в состав армии двух противотанковых бригад и тяжелого артиллерийского дивизиона. Только после осмотра артчастей с генералом Смоляниновым, Николай Константинович словно сам устыдился себя. Член Военного Совета мало делал замечаний и не задавал вопросов, но Николаенко понял, что он остался недоволен. Он вдруг заметил и сам в подразделениях много такого, что раньше бы не оставил без внимания. В конце осмотра Смолянинов сказал:

— Много досадных мелочей, Николай Константинович, — и пристально взглянул на него.

— Какое это имеет теперь значение? — избегая взгляда, отозвался генерал Николаенко.

— Вы знаете, какой ответ готовит нам Сато? — недовольно спросил Смолянинов и, не ожидая ответа, уехал в штаб армии.

Сегодня, собираясь к члену Военного Совета с докладом, Николаенко хотя и был доволен собой, но несколько обескуражен встречей. «Старый лафет, распустился!» — пробормотал он.

Смолянинов встретил его так, как будто между ними не было никакой размолвки. Он, очевидно, Только что откуда-то приехал и был чем-то доволен.

— Присаживайтесь, Николай Константинович, — пригласил он, снимая плащ.

— Я хотел доложить… заговорил Николаенко, оставаясь стоять и держа руки по швам.

— Знаю, знаю… Присаживайтесь! Теперь нужно продумать, посоветоваться в частях, что можно сделать, чтобы боеготовность была не на прежнем уровне, а повышалась: двигалась вперед, как любим говорить мы, политработники, — помолчав, добавил уже мечтательно: — Какие люди? Вы только взгляните! — он указал на две стопы исписанных листов. — Знаете что, это? Рапорты с просьбой оказать доверие первыми переступить границу! От отделений, взводов, целых батальонов… От служб тыла: разрешить им выделить почти половину состава в передовые части…

— Минуточку, минуточку оперативной паузы! — воскликнул Николаенко и быстро вышел из кабинета Возвратился он сияющий с пачкой рапортов.

— Мои пушкари! — гордо объявил он, положив пачку на стол. — А это же, Виктор Борисович, какие люди! Артиллеристы! Каждый тайгу знает, как, медведь, а укрепрайон — лучше самих японцев. Здоровые все, как Геркулесы. Возьмите Федорчука, Даниленко, Суношо, Шестова. Любого, любого! Огонь, если нужен будет, дадут половинным составом двойной плотности…

Сейчас во всем облике Николая Константиновича сияла такая гордость за артиллеристов, уверенность в них и такая любовь, что Смолянинов невольно улыбнулся. Казалось, поставь сейчас перед командующим артиллерией самого невзрачного солдатика с верными погонами — и он увидит в нем богатыря.

— Об этом стоит подумать, — заключил Смолянинов. — Народ у вас действительно крепкий. Вы не говорили об этом с командармом?

Николаенко сразу как-то наершился и нехотя ответил:

— Нет. Я бы не хотел лишний раз появляться у командующего. Он помнит и желает видеть только тех, кто ему нужен в данный момент.

Смолянинов крутнул головой и весело усмехнулся.

— Могу вас порадовать, — с хитринкой проговорил он, понижая голос. — Владимира Георгиевича возвращают в армию.

Николаенко быстро-быстро заморгал глазами.

* * *

Солнце склонилось к закату. Уставшая от дневного зноя тайга затихла. Угомонились и разведчики Федора Ильича Бурлова. Сняв сапоги и развесив на них портянки, они расположились на широкой поляне, там, где застала их команда — на отдых! На залепленном болотной грязью обмундировании густо проступила соль, на почерневших от усталости и солнца лицах буграми вздулись укусы комаров. Над каждым солдатом звенел столб мошкары, но она была не в состоянии потревожить сна людей, однако чуть слышный шелест кустов или невольный стон кого из спящих заставлял сонную руку твердо ложиться на автомат или рукоятку ножа. Не крикни, а выдохни: «Тревога!», как поляна ощетинится, насторожится. Сонный глаз станет зорким, слух обостренным.

Федор Ильич сидел на футляре стереотрубы, отмахиваясь от наседавших комаров. На плащ-палатке перед ним лежала карта. Вокруг сгрудились командиры батарей и их заместители по политчасти.

Второй месяц подразделения находились в движении. Открыто среди белого дня подразделения, оставив границу, уходили в тыл. Ночью, изменив направление, они двигались на юг. Просочившись через условные, но занятые «противником» рубежи, выходили на Приханкайское операционное направление. Оно было почти непроходимо для войск, но явилось ключом восточного рубежа укреплений войск генерала Сато.

Чем ближе к границе, тем армия становилась гибче, подвижнее, а маневр ее частей слаженнее. Войска научились на ночь вдруг исчезать, а к утру появляться где-нибудь за двадцать пять-тридцать километров. Впереди оставался последний переход, но он был самым трудным…

Вашему подразделению, товарищ Новожилов, сегодня, — пояснил Бурлов, поводя прутиком по карте — надлежит пройти вот этот рубеж «противника». Просочиться через него вот здесь — в пади Гавриловой, и вот здесь — у села Троедворка. К пяти часам утра сосредоточиться в районе высоты Восемьсот десять. Вам предстоит пройти двадцать восемь километров, почти сплошные топи. — Выдержав паузу, Бурлов обратился ко всем:

— Я со штабом перехожу рубеж по Васильевской пади и к пяти утра буду на высоте Семьсот шестьдесят два. Время выступления — по вашему усмотрению, но не раньше десяти вечера и не позже двенадцати ночи. За нами сейчас же пойдет Сорок шестая дивизия… Старшинам прикажите на ужин дополнительно выдать по банке консервов, — продолжал Бурлов. — Разъясните бойцам, чтобы ни в коем случае не пили воды, даже из родников:

Позади Федора Ильича послышался легкий шелест: из кустов выскользнул старшина Федорчук. Он был по пояс мокрый, уставший, но довольный.

— Старшина Федорчук с армейского складу, возвратился! — полушепотом доложил он. — Получив и доставив все, что положено. Километрах в двух отсюда, за болотом, машины стоять. С темнотой пригоню. А это пакет штаба армии.

Пока Бурлов вскрывал конверт и читал, лейтенант Сергеева не сводила глаз с Кондрата Денисовича. После встречи в день взятия Берлина Валя не виделась с Рощиным, не знала, где он, и надеялась, что Федорчук что-нибудь разведал о нем.

Тогда их встречу оборвал полковник Мурманский. «Немедленно отправляйтесь на огневые и вытаскивайте орудия, а не забавляйтесь… с младшими по званию». Рощин недобрым взглядом проводил полковника, резко повернулся и направился к своей машине. Потом она узнала от Федорчука, что, Анатолия перевели в штаб армии.

Заметив ее взгляд, Новожилов подозвал Федорчука. — Майора Рощина не видел? — тихо спросил он. — Заезжав к нему, в штабе не оказалось, — пожал плечами старшина. — Его начальник сказав, шо буде только к ночи. А вам привет передав, — шепнул он Сергеевой.

— Да-а… — выдохнул Бурлов, посмотрев приказ. — Двадцать человек разведчиков, хорошо знающих Сабуровское направление, отправить в распоряжение майора Рощина. Из них двое указаны по фамилиям: Федорчук и Селин.

— А… Варов? — словно эхо, отозвался Федорчук.

— Остается в дивизионе, — недовольно ответил Федор Ильич.

— То есть как?

В этом вопросе было столько непосредственности и искренности, что Бурлов только взглянул на Кондрата Денисовича и крутнул головой.

— Отправка через час. Отберите с командирами батарей и доложите, — обратился он к начальнику штаба. — Для сопровождения и сдачи назначьте… — сидевший рядом с ним Новожилов незаметно нажал сапог, и Федор Ильич его понял. Взглянув на Новожилова, словно спрашивая: «Управишься один?» — не спеша добавил: — лейтенанта Сергееву.

Валя видела движение Новожилова и чувствовала, что краснеет, но даже если бы имела право, отказаться не смогла бы. «Скоро я тебя увижу!» — единственно, что думала она в эту минуту.

* * *

В полночь Рощина разбудил дежурный по штабу,

— Кто вызывает? — спросил он.

— Товарищ вызывает. Возле палатки ожидает с весьма срочным пакетом, — отозвался дежурный,

— Вот тебе на! — недовольно воскликнул Рощин. — Сам не можешь принять?

— Могу принять, — рассмеялся дежурный. — Но лучше тебе это сделать.

Ночь стояла лунная. Выйдя из палатки, Рощин узнал стоявшую в тени деревьев Валю. Он узнал бы ее даже в кромешной темноте. Майор быстро подошел к ней, взял за плечи и долго всматривался в ее похудевшее, обветренное лицо с потрескавшимися губами. Потом молча поцеловал. Сейчас он не мог, вернее, ему нечего было ей говорить.

— Что же ты так, Анатолий?! — шептала Валя. — Мог же что-нибудь написать? Ни слова…

— Родной мой лейтенант! — наконец тихо проговорил он.

6

Армия генерала Савельева, численностью в восемь стрелковых дивизий, двух бронетанковых и шести артиллерийских бригад, развернулась на фронте в семьдесят шесть километров. По соседству готовились к наступлению: слева — Пятая и Двадцать пятая, а справа Тридцать пятая армии. В первую линию Савельев выдвинул шесть стрелковых дивизий и обе бронетанковые бригады. Две дивизии оставил во втором эшелоне для усиления удара.

Японцы на этом направлении имели четыре укрепленных района. В центре — мощные Дунинский и Новоселовский. Слева от них — Пограничненский с такими неприступными фортами, как Центральный, Офицерский, Восточный, Гарнизонный, Сто девятнадцатый, — каждый в три-четыре подземных этажа, трехмесячным запасом боеприпасов и продовольствия. Справа — Мишанский, названный японцами «линией смерти».

Главный удар армии предстояло нанести флангами. Войска левой группы должны были в темноте проникнуть в стыки между Дунинским и Пограничненским укрепленными районами и ударить через Мулин на Муданьцзян. Правой надлежало просочиться между Новоселовским и Мишанским укреплениями и наступать через Лишучжень на Линькоу.

В центре, где японцы имели на каждые сто Метров по два дота, заняли исходные рубежи три сводных отряда пограничных войск, в задачу которых входило сковать действия резервов противника.

В последние дни на выдвинутых к границе наблюдательных пунктах полков и дивизий шло — уточнение боевых задач.

В глубоком окопе, из которого торчали только перескопы стереотрубы, около полковника Орехова собралось до десятка старших офицеров свиринского полка.

По армейскому плану операции Сорок шестая дивизия наносила удар на главном направлении. Ей предстояло просочиться через Пограничненский укрепленный район и нанести удар знаменитой японской дивизии «Каменное сердце». Неприступные горные хребты не позволяли с началом боя усилить ее удар танками.

— Для выхода батальонов на исходный рубеж атаки тебе дастся три часа тридцать минут, — пояснял полковник Орехов подполковнику Свирину. — Ни минуты больше или меньше! В это время наносят удар

одновременно все войска армии. Понял?.. Докладывай задачу!

После вступления во временное командование дивизией полковник Орехов преобразился. Если раньше чувствительное сопротивление Мурманского всем его начинаниям до некоторой степени сковывало его, заставляло оглядываться: что скажет комдив, то, лишившись этого опекунства и совмещая в себе качества строевого офицера и политработника, он оказался незаурядным командиром. Широкий кругозор и глубокие знания, полученные в Военно-политической академии имени Ленина, наконец, умение пробудить в подчиненных стремление и твердую волю помогли ему в короткий срок укрепить дивизию.

Предоставив командирам всех степенен широкую инициативу, он неуклонно требовал исключительно одного: точного соответствия конечного результата требованиям приказа. «Приказ начальника — закон для подчиненного, — любил говорить Орехов. — При выполнении его поступай, как тебе бог на душу положит, но выполни точно и в срок».

К концу года по представлению командующего армией и члена Военного Совета Орехов был утвержден в должности командира дивизии.

— Значит, тогда так, — придвинув к себе карту, заговорил Свирин. — Через три часа тридцать минут после перехода границы первый батальон, который поведет майор Рощин, одной ротой атакует Чангулинский гарнизон, двумя ротами, усиленными пулеметным взводом, наносит удар по сосредоточению противника за высотой Дивизионной. Левая группа, которая идет за штурмовым отрядом Бурлова, выходит в тыл первым двум туннелям на Пограничненской железной дороге, в три тридцать наносит удар в тыл засевшему в них противнику и расчищает путь для танков. Главные силы полка наступают в направлении Пограничной. К исходу дня овладеваю Чангулинским хребтом. На другой день с рассветом беру станцию Пограничную…

— С рассветом? — со скрытой иронией переспросил полковник Орехов, зная, что Свирин не станет ожидать рассвета.

— Там видно будет, — уклончиво ответил Свирин. — По вашему приказу я ее должен взять с рассветом…

— Это верно, ночку лучше поспать, набраться силенок, а там и с богом, — уже насмешливо заключил Орехов. — В приказе время определено темпом продвижения. А если быстрее сомнешь противника?

Уже совсем в сумерках не отходивший от стереотрубы начальник разведки полка неожиданно воскликнул:

— Товарищ полковник, ей-богу, японцы выводят из укрепленного района войска. По дороге в Узком логу уже до двух рот проскользнуло.

Орехов подсел к стереотрубе, но сгущающиеся сумерки скрыли от него наблюдаемый двухметровый участок дороги в Узком логу. Орехов позвонил в соседний полк:

— Сокол? Тебе что снится?

— Боюсь и говорить. Вроде домой поехали с моего огорода, — ответили не слишком уверенно.

Орехов заторопился в штаб дивизии, так как этот маневр японских передовых частей был неожидан и непонятен ему.

* * *

За несколько дней до начала Маньчжурской кампании генерал Смолянинов ознакомился с приказом фронта. И хотя в общих чертах Виктору Борисовичу был уже известен оперативный замысел, теперь, сжатый в лаконичную форму боевого приказа, он удивлял военной дерзостью, предусмотрительностью и простотой маневра.

Девятого августа в ноль часов десять минут разведка и штурмовые отряды, командирами которых были назначены офицеры, знающие маньчжурские тропы фронтовой полосы так же, как свои, перейдут границу, затем проникнут без единого выстрела в стыки между укрепленными районами, и с рассветом, оставив у себя за спиной знаменитый железобетонный пояс, обрушатся на благодушествующие за ним в боевой готовности полевые войска японцев. Ночью инженерные войска и штурмовые отряды расчистят путь через тайгу для танковых и механизированных подразделений. С первыми проблесками зари, когда густая утренняя дымка закрывает пади и низины, бронетанковые и гвардейские дивизии с четырьмя артиллерийскими бригадами устремляются в бреши и наносят удар по основным силам Муданьцзянско-Линькоуской группировки японцев.

Перед выступлением генерал Смолянинов с согласия командарма пригласил к себе командиров штурмовых и разведывательных отрядов. Не потому, что член Военного Совета не знал, кого из них или сомневался в ком. За эти годы он много раз встречался с каждым, знал их деловые качества. Они были разные по возрасту, званию, натуре, но одинаково боевые офицеры, за которыми солдат пойдет без колебаний и сомнений.

Офицеров Виктор Борисович застал уже в сборе. Они плотно сидели за несколькими столами, переговариваясь между собой вполголоса.

— Здесь все коммунисты. Поговорим по-партийному, — бегло оглянув собравшихся, без всякого вступления заговорил Смолянинов. — Задача на вас возложена трудная. От нее во многом зависит успех всей армейской операции. На выполнение ее нужно идти со спокойной душой и ясными мыслями. Доклада не требую, знаю, что готовы. Другого хочется… У кого, понимаете, душа неспокойна или что тревожит? — всматриваясь в лица, уже медленно и просто заключил он.

В дальнем углу поднялся плотный уже пожилой капитан.

— Первый раз слышу на строевом совещании такие хорошие слова, — в раздумье проговорил он. — Поговорить по-партийному… На строевом совещании всего не выскажешь! Мой отряд готов. Сомнений нет: задачу выполним. А вот беспокойство на душе остается. — Капитан выдвинулся из угла ближе к столу и крепко нахмурил лоб. — У меня в отряде народ больше боевой, фронтовой. Шли, по своим сожженным селам и городам, видели кровь и слезы, — убитых младенцев и матерей, но на Дальний Восток они пришли не мстить, а образумить японца, заставить кончить войну… Вчера подходит ко мне сержант… «Капитан, спрашивает, ты японский язык знаешь?» — «Нет, отвечаю». — «Плохо дело: всех подряд дожить будем, а он, может, уже капитулирует перед нами. Опять же, языка возьмем… Подскажи командованию, чтобы переводчика прикомандировали…»

Генерал Смолянинов поманил рукой своего порученца и что-то тихо сказал ему. Тот козырнул и быстро вышел.

— О пограничном режиме, — продолжал капитан. — Не знаю, сколько еще стоять будем на границе…

— Позвони Главкому, — отозвался кто-то полушепотом.

— Хитро загнул! — отозвался другой голос.

Капитан неловко заулыбался и растерянно посмотрел по сторонам.

— Это вопрос государственной важности! — поддержал его Бурлов. — Вчера к границе выдвинулся батальон майора Ляшко. Пятеро «удальцов» ушло в разведку на ту сторону. Через час возвратились! Японцы не дураки, понимают, чем это пахнет! А в этом секторе потом, мне идти с отрядом. Пришел к майору, прошу не делать этого. Куда там! «Вы мне не указывайте!» — кричит. Человек спутал два простых понятия: линию фронта и границу.

Члена Военного Совета коммунисты попросили вооружить всех бойцов в штурмовых группах автоматами, разрешить идти в бой без обязательной армейской амуниции: противогазов, шинельных скаток, фляг — будет меньше шума и стеснительности.

— Разрешите, товарищ генерал! — поднялся майор Рощин. — Необходимо нам больше доверять: у меня за последние два-три дня было четырнадцать инспектирующих. Из всех отделов! Это хорошая и понятная забота, но чрезмерная…

— Правильно! — раздалось многоголосо и одобрительно.

— И поменьше дополнительных распоряжений: подвинься, отодвинься, переместись, — донеслось из угла. — Район свой знаем, полосы и границы знаем.

— Больше не будет ни одной няньки, ни одного распоряжения. Да и времени для этого уже нет, — проговорил Смолянинов и тихо, но раздельно добавил: — Ваши отряды выступают сегодня в ноль-ноль-десять минут… Благодарю, товарищи, за советы. — Смолянинов обвел присутствующих взглядом. — Хорошо сказал капитан Гринько: мы пришли не мстить, а требовать благоразумия! Это ко многому обязывает! Нести свободу и мир людям почетно! Нам нельзя забывать о чести советского человека…

Когда уже расходились, член Военного Совета неожиданно окликнул Бурлова:

— Майор Бурлов!

Федор Ильич с недоумением обернулся к генералу, «Звание спутал — хорошая примета», — усмехнулся он про себя, но, взглянув в лицо Смолянинова, понял, что ошибся.

— Простите, товарищ генерал! Не знаком еще с приказом, потому и не представился, — извинился Федор Ильич.

— Вот выписка, поздравляю! Ваш отряд готов? Он создан позже других.

— Для коммуниста есть один ответ, товарищ генерал: задача будет выполнена, — заверил Бурлов.

7

27 июля, сразу же после получения Потсдамской декларации о безоговорочной капитуляции, в который раз уже за последние месяцы снова собрался Верховный Совет по ведению войны. Барон Судзуки, а за ним морской министр и министр иностранных дел настаивали на немедленном принятии условий союзников, но военный министр, генерал Умедзу и начальник штаба флота высказали категорические возражения и уверили императора, что Потсдамская декларация является посягательством на прерогативы его величества. Больше того, они принудили премьера заявить корреспондентам, что японское правительство оставит требования союзников без внимания. Все это было ужасно, но за военным министром стояла армия — и с этой силой барон не мог не считаться.

7 августа барон Судзуки решил лично посетить русского посла. Но главный секретарь русского посольства, принеся извинения, ответил, что посол болен и не может встретиться с премьер-министром.

На второй день посол явился сам к барону Судзуки. Это ободрило премьера. «Наконец-то! — облегченно подумал он. — Советы не могли оставить предложение о посредничестве без ответа. Покладистость русских мне хорошо известна. Почему не воспользоваться этой слабостью своего соседа? Сейчас мы сыграем в „кошки-мышки“. Русские любят эту детскую игру»

— Как ваше здоровье? — после взаимных знаков уважения спросил барон, так как во внешности посла ничего не указывало на перенесенную болезнь: посол выглядел свежо и жизнерадостно, пожалуй, даже слишком жизнерадостно.

— Благодарю, ваше превосходительство, сейчас лучше, — как-то быстро и нехотя ответил посол. И не дав премьеру высказать свое удовлетворение, продолжил уже официальным тоном. — Ваше превосходительство, в эту самую минуту мое правительство приняло вашего посла в Москве господина Сато и сделало ему заявление, которое имею честь передать вам лично. После разгрома и капитуляции гитлеровской Германии Япония оказалась единственной военной державой, которая все еще стоит за продолжение войны, — в голосе посла прозвучало искреннее сожаление. — Требования грех держав — Соединенных Штатов Америки, Великобритании и Китая — от 26 июля сего года о безоговорочной капитуляции японских вооруженных сил было отклонено Японией. Тем самым, предложение японского правительства Советскому Союзу о посредничестве в войне на Дальнем Востоке теряет всякую почву…

Эти слова, хотя и были высказаны все с тем же нескрываемым сожалением, прозвучали для адмирала громом. На мгновение ему даже почудилось, что в оконных рамах тонко звякнули стекла. «Значит… ультиматум!» — справившись с минутной оторопью, подумал он. Лицо барона продолжало хранить застывшую улыбку вежливой снисходительности, но в душе он чувствовал вскипающую злобу.

— Учитывая отказ Японии капитулировать, — продолжал посол, — союзники обратились к Советскому правительству с предложением включиться в войну против японской агрессии, и тем сократить срок окончания войны, сократить количество жертв и содействовать скорейшему восстановлению всеобщего мира. — Посол выдержал паузу и уже твердо заключил: — Верное своему союзническому долгу, Советское правительство приняло предложение союзников и присоединилось к заявлению союзных держав от 26 июля сего года…

— Япония отвергла это заявление! — в старческом негодовании выкрикнул барон. — Или Советское правительство считает, что это заставит империю…

— Советское правительство считает, оскорбленный этим прецедентом, прервал его посол, — что такая его политика является единственным средством, способным приблизить наступление мира, освободить народы от дальнейших жертв и страданий и даст возможность японскому народу избавиться от тех опасностей и разрушений, которые были пережиты Германией после ее отказа от безоговорочной капитуляции.

Ввиду изложенного Советское правительство заявляет, что с завтрашнего дня, то есть с 9 августа, Советский Союз считает себя в состоянии войны с Японией.

Премьер-министра оставило самообладание. Улыбка исчезла с его лица, уступив место нескрываемой ненависти.

— Коросе!.. Я немедленно доложу его величеству императору Нипон решение Советского правительства! — надменно заключил барон, подчеркивая тяжелым произношением свое пренебрежение к Советской ноте. — В таком случае Квантунским мечам придется повторить историю…

— История неповторима, барон Судзуки! — возразил посол, вежливо поклонился и вышел из кабинета.

После ухода посла премьер тяжело упал в кресло, старчески поник и сжался. Первым его желанием было немедленно позвонить государю, но он изменил это решение. Какую помощь мог оказать ему государь или его советник маркиз Кидо? — Судзуки покинул кабинет, сбежал по ступенькам лестницы к подъезду и направился к своему автомобилю.

— В генеральный штаб! — бросил он испуганному его видом шоферу.

В кабинете Умедзу премьер-министр появился в крайне возбужденном состоянии:

— Россия… Россия… Объявила… войну! — задыхаясь от бега по ступеням, выкрикнул он с порога. — С завтрашнего дня. Звоните барону Ямада… Русский удар нужно предупредить… Двинуть все войска…

Генерал Умедзу выслушал сообщение Судзуки стоя. На его отвердевшем лице не дрогнул ни один мускул.

— Все предусмотрено, адмирал Судзуки! — чеканя слова, проговорил он с невозмутимым спокойствием.

Генерал Умедзу был твердо уверен в своих предвидениях войны потому, что относил себя к непогрешимым военным авторитетам Японии и не только Японии. Он в деталях изучил походы и битвы всех времен и народов. Особенно пристально он следил за ходом Великой Отечественной войны советского народа с немцами. Это изучение убедило барона в том, что обе бьющиеся насмерть армии не отличаются гибкостью и полнотой военной мысли. Крупнейшие операции русских, по мнению Умедзу, проводились по шаблону: они неизменно начинались длительной артиллерийской подготовкой, мощным бомбовым налетом, завершались окружением и любимым штыковым ударом.

— Россия начнет операцию мощным огневым ударом. Для этого она собрала сорок тысяч стволов.

— Сорок тысяч? — переспросил Судзуки.

— Да! Войска мы уберем из-под обстрела. Пусть русская армия выбросит миллион, два, три миллиона снарядов на пустые места.

— Хорошо! Очень хорошо! — довольно потер руки премьер-министр.

— А когда русские пойдут в атаку, уничтоженная, казалось бы, армия воскреснет, появится словно из-под земли. И… — Умедзу резанул рукой воздух. — Все предусмотрено! — еще раз повторил Умедзу.

Через несколько минут после ухода премьера генерал Умедзу по прямому проводу приказал главнокомандующему Квантунской армией отвести полевые войска из первой линии укреплений в зону недосягаемости огня русской артиллерии.

…Когда истекали последние предвоенные часы, император снова собрал совещание Верховного Совета по ведению войны.

8

Еще в полдень в Хабаровск прилетел с особыми поручениями уполномоченный Государственного комитета обороны.

— Центральный Комитет партии все же надеется, Александр Михайлович, что Япония в последние минуты опомнится, — объяснил он Главнокомандующему причины своего прилета. — Стоит только ей выбросить, белый флаг, и мы пустим на слом всю эту операцию…

— А расходы кто возместит?

— К черту всякие расходы! — взволнованно и горячо воскликнул уполномоченный. — Люди!.. Люди!.. Вы представляете, через несколько часов столкнутся в смертной схватке миллионы солдат, тысячи орудий, танков, самолетов!.. И все это по воле трех десятков японских магнатов!..

Время медленно приближалось к полночи… Фронтам давно были отданы последние распоряжения. Ставка отдыхала, но в ней не спал ни один человек. Собравшись по отделам, штабисты много курили, слушали передачи из Токио и перебрасывались редкими замечаниями. Роза Токио[16] убеждала японцев экономить продукты, жертвовать на войну домашнюю металлическую утварь, ограничивать на время деторождение. Было похоже, что судьба Квантунской армии — миллиона верноподданных императора Хирохито — беспокоила Советский Союз больше, чем японский трон и правительство барона Судзуки.

Полковник Курочкин в эту ночь дежурил у аппарата прямого провода с Москвой. Через открытую дверь в кабинет Главнокомандующего он видел стоящего у карты маршала Василевского и сидевшего за его столом уполномоченного Комитета обороны.

— Исход операции предрешен еще там — в Москве! — густым баритоном докладывал Главнокомандующий. Этот внушительный, казалось, невозмутимый полководец был сейчас возбужден. — Япония его может изменить только капитуляцией. В установленный Центральным Комитетом партии и Верховным командованием срок тридцать дивизий и десять бригад Квантунской армии, сто десять тысяч сабель монгольского князя Де-Вена и гвардия императора Маньчжоу-Го Пу И будут пленены или разбиты.

— Так сказать, на собственный выбор? — усмехнулся уполномоченный.

— Так точно!.. Стратегический замысел этого маневра заключается в одновременном прорыве японских позиций в нескольких направлениях. Забайкальский фронт маршала Малиновского нанесет главный удар из района Тамцаг-Булака в обход Холуи-Аршанской линии долговременных укреплений на Чанчунь, Мукден. Для этого командующий фронтом располагает тремя общевойсковыми, одной танковой армиями и конно-механизированной группой генерал-полковника Плиева. Фронту приданы войска Монгольской Народной Республики. Из Приморья через Муданьцзян, Гирин на соединение с Забайкальским фронтом двинется Первый Дальневосточный фронт маршала Мерецкова в составе четырех общевойсковых армий и одного механизированного корпуса. В районе Чанчуня, Гирина их войска соединятся, и… — маршал сделал выразительный жест руками, — сомкнут вокруг Квантунской группировки кольцо. Второй Дальневосточный фронт генерала Пуркаева, численностью в две армии, ударом из Приамурья рассечет окруженные войска на отдельные группы…

Полковник Курочкин знал, что Главнокомандующий в свое время организовал проведение таких крупных битв, как Волжская, Донбасская, Крымская, Белорусская. Войска Третьего Белорусского фронта, которыми он командовал перед назначением на Дальний Восток, разгромили немцев в Восточной Пруссии и осадили их твердыню крепость Кенигсберг.

Сейчас маршал докладывал о предстоящей Маньчжурской операции с такой уверенностью, словно это было же выигранное сражение.

В аппарате прямого провода топко прозвучал вызов. От неожиданности и напряжения Курочкин вспрыгнул со стула и громко выкрикнул:

— Вызов!..

Уполномоченный и Главнокомандующий быстро подошли к аппарату. Полковник передал трубку уполномоченному Комитета обороны.

— Слушаю!.. Жду!.. Добрый вечер. День? Простите, забыл о расстоянии… Нет!.. Нет!.. Передаю!

Уполномоченный передал трубку маршалу Василевскому.

— Приказ остается в силе. Начинайте!

— Есть начинать!

Василевский опустил трубку. Его лицо отвердело, на скулах тяжело двинулись желваки.

— Все! — бросил он, переглянувшись с уполномоченным.

— Благоразумие в Японии, к сожалению, не победило! — заключил тот. — Теперь слово за вами, Александр Михайлович.

Главнокомандующий снова поднял трубку.

— Переключите на Мерецкова! — приказал он. — Кирилл Афанасьевич? Начинай!

Передав приказ всем трем фронтам, Главнокомандующий опустился на стул.

— Благоразумие и не могло победить, японские империалисты принимают любые условия только под дулом пистолета, — в раздумье проговорил маршал. — Что ж, в бою праведном пощады не будет! — жестко заключил он.

Часть вторая

Стремительный удар

Глава четвертая

1

Перед вечером хлынул грозовой ливень. С хребтов и сопок вниз ринулись потоки воды. Переполнились ручьи, взбухли болота, гневно забурлили горные речушки.

На притихшую тайгу опускалась черная встревоженная ночь. Небо раскалывали ослепительные молнии, потом наваливалась зловещая, глухая темнота; земля вздрагивала от оглушительного грохота.

Бурлов лежал на ворохе прошлогодних замшелых листьев под растянутой между деревьями плащ-палаткой. Рядом, не снимая наушников, дремал радист. Пахло дождем, прелью, грибами.

По ту сторону границы короткими очередями стрекотали пулеметы, временами вспыхивала шальная стрельба, небо прочерчивали огненные полосы разноцветных ракет.

«Бравируют, забавляются», — вяло думал Федор Ильич.

Отряд Федора Ильича вышел на исходные позиции в сумерки. Разведчики, словно бы не было поблизости ни границы, ни японцев, ни этой последней неприветливой, предвоенной ночи, укутавшись плащ-палатками, спали. Только в давно заброшенной кем-то фанзе, где разместилось головное отделение старшины Варова, слышались тихие говорки комсомольцев.

— В японском застенке мне как-то принес жандарм Сиода книжонку, — рассказывал кому-то Петр. — В ней напечатан императорский манифест об объявлении в 1904 году войны России. Мне запомнилось начало: милостью неба мы, император Японии, восседающий на престоле, занимаемом одной и той же династией с незапамятных времен, сим объявляем войну России и повелеваем вести против нее враждебные действия…

— В 1904 году они напали на Порт-Артур без объявления войны, — возразил неуверенный голос.

— Эрудит! — насмешливо послышалось в ответ. Манифест — это торжественное обращение к народу, а не нота.

— Напали они без объявления войны, — подтвердил Варов. — А народу объяснить как-то нужно? Император и объявил, что Россия захватила Маньчжурию, угрожает Корее и жизненным интересам японцев. Потом еще целая куча страхов… Так этот жандарм, который просвещал меня, говорит: Скоро опять Это будет пуф-пуф! Сахалин — нет, Сибирь — нет. Японцы — на горе Урал сиди, песню пой:

Средь снегов ночных

В сибирских пустырях-полях.

Если б умирать пришлось, потонув в снегах,

Мы б с улыбкой на устах стали б умирать.

Послышался приглушенный смех.

— Стой! Пропуск? — донесся тихий, но повелительный окрик часового.

Ответили шепотом. Осторожные шаги приближались к Бурлову.

— Здесь! — подал голос Федор Ильич и подумал: «Кто-нибудь из штаба».

Из темноты вынырнуло двое. По голосам Бурлов узнал подполковника Свирина и командира первого батальона — низкорослого плотного бурята.

— Присаживайтесь, — предложил Федор Ильич, зажигая фонарь и подвигаясь.

— Спал? — спросил Свирин.

— Нет, ночь хорошая, даже глаза ломит от темноты и тайга пошумливает, — медленно отозвался Бурлов.

— Я пойду с первым, батальоном, — пояснил Свирин. — Возможно, ему придется менять в бою задачу… Новость слышал? Японцы отвели полевые войска.

— Нам лучше, — нехотя отозвался Федор Ильич.

— Ты Центральный бастион на высоте Гарнизонной хорошо знаешь? — спросил командир полка.

— Пять спаренных тяжелых пулеметов, ниже — четыре стопятидесятипятимиллиметровых орудий, — ответил Бурлов. — На подступах надолбы, противотанковый ров, проволочное заграждение под электрическим напряжением.

— А Восточный на Верблюжьей?

— То же самое.

— Крепко нагородили, — вздохнул Свирин. — И танками, кроме железнодорожного полотна, нигде не пройдешь. Может, твои орлы снимут Центральный?

— Есть снять Центральный! Отозвался Бурлов. Достав карту, он долго что-то прикидывал по ней, потом округлил синим карандашом высоту Гарнизонную и поставил на ней крест. — Управимся как-нибудь, — заключил он.

— Я тебе отделение огнеметчиков дам. Восточный я поручил второму батальону: с фланга, к нему легче добраться, — пояснил Свирин, закуривая. — Потуши фонарь.

Сразу же навалилась сторожившая за деревьями темнота. Дождь зашумел сильнее. За высотой Офицерской, там, где японский полицейский пост, букетом вспыхнули ракеты; луч прожектора, очевидно из Мантулина лизнул небо.

Из шума ливня донесся повелительный шепот: «Приготовиться!» Близко голос Варова: «Головное отделение — ко мне!»

По легкому шороху и тихим говоркам, пробежавшим в темноте, угадывалось движение множества людей. Отыскивая на ощупь друг друга, солдаты строились в цепи. «Значит, осталось двадцать минут, — спокойно подумал Бурлов. — Как там в дивизионе?»

— Сейчас с командиром батальона проходили через огневые позиции артиллеристов, — прервал мысли Бурлова подполковник Свирин. — Жалко на людей смотреть! Четыре года сидели в окопах: мерзли, недоедали, самурайские фокусы смотрели… Зубами скрипят от обиды.

— Война впереди, — неопределенно отозвался Федор Ильич.

— Пограничную будем брать ночью! — неожиданно заключил Свирин.

Тонко пискнула радиостанция. Радист сунул Бурлову переговорную трубку.

— Двадцать восемь, — хрипловато проговорил Бурлов. — Принял! Есть!

Федор Ильич взглянул на часы. Было 0 часов 10 минут 9 августа.

— Вперед! — бросил Федор Ильич в темноту и вылез из-под палатки. И сейчас же холодная струя ливня поползла по шее за ворот гимнастерки.

— За мной! — послышалась команда Варова.

Через несколько минут Бурлов замедлил шаг и прислушался. Окутанные темнотою, безмолвно шагали густые цепи батальонов, в вязкой грязи глухо чавкали колеса орудий сопровождения. Подавленные ливнем звуки тут же умирали.

* * *

Отряд Рощина пробивался через японские укрепления на Чангулинском направлении. Майор четыре года наблюдал за ним с Чуркиной сопки и сейчас, даже в темноте, мог легко определить не только каждый дот, окоп, дорогу, но любой родник, из которого японские солдаты брали воду, все глубоководья в речушках, где денщики ловили по утрам форель для офицеров.

Рощин вел отряд быстро, не сверяясь с картой: до рассвета оставалось два часа, а впереди шесть километров укрепленной полосы. С расчетами двух пулеметных дотов, прикрывавших подступы к артиллерийскому форту Сто девятнадцать, отделения Федорчука и Селина справились быстро и бесшумно, потеряв в рукопашной схватке одного разведчика. В третьем доте двери оказались закрытыми, и пришлось уничтожить гарнизон гранатами через амбразуру.

Когда Рощин вывел отряд во фланг Пограничненского узла сопротивления, ливень окончился. На востоке, приподняв завесу тяжелых туч, уже разливалось голубое половодье рассвета. В расположении японцев все реже лопались ракеты, лениво раздавались то далекие, то близкие выстрелы.

Майор со своим отрядом поднялся на хребет Пограничный. За хребтом расстилалась широкая, залитая, водой, лощина. По ту сторону проглядывали очертания высоты Офицерской. Всмотревшись, Рощин заметил зияющие тусклым светом амбразуры артиллерийского форта Сто девятнадцать. «Щиты с амбразур сняты, — догадался майор. — Значит, приведен в боевую готовность».

Форт беспокоил Рощина. К утру нужно его вывести из строя, не дав сделать ни одного выстрела. Взорвать его тем, что имел с собою отряд, нечего было и думать. Годами создававшиеся бастионы смерти имели по два-три этажа, подступы к ним простреливались с соседних укреплений, входы закрывались массивными бронированными дверями, насчитывали семьдесят-восемьдесят человек гарнизона. Оставалось уничтожать гарнизон и выводить из строя орудия через амбразуры. Бой неизбежен.

Отправив одно отделение в обход высоты, где по его предположению должен быть вход, Рощин подал разведчикам сигнал: «Садись!» — и долго вслушивался в ночную тишину и всматривался в светлевшие отверстия.

— Похоже около амбразур охраны нэмае, — шепнул рядом присевший Федорчук.

— Возьмите, Денисович, двух человек и поднимитесь к форту, — распорядился Рощин. — Если охраны нет, подайте сигнал фонарем.

Захватив разведчиков, Федорчук исчез в лощине. Вскоре на высоте Офицерской, ниже светлого среднего пятна, мигнул фонарик.

— За мной! — полушепотом скомандовал Рощин, направляясь в лощину.

Недалеко от форта его встретил Федорчук.

— Охраны нэмае… — зашептал он. — Открыто четыре амбразуры. У орудий дежурят унтеры… Кунают, сукины диты!

Рощин ползком подобрался к амбразуре двухметровому круглому отверстию, из которого торчал ствол двухсотвосьмидесятимиллиметровой мортиры. Внизу, около орудия, стояла вереница покорных тележек со снарядами. На ближней спал унтер-офицер! Почти у самого орудия чернело отверстие — лаз вниз. «Боевой выход к орудиям из бункеров для гарнизона, — догадался майор. — Бросить пяток противотанковых гранат — ни один не выскочит».

Переползая от амбразуры к амбразуре, Рощин уже четко представлял расположение форта: туннель вглубь, с узкоколейкой для подвозки боеприпасов; влево, откуда потягивало сквозняком, — выход; вправо должен быть командирский пункт. Из четырех дежуривших унтер-офицеров бодрствовали только двое: один читал какую-то книгу, другой что-то писал.

Когда майор собрался отползти к отряду, из правого крыла донеслась бравурная мелодия. Дремавший унтер-офицер подхватился, оглянулся и застыл у орудия.

Мурлыкая что-то веселое, мимо него нетвердой походкой прошел старший офицер. Дежурный скороговоркой доложил, офицер одобрительно кивнул головой и чему-то улыбнулся. Через несколько минут он проследовал в обратном направлении. В открывшуюся дверь снова вырвался веселый шум. «Офицерский каземат! Начало войны празднуют!» — подумал Рощин.

Решение проникнуть с отрядом в форт окрепло.

— Действовать быстро, в амбразуры кубарем, — предупредил он, распределив разведчиков по командам. — Сержант! — обратился Рощин к пехотинцу: — Со своим отделением — в левое крыло. Там должен быть выход: не выпустить ни одного. У входа оставить охранение: может подойти к японцам подкрепление.

Вам, Селин, все восемь бункеров забросать гранатами: Унтер-офицеров у орудий снять выстрелами. Тебе, Денисович, пробиваться в левое крыло через первую амбразуру. Где-то там офицерский каземат.

— Нанду! Воны гуляют, у меня нюх на горилку добрый, — усмехнулся Федорчук.

— С дипломатией? Без всякой дипломатии! — отозвался Рощин.

— Буде зроблено! Вы только сигнал фонарем подайте, щоб унтеров одновременно снять, — посоветовал он майору.

— Подобравшись к амбразуре, старшина прошептал: «Принимай, будда, первого!» — и вскинул автомат. Заметив сигнал, выпустил в унтер-офицера короткую очередь и тяжело свалился в форт. За ним посыпались разведчики.

Спрыгнув в форт, Рощин отбежал к противоположной стене туннеля. Отсюда ему были видны все отсеки. В бункерах для гарнизона один за другим гремели взрывы гранат, донеслись дикие крики, пули зашлепали о неподатливый бетон и с визгом рекошетировали от стены к стене. Форт заполнился визгом, шумом, грохотом, выкриками, тяжелым топотом.

Уложив автоматной очередью двух выбежавших из левого крыла солдат, пехотный сержант ринулся по туннелю к выходу. Перебегая от люка к люку, Селин со своим отделением швырял в нижний этаж гранаты и хозяйственно прикрывал люки крышками.

Из правого крыла донеслась частая стрельба, взрывы гранат, выкрик Федорчука: «Держись, самураи!»

Рощин перебежал в каземат правого орудия. В глубине туннеля чернел проем открытой двери, из которой беспрерывно строчил ручной пулемет, сухо щелкали пистолетные выстрелы. За невысоким порогом залегло несколько японцев. «Вот он, офицерский каземат», догадался Рощин, расстегивая сумку с гранатами.

Разведчики Федорчука укрылись в пустой нише для боеприпасов, трое японцев лежало посреди туннеля, широко разметав руки. От двери к нише ползком подбирался японец с зажатой в руке круглой гранатой «кыской».

Рощин выхватил из сумки две гранаты, и одну за другой бросил к дверям. Пулемет захлебнулся, залегшие за порогом японцы нырнули в боковой ходок. «Если там запасной выход, уйдут», — забеспокоился майор, саженными прыжками направляясь к офицерскому каземату.

Из дверей выбежало два офицера. Не целясь, Рощин выпустил обойму. Передний, тучный, грузно осел, второй, часто нажимая на гашетку пистолета, пробирался к боковому туннелю. Из укрытия выскочил Федорчук и, перегоняя Рощина, кинулся к офицеру.

— Бросай гранату! — крикнул майор. Но, взмахнув зажатой в руке гранатой, старшина вдруг резко остановился и остолбенел.

— Бросай! — крикнул Рощин.

Федорчук не сделал этого. Вырвав гранату, Рощин бросил ее в офицерский каземат.

— Вин!.. Вин, гад! — словно пробужденный этим выкрикнул старшина и ринулся в боковой туннель. — Живьем возьму!

Ничего не поняв, Рощин ворвался в офицерский каземат. У стола, силясь дотянуться к опрокинутому телефону, стоял на четвереньках подпоручик. Изо рта у него хлестала кровь.

Заметив Рощина, офицер сделал попытку поднять пистолет, но судорожно дернувшись, ткнулся головой о стол.

Рощин поднял телефонную трубку и приложил к уху. «Маси-маси! Маси-маси!»[17] — услышал он обеспокоенный голос.

Из форта снова донеслась частая автоматная стрельба, потом гулко взорвалась противотанковая граната. Рощин выбежал из офицерского блиндажа и направился в темный боковой туннель. Несколько раз он спотыкался о тела убитых. В самом конце, у металлической двери, увидел Федорчука с несколькими разведчиками.

— Отут, в каземате, засило человек пять, — пояснил старшина. — Пуля дверь не пробива, противотанковая граната тоже, не бэрэ… Открывай, гад! — вдруг забарабанил он в дверь ногой. — Все равно достану, гадина!

— Кого? — удивился Рощин.

— Майор из Новоселовской заставы. Я его и в темноте узнаю…

Пристально взглянув на Федорчука, Рощин подошел к двери и несколько раз стукнул в нее кулаком.

— Господин майор! Предлагаю сдаться. Через пять минут каземат будет взорван, — громко проговорил он. Выждав несколько минут, распорядился: — Пошлите разведчика к Селину за толовыми шашками, взорвите дверь.

Оставив Федорчука у каземата, Рощин вышел к орудиям. Взобравшись на станину, Селин с двумя разведчиками разбирал пятипудовые орудийные затворы и выбрасывал части в амбразуру.

У люков в солдатские казематы по-прежнему, стояло несколько человек. Из-под пола доносился тяжелый стон.

— Выходить предлагали? — спросил Рощин.

— Предлагали, отстреливаются, — ответило несколько голосов.

Неожиданно в форт ворвался густой гул. Рощин, подошел к орудию и взглянул в амбразуру. В засвеченном зарею небе на юг шли тяжелые бомбардировщики. Где-то совсем близко загрохотало, загудело.

— Началось! — проговорил Рощин и, с минуту подумав, махнул наблюдавшим за ним разведчикам рукой.

— Кончайте!

* * *

За несколько дней до начала маньчжурской операции из пограничных войск сабуровской зоны сформировали группы для ликвидации японских диверсионно-разведывательных отрядов и полицейских постов. Командиром Хуньчуньской группы был назначен Козырев. Приказ начальника зоны привел Козырева в восторг: «Уничтожьте Хуньчуньский полицейский пост, сохраните архивы: без крайней необходимости в бой полевых частей не вмешивайтесь…»

Действовавший на новоселовском направлении штурмовой батальон в самом начале операции напоролся на позиции заградительного отряда, состоявшего наполовину из рейдовиков Кислицына и солдат императора Пу И. Поднялась беспорядочная стрельба, над дальними сопками взвились осветительные ракеты.

Заградительный отряд защищался отчаянно, с удивительным упорством. Приняв, очевидно, взвод разведки штурмового батальона за поисковую группу, рейдовики и маньчжуры с угрожающими выкриками и яростью бросились в атаку.

Услышав в выкриках русскую матерщину, бойцы штурмового батальона ринулись напролом. Стрельба на время приутихла, захлопали гранаты, послышались надсадные вздохи, лязг оружия, хряст, стоны. Визгливо полоснул воздух дикий выкрик: «Помилуй, братцы, я русский!» И где-то на самой высокой ноте оборвался. Темнота стала до тошноты жуткой. Не выдержав ошеломляющего удара, заградительный отряд с диким ревом, давя друг друга, ринулся к Тайпинлинскому перевалу.

На сопках, по ту сторону пади Широкой, в небо змеями скользнули ракеты. Стало светло. Японцы заметили бегущих заградителей и открыли пулеметный, огонь.

Воспользовавшись переполохом, Козырев повел свою группу на Хуньчуньский полицейский пост в обход по пусто поросшему Барановскому распадку.

Хуньчуньский пост находился в двадцати километрах от границы по дороге на Мулин. Насчитывалось в нем до трех десятков полицейских постоянного гарнизона, а в пору «диверсионных пик» набиралось до полусотни. Двор был обнесен двухметровой глинобитной стеной и проволочным заграждением. Кроме штатного вооружения, пост имел два бронеавтомобиля «Сумида» и полдесятка тяжелых пулеметов.

Когда группа Козырева подошла к мулинской дороге, по ней, шлепая грязью, рысцой пробегала какая-то пехотная часть. Офицеры сердито покрикивали на спотыкавшихся в темноте солдат. «Часика на два можно задержать, — заключил Козырев. — И невероятный бедлам поднимется».

— После выстрела забросать гранатами, — шепнул он по цепи. — Отходить в Горелую падь.

— Готовы! — возвратилось к нему через несколько минут.

Выждав, пока на дороге появилась новая колонна, Козырев выстрелил из пистолета. И сейчас же ночь раскололась от взрывов и грохота, градом зашумели осколки, поднялся панический крик.

Козырева с силой втиснуло в землю, тупо ударила в висках кровь, в ушах раздался звон. Но в следующее мгновение он в каком-то полуошалелом состоянии бежал уже к пади Горелой. Через несколько минут, опомнившись, японцы открыли сумасшедший огонь. Пальба продолжалась минут тридцать, потом докатилось глухое «Банзай!»

— Базар, базар! — прогудел кто-то позади капитана.

* * *

На Хуньчуньском посту с двух сторон ходили часовые. Дойдя до угла, часовой, резко отпрыгивал в сторону и выбрасывал винтовку. Убедившись, что за углом никого нет и понаблюдав с минуту, возвращался обратно. На втором углу повторялось то же. Стоило часовому скрыться, как из-за противоположного угла выпрыгивал подчасок.

Вокруг поста, метров на сто, была голая поляна. Только кое-где торчали пни.

— Плохи дела, — шепнул Козырев рядом лежавшему старшине.

— Проверь-ка по часам, через сколько они выпрыгивают, — отозвался тот.

Часовые появлялись через три-четыре минуты. «Минуту бежать туда, за минуту-полторы можно перебраться через стену», — рассуждал капитан.

— Видите за стеной крышу сарая? — спросил он старшину. — Подберите еще пять человек попроворней. Только часовой скроется; — к стене, где сарай; и друг другу на плечи. Если во дворе никого нет, трое туда, если охрана — все назад.

Как только скрылся часовой, шесть пограничников проворно бросились к стене. Трое пригнулись, остальные влезли им на спины. Обшарив быстрым взглядом двор, перевалили через стену.

Часовой не показывался дольше обычного. Наблюдавший за ним пограничник доложил Козыреву, что тот стоит и торопливо курит. За стеной исчезла следующая группа пограничников, и сейчас же во дворе хлестко щелкнули один за другим три выстрела. Козырев махнул рукой державшим на прицеле часовых — щелкнули выстрелы. Саженными прыжками Козырев бросился к стене.

— За мной! — крикнул он. — Друг другу на плечи и во двор!

Поднялась беспорядочная стрельба. Около ворот, у проходной будки, выронив пистолет, упал унтер-офицер. Выбежавший вслед за ним солдат не успел сделать ни одного выстрела.

— С отделением — в казарму! — бросил Козырев старшине. — Гончаренко, останешься во дворе!

Капитан с группой пограничников направился к штабу. Не успел он взбежать на крыльцо, как дверь распахнулась, и навстречу выбежал опухший от сна жандармский поручик.

Он остановился и в следующее мгновение прыгнул на Козырева. Капитан резко присел. Поручик перелетел через него и шлепнулся в широкую лужу у порога. Кто-то послал ему вдогонку пулю.

Показавшийся за поручиком унтер-офицер попятился, назад и захлопнул дверь. Козырев послал несколько пуль через дверь и рванул ее на себя. Она распахнулась. Скорчившись, унтер-офицер сидел у порога. Рядом валялся его пистолет.

— Осмотреть помещение! — крикнул Козырев пограничникам.

Пробежав по пустому коридору в конец, капитан открыл окно: из открытых дверей сарая валил дым, дико ржали лошади, из окон казармы выпрыгивали полицейские. Пограничники брали их в штыки. Из казармы донеслась частая стрельба, ее заглушали разрывы гранат.

— Офицерье засело! — пояснил старшина, когда Козырев появился в казарме.

Отстегнув противотанковую гранату, старшина с силой швырнул ее в верхний застекленный проем над дверями. Раздался взрыв, сорванная с петель дверь отлетела к противоположной стене, с потолка посыпалась штукатурка. Козырев вскочил в затянутую едким, дымом и облаком пыли комнату. На полу валялись изуродованные тела. В противоположной стене зиял пролом. Через него капитан заметил трех офицеров. Отстреливаясь, они пробирались вдоль забора к затянутому брезентом штабелю. «Боеприпасы! — обожгла его мысль. — Взорвать хотят… Все на воздух взлетит!» Не раздумывая, Кирилл пролез в пролом и бросился к офицерам. Заметив его, отступавший последним рослый майор выхватил саблю и, сумасшедше блеснув глазами, кинулся на Козырева. Капитан щелкнул пистолетом, но выстрела не последовало. «Обойма кончилась!» — с изумительным спокойствием понял он. В какую-то долю секунды капитан увидел блеснувшее в воздухе лезвие, упал на бок и сильным ударом ноги сбил офицера на землю. Выхватив нож, ударил майора в спину. Второй офицер рванул из кармана гранату, но чья-то пуля пригвоздил его к забору. В руках третьего мелькнула длинная деревянная мина. Отстреливаясь, он старался втиснуть коробку между ящиками. В тот момент, когда офицер бросил пистолет и, прижав мину к животу, привалился к штабелю, Козырев отшвырнул его на землю и всем телом навалился сверху.

Кирилл еще слышал, как сильная растерзывающая боль рванула его тело.

2

Дивизия полковника Орехова шла в авангарде армии. Преодолев без единого выстрела первую линию укреплений, ее полки плотными цепями двигались по раскисшим долинам, взбухшим болотам и глухим распадкам.

С рассветом, когда по низинам заклубились белесые туманы, а раскосмаченный ночной непогодой Тайпинлинский хребет с железобетонными укреплениями втиснулся в тяжелые провисшие облака, передовые батальоны столкнулись с японскими заслонами.

Раздались первые выстрелы, сопки впереди брызнули шальным огнем. Наверху Пограничного хребта растерянно затявкали ослепленные насевшими облаками бастионные и капонирные орудия, из дотов, захлебываясь, застрочили тяжелые пулеметы.

Рубеж для перегруппировки оказался невыгодным: равнина и мелкий кустарник. Впереди, в широкой болотистой пади, сплошное разводье. Еще несколько минут, и цепи залягут под проливным огнем японцев. Полковник Орехов передал по радио сигнал атаки. По фронту дивизии цепочкой замигали зеленые ракеты.

Бойцы Сорок шестой с винтовками наперевес молча двинулись, ускоряя шаги, к черневшим свежими насыпями траншеям по ту сторону пади. Позади нескончаемыми очередями застучали станковые пулеметы, закашляли полковые и батальонные минометы. Насыпи перед японскими траншеями пусто взметнулись черными космами вздыбленной земли.

Когда цепи достигли противоположной стороны пади, стрельба вдруг резко оборвалась. Наступила тишина, от которой зазвенело в ушах. В следующее мгновение грозно разнеслись смешавшиеся «ура» и «банзай». Две стены людской ненависти схлестнулись с ревом и скрежетом в рукопашной схватке, в которой помутневшее сознание не знает пощады. К отхлынувшим японским заслонам сверху, по траншеям Пограничного хребта, скатывались свежие цепи и с немой яростью бросались на штыки. Справа, к Пограничному перевалу, послышался рев моторов, лязг гусениц пробившихся через тайгу танков, частая пулеметная и орудийная стрельба; слева, во фланг японских позиций, ударили два батальона дивизионного резерва.

Зажатые с трех сторон японцы не выдержали удара и отхлынули за хребет, в падь Шитоухе.

* * *

Захватив два туннеля и прикрывавшие их укрепления между станциями Сабурово и Пограничная, полк Свирина сходу выбил японцев из траншей второй позиции и вгрызся метров на восемьсот в пограничненский узел сопротивления. Но за падью Эсауловской подступы к третьему туннелю перекрывал хребет Пограничный. Узкий проход в нем вдоль железной дороги седлали высоты Гарнизонная и Верблюд, на каждой пятиамбразурный артиллерийско-пулеметный бастион. Кинжальный огонь их пулеметов косил под корень кустарник и все, что встречалось на его пути. По взбухшей пади густо взлетали бурые султаны болотной жижи, клубился парок, шлепали комья грязи, на железнодорожном полотне звонко лопались рельсы, с треском разлетались шпалы. Бойцы в цепях лежали бледные и озлобленные.

— Это и есть Центральный бастион? — поинтересовался командир танкового полка, высунувшись из канавы, по которой пробирался вместе с подполковником Свириным. Не дождавшись ответа, добавил:

— Силен! К нему и на танке ни один мой орел не подлетит.

— Ну и гвоздят, сукины сыны! — не то восхищенно, не то испуганно воскликнул сопровождавший командира танкового полка старшина. — Всех лягушек в болоте перебьют.

— Перестаньте балагурить, старшина! — недовольно одернул Свирин.

— За ваших людей страшно, — смутился тот, —  Разрешите закрыть его! — вдруг обратился он к своему командиру полка.

Танкист переглянулся с подполковником Свириным. Тот, не торопясь, смерил взглядом старшину с ног до головы, словно прицеливаясь к его деловитости.

— Вы знаете, что говорите? — спросил он.

— Берется танкист — сделает! — заверил командир полка.

— Действуй, товарищ старшина, — согласился Свирин. — В третьей роте захвати огнеметчиков.

— Товарищ подполковник, там уже кто-то орудует, — заметил наблюдавший в бинокль за высотой Гарнизонной командир батальона.

Приставив бинокль, Свирин рассмотрел в узкой лощине взбиравшуюся вверх группу бойцов. Проскользнув между надолбами, они скрылись в противотанковом рву. В густой проволочной паутине Заграждений перед бастионом черными шарами вздувались разрывы гранат. В воздух взлетали металлические колья, куски проволоки, осколки гранита.

— Ей-богу, штурмовой отряд Бурлова действует! — воскликнул командир батальона.

Свирину казалось, что и он узнал в прыгнувшем в ров офицере Федора Ильича.

Выбравшись, из противотанкового рва, группа разбилась парами и поползла через развороченное проволочное заграждение к Центральному. Когда до бастиона осталось несколько метров, офицер махнул зажатым в кулаке пистолетом — в амбразуры полетели противотанковые гранаты. Поднявшись в рост, пять человек брызнули бурыми струями огня из огнеметов. Вершина высоты окуталась черным дымом.

— Вот где орлы, танкист! — довольно потирал руки Свирин.

3

В машине, кроме Киоси, было двое: генерал Сато и начальник Пограничненского укрепленного района. По буревший от духоты и досады генерал молчал, второй говорил быстро и много.

— Положение будет немедленно восстановлено, — уверял он. — На подходе танковый полк, на позиции направлены особые отряды из чинов военных учреждений Новоселовки, Пограничной и укрепленного района, разведывательно-диверсионные команды. Русские будут не только отброшены с Пограничного хребта, но в ночь наши войска выбьют их из первого и второго туннелей.

— Почему их отдали русским? — почти выкрикнул Сато. — Отдали без боя!

— Гарнизоны этих узлов дрались доблестно и полностью погибли, — мрачно возразил начальник укрепленного района. — Но полевые части проявили медлительность. Кроме того, удар был совершенно неожиданный: мог ли кто ожидать наступления в такую сумасшедшую погоду, — удивленно пожимал он плечами. — Это не военная операция, а дикий налет. Русские пренебрегают даже элементарными принципами прорыва укрепленных районов. Их тактика сумасброда. «Линию Маннергейма» они прогрызали метр за метром артиллерийскими снарядами, германские укрепления взрывали, расстреливали в упор самоходными орудиями, наконец, закрывали амбразуры своими телами. Это все до некоторой степени понятно и объяснимо, — с явным раздражением уже не говорил, а выкрикивал начальник укрепленного района. — Но мои укрепления, против которых линии Маннергейма, Зигфрида, Мажино — не более как глиняные стены, они решили пройти без единого артиллерийского выстрела… Без единого выстрела!

— Не решили, а прошли! — недовольно и едко заметил Сато. — Ваши войска их не заметили.

— А полевые по вашему приказу были отведены в безопасную зону! — так же едко парировал собеседник.

Разговор переходил грани военного этикета, и оба умолкли. За станцией Пограничная все чаще стали попадаться группы раненых. Они шли в тыл, сидели и лежали вдоль дороги. Заметив машину, старались спрятаться или отойти в сторону. Генерал Сато, не оглядываясь по сторонам, тяжело сопел, начальник укрепрайона, словно считал раненых, вертел головой и что-то шептал.

Оставив машину в густой роще с палатками какого-то военного учреждения, генерал Сато и его попутчик направились к железной дороге.

Проводив их взглядом, Киоси осмотрел машину. Заглянув в радиатор, извлек из-под сиденья банку и пошел разыскивать воду. Неподалеку, в густом кустарнике, он заметил легковую машину. Раздвинув кусты и заглянув в кабину, Киоси узнал машину, на которой когда-то возил майора Танака. Его друг Канадзава спал, уронив голову на руль. Киоси тронул его за плечо — тот испуганно открыл глаза.

— Юдзи! — радостно воскликнул Киоси.

— Сайто? Сайто! — растерянно прошептал Канадзава, протирая сонные глаза. — Откуда ты взялся?

— Из Муданьцзяна, привез генерала Сато. У вас здесь дела плохи, он будет исправлять.

— Чтобы их исправить, нужен не генерал, а войска и танки, — улыбнулся друг.

— Я предвидел это и распорядился, чтобы они срочно прибыли сюда, — пошутил Киоси, усаживаясь рядом с Канадзава. — Как ты живешь, Юдзи?

— Что нового на родине? — уклонился от ответа Канадзава…

— Все то же, Юдзи: голод, бомбежки. А в этом году еще и неурожай.

Рассказывая, Киоси с интересом наблюдал за другом. Они не встречались с тех пор, как Киоси уехал из отряда. Сейчас он отметил, что Канадзава сильно изменился к худшему: он был подавлен, замкнут и на вопросы отвечал осторожно.

— Ты с начальником? — спросил Киоси.

— Да. Наш отряд подняли в три часа ночи и направили к высоте Гроб. Не успели мы с господином майором туда добраться, русские прошли укрепления и захватили первый туннель. Отряду приказали следовать на позиций ко второму туннелю, но тоже опоздали. Потом сюда… Господин майор говорит, что русские нас обманули: они воспользовались непогодой и ворвались ночью. Сейчас они уничтожают всех подряд ножами.

— Неправда, Юдзи, — возразил Киоси. — В нашем отделении офицеры знали, что сегодня начнется война. Майор Танака и другие офицеры еще вчера выехали в подразделения. В отношении ножей слышал и я, только раньше. Раненых много на дороге.

— Я слышал разговор господина майора с начальником штаба этого полка, — указал Канадзава головой на палатки. — У них большие потери. Час назад к ним пришел на помощь какой-то отряд: одни офицеры и унтер-офицеры.

— Это не ефрейтор Фусано? — прервал его Киоси, заметив трусившего тяжелой рысцой солдата с термосом.

— Фусано, — подтвердил Канадзава: — Он прислуживает господину майору. Зачислен в команду старшего унтер-офицера Кои для конвоирования русских военнопленных.

— А где Васими? — поинтересовался Киоси.

— В лобовом пулеметном доте. Хочешь увидеться? Здесь недалеко.

Киоси качнул головой. Канадзава направился по узкой тропинке к видневшемуся из-за деревьев хребту. Киоси последовал за другом.

Выйдя из рощи, Киоси увидел черный зев туннеля. Его заваливали глыбами серого камня. За лощиной виднелась цепь артиллерийских позиций, на хребте чернели свежие полосы окопов. Вдали, в знойной дымке, блестела лента разлившейся реки Мулинхэ и темно-зеленый Пограничный хребет.

Недалеко от туннеля в отвесной скале виднелась амбразура пулеметного дота. Кустарник в секторе обстрела был аккуратно подрезан, у амбразуры лежала охапка цветов. Внутри дота цементный пол был усыпан свежей травой, на стене белела написанная мелом посмертная записка. Васими протирал затвор пулемета, что-то заунывное мурлыча себе под нос. Вид его поразил Киоси: на худом, бледном лице застыла торжественность, черные глаза лихорадочно блестели, на губах уснула младенческая улыбка. Киоси было знакомо это отрешенное от земного душевное состояние готового перейти в потусторонний мир человека. «Я не избегал ничего, что требовало мужества, и умираю храброй, спокойной смертью», — прочел Киоси иероглифы на стене.

Взглянув на вошедших, Васими медленно встал и молча поклонился. По его лицу скользнула тень недовольства.

— Здравствуй, Васими, — первым поздоровался Киоси. — Я выполнил твое поручение: передал жене, что ты жив.

В глазах Васими на мгновение скользнула радость. Он быстро взглянул в угол. Там висела маленькая, пожелтевшая от времени фотография женщины. Киоси сразу же узнал почти детское лицо его Жены.

«Фотографировалась, наверное, в день отъезда Васими в армию», — подумал Киоси.

— Ты ее видел? — спросил, наконец, Васими.

— Да. И брата. Он передал, чтобы ты жил, что скоро в Японии все изменится. Многие из тех, кого похоронили наши офицеры, возвратятся на родину.

Васими медленно покачал головой:

— Нет! — уверенно заметил он. — Так говорят только наши враги. Я должен выполнить свой долг…

— Какой долг, Васими! — недовольно воскликнул Киоси.

— Замолчи! — вдруг угрожающе проговорил солдат, опустился возле пулемета и попросил Канадзаву: — Прикрепи меня, Юдзи, к Пулемету, — указал он на два куска цепей, лежавших в углу.

— Ты боишься, Васими? — спросил Канадзава.

— Евангелие Лотоса учит нас быть стойкими, терпеть муки и улыбаться даже тогда, когда у тебя горе. Но… Киоси посеял во мне смятение. Если я не удержусь, то меня заставят удержаться цепи… Уходи! — взглянул он на Киоси.

Возвращались молча. Киоси был подавлен. Разве Он хотел сделать этому рабочему парню что-нибудь плохое? Разве правы те, кто его Живым причислил к мертвым и только за то, что он вместе со своим офицером побывал в плену у русских? Почему Васими верит им и не хочет слушать его, Киоси?

В роще половина палаток была уже снята, фыркали выползшие из укрытий автомобили, суетились унтер-офицеры и солдаты. Словно из-под земли около машины вынырнул генерал Сато. Он удивленно осмотрелся по сторонам.

— Что здесь происходит? — остановив пробегавшего мимо офицера, спросил он и приказал:

— Командира полка — ко мне!

Офицер бросил два пальца к козырьку и побежал к большой еще не снятой палатке.

— Что здесь происходит? — сдерживая ярость, повторил Сато свой вопрос подбежавшему к нему полковнику.

— По приказу штаба дивизии меняю рубеж, — растерянно доложил тот.

— Отставить! Через час полку занять Пограничный хребет, — приказал генерал Сато и, не ожидая ответа, сел в машину.

* * *

Командир Третьего батальона низкорослый капитан Исимару стоял по пояс в воде у обрывистого берега реки Шитуохе. Приставим к глазам бинокль, Исимару медленно скользил взглядом по хребту Пограничный. Сейчас он казался обычным, пустынным. Только изредка там хлопали выстрелы и солдаты, вытянувшиеся длинной, но уже редкой цепочкой вдоль обрывистого берега реки, взмахнув руками, ныряли в мутную воду. На расходящихся кругах оставалась армейская фуражка, но через минуту исчезала и она. «Двадцать три… Двадцать четыре… Двадцать пять», — механически отсчитывал Исимару всплески.

Еще утром капитал Исимару командовал ротой, а батальон занимал позиции на том хребте. Впереди, перед фронтом армии, было сто тридцать артиллерийских фортов, шестьсот тридцать пять дотов и столько же дзотов, сто двадцать командных и наблюдательных пунктов. Эти подземные бастионы с десятитысячным гарнизоном были предназначены для уничтожения ударных частей русской армии. После этого полк, в который входила рота Исимару, должен занять Сабурово, местечко в полтысячи домов, от которого, по заверениям командира полка полковника Мацидо, зависело благополучие империи.

Исимару был не из кадровых офицеров и в свое время познакомился с произведениями Толстого, Горького, Тургенева, Гоголя, читал даже несколько работ Маркса. Русский народ в его воображении вставал самобытным, обаятельным. Вчера капитана просто удивило безумство русских полководцев, посылавших свою армию на непроходимую стену смерти. «Война — вооруженное продолжение политики государства, — философствовал он в ту ночь. — Неумная политика рождает неумную войну. Правда, русскую армию здорово поколотили генералы Ноги и Оку в 37 год „просвещенного правления“[18] , и они хотят взять реванш… Как они будут чувствовать себя завтра, отведай наше гостеприимство…» Но за ночь в оперативном искусстве, безусловно, случилось что-то необъяснимое. Утром бетонная стена, словно раскиснув от ночного ливня, расступилась, пропустила русские войска, не сделав и сотни выстрелов. Они нагрянули неожиданно и уже в первой стычке уничтожили половину батальона. Смертью храбрых пал в своем блиндаже от русской гранаты и командир батальона со своим адъютантом. Командование принял на себя Исимару. В штабе полка, очевидно, творился бедлам. Сначала Исимару получил приказ отойти за реку Шитоухе, но когда капитан передал распоряжение в роты, батальон усилили танковым полком и приказали выбить русских с хребта Пограничный. При первой же контратаке танковый полк оставил в долине двадцать два изуродованных танка, а батальон Исимару «закрепился» в реке Шитоухе. Справа от него сидел в воде сводный офицерский отряд, за ним сведенный в одну роту, второй батальон. Теперь малочисленные роты отстреливались, укрывшись за обрывистым берегом реки…

Стрельба участилась. Где-то слева за стеной деревьев осатанело ревели русские танки. В тылу хлопали полковые орудия и минометы. Снаряды и мины месили пустое место. Рядом все чаще раздавались болезненные крики и всплески.

Исимару охватила апатия. Он вдруг со всей отчетливостью почувствовал, что ни его батальон, ни другие не смогут остановить этой вулканической лавины, пробившейся через укрепления. Ему хотелось с головой уйти в мутную розовую от крови воду, не видеть искаженных ужасом лиц своих солдат, не слышать этого нарастающего грохота.

Капитан захватил пригоршню воды и смочил лицо. «Помни, где ты родился, — непроизвольно зашептал он успокаивающие слова. — Только в таком государстве твоя мать могла дать тебе жизнь и выкормить тебя; только в таком государстве могут расти твои дети; твоя жизнь принадлежит, твоему повелителю — государю, от которого исходит мир, законы, порядок… Но почему я должен умереть в Маньчжурии, когда жизнь мне дала Япония? — сейчас же воспротивилось сознание. — Через несколько дней известят мать, что я выполнил свой верноподданический долг перед божественным тенно. Государь подарит ей Сакадзуки[19] для сакэ. Но семья умрет от голода… Такова воля неба!»

Когда Исимару выглянул из своего укрытия, за стеной разрывов и серого дыма он различил цепи наступающих. Начиналась очередная атака. Русские шли в рост, стреляли длинными очередями, не давая поднять головы. По долине вставали огненные столбы разрывов, но они были бессильны остановить надвигающуюся стену штыков. Исимару казалось, что даже раненые с бледными беспощадными лицами, продолжая стрелять, ползли к реке. Это было ужасно!

— Да, это — русские! — голосом обреченного прошептал он.

Капитан неторопливо послал в воздух две ракеты и, вытащив меч, поднял его над головой. Повинуясь Исимару, следом за ним с обрыва с тупыми лицами и обезумевшими глазами спрыгивали солдаты.

Схватка была жестокой: стреляли друг друга в упор, вспарывали животы. Исимару чувствовал приближение конца: холодное упорство русских сломило ярость обреченного батальона.

В центре, бросая оружие, солдаты побежали к реке. Капитан хотел броситься туда, но в десятке шагов от себя увидел русского офицера. Исимару кинулся на него. И сейчас же сильный толчок в грудь опрокинул его навзничь. «Такова воля государя и неба!» — прошептал Исимару.

4

Любимов со своей группой вышел к Новоселовке во второй половине дня. Оставив пограничников в неглубокой пади, он с тремя сержантами поднялся на высоту, против разведывательно-диверсионного отряда, которым когда-то командовал майор Танака. «Где этот вояка теперь?» — вспомнил Любимов, приставляя к глазам бинокль: в гарнизоне было пустынно. Только за длинным сараем в дальнем углу плаца команда солдат забрасывала какую-то яму: «Неужели арестованных перестреляли?» — почувствовав легкий холодок тревоги, подумал старший лейтенант и перевел взгляд на штаб. У крыльца валялись обрывки бумаг, ящики, несколько поломанных стульев. «Ба! Улепетывают господа миссионеры! — сообразил Любимов. — И офицеров уже нет, — заключил он, узнав сидевшего на ступеньках фельдфебеля. — При офицерах он не сидел бы».

Старший лейтенант перевел взгляд на поселок: «Ставни почти во всех домах закрыты, на улице — ни души. Похоже, что поселок покинут».

— Смотрите, товарищ старший лейтенант! — толкнул Любимова в бок один из сержантов, указывая на гарнизон. К яме приближалась конвоируемая полдесятком японцев группа людей. Забрасывавшие яму солдаты оставили работу и, что-то выкрикивая, замахали руками. Один из конвойных затрусил к штабу. Выслушав его, фельдфебель махнул рукой на сопки.

Конвоируемых связали четверками и вывели за ворота.

— Попытаемся! — вдруг блеснул глазами Любимов, сбивая фуражку на затылок. — Кирюшкин, подбери четверых по росту конвоиров, — приказал он одному из сержантов. — Парторг, тебе поручаю вывести группу на ту сторону реки. Как только конвойные возвратятся и пройдут в ворота, снимай часовых с ближних вышек и молнией во двор, ко мне…

— К вам? — удивился парторг, но, догадавшись, сейчас же закивал головой: — Понял, понял!

Осмотрев подобранных пограничников, Любимов довольно кивнул головой: «Сойдут», — и направился напрямик к кладбищу Танаки так называли новоселовцы хмурую узкую падь, в которой после расстрелов, даже днем, появлялись откормленные в рост годовалого теленка волки. Когда расстрелов долго не было, волчьи стаи голодно выли по ночам и окладывали крайние дворы. Новоселовцы в таких случаях осмеливались обращаться к Танака за разрешением на облаву, и тот либо благосклонно разрешал, либо отмахивался, бросая: «Скоро накормлю».

В падь пограничники добрались раньше японцев и засели за валунами по обе стороны дороги.

— Не портить японцам обмундирование, — предупредил Любимов.

Через полчаса показался конвой. Впереди медленно шли две шеренги арестованных. В первой были все китайцы, во второй — двое русских. Старший лейтенант всмотрелся в их черные в кровоподтеках лица. Одного он узнал: широкоплечий, с огненной щетиной рейдовик, часто заходивший к Варьке в кабак, — пьяница и задира; второй — высокий, сухой, незнакомый.

Неожиданно внимание Любимова привлек крайний во второй шеренге китаец. Голова у того была перевязана грязной тряпкой, губы распухли, правый глаз кровоточил. И все же старший лейтенант узнал его.

— Ван! Как же ты угодил к ним в лапы? — зашептал Любимов. — Неужели что-нибудь случилось с отрядом Ким Хона?

Конвойные шли шагов на десять позади арестованных и о чем-то горячо спорили. Винтовки у всех были на ремне. Пропустив арестованных, Любимов вышел из засады и поднял гранату.

— Руки вверх! — раздался одновременный оклик с обеих сторон.

Конвойные остановились, глядя ошалелыми глазами на Любимова. Этого мгновения было достаточно, чтобы перед каждым выросла внушительная фигура пограничника с винтовкой наперевес. Первый же, пытавшийся сдернуть винтовку с плеча унтер-офицер, повалился на дорогу, оглушенный прикладом. Остальные быстро вскинули руки.

— Разоружить! Снять обмундирование! — распорядился Любимов, направляясь к арестованным.

Шеренги остановились после окрика старшего лейтенанта, но ни один из арестованных не обернулся. Они стояли, глубоко вобрав головы в плечи. Только Ван гордо откинул ее назад, словно любуясь вершинами гор своей родины. Любимов разрезал ножом веревку на его руках и, взяв за плечи, повернул к себе лицом.

— Ван!

Юноша долго всматривался единственным глазом в лицо старшего лейтенанта. Но вот в его взгляде скользнули изумление и радость, губы дрогнули.

— Лю-бим… — прошептал он и, опустившись на дорогу у ног Любимова, зарыдал громко, по-детски.

— Где отряд? — спросил Любимов, когда Ван немного успокоился.

— Отряд… ходи много, — попытался ответить Ван по-русски, но, поняв, что ничего не получилось, добавил по-китайски: — Отряд далеко.

— Эти кто? — спросил Любимов уже по-китайски, указав на арестованных.

— Это Сы Дуч, — указал юноша на своего соседа крепкого, седого мужчину. — Меня и его взяли вместе, когда я пришел за ним, — и, наклонившись к уху, шепнул: — Он коммунист.

Любимов освободил Сы Дуча от веревок и крепко пожал ему руку.

— Эти все его товарищи, — продолжал Ван. — Тех — не знаю, — указал он на рейдовиков.

— Я одного знаю, — усмехнулся Любимов, разрезая веревки на руках арестованных.

— За что арестовали? — спросил он рослого.

— Сдизильтировали от границы нонче ночью, — вытянувшись по-военному, проговорил тот и вдруг, часто заморгав глазами, тихо выдохнул: — Господи сусе! Гармонист!.. Ваше благородие!..

— Как поживает Варвара Гордеевна? — не удержался от шутки Любимов.

— Живы… Здравствуют… Вас вспоминают, — угодливо затараторил рейдовик. Станичники вас вспоминали, ждали…

— Вот и дождались! — рассмеялся старший лейтенант.

Переодетые в японскую форму пограничники подвели к нему конвоиров. Арестованные умолкли и непонимающе смотрели то на Любимова, то на переодетых в японскую форму пограничников, то на конвоиров в нижнем белье.

— У-у, подлюка, — с удивительным проворством для его угловатой фигуры налетел рыжий рейдовик на одного конвоира. От его железного кулака японец по-голодному щелкнул зубами и распластался на земле.

— Назад! — крикнул Любимов и, обратившись к Сы Дучу, пояснил: — Товарищ Сы Дуч, японцев и этих двоих отдаем на ваш — суд. Если рейдовиков решите отпустить, чтобы до вечера их ноги в Новоселовке не было. Да и вам не следует появляться. Японские винтовки оставляю вам.

Сы Дуч благодарно закивал головой.

— Сколько солдат осталось в гарнизоне? — спросил Любимов японца.

— Рота маньчжур в деревне и сорок шесть человек в отряде, — быстро ответил тот, изумленный японской речью в устах русского.

— Где остальные?

— Ушли на позиции.

— Куда?

— Не знаю.

Переодевшись, Любимов с пограничниками дал в воздух два залпа из японских арисок и быстрым шагом направился в Новоселовку.

— Зайдите в проходную, — тихо бросил Любимов сержанту, когда они приблизились к военному городку. — Дежурного снять без шума.

Неожиданно в другом конце Новоселовки раздалась частая стрельба, крики, потом донеслось дружное русское «Ура!»

«Что такое? — изумился Любимов. — И главное с тыла!»

Но раздумывать было некогда.

— Федченко! Останетесь возле ворот, — шепнул он соседу: — Отделения Зорина и Мухамедова — в Новоселовку… За мной! — скомандовал он остальным и побежал к воротам.

В проходной сержант втолкнул выглянувшего японца в будку и быстро скрылся следом за ним.

Во дворе раздалось несколько выстрелов, послышался топот бегущих людей. Дремавший теперь в кресле фельдфебель сонно приоткрыл глаза и прислушался. Потом быстро присел за кресло и выхватил пистолет Любимов выстрелил в упор.

Во двор ворвались пограничники и рассыпались по городку.

— Парторг, действуй! — крикнул Любимов рослому пограничнику и выбежал за ворота. Впереди быстро разворачивались цепью пограничники. Улица была пуста. Только на Соборной площади из переулка прямо на пограничников вывалилось с полсотни солдат в полицейской форме. Попятившись к забору аловского дома, они побросали оружие и подняли руки.

— Дисциплинированный народ! — кто-то проговорил недалеко от Любимова, тяжело переводя дух.

— Майор Бурлов! — оглянувшись, воскликнул. Любимов. — Откуда вы свалились?

— Вон с той сопки… Прытки вояки! — недовольно проговорил Бурлов, поглядывая на полицейских.

Пленных отвели в военный городок и закрыли в тюремный барак, где уже сидело десятка полтора, японцев.

В штабе диверсионного отряда, возле печки, лежала куча папок, в коридоре вдоль стены стояло несколько опечатанных сейфов, в кабинете начальника повизгивал привязанный к сейфу на цепь волкодав. С улицы донесся быстро нарастающий грохот, под ногами задрожали половицы. Казалось, на гарнизон надвигалась лавина.

Бурлов подбежал к окну: по дороге на предельной скорости шли советские танки.

* * *

Из Новоселовки отряд Любимова собрался двигаться к Мулину.

— Значит, остаешься здесь? — спросил он Федора Ильича.

— Да. Наша штурмовая деятельность на сегодня закончилась, — ответил майор. — Сюда я заскочил на свой риск и страх. Знал, что по плану перемещения с рассветом здесь будет мой дивизион и ставка Николаенко. Дай, думаю, взгляну, что за Новоселовка. Возвращаться в тыл с докладом генералу Николаенко как-то и неприлично, — рассмеялся Бурлов.

— Идем, проводишь, я тебя познакомлю с Новоселовкой, — предложил Любимов, — и покажу, где лучше выставить посты.

Еще издали они заметили на дороге возле кабака толпу женщин. Впереди стояла Варька, держа в руках полотенце с хлебом-солью. Рядом, подчеркивая дородность кабатчицы, прилепился растрепанный батюшка и щуплый мужичонка в поношенном сюртуке. Они, очевидно, направлялись к Военному городку, но, заметив отряд, остановились. Мужичок, шепнув что-то батюшке, нырнул в толпу женщин.

«Кажется, староста, — подумал Любимов. — Чего он прячется?»

— Милости просим, долгожданные! — проворковала кабатчица, низко кланяясь. — Заездили нас проклятые…

— Спасибо, Варвара Гордеевна! — не дал ей договорить Любимов.

От его голоса Варька вздрогнула и выронила хлеб. Встретившись взглядом, побледнела и покачнулась. Неожиданно бросившись к Любимову, кабатчица загородила старшего лейтенанта собой.

— Не дам! Не дам! — отчаянно, на всю улицу выкрикнула она, косясь на Бурлова. — Не повинен он ни перед вами, ни перед богом! За что же его? — и она громко запричитала: За что они тебя?

Бурлов ошалело попятился назад. Любимов изумленно, даже торопливо отстранился от кабатчицы, но, вспомнив о японском обмундировании, рассмеялся. Засмеялись и остальные бойцы. Варька, вытирая цветастой шалью слезы, обескураженно смотрела на Любимова. Потом что-то сообразив, вдруг криво усмехнулась и подбоченилась:

— Что жа, сдобненький, расстреливать али вешать будешь? — надменно проговорила она.

— Не кривляйтесь, Варвара Гордеевна, живите на здоровье. Занимайтесь своим делом, — ответил Любимов, глядя на кабатчицу с восхищением.

— А кто сбежал? — поинтересовался он. И сейчас же раздался выстрел. Пуля прожужжала над головой Любимова.

Женщины шарахнулись в сторону, Варька охнула, и тяжело присела. За нее, как за копну, повалился батюшка.

Варов отпрыгнул в сторону и стрекотнул короткой очередью. Выронив японский пистолет, на пыльную дорогу плашмя упал спрятавшийся среди женщин рейдовик.

— Не достал… гармозу большевицкую… — подняв болтавшуюся из стороны в сторону голову, яростно хрипнул он.

— Алов! — изумился Любимов.

— М-м-мых-х! — проскрежетал зубами староста и зацарапал крючковатыми пальцами землю.

— Собаке — собачья смерть! — оправившись от испуга, проговорила Варька.

— Истинно! — дрожаще подтвердил поп.

— А где остальной народ? — хмурясь, спросил Любимов.

— Японцы угнали своих колонистов не то в какую-то пещеру, не то в туннель, охотно ответила Варька. — Китайцы — в фанзах: японцы под страхом смерти наказали им не высовываться. Наши вон там, — указала она головой на сопки. — Два дня тому назад японцы угнали всех рейдовиков. Ночью часть, сказывают, прибежала: и японцев страшатся, и вас.

— Передай, завтра будет наш комендант, пусть идут к нему с повинной и берутся за хозяйство, подсказал Любимов.

* * *

Георгий Владимирович понимал, что прорыв японских укреплений являлся частичным и не обеспечивал еще успеха всей операции. Для решающих действий ему нужен был плацдарм: полоса земли в пять-шесть километров в середине между японскими укреплениями и их полевыми войсками, на которой смогли бы развернуться главные силы армии. Эту задачу командарм и возложил на штурмовые отряды и передовые подразделения.

Преодолев отдельными колоннами первую полосу заграждений Дунинского и Пограничненского укрепленных районов, эти войска отбросили заслоны генерала Сато к Тайпинлинскому хребту. В это время инженерное части и созданные из тыловиков саперные команды прорубались через тайгу: спиливали деревья, расчищали колейный путь, наскоро настилали гати через болота, наводили мосты через взбухшие от дождя речушки. Танки и самоходная артиллерия в упор расстреливали доты и дзоты в полосе движений войск.

К полудню главные силы армии развернулись на очищенном от японских войск плацдарме.

Командарму было известно, что приготовленные для Наступления войска генерала Сато, положившись на неприступность пограничных укреплений, не имели по всему фронту сплошного сильного прикрытия. Его главные силы были собраны в три ударных кулака: на Дворянку, Сабурово и Полтавку. Сейчас главную группировку его армии прикрывали всего-навсего спешно вы двинутые части Сто двадцать шестой дивизии генерал-лейтенанта Камидзо. Прикрывшись этой дивизией, Сато, хотел выиграть время для перегруппировки своих войск и контрудара.

Усилив наступающие на Тайпинлинский хребет части, Савельев двинул основные силы тремя колоннами в разрывы между ударными группами войск генерала Сато на Лишучжень, Мулин и Пограничную, создавая угрозу окружения всей Пятой армии. Генералу Сато оставалось либо стоять на невыгодных рубежах тремя изолированными друг от друга группами до последнего солдата, либо, отбиваясь, отходить за реку Мулинхэ. «Что предпочтет Сато — хитрый тактик и мастер стремительного маневра?»

— Этот старый волк всю свою армию не поставит под удар, — заметил член Военного Совета Смолянинов, выслушав соображений Георгия Владимировича.

— Если командующий Первым фронтом генерал Кита Сейтти примет такое решение, то старая лиса отвертится, — подтвердил Савельев. — Он попытается выскользнуть за счет одной дивизии и перейти в контрнаступление.

— Это в его натуре, — согласился Смолянинов. — Значит, нужно предупредить его маневр: выдвинуть из армейского резерва танковый батальон на западный берег Мулинхэ, — предложил он.

— Думал… И два полка Сорок шестой дивизии. Они оседлают мулинские высоты и будут удерживать их до подхода главных сил.

Полк Свирина остается? — спросил Смолянинов.

— Придется оставить, — ответил командующий, разглядывая карту: — Как бы не попал в капкан. Нужно задержать, пока танки выйдут в тыл Пограничной.

— И завтра с рассветом брать! — предложил член Военного Совета. — Полковник Орехов сидеть в обороне не мастер, а для броска лучшего и не подберешь…

Не став тревожить начальника штаба, командарм направился к длинной палатке оперативного отдела. Но по дороге его задержал командующий артиллерией. Николаенко немало исколесил на своей машине и излазил сопок: его видавший виды плащ был до половины мокр и грязен.

— Георгий Владимирович, пехота-матушка уже отмахала двенадцать километров, — встревоженно выпалил он. — Моим пушкарям и не достать ее…

— Так-таки и не достать? — переспросил Савельев, прищуривая глаз. — Тогда перемещайте на второй рубеж. К утру я со своей оперативной группой перееду в Новоселовку, там и доложите… Кстати, Николай Константинович, взяли ее ваши артиллеристы и пограничники по собственной инициативе.

Николаенко вскинул руку к помятой генеральской фуражке, но так ничего и не смог ответить. Даже непроизвольное: «Покорнейше благодарю», — потонуло где-то в старческом волнении. Лицо его засияло удовлетворением.

— Начальник штаба! — громко выкрикнул он. Артиллерию вперед!

* * *

Новожилов шел быстро, размашисто с загадочно сияющим лицом.

Уходя из дивизиона, Бурлов оставил его за себя, предупредив, что не будет долго. В эти дни о дивизионе словно забыли. Войска куда-то двигались, перемещались, Новожилову ни одного звонка. Наконец утром, как только кончился дождь, в дивизионе появился совсем молоденький лейтенант с ног до головы обвешанный военной амуницией. Его воинственную фигуру завершала каска, из-под козырька которой виднелось мальчишеское лицо. Каска делала лейтенанта похожим на молоденький грибок.

— Вот это да-а! — невольно вырвалось у Новожилова, когда дежурный подвел к нему лейтенанта:

— Приказом начальника политотдела армии мне поручено провести у вас митинг, — представившись, доложил тот.

Большинство разведчиков в это время отливало воду из окопов, просушивало военное имущество, проверяло приборы. Солдаты собирались медленно и неохотно.

— Товарищи солдаты, сержанты и офицеры! — с пафосом заговорил лейтенант. — Настал праздник и на нашей улице! Грозные залпы возмездия известили конец агрессивной политики империалистической Японии. Двадцать лет!..

— Что случилось, товарищ лейтенант? — прервала его Сергеева.

— Началась война с Японией, — растерянно оглянувшись на Валю, выпалил лейтенант. — Наши войска перешли границу…

— Ура!.. — закричали солдаты и разбежались по своим местам.

Новожилов после «митинга» бегом направился на свой НП. К обеду он возвратился молчаливый и сердитый.

— Обошлись без нас, — неохотно ответил он на расспросы.

Сейчас он был совершенно другой.

— Петр Семенович, что случилось? — крикнула Валя, направляясь ему навстречу.

— Вперед! — крикнул Новожилов. — Перемещаемся к Мулину!

— Эх, мать моя именинница! — выкрикнула Анастасия Васильевна и, схватив Новожилова за руку, пустилась в перепляс. — Значит, осилили!

5

За стеной островерхих облезлых крыш проступал перистый мрачный закат. Город погружался в сумерки. Но обычной тишины все же не наступило. На станции многоголосо перекликались паровозы, по улицам бешено проносились автомобили, рысцой пробегали команды. За плотно прикрытыми ставнями тревожно прислушивались к вечерним звукам обыватели.

Еще, вчера в городе царило праздничное оживление.

Бравые офицеры штаба Пятой армии, бряцая огненными шпорами, с таинственной озабоченностью пробегали по улицам. Они громко приветствовали друг друга, обменивались многозначительными взглядами. Были возбуждены и веселы.

Потом отсыревшим голосом радио объявило, что раздираемый тревогой за судьбу мира божественный микадо с великой скорбью оповещает своих преданных и благочестивых верноподанных о нарушении Россией торжественных договоров и объявлении ею войны.

Отпущенные по этому случаю из казарм штабные унтер-офицеры и писаря ревели божественному микадо банзай. Над городом, в смолистой предгрозовой черно те, букетами рассыпались огни ракет. Денщики помогали гейшам офицеров штаба укладывать чемоданы, чтобы с утра переехать на Пограничную и дальше во Владивосток — русский город, пленивший японское сердце. Но уже ночью во всех казармах сыграли тревогу. Утром на улицах появился усиленный патруль, станцию опоясали зенитные орудия, поезд на Пограничную был отменен. К полудню из больниц удалили две тысячи гражданских больных и на их место уложили тяжелораненных. Военная миссия ввела приказ о светомаскировке.

В штабе генерала Сато царила необычная суета, хотя его отделы и бездействовали. Просто каждый считал, что судьба не только армии, но всей войны сейчас зависит от него. Офицеры бегали из отдела в отдел — предлагая укрепить уже оставленные войсками позиции, усилить уничтоженные части, контратаковать русских на пройденных ими рубежах. Но отдавать войскам какие-либо распоряжения, не зная обстановки на фронте, не имело смысла, — и все оперативные изощрения оставались втуне.

Семидесятитысячная армия отступала, неся большие потери. За сутки генерал Сато получил два приказа из штаба фронта. Первый: остановить русских на рубеже Тайпинлинского хребта и перейти в контрнаступление. Второй: форсированным маневром оторваться от русских войск, перегруппироваться за рекой Мулинхэ и охватывающим броском окружить войска Приморской армии и уничтожить их. В целях сокращения расхода военнослужащих русских в плен не брать.

Сато счел целесообразным отдать своим войскам один приказ, возложив арьергардные бои на Двадцать вторую дивизию, численностью в двадцать тысяч солдат, армии императора Пу И, форсированным маршем отходить на Мулинхэ, но этого не удалось сделать. Русские «висели» на плечах. Их танковые колонны, оставляя в своем тылу его войска, прорвались к дороге на Баньцзехэ, Мулин, Пинфанцзы, получив возможность широкого маневра вдоль всего фронта.

Тактика русских изумила Сато. Она была противна не только тому, что до этого вкладывалось в рамки его понятий военного искусства, но даже простой военной логике. Ее нельзя было осмыслить и что-либо противопоставить.

Фронт его армии прикрывали Пограничненский и Дунинский укрепленные районы с полуторатысячами крепостей и двадцатитысячным гарнизоном непоколебимых, обреченных на гибель императорских солдат. Эту полосу они решили форсировать, как реку, создать за ней плацдарм и только тогда развернуть свои главные силы. В японском солдате вытравлено все земное, его тело предназначено для более высоких целей — служению божественному микадо, но русские ошеломили его, пробудили давно уснувший страх. Наконец, Сато не мог даже определить линию фронта. Русские были впереди, на флангах, в его тылу. Их стремительность сковывала волю, лишала здравого рассудка.

Возвратившись с Мулинского направления в штаб, генерал Сато нашел своего начальника штаба в кабинете. Тот сидел на полу с саблей в руках и пытался покончить с собой.

— Встать! — сердито крикнул Сато. — Империи, генерал Ковагоя, сейчас нужны не верноподданнические самопожертвования, а стойкость… Стойкость до последнего солдата!

Взглянув на беспорядочно испещренную оперативную карту, командующий придвинул ее к себе, но тут же словно забыл о ней.

— Запишите! — приказал он конвульсивно дергавшемуся начальнику штаба. — К двадцати двум часам взорвать все мосты на шоссейной дороге от Линьцзяна до Цзюдунинна. В то же время взорвать пограничненский туннель. Взрывчатку туда уже подвозят…

— В нем укрываются семьи наших офицеров, — несмело попытался напомнить начальник штаба.

— Мы будем за них молиться! — не задумываясь, ответил Сато. — В полночь войскам оставить Пограничную. Муданьцзянской военной миссии передайте мой приказ: ночью силами полицейских войск императора Пу И и диверсантов генерала Кислицына провести диверсионные операции во всех населенных пунктах, занятых русскими. На остальных участках поджечь тайгу. Этот… жандармский майор, Танака, не появлялся? — вспомнил командующий.

— Нет!

— Странно… Прикажите навести справки во всех штабах… Очень странно, — уже обеспокоенно повторил Сато.

* * *

Прыгнув в черный зев каземата, майор Танака захлопнул дверь и откинулся к стенке. В ушах звенело, в висках стучало молотками, левую руку жгло огнем.

Снаружи раздался взрыв. Двери каземата злобно заскрежетали. Вздрогнув, басовито загудели стены и потолок.

Танака отпрыгнул от дверей. Натолкнувшись на кого-то в темноте, отбросил в сторону и попятился, пока не ударился о стену.

Как все глупо получилось! Накануне майор, прибыл в штаб Пятой армии с пакетом, содержащим весьма срочные указания в связи с объявлением Россией войны. Танака имел личную беседу с командующим, желая — блеснуть осведомленностью, вскользь намекнул, что разведывательное отделение располагает агентурными данными об, артиллерийской подготовке русских, которая начнется с рассветом.

Решив возвратиться в Муданьцзян только с Донесением командующего о первых успехах и трофеями, снятыми с убитых русских, Танака направился в передовые части. Но по дороге, найдя благоразумным предложение майора Нисака провести предвоенную ночь в кругу офицеров его батареи, остался в артиллерийском форту Сто девятнадцать.

В батарее Танака приказал дежурному выстроить гарнизон.

— Солдаты! — сказал он. — Богоизбранный микадо, раздираемый тревогой за будущее всего человечества, всегда стремился сохранить такое положение, которое бы поддерживало прочный мир на Дальнем Востоке, ограждало честь империи и обеспечивало будущее наших владений. Но против наших ожиданий случилось то несчастье, что мы принуждены вести враждебные действия против России. Невзирая на нашу доброжелательность, Россия расторгла с империей все торжественные договоры, объявила нам войну и хочет не только захватить Маньчжоу-Го, Китай и Корею, но уничтожить и нашу родину и божественного микадо. Вы должны наказать их за это. То, чего нам не удалось добиться мирным путем, мы должны добиться оружием…

В офицерском блиндаже на столе стояло несколько бутылок коньяка, русской водки фирмы «Чурин и К°», саке, тарелки с фруктами и закусками.

Они пили вино, пели военные песни и гимны.

— Теперь начнется настоящая война, — заключил командир форта, вызывая майора Танака на служебную беседу.

Он знал, что Танака только недавно возвратился из Токио и лично генералом Хасимото был направлен помощником начальника Муданьцзянского жандармского отделения. Нисака же до некоторой степени удивил и обеспокоил отвод полевых войск, и он пытался найти этому объяснение у Танака.

— Да, теперь начнется настоящая война! — подтвердил майор. — Русские сами приблизили свою гибель! Как только они выбросят свои снаряды на наши пустые Позиции и бросятся на укрепления, Квантунская армия сделает свое дело, — заверил Танака. — Возможно, даже сегодня ночью наша авиация разнесет в куски Владивосток, Уссурийск, Спасск, Хабаровск, Благовещенск, разгромит, оперативные резервы русских. С первыми же успехами и Америка повернет свои бомбардировщики на Советский Союз.

— Но у них сейчас много войск, — осторожно заметил командир форта.

— Квантунская армия — лучшая в мире, — рассеял сомнения Нисаки майор Танака. — Флаги ее непобедимы. Уже завтра наши танки будут мчаться по сибирским просторам…

— Его величеству банзай! — выкрикнуло несколько молодых офицеров.

Далеко за полночь в боевой части форта вдруг раздались выстрелы, глухо захлопали взрывы гранат. Танака торопливо выхватил пистолет, Нисака недоуменно взглянул на сидевшего у дверей на циновке дежурного. Офицер сорвался с циновки и широко распахнул дверь. И сейчас же, взмахнув руками, вывалился через порог.

«Русские автоматы! — обожгла майора Танака мысль. — Еще ночь, где они взялись?» — он механически взглянул на часы.

— Пулемет! — приказал командир батареи, пятясь к телефону.

Зацепившись за низенький столик, майор грузно упал. На столе звякнул и опрокинулся телефон.

Сухой, длинный подпоручик, схватив пулемет, бросился к двери.

— Свет! Свет! — выкрикнул он.

Майор Танака быстро потушил свет. Раздалась длинная пулеметная очередь. В проходе что-то злое выкрикнул русский, и сейчас же в каземат влетела граната. Танака отпрыгнул за металлическую, дверь. Седевший около стола офицер с искаженным лицом вдруг поднялся и животом упал на гранату. Раздался глухой взрыв. Что-то мокрое хлестнуло майора по лицу. Стоявший около Танака капитан выскочил из офицерского блиндажа и нырнул в соседний каземат, где помещалась вычислительная команда. Через минуту он выбежал с несколькими солдатами. Укрывшись, за порогом, они открыли огонь. В форту стоял невероятный гул.

— За мной! — крикнул Танака, направляясь к дверям. Но в это время одна за другой гулко лопнули две гранаты, затянув пылью и дымом вход. Пулемет отлетел в сторону. Лежавший около него подпоручик жалобно заскулил и отполз от дверей. Укрывшиеся за порогом солдаты вспрыгнули, как по команде, и скрылись в боковом проходе в аккумуляторную. Едкая смесь цементной пыли и дыма все больше заполняла офицерский блиндаж.

— О, небо! — простонал втиснувшийся в угол командир форта. — Закройте дверь! — вдруг выкрикнул он.

Лицо Танака передернула судорога ярости.

— Выведи из форта! — угрожающе приказал он, направляя на майора пистолет.

Тот медленно пододвинулся к дверям и выбегал из каземата. Но, не сделав и двух шагов, грузно осел на пол. Перепрыгнув через него, Танака нырнул в темный боковой туннель. В самом конце его майор заметил дверь в какой-то отсек, вошел в него и захлопнул тяжелую дверь…

«Что случилось, почему русские в десяти километрах от границы? — соображал майор, стараясь собраться с мыслями. — Только бы выбраться из этой мышеловки…» Танака зажег карманный фонарь. На стеллажах вдоль стены стояли аккумуляторы, в дальнем углу между стеллажами и стеной втиснулись унтер-офицер и два солдата.

Каземат вздрогнул от нового взрыва. Один из солдат выронил винтовку и схватился за уши, лицо его исказила гримаса испуга и боли.

Танака на какое-то мгновение потерял сознание. Когда он открыл глаза, изуродованная дверь обвисла на одном шарнире. Снаружи доносились голоса.

Танака опустился на пол, упер меч в живот и выразительно взглянул на солдат. Низкорослый, закрывший уши, истерически захихикал и бросился к двери. Его догнала пуля майора. Унтер-офицер поднял пистолет к виску, но Танака указал ему глазами на рядом стоящего солдата.

— Не надо… сам, — догадавшись, хрипло проговорил тот.

Майор швырнул фонарь в угол. В темноте один за другим хлопнули два выстрела. У каземата снова раздался потрясающий взрыв. Взрывная волна вырвала у Танака из рук саблю. Стараясь не потерять сознания, майор отполз в угол. Нащупав застрелившихся, он лег рядом и взвалил их на себя. В каземате стало светло, послышались осторожные шаги. Длившуюся вечность тишину нарушил сердитый голос:

— Перестрылялысь, самурайске отродье!..

* * *

Дерзкий налет русских парализовал майора Танака, и он решился выбраться из форта только тогда, когда почувствовал, что его тело одеревенело и он вот-вот потеряет сознание. Майор опасался покидать укрытие из мертвецов, боясь обнаружить себя.

«Нужно сейчас же сообщить в управление! — думал он, пробираясь по темной галерее в офицерский блиндаж. — Русские войска не могли пройти через глухую тайгу и неприступные укрепления незамеченными… Но откуда они тогда появились? Возможно, какая мелкая группа проскользнула в эту сумасшедшую погоду через передовую линию? Но какая безобразная охрана укреплений!» — с тупой яростью возмутился он.

Танака несколько раз спотыкался о трупы и падал. В правой руке вспыхивала острая боль. «Кажется ранен», — подумал он, ощупывая руку.

В офицерском блиндаже майор ощупью разыскал на полу телефонный аппарат и долго крутил ручку. Но трубка молчала. «Повреждена линия или аппарат», — решил он.

Прихватив случайно попавшиеся под руку бутылку с каким-то вином и мешочек с галетами, Танака вышел из каземата. Прежде чем попасть к выходу, майор долго блуждал по темным проходам. В артиллерийском отсеке его ослепил и удивил яркий солнечный свет. «Неужели уже день! — тревожно подумал он, прислушиваясь к врывавшемуся в амбразуры непонятному Грохоту. — Может, русские еще не ушли? Не может быть! Их бы заметили соседние укрепления и открыли стрельбу», — успокоил он себя.

Выбравшись из форта, Танака почувствовал, что положение намного серьезней, чем он предполагал. Стрельба слилась в сплошной гул и доносилась со стороны Новоселовки. Где-то совсем близко громыхали танки.

«Как глупо! Как глупо все получилось! — в который уже раз восклицал Танака. — Мне совершенно незачем было оставаться в этом проклятом бронированном колпаке. Он и так испортил мне много крови, когда его строили… Куда же теперь идти? Нужно найти воду и забинтовать рану», — подумал он, чувствуя возрастающую боль в руке и жажду.

Спустившись в лощину, майор жадно припал к первопопавшейся лужице. Напившись, он сполоснул лицо, осторожно потер рану на руке и крепко забинтовал ее разорванной рубашкой.

До вечера он брел густыми зарослями в сторону Новоселовки, далеко обходя открытые поляны и безлесные пади. С темнотой по тайге идти стало невозможно. Кроме того, Танака боялся заблудиться.

Выждав несколько часов, он направился к Новоселовской дороге. Но еще издали услышал неумолкаемый гул моторов. Подобравшись поближе, майор различил бесконечную цепь орудий и автомашин.

«Все кончено! — в приступе отчаяния думал он. — Свершилось какое-то чудо… Но не могли же русские продвинуться так далеко! — старался успокоить себя Танака. — Перед ними войска императорской армии, укрепления. Пусть они даже захватили Новоселовку, Пограничную, но мулинские укрепления — это не деревянная изгородь. Полковник Хасимото уверял, что для прорыва таких укреплений потребуются месяцы. Я видел их сам… Но мулинские укрепления против пограничненских слабы…»

Мысли путались, надежды сменялись отчаянием, уверенность — унынием. Собрав последние силы, майор поплелся по тайге на юг. Около Новоселовки Танака снова поднялся на придорожную сопку: в деревне было людно, на улицах вдоль заборов стояли машины, у реки дымила походная японская кухня, штаб жандармского отряда был освещен, у крыльца стоял «виллис».

Танака скрипнул зубами. «Похоже, что это уже глубокий тыл, — подумал он. — Они даже не боятся нашей авиации! Если бы у меня были гранаты!»

Танака еще долго лежал в раздумье. Тело его тяжелело, в ногах чувствовалась слабость. Он достал бутылку, допил вино и подкрепился галетами. Теперь его начало одолевать дремотное состояние. Вдруг позади послышался шорох. Майор оцепенел и втиснулся в землю. Недалеко от него мелькнуло несколько теней и скрылось в соседних кустах. Шорох повторился. Мимо Танака, низко пригнувшись, прошмыгнули двое. Всмотревшись, майор узнал полицейских Маньчжоу-Го.

Майор почувствовал хлынувшую к голове кровь, участившиеся удары сердца. «Маньчжуры, маньчжуры! — ликовал он, не в силах подняться. — Но, может, они сдались русским? — подумал Танака. От этого предположения его тело покрылось испариной. Он плотнее прижался к земле. — От них можно ожидать измены». Неожиданно майор четко расслышал японскую речь.

— Здесь! Готовность к трем часам!

— Плохая разведка! — почувствовав прилив радости, веселым полушепотом проговорил Танака.

За кустами раздался тяжелый вздох, щелкнули пистолеты.

— Это майор Танака! — поспешил объявить он и на четвереньках пополз к кустам.

— Майор Танака! — раздался удивленный возглас.

Майор по голосу узнал начальника Новоселовского разведывательного отряда.

Почему вы здесь? — спросил тот.

— Ожидаю вас уже около часа, схитрил майор.

— Ранен? — спросил его жандармский офицер.

— Пустяки… Когда пробирался сюда… Будете отбивать свои владения?

— Нет, — пояснил жандарм, приблизившись к Танака, — операция носит частный характер: диверсия. Они слишком далеко прошли, чтобы развить успех удара. Потом это не войска, а дрянь, — качнул он головой в сторону полицейских. — Марш вниз и втолкуйте своим солдатам, чтобы они кричали банзай, — приказал он кому-то в темноту.

— Здесь большой штаб, — заметил майор Танака. — Необходима крупная диверсия. Вы как сюда добрались? Где сейчас наши войска?

— По Удогайскому ущелью… Когда мы выступали, войска генерала Камидзо были в Пограничной.

— Мне необходимо срочно доложить свои наблюдения командующему Пятой армии. Это может изменить многое, — горячо старался уверить майор. — Вы мне назначьте человек двадцать сопровождающих. К утру здесь появится наша авиация, танки, войска… Только мне необходимо скорее вырваться… Пробиться к своему штабу.

Через полчаса уснувшего господина Танака бережно и, торжественно несли четверо полицейских на самодельных носилках, впереди двигался усиленный эскорт.

* * *

После ночной бомбардировки Харбина генерал Кислицын спешно перебрался со второго этажа особняка в винный подвал. Под метровым бетонным потолком, за двойными клепаными дверями главком чувствовал себя спокойнее. Несмотря на душный вечер, в подземной ставке Кислицына стояла прохлада.

Генерал Кислицын неудобно сидел на походном раскладном стуле, опершись толстыми волосатыми руками на стол. Подавшись вперед, он словно собирался прыгнуть на окаменевшего у дверей начальника Муданьцзянского белогвардейского военного округа. За спиной главкома вытянулся тростью князь Долгополов. Справа, подергивая себя за огненный ус, облокотился о стол Карцев. Склонив к плечу седую голову, он сонно и безразлично мигал подслеповатыми глазами.

Мясистое, налитое кровью лицо главкома было свирепо. Взгляд прищуренных глаз холодно резал неподвижную фигуру белогвардейца.

— Кто донес о взятии большевиками Пограничной? — глухо спросил он стоявшего у дверей.

— Командир пограничнеиского отряда ротмистр Хорват, — четко, по-военному доложил тот.

— Где он сейчас?

— Под арестом в Муданьцзянской военной миссии.

— Вы лично с ним говорили? — допрашивал Кислицын.

— Так точно, ваше высокопревосходительство, — ответил начальник округа.

Собственно, с командиром пограничнеиского белогвардейского отряда он виделся вскользь. «Проспали Пограничную, а теперь ищут виноватых! — зло шепнул ему Хорват, когда начальник округа по приказу японского офицера снимал с него оружие. — Записывай за упокой!» — добавил он. С этим сообщением начальник округа и явился к главкому.

— Спасители отечества! — вдруг зло, с присвистом отдышки выпалил Кислицын. — Прошли сутки, полковник, а вы из шести тысяч человек соизволили выставить всего полторы. За подобное исполнение приказа о мобилизации японское командование расстреляло на месте командиров Новоселовского и Сахалинского рейдовых отрядов. — Кислицын только часом раньше возвратился из японской военной миссии, где получил весьма внушительное предостережение от самого генерала Янагито. Там же ему дали — подписать приказ о расстреле двух командиров. — Рас-стре-ляло! — по складам повторил главком. — Вас бог миловал только благодаря прошлым заслугам перед японскими властями… Вместо того, чтобы верой и правдой служить им в эти часы божьего испытания, вы накликаете на себя господню кару! — и, подавшись вперед, выкрикнул: — Объявить круговую поруку: за одного дезертира расстреливать десяток сообщников, семьи и дворы сжигать.

Несколько успокоившись, Кислицын пригласил полковника к расстеленной на столе карте.

— В полночь к Новоселовке сосредотачивается штурмовая группа войск его величества императора Пу И. — Кислицын на минуту задумался. — К этому же времени скрыто выдвиньте отряд к Пограничной, на эти сопки. Удар на рассвете. Вот здесь, — ткнул он пальцем в карту, — соединитесь с новоселовской группой. Только тогда можно будет говорить с генералом Янагито о Хорвате.

— Ваше высокопревосходительство, — обратился к главкому Карцев, когда за начальником округа звякнула тяжелая дверь, — верите вы сами в победу японской армии?

Кислицын резко откинулся на спинку кресла и долго молчал.

— Если японцы проиграют войну, генерал, мы с вами получим по кусочку свинца, — недовольно ответил он, выразительно повертев пальцем у виска. — Как говорят французы: entre nous — между нами будет сказано.

— А если выиграют?

Главком бросил быстрый взгляд на Долгополова и нахмурил лоб.

— Что я вас хотел просить, князь? — проговорил он. — Да… Идите наверх, проведайте, как моя супруга там: не умерла ли от страха. И можете до вечера отдыхать дома.

Долгополов прищелкнул каблуками и быстро вышел.

Мадам Кислицыну князь нашел в кабинете главкома. Она с подчеркнутым вниманием рассматривала запоры главкомовского сейфа.

— Ну что, князь? — увидев Долгополова, обеспокоенно спросила она.

— Японцы отступают по всему фронту. Большевики форсировали Амур, Уссури, прорвали японские укрепления, — скороговоркой сообщил Долгополов. — Через десяток дней они могут быть здесь, и старик, если его не расстреляют японцы, получит свою пулю. — Обняв мадам Кислицыну, шепнул: — Тогда уже будет поздно…

— Ах князь! А если японцы победят и Жорж получит в России большой пост?

«Дура!» — чуть не выкрикнул Долгополов, но, сомнительно покачав головой, успокоил:

— К тому времени мы будем в Америке.

— Хорошо… Иди, иди, — вдруг заторопила его мадам Кислицына. — Может увидеть эта японская шпионка мадам Тураева.

У себя князь застал Свенсона. Полковник сидел в зале, просматривая «Харбинское время». Ярко светила включенная люстра.

— Что вам угодно? — дрогнувшими губами быстро спросил Долгополов.

— Послезавтра в полдень, князь, прощу встретиться с мисс Тураевой, — медленно и спокойно приказал полковник. — Она сообщит вам оперативную сводку. Вы передадите ее мне слово в слово и больше никому:

Долгополов молча поклонился.

6

От станции Пограничная к высоте Гарнизонная, пересекая линию фронта, пролегал узкий, но глубокий овраг Волчий Яр. Кончался овраг где-то под Сабурово. Всю ночь по оврагу скатывалась хлынувшая с гор вода. Она несла кучи бурелома, перекатывала корневища, двигала гранитные валуны. Бурный поток казался надежным укреплением, и японцы оставили Волчий Яр без прикрытия.

После уничтожения Сто девятнадцатого форта Рощин повел свой отряд по Волчьему Яру в тыл Пограничненским позициям японцев.

Держа оружие и пилотки с огнеприпасами над головой, разведчики медленно продвигались вперед. Дно оврага изобиловало вымоинами-ловушками. Солдаты проваливались, вода доходила до шеи и яростно прыгала в лицо.

Федорчук с двумя рослыми разведчиками шел впереди, отталкивая прикладом и руками наседавшие бревна. Его почерневшее от натуги и изнеможения лицо было в ссадинах, руки кровоточили, но старшина не замечал этого.

— Навалысь, навалысь! — подбадривал он своих помощников осипшим полушепотом. — Тут до японьцив рукой подать!..

На излучине, где овраг круто поворачивал к железнодорожному полотну, отряд остановился. Дальше Волчий Яр просматривался японцами, с сопок по другую сторону железной дороги.

— Придется здесь выбираться, — заключил Рощин, рассматривая крутые скаты оврага.

Цепляясь за выступы и свисавшие веревками корни, майор добрался кверху. Ухватившись за кусты, взвалился животом на край оврага, отполз в низкий кустарник и приподнялся на колени. Справа, в полукилометре, хорошо был виден заваленный глыбами камней вход в туннель. Из дальнего леска вышли три солдата с плоскими ящиками на пледах. За ними показался офицер. Приблизившись к туннелю, Они, согнувшись, пролезли в отверстие между глыбами. «Деревянные мины носят, — догадался майор. — Похоже, хотят туннель взорвать…»

Минут через двадцать офицер и солдаты выбрались из туннеля. Вслед за ними из отверстия выскользнула растрепанная женщина с какой-то банкой. Оглянувшись по сторонам, она побежала к железнодорожному кювету и зачерпнула воды.

— Шо за наваждение! — изумился рядом прилегший Федорчук.

— Представитель женского пола, — отозвался чей-то голос.

— Откуда вин там взявся, этот представитель и шо вин там делае?

— Отставить разговорчики! — одернул солдат Рощин.

— Може, этот представитель не одын там? — не унимался старшина.

«На это похоже», — подумал Рощин.

Стрельба за перевалом нарастала. В японских траншеях по хребту заклубились взрывы гранат.

— За мной! — крикнул Рощин и быстро пополз по кустарнику к туннелю.

Вдали, из-за сопки, на железнодорожном полотне показался танк. Гремя гусеницами об рельсы, и отплевываясь огнем, он рвался к узкому мосту через Волчий Яр. За ним показались бойцы.

От туннеля в несколько струй брызнули невидимые пулеметы. Из придорожной канавы к танку метнулся, обвязанный желтым подрывным поясом японец-истребитель и в два прыжка, исчез под днищем. Надсадно охнув, танк неуклюже завалился на сторону и, скрежетнув гусеницами, развернулся поперек полотна.

С хребта скатывались цепи свиринского полка. Из-за насыпи наперерез им поднялся, поблескивая саблями, офицерский отряд.

— Вперед! — крикнул Рощин, вскакивая в рост. — О-о-гонь!

Не ожидая удара во фланг, офицерский отряд смешался. С криком «Ура!» — бросились свиринцы, сбрасывая офицеров в мутный поток Волчьего Яра.

Шлепая раскисшими сапогами, Рощин бежал к туннелю. Обогнав его, к ближнему пулеметному доту бросился боец. Прошитый пулеметной очередью, он швырнул гранату и мешком рухнул на землю.

Из леска снова выбежал офицер с солдатами. Заметив разведчиков, солдаты бросили ящики и повернули назад. Офицер замахал руками и послал им вдогонку несколько пуль.

— Куда, самурайска образина! — выкрикнул Федорчук, словно бы офицер мог расслышать его в общем грохоте, и выпустил из автомата короткую очередь. Офицер упал и отполз в кювет. Выпрыгнул он у завала, почти под носом у Федорчука. Ловко отбив саблей нависший над ним приклад, офицер нырнул в туннель. Рассерженный старшина ринулся следом за ним, но сейчас же остановился и попятился назад. Из туннеля вырвался заунывный напев, постепенно перешедший в душераздирающие вопли.

— Ложись! — раздался крик Рощина.

Вздрогнула земля, с грохотом рассыпался завал, из туннеля вырвалась вулканическая струя серого дыма.

Отброшенный взрывом в кювет, Федорчук бессмысленно моргал глазами, механически разыскивая свой автомат.

— Жив? — прыгнув в кювет, спросил Рощин. — Не ранен?

— Убылы!.. Убылы гады своих людей! — прошептал Денисович бледными губами.

Оправившись от взрыва, Федорчук молча встал и поднял автомат. Рядом, из дота, застрочил пулемет.

— Садись! — крикнул старшине Рощин.

— Пустить! — отстранил тот майора.

Пошатываясь и широко расставляя ноги, Федорчук ощетинился, как медведь, и двинулся к доту. Рванув низкую дубовую дверь, вынес ее вместе с косяками и отшвырнул далеко в сторону.

— Убью, самурайске отродье! — взревел он, замахнувшись автоматом.

У пулемета, уронив голову на прикованные к рукояткам руки, вжался в пол щуплый, казалось, неживой солдат. Даже отчаянный крик старшины не вывел его из состояния оцепенения. Он все так же слепо продолжал стрелять.

— Капитулируй! — выкрикнул Денисович, выдергивая из пулемета ленту.

Японец вздрогнул и медленно поднял бессмысленное, искаженное гримасой злого ужаса лицо.

— Сорен!.. Сорен хэйси[20]! — посиневшими губами быстро-быстро прошептал он.

— Эх ты, феодальный пэрэжиток! — закачал головой старшина и грузно осел на пол рядом солдатом.

* * *

Новоселовка стояла тихая, с закрытыми ставнями и воротами. Все живое попряталось и притаилось. Изредка где-нибудь из-за плетня выставится вихрастая головка, уставится круглыми от страха и смертельного любопытства глазами на «комиссара» и сейчас же как в воду канет.

Догадывался Бурлов: тяжелая думка у станичников, бежали от красных, думали вольготно пожить на чужой земле, но «белые» генералы связали станицу круговой порукой, заставили гнуться перед японцами. Радовал приход «комиссаров», но и пугал: «А что если станут припоминать старые грехи?»

Федор Ильич выставил посты, нарядил патруль и вышел в станицу. Тянуло поговорить с народом, узнать о житье-бытье: успокоить людей. С собой он взял Земцова и Варова. Шли молча. Земцов курил самокрутку, и озирался по сторонам, Варов сердито поглядывал на закрытые ставни, Федор Ильич присматривался к чужому незнакомому миру.

Чем-то далеким и скорбным веяло от обветшалых домишек с резными наличниками и тяжелыми Козырьками на окнах и воротах, от поклонившихся клунь и полусгнивших загонов, перевернутых борон и плугов.

— Здесь, товарищ майор, горе мыкают, — проговорил Земцов, останавливаясь у приземистой избы. Зайдемте, узнаем, почем тут фунт лиха.

— Здравствуйте, хозяева! — поздоровался Бурлов, окидывая быстрым взглядом мрачную горницу. За столом сидело двое ребятишек, старшая прижалась в углу под образами. Мать с помертвевшим лицом стояла у печки, закрыв рукою рот.

Ребятишки юркнули под стол, женщина задохнулась и выжидающе взглянула на Бурлова.

— Хлеб-соль, — проговорил Земцов, сняв пилотку и взглянув на стол с мисками. — Испугалась, казачка? Мы не кусаемся! — воркотал он, разглядывая хозяйку. — Старик, наверно, воюет?

Хозяйка не выдержала, всхлипнула. Под столом заплакали ребятишки.

— Вот тебе на! — воскликнул Федор Ильич. — Мы зашли просто взглянуть на ваше житье-бытье.

— Вы садитесь, кушайте, — вмешался Варов, поглядывая на ребятишек.

— Садись, садись, хозяйка, — подтолкнул Земцов женщину к столу. — Вот это каравай! — поднял он со стола черную тяжелую краюху. — Нате-ка русского, солдатского, — предложил он, сбрасывая с плеч свой вещевой мешок.

— Ох, как же это? — выдохнула женщина и расплескалась.

Рассказывала долго. Власти запретили китайцам и русским есть рис. Семенов требовал исполу с десятины, староста помнил старые российские порядки. К тому же, шесть десятин было выделено по грамоте атамана где-то в Сибири, за которые нужно нести воинскую повинность. Слушали, удивлялись!..

Провожала хозяйка душевно. После этого знакомства начала оживать Новоселовка.

В штаб разведывательно-диверсионного отряда возвратились под вечер.

— Простите, товарищ капитан, как доложить коменданту? — Встретил Федора Ильича незнакомый Сержант.

«Погоны сменить так и не успел! — с досадой подумал Федор Ильич. — Привык к этим».

— Власть прибыла — это хорошо! — довольно пошутил он. — Сам представлюсь.

Федор Ильич открыл дверь в бывший кабинет майора Танака и остолбенел.

— Зудилин! — изумленно и радостно выдохнул он. — Почему Зудилин, а не товарищ майор? — с недобрым спокойствием спросил его комендант.

Федор Ильич вытянулся и отдал честь.

— Вот так-то лучше, капитан Бурлов! — с иронией проговорил Зудилин.

— Тоже майор, чувствуя обиду, объяснил Федор Ильич.

В потенции, Бурлов, мы все маршалы, — уже с насмешкой заметил Зудилин.

Федора Ильича это оскорбило и обескуражило. В это время в дверях появился Варов с двумя разведчиками.

— Вы почему здесь? — изумился Бурлов. — Я же приказал нести службу на мосту!

— Товарищ майор привез их, — доложил Варов, в недоумении пожимая плечами.

Бурлов вопросительно взглянул на Зудилина, но тот не заметил или не хотел замечать его взгляда.

…На Дальний Восток Зудилин прибыл в составе команды офицерского резерва. В одну из поездок в штаб фронта Костя случайно встретился с Мурманским. Полковник узнал своего бывшего службиста.

— Где служишь? — поинтересовался он.

— Был на фронте, товарищ полковник, а сейчас в резерве, — мрачно отозвался Зудилин.

— Резерв — это не то. — Здесь организуются курсы комендантов. Правда, туда подбирают из политсостава. Но я тебя аттестую начальнику штаба.

— Очень благодарен вам, товарищ полковник! — воскликнул Зудилин.

— Аттестую! Капитаном давно ходишь? — спросил Мурманский, очевидно, забыв, что сам же представлял Зудилина к этому званию в лагерях для военнопленных.

— Второй год, — схитрил Костя. — По фронтовой выслуге должен быть уже…

— Аттестую! — безапелляционно заключил полковник. — Тот, кто служил у полковника Мурманского, двух «огородников» стоит.

В лагере Зудилин заведовал хозяйством, был исполнителен. Полковник Мурманский по достоинству оценил это, и Костя за полтора года вырос до капитана. В резерв он попал после ухода из лагеря полковника Мурманского.

Зудилину казалось, что война незаслуженно помяла его больше, чем кого-либо другого. И в этом он винил в первую очередь Бурлова и Рощина, которые, по его мнению, наложили на него тавро штрафника.

Комендантские курсы Зудилин окончил блестяще и в первый же день войны получил звание майора и назначение комендантом Новоселовки. К станице он подъехал перед вечером. У моста при въезде в Новоселовку его машину остановил наряд Бурлова.

— Простите, товарищ майор, — извинился разведчик. — Приказано одиночные машины проверять.

— Командир где? — рассердился Зудилин.

— Товарищ капитан… Простите! Товарищ капитан Бурлов уже товарищ майор, — растерялся от строгого голоса сержант. — В станице…

— Кто? — воскликнул Зудилин, — Бурлов?

— Так точно, товарищ майор!

— Забирайте своих бойцов и садитесь в мою машину! — уже прикрикнул Зудилин. — Поедем разбираться с товарищем капитаном уже майором Бурловым. Самоуправство какое! — изумленно взглянул он на своего помощника.

Поведение Зудилина вывело Бурлова из терпения.

— Идите-ка на пост! — приказал он Варову.

— Отставить! — выкрикнул Зудилин. Но разведчики наскоро откозыряли и скрылись за дверью. Зудилин шагнул к двери, но Федор Ильич закрыл ему рукой дорогу.

— Послушайте, Зудилин, нельзя же так! Давайте объяснимся, в чем дело?

— Ах, вот как! — зло воскликнул майор. Глаза его сузились, скулы побледнели. — Видимо, в штрафной батальон захотел? Могу помочь!

— С кем имею честь говорить? — уже сухо и официально осведомился Бурлов.

— Вы разговариваете с военным комендантом Новоселовки, — ответил Зудилин. — И потрудитесь, капитан…

— Не вижу! — все так же прервал его Бурлов. Зудилин недовольно полез в карман.

— В чем заключается мое самоуправство и проступок этих солдат? — возвращая удостоверение, спросил Федор Ильич.

— Кто позволил вам самовольно выставлять на дороге какие-то заслоны, останавливать машины? — уже официальным тоном допрашивал майор. — На каком основании вы вмешиваетесь в действия коменданта и берете под защиту нарушителей?

— Каких нарушителей? — изумился Бурлов.

— Своих солдат, которые пытались отказаться выполнить мой приказ?

— Какой?

— Это для вас не имеет значения?

— Какой? — настойчиво переспросил Бурлов.

— Прекратить самочинство на дороге.

Федор Ильич не мог ничего понять и молча смотрел на Зудилина: «Шутит или серьезно?» — недоумевал он.

— До вашего приезда я, делал то, что находил целесообразным, — наконец ответил он. — Мост без охраны оставлять нельзя. Я приказал: все одиночные машины останавливать. Солдаты выполняли мой приказ.

— Придется все же их посадить под арест, — заключил Зудилин.

— Да они не виноваты! — воскликнул Федор Ильич. — Я дал распоряжение.

— Если найду необходимым, арестую и вас. Где еще выставлены посты?

— Шесть дозоров в сопках вокруг Новоселовки.

— Все снять! — заключил комендант.

— Но у меня здесь шестьдесят человек Я в бою и не могу оставить отряд без охраны.

— Вы не в бою, а в гарнизоне, охрану которого организует комендант, — возразил Зудилин. — Вы вместе с отрядом поступаете в мое распоряжение. Ясно?

— Но я выполняю приказ штаба армии.

— За свои действия, Бурлов, отвечать буду я. Садитесь в мою машину и выполняйте приказ… Хотя я тоже поеду с вами, ознакомлюсь с населенным пунктом.

На Соборной площади Бурлов попросил остановить машину.

— На церкви пост? — поинтересовался Зудилин. — Здесь пусть останется. Еще где?

— Вон на тех сопках, — указал Федор Ильич.

— Те все снять. Нужно охранять не сопки, а гарнизон, — распорядился майор.

Проезжая по улице, Зудилин обратил внимание на Варьку. Подоткнув юбку, та старательно скребла и мыла порог кабака.

— Это что за учреждение? — спросил он.

— Пивная или столовая, что-то в этом роде, — ответил Бурлов.

— Разворотливая хозяйка! — заметил майор и приказал остановить машину. — Гражданочка! — поманил он Варьку.

Разрумянившаяся кабатчица подошла к машине.

— Завтра нужно открывать, — озабоченно проговорил Зудилин, косясь на Варькины крепкие ноги. — Будем налаживать жизнь.

— С нашим превеликим удовольствием, — заверила Варька и, замявшись, осторожно спросила: — С ваших солдат и господ офицеров деньги брать?

— Деньги брать со всех, — пояснил майор. — Да и ходить они к вам не будут.

— Неужто! — недоверчиво взглянула на него кабатчица. — Может, насчет чистоты? Так милости просим, посмотрите сами, — уже с обидой добавила она.

— Проверю, проверю! — согласился Зудилин.

— Опять же, какие деньги: ваши али японские?

— Какие были, такие и остаются, красавица… Скажи мне, где хороший дом, чтобы остановиться?

— У меня можно, — зарделась Варька. — Вон какая хоромина. А то вон в том, в аловском. Там теперь одна девка незамужняя. Старого сегодня пристукнул ихний солдат, — кивнула она головой на Федора Ильича.

— Зудилин вопросительно взглянул на Бурлова.

— Хотел из-под полы выстрелить в нашего офицера, буркнул Федор Ильич.

— Потом разберусь, — прервал его майор. — Снимайте посты, а я поеду посмотрю. Жить здесь долго, нужно искать квартиру. Не понравится — приеду к тебе, красавица, — уже на ходу крикнул он.

— Милости просим, — поклонилась Варька.

Через час, когда Федор Ильич снял посты и пришел в военный городок, Зудилин встретил его на пороге штаба.

— Пройдемте в штаб! — грубовато предложил он и пропустил Бурлова вперед. — Почему расправой с населением занялся?

— Какой расправой? — опешил Бурлов.

— Расстрелял старосту Новоселовки за какого-то гармониста! — выкрикнул майор. — Без суда! По дворам ходил со своими бойцами! — Вас встречали хлебом солью! А вы?..

— Послушайте, вы, Зудилин!.. Глупость. — дар божий, но им не нужно злоупотреблять! — вспылил и Бурлов.

— Объяснишь трибуналу! — оборвал его майор. — Сдай оружие!

Бурлов отступил назад и занял предостерегающую позицию.

— Оружия, майор, я вам не сдам, — побледнел он. — Пока я офицер…

— Вы подследственный, а не офицер!

— Да поймите же вы… Его не расстреляли, а застрелили.

— Трибунал разберется. И ты пойми, Бурлов, не арестую тебя, завтра население из-за угла палить начнет! Не делай второй глупости, если не хочешь получить расстрел, сдай оружие.

Поняв, что объяснение, сейчас ничего не даст, Бурлов сжал зубы так, что побелели желваки на скулах, и бросил пистолет на стол.

— Не позорь себя хоть на улице, не вздумай крикнуть своим разведчикам, — предупредил Зудилин. — Они у тебя, как бандиты. Из-за старшины чуть на меня не бросились.

— Из-за какого старшины? — все больше недоумевал Федор Ильич.

— Там узнаешь!

Выйдя из штаба, Бурлов увидел группу разведчиков во главе с Земцовым. Они двинулись ему навстречу.

— Товарищ Земцов, остаетесь за меня, — спокойно приказал Бурлов. — Поступите в распоряжение коменданта майора Зудилина.

Еще издали Бурлов услышал невероятный грохот в танаковском карцере. Через густые решетки на улицу сыпались щепки, вырывались дикие крики.

— Что такое? — крикнул Зудилин.

— Он убьется, товарищ майор! — виновато доложил часовой. — Может, пока связать!

— Кто там? — спросил Бурлов, вплотную придвинувшись к майору.

— Стрелок из твоей личной охраны — старшина Варов…

— Приговор ничему тебя не научил! — яростно выдохнул Федор Ильич, чувствуя, что его сознание мутнеет. — Открывай!

Варов был похож на оскаленного тигренка. Руки и лицо у него были в крови, от узких нар остался один остов. Услышав скрип, он бросился к двери.

— Отставить, Петр! — крикнул Бурлов и поймал его за руку. — Ты что, заболел?

Петр посмотрел на Федора Ильича очумелыми глазами. Пачкая его кровью, вдруг прижался лицом к гимнастерке и глухо, захлебываясь от ярости, заплакал.

— Дурак… дурак! В этот застенок! Меня в нем по ночам японцы пытали.

Федор Ильич обнял Варова за плечи и прижал к себе.

— Ничего, Петр, ничего. Все выяснится… Успокойся, Петя!

На полу валялась охапка истертой соломы. Бурлов почти силой усадил на нее Варова, и опустился рядом. Петр утих и, казалось, задремал. Изредка он по-детски всхлипывал и вздрагивал всем телом. Федор Ильич тихо встал, снял китель и укрыл Варова. Сам медленно и бесшумно заходил по камере.

Бурлов растерялся и до сих пор не мог осмыслить своего глупого положения. По лицу Зудилина он понял, что тот готов был применить силу, но Федор Ильич не мог, не имел права допустить этого. Тем более он действительно находится до прихода дивизиона в подвластном ему гарнизоне. «Какая-то чертовщина, дослужил до майора».

Мысли Бурлова были путаные, злые. Чтобы отвлечься от них, он начал шепотом читать наизусть стихи. Вдруг его внимание привлекли царапины на стене. Приблизившись, он разобрал буквы: «…Ночью прикончат. Прощай, Родина! Черкашин».

Федор Ильич достал записную книжку и начал списывать надписи. Вдруг он приостановился и изумленно уставился на стену: «Родиной торговать не заставите! — и ниже: Вчера пытали, конца не помню. Варов». «Так вот ты какой, Петя Варов!» — вспыхнуло огнем у него в груди. Бурлов взглянул на свернувшегося клубочком старшину с детским задиристым лицом и седыми волосами.

На улице быстро спускались сумерки. Федор Ильич прилег около Варова и вскоре уснул. Разбудил Бурлова легкий металлический скрежет и глухой треск. Открыв глаза, он увидел в проеме окна, за решеткой, чью-то голову.

— Кто здесь? — спросил он, приблизившись к решетке.

— Це я, товарищ майор, Федорчук. Пришел с командой от майора товарища Рощина, — послышался громкий шепот. — Сейчас я это заграждение выверну… Разнесу в щепки.

— Уходите, Денисович, немедленно! — сердито проговорил Бурлов.

— Товарищ майор! — взмолился старшина.

— У-хо-ди-те! — раздельно и зло повторил Бурлов. — Что с часовым?

— Ничего, вин солдат свий — понимае.

— Отправляйтесь к бойцам и передайте мой приказ, чтобы ни один человек не подходил сюда… Возможно, встретите генерала Николаенко или майора Рощина, доложите им.

— Слухаюсь! — разочарованно отозвался Денисович.

Бесконечной, пугающей стеной стояла вдоль дороги дремучая тайга. Мягкий лунный свет сочился сквозь сонные деревья. Где-то впереди взметнулось зарево пожара. Изредка из сопок застрочит японский пулемет. В ответ захлопают выстрелы с дороги, рявкнет орудие, застрочит пулемет.

Впереди автоколонны разведывательной батареи, не торопясь, ползли тракторы с тяжелыми орудиями. Тридцатитонные махины оставляли после себя глубокую колею, развороченные ухабы, втиснутые в землю жидковатые мосты. На болотистых участках в орудие впрягались два трактора и выхватывали его на другую сторону с кучей болотного грунта. В таких местах Сергеева выходила из кабины и бежала к артиллеристам выпрашивать трактор.

Продвигались медленно. Избитая военная дорога, где еще недавно кипел бой, наводила на Валю страх. Она тревожилась за судьбу Анатолия, вздрагивала, сжималась в сиденье и закрывала глаза.

В Эсаульской пади артиллеристы свернули в сторону станции Пограничной. Колонна Сергеевой пошла быстрее. Вдали мелькнули один, два огонька, потом из молочной пади выплыли очертания построек. Новоселовка, — догадалась Сергеева.

За мостом, в мелком орешнике, виднелись орудия, на окраине деревни, вдоль улицы, прижалось к заборам и постройкам десятка два автомашин.

Впереди показался наспех сооруженный шлагбаум, две рогатины с перекинутой между ними перекладиной; на куске фанеры размашисто написано мелом: «Новоселовка. До фронта двенадцать километров». У шлагбаума, облокотившись на рогатину, неподвижно стоял регулировщик. Если бы не огонек его папиросы, можно было подумать, что он дремал и не слышал гул моторов.

Шофер остановил машину. Сергеева вышла из кабины и направилась к шлагбауму. Словно только теперь проснувшись, регулировщик встрепенулся и заторопился ей навстречу.

— Товарищ младший лейтенант! — еще издали воскликнул он. — А мы вас ждем!

— Земцов! — обрадовалась Валя. — Все здесь?

Да-а, все… — неопределенно протянул Земцов, отводя взгляд куда-то в сторону. — А майор… Стало быть… Скоро, должно быть, придет… Освободится…

Валя почувствовала в его словах недомолвку и забеспокоилась. Похоже было, что Земцов вот-вот расплачется: он часто моргал глазами и громко сопел.

— Что случилось, Земцов? — тревожно спросила она.

— Да вот… случилось… — все так же тянул Земцов, — товарища майора Рощина сюда, он бы все сразу уладил…

— Что уладил?..

— Майор Зудилин шуму наделал…

— Какой Зудилин? — даже испугалась Валя.

— Который у нас взводным был. Он здесь комендантом. Ну, и арестовал майора Бурлова.

— Как арестовал? За что? — вырвался крик изумления у Сергеевой.

— Кто его знает? Вы сходили бы к Зудилину, — нерешительно подсказал Земцов. — Он интересовался вами, спрашивал.

— Да-да, я схожу, — согласилась Валя. — Где он остановился?

— В доме старосты.

Сергеева разместила батарейные машины в глухих переулках и направилась к дому, где жил староста. С Зудилиным встречаться ей не хотелось. В ее памяти он остался, таким, каким его увозили из батареи: жалким, с быстро бегающими по сторонам глазами, угодливым, но весь его скорбный вид не вызывал сожаления. «Что у Федора Ильича. Могло получиться с ним? Возможно, Зудилин сводит, старые счеты? Но не мог же он не понять, что Бурлов здесь не при чем, что виновен сам…»

Часовой у ворот молча пропустил ее. В передней Сергееву встретил пожилой боец. Узнав, что ей нужен комендант, он подошел к двери в соседнюю комнату, прислушался и исчез за ней.

— Стучать нужно! — расслышала Валя грубый голос Зудилина.

Боец возвратился смущенный и с виноватым видом пошел в левой угол за большой русской печью.

«Начальство строгое! — неодобрительно подумала Валя, чувствуя невольную робость. — Возможно и меня не примет?»

— И ночью без коменданта не обойдетесь, — донесся добродушный голос, и в дверях появился Зудилин. — Проходите сюда… Валя! — с искренним изумлением и радостью выкрикнул он. — Вот умница, что надумала заглянуть!.. Гераськин! Приготовь все для туалета.

Зудилин очень изменился. Когда-то бледное холеное лицо огрубело, щегольские черные усики исчезли, во взгляде проступали надменность и настороженность. В манерах исчезла прежняя угодливость, уступив место солидной непринужденности.

— Снимай, Валюша, свои военные доспехи, — он попытался взять ее руки, но Сергеева с испугом отступила назад.

— Младший лейтенант Сергеева! — запоздало представилась она, растерявшись от бурного восторга и фамильярности майора. «Не может он ни за что ни про что посадить Бурлова!» — даже усомнилась, она.

— Вижу, вижу, Валюша! Проходи сюда! Сейчас приведешь себя в порядок — и к столу!.. Мне так хотелось тебя видеть! — тихо заключил он, когда Валя прошла во вторую комнату. — Завтра что-нибудь придумаем, чтобы тебе вообще больше не скитаться по военным дорогам. Что-нибудь придумаем, Валя!

— Я по служебному делу к вам, товарищ майор, — справившись с замешательством, объяснила она.

— К чему же такая официальность? — обиженно заметил Зудилин. — Служба завтра. Мой рабочий день окончен, — улыбнулся он.

Вале бросился в глаза накрытый на двоих стол. «Что он, и в самом деле меня ожидал?» — подумала она, но сейчас же заметила кем-то оброненный за стулом газовый шарф, вспомнила смущенно возвратившегося из этой комнаты солдата, и брезгливое чувство шевельнулось в ее душе.

— Я хотела узнать, за что вы арестовали майора Бурлова? — сухо спросила Валя.

— Ах, вот оно что! — неестественно рассмеялся Зудилин. — Этого капитана…

— Майора! — упрямо повторила Сергеева.

— Тем хуже для него! — с сожалением заметил Зудилин. — Ко всему, еще и пренебрежение к офицерской форме… Завтра поговорим, — улыбнулся майор. — Стоит об этом болване беспокоиться. — Не смог скрыть он своей неприязни. — Взяв с собой команду бойцов, устроил какой-то подворный обход. Какая цель? Здешний староста собрал людей, пригласил священника, встретили эту разболтанную команду с хлебом-солью, а телохранитель Бурлова на месте расстрелял старосту! Дичь! Хотел того арестовать, Бурлов — за пистолет и закрыл мне дорогу…

— Этого не может быть! — воскликнула Сергеева;

— Что же, по-вашему, я оговариваю его? — кисло усмехнулся Зудилин.

— Да! — не успев одуматься, выпалила Валя.

Лицо Зудилина передернула судорога, глаза сузились и холодно блеснули.

— Как вы между собой спаялись! — зло проговорил он. — Я могу сделать тебе удовольствие: проводить к нему!

— Вы… вы… — не находя слов, задохнулась Валя. — Вы не имеете права так…

— Прости, Валя! — опомнился Зудилин. — Но ты пойми меня! Давай поговорим, как мужчина и женщина, — предложил он, примирительно обнимая Сергееву за талию.

— Без званий? — с иронией спросила она, даже не отстраняясь от майора.

— Говори, говори без званий! — воскликнул Зудилин.

— Какой же ты мерзавец! — раздельно проговорила она, освобождаясь от его объятий.

Ей показалось, что Зудилин намерен ее ударить. Валя вскинула голову и взглянула ему в глаза. «Пусть только посмеет!» — без страха подумала она, но в это время в передней с шумом распахнулась дверь, донесся торопливый громкий говор, и в комнату ввалился Селин.

— Товарищ майор! Вас вызывает командующий артиллерией генерал-майор Николаенко!

— Кто?! Генерал Николаенко? — испуганно переспросил Зудилин. — Где он?

— Ожидает у шлагбаума!

Это переполошило Зудилина. Он растерянно метнулся по комнате, На мгновение остановился возле стола и сейчас же подбежал к Вале. В его взгляде стояла мольба.

— Простите, пожалуйста, Валюша!.. Как-то нехорошо все вышло… Я от всего сердца… После отъезда генерала сами разберемся. Это какое-то недоразумение — уверяю вас.

Сергеевой он стал противен. Она молча повернулась и в сопровождении Селина вышла из комнаты.

— Аграфена Гордеевна, милочка! — донесся к ней голос Зудилина. — Уберите, пожалуйста, со стола. А при случае: подтвердите, что эта паршивка… приходила ругаться…

* * *

На дороге при свете луны отчетливо были видны «виллис» и «додж». Около них стояло несколько человек. Валя сразу же узнала подвижную фигуру Николаенко.

Неожиданно на сопках замигали частые вспышки, воздух расколол сухой треск, за, домами разнесся громкий крик: «Банзай!»

Николаенко взмахнул руками и завалился на машину.

— Закройсь! — дернул Сергееву за рукав Селин.

— Вперед! — крикнула Валя. — Вперед! — придерживая пистолет, она бежала к машине.

Николай Константинович лежал на спине. Его широко открытые удивленные глаза смотрели в небо, изо рта тонкой струйкой стекала кровь.

— Минуточку… минуточку, — шептал Николаенко, Валя упала на колени около генерала и подняла его голову.

— Сейчас! Сейчас! — проговорила она в беспамятстве, стараясь выдернуть из противогаза индивидуальный пакет.

Где-то рядом бухали выстрелы, раздавались злые выкрики, скрежет, вопли, но вот через дорогу с визгом ринулась группа солдат. Они метнулись к машине.

— Не смей, гадина! — выхватив пистолет, отчаянно крикнула Валя.

Закрыв собой Николаенко, она слепо нажимала на гашетку вздрагивающего пистолета. Один за другим упали два солдата. Вдруг над ней холодно блеснул штык, но впереди вырос Селин. Раздался хруст, громкий болезненный вздох. Тело сержанта грузно навалилось на Валю, и сейчас же страшная боль расколола ее затылок и огненной стрелой скользнула к сердцу…

* * *

Бурлов подхватился, еще не открыв глаз. Секунду прислушивался, потом затарабанил кулаками в дверь.

— Зараз… Зараз, товарищ майор, открываю! — раздался голос Федорчука, и дверь с треском слетела с навесов. — Берить мою винтовку! Петро! Бери ариску.

— Денисович! Со своей командой на окраину, к шлагбауму! Остальные — за мной! — крикнул Бурлов и выбил сильным ударом ноги несколько досок забора. На дороге суетились у орудий артиллеристы.

— Почему не стреляете? — крикнул Бурлов.

— Дома мешают, — отозвался кто-то из темноты.

— По вспышкам на гребне сопок бейте! — подсказал Федор Ильич.

Из-за дома выбежала группа полицейских.

— У-рррр-ра! — заревел Бурлов, чувствуя боль в легких. — Бей самураев!

— Ppp-pa-a! — разнеслось по всей. Новоселовке.

Федор Ильич увидел бежавшего, впереди с обнаженной шашкой офицера. В два прыжка очутившись против него, майор сильным ударом приклада выбил шашку, с каким-то остервенением вонзил в него штык.

Бой кипел всюду: впереди, в тылу, схватки завязывались за домами, в придорожных кюветах.

Выбежав к Варькиному кабаку, Бурлов заметил убегавших маньчжур. Бросая оружие, они проворно карабкались по крутому скату сопки.

— Петр, видишь! — крикнул Федор Ильич. — Со своим отделением туда!

За дворами затрещал пулемет. Маньчжуры шарами начали скатываться вниз. Из-за домов они выбегали группами с поднятыми руками.

Бой затихал.

Остановившись в конце деревни, Бурлов разорванным рукавом стер с лица пот. Сердце билось гулко и часто, тело мелко дрожало. Неожиданно его кто-то тронул за руку. Майор вздрогнул и обернулся.

— Там! — глухо бросил Федорчук, качнув головой на машины.

— Что там?

— Генерал товарищ Николаенко и младший лейтенант товарищ Сергеева! — хрипло пояснил Денисович, безнадежно махнув рукой.

Федор Ильич побежал к машине, Николаенко был уже мертв. Валя полулежала, откинувшись на колесо автомашины. Ее лицо было мертвенно бледным, пальцы непослушных рук слабо царапали гимнастерку на груди.

— Валя! — тихо окликнул Бурлов.

— Возьмите… партбилет, — не открыв глаз, прошептала она.

На небе разливалось огненное кровавое зарево.

* * *

Рощин на ходу спрыгнул с танкетки и сейчас же увидел Бурлова.

— Где? — хрипло спросил он.

Федор Ильич молча указал на дверь штаба.

Валя неподвижно лежала на двух сдвинутых столах, затянутая до подбородка простыней. Вокруг валялись окровавленные бинты, куски марли, ваты. Ее лица уже коснулась рука смерти. Возле стола стоял врач, прощупывая пульс. Заметив Рощина, он опустил Валину руку, прикрыл ее простыней и отошел к заставленному флаконами окну. По его лицу Рощин все понял.

— Валя! — склонившись к ней, тихо позвал он. Испугавшись, что она не услышит, выкрикнул тоскующе громко: — В-а-ля!

Она чуть заметно вздрогнула и приоткрыла глаза. В них слабо блеснула искра сознания и радости.

— Мой… родной! — чуть внятно шевельнула она посиневшими губами. — Вот… и все?.. Не сердись…

Из-под устало опустившихся век выкатились две слезинки и торопливо скатились по щекам. Валя глубоко, как во сне, всхлипнула, по ее лицу метнулась болезненная судорога…

Когда Рощин вышел из штаба, над тайгой нависла смрадная черная пелена. Сквозь нее тускло пробивалось бурое солнце. С неба хлопьями серого снега сеялся пепел, едкой гарью струился воздух.

В березовой роще у реки раздались три стройных залпа: солдаты проводили в последний путь своих товарищей и отдали им свои почести. «Вот и все! — холодно скользнуло в сознании Рощина. — Вечная память и слава!»

Рощин устало сел на ступеньки крыльца, к нему подошел Бурлов и тронул за плечо.

— Все! — тихо проговорил Рощин, не поднимая головы. И вдруг зло выдохнул: — Где этот твой…

— Анатолий! — грубо прервал его Федор Ильич, боясь, что Рощин скажет что-то оскорбительное и тогда юн тоже может не сдержаться.

— Где… Зудилин? — тяжело дыша, спросил Рощин.

— Утром нашли убитым недалеко от шлагбаума.

7

С вершины Чжангуанцайлинского хребта к деревне Лаохэйгоу пробивались пять человек. Они часто останавливались и всматривались в затянутую утренней мглой и отсыревшим дымом долину. Впереди шел крепкий седой мужчина с непроницаемым твердым лицом, за ним стройный юноша со свежей повязкой на голове. Двое других несли на плечах самодельные носилки с неподвижно лежащим на них человеком. Шествие замыкал сухой сгорбленный старик с японским ручным пулеметом.

Спустившись к подножию, группа остановилась у ручья. Мужчины жадно припали к холодной воде. Седой освежил лицо лежавшему на носилках. Тот тихо застонал и облизнул сухие губы.

— Уже дома, — стараясь напоить раненого из пригоршней, проговорил седой.

Неожиданно из-за кустов по другую сторону ручья вынырнуло трое вооруженных.

— Сы Дуч! — радостно воскликнул один из них, по виду старший.

Он перепрыгнул через ручей и крепко пожал руну седого. Взглянув на юношу, он вдруг воскликнул испуганным шепотом.

— Ван! Сын мой! Что они с тобой сделали?

— Успокойся, отец! — отозвался надтреснутым голосом юноша. — Видишь, я жив и держу оружие.

— Где Ким Хон? — спросил Сы Дуч.

— Командир и лазарет в доме полицейского управления, — ответил старший. — Мать видел? — спросил он Вана.

— Нет, отец. Меня схватили, как только я зашел к Сы Дучу.

Отряд Ким Хона насчитывал теперь около двух тысяч бойцов и маневрировал не волчьими тропами, а по дорогам и селам, уничтожая разбросанные по деревням японские и маньчжурские полицейские войска.

Узнав о вступлении Советского Союза в войну с Японией, Ким Хон понял, что нужно делать что-то большое, более важное, чем уничтожение японских полицейских. С этим он и послал Вана к коммунисту Сы Дучу. Он знал, что Сы Дуч только на днях возвратился с партийного съезда.

Через час Сы Дуч и Ван сидели у Ким Хона, пили горячий чай и вели неторопливый разговор.

— Мне передали товарищи, Ким-Хон, что Народно-освободительная армия переходит в генеральное наступление, — быстро говорил Сы Дуч, поддерживая растопыренными пальцами пиалу с чаем. — В Дунбэе по решению партии переходят в наступление все партизанские отряды.

— А другие войска? — спросил Ким Хон.

Ой сидел на раскинутом японском ватном одеяле. Его левая рука была перевязана, на лице бугрился свежий шрам.

— Гоминдановцы, Ким Хон, все больше перерождаются в антинародную силу. И Чан Кай-ши и его генералы Пан Бин-сюи, Мын Чжи-чжун и другие юлят, как лисицы. Им с народом не по пути. Они его боятся и ненавидят больше, чем японцев.

— Теперь русские взяли на себя Квантунскую армию, и японцам будет не до игры с гоминдановцами, — проговорил Ким Хон. — Ты видел, как бегут японцы? — вдруг спросил он и уставился пристальным взглядом на собеседника.

Сы Дуч опустил чашку на одеяло и молча качнул головой.

— Я уверен, что война с Японией вступила в решающую фазу, и мы должны сражаться в тесном контакте с Советским Союзом.

— Но Советский Союз договаривается с Чан Кай-ши, — неопределенно заметил Ким Хон.

— Не с Чан Кай-ши, а с Китаем, — возразил Сы Дуч. — Советский Союз видит государство и народ, а не того, кто временно его представляет… Отряды Дун Бэя объединяются. И знаешь, кто назначен командующим? Линь Бяо!

— Линь Бяо? — переспросил Ким Хон, и довольное выражение скользнуло по его лицу. Было видно, что это имя знакомо Ким Хону.

— Я много слышал о нем от своего помощника, — после долгого раздумья проговорил Ким Хон. — Завтра выступим на соединение с отрядом Линь Бяо.

— С народной армией, Ким Хон, — поправил Сы Дуч.

— Ты пойдешь с отрядом?

— Нет, Ким Хон! Мне приказали остаться в Муданьцзяне.

8

Десятого августа, по настоянию премьер-министра барона Судзуки, собралось чрезвычайное заседание Военного Совета и кабинета министров.

Премьер был в отчаянии. Ему казалось, что дни империи сочтены. Американцы применили какую-то новую варварскую бомбу — атомную, уничтожившую треть населения и шестьдесят пять тысяч Жилищ Хиросимы: Жизнь города была парализована. В коридоры военных госпиталей пришлось втиснуть семьдесят тысяч раненых детей, женщин, стариков. Мысль о возможном крушении династии приводила Судзуки в ужас, а постоянное напряжение вызывало психическое расстройство. Ночами барон не спал, свет луны раздражал, вой сирен и вопли обезумевших людей бросали в ярость.

Теперь, когда определилась позиция России, премьер-министр решил либо настоять на принятии условий Потсдамской деклараций, либо сложить с себя полномочия. Сильный флот России может появиться в японских водах и воскресить трагедию броненосцев «Ретвизан», «Цесаревич», «Петропавловск», крейсера «Паллады» и падение Порт-Артура. Промедление с прекращением войны могло привести к гибели не только столицы и правительства, но даже августейшей фамилии. Армейская клика не хотела этого понимать. Возглавляемая военным министром генералом Анами и начальником генерального штаба Умедзу, группа военных убедила государя продолжать войну до почетного мира не только с англо-саксами, но и с Россией.

Появление в зале заседаний военного министра и генерала Умедзу было встречено среди чинов армейского командования одобрительными возгласами.

— Как дела у генерала Ямада? — громко спросил командующий войсками Восточного района генерал Танака.

— Все в порядке — уклончиво ответил Умедзу. — Даже небо против русских: в Маньчжурии вчера вечером разразился тропический ливень.

Заседание началось чтением советской ноты и Потсдамской декларации.

— Мы слишком долго обсуждаем вопрос о прекращении войны, — сейчас же вслед за этим высказал барон Судзуки. — Объявление войны Россией в корне меняет положение и требует принятия экстренных мер. С решением нельзя допускать никаких задержек. — Выдержав большую паузу, барон заключил с необычайным для него возбуждением: — Мы получили огромное потрясение от атомной бомбы, сброшенной американца — ми. Вступление сегодня в войну Советского Союза ставит нас в окончательно безвыходное положение и делает невозможным дальнейшее продолжение войны. Нам следует немедленно принять условия Потсдамской декларации.

На бледном лице барона выступили бурые пятна, по щекам скатывались слезы. Бросив негодующий взгляд в сторону военного министра и группы военных, он проговорил тихо, но угрожающе, как проклятье:

— В гибели восседающей по милости неба на престоле с незапамятных времен династии будете повинны вы! — Вытянутая в сторону военных восковая рука премьер-министра сильно дрожала. — Вы!.. Вы!.. Вы… — уже почти истерически выкрикивал он. — Вы не приняли мира с Америкой, теперь вам его продиктует Россия!

Министр иностранных дел генерал Того быстро придвинул барону кресло.

В зале поднялся переполох. Военный министр яростно стучал ножнами сабли о пол, сидевший рядом с ним генерал Умедзу резко поднялся и шагнул к премьеру.

— Вы отравили своим ядом спокойствие и уверенность его величества, — резко проговорил он. — Армия с негодованием отвергает ваши разговоры о мире. Капитуляция перед Россией, когда еще не определена позиция Америки, — это самоубийство империи. Продолжение войны и поражение русских — надежда на заключение мира с Америкой, а возможно и ультиматум англо-саксов Советам. Армия и флот завтра могут прекратить боевые операции, если союзники согласятся на то, чтобы империя не была оккупирована их войсками, чтобы армия сама провела разоружение и демобилизацию своих войск, а его величество сам наказал тех, кого союзники называют военными преступниками, чтобы в Японии была сохранена существующая форма правления.

Заседание неожиданно было прервано: генерала Умедзу пригласил к прямому проводу командующий Квантунской армией генерал Ямада.

Возвратившись, Умедзу шепнул несколько слов военному министру.

— Мы должны оставить заседание, — быстро проговорил военный министр.

— Что сообщил генерал Ямада? — обеспокоенно спросил Судзуки.

— Это военная тайна, — отмахнулся от него Умедзу, оставляя вслед за министром зал заседаний.

* * *

Вторую ночь постель главнокомандующего Квантунскими войсками барона Ямада оставалась нетронутой. Семь полевых и одна воздушная армии, ошеломленные невероятным маневром русских, ожидали его приказа. Но Ямада был лишен возможности отдать его своим войскам. Еще девятого августа он получил высочайшее повеление: «…Вести упорную оборону в районах, фактически занимаемых Квантунскими войсками, и готовить военные операции большого масштаба, которые будут проведены по плацу Ставки».

Ни того, ни другого Ямада выполнить не мог. Его войска были уже выбиты из занимаемых ими районов. Они потеряли инициативу и, отбиваясь от русских, пятились в глубь Маньчжурии. Эти же причины не позволяли барону и готовиться к «военным операциям большого масштаба». Высочайшее же повеление лишило его даже возможности предпринять благоразумный шаг: безотлагательно, молниеносно вывести свои войска из соприкосновения с советскими армиями. Промедление Ставки выводило барона из равновесия. Дважды за истекшую ночь он принимал холодную ванну и столько же раз намечал войскам рубежи, на которых они должны были закрепиться. Но ванны успокаивали ненадолго, а предполагаемые рубежи оказывались уже занятыми давно русскими.

Из хаоса противоречивых донесений к исходу ночи вырисовывалось весьма невыгодное положение его войск. Русские армии прошли через квантунские укрепления. На севере их части оттеснили войска Четвертой Отдельной армии и заняли станции Маньчжурия, Чжалайнор. Квантунские соединения не устояли на Амуре, оставили Сахалин и Фуюань. В Приморье первый фронт отошел к Лишучженю, Мулину, Пифанцзы. Русские танки вышли ко всем магистральным дорогам.

Фронт Квантунской армии был изуродован, разорван во многих местах. Ставка продолжала безмолвствовать. Ее медлительность и стремительный отход войск лишили барона Ямада возможности применить даже последнее из средств — бактериологические бомбы Исии, сеющие чуму, тиф, холеру.

Генерал Ямада не лишен был стратегического кругозора, но размах советской операции поразил его. В ней отсутствовали промежуточные этапы. Уже сейчас достаточно было даже беглого взгляда на карту, чтобы определить замысел Советской Ставки. На него указывали выпятившиеся на флангах из Монголии и Приморья друг другу навстречу два клина. Маневр русских войск рассчитан на окружение и пленение вооруженных сил целого государства. Это казалось невероятным, авантюристичным, но не лишенным какой-то сверхъестественной логики, которая требовала от него не менее сверхъестественных и решительных действий.

Перед рассветом барон принял решение, которому еще сутки назад предпочел бы самоубийство. Он лично сам доложил его по прямому проводу генералу Умедзу.

Ответа из Токио не последовало…

Генерал Ямада бросил на стол изломанный карандаш и отошел от карты. «Русские называют это „клещи“… Потом „котел“… В таком котле погибла армия Паулюса. Тогда это казалось невероятным, тоже сверхъестественным, — командующий поморщился, словно от зубной боли, и встряхнул головой, отгоняя дурные мысли. — Но там было всего-навсего триста тридцать тысяч… Как все это не похоже на неповоротливую русскую армию времен японско-русской войны 1904 года…»

Кавалерийский полк, в котором в то время поручик Ямада командовал подразделением, 30 мая 1904 года первым ворвался в Дальний, 3 сентября — в Ляоян. За беспримерную храбрость барон в числе других офицеров получил первую награду.

Главнокомандующий взглянул на часы, поднял штору и распахнул окно. В комнату ворвалась утренняя прохлада и сырость. Где-то над Японией нежно алела затянутая легкой дымкой заря.

«Отвратительная азиатская погода, — зябко поежился Ямада. — В Японии сейчас расцветает лотос. В утренней тишине раздаются нежные звуки раскрывшихся бутонов. В мирное время через несколько дней в честь этого божественного цветка начались бы народные гулянья…»

На востоке сверкнули первые лучи солнца, залили мрачную комнату мягким, розовым светом. Ямада закрыл глаза. Эти лучи вливали в него твердость и уверенность, они властно напомнили ему о том, чьей божественной волей он облечен властью повелевать судьбой и жизнью подчиненных ему войск. Еще ночью, терзавшие, казалось, непреодолимые сомнения рассеялись, решимость окрепла. Во имя божественного микадо и его прародительницы богини солнца Аматерасу-о-миками он должен вынести то, что невыносимо.

Совершив обряд поклонения восходящему солнцу, главнокомандующий, не счел нужным больше тревожить генеральный штаб или ожидать распоряжений Ставки. Присев к столу, он еще раз скользнул взглядом по карте и нажал кнопку звонка.

— Немедленно передайте командующим фронтами, — не поднимая головы, приказал он бесшумно появившемуся начальнику штаба, — Удерживая противника силами войск Маньчжоу-Го и заградительными отрядами истребителей[21] главные силы броском отвести под прикрытие тылового рубежа обороны. Пятьдесят девятую армию стратегического резерва выдвинуть для усиления на Муданьцзянское направление. Войсковые бактериологические филиалы отряда генерала Исии уничтожить… Принцу Такеда, — первый раз назвал главнокомандующий двоюродного брата императора его именем и титулом, — передайте мою настоятельную просьбу сегодня же в ночь вылететь в Японию. Генералу Икеда передайте мой приказ убыть вместе с принцем. Ко мне пусть явятся через час…

Вместо обычного армейского ответа начальник штаба закрыл лицо руками и, вздрагивая всем телом, медленно оставил кабинет.

* * *

Стоял невыносимый зной. Жаркий томительный день предвещал приближение «лилли[22]». Жара начинается обычно в июле, но в августе она особенно нестерпима. В рабочей комнате генерала Умедзу жужжали два настольных вентилятора, но в комнате стояла духота.

Начальник генерального штаба, прикрыв рукою глаза, молча слушал генерала Икеда. И хотя его сообщения только уточняли лаконичные доклады главнокомандующего Квантунской армии, Умедзу был подавлении раздражен. Он не мог найти ни в докладах Ямада, ни в словах Икеда объяснений почти катастрофического положения Квантунской армии. Он допускал возможности временного перехода ее флагов к обороне в связи со спецификой советской тактики и воспитания русского солдата. Но оставление почти без боя предмостной полосы шириною в сто километров было для Умедзу загадкой.

В свое время генерал анализировал степень пригодности Маньчжурского театра военных действий для обороны. Северные и восточные районы его почти не доступны даже для стрелковых войск: на западе — безводные степи Монголии и Чахара, горный хребет Большого Хингана, на севере — Ильхури-Алин и Малый Хинган, на востоке — заболоченные долины и Чайбойшаньская горная система. Приграничная полоса опоясана реками Аргунь, Амур, Уссури, прикрыта семнадцатью укрепленными районами и внутренними реками: Сунгари, Нонни, Муданьцзян, Ляохэ. Наконец, восемьсот тысяч штыков, двести тысяч сабель, пять тысяч орудий, танки, самолеты…

Умедзу был твердо убежден, что Квантунская армия сможет обороняться на этом рубеже не менее года. Затем, отойдя в горы Северной Кореи, ее части смогли бы еще в течение трех лет сдерживать натиск любых сил…

— Что же случилось, генерал Икеда? — спросил Умедзу, когда его собеседник закончил доклад. — В чем секрет?

— В русском оперативном искусстве, — ответил Икеда. — Мы предвидели все, кроме окружения всей Квантунской армии.

— Но это же блеф! — воскликнул Умедзу. Он резко встал и почти пробежался по комнате. — Даже допуская бредовую мысль, что Советам удастся их план, для уничтожения миллионной армии, которая будет сражаться до последнего солдата, потребуются годы.

— Да, Квантунская армия будет сражаться до последнего солдата, но развязка наступит значительно раньше, — упрямо возразил Икеда. — Во всяком случае, его величество должен знать суровую истину…

Умедзу утвердительно кивнул головой.

— Что произошло в Нагасаки? — спросил Икеда.

— Американцы сбросили вторую атомную бомбу. Разрушена значительная часть города, среди населения много жертв. Я бросил на спасение населения танки. Они сгорели в этом адском пламени. Сгорели нефтехранилища, пострадали верфи концерна Мицубиси, военный завод «Нагасаки Сэйки».

— Эта бомба — скорее психологическое воздействие, чем военная операция, — заметил Икеда.

— Да, — согласился Умедзу. — И притом, выходящее далеко за пределы империи. В столице не только в офицерских кругах, но среди чинов армейских отделов распространены слухи, что войска Квантунской армии сражаются на русской территории. Не пытайтесь опровергать эти слухи: это не только нецелесообразно, но и опасно сейчас. Патриотические чувства среди большей части офицерского корпуса обострены… От меня выйдите через эту дверь, — указал он узкий проем за портьерой.

Сейчас же за дверью генерала Умедзу окружили плотным кольцом офицеры штаба.

— Сабурово взято?

— Наши части форсировали Амур?

— Танки еще не вышли к Байкалу?

Вопросы сыпались со всех сторон. Лица офицеров были возбуждены, взгляды опьянены восторгом.

— Все идет нормально, господа! — отмахнулся Умедзу, быстрым шагом выходя в коридор.

* * *

Чрезвычайное совещание проходило под председательством императора. Кроме шести членов Верховного Совета по ведению войны, были вызваны фельдмаршалы Хота и Сугияма, главнокомандующий войсками Восточного района генерал Танака и приглашены члены августейшей фамилии принцы Микаса, Титибу, Такеда, Такамацу и Хигасикуни.

В свое время злой рок жестоко подшутил над императором Наполеоном, наградив его накануне генерального сражения насморком. В результате этот великий завоеватель был сильно побит русскими. Что-то подобное сейчас произошло с бароном Судзуки. Перед самым совещанием премьер-министр почувствовал, что его одолевает насморк и чих. Боясь оскорбить богоизбранную августейшую особу своим земным чихом, барон говорил быстро, гундосо, глотая слова. Несколько раз он незаметно подносил к своему мясистому носу предусмотрительно зажатый между пальцами смоченный нашатырным спиртом клочок ваты.

— Ваше величество! — со старческой пылкостью воскликнул премьер-министр. — Создавшееся положение в Маньчжурии ставит нас окончательно в безвыходное положение и делает невозможным дальнейшее продолжение, войны. Другого выхода, кроме принятия условий Потсдамской декларации, мой кабинет не находит. Промедление грозит высадкой в империи не американцев, а русских…

Выслушав сообщения своего бывшего камергера, министра иностранных дел Того и военно-морского министра Ионаи, которые уверяли императора в нависшей над династией опасностью, государь молча взглянул на военного министра Анами.

— Ваше величество! — склонив голову, так как по придворному церемониалу на императора смотреть не разрешалось, негодующе заговорил Анами. — Империя располагает тремя тысячами самолетов, на морских базах близ Токио находится несколько флотилий двухместных подводных лодок-истребителей, каждая из которых может взорвать, любой боевой корабль. Уповая на более благоприятный исход войны в Маньчжурии, необходимо продолжать военные действия до выяснения позиции Америки. Возможно, она предъявит России ультиматум…

Государь одобрительно кивнул головой.

Стоявший позади него лорд хранитель печати маркиз Кидо с преданнейшим поклоном что-то зашептал государю на ухо.

Император поднял бледное, с обеспокоенным тиком лицо, взглянул вначале на принца Такеда, потом на генерала Умедзу.

— Каково последнее сообщение генерала Ямада? — спросил он.

— Войска Квантунской армии отведены на тыловую линию укреплений, — после длительного замешательства доложил Умедзу. — В связи с быстрым продвижением русских бактериологическое оружие применить не удалось, и войсковые филиалы генерала Исии на основных стратегических направлениях взорваны…

— Неправда! — выкрикнул военный министр. — Я не санкционировал этого решения.

— Но вы и не отменили его, хотя генерал Ямада и запрашивал вас по прямому проводу, — вмешался в разговор принц Такеда. — Обстановка, в Маньчжурии исключает длительные размышления и принудила главнокомандующего Квантунской армией санкционировать его без вас…

Закрыв глаза, император долго молчал. Сообщение генерала Умедзу очень обеспокоило его и даже испугало.

— Я согласен с мнением премьер-министра, — наконец проговорил он. — Мои предки и я всегда стремились выдвинуть на первый план заботу о благе наших верноподданных. Дальнейшее продолжение войны бессмысленно, — тихо заключил он. — Оглядываясь на то, что сделано до сих пор нашими военными властями, мы не можем не заметить, что их действия далеко отстают от составленных ими же планов. Я не думаю, что это несоответствие будет устранено в будущем… — и, — обратившись к барону Судзуки, приказал: — Запросите союзные правительства: не повлияет ли принятие империей условий мира на ее государственный строй?

— Император высказал свое мнение! — сейчас же поспешил заключить барон Судзуки, давая понять, что совещание окончено.

* * *

Двумя часами позже министр иностранных дел генерал Того посетил советского посла.

— Господин посол, — после обмена обязательными любезностями учтиво заговорил министр, — имею честь сообщить вашему превосходительству, что японское правительство готово принять условия Декларации от 26 июля сего года, к которой присоединилось советское правительство. Японское правительство понимает, что Декларация не содержит требований, ущемляющих прерогативы императора, как суверенного правителя Японии. Японское правительство просит определенного уведомления по этому поводу…

9

Еще утром, когда войска пересекали границу на фронте в четыре тысячи километров, маршал Василевский почувствовал предельную напряженность Она была вызвана отнюдь не сомнениями в конечном успехе, а выжиданием ответного маневра барона Ямада. Командующий Квантунской армией, казалось, не спешил начинать решительные действия. Его войска стойко оборонялись на занимаемых рубежах или уходили мелкими подразделениями в непроходимую тайгу, горы, болота и продолжали сопротивление. В этом промедлении могли заключаться в равной степени и простой просчет и сложная военная хитрость.

Маршал выдвигал Десятки предположений, сопоставлял с обстановкой на фронте и сейчас же отбрасывал их. Василевский знал потенциальные возможности Квантунской армии, но не мог предугадать, в какой степени генералу Ямада и его штабу удастся в создавшейся обстановке использовать их. Не полководческие навыки Квантунского генералитета, а его оперативная изощренность оставались загадкой для маршала: удастся ли японскому командованию раскрыть замысел операции и противопоставить ему ответный маневр? И в чем его секрет?

В германской тактике для Василевского не осталось лабиринтов. В последнее время маршал командовал Третьим Белорусским фронтом и только после разгрома немцев в Восточной Пруссии его войска были выведены в резерв Ставки Верховного Главнокомандования, а он получил возможность выехать на Дальний Восток. За два месяца он ознакомился с театром военных действий, численностью и группировкой Квантунской армии, их плацдармом, укреплениями, стратегическими коммуникациями и резервами, но оперативное искусство японского генералитета оставалось для него пока нераскрытым. Не вносили ясности и операции, проведенные империей против англо-американских войск на Тихом океане, хотя были удачны и принесли ей несомненный успех. Эти операции строились на несколько устаревшей тактике десантных войск, которая не применима в Маньчжурии.

Главнокомандующий остановился у стола и снова склонился над картой. Обхватив седеющую голову руками, он тяжело задумался.

— Что же ты замышляешь, барон Ямада? — вполголоса проговорил он, скользя взглядом по изломанной линии фронта.

Из Забайкалья выставилось несколько длинных красных стрел к Чанчуню: подвижные соединения маршала Малиновского продвинулись в глубь Маньчжурии уже на сто двадцать километров. «Если и завтра будут продвигаться с таким темпом, то тылы останутся далеко позади, — подумал маршал. — Нужно добавить Родиону Яковлевичу транспортной авиации. Пусть подвозит горючее, воду и продовольствие танкистам по воздуху».

В Приморье выдвинулись пока коротенькие стрелы навстречу Забайкальским. Войска маршала Мерецкова преодолели Хутоусский и Мишаньский укрепленные районы и отбросили противника на двадцать километров. Второй Дальневосточный фронт генерала Пуркаева, поддерживаемый кораблями Амурской флотилии, форсировал реки Амур и Уссури.

Но в тылу войск остались действующие, хотя и блокированные, укрепленные районы с крупными гарнизонами. «При малейшем замедлении темпа операции они могут перейти от пассивной обороны к активным действиям и стать очень опасными…»

Размышления главнокомандующего прервал уполномоченный Комитета Обороны.

— Простите, Александр Михайлович, я не помешал вам? — извинился он, входя в кабинет.

— Нет, нет! Наоборот! — поднялся ему навстречу маршал.

— Наоборот тоже не может быть, — пошутил уполномоченный. — Я зашел проститься. Через час вылетаю в Москву. Новость хочу сообщить. Я из крайкома. Связывался с Москвой. Японское правительство заявило о готовности капитулировать, но при условии сохранения прерогатив их монарха. Согласованный ответ союзников: капитуляция без всяких условий.

— Правильно! — подтвердил Главнокомандующий. — Они уже на полпути к благоразумию, которое им предлагали миром.

— Вам начальник Генштаба передал: при отказе от безусловной капитуляции Тихоокеанскому флоту быть в готовности к переброске и поддержке десантов в собственно Японию.

— Слушаюсь!

— И еще новость, — сказал уполномоченный. — Американцы сбросили вторую атомную бомбу на Нагасаки.

— Это ни к чему! — недовольно заметил Главнокомандующий. — Зачем истреблять мирное население и разрушать города? Аграрный городишко на краю страны, никакого военного значения не имеет. Какая цель?

— Военная, авантюристическая, Александр Михайлович! — отозвался уполномоченный. — Предостеречь на будущее кое-кого. Как на фронтах?

— Операция развертывается успешно. Квантунские войска, хотя и оказывают упорное сопротивление, отброшены по всему фронту.

«Чего ж он недоволен?» — подумал уполномоченный и вслух:

— У вас есть сомнения?

— Меня беспокоит бездействие командования Квантунских войск, — после долгого молчания признался маршал. — Армии барона Ямада, кажется, действуют непланомерно, а огрызаются, отбиваются, чего-то выжидая. — Главнокомандующий в раздумье заходил по кабинету. — Растерянность не свойственна барону. Значит, он замышляет какую-то крепкую хитрость. Какую? — остановился он, взглянув на уполномоченного. — Он может применить азбучную тактику: до подхода и перегруппировки стратегических резервов перейти к активной, подвижной обороне. Резервы могут подойти из Японии в Корею только через порты Юки, Расин, Сейсин. Оттуда к фронту только через Чанчунь, Гирин, Муданьцзян. Для этого необходимо до двух суток.

— Значит, нужно не позволить подойти резервам, — заметил уполномоченный. — И не позволять японским войскам закрепляться на промежуточных рубежах; занимать их вместе с ними: авиационными, танковыми десантами…

— Нужна стремительность, в два-три раза выше плановой, — подтвердил маршал.

— А как бы вы, Александр Михайлович, сами поступили в этом случае? — спросил уполномоченный.

Главнокомандующий чуть заметно усмехнулся и подошел к карте.

— Я бы на месте барона Ямада скачком, броском, как угодно отвел войска даже, не на тыловой рубеж к Муданьцзяну, а сразу на рубеж Гирин — Чанчунь — Мукден. Это бы ускорило соединение с резервами, предоставило бы два-три дня для перегруппировки войск и подготовки контрнаступления.

— И вы разрешили бы генералу Ямада это сделать? — удивился уполномоченный.

— Нет! Я не позволил бы это сделать… Да! А ведь, пожалуй, этот вариант заслуживает внимания, но нужна глубокая разведка.

Главнокомандующий снова заходил по кабинету. Интуиция полководца подсказала ему, что генерал Ямада не может пройти мимо такого варианта.

— Что доложить Комитету Обороны? — взглянув на часы, спросил уполномоченный.

— То, что вам известно, и добавьте, что в силу настоятельной необходимости темп операции будет удвоен. Для Ставки возьмите мерилом Муданьцзян. По плану он должен быть взят на восемнадцатый день, а возьмем… — маршал на мгновение взглянул на карту, словно проверяя свои расчеты, и заключил: — на восьмой день. Кольцо сомкнется вокруг Квантунской армии двадцатого-двадцать второго августа.

«Ямаде надо закрыть пути подвода резервов, — думал Главнокомандующий, проводив уполномоченного. — Нужно рассекать Квантунские войска. Пока Ямада задумает начать решительные действия, у него не должно быть фронтов, армий, дивизий, а блуждающие по тайге неуправляемые группы войск, без общей цели, задачи и руководства…»

Маршал позвонил. В кабинете появился полковник Курочкин.

— Пригласите начальника штаба, — приказал Главнокомандующий.

— Он на прямом проводе с Забайкальским фронтом, товарищ маршал! — доложил полковник.

— Запишите вы!.. Командующему Тихоокеанским флотом адмиралу Юмашеву. Для обеспечения успешного развития наступления сухопутных войск приказываю: флоту овладеть в Северной Корее портами, занятыми японцами: Юки, Сейсин, Расин, а также военно-морскими базами противника на Сахалине и Курильских островах. Быть в готовности к переброске и поддержке десантов в собственно Японию… Записали? Доложите члену Военного Совета и передайте начальнику штаба. Ко мне пригласите начальника разведывательного отдела.

* * *

Часом позже полковника Курочкина вызвал начальник разведывательного отдела.

— Виктор Захарович, как обстоят дела с подготовкой стратегической разведки? — обеспокоенно спросил он.

— Все готово! — доложил Курочкин.

— Необходимо в ближайшие дни установить, какие резервы и откуда подтянуты к Муданьцзяну и Гирину. Второе, возможен стратегический отвод японских войск на рубеж Гирин, Чанчунь, Мукден. Необходимо установить начало его. Это послужит сигналом для выброски в этих районах наших десантных войск, чтобы помешать противнику закрепиться на этом рубеже. На мой взгляд, лучше всего это установить в Харбине. Через него проходят магистральные коммуникации.

В эту же ночь полковник Курочкин специальным самолетом вылетел в Уссурийск.

10

Бушующее пламя шло по тайге не стеной, а блуждало по густо поросшим хребтам, выгоняя укрывшиеся в сопках японские войска под пули частей генерала Савельева. Словно перекаленные орехи, лопались доты, взбрасывая в воздух столбы земли и глыбы бетона. Добираясь к падям, огонь яростно шипел и умирал. В воздухе стоял ни с чем не сравнимый запах гари, паленого мяса, взрывов и раскаленного металла.

Перед утром огонь окружил станцию Пограничную. Было видно, как по улицам метались жители, японские солдаты, одичалые животные.

Когда подполковник Свирин хотел уже бросить полк в атаку, с охваченных огнем сопок к станции ринулись чьи-то цепи. Японцы открыли по ним беспорядочный огонь: стреляли пулеметы, артиллерийские орудия, танки.

— Ни черта не пойму! — изумленно воскликнул подполковник Свирин, не отнимая от глаз бинокля. — Форма вроде не наша. Китайские партизаны, что ли?

— Это не китайцы, — возразил заместитель по политчасти. — Да и огня они не ведут. Видишь, винтовки вверх подняли…

— Белогвардейцы! Ей-богу, белогвардейцы! — воскликнул командир танкового батальона.

— Кто бы там ни был, а эта кутерьма поможет нам, — довольно заметил Свирин. — Танкист, сади мой резерв на танки и поддай жару! Не буду ожидать рассвета: грешно!

— Орлики! — прогудел в микрофон рации командир батальона. — Красавчиков хозяина на спину — и в гости!

* * *

— Главные силы Отдельной Приморской армии 9 августа в четыре часа тридцать минут по дальневосточному времени пересекли на всем фронте границу Маньчжурии и вошли в соприкосновение с частями Третьей и Пятой армий Первого Квантунского фронта, — медленно читал начальник штаба армии оперативную сводку. — Сломив упорное сопротивление противника, войска армии прорвали Первую и Вторую линии железобетонных укреплений и к исходу дня продвинулись на пятнадцать — двадцать километров. Войсками захвачены три сильно укрепленных туннеля на Китайско-Восточной железной дороге в полной исправности и населенные пункты: Баньцзехэ, Чангулин, Новоселовка, Дуннин. Передовые части и танковые десанты завязали бой на подступах к Лишучженю, Мулину. Захвачены трофеи: складов с вооружением, боеприпасами и обмундированием двенадцать, танков шестьдесят три, орудий и минометов…

— Ясно! — прервал генерал Савельев, переглянувшись с членом Военного Совета.

— Здесь еще о потерях и о пленных, — заторопился начальник штаба.

Савельев понимающе закивал головой и раздельно проговорил:

— От пункта «Передовые части» и все ниже зачеркните.

Начальник штаба недоуменно смотрел то на командарма, то на генерала Смолянинова.

— Под Мулином и Лишучженем не наши части завязали бой, а им навязали его, и они сейчас пока еще в тылу японцев, — пояснил Савельев.

— Но они возьмут Мулин…

— Тогда и доложим, — прервал Савельев. — Во-вторых, о трофеях говорить рано: необходимо уточнить и определить пригодность. А то на бумаге будут трофеи, а в действительности они смешаны с землей и пеплом.

— Допишите, — вмешался Смолянинов. — В боях отличились дивизия полковника Орехова, полк подполковника Свирина, разведывательно-штурмовые отряды офицеров Ганина, Бурлова, Соболева, Рощина. Составьте представление о присвоении посмертно звания Героя Советского Союза капитану Козыреву.

В комнату вошел адъютант Савельева.

— Санитарный самолет за телом Николая Константиновича, — доложил он.

— Офицерский эскорт выстроен? — тихо спросил Савельев.

— Так точно!

— Идите! — приказал командарм начальнику штаба и адъютанту. Помолчав, упавшим голосом проговорил: — Виктор Борисович, иди один. Не хватит у меня выдержки спокойно проводить в последний путь… Я уже с ним попрощался… Бой в Крыму, все в дыму… — задумчиво проговорил он и отвернулся к окну.

Не успел выйти член Военного Совета, как дверь снова скрипнула.

— Слушаю, — проговорил Савельев, не поворачиваясь.

— Старшина медслужбы…

От этого голоса командарм вздрогнул и побледнел.

— Зина?! — с испугом и изумлением воскликнул он. Георгий Владимирович подбежал к вытянувшейся во фронт дочери и поцеловал в лоб.

— Пап, — воскликнула Зина. — Папка мой хороший!

— Сорванец… сорванец, — растерянно твердил Савельев, рассматривая дочь. Лицо его хмурилось. — Почему ты здесь? — уже строго спросил он. — Как ты попала сюда?

— На санитарном самолете, товарищ командующий, — ответила Зина.

— А в самолет как попала?

— Мне приказали… Ну не приказали…

— Ты в армейском госпитале? — все больше изумлялся Георгий Владимирович.

— Так точно… Со вчерашнего дня. Меня перевели… Ну не перевели…

— Негодная девчонка! Мать знает?

— Не хмурься, папа! Знает… тебе же нужен медицинский надзор, она со мной и согласилась. А как узнали о смерти Николая Константиновича, то и совсем… — Зина умолкла.

— Что? Что совсем? — забеспокоился Савельев.

— Расхворалась…

— Значит ты ей больше нужна!

— Мама и слышать об этом не хочет. Ты же знаешь, папа.

— Что же мне с тобой делать? — привлекая дочь к себе, недоуменно пожал он плечами.

— Папа, — подняла Зина глаза на отца. — Ты не знаешь, где сейчас Вячеслав? Там страшно?

— Вот из-за этого ты и прилетела? — ревниво пробурчал Савельев. — Сейчас же убирайся в армейский госпиталь и без моего разрешения не высовывай оттуда и носа. А начальника я постараюсь…

— Ты ничего не сделаешь, папа! — испуганно прервала Зина. — Я все сама… Я хочу быть там, где все Не нужно, не нужно, папа, — прижавшись к отцу щекой, прошептала она.

* * *

У приземлившегося на окраине Новоселовки самолета, на зеленой лужайке, рядом стояли санитарные носилки. Возле них возвышалась горка цветов, пахнувших лугами и полями далекой Родины. Воздух, пропитанный гарью, рвал марш Шопена. Обнажив головы, неподвижно стояли шеренги солдат, у изголовья носилок по обе стороны застыл офицерский эскорт.

В толпе, недалеко от носилок, стояла Клавдия Огурцова. Ее лицо было бледно, в больших круглых глазах застыл ужас.

Клавдия прилетела вместе с Зиной. Не дождавшись ее у штаба, Огурцова направилась к самолету, куда уже перенесли тела Николаенко и Сергеевой. Пробившись вперед, она взглянула на носилки и тихо вскрикнула. Клавдия узнала Валю, хотя смерть сильно изменила ее лицо. Оно застыло, искаженное болезненной гримасой, с чуть обнаженными стиснутыми зубами. «Валя! Валя! — чувствуя охвативший ее ужас, шептала Огурцова. — Убили!.. Здесь убили… Какая страшная…»

Клавдия поспешно отошла от носилок, поеживаясь от внутреннего озноба. Там, в госпитале, медленные фиксируемые в картотеке истории болезни, шаги приближающейся смерти казались закономерными. И сама смерть не вызывала леденящих чувств, так как ее предвидели, с ней боролись, но не всегда побеждали. Перед этими угасающими жизнями Клавдия не ощущала душевной или физической подавленности. Сейчас же Огурцова увидела обезображенную смертью бывшую свою подругу. Ее иссиня-бледное, с запавшими глазами лицо неотступно стояло перед взором. Возможно, так же смерть надвинется и на нее…

Клавдия испуганно взглянула на безмолвные враждебные вершины сопок и попятилась к самолету. Вдруг она увидела Рощина. Он стоял поодаль от носилок, опершись на крыло самолета. Его взгляд неподвижно остановился на Сергеевой. Он остался в том же положении и после того, как носилки погрузили в самолет.

Огурцова подошла к майору и тихо тронула за рукав.

— А Клава, — вяло проговорил Рощин, словно они только что виделись. — Вы что здесь делаете? — после небольшой паузы спросил он.

Клавдия поняла, что Рощину не нужен ее ответ, и промолчала. Постояв еще некоторое время, словно собираясь с мыслями, Рощин обернулся к Огурцовой.

— Вы как сюда попали? — снова спросил он.

— Прилетела этим самолетом.

— И снова улетаете?

— Да, — тихо ответила Клавдия.

— Тогда прощай, Клава, — заторопился он, взглянув на часы. — Наших разведчиков видели?

— Никого я не видела, — проговорила Клавдия, глядя в глаза Рощину. — Не хочешь и минуты поговорить? — дрогнувшими губами спросила она.

— В разведку ухожу, — виновато проговорил майор.

— В разведку? — тревожно переспросила Огурцова, подняв на него влажные глаза. — A-а, холодно! — вздрогнула она всем телом. И вдруг, рыдающе всхлипнув, зашептала торопливо, сбивчиво: — Анатолий, ты прости… Я знаю, тебе тяжело… Не убивайся так… Ничего не поправишь, только себе навредишь… Какой бы ты ни был… Ох, да что же это со мной? — провела она рукой по бледному лицу.

— Успокойся, Клава, — хмуро проговорил Рощин, пожимая ее руки. — Со мной до смерти ничего не случится, — жалко усмехнулся он.

Клавдия видела, как Рощин подошел к стоявшей на дороге танкетке и вспрыгнул на ее башню. Оглянувшись на самолет, он скрылся в люке. О ней он, казалось, уже забыл.

«Объяснилась второй раз», — горько подумала Клавдия, провожая взглядом катившийся по дороге клуб пыли.

Глава пятая

1

На заре, 11 августа подразделения полковника Орехова начали наступление на Мулин. По Чангулинскому урочищу к этому городу проходит только одна дорога: узкий, избитый проселок с бесчисленными ветхими мостами, которые японцы успели взорвать или минировать. Оставив проселок в стороне, полковник двинул части дивизии тремя боевыми колоннами по тайге. Вместе со стрелковыми подразделениями шла полковая дивизионная и армейская артиллерия. Впереди двигался приданный танковый батальон с десантом в полторы сотни бойцов.

Батальон с ходу прорвался на правый берег реки Хадахэ и вышел к Мулину. Но здесь он напоролся на шквальный огонь японцев. Впереди, по Мулинскому хребту, сопки брызнули огнем, несмолкаемым грохотом и треском. Сейчас же позади гулко прокатился взрыв, подняв к небу развороченные опоры моста, комья земли, тучи пыли и черного дыма. Десант оказался замкнутым на четырехкилометровом клочке междуречья: впереди — укрепления и река Мулинхэ, позади — взорванный через Хадахэ мост, по сторонам — стиснутая сопками, не проходимая для танков, заболоченная долина.

Облако едкого дыма и пыли накатилось на дорогу и скрыло колонну. Бойцы десанта горохом посыпались с брони и залегли длинной цепью в кюветах по обе стороны дороги. Прикрывая стрелков, танковый батальон наскоро перестроился и занял круговую оборону. Не успело растаять облако пыли, зашлепали о неподатливую броню танков японские снаряды, брызнули искрами бронебойные пули. Слева, в болотных зарослях, показались цепи японцев. Они наступали, прикрываясь выступавшими кочками, вымахавшей по пояс осокой, редкими бугорками. С хребта Их прикрывали ураганным огнем.

Из-за небольшого пригорка на рысях выскочили два расчета, выкатывая противотанковые орудия на прямую наводку.

Головной танк обеспокоенно повел стальным хоботом в сторону пригорка и дважды густо и угрожающе рявкнул соткой. К японским позициям метнулась черная тень, огненный вихрь расшвырял по сторонам обломки орудий и боевые расчеты.

Десант не отвечал ни единым выстрелом: по цепи прокатилось:

— Подпустить на сто метров!

Молчали и танки. Только орудие командирского танка неторопливо ухало по амбразурам дотов.

Японские цепи подползли к расчищенной придорожной охранной полосе. Низко пригибаясь, они ринулись к дороге. Уже хорошо были видны осатанелые, с диким оскалом лица солдат, выпученные немигающие глаза. Кто-то не выдержал, вспрыгнул на колени и, взмахнув гранатой, отвел душу высоко и зло: «А-а-а, м-а-ть…» За разрывом не долетевшей к японцам гранаты воздух разорвал оглушительный грохот, в гуще наступающих цепей взметнулись огненно-бурые столбы разрывов фугасных гранат.

Бежавший впереди офицер, словно в безумной пляске, высоко подпрыгнул с поднятой шашкой, широко взмахнул руками и опрокинулся навзничь. В воздухе холодно блеснул его далеко отброшенный меч.

Шеренги японцев быстро редели, но из болотных зарослей появлялись свежие цепи и с прежним упорством бросались вперед.

В это время передовые подразделения дивизии пробились сквозь тайгу и подошли к левому берегу Хадахэ. В долине междуречья шел бой… Оглушительный грохот сотрясал тайгу, огненные вспышки рвали повисшую в воздухе черную пелену смрада, бурое пламя металось по зарослям. Лавируя между огненным частоколом, с двух сторон к десанту подбирались японцы. Из-за Мулинского перевала выползло около десятка тяжелых танков и с места открыли огонь по колонне десанта.

Приказав командиру правофлангового полка «пугнуть японские танки» и выдвинув один батальон к десанту, Орехов задержал основные силы на левом берегу.

Противник, словно бы ожидая дивизию в гости, вяло обстреливал переправу из-за ближнего гребня минометами. Эта пассивность показалась Орехову подозрительной.

— Что-то не нравится мне японское гостеприимство, — пробурчал он, ощупывая стереотрубой Мулинский хребет. — Траншеи по гребню свежие… Да и ночная разведка донесла: в районе Мулина значительные силы японцев.

— У него здесь только в УРе сто шестьдесят стволов, — подтвердил командующий артиллерией дивизии, подбирая ориентиры и промеривая между ними углы. А работает десяток всего. Как бы не задумали какую ловушку.

Почти бесшумно со стороны Мулина вынырнула тройка разведчиков «Ида-1». Они описали широкий круг над рекой и скрылись в направлении Лишучженя.

— Артиллерию, кроме батальонной, до особого распоряжения не переправлять, — приказал Орехов командующему артиллерией. — Пусть займет позиции на этом берегу. И поторопите стрелковые полки с переправой.

В это время начальник связи подал комдиву переданное открытым текстом предупреждение штаба армии:

«На Мулинско-Лишучженьском направлении противник ввел в бой свежую резервную дивизию „Каменное сердце“, которой командует генерал-лейтенант Масадзи».

Шифром командующий армией приказал полковнику Орехову захватить на правом берегу Хадахэ плацдарм и удерживать его до подхода главных сил. Сообщив, что для поддержки маневра дивизии выделена группа бомбардировщиков, Савельев посоветовал при вызове их для удара обозначать свой передний край и расположение войск разноцветными ракетами.

К этому времени оба полка уже успели переправиться и развернуться боевым порядком для удара по Мулину.

— Будем наступать! — взглянув на своего начальника политотдела, заключил Орехов.

— Да, следует проверить «Каменное сердце», тем более, что менять маневр уже поздно, — согласился тот. — Теперь вырываться на Мулинский хребет, остановить подразделения в долине — верное поражение.

То ли Масадзи возмутило предупреждение штаба армии, то ли его подвела собственная авиаразведка, но дивизия «Каменное сердце» открыла шквальный огонь еще до подхода ореховских полков на дистанцию прицельного выстрела. Стреляли укрепления, полевые орудия и минометы, вслепую стрекотали пулеметы. Лавина смертоносного металла обрушилась в русло Хадахэ, подняв речушку на воздух.

— Плохо японская авиация разведала, — заметил Орехов, взглянув на часы. — Да и нервы, видимо, пошаливают у господина Масадзи.

— Разрешите сделать налет по площади за перевалом? — нетерпеливо пританцовывая на месте, предложил командующий артиллерией. — Половину заставлю замолчать.

— Для этого мы вызовем авиаторов, — ответил Орехов, придвигаясь к радиостанции. — Вы поберегите боеприпасы для отражения атаки.

— Вы ожидаете контрудар?

Но командующий артиллерией так и не закончил фразу. Слева и справа, на удалении четырех-пяти километров друг от друга, из сопок выползли танки, за ними показалась пехота. Японцы охватывали переправившиеся полки полукольцом, стремясь отрезать им путь отхода. Когда фланговые группы уже почти достигли берега, из-за Мулинского перевала вынырнуло до батальона танков с пехотным десантом. Они шли развернутым строем, ведя огонь на ходу. С сопок желтоватыми шарами следом скатывалась японская пехота.

— Теперь ваша очередь, — спокойно проговорил. Орехов, взглянув на командующего артиллерией.

— Лена!.. Амур!.. Енисей!.. — выкрикнул в микрофон рации артиллерист, не отрывая подрагивающего руке бинокля от глаз. — У-у-ра-ган! — рявкнул он. — Ишь чего учинили: каменное сердце!

Вырвавшийся из-за сопок грохот встряхнул землю и, прокатившись над рекой, огненным смерчем обрушился на японцев. За пеленой густого дыма было видно, как после первых залпов изломался танковый строй, повалились передние шеренги.

— Прибавь!.. Поддай! — кричал командующий артиллерией, гвоздя кулаком в бруствер окопа и притопывая ногами.

Блокированный в междуречье танковый батальон двинулся к идущим с мулинского перевала японским танкам.

— В атаку не подниматься!.. В атаку не подниматься!.. — стараясь пересилить гул, кричал полковник Орехов в трубку радиостанции. — Вызываю девятку, вызываю девятку! — предупредил он о вызове бомбардировщиков.

Неожиданно за Мулинским перевалом раздался сильный взрыв, заглушивший на мгновение артиллерийскую перепалку. По гребню стеною встали разрывы снарядов, выдвинувшиеся на перевал свежие японские цепи приостановились, смешались и в панике побежали назад.

— Кто приказал перенести огонь? — сердито, выкрикнул Орехов, потянув за рукав пританцовывавшего около радиста командующего артиллерией. Но взглянув на его ошеломленное лицо, комдив понял, что ошибся. На хребет медленно выполз танк и, словно изумленный баталией в долине, остановился. На нем, не замечая пуль, около башни стоял офицер.

— Свирин! — вскрикнул начальник политотдела, опуская бинокль.

— Орел! — восхищенно выдохнул командующий артиллерией.

— Этот орел после войны отсидит десять суток под арестом! — проговорил Орехов, пряча глаза от иронического взгляда начальника политотдела.

* * *

Генерал Сато находился на командном пункте дивизии «Каменное сердце». Командующего беспокоил исход сражения. От него зависела судьба не только армии, но всего Первого фронта. Мулинско-Муданьцзянское направление являлось воротами к стратегическим районам Маньчжурии. Третьи сутки, неся колоссальные потери, его армия отходила вглубь Маньчжурии. Этот отход не был подчинен никакому общему замыслу и походил на паническое бегство. Не имея перед собой цели, командиры соединений под натиском русских отводили свои войска по случайным направлениям и маршрутам. Оставляемые для прикрытия заслоны гибли до последнего солдата или оставались в тылу советских войск. Штаб фронта упорно молчал, связь с соединениями армии нарушилась. К исходу 10 августа части армии перемешались, и ни один командир дивизии не мог точно доложить о месте и состоянии своих войск.

Поняв безумство этого «маневра обреченности», Сато решил действовать на свой риск. Чтобы вывести армию из-под удара советских войск и подчинить ее действия какому-то плану, в ночь на 11 августа генерал двинул предназначавшуюся для вступления во Владивосток дивизию «Каменное сердце» на заранее подготовленный по берегу Хадахэ Мулинско-Лишучженьский рубеж обороны. На нем Сато решил ценою императорской дивизии задержать противника на несколько дней, чтобы стянуть силы и подготовиться для контрманевра. По данным разведки, подход советских войск к этому рубежу можно было ожидать не ранее 12 августа, но уже с рассветом 11 августа командир дивизии «Каменное сердце» генерал Масадзи донес, что его войска не успели выйти на рубеж реки Хадахэ и вынуждены были вступить в бой с русскими танковыми десантами на линии Мацяохэ, Мулин, Лишучжень.

— Откуда они могли там взяться? — выкрикнул Сато, забарабанив в приливе негодования кулаками по столу.

Не спавший все эти ночи начальник штаба генерал-майор Ковагоя тупо смотрел воспаленными глазами на своего командующего. Его мучил тот же вопрос. От Мулина до Муданьцзяна всего восемьдесят километров. При таком темпе продвижения уже через пару дней русских можно ожидать под Муданьцзяном.

— О-о, небо! — непроизвольно выдохнул генерал Ковагоя, напуганный собственной логикой. «Он совершенно потерял самообладание», — недовольно подумал Сато.

— Я выеду к генералу Масадзи, — проговорил командующий, складывая карту. — Немедленно направьте в район Мулина и Лишучженя авиаразведку… Сейчас примите ванну и ложитесь отдыхать… Результаты разведки прикажите доложить мне по радио на командный пункт дивизии…

Когда генерал Сато уже сел в машину, к нему подбежал запыленный и измятый офицер штаба фронта и подал весьма срочный пакет. Не оставляя машины, Сато вскрыл конверт. В нем оказался оперативный приказ фронта:

«Командующему Пятой армией к исходу 11 августа отвести войска на тыловой оборонительный рубеж по берегу реки Муданьцзян. На этом рубеже закрепиться и жесткой обороной остановить противника. Передовые отряды по одному полку с артиллерией и танками от каждой дивизии иметь на рубеже Лишучжень, Мулин, Мацяохэ, Цзюдуннин».

Приказ фронта обрадовал Сато. В нем чувствовалось стремление подчинить действия войск единой цели. Потеряв территорию, они могут возвратить инициативу. Командующего даже не огорчило то, что вместо передовых отрядов он выдвинул лучшую дивизию. От ее стойкости зависит успех всей операции.

Не отдав никаких дополнительных распоряжений, Сато выехал в Мулин. На половине пути ему встретились отходящие войска. Они следовали в беспорядке вдоль железной дороги, по шоссе. Перемещались автомашины, люди, повозки, орудия. Никто из солдат и унтер-офицеров не мог ему доложить, где их командиры.

На командный пункт дивизии «Каменное сердце» Сато попал в тот момент, когда генерал Масадзи с несколько озадаченным видом вертел в руках радиоперехват предупреждения штаба генерала Савельева.

Скользнув взглядом по тексту, командующий поднял сверкнувшие глаза на командира дивизии.

— Выдача оперативного замысла противнику является предательством, — со сдерживаемой яростью проговорил он.

Масадзи, словно от пощечины, вздернул головой и на какое-то время закрыл глаза.

— Я не могу больше командовать дивизией…

— Генерал Масадзи, вы не имеете права оставлять ее сейчас, — уже угрожающе проговорил Сато, изорвав радиоперехват на мелкие куски. — В каких районах ваши войска вошли в соприкосновение с частями противника?

Командир дивизии молча подал ему переданные из штаба армии сведения авиаразведки: «Противник крупными силами форсирует Хадахэ в квадрате 1842, 2242, Мулинхэ — 9628», — прочел Сато.

— На флангах?

— Противник остановлен на рубеже Мацяохэ Сто двадцать четвертой дивизией.

— Что предпринято?

— Обстреливаю переправы, части готовятся к контрудару…

— Немедленно ураганный огонь и вперед! — выкрикнул Сато. — Контрудар нанести флангами, переправившегося противника уничтожить. Здесь, здесь, здесь! — тыкал он пальцем в карту.

Огневой налет продолжался двадцать минут. К удивлению обоих генералов, русские почти не отвечали на него. Это обычно бывает в двух случаях: либо противник застигнут врасплох и подавлен, либо огонь не приносит ему вреда. Возлагая надежды на первое, командующий приказал бросить на фланги по усиленному полку с танками. Но, как только части пошли на сближение с русскими, двухъярусный бетонный каземат командного пункта дивизии слегка вздрогнул и загудел. Из долины, в которой только что скрылись войска, словно из кратера вулкана, вырвался угрожающий гул и густые тучи дыма.

Поняв, что судьба уготовила ему худшее, Сато приказал бросить в бой сосредоточенный на восточной окраине Мулина дивизионный резерв.

— Разрешите взорвать мост через Мулинхэ? — обратился к командующему генерал Масадзи. — Это сделает войска более стойкими.

Сато утвердительно кивнул головой. Адъютант командира дивизии поклонился и быстро вышел из каземата. В это время случилось что-то необъяснимое. Из тыла в Мулин ворвались, точно выросшие из-под земли, тяжелые советские танки и густые цепи пехоты. Ведя на ходу огонь, они устремились к перевалу. Вышедший на хребет резерв заметался между двумя стенами огня и ринулся к мосту через Мулинхэ.

Сато был ошеломлен. Его сознание отказывалось понять происходящее.

— Советские танки! — невольно выдохнул он. — У вас в тылу советские танки! Куда смотрели ваши войска? — в полном негодовании закричал генерал.

Но вместо ответа глухо, словно в бочке, раздался выстрел. Оглянувшись, Сато увидел повалившегося на стол командира дивизии «Каменное сердце» генерала Масадзи. В руках у него дымился пистолет, со стола сбегали струйки крови.

Внизу, против командного пункта дивизии, стояла грузовая автомашина. В ее кузове виднелись затянутые брезентом ящики со взрывчаткой. В ближайший из них от кабины был вставлен взрыватель. От его предохранителя к шоферу тянулся проволочный шнур. У машины — полуторатонной бомбы, облокотившись на крыло, стоял щеголеватый капитан в полной парадной форме. Он лениво курил сигарету и безучастно смотрел на мост через реку. Его лицо выражало скуку. Неожиданно по крутому скату высоты сверху скатился адъютант командира дивизии «Каменное сердце». Он приблизился к стоявшему все так же неподвижно офицеру, тронул его за плечо и молча кивнул головой. Не проронив ни слова, офицер медленно натянул кожаные перчатки, бросил окурок и забрался в кабину.

— Спокойной смерти! — проговорил адъютант, низко кланяясь.

Офицер тронул машину и, набрав бешеную скорость, ринулся к мосту.

* * *

Захватив Пограничную, две сотни пленных и сдавшийся без боя батальон лейб-гвардии генерала У Пейфу, полк Свирина весь день и следующую ночь преследовал отступающие на Мулин остатки двух полков Сто двадцать четвертой дивизии. Японцы отходили быстро, прикрываясь на всех выгодных рубежах маньчжурскими отрядами, подпертыми с тыла заградительными командами смертников. Главную группировку отступающих полк настиг только на рубеже Мацяохэ — Сочинцзы.

В первой же атаке полк Свирина потерял два танка, полсотни бойцов и вклинился в оборону противника всего на двести-триста метров. Взорвав два моста через глубокие овраги и выставив вдоль единственной шоссейной дороги дивизион горных орудий, японцы оборонялись отчаянно, огонь вели с дальних дистанций и прицельно, избегая ближнего боя и рукопашной.

Свирин понял, что без больших потерь взять Мацяохэ в лоб не удастся. Обругав японцев «пройдохами, трусами и самураями», подполковник оставил под Мацяохэ один батальон для демонстрации, с остальным составом полка и танковым батальоном перевалил через километровой горный массив Иояньшань и вышел в тыл Мацяохской обороне. С перевала хорошо были видны японские траншеи, бетонированный эскарп, артиллерийские окопы и даже засевшие в оврагах солдаты-истребители. На позициях творилась суматоха, по дороге к станции Сочинцзы, прячась за насыпью железной дороги, спешно отходили пехота и танки.

— Разгадали, самурайские души! — рассмеялся Свирин, словно бы он играл с японцами в какую-то веселую игру. — Это все из-за твоих громыхал! — недовольно заметил он командиру танкового батальона.

— Начинай, не уйдут: догоню, отозвался танкист. — Если только не успеют уйти за Мулинхэ и взорвать мосты.

Подполковник хотел ударить по Мацяохэ всеми силами, но в это время со стороны Мулина докатилась густая артиллерийская канонада.

— Японцы бьют, — прислушиваясь, проговорил Свирин. — Не иначе нашу дивизию встречают.

— Крепко гвоздят, — казалось с завистью отозвался танкист. — Зато мы этот батальон добьем, — с ехидцей добавил он, бросив быстрый взгляд на Свирина.

— Знаю, что делаю! — вдруг рассердился подполковник. — Не батальон, а станция Сочинцзы важна с ее укреплениями… A-а, черт! Оставляй, танкист, мне одну роту, на остальных забирай второй батальон и дуйте с комбатом в Мулин!

— Это дело! — оживился танкист. — Орлики! Слушай команду.

Перегруппировав подразделения, Свирин подал сигнал оставленному с фронта под Мацяохэ батальону. Рота танков ринулась вниз к японским позициям. Бой был короткий, но жаркий. Японцы дрались насмерть. Не выдержав удара, начали беспорядочно отходить на Сочинцзы. На позициях осталась вся артиллерия, в городке — полторы сотни раненых, штабные автомашины и восемнадцать танков, с выведенными на броне иероглифами: «Вперед — на Урал!»

* * *

Из Новоселовки Рощин выехал на разведку маршрута к Мулину для средней и тяжелой армейской артиллерии. Майор за последние двое суток почти не спал и сейчас время от времени устало ронял голову — «клевал носом». Ему не мог помешать даже отчаянный лязг гусениц танка. Ударяясь головой о магазин пулемета, Рощин тяжело поднимал веки. Крепко стискивая зубы, встряхивал головой и покрасневшими глазами взглядывал в смотровую щель на рябившую дорогу.

В стальной утробе танка было душно, пахло бензином, густая пыль ела глаза. Изредка майор становился на сиденье, высовывался из люка и подставлял лицо свежему ветерку. В его голове царил полусонный сумбур, виски тяжело давила последняя кошмарная ночь. «Юридически Бурлов прав. (Слово какое-то гаденькое!) Этаким послушным мальчиком уселся под арест, снял охрану… Что если бы я был на месте Бурлова? Вышел бы тарарам, но Николаенко и Валя остались бы живы…»

Майор поскрипывал зубами и тряс головой, готовый вот-вот забарабанить ею о броню танка.

— Подлецы! — вдруг выругался он вслух. — Из трупов завал сделали.

Дорогу перекрывали сваленные кучей трупы японских солдат. Под ними виднелись ящики со взрывчаткой.

— Товарищ майор, вот там, справа, вроде колея, — подсказал водитель.

Рощин припал к пулемету и дал короткую очередь. Раздался взрыв. В воздух вместе с землей взлетели брызги металла и градом зашлепали по броне.

— Видел! Противотанковые мины заложены, — проговорил майор, всматриваясь в дорогу. — По обочине пробуй протиснуться…

На станции Силиньхэ около пакгаузов разместились тылы свиринского полка. Чадили кухни, вдоль колонны автомашин сновали бойцы с ведрами, котелками. На лужайке, около палатки с красным крестом на фанерном щитке, сидели и лежали раненые.

Умывшись холодной водой и узнав от интенданта, что полк ведет бой под Мацяохэ, Рощин свернул на мулинское шоссе.

В Мацяохэ майор попал, когда над японскими позициями еще стоял смрад, на берегу речушки дымили загоревшиеся от мин ветхие, постройки японских казарм. За военным городком на мосту стоял, завалившись на правую сторону «КВ[23]». Человек тридцать солдат подводили под просевшую гусеницу опору из шпал. К остановившейся танкетке бегом направился офицер. Майор узнал Свирина.

— Рощин! — обрадовался подполковник. — Ты куда наступаешь?

— Маршрут для артиллерии к Мулину разведываю.

— Слушай, дружище! Минут сорок тому назад отправил на Мулин танки и батальон… Слышишь, как там гвоздят? Обходи танк, твоя красавица проскользнет, и давай аллюр три креста к Мулину. Я наверху устроюсь.

Танковый десант догнали под Мулином. Взобравшись на перевал, командир батальона и танкист о чем-то горячо спорили.

— Вперед! — крикнул им на ходу Свирин и погрозил кулаком.

Позади раздался тяжелый лязг гусениц. Его расслышал даже Рощин внутри танкетки.

— Жми, а то раздавят! — крикнул майор водителю.

Выскочив к мосту, Рощин увидел на противоположном берегу несшийся на бешеной скорости грузовик. Сорванный порывом воздуха брезент открыл белевшие в кузове ящики.

— Врешь, не выйдет! — зло выкрикнул майор, разгадав намерение японца. Припав к пулемету, Рощин застрочил длинной очередью. Грузовик вильнул из стороны в сторону и на — полном ходу сунулся в кювет. И сейчас же страшный грохот покрыл гул боя, горячий вихрь сдунул в воду бежавших по мосту солдат.

Танковый десант ворвался в город на полном ходу, ведя ошеломляющий огонь.

— Давай к перевалу, майор! — надув жилы, заорал в открытый люк Свирин.

Он видел, как ринувшиеся с хребта к реке обезумевшие японцы вот-вот сомнут его цепи…

* * *

В полдень подполковник появился в небольшом кирпичном доме, где разместился штаб дивизии.

Цел? — поднялся ему навстречу полковник Орехов. — Молодец! Да… За удар по Мулину хвалю, а за браваду на перевале придется не представлять к награде.

— Какая бравада? — удивился Свирин.

— Прогулочка на танке под пулями, — едко напомнил Орехов.

— И вы так думаете? — взглянул подполковник на начальника политотдела.

— Послушаю, — неопределенно пожал тот плечами.

— Да из этой жаровни с крышкой я бы ни черта не увидел! — воскликнул Свирин. — Полк пошел в атаку, а я бы залез в танк.

— Не полк, а батальон, — спокойно возразил Орехов.

— Ну батальон… Я с ним, я и командую, — и, хмуро взглянув на командира дивизии, добавил: — На хребет лез не за орденом и в танк из-за него прятаться не буду, но если заслужил, подавай!

— Вот это верно! — заключил начальник политотдела. — Будем считать инцидент исчерпанным? — взглянул он на Орехова. — Этот без дела под пули не полезет.

— Да ну его к черту! — рассердился комдив. — Солдат учим, а сами лезем…

— Иногда нужно, — заметил начальник политотдела.

— Следующий раз посажу под арест, — заверил Орехов. — Докладывай, Какие потери…

2

— Мы должны знать, мадам Тураева, каждый шаг генерала Кислицына и всего белоэмигрантского центра, — сказал Маедо, листая бумаги. Остановившись на оперативной сводке, капитан слегка отодвинул папку и, не глядя на Веронику, продолжал: — После некоторых известных нам акций мы не можем доверять не только агентам Кислицына, но и ему самому…

Тураева быстро скользнула взглядом по строкам: «Совершенно секретно. Штаб Квантунской жандармерии. 11 августа. Войска оставили Лишучжень, Мулин, Фудзин, Цикэ. Противник продвинулся на сто-сто пятьдесят километров. Примите срочные меры для уничтожения…»

Ниже текст предусмотрительно закрывала рука Маедо. Тураева была поражена. То, что сообщалось в газетах и даже в кругах эмигрантов, еще оставляло надежды на благополучный исход войны. Но то, что она прочла сейчас, привело ее в ужас. Она слишком хорошо знала Маньчжурию, чтобы не понять бедственности японских войск. Собственно, Тураеву беспокоило не поражение Квантунской армии. Для нее это было совершенно безразлично. Для нее исход войны являлся не психологическим вопросом чести и жизни, а дилеммой существования. Тураева почувствовала, что служивший ей пристанищем атолл ускользает, и она повисает над бездной, пока еще в достаточно широкой петле. Сейчас Вероника убедилась, что петля стягивается, сдавливает тело, горло. В Маньчжурии оставаться она не могла: во-первых, ничего хорошего не предвещал приход советских войск, во-вторых, более страшное, Японская разведка не любит оставлять живых свидетелей, тем более располагающих большой осведомленностью. По этой же причине исключена и возможность выезда за пределы Маньчжурии. Единственная, хотя и призрачная, надежда на жизнь — это выезд в Японию, побег вместе с японцами. Но как это сделать? Если бы достаточно было убить этого капитана, она, не колеблясь, умертвила бы его с проворством рыси, но, может быть, он захватит ее как гейшу? Ее молодое упругое тело может привлечь этого низкорослого редкозубого Юлиня Хатимана[24]. Тураева бросила незаметный взгляд на своего собеседника. Тот не спеша закрыл папку, спрятал ее в сейф и, не глядя на Тураеву, заговорил глухим деревянным голосом:

— В свое время мы оказали некоторым русским большое доверие. Сейчас они много знают и мечтают спекулировать этим. Мечтают в будущем покупать себе жизнь, но они забывают, что их судьба в наших руках. Завтра, мадам Тураева, вы получите от меня некоторые указания…

Вероника откинулась на спинку кресла и облегченно вздохнула. «Значит, еще есть время», — подумала она.

— Вам плохо? — спросил капитан, заметив на ее лице проступившую бледность.

— Последнее время, господин Маедо, нездоровится мне, — вяло проговорила Тураева. — Вы не смогли бы помочь мне попасть на один из курортов Японии? — пристально глядя в глаза капитану, спросила она в свою очередь.

— Для этого нужно много денег, — ответил Маедо и сейчас же добавил: — Но генерал Кислицын, наверно, скоро умрет, вы сможете располагать всеми его ценностями. Тогда, при первой возможности, я смогу вас взять в Японию.

— Но этой возможности может и не представиться? — поняв капитана, спросила Тураева.

— Это будет зависеть от вас.

— Но мне нужна ваша помощь.

— Да, — согласился Маедо. — Я вам скажу, когда это…

Тураева поняла, что разговор окончен. Чувствуя слабость и головокружение, она оставалась еще некоторое время в кресле. Потом медленно встала и направилась к двери.

— Через час здесь будет генерал Исии, — словно извиняясь, проговорил Маедо.

* * *

Начальник Семьсот тридцать первого бактериологического отряда генерал Исии медленно поднялся на второй этаж и прошел в приемную военной миссии. Маедо отвесил короткий поклон и раскрыл перед ним дверь в кабинет начальника. Генерал Янагито вышел из-за стола и почтительно проговорил:

— Прошу, генерал Исии. Через несколько минут будет Хасимото. Он доложит некоторые указания начальника генерального штаба.

Исии не был подвластен военной миссии, хотя его отряд и входил в состав Харбинского гарнизона. Работа бактериологического отряда была известна только генеральному штабу и некоторым высшим чинам Квантунской армии. Но потому, что Исии являлся частым гостем столицы и был вхож даже в августейшие апартаменты, Янагито относился к нему с подчеркнутым вниманием и любезностью. Генерал знал, что бомба «И» — потенциальная сила империи.

На совещание были вызваны начальники особых служб: жандармских управлений, тюрем, эпидемических и бактериологических отрядов и отделений, лагерей военнопленных.

При появлении Исии офицеры встали.

— Прошу, господа, садиться! — тихо проговорил Исии, опускаясь в кресло. Он прикрыл глаза и, казалось, уснул. Его бледное лицо с высоким лбом и резко очерченными скулами дышало жестокостью.

Хасимото появился в кабинете вместе с начальником Квантунской жандармерии. Ответив на общий поклон, он подошел к столу и взглянул на Янагито. Тот чуть заметно кивнул головой.

Генерал Хасимото не стал делать анализ военных действий в Маньчжурии. Он изложил план чрезвычайных мероприятий:

— В настоящей обстановке мы должны быть готовы к суровым испытаниям. Его величеством принято решение оставить без внимания Потсдамскую декларацию и продолжать сопротивление на всех фронтах до почетного мира.

«Зачем излагать такие подробности?» — недовольно подумал Исии, обводя взглядом присутствующих.

— Но, кроме сопротивления армии, необходимо, господа, провести быстрое уничтожение заключенных в лагерях, тюрьмах, всех секретных учреждений, — продолжал Хасимото. — Эта операция должна быть осуществлена в ближайшие два-три дня. Все секретные объекты подготовить к взрыву, архивы уничтожить, документы государственной важности отправить в Токио…

Хасимото выразительно взглянул на Исии, но генерал не заметил его взгляда. Он был погружен в свои мысли:

«Нужны тысячи бомб, тонны бактерий. Необходимо было уже давно сеять смерть, но медлительность армейского командования обрекла отряд на уничтожение…»

— Нужно, генерал Янагито, готовить из русских эмигрантов надежных агентов. Не из тех отбросков, которых рекомендует Кислицын, а из принадлежащих к знатным семьям, которых могли бы счесть истинными патриотами, если они останутся в занятых русскими районах. Таких, как Долгополов, Карцев, Тураева, нужно обезвредить…

Совещание длилось почти до полуночи, и генерал Исии сильно устал. После совещания он тотчас оставил кабинет и спустился вниз. У подъезда обыскал свою машину и направился к ней. Открыв дверцу, Исии удивленно поднял брови и на долю секунды остановился в нерешительности. В машине сидел какой-то штатский. Низко надвинутая на лоб шляпа не позволяла рассмотреть его лицо. Усевшись, Исии недовольно спросил шофера:

— Кто этот господин?

— Это русский офицер, господин генерал, — испуганно доложил шофер. — Для охраны по какому-то случаю. Это приказ господина начальника военной миссии.

— Простите, господин генерал, — заговорил на английском языке незнакомец. — Из лагеря «Хогоин» сбежало пять заключенных. В целях безопасности мне приказано сопровождать вас.

Голос незнакомца показался Исии знакомым.

— В отряд! — приказал Исии шоферу и откинулся на спинку сиденья. «Где я встречал этого субъекта? Он не русский». — Исии резко повернулся к мужчине и всмотрелся в его лицо.

— Ваш шофер знает английский язык? — спросил незнакомец.

— Нет! — машинально ответил Исии.

— Экселенс, вы можете выдать меня, сейчас жандармам, но это сделать никогда не поздно. Я просил бы выслушать меня, — проговорил незнакомец и приподнял шляпу.

В отсветах проникшего с улицы света Исии узнал это бледное самоуверенное лицо.

— Полковник Свенсон! — поразился он.

— Да, полковник Свенсон, — ответил тот.

— Как вы сюда попали? Я просто… — Исии недоуменно развел руками.

Полковника Свенсона он знал хорошо. В последней научной поездке в Америку они часто увлекались беседами о перспективах коммунизма, политике великих стран и будущности бактериологической войны. Восхищенные отзывы этого довольно умного, большой эрудиции полковника, льстили тогда восходящему Исии. «Что ему нужно?» — думал Исии.

Свенсон, словно прочтя его мысли, проговорил:

— Господин Исии, вы немного знаете меня и мой взгляды. За эти годы они не изменились. Простите, не мне вам объяснять, что есть научные открытия, носящие интернациональный характер. В них перестает играть роль мелкое тщеславие: кем они открыты. В них первенствует — для чего они открыты, что их вызвало к жизни? Я думаю, вы не будете возражать против этого? Без этого потеряли бы свое значение величайшие открытия. К таким научным перлам относятся и ваши труды. Хотя ваши открытия принадлежат вашей священной Родине, но в своей сути они антикоммунистические, антирусские. Без этого они теряют свое настоящее значение.

Исии начинал догадываться, к чему клонит Свенсон, но он не чувствовал в душе вражды или возмущения: то, о чем говорил Свенсон, было целью жизни Исии, плодом его упорного труда, исканий, бессонных ночей — труд его жизни. Слушая полковника, он соглашался с ним.

— Эти слова должен говорить представитель дружественной нам страны, а не враждующий, — вяло возразил Исии.

— Люди науки, экселенс, — люди дальнего прицела. Их не должны беспокоить временные неурядицы в дипломатических сферах. Сегодня наши солдаты убивают друг друга, а завтра… — Свенсон улыбнулся и развел руками.

— Вот завтра и следовало бы начинать этот разговор, господин Свенсон, — заметил Исии.

— Может быть, поздно! Исторические события обгоняют время и удивляют мир. Советы отбросили вашу армию за трое суток на двести километров. Через несколько дней их десант появится здесь. В такое время не лишне поговорить о завтрашнем дне сегодня. Мы можем говорить сегодня о том, что может стать завтра необходимостью. Забота о вас, господин Исии, является не только обязанностью Японии. Она искренне беспокоит всех, кто видит призрак коммунизма. Мое правительство не то, которое сегодня ведет войну с вами, а то, которое видит завтра, высоко ценит ваши труды и не может не беспокоиться за их судьбы: они нужны миру! Тем более, сохранение сильной Японии в наших интересах…

Исии взглянул на Свенсона. Лицо полковника было возбужденное и страстное.

— Домой! — приказал он шоферу.

Машина резко развернулась и понеслась на запад.

3

Любимов рассчитывал попасть в Мулин если не раньше, то, во всяком случае, вместе с передовыми частями армии. Но под станцией Сочинцзы отряд налетел лоб в лоб на какую-то отходившую японскую часть и вынужден был принять бой. Правда, схватка шла пассивно: Любимов с отрядом торопился в Мулин, японцы спешили уйти под прикрытие тылового оборонительного рубежа.

Перепалка продолжалась часа два, после чего рассерженные пограничники бросились врукопашную. Разогнав японцев, преследовать их не стали.

К Мулину отряд вышел только к вечеру. Около реки уже дымили кухни, в отгороженной японцами заводи с десяток поваров и каптенармусов вылавливали маскировочными сетками и плащ-палатками откормленных карпов.

На мосту повстречался бравый сержант в поварском колпаке, ехавший на невзнузданной лошади. В одной руке он держал десяток фляг, в другой — ведро.

— Давай, топай, братцы! — выкрикнул он, поравнявшись с отрядом, и запел: — У-у границ тайги дальневосточной ча-а-со-вые родины сто-я-а-ть…

— Отставить! — выкрикнул Любимов, останавливая лошадь. — Да вы пьяны, молодчик?

— Так точно, вдрызг? — гаркнул сержант и лихо представился: — Шеф-повар разведбатальона полковника Орехова! Гвард-е-ейцы! — пропел он, восхищаясь не то своими разведчиками, не то пограничниками.

— Где же это вы нахлестались? — спокойно спросил Любимов.

— За мостом, товарищ старший лейтенант, — охотно ответил сержант. — Китайские друзья угощают. За победу, значит… Шанго-о-о!

— Где ваша часть?

— А в-о-н там… капитан наш рыбачит… Эх, ушица будет! — подмигнул повар.

— Отправляйтесь к своему капитану! — распорядился Любимов.

— Слушаюсь! Вперед, трофея ходячая… Эх! По вое-е-нной дороге шел в бо-о-рьбе и тревоге… — снова затянул сержант.

Любимов догнал отряд и шепнул что-то своему старшине. Тот отделил две шеренги пограничников.

— За мной! — крикнул Любимов.

Старший лейтенант знал, что в Мулине расположен винный склад японского коммерсанта Фудзима. То, что японцы оставили его нетронутым, вызвало у Любимова подозрение.

Еще издали Любимов заметил за глинобитной стеной склада несколько солдат с посудой. Кучка китаянок и китайцев с марлевыми повязками, прикрывавшими рот, разливали из бочек ханжин. Рядом стоял древний подслеповатый старик и, как заводной, выкрикивал:

— Ниньхао! Зи-дра-стуй!.. Шанго, капитано! Шибоко шанго-о-о! — и косился на своего соседа.

Старший лейтенант подошел незаметно и остановился за разливавшим ханжин китайцем. Пограничники охватили толпу плотным кольцом.

Словно почувствовав на себе взгляд Любимова, китаец оглянулся и в ужасе попятился к толпе, пока не наткнулся на штык пограничника. Его помощники бросили ковши и закрыли лица руками. «Японцы!» — догадался старший лейтенант. Шагнув к мужчине, он сдернул прикрывавшую до глаз его лицо повязку.

— Унтер-офицер Кои! — изумился Любимов. — Яд в ханжине есть? — быстро спросил он японца, ткнув пистолетом в грудь.

— Арадзу… Арадзу… н-е-е есть! — выкрикнул Кои, энергично мотая головой.

Любимов облегченно вздохнул и спрятал пистолет.

Выставив охрану из пограничников, старший лейтенант захватил с собой Кои, китайца и японок, направился к резиденции жандармского отделения. По дороге встретилось несколько изрядно подвыпивших солдат, пограничники привели еще трех японцев и шесть женщин, раздававших спирт и ханжин на других дорогах.

При допросе Кои не сводил с Любимова изумленных глаз и охотно рассказывал, что в Мулине было оставлено шесть жандармов и двадцать пять японок из числа офицерской прислуги. Китайцев унтер-офицер мобилизовал сам. Но многие из его команды испугались обстрела города и где-то попрятались. Он сообщил, что продовольственные склады чем-то заражены. Для этого приезжала из Муданьцзяна специальная команда во главе с майором Танака. В окрестностях города бродит шестьдесят лошадей, больных сапом.

Прервав на этом допрос, Любимов направил охрану на интендантские склады, посты оповещая на все проходившие через Мулин дороги, по которым двигались войска, и отправился разыскивать штаб какого-либо соединения, чтобы передать полученные сведения.

У особняка управляющего спичечной фабрикой он увидел танкетку, рядом разгружались две машины. Солдаты сносили в особняк железные сундуки, ящики, пишущие машинки.

— Кто из начальников есть? — приблизившись к подъезду, спросил Любимов одного из бойцов. Тот, прежде чем ответить, критически осмотрел старшего лейтенанта.

— А вам кого нужно?

— Штаб какого-нибудь соединения для передачи разведданных, — не утруждая того расспросами, пояснил Любимов.

— Еще никого нет, товарищ старший лейтенант, — ответил боец.

— Старший лейтенант, подождите! — крикнул Сидевший на башне танкетки танкист и, перегнувшись в люк, крикнул: — Товарищ майор, здесь офицер-пограничник кого-нибудь из штабников спрашивает.

Из люка высунулся Рощин. Его небритое, почерневшее лицо казалось худым и постаревшим. Измятая, разорванная пулей фуражка лежала на голове блином.

— Любимов? — удивленно поднял майор брови и спрыгнул на землю. — А мне говорили, что доблестный пограничник пал смертью храбрых.

— Капитан Козырев погиб, — пояснил Любимов. Они отошли в сторонку к газонам и уселись на траву.

— Японцы на Хуньчуньском полицейском посту хотели взорвать боеприпасы, — тихо продолжал старший лейтенант, — Всему бы отряду крышка… Схватился с японцем, мину выхватил и… собой накрыл…

Обхватив руками колени, Рощин молча смотрел на цветочную клумбу. Правый уголок губ слегка подергивался.

— У тебя тоже что-то случилось? — догадался Любимов.

Майор кивнул головой и долго молчал.

— Валя погибла… Позавчера в Новоселовке. Ты меня искал? — оставил неприятный разговор Рощин.

— Нет. Я не знал, что ты здесь. Японцы провели диверсию…

Любимов рассказал майору полученные от унтер-офицера сведения.

— Вот стервецы! — буркнул Рощин и, подумав, добавил: — Нужно предполагать, что бактериологическую диверсию они применили не только в Мулине… Дождешься командарма или члена Военного Совета, — заключил он. — Я бы доложил и сам, но Георгий Владимирович любит первоисточники. Да и японский ты хорошо знаешь. Возможно, у них будут какие вопросы к унтеру.

* * *

На второй день после взятия Мулина генерал Смолянинов узнал от члена Военного Совета фронта, что операция по разгрому Квантунской армии развертывается успешно на всем Маньчжурском плацдарме.

На правом крыле войска Забайкальского фронта преодолели горный хребет Большой Хинган и уничтожили его укрепления. Конно-механизированная группа генерала Плиева с Монгольской Народно-революционной армией маршала Чойбалсана вышли к городам Чжанбэй, Долонор. Шестая гвардейская танковая армия генерала Кравченко овладела городами Лубэй и Тюцюань. В центре части Второго Дальневосточного фронта сложили сопротивление японцев в горах Малого Хингана и отбросили их на рубеж Мергень-Лунчжэнь. На левом крыле Первый Дальневосточный фронт опрокинул две японские армии в Восточно-Маньчжурских горах и вышел к тыловому оборонительному рубежу — последнему редуту на подступах к Муданьцзяну — стратегическому плацдарму Квантунской армии.

Но Квантунская армия была только оглушена, а не парализована. По мере сужения кольца ее сопротивление усиливалось. Генерал Ямада отвел главные силы за последнюю стену укреплений, выигрывая время и собирая силы для контрудара. В сражение были брошены все стратегические резервы и ресурсы. На главных направлениях на каждом километре стояло до пятисот солдат, до ста орудий, танки, укрепления, мины, проволока и несломленная решимость миллиона японцев умереть вместе…

— Есть, товарищ, над чем задуматься, — заключил Смолянинов, рассказав все это вызванным в тот же вечер начальникам политотделов и заместителям командиров по политчасти. — И то, что японцы попытаются нанести контрудар, — безусловно! Это дело только времени. И если вы, кроме военных соображений, не мобилизуете политической предусмотрительности, удар Ямада может оказаться весьма ощутительным, — предупредил Виктор Борисович и, остановив взгляд на начальнике политотдела Восемьдесят шестой дивизии, неожиданно спросил:

— Где ваша дивизия?

— Под Линькоу, — ответил начальник политотдела.

— Под Линькоу?! Вот это здорово! — зашумели в зале, но Смолянинов словно не слышал восхищенных возгласов и уже сердито спросил:

— А где ваша артиллерия?

На этот раз начальник политотдела промолчал. Его лицо сделалось пунцовым. Он потупил взор и с подчеркнутым вниманием стал рассматривать лежавшую перед ним карту.

— Вы потеряли артиллерию и думаете, что вам простят это японцы? Не думаю. Что значит утратить чувство меры. Посмотрите-ка сюда, — пригласил член Военного Совета к разостланной на столе оперативной карте. — Дивизия Архангельского на рубеже Цзюдуннина, полковника Орехова — в Мулине, а Восемьдесят шестая вырвалась на тридцать километров вперед, к Линькоу. Это что?

— Боевой порыв! — выкрикнул начальник политотдела дивизии.

— Боевой азарт, военная авантюра! — повысил голос Смолянинов. — Боевой порыв не лишает политработников разума. Полковника Орехова боевой порыв привел в Мулин с танками, дивизионной и даже приданной армейской артиллерией. А ваша артиллерия под Лишучженем в тридцати километрах. И все это должны вам прощать японцы? Стрекачи! — генерал несколько раз прошелся по комнате.

— Нужно отличать порыв от азарта и умерять его в некоторых командирах, забывающих, что противник также способен на умные удары, на военный порыв. Проведите накоротке партийные собрания, мобилизуйте коммунистов в боевой кулак, научитесь различать порыв от козьего марша. И главное — разведка, даже больше: бдительность. Некоторые знакомы уже с японским гостеприимством. Кроме того, анализ показал, что все оставленное японцами продовольствие заражено. В Сорок четвертой дивизии двенадцать автомашин поспешили заправить трофейным бензином — и все взлетели в воздух. Старший лейтенант еще кое-что вам расскажет, — указал он на Любимова.

В комнату быстро вошел секретарь Военного Совета и подал Смолянинову телеграмму. Пробежав ее, генерал сощурил глаза, на скулах вздулись желваки.

— Запишите и передайте начальнику штаба: Тридцать четвертому полку PC немедленно выступить к Линькоу, Сто шестнадцатому авиаполку нанести бомбовой удар по хребту Кэнтэй-Алинь на подступах к городу. Ко мне вызовите майора Рощина… Вот там и порыв! — проговорил Смолянинов. — Довоевались: командующий армией спасает вашу дивизию. Не может разыскать артиллерию! Вы на чем прибыли? — спросил он начальника политотдела Восемьдесят шестой дивизии.

— На «У-2», — побледнел тот.

— Немедленно — в дивизию. Утром доложите, во что обойдется ваш этот порыв.

* * *

Из вечерней оперативной сводки майор Рощин знал, что артиллерия Восемьдесят шестой дивизии еще в полдень подходила тракторной колонной к Лишучженю — населенному пункту в тридцати километрах от Линькоу. Даже на пониженных скоростях она должна уже прибыть в позиционный район. И хотя штаб армии предельно загрузил все грунтовые дороги, за четыре боевых дня не было ни одного случая, чтобы войска выбились из графика перемещения своих боевых порядков.

— К рассвету артиллерия Восемьдесят шестой дивизии должна быть на огневых позициях, — коротко предупредил Рощина член Военного Совета перед отъездом и, окинув испытующим взглядом, спросил: — Понял свою задачу?

Майор выехал немедленно. Заскочив по дороге в дивизион к Бурлову, он прихватил Федорчука с командой разведчиков. За полночь Рощин добрался в Лишучжень. Улицы местечка были забиты автомашинами, орудийными поездами[25], прицепами с боеприпасами. Ближе к реке эшелоны[26] стояли в три ряда. Петляя окольными переулками, протискиваясь между шумевшими тракторами, Рощин на своем «додже» выбрался к реке. По обе стороны моста в воде с бешеным ревом барахтались тракторы с орудиями. С берега их освещали фарами. Майор сразу понял бесцельность этой попытки. Хотя на карте по обе стороны моста значился «бр.» — брод, прибывшая вода сделала его непроходимым и для тракторов и для автомашин. Но что изумило майора — мост. Насколько можно было рассмотреть, при отсвете фар, он казался невредимым. Только где-то посредине перекинутой треногой торчали расщепленные доски.

— Денисович, Земцов! — бросил Рощин и выпрыгнул из «доджа».

Около въезда на мост собралась группа офицеров, горело несколько нагрудных фонарей.

— Если дивизион через три часа не будет на огневых, завтра меня шлепнут, полковник, а не вас, — горячился весь испачканный, очевидно только что выбравшийся из реки, майор-артиллерист. — Бой, понимаете! Дивизия ведет бой! — казалось, он вот-вот заплачет. — А я здесь загораю.

— Распоряжение штаба армии, майор! — отозвался собеседник, в котором Рощин узнал полковника Мурманского.

Это несколько озадачило Рощина. Он знал, что в армии комендантские посты возглавляют офицеры из резервного батальона. «Он же был в резерве штаба фронта!» — подумал майор.

— Но можно же пропустить пару тракторов? — умолял артиллерист. — Орудия можно буксиром и под водой перетащить, а трактор туда не сунешь!

— Распоряжение… — снова затянул полковник.

В темноте кто-то досадно крякнул, крепко выругался полушепотом и сейчас же воскликнул:

— Вот он — штабист!

— Майор Рощин! Что вы там придумали? Какая-то кутерьма творится! — посыпались возмущенные восклицания.

— Вон десять тракторов купаются по вашей милости…

— Полтора часа стою с дивизионом! — уныло проговорил майор-артиллерист. — На двадцать километров вверх и вниз реку промерял: какие сейчас броды?

— Товарищ полковник, разрешите узнать, почему закрыт мост? — спросил Рощин.

— A-а, старый знакомый! — с подчеркнутой насмешкой проговорил полковник, осветив фонарем лицо майора.

— По какой причине закрыт мост? — переспросил Рощин.

— Мое распоряжение, майор. Так нужно! — уже хмуро ответил полковник.

— Японцы бомбили мост, одна болванка застряла в настиле. — пояснил кто-то из офицеров.

— Почему же вы ссылаетесь на распоряжение штаба армии? — спросил Рощин.

— Вам что угодно, майор? — вдруг рассердился Мурманский.

— Я офицер штаба армии. Имею задание члена Военного Совета к утру вывести всю эту артиллерию на огневые позиции. Сейчас мне необходимо знать, по каким соображениям закрыт мост?

— Вам ответили: в настиле застряла японская стокилограммовая бомба. Ухнет, не только от моста, от всей колонны ничего не останется. Нужно искать объезд, по мосту ехать нельзя.

— Сейчас посмотрим!

— Одного вас туда я не пущу, — преградил полковник путь.

— Почему одного? Идемте вместе, — предложил Рощин.

— Я имею в виду не себя, а специалиста-инженера, — сухо возразил Мурманский.

— Долго ожидать, обойдемся и без него, — заметил Рощин, сделав попытку обойти полковника и пройти на мост.

— Подождешь, майор! — уже с явным предостережением предупредил Мурманский. — Знаю, что делаю! За это я отвечаю!

— Там дивизию бьют. Какой толк в вашей ответственности!

— Он старше вас по должности!

— Ему завтра расстрел, если не выполнит приказ! — раздались возмущенные возгласы офицеров.

«С ним поцапаюсь, в крайнем случае под суд пойду. Не выведу артиллерию — труба!» — подумал Рощин.

В его памяти скользнули Новоселовка, генерал Николаенко, Валя, убитые бойцы…

— Товарищ полковник, всю ответственность я беру на себя! — уже грубо заговорил майор.

— Кругом марш! Разгильдяй! — выкрикнул Мурманский.

Рощин вздернул головой, словно от пощечины, и бросил взгляд на окружавших их офицеров.

— Сейчас поможем! — шепнул кто-то позади. По бокам у Мурманского выросли два подполковника.

— Пропустите, товарищ полковник! — проговорил один из них.

— Слышали: приказ члена Военного Совета!

— Это что же? — изумился Мурманский.

— Потом разберемся! — бросил Рощин уже на ходу. — Всем в укрытие… Федорчук, — за мной!

Бомба просела между двумя прогонами и повисла на хвостовом оперении. Доски настила вокруг нее были сорваны и обнажили метра на полтора вокруг мостовые опоры.

Рощин и Федорчук подобрались к бомбе. «Под мост не протолкнешь, да и опасно, — думал Рощин, чувствуя холодное, граничащее с безразличием спокойствие. — Хотя можно было бы опустить в воду на тросах. Интересно, куда меня отбросил бы взрыв? Может, оставить эту затею и попытаться найти объезд? Вода в полтора метра поднялась, какой объезд?»

— Товарищ майор, — оскалил зубы Федорчук. — Ей-богу, ничего не буде! Давайте я ее отнесу на берег? — шепотом предложил он.

«А что, если в самом деле попробовать вытащить и унести? — почувствовал тревожный холодок Рощин. — Раз не взорвалась от удара, может, не взорвется, если осторожно поднять…»

— Она, дьявол, тяжелая, — пробурчал Рощин, ощупывая холодный металл. — Да еще и засела. Пожалуй, не вытащим.

— Вытащу! Разрешите!

— Давайте попробуем, — согласился майор, перебираясь на прогоны, между которыми засела бомба.

— Нет, так не выйдет! — сейчас же воскликнул Федорчук. — Я сам, и не так… Вы уходите отсюда…

— Торгуйтесь! — сердито буркнул Рощин.

— Ремнями за хвост подлюку привязать, сделать петлю и на шею. У меня шея крепкая. То-о-варищ Земцов! — крикнул Федорчук. — Принеси два ремня!

Бомбу крепко затянули ремнями. Федорчук стал на прогоны, присел, посовал ногами по бревнам, и продел в ременную петлю голову.

— Ну господи боже ж мий, принимай в царство небесное! — прогудел он и напряг мышцы. Его бычья шея побурела, прогнулась, все тело мелко задрожало. Бомба туго, словно из резины, поползла вверх. Распрямившись, отчего метровая болванка смерти навалилась на грудь и живот, Федорчук растерянно взглянул на Рощина.

— Не выдно теперь, куда ставыть ногу, — виновато прохрипел он.

— Обнимай меня, — тихо проговорил майор, подставляя плечи.

Федорчук тяжело оперся на майора. Рощин обхватил его за поясницу, свободной рукой отвел бомбу на себя. Балансируя, они медленно перешагивали с прогона на прогон, выбрались на крепкий настил и направились со своей страшной ношей к противоположному концу моста…

* * *

Бой за Линькоу завязался в полдень и продолжался почти сутки. Воспользовавшись тем, что Восемьдесят шестая дивизия вырвалась далеко вперед, генерал Сато решил срезать этот клин и двинул на фланги два полка резервистов латифундий[27]. В ночь к Линькоу подошли части дивизии «Надежда империи» и два танковых полка.

Чувствуя свое превосходство, японцы вяло вели обстрел, словно чего-то выжидая. А тем временем подоспела переправившаяся по отремонтированному мосту артиллерия и с ходу вступила в бой. После мощного артиллерийского налета поднялись бойцы Восемьдесят шестой дивизии и довершили разгром японской группировки.

Командир Восемьдесят шестой дивизии, по докладу офицеров, представил Командующему армией майора Рощина и Федорчука к ордену Отечественной Войны.

В штаб генерал Савельев возвратился только на второй день. Георгий Владимирович был не то чтобы пыльный или испачканный, а черный. Но запавшие глаза поблескивали удовлетворенно.

— Зарвались? — испытывающе глядя на него, проговорил член Военного Совета.

— Ну и генерал Сато сплоховал, — с неловкой усмешкой отозвался Георгий Владимирович, стаскивая пыльный китель. — Ему бы с ходу бросить «Надежду империи» на фланги Восемьдесят шестой дивизии и хорошенько проучить, а он решил дождаться утра. Утром ему и всыпали! Артиллерия ко времени подошла. Наломали бы нам бока без нее…

— Это заслуга артиллеристов, — ответил Смолянинов.

— Майора Рощина и старшину Федорчука комдив Восемьдесят шестой представил к награде, — вспомнил Савельев.

— Против Федорчука не возражаю, с Рощиным подождем, — возразил член Военного Совета.

Командующий высоко поднял брови.

— В парткомиссию поступило заявление от полковника Мурманского: взял его под конвой.

— Как под конвой? За что? Где взялся Мурманский? — удивился генерал Савельев.

— Он в резервном батальоне, назначен комендантом Лишучженьского маршрута. У него с Рощиным вышла какая-то размолвка из-за моста, майор, недолго думая, — его под конвой. Объяснения пока не читал. Завтра буду разбираться…

— Не верю я, чтобы Рощин набедокурил: вспыльчив, горяч, — но рассудителен, — отозвался Георгий Владимирович. — И при том исполнительный.

— Здесь есть ванна, душ, — подсказал Смолянинов. — Иди освежись и поговорим о Муданьцзяне.

— Начальник штаба не докладывал тебе плановую таблицу боя? — забирая полотенце, спросил Савельев. — Нет? Сегодня же в ночь предлагает двинуть войска на Муданьцзян… Подумай.

— Думал, потом доложу, — отозвался Виктор Борисович. — Как ты смотришь на то, чтобы предложить генералу Сато вывести войска из Муданьцзяна и обещать до времени не вводить свои?

— По-моему, тщетная попытка, — ответил Савельев. — Это же его твердыня: каждый дом — бастион.

— Понимаешь, Георгий, — задумчиво снова заговорил Виктор Борисович. — Мы должны испытать все, чтобы избавить население от бедствия, а город от разрушения. В городе сто тысяч человек! Сто тысяч!

— Да, но предприятие несколько необычное… Попытайся! Посоветуйся с членом Военного Совета фронта…

— Старший лейтенант Любимов обратился ко мне с просьбой отправиться в Муданьцзян на разведку, — проговорил Смолянинов, внимательно следя за командующим. — Он когда-то жил и учился там, хорошо знает город.

— Это, пожалуй, лучше, чем первое, — медленно отозвался Георгий Владимирович. — Знать, что делает господин Сато, хотя бы частично, это… Будешь у члена Военного Совета фронта — предложь, — заключил он.

Смолянинов все так же пристально смотрел на командующего. Но ни тени раздумья не заметил на его лице. «Что он не знает ничего о Зинаиде? — подумал Виктор Борисович, чувствуя какую-то неловкость. — Или немилость к ее выбору?»

4

Майор Танака не только никаких танков и самолетов не направил в Новоселовку, но даже счел нецелесообразным упоминать о них в штабе жандармского управления.

Добравшись в Муданьцзян, майор предстал перед своим начальником, доложил о своих «доблестных подвигах» и отбыл в госпиталь. Но уже на второй день он снова появился в штабе отряда.

За эти дни майор до некоторой степени уловил темп движения событий и не был уверен, что через день-другой русские не появятся на подступах к Муданьцзяну. В этом случае жандармский отряд постарается обезопасить страждущих верноподданных. Жизнь же в потустороннем мире не прельщала Танака. Никого не удивило его появление и в штабе. Уже через час майора вызвал начальник общего отдела. Положив перед ним лист, предложил ознакомиться.

«Оперативный приказ Муданьцзянской жандармерии, — бегло читал майор, стараясь поскорее узнать уготованное ему судьбою испытание. — Жандармский отряд обеспечивает частью своих сил особые диверсии… Майору Танака во главе тридцати жандармов (поименованных в приложении) немедленно выехать в Мулин, поступить в распоряжение подполковника медицинской службы Ниси из филиала Шестьсот семьдесят третьего отряда Исии. В остальных вопросах руководствоваться его указаниями…»

Задание не представляло особого труда: майор со своей группой уничтожил двадцать шесть арестованных, вольнонаемных служащих Мулинского гарнизона, располагавших некоторыми секретными сведениями, разогнал по окрестности шестьдесят зараженных сапом лошадей и провел опрыскивание какой-то жидкостью продовольственных складов. В Муданьцзян Танака возвратился в тот же день, имея на руках заключение подполковника Ниси: «На основании оперативного приказа в мое распоряжение была послана особая группа, которая во главе с начальником ревностно и активно выполнила все мои указания».

На второй день советские войска захватили Мулин. К вечеру в отряде появился ефрейтор Фусано и доложил, что продовольственные склады русские попросту сожгли, а оставленная для мелких диверсий группа унтер-офицера Кои выловлена… Выловлена новоселовским музыкантом, который стал русским офицером.

Опасаясь, что это сообщение может получить широкую огласку, майор немедленно отправил ефрейтора Фусано на передовые позиции в отряд подвижных заградителей.

13 августа в Муданьцзян прибыл генерал Хасимото, имея особые полномочия главнокомандующего. После отъезда принца Такеда в августейшую резиденцию генерал Ямада возложил на Хасимото руководство бактериологическими отрядами и их филиалами. По должному оценив разрешенное только с высочайшей санкции новое назначение, Хасимото с присущей ему энергией отдался службе. Но уже после первого знакомства с бактериологическими частями генерал с сожалением должен был отметить в их размещении отсутствие здравого военного предвидения. Безумное стремление превратить отряды в тактическое оружие удара по России привело к тому, что все войсковые бактериологические филиалы были размещены в непосредственной близости к границе. То, что казалось на первый взгляд несомненным преимуществом, на самом деле явилось роковым военным просчетом, лишившим Квантунскую армию сильного оружия дальнего и длительного действия.

Эта слепая предвзятость (Хасимото даже не знал, кого в ней винить: императорскую ставку? Умедзу? Его штаб?) привела к тому, что тысячи килограммов бактерий чумы, сибирской язвы, холеры, тифа, которыми можно было убить миллионы людей, нельзя было использовать. Уже на второй день войны, уничтожая «тайну из тайн», пришлось сжечь филиалы Пятой армии в Линькоу, Суньу, Хайдаре.

Вообще стремительность событии подавляла военную инициативу армейского командования. Войска продолжали отступать. Первый фронт генерал-лейтенанта Кита Сейтти оставил Хулинь, Дунань, Линькоу. Сорок четвертая отдельная армия генерала Хонго отошла к станциям Мергень и Бухэду. Третий фронт Усироюу Сцюи ведет кровопролитные бои уже в оперативной глубине. Калгано-Сюйюаньская смешанная группа, состоявшая из малоустойчивых войск монгольского князя Де-Вена и гвардия императора Пу И по сути были уже разгромлены.

В Северном и Центральном Китае перешли в наступление коммунистические войска генерала Чжу Дэ.

Из Японии доходили также тревожные слухи. Императорской ставке, стало известно о подготовке американцами операции «Олимпик»: высадке десанта на острове Кюсю. Это, несомненно, было связано с успехом русских. Еще неделю тому назад союзники склонны были довольствоваться победой через два-три года. Теперь они спешно перекраивали свои планы. Обеспокоенный судьбой империи государь все больше склонялся к принятию условий капитуляции.

Хасимото передал приказ командующего генералу Сато «превратить Муданьцзян в бастион неприступности» и предложил ему к полуночи представить план операции.

Вслед за этим генерал в сопровождении начальника жандармского отдела выехал в Хайлин, где размещался бактериологический филиал Шестьсот сорок три.

Предупрежденный шифротелеграммой генерала Исии, начальник филиала выглядел оторопело, на вопросы отвечал невпопад, часто икая и кланяясь. Это раздражало Хасимото.

— Что имеется в складах? — недовольно уточнял он, не получив полного доклада от начальника.

— Сырье для бактериальной питательной среды… ик… семьдесят пять тонн ментола, огара и мясного экстракта… ик…

Генерал недовольно поморщился.

— Филиал со всеми находящимися в нем материалами, оборудованием и документами сжечь! — резко приказал Хасимото. — Исключение составляют: список личного состава, коды и блохи, которые передать в жандармский отдел для отправки в Харбин. Личному составу под вашей командой немедленно выступить на позиции в районе станции Модаоши. — Понизив голос, генерал добавил: — Предварительно всем выдать цианистый калий. При окружении или пленении совершить коллективное самоубийство.

Начальник филиала выслушал приказ молча. Икота усилилась, по его лицу скользнул ужас.

— У меня здесь восемь тысяч грызунов, — загробным голосом прохрипел он.

— Каких грызунов? — сразу даже не понял Хасимото.

— Крыс, мышей.

— Всех выпустить.

— Но они содержались впроголодь и сейчас очень, опасны для населения и животных! — ужаснулся начальник филиала.

Хасимото молчал. Он сузил, почти закрыл глаза, в них сверкнул холодный блеск.

— Всех выпустить.

Начальник филиала поклонился.

— Кто назначен для поездки в Харбин? — обратился генерал к начальнику жандармерии.

— Майор Танака, — ответил тот. — Он ранен и вряд ли будет полезен для других операций.

Хасимото утвердительно кивнул головой.

* * *

В воскресенье князь Долгополов по приказу Кислицына выехал в Линькоу для изъятия разосланных в свое время совершенно секретных инструкций харбинской ЯВМ[28] по службе секретной войны и переговорных кодов с находящимися в России агентами. В пути князь узнал, что Линькоу уже занято «красными», поезд идет только до Муданьцзяна и сошел на станции Хэндаохэцзы.

Обратно он мог выехать только через три часа. Чтобы не привлечь к себе излишнего внимания, Долгополов покинул вокзал и малолюдными улицами направился к командиру местного белогвардейского отряда, племяннику генерала, Карцева по жене, подполковнику Kуракову. В 1939 году они вместе проходили подготовку в Токио в школе «Накано» по агентурно-разведывательной службе. У Куракова не подтвердились дарования шпиона, и он был отчислен. На радостях перед отъездом подполковник напился и в январский холод решил омыть свое бренное естество в священных водах Японского моря. Это священнодействие стоило бы ему жизни, не подвернись рыбачьи джонки. В пути, воспылав любовью к божественному микадо, с криком: «Его величеству, банзай!» он швырнул за борт двух маньчжурских таможенников и сам бросился в море. Все трое были выловлены рыболовной сетью.

Наблюдавшие эту сцену японские офицеры засвидетельствовали его верноподданничество монарху и избавили подполковника от весьма печальных последствий.

В обществе Кураков считался бурбоном и забулдыгой, жил холостяком. Рассерженный главком, несмотря на просьбы Карцева, сослал подполковника в провинцию, хотя и на видную должность.

К своему удивлению Куракова князь нашел в превосходном настроении за бутылкой коньяка и тарелкой печеных яблок.

— Наливай, князь, во славу японского оружия, предложил тот, нисколько не удивляясь появлению Долгополова. — Мечешься, как волк в горящем лесу, припекает?

— В Линькоу направлялся, — словно оправдываясь, пояснил князь.

Физическая сила подполковника и находивший иногда на него раж постоянно устрашали и настораживали. Долгополова.

— Фью-ю! — присвистнул Кураков. — Еще с утра Генерал Савельев измолотил там хваленую «Надежду империи». — Придвинувшись к князю, таинственно добавил: — Ковальский с отрядом послал японских благодетелей подальше от здешних мест и махнул в сопки сдаваться на милость победителей.

— Что ты говоришь? — ужаснулся Долгополов, — Вот скотина!

— Скотина? — вдруг стукнул кулаком по столу Кураков. Тарелка с грохотом подпрыгнула, роняя яблоки, бутылка опрокинулась и булькая скатилась на пол. — А куда же, ваше сиятельство, прикажете податься? Как наши духовные отцы Семенов, Гамов, Кислицын ринуться уничтожать «краснопузую сволочь»? Да они и нас и Японцев ногтем, как вошь, раздавят! Силища какая идет! Бетонные укрепления завалюшками разлетаются! Хинган за два дня преодолели! Мы же только в приладке черной меланхолии шипим: «Дерьмо, дерьмо!»

Подполковник отшвырнул ногой пустую бутылку, подошел к буфету и достал графин со спиртом. Налив стакан, выпил, задохнулся. Подняв с полу печеное яблоко, сердито зашаркал зубами и успокоился…

— Это, сиятельнейший, не россейские солдатушки Куропаткина, — снова заговорил он, держа графин в руке. — Они японцам припомнят позорище Портсмутского Мира! — Он быстро прошелся по комнате и остановился перед Долгополовым: — Куда прикажете? В Америку? За каким дьяволом? Янки хорошо знают, что мы работали на японцев. Подштудируют, подучат и отправят опять же в Россию. Так лучше уж сразу нести повинную голову на плаху… Так-то, князь! Россия — она есть Россия. Сколько не скитайся по свету, а ее из души не вырвешь. Вон духовенство благодарственные молебствия служит во славу русского воинства. Что же, жеребячье сословие тоже коммунисты? Нет! Тут выбор простой: или с русскими или по-ермиловски — пулю в лоб…

Долгополов молчал. Ему теперь хотелось скорее отделаться от Куракова. «Хам! Предатель! — душила его бессильная ярость. — За свою шкуру дрожит!.. А ты за что печешься? За здравие японцев?.. Бежать… бежать! Куда?»

— Махни, сиятельство, на все рукой и дуй со мною, — словно прочтя его мысли, предложил Кураков. Его грубое, но красивое лицо сверкнуло хитрецой и удалью. — Сегодня в ночь японцы приказали выступить отряду на позиции в Эхо, их душонки прикрывать… Я им прикрою!..

Долгополов резко встал, молча кивнул на прощанье головой и направился к дверям, но взгляд Куракова пригвоздил его к месту.

— Смотри, князь! Если что, тебя японцы повесят минутой раньше меня! — угрожающе предупредил он. — В вагон тебя посадят мои рейдовики.

Поезд был забит ранеными офицерами, японскими семьями. В Конце состава виднелись два товарных вагона. В них скопом лез народ.

— Для вашего сиятельства вон те вагоны, — подсказал один из рейдовиков, сопровождавших князя.

Проходя по перрону, Долгополов увидел у окна вагона первого класса майора Танака. Сделав радужное лицо, князь направился к нему, но майор скользнул по фигуре Долгополова взглядом и отошел от окна.

Растолкав толпу, рейдовики протиснули Долгополова к приоткрытым дверям теплушки. Влезть в вагон князю мешала застрявшая в дверях пожилая женщина. Она повисла в проеме, отчаянно дрыгала ногами и каждый раз больно ударяла Долгополова в живот каблуками. Паровоз дал свисток. Полицейские принялись отталкивать толпу от вагона. «Останусь! Останусь через эту паскуду!» — обожгла князя страшная мысль. Крепко выругавшись, Долгополов прыгнул поверх нее в проем двери. Один из рейдовиков подхватил его за ноги и перевалил в вагон.

* * *

В Харбине майор Танака почувствовал лишь отголоски войны. На привокзальной площади по-прежнему стоял умопомрачительный галдеж торговцев овощами и всякой снедью, по улицам куда-то деловито направлялся нескончаемый поток горожан, со звоном проползали переполненные трамваи, проезжали на рикшах чистенькие интендантские офицеры с хорошенькими дамочками. Эта обычная картина привела майора в приподнятое настроение. Его слегка помятый фронтовой мундир, подхваченная повязкой рука, подчеркнуто пристегнутый орден привлекали к нему внимание любопытной толпы и льстило его самолюбию.

Танака шел медленно, слегка опираясь на тонкую трость. Прохожие почтительно расступались и кланялись. Когда он был уже в двух кварталах от миссии, в одно мгновение оборвался уличный галдеж, остановились трамваи, повозки, рикши. Все смолкло, застыло, прохожие скорбно склонили головы. Было 11 часов 58 минут — пора «минуты молчания». Маньчжурия отдавала священную дань погибшим воинам империи.

Возле майора остановился сухощавый высокий джентльмен с лицом аскета. Вначале он чуть приподнял голову и взглянул на Танака, потом скосил глаза вправо, влево. Майора такое кощунство возмутило. Не ожидая конца траура, Танака шагнул к мужчине и вытянул его тростью по спине. Тот вздрогнул, но не изменил своей скорбящей позы.

— Простите, господин майор, — заговорил он на отвратительном японском языке, как только кончилась «минута молчания». — Я не хотел нанести оскорбление священному обычаю и вам.

— Ты русский? — спросил Танака.

— Нет, господин майор. Я — немецкий корреспондент фон Ремер. Временно нашел приют здесь, у вас.

— Тогда ваша ошибка простительна, — уже вежливо и великодушно заключил Танака, — Запишите, возможно, пригодится: майор Танака.

В военной миссии, куда майору надлежало сдать свой секретный багаж — инкубатор с блохами и коды — к его великому огорчению, кроме дежурного, никого не оказалось. Подумав, Танака решил зайти к капитану Маедо.

Маедо оказался дома. Капитан сидел на циновке за столом. Ему прислуживали две молоденькие японки. В комнате горели курильные свечи. Непроницаемая круглая физиономия адъютанта сейчас была чем-то омрачена.

Усадив Танака за стол, он засыпал его вопросами. Официальным сводкам капитан не верил.

— Наши дипломаты сделали все, чтобы связать инициативу Квантунской армии и провалить войну, — мрачно заключил Маедо, выслушав, Танака. — Хвала богине милосердия, что его величество сейчас не доверяет этим предателям.

Майор Танака объяснил цель своего приезда.

— Хорошо, что приехал. Сегодня генерал Янагито отправляет семью в Токио. Он приказал мне подобрать офицера для сопровождения. Тебе как раз нужно подлечиться, — заключил Маедо, вопросительно взглянув на майора.

Танака согласился не совсем охотно. Появление в столице с таким ранением могло показаться весьма неблаговидным. Если же его обвинят в трусости, он должен будет отстоять свою честь и покончить с собой.

— Всю эту дрянь сожжем, — продолжал Маедо, указав на сверток Танака. — «Хозяйство» Исии тоже готовим к взрыву. Все ценное оборудование и личный состав эвакуируем в Южную Корею. Топографический отряд Квантунской армии уже отправлен. Туда русские не доберутся. Оттуда и угостим их бомбами Исии. — Капитан вздохнул и добавил: — Если только не поздно.

Танака удивленно взглянул на Маедо.

— Четвертая Китайская армия прорвалась к Шанхаю и Нанкину, — пояснил адъютант.

— Эта китайская гейша Чан Кай-ши прислуживает всем, — зло заметил Танака.

Адъютант отрицательно покачал головой.

— Четвертая армия — это новая армия, коммунистическая. От Чан Кай-ши к генералу Окума прибыл начальник гоминдановского генштаба Хо Ин-ции, а в штаб Первой армии — бывший губернатор «образцовой провинции» Шаньси Янь Си-шан. Они уверяют, что Америка предъявит России ультиматум, и предлагают совместную борьбу против русских и китайских коммунистов, но при этом выставили свои условия: возвращение Чунцинского правительства в Нанкин, заключение мира с Америкой, вывод наших войск из Китая…

— А Маньчжурия?

— На Маньчжурию потом заключить другой договор.

— Когда-то Тойотоми Хидейоси собирался пойти за море и унести в циновке весь Китай. Теперь с ними нужно договариваться, — саркастически проговорил Танака.

— Если не опоздаем, — подтвердил Маедо. — Вот прочитай. Это передали позавчера утром из Сан-Франциско по радио.

«В отношении заявления японского правительства, в котором принимаются условия Потсдамской декларации, но в котором содержится заявление: „при условии, что указанная декларация не содержит никакого требования, которое затрагивает прерогативы его величества как суверенного правителя“, наша позиция заключается в следующем: с момента капитуляции власть императора… будет подчинена верховному командующему союзных держав…»

— Предатели! — прошипел Танака. — Они уже успели столковаться за спиной его величества с американцами. Они предали Квантунскую армию…

— Еще не все потеряно, — успокаивал его Маедо. — По жандармской связи стало известно, что военный министр Анами при угрозе свергнет правительство этого судзуки[29] и сформирует военное.

Беседу прервал появившийся дежурный миссии. Отозвав Маедо, он, что-то быстро зашептал ему на ухо.

— Это офицер Муданьцзянской жандармерии и может все знать, — проговорил капитан, указав головой на Танака.

— Хэндаохецзинский белогвардейский отряд уничтожил нашу заградительную роту и оставил позиции в районе Эхо, — доложил офицер. — Начальник приказал арестовать Карцева: командир отряда его какой-то родственник.

— В Хендаохецзы вчера был Долгополов, — припомнил вдруг Танака. — Его сопровождали рейдовики.

— Вот как?! — угрожающе выдохнул Маедо, быстро пристегивая шашку с серебряной отделкой. — Нужно кончать с ними.

* * *

Возвратившись из кошмарной поездки, князь Долгополов наскоро привел себя в порядок, переоделся в штатский костюм и тотчас отправился к генералу Кислицыну, торопясь доложить главкому печальные вести о Линькоу и свои опасения за Куракова. К особняку генерала князь вышел Казачьим переулком. И сейчас же снова нырнул в него: у ворот особняка стояла японская охрана.

Лихорадочно перебрав в голове причины такого «внимания», князь почувствовал что-то недоброе. Инстинктивно избегая теперь освещенные улицы, Долгополов обошел Большой проспект, на котором располагался штаб японского командования Харбинского гарнизона, и направился к генералу Карцеву.

Пройдя несколько раз мимо особняка Карцева по противоположной стороне улицы, Долгополов убедился, что вход безопасен, и нырнул за калитку. Карцев был в кабинете. Он просматривал сваленные кучей на конторку бумаги и бросал их в пылающий камин. Некоторые откладывал в выдвинутые ящики. Генерал молча предложил князю кресло. Продолжая свое занятие, он бросал вопросительные взгляды на Долгополова. Но князь не мог собраться с мыслями и решить, с чего начать: с главкома или с поездки.

— Вы не предприняли эту предосторожность, князь? — заговорил Карцев сам. — Его высокопревосходительство взят под охрану японских властей.

— Да-да! — испуганно воскликнул Долгополов. — Я хотел к нему пройти, но у ворот охрана. Возможно, это вызвано изменой Ковальского?

— Что? — выкрикнул Карцев, хватаясь за Сердце. — Измена?

Князь, захлебываясь, пересказал о встрече с Кулаковым и свои опасения.

— Та-а-к! Вот уж до чего дело доходит! — после долгого молчания выдохнул генерал. — Значит… конец.

Он вяло сгреб все бумаги и сунул в камин.

— Но, может, японская армия оправится, — проговорил Долгополов, не поняв, какой конец предрешал Карцев.

Генерал достал из ящика запись сан-францисской радиопередачи и подал князю.

— Капитуляция! — ужаснулся тот. — A-а… почему же они нас не соизволили упредить?

Но Карцев, казалось, его не слышал. Он, не моргая, смотрел в камин остекленевшим взглядом. В его старческих глазах светилась скорбь.

У подъезда неожиданно раздался автомобильный сигнал. Долгополов вздрогнул и вжался в кресло. Карцев быстро подошел к окну и слегка отодвинул черную маскировочную штору.

Из зала донеслись голоса, громкие торопливые шаги.

— Уходите, князь, если имеете к тому желание, через спальню Вареньки, — тихо проговорил Карцев.

Долгополов скользнул в потайную дверь. Попав в темноту узкого прохода, неслышно проплыл к противоположной двери и заглянул в светившуюся щель. Спустив с плеч ночную сорочку, Варенька рассматривала себя в зеркале. Услышав неосторожное движение князя, она вскрикнула и с испугом посмотрела на дверь.

В кабинете Карцева послышался сильный стук, сейчас же гулко хлопнул выстрел, раздался треск взламываемых дверей. Варенька бросилась в зал, оттуда донесся душераздирающий вопль ужаса. Вслед за этим в спальне появился капитан Маедо. Он нес Вареньку. Опустив ее на кровать, капитан скользнул руками по ее обнаженным ногам.

— Так… надо! Так… — задыхаясь, твердил он.

— Господин Маедо! — с ужасом и мольбой воскликнула выскользнувшая из спальни Натали. — Пощадите! Делайте… со мной!.. Вот! — она рванула на своей груди сорочку и заслонила собой Вареньку.

Маедо, словно опомнившись, попятился к дверям. Натали сползла на пол и судорожно забилась в рыданиях. Закрыв глаза, Долгополов втискивал себя в темный угол. «Господи, боже мой, помоги!.. Помоги!» — истерически взывал он.

* * *

Дома Долгополов осмелился появиться только вечером. «Это конец, конец! Что делать?» — метался он по комнате. Его лихорадочные безумные мысли прервал телефонный звонок. Князь отпрянул в угол и с ужасом смотрел на телефонный аппарат, но тот продолжал требовательно звонить. Решившись, Долгополов снял трубку.

— Алло… Да… Кто? — Лицо князя вытянулось и позеленело. Телефонная трубка запрыгала в руках. — Слушаюсь, господин Маедо! Сейчас буду.

Князь не положил, а бросил трубку, будто она жгла руку. «Зачем я нужен Маедо? — в сознании вдруг встала окровавленная голова Ермилова. — А-га-га… — истерически взвыл он. — Не-е-т, господа! Я буду защищаться. Бежать… бежать!»

Долгополов черным ходом выбежал во двор и через запасную калитку вышел в пустынный переулок. Оглянувшись по сторонам, чуть ли не бегом направился к особняку Кислицина. «Деньги… Во что бы то ни стало добыть банкноты… Американские… Английские… Турецкие… Что они хотят поставить мне в вину?»

У высокого забора генерального парка Долгополов умерил шаги и незаметно осмотрелся. Не обнаружив ничего подозрительного, приблизился к забору и сдвинул в сторону один из украшавших его резных ромбов. Нырнув в шпалерник желтой акации, князь направился к дому. При выходе из парка ему показалось, что в открытом окне комнаты Тураевой мелькнула тень. Долгополов испуганно отпрянул к дереву и замер. «Показалось. Дурная привычка — сидеть впотьмах», — подумал князь и торопливо шмыгнул к боковому входу. Ни в гардеробной, ни в прилегающем к ней небольшом салоне света не было. Бесшумно миновав их, князь открыл двери в бильярдную. Яркий свет ударил в глаза. «У-у, как некстати!»

Долгополов вошел в бильярдную, прикрыл за собой дверь и прислушался. В обычное время он часто сиживал в кабинете Кислицына один. Но сейчас он чувствовал страх. И как все профессиональные негодяи, он боялся не того, что его могут уличить, а того, что ему могут помешать. Князь быстро прошел к небольшой потайной зеркальной двери, достал ключ, открыл дверь и вошел в кабинет. «Хорошо, что здесь выключен свет», — подумал он, плотно прикрывая дверь.

Включив карманный фонарь, Долгополов легко открыл сейф и торопливо зашарил в ящиках. Вдруг дверь в бильярдную распахнулась. Толстый сноп яркого света устремился прямо на князя. Долгополов резко обернулся и прикрыл сейф спиной.

— Спокойно, князь! — иронически проговорила Тураева и щелкнула «лейкой».

— Вы?! Я… — оторопело вскрикнул князь.

— Вы и я, — насмешливо заключила Тураева. Она спокойно вошла в кабинет и включила свет.

— Что вы делаете? — угрожающе прошипел Долгополов, засовывая руку в карман.

— Спокойно, князь. Стрелять ты не будешь. Это не в твоих интересах. Я же не из робкого десятка.

Она подошла к князю, отодвинула его в сторону и мельком заглянула в сейф. Долгополов со страхом и злобой смотрел на Тураеву.

— Неумно, князь, поступаешь, — поморщилась Вероника. — Все перерыл. Проигрался, наверно?

— Нет, Вероника, дорогая! Ермилов… То есть помнишь Ермилова. Сейчас вызывают меня…

— Эх ты, рыцарь дамских сердец! Сложите все как было. Хотя я лучше вас знаю. — Она быстро сложила разбросанные бумаги и закрыла сейф. — Идите ко мне в комнату, там я вам все объясню, — повелительно бросила она и первой направилась к двери. Озадаченный князь поплелся за ней. Открыв дверь, Тураева сверкнула на Долгополова кошачьими глазами и пропустила первым в свой будуар. Переступив порог, князь вскрикнул и отпрыгнул к стенке.

— Вы удивлены? — осведомился капитан Маедо, направляя на него пистолет. — Сдай оружие!

Долгополов рухнул на колени.

— Не убивайте!.. Не убивайте!.. — и заколотился головой о пол.

Маедо ударил его сапогом в лицо.

5

Выступили в полночь. Луна светила слепо, неохотно. В тылу у японцев было беспокойно: перекликались солдаты, раздавались отрывистые выкрики команд. «Бессонница напала», — заметил кто-то из пограничников. Но это ночное оживление все больше убеждало Рощина в том, что японцы готовятся к контрудару. Было что-то предвзятое в тактике противника. Вдоль единственной дороги к Мулину пусто сосредоточены танки, стянуты стрелковые войска, артиллерия выдвинута почти к линии фронта. Подать сигнал — и вся эта машина двинется вперед. Завоевательная мания подавила в японской армии здравый рассудок, заразила национальную гордость ядом шовинизма. Солдат из воина своего народа, превратился в бездумного фанатика, в «божественный ветер»[30]. И хотя за пять боевых дней японская армия отступила на сто пятьдесят километров, сейчас она собиралась двинуться вперед.

Пограничники уже с недоумением поглядывали на Рощина. Майор вел их все глубже в тыл. Остановились на окраине станции Модаоши, у стоящего, на отлете русского домишки дорожного смотрителя. У ворот виднелся легковой автомобиль, и маячила фигура часового с автоматом.

— На этом и остановимся! — полушепотом бросил Рощин.

Понаблюдав за домом около часа, майор заключил, что «служебная горячка» здесь уже улеглась, командир или штаб (в этом Рощин не сомневался) отдыхает или дописывает последние боевые реляции.

Перебравшись через высокий забор, Рощин заметил второго часового. Тот дремал или спал, сидя на крыльце.

— Снимите часового, входите в ворота и снимайте второго. В машине должен спать шофер… Только без шума! — предупредил майор пограничников. Когда пограничники вошли во двор, Рощин захватил с собой Федорчука и шестерых бойцов, по привычке одернул гимнастерку и открыл дверь.

Из соседней комнаты доносилась монотонная тихая речь. Указав пограничникам глазами на выходившие в прихожую две другие двери, Рощин с Федорчуком шагнули в зал. Посреди комнаты стоял капитан. Он, очевидно, что-то диктовал сидевшему за столом унтер-офицеру. Увидев Рощина, капитан застыл с открытым ртом, унтер-офицер начал медленно оседать. Капитан что-то закричал в соседнюю комнату. Выстрел Рощина оборвал его крик, второй выстрел свалил унтер-офицера. В другой половине дома, за стеной, гулко хлопнуло, еще несколько выстрелов, донесся шум борьбы, хриплые вздохи.

— А, нахэ р-р-рээтай! — раздался угрожающий рев Федорчука в соседней комнате. — Сэймэй-й и гонсе-ку-у! — нараспев доказывал Кондрат Денисович кому-то свои познания в японском языке.

Аккуратно сложив все бумаги, Рощин сунул их за пазуху и заглянул к Федорчуку. Перед старшиной стоял навытяжку обезумевший подполковник с совершенно белым лицом.

— Скорее кончайте! — недовольно бросил Рощин. Кондрат Денисович растерянно взглянул на майора.

— Хоть бы вин меня разозлив, — виновато пробурчал старшина.

Но Рощин его не слушал. Подойдя к столу, он сложил лежавшую на нем карту, засунул ее в папку подполковника, сунул под мышку и молча вышел в зал.

— Дамбуцу[31]! — снова донесся выкрик старшины, явно вызывавшего подполковника «на скандал», но императорский офицер потерял дар речи. Это и разозлило Федорчука:

— Молчишь, зануда? Весь ваш род такой и император такой… — выругался Кондрат Денисович.

Рощину было жаль старшину, но другого выхода не было. Тащить подполковника с собой они не могли, так как времени было в обрез. Да в этом и не было особой необходимости. Оставлять в живых офицера он не имел права: законы войны жестоки.

— Кончай! — на весь дом выкрикнул Рощин. — Выходи на улицу!

— С собой не брать никого? — донесся вопрос Кондрата Денисовича…

— Нет!..

Луна совсем заползла за дырявую тучу, на востоке уже угадывался рассвет.

* * *

Подполковника Свирина разбудил ординарец:

— Побрейтесь, помойтесь и позавтракайте! — безапелляционным тоном проговорил он, держа в руках белоснежное полотенце и бритвенный прибор.

— Ты что, очумел? — буркнул Свирин, взглянув на часы.

— Вставайте! — недовольно повторил тот. — Артиллерийскую подготовку перенесли на четыре тридцать.

— Ну-у? — испугался Свирин: — Давно передали?

— С час тому назад.

— Чего же сразу не разбудили? — недовольно ворчал подполковник.

— Знаю, когда будить! — назидательно отозвался ординарец.

— Значит, пронюхал что-то командарм, — заключил Свирин.

Когда Свирин уже умылся, к нему зашел заместитель по политчасти.

— Как огурчик! — довольно заметил он. — Чисто выбрит, надушен…

— Разве у этого дядьки заскорузнешь? — рассмеялся подполковник. — Что нового?

— Стало известно, что японцы готовят на пять часов контрудар. Штарм решил начать артподготовку раньше. Остальное — по плану.

— Докопался же кто-то. Вроде в японском штабе кто побывал. Людей еще не кормили?

— Позавтракали. Мои уже митинги накоротке провели. На нашем направлении отряд смертников какого-то подполковника Кабаяси появился: шесть тысяч человек… Волки! Около пятисот человек минными поясами обвязаны — подвижное минное поле.

— Да-а, резня будет страшная, — задумчиво проговорил Свирин. — За Муданьцзяном им уже не воевать.

— Смотри сам не зарвись…

— Не учи, не учи!

— Завтракайте, товарищ подполковник, — подсказал ординарец. — И вы садитесь, — обратился он к заместителю по политической части.

— Отстань ты со своим завтраком! — недовольно крикнул Свирин.

— Дома на жену не кричите! — обиделся солдат.

— Во! Жена нашлась!

— Не жена, а солдат, приставленный народом следить за вами, — уже сердито проговорил ординарец.

— В строй бы тебя, там бы не командовал мною.

— Эх вы! — выдохнул солдат. — В строю я бы уже медаль заработал и в почете был. А тут…

— Прости, прости, Мартыныч! — извинился Свирин.

* * *

В 4.30 утра, когда Пятая армия совершала утреннее поклонение восходящему солнцу, а генерал Сато был готов бросить свои войска в атаку, командарм отдал приказ начать артподготовку.

От потрясающего грохота вздрогнул воздух, вздыбилась земля на японских позициях, пороховым смрадом затянуло всходившее солнце.

— Вот это гвоздят! — выкрикнул Свирин в ухо своему начальнику штаба. — Смотри, смотри… Как выброшенные из пруда караси: только ртом зевают, — кричал он, разглядывая в бинокль ближние японские окопы. — Подавай сигнал выходить на исходный рубеж для атаки!

Обезумевшие от несмолкаемого грохота, японцы валились там, где их застигла артиллерийская пальба. За ближними сопками встали огромные клубы дыма: рвались подвезенные на батареи снаряды и мины.

Уже через три часа полк Свирина прорвал две полосы укреплений и дрался где-то под станцией Эхо, а командующий переместил свой штаб в домик дорожного смотрителя, в котором ночью хозяйничал Рощин с пограничниками.

К полудню в тыл побрели первые партии пленных японцев, так и не успевших опомниться от этого утреннего кошмара.

* * *

Генерал Смолянинов внимательно слушал секретаря Военного Совета:

— Во избежание жертв среди гражданского населения и разрушения города Муданьцзян, уповая на благоразумие командующего Пятой армией генерала Сато, имею честь предложить: в течение суток 14 августа вывести из Муданьцзяна все полевые войска и гарнизон внутригородских укреплений. Город считать нейтральной зоной. При соблюдении этих условий Командование Приморской армии гарантирует неприкосновенность города и ограничится вводом в него только комендантских войск, необходимых для поддержания порядка.

При согласии в пять-ноль-ноль иметь на шестнадцатом километре белый флаг и парламентера в звании полковника при двух офицерах. Представитель нашей стороны будет следовать на легковой машине марки М-1 в таком же составе к пяти часам тридцати минутам по местному времени.

Командующий армией генерал-полковник Савельев. Член Военного Совета генерал-майор Смолянинов. Мулин, 13 августа 1945 года.

— Крепко закрутили! — довольно, проговорил Смолянинов. — И сколько отпечатали?

— Полторы тысячи, товарищ генерал.

— Маловато, — пожалел Виктор Борисович. — Чем больше населения прочтет, тем лучше… Ну да ладно! Вызывайте самолет.

— Он уже здесь!

— Отправляйте… Только предупредите Бурлова — бросать в центре города и с минимально безопасной высоты…

На втором заходе «ИЛ» вышел к центру Муданьцзяна. На станции выгружался эшелон. На пассажирскую платформу сползали танки, уходили к реке и прятались в кустарнике.

— Вот нахалы! Прямо днем! — выкрикнул Варов.

Петр удивлял Бурлова. Обычно сосредоточенный и сдержанный, сейчас он был по-детски возбужден. «Совсем еще мальчик!» — подумал Федор Ильич.

— Передай своим, может, поздравят с прибытием, — подсказал Варов летчику.

Тот отрицательно покачал головой.

— Нельзя! — крикнул он. — С миссией парламентерства прилетели.

«Вяловатый какой-то», — неодобрительно подумал Варов о летчике.

Заметив самолет, муравейник внизу засуетился, начал стремительно расползаться. «ИЛ» резко пошел вниз.

— Бросай! — крикнул Федор Ильич.

К земле полетели разноцветные листочки.

Неожиданно вокруг вокзала замелькали ослепительные вспышки. Вокруг самолета бесшумно встали бурые клубы дыма. Противно скрежетнула обшивка. «ИЛ» дернулся всем корпусом. Летчик грузно валился на штурвал. Шлем на его голове был разорван, по лицу струилась кровь. Не успев ничего сообразить, Петр услышал его натруженный голос:

— Срррезали… За городом, в сопках, прыгайте… М-м-м, — зло заскрипел он зубами.

Самолет, снижаясь, уходил к реке. «Неужели не может дотянуть до фронта? — подумал Петр. — Мотор не работает…» Варов взглянул на Бурлова. Слетка побледневшее лицо майора было спокойно. Глядя вниз, он неторопливо готовился к прыжку.

— Прыгай! — скорее простонал, чем выкрикнул летчик.

Петр ощутил легкий толчок Бурлова и скользнул за борт. Болтаясь на стропах, он увидел, как самолет развернулся и с нарастающей скоростью заскользил к городу. Уже на земле Варов расслышал глухой басовитый раскат. Там, где была станция, в небо поползла черная стена дыма.

— В эшелоны врезался! — забывшись, закричал Петр. — Прямо в эшелоны…

Старшина приземлился почти на гребне сопки. Осмотревшись, метрах в трехстах увидел Бурлова. Майор быстро комкал парашют и заталкивал его в кустарник. Закончив, направился к нему.

Мысли Петра были поглощены подвигом летчика.

Варов допускал, что смертельно раненный, на беспомощном самолете, не надеясь на жизнь, он пренебрег парашютом. Но обреченность рождает безразличие, духовную пустоту. Значит, он просто не думал в этот момент ни о парашюте, ни о жизни. Но Петр знал по себе, что не ценить жизнь тоже нельзя. Да… просто, когда она поставила перед выбором: госпитальная подстилка врагов, предоставленная в надежде на измену, или честная смерть в бою — он выбрал второе…

— Летчик!.. А мы на зонтах от него, — хрипло проговорил он, пряча глаза от Бурлова.

— Петр, мы ничего не могли прибавить к тому, что он сделал, — недовольно отозвался Федор Ильич, осматривая пистолет.

— Семь! — сосчитал Петр патроны в своей обойме и вставил ее в пистолет.

— Восьмой оставляешь себе? — испытующе спросил Федор Ильич.

— Зачем? — с неподдельным изумлением спросил он. — Перед вылетом проверял бои… Кроме патронов, есть нож, руки? Куда пойдем?

— Самое плохое решение лучше мудрейшего вопроса, — проговорил Бурлов и, со смешком взглянув на Варова, спросил: — Куда пойдем?

— Пошли по гребню сопки, товарищ майор, — уже с обычным спокойствием предложил Варов.

6

У дома Заржецкой, престарелой меценатки шпионского центра, где помещался штаб Муданьцзянского белогвардейского округа, Любимов остановился, неторопливо достал папиросу, прикурил и оглянулся по сторонам. Глухая улица оставалась пустынной. Сделав пару глубоких затяжек, старший лейтенант успокоился. «Тронулись! У себя ли его высокопревосходительство?» — спокойно подумал он.

Взбежав упругим шагом на второй этаж, Любимов шумно распахнул дверь приемной. В дальнем углу на потертом диване валялся офицер с лицом, опухшим от перепоя. Бросив на него скучный взгляд, тот медленно встал и застегнул китель.

— Капитан Белозерский! — громко отрекомендовался Любимов, прищелкнув каблуками. — От его высокопревосходительства генерала Кислицына к его высокоблагородию полковнику Бирюлеву!

— Слушай, Белозегский, — слегка закартавил офицер так, словно бы они были близкими друзьями. — Синенькую не ссудишь? Голова, чегт тгещит. Ночью ободгал в кагты эта каналья из Хэндаохецзы Кугаков.

Такая непосредственность огорошила Любимова. На мгновение он даже растерялся. Появилось желание оглянуться: не стоит ли за спиной еще кто, так как его «друг» имел гадкую манеру смотреть куда-то мимо собеседника, но старший лейтенант удержался от этого соблазна. Деньги с собой он предусмотрительно захватил, словно предвидя такую встречу, но какую из ассигнаций имел в виду его «друг» под синенькой, старший лейтенант не имел ни малейшего представления. Любимов с легким осуждением покачал головой и небрежно подал ему десятку.

— Кгохобогничаешь, Белозегский, — оскорбленно пропел офицер. — Давай еще пагу, отдам следующую встгечу. — рассмеялся и сам он. — Честное офицегское отдам! Вот тепег видна гука Белозегских… Усопший — во славу единой неделимой полковник тебе кто доводится?

— Дядя.

— Я думал отец. Хотел пголить слезу над тайней угной… Ты, навегно, по линькоускому позогищу Ковальского? Бежали мегзавцы всем скопом. Его благородие не в духе, — шепнул он, указав головой на дверь кабинета. — Если он будет спгашивать: «Так-таки ко мне лично?» — лучше говоги — «Нет». В адъютантской сделаем все, что нужно, а его лучше не тгогать.

Из «родословной» и рассказов Алова Любимов знал, что полковнику за шестьдесят, в свое время Кислицын избавил его от расстрела, и Бирюлев служил ему верой и правдой. В 1935 году полковник отличился в крупной диверсии на КВЖД, за что удостоился благосклонности японцев и должности начальника Муданьцзянского шпионского центра. При упоминании его имени бледнели даже матерые проходимцы. Старший лейтенант надеялся узреть что-то внушительное и устрашающее, но перед ним оказался высохший, облезлый старикашка с безобразным шрамом через все лицо. Он выглядывал из своего широкого николаевского покроя мундира испуганно и настороженно.

Кольнув маленькими наблюдательными глазами Любимова, надолго закашлялся.

— Так вы ко мне от его высокопревосходительства? — наконец скрипуче спросил он, вытирая довольно несвежим платком заслезившиеся глаза.

— Так точно, вашество! — с почтительным поклоном доложил Любимов.

— Гм-м!.. Гм-м!.. Так-таки ко мне лично? — недовольно уточнил он.

— Его высокопревосходительство не изволили велеть мне беспокоить лично ваше высокоблагородие, — ответил Любимов, вспомнив наставления своего «друга».

— По линькоускому отряду?

При этом вопросе лицо полковника передернула яростная судорога, скользнувшая от подбородка к глазам, отчего они вспыхнули зеленоватым огнем. Любимов внутренне содрогнулся. «Не хотел бы я попасть в его руки», — подумал старший лейтенант.

— Никак нет, ваше высокоблагородие, — отозвался он, почувствовав в этом вопросе что-то важное, но не интересующее его: — По этому вопросу завтра здесь будет его высокопревосходительство или генерал Карцев. — Полковник поморщился. — Готовится крупная операция на вашем направлении большими, силами (завтра поутру из Харбина прибудут два отряда). Для ее планирования к приезду его высокопревосходительства мне приказано подготовить хотя бы общую справку о размещении японских войск. Генерал Сато ответил, что у нас есть свой информационный отдел, и выставил меня за дверь, — оскорбленно заключил Любимов.

— Вы были у этого японского бонапарта? — удивился полковник. — Он сам толком не знает, где его войска.

— Но почему не поручат оборону Муданьцзяна кому-либо из русских талантливых офицеров! — горячо воскликнул Любимов. — Хотя бы вам, ваше высокоблагородие. Я думаю, не трудно было бы разобраться в этой кутерьме и навести войсковой порядок? Тем более Муданьцзян — искони русской империи город! Его, высокопревосходительство будет завтра на этом настаивать.

— Гм-м… Гм-м… — довольно промычал Бирюлев, но заключил хмуро: — Что ему надоела голова?

Через час Любимов имел довольно точные сведения о состоянии армии генерала Сато: кроме штатных частей, на усиление прибыли Первая механизированная бригада смертников, Сто двадцать вторая пехотная дивизия, отряд юнкеров полковника Кабаяси в шесть тысяч истребителей и дивизия императора Пу И.

Довольный усердием «друга», Любимов щедро отвалил ему целую «императорку» и попросил на вечер подготовить «маленькую попойку».

На окраину Муданьцзяна старший лейтенант добрался во второй половине дня. Пристально осмотревшись, он вошел в один из дворов и постучал в дверь фанзы.

— К нам кто-то пришел, — раздался за дверью усталый голос.

— Здравствуйте, тетя Сюань Го! — прошептал Любимов.

— Лю-бим! — обрадовалась женщина.

— Сы Дуч возвратился?

Из-за старого заплатанного одеяла, перегораживавшего фанзу, показался Сы Дуч. Появление Любимова, казалось, нисколько не удивило его.

— Пройди, Лю-бим, сюда, — предложил он. — Чужих нет.

— Товарищ Сы Дуч, мне нужна радиостанция, — пояснил Любимов.

— Тогда переоденься, и пойдем со мной. Ночевать возвратишься ко мне. Я до утра буду на работе…

* * *

— Вчера сбили ваш самолет, который сбрасывать воззвания, — сказал Сы Дуч, возвратившись поутру со станции. — Двое прыгнули. Сейчас сидят в японском доте на Золотой косе. Японцы уже сутки воюют с ними, не могут взять!.. Не ходи, Лю-бим, — предупредил он, заметив нетерпеливость Любимова, — там много войск.

— Нужно, Сы Дуч! Возможно, чем помогу товарищам.

Сы Дуч покачал головой и предложил:

— Одень мою спецодежду.

Любимов переоделся в замасленную Железнодорожную спецовку.

На улице было тихо, безлюдно. Любимов вышел на полотно железной дороги и направился к станции. Еще издали увидел чадившие кучи интендантского имущества, вздыбленные вагоны, бродивших в этом хаосе санитаров и солдат. У перрона грузился эшелон: очевидно, эвакуировали важнейшие учреждения и семьи офицеров. Тут же, около вокзала и вдоль изгороди, стояли, сидели, лежали раненые.

Обойдя вокзал за эшелонами порожняка, Любимов свернул в Сунчагоу — саманный городок, заселенный китайцами Здесь было тихо и пустынно. Даже на огородах не видно ни одной живой души. Выбравшись на гаоляновые поля, старший лейтенант вдруг расслышал отзвуки далекой канонады. Скорее даже не отзвуки, а подрагивание воздуха, но ощутимое, безошибочное. Радостно и тревожно забилось сердце: «идут наши, идут».

В это время от реки донесся треск ружейной и пулеметной стрельбы. Любимов знал расположение укреплений Приреченского узла сопротивления. Его три пулеметных дота прикрывали железнодорожный и шоссейный мосты через реку. Сейчас старший лейтенант безошибочно определил, что стрельба доносится от Гранитного Плато, возвышавшегося почти у реки.

Сгорбившись, Любимов по-стариковски затрусил к Золотой косе — китайскому поселению в двадцать фанз на берегу реки. Фанзы на Золотой косе почти ежегодно смывала полая вода, но рыбаки упорно селились снова — заставлял голод.

Добравшись на окраину, поселка, Любимов почувствовал что-то недоброе: Небольшие клочки огородов на «приносной» земле были вытоптаны, большинство фанз разрушено. «Японцы здесь!» — заключил Любимов.

Где-то совсем рядом, в лозняке, зарычал танк, раздались громкие крики: «Мае-ни! Мае-ни!.. Исойде!»[32]

«Какого черта они залезли сюда с танками?» — удивился Любимов.

Не медля, старший лейтенант заглянул в первопопавшую фанзу, словно кого-то разыскивая, и потрусил к реке. Но сейчас же лицом к лицу столкнулся с выбежавшим из-за глинобитной стены ефрейтором. Тот сначала молча хотел отшвырнуть его прикладом ручного пулемета в сторону, но, узнав в нем русского, в ужасе отпрыгнул назад и выронил пулемет. Тихо заскулив, ефрейтор присел и, не отрывая взгляда одурелых глаз от старшего лейтенанта, быстро заползал по земле, нащупывая пулемет.

— Молчи — угрожающе шепнул Любимов и направил на него пистолет. Но ефрейтор очумело заверещал и с изумительной прытью ринулся на четвереньках вдоль стены.

«Как глупо влип!» — выругал себя Любимов и выстрелил ефрейтору в широкий затылок. Подхватив его пулемет и сумку с магазинами, старший лейтенант пригнулся и бросился к окраине Золотой косы. Но было уже поздно. Вокруг раздались обеспокоенные выкрики, топот ног, выстрелы.

Заметив стоявшую на пустыре уцелевшую низко втиснутую в землю фанзу, Любимов в несколько прыжков преодолел открытое место и скрылся за дверью. В фанзе было совершенно пусто, только в дальнем углу лежали сложенные в штабель с десяток трупов, очевидно, расстрелянных рыбаков.

— Коко[33]! Коко! — послышались близкие выкрики.

Любимов выглянул в заменявшую окно узкую щель: к фанзе бежало десятка полтора японцев в жандармской форме. Старший лейтенант укрепил пулемет в отверстие и хлестнул длинной очередью.

Японцы несколько раз бросались к фанзе. Они забирались на крышу и стреляли через земляную насыпь, скатывались к подпертым дверям. Пустырь перед фанзой напоминал поле упорного сражения.

— Умирать, господа жандармы, я в этой яме не хочу! — вслух проговорил Любимов, вставляя в пулемет последний магазин. — Безумство храбрых — вот мудрость жизни! — в сильном возбуждении, как во сне, прошептал он. Дав короткую очередь, Любимов отвалил дверь, рывком дернул ее на себя и выскочил наружу. Прижав приклад пулемета под мышкой, он хотел дать очередь по жандармам, но в это время из дота ударил японский тяжелый пулемет. Он бил по жандармам.

Не успев ничего сообразить, Любимов прыгнул в вырытую вокруг фанзы водосточную канаву и ползком выбрался в неглубокую лощину.

Пулемет продолжал строчить…

* * *

Бурлова и Варова японцы настигли возле станции Эхо. Охватив полукольцом, преследователи старались оттеснить их к реке. Японцы стреляли редко, громко выкрикивая что-то похожее на русское улю-лю: «Уру-у! Уру-у!»

— Живыми хотят взять, — тяжело дыша, заметил Бурлов.

— Нужно искать укрытие, чтобы не подступились, — отозвался Варов.

Они выбежали из кустарника и очутились на совершенно голом плоскогорье. Метрах в полуста виднелся пулеметный дот. От него наперерез бежали три солдата. У дота стоял офицер. Он воинственно размахивал саблей и что-то осатанело кричал.

— Вот куда загоняли! — сердито буркнул Федор Ильич. — Отступать некуда: давай на дот!

Они бросились навстречу солдатам. Не целясь, Бурлов выстрелил в переднего японца. Тот рухнул на землю, просунулся метра полтора и закувыркался по косогору вниз. Второго застрелил Варов, когда японец присел на колено и вскинул винтовку. Третий резко остановился, потом бросился к блиндажу. Что-то зло выкрикнув, офицер наискось рубанул его шашкой и ринулся на бежавшего впереди Варова. Петр вскинул пистолет, но руку сейчас же обожгла страшная боль, в глазах потемнело. Споткнувшись, Варов тяжело упал. Офицер в два прыжка очутился над ним и взмахнул саблей. Широким выпадом Бурлов успел закрыть голову Петра ногою и в упор выстрелил в офицера. Удар всей тяжестью сабли пришелся Федору Ильичу по голени. Сабля плотно засела в кости. С силой ударив ее снизу, Бурлов освободился, от сабли и вскочил на ноги. Сразу боли не почувствовал.

— В блиндаж! — крикнул он поднявшемуся на четвереньки Петру.

Перевалив через порог, Федор Ильич тяжело рухнул на бетонный пол. Варов оттащил его в угол блиндажа и захлопнул тяжелую металлическую Дверь.

За ночь Бурлов только раз пришел в сознание, когда Варов в отчаянии влил ему в рот из японской фляги остатки воды. Федор Ильич вначале задохнулся, но, жадно проглотив воду, несколько успокоился, потом открыл глаза.

— Японцы где? — простонал он.

— Отошли… Похоже, что мы на ничейной зоне. С полудня только два раза обстреливали…

— Плечо не перевязал, — заметил Бурлов.

— Одному страшно было, не до плеча. От этого больше и стрелял. Да и бинта нет…

— А это зачем? — указал Федор Ильич глазами на длинную ленту бинта, привязанную ко второму пулемету.

— Это я из двух сразу строчил, — пояснил Варов. — С этого прицельно, а тот потяну за бинт — тоже строчит: чтобы знали, что оба живы.

— Мне уже ничего, — неловко отозвался Бурлов. Валялся долго! Теперь тебя сменю, а ты отдыхай. Досталось, видать, крепко! И глаза запухли…

Бурлов сделал слабую попытку приподняться и снова потерял сознание. Временами он бредил, тяжело стонал. Страшнее всего было, когда он умолкал совсем. Петр и сам был в каком-то полуобморочном, полусонном состоянии. Когда он чувствовал, что вот-вот потеряет сознание, он придвигался к одному из пулеметов, отыскивал рукоятки и открывал бешеную «слепую» стрельбу. В плече вспыхивала адская боль, и он снова начинал ходить от амбразуры к амбразуре.

Накануне японцы только раз пытались подойти к доту, Варов хлестнул огнем, не жалея патронов. Вечером они уговаривали его на ломаном русском языке: «Не умирать, выходи». Дождавшись в ответ длинную пулеметную очередь, они предоставили ему ночь на размышление и больше не трогали.

Против дота действовала жандармская команда. Солдаты ее, привыкшие встречать в беззащитных жертвах покорность, были напуганы упорством Варова и решили: глупо подставлять свою голову под пули «русского сумасброда», который вот-вот и сам выйдет из дота. Но «сумасброд» не вышел. Оставалось одно: подавить дот артиллерийским огнем. Для этого на Золотую косу был вызван «Сумида»[34]. Когда появился танк, Петр сразу понял замысел жандармов. Он выбросил из глубокой ниши для боеприпасов все пулеметные ленты и постелил в ней два найденных одеяла. Федора Ильича он уложил в нишу и задвинул металлический люк.

Когда Петр возвратился, то увидел, что японцы гонялись между фанзами за каким-то железнодорожником. «Откуда ом взялся?» — удивился Варов и навел пулемет на японцев. В это время преследуемый вскочил в фанзу и открыл огонь.

— Правильно! — закричал старшина и тоже дал длинную очередь по жандармам.

Неожиданно внимание Варова привлек мост. На него рысцой выбежало человек двадцать японцев, обвязанных какими-то широкими поясами. Они остановились на равных интервалах вдоль обеих сторон моста и взобрались на перила.

«Купаться хотят, что ли? — подумал Петр. — Сейчас я вам помогу!»

Но японцы вдруг прыгнули на опоры моста. Раздался страшный грохот. Мост, казалось, подпрыгнул, но устоял. Варов почувствовал, как взрывная волна сильно ударила ему в лицо.

Петр перевел взгляд на Золотую косу и снова увидел беглеца. Тот выскочил из фанзы с пулеметом. Навстречу бросились жандармы. Варов впился в рукоятки пулемета и строчил долго, несмолкаемо пока не кончилась лента.

Он увидел, как железнодорожник скользнул в лощину и по зарослям направился к видневшемуся китайскому поселку.

Неожиданно из лозняка выполз тяжелый «Сумида». Раздавливая тела убитых на Золотой косе, он медленно направился к доту. Перед амбразурой встала плотная пелена серой гранитной пыли, дыма и огня.

От моста снова докатился сотрясающий гул взрыва. Но во всем этом грохоте Петр уловил знакомые басовитые вздохи своих орудий.

7

В вагоне: стоял полумрак, крепкий запах йодоформа и убаюкивающая тишина. На полках сладко посапывали медсестры.

Зина не спала. Пристроившись у столика, она смотрела в окно. Поезд медленно врезался в навалившуюся темноту. Вокруг ни огонька и, казалось, ничего живого — бесконечная черная пустота.

Уже несколько дней полевой армейский госпиталь оставался на станции Пограничная. Здесь был аэродром, и в первый же вечер к линии фронта начал курсировать паровозик с двумя санитарными и одним товарным вагоном. Зина с Клавдией и четырьмя подругами — эвакосестрами — сопровождали санитарный поезд.

Железнодорожная колея была отремонтирована на скорую руку, и поезд продвигался медленно. Поездка в оба конца занимала всю ночь.

— Начальником санитарного поезда был угловатый, похожий на медвежонка, лейтенант медицинской службы, уже во втором рейсе влюбившийся в Зину.

Сейчас лейтенант пристроился напротив Зины и не сводил с нее глаз.

— О чем вы думаете? — время от времени спрашивал он и, не получив ответа, умолял: — Усните, Зина, усните!..

Она отрицательно качала головой и продолжала смотреть в окно.

Паровоз протяжно свистнул. Лейтенант взглянул на часы, потом в окно.

— Силинхэ, — проговорил он и, помолчав, продолжал: — В прошлый рейс эшелон дошел только сюда. Раненых было немного. Хотели уже отправляться, подбегает пограничник. У нас, говорит, нужно шесть человек захватить. Подождали… Доставили пятерых раненых и одного убитого офицера.

Лейтенант говорил еще что-то, но Зина, откинувшись к стенке, с ужасом смотрела на собеседника и ничего не слышала.

— Вы… вы фамилию его не узнавали? — спросила она.

Сейчас лейтенант скажет что-то страшное. Но он отрицательно покачал головой.

Нет! Она ничего больше не будет расспрашивать. Разве может с Вячеславом что-нибудь случиться? 9 августа он был в Новоселовке. Потом…

— Когда это было? — чуть слышно спросила Зина.

— Что? — не понял лейтенант.

— То, что вы рассказали о пограничниках.

— Вчера перед вечером.

Зина почувствовала озноб.

…В полночь поезд прибыл в Мулин. Началась обычная суета: погрузка раненых, выдача медикаментов. Зина делала все механически, неловко.

— Вы что, сестра, не выспались? — недовольно прикрикнул на нее военврач.

Она испуганно взглянула на военврача и тихо извинилась:

— Виновата, товарищ военврач!

— Устали, наверно? — смягчился тот, заметив ее необычное состояние.

Через час возвратился начальник санпоезда и объявил, что стоять придется до прихода из Лишучженя санитарных машин.

— С членом Военного Совета армии говорил, — доверительно, с юношеской небрежностью шепнул он Зине. — Под Муданьцзяном крепкий бой…

— С Виктором Борисовичем? Где вы его видели? — воскликнула Зина.

— В штабе…

— Это же замечательно, медвежонок! — выпалила Зина, вскинув на медика блестевшие слезами глаза. — Разрешите мне в штаб армии?

— Но… Одну вас я не могу отпустить. Потом, Зина, вас и не пустят туда. Хотите, я провожу?

Лейтенант и не предполагал, какое горькое разочарование ждало его. В дверях штаба они столкнулись с двумя офицерами.

— Вячеслав! — вдруг выкрикнула Зина и бросилась к старшему лейтенанту.

— Идемте, лейтенант, — вывел медика из оцепенения чей-то голос. — Ни ваша охрана, ни медицина ей теперь не нужны: она в абсолютной безопасности…

— Анатолий! — укоризненно проговорила Зина.

— До встречи, друзья! — крикнул Рощин уже из темноты…

* * *

Стоял август с тяжелыми утренними росами и туманами. В тайге дозревала ягода. Переспелая, она обессиленно валилась на траву. В эти утренние минуты затишья даже не верилось, что где-то рядом притаилась смерть.

— Кончится война, поедем с тобой в Москву — ты в медицинский, я в академию, — проговорил Любимов.

— Нехороший Славка, — прошептала она, гладя рукой его небритое лицо. — Мне в Новоселовке один сержант показал твою любовь. Она тебя графом Эдгаром зовет.

Любимов открыл глаза и изумленно смотрел на Зину.

— Это все забудется, — хмуро и неохотно проговорил он.

Где-то совсем близко и зло рявкнул стоголосый зверь, в сопках прокатился угрожающий отголосок. За рекой утреннюю тишину разорвал треск и грохот.

Зина вздрогнула и посмотрела на часы.

— Ого! — обеспокоилась она. — Как бы наш поезд не ушел без меня… Когда это все кончится?

— Теперь дождемся, — крикнул Любимов и закружил ее по поляне.

— Славка, пусти! Мне пора!

— И мне, Зина!

Зина взметнула на него испуганные глаза. В них стоял немой вопрос и слезы.

— Не бойся, в Уссурийск вызывают, — попытался успокоить ее Любимов.

— Зачем?

— Нужно, Зина, — отозвался Любимов и, заглянув ей в глава, добавил: — Безумство храбрых — вот мудрость жизни!

* * *

Предупредив за полчаса основательно подготовленный контрудар генерала Сато, Савельев не только сохранил за собой инициативу боя, но и уничтожил последние возможности контратаки. Выдвинутые далеко вперед, неокопавшиеся войска противника были застигнуты врасплох и уже на первых порах потеряли способность не только к удару, но даже к стойкому сопротивлению. Окостеневшая, неповоротливая тактика генерала Сато помогла довершить разгром его ударной группировки. Вместо немедленного броска в контратаку он приказал своим войскам закрепиться на месте.

Обойдя собранные вдоль дороги японские войска, армия Савельева стиснула их с флангов и, угрожая окружением, заставила откатиться к Муданьцзяну.

Дивизия полковника Орехова еще засветло вышла к реке и завязала бой за левый берег.

— Любой ценой пробивайся к мосту, — приказал Орехов подполковнику Свирину. — Не дай взорвать его японцам.

— Товарищ полковник! — окрикнул его в это время начальник связи. — Штаб армии приказал закрепиться на этом берегу Муданьцзяна.

— Что за кутерьма! — изумился Орехов. — Командарм своего приказа не отменит! Свяжитесь с его радиостанцией! — приказал он и начал спешно отменять отданные частям распоряжения.

* * *

Генерал Смолянинов целый день пробыл в Восемьдесят шестой дивизии. В штаб он возвратился только вечером, надеясь встретиться с Георгием Владимировичем. Но встретил начальника штаба. Полковник сиял.

— Вот полюбуйтесь! — положил тот перед Смоляниновым лист объемистой телеграммы и пришлепнул по нему ладонью. — Японцы капитулировали! — заявил он так, словно был виновником японского поражения.

«По вопросу о ноте японского правительства от 10 августа относительно принятия условий Потсдамской декларации и ответа правительства Соединенных Штатов, Великобритании, Советского Союза и Китая, посланного государственным секретарем Америки Бирнсом и датированного 11 августа, японское правительство имеет честь сообщить правительствам четырех держав следующее:

Его величество император издал императорский рескрипт о принятии Японией условий Потсдамской декларации.

Его величество император готов санкционировать и обеспечить подписание его правительством и императорской генеральной штаб-квартирой необходимых условий для выполнения положений Потсдамской деклараций. Его величество так же готов дать от себя приказ всем высшим военно-морским и авиационным властям Японии и всем находящимся в их подчинений вооруженным силам, где бы они ни находились, прекратить боевые действия и сдать оружие, а также дать такие приказы, которые может потребовать верховный командующий союзных вооруженных сил в целях осуществления вышеуказанных условий».

Не успел Смолянинов выразить своего удовлетворения, как вошел генерал Савельев. Командующий был в крайнем возмущении.

— Кто отменил мой приказ на форсирование Муданьцзяна?

— Я не отменял, — начал оправдываться начштаба. — Только передал полковнику Орехову, что… это самое… капитуляция. Штаб фронта, приказал закрепиться…

— Какая капитуляция?

— Вот эта… — с готовностью подал начальник штаба телеграмму.

— Готов санкционировать… Когда? К-о-г-да? — выкрикнул Савельев, пробежав телеграмму. — И штаб фронта приказал прекратить боевые действия, остановить войска?

— Да… То есть нет! Закрепиться до особого распоряжения на рубеже реки Муданьцзян, — мямлил полковник, готовый провалиться от взгляда командарма.

— Вам дозволено, полковник, принимать подобные решения без Военного Совета? — Начальник штаба виновато молчал. — К утру плацдарм на западном берегу реки Муданьцзян должен быть взят, полковник! — отчеканил Савельев. — Руководить операцией приказываю вам лично! Идите! — Савельев прошелся несколько раз по комнате.

— Ты знал об этом? — спросил он Виктора Борисовича.

— С этим начальник штаба ознакомил меня только, сейчас, — указал Смолянинов на телеграмму. — Об отмене твоего приказа он мне ничего не успел сказать.

— Это же безумство! — снова вспылил Савельев. — Нужно совершенно не знать японцев, чтобы по этой филькиной грамоте прекращать военные действия, обрывать прорыв войск. Японский генералитет принимает любые условия только под дулом пистолета… Надо не знать японцев…

Командарма прервал телефонный звонок.

— Слушаю, первый! — поднял трубку Савельев. — Что?! Да это же превосходно! — воскликнул он. — Какой молодец!.. Передайте ему мою благодарность! Держаться, во что бы то ни стало! — и, положив трубку, пояснил Смолянинову: — Подполковник Свирин все же вцепился одним батальоном в западный берег! До приказа начальника штаба успел перепрыгнуть через реку. Этим он и спас нашего начальника штаба. Умница! Не подполковник, а клад! Пойду на прямой провод выяснять обстановку… Точно гора с плеч!

— Я тоже, кажется, насолил тебе, — неловко проговорил Смолянинов.

— Что еще? — обеспокоился командарм.

— Парламентером к Сато назначил полковника Орехова. Указанный ему пункт встречи в полосе Сорок шестой дивизии.

— Парламентируй, попытка не пытка! — отозвался Георгий Владимирович. — Двоих уже потеряли с этой затеей. Назначил бы какого комбата…

Смолянинов осуждающе качнул головой.

— Все равно советский человек!

— Вот, чует душа: быть опять беде, — вдруг недовольно заключил Савельев.

— Все может быть, — спокойно отозвался Смолянинов. — На-ка вот тебе от Евгении, — подал он командарму конверт.

Савельев изумленно поднял брови.

— Зинаида привезла, — пояснил Виктор Борисович. — А это от нее записка.

— Где ты ее видел? — обеспокоился Георгий Владимирович.

— С санитарным поездом прошлую ночь пожаловала.

Савельев быстро прочел записку.

— Девчонка! — недовольно воскликнул он. — Придется отправить ее в Хабаровск, — словно советуясь, взглянул он на Смолянинова.

— Не мешай ей, Георгий. Чрезмерная опека мало приносит пользы, — возразил Виктор Борисович. — Ей через год-два придется совсем выйти из-за спины генерала Савельева… Да и что в Хабаровске?

— Да-а! — тяжело выдохнул Савельев. — Что за комиссия, создатель, быть взрослой дочери отцом!.. Поехали на КП, — взглянув на часы, заторопился он. — командирам я приказал быть в 15.00.

* * *

От станции Модаоши до Муданьцзяна тридцать километров, на них четыре линии бетонных укреплений. Первая проходила по хребту Кэнтэй-Алинь, последняя — по западному берегу реки Муданьцзян, огибавшей город широкой излучиной. Эти позиции японцы называли «львиные ворота».

Армия генерала Савельева к 13 августа по всему фронту вышла к этим грозным позициям. Уже в первых стычках генерал понял, что без основательной подготовки к Муданьцзяну прорваться не удастся. Потому Георгий Владимирович отнесся с особым пристрастием к докладам командиров дивизий. Особенно придирчиво он прислушивался к полковнику Орехову. Его дивизии предстояло брать город в лоб.

— Значит, завтра с рассветом даешь Муданьцзян? — переспросил он полковника Орехова, выслушав его решение.

— Насколько мне известно, таково решение и командующего армией, — ответил Орехов.

— Хм! Плоха у вас разведка, раз информировала так. — заметил командующий, переглянувшись с членом Военного Совета.

Смолянинов улыбнулся.

Еще утром, после того как Савельев привел себя в порядок, он пододвинул к нему карту и показал:

— Смотри, Тридцать пятая армия вот куда вышла, а сосед слева — Пятая только-только перевалила хребет Тайпинлинский…

— Командарм Пять — копуша, а Тридцать пятая армия идет по сплошным топям, — не понял его Савельев. — Они нам не указ.

— Я не то хочу сказать. Японцам-то все равно, почему наши фланги оголены? Как бы войска Сато не сделали чик! — ударил Виктор Борисович ребром ладони по карте.

— На флангах по танковой бригаде, — возразил командарм.

— Не забывай, Георгий, почти армия! Целая свежая армия отборных головорезов!

— Да-а! — Савельев надолго задумался. — Топтаться на месте?

— Зачем? Я говорил с обоими командующими. К утру, если мы поможем своими флангами, они выйдут вот сюда, — прочертил Виктор Борисович жирную линяю. — А мы не утром, японцы к этому привыкли, а днем ударим всеми стволами и силами. Если Муданьцзян и не возьмем, то на плечах у них на подступы к нему выйдем.

— Что же ты не подсказал начальнику штаба? — недовольно проговорил Савельев.

— Я не знал о его потугах, а он не нашел нужным меня информировать, что разрабатывает плановую таблицу боя. Приказ-то подпишет он и командарм, — испытующе взглянул Смолянинов на командарма.

Савельев нахмурился и забарабанил сухими длинными пальцами по стеклу.

— Ты серьезно? — спросил он.

— Не о себе, — отозвался Смолянинов. — О начальниках политотделов дивизий. Некоторым комдивам от полноты власти дурман в голову ударил. Начпо Восемьдесят шесть предложил начальнику штаба ознакомить его с приказом на бой до утверждения командиром дивизии. Комдив в этом усмотрел посягательство на его власть: «Комиссарские замашки, говорит, контролировать?»

— Ребячество! — буркнул Савельев.

— Если бы не вредило боеспособности. Мне о флангах тоже подсказали коммунисты. Оперативники черкнули: сосед — справа, сосед — слева, а есть он там или нет — недосуг уточнять.

Сейчас. Савельев вспомнил этот разговор.

Значит, утречком даешь Муданьцзян? — снова переспросил он Орехова. — Вам, очевидно, неизвестно, что в распоряжение Сато прибыли свежие войска? К тому же границу перешли с рассветом, Мулин брали с рассветом, не достаточно ли?

— Бог любит троицу, — попытался кто-то пошутить.

— Японцы троицу не позволят! — резко оборвал Савельев. — В эту ночь и утром они будут держаться за курки.

— Начальник политотдела того же мнения? — спросил член Военного Совета?

— Наверно, комдив не посовещался, — громким шепотом съязвил командир Восемьдесят шестой дивизии.

— Если вы еще раз подпишете приказ, не выслушав предварительно мнение начальника политотдела, немедленно будете отстранены от должности, — отчеканил Савельев. — Сейчас, полковник, обращаю внимание на неуместную и неумную реплику.

— Виноват, товарищ генерал! — смущенно бормотал командир дивизии.

Невольная вспышка раздражения не на шутку расстроила Георгия Владимировича. Он долго молчал, комкая в пальцах непроизвольно извлеченную папиросу. Приказываю, — глухо проговорил он, — к утру всем соединениям иметь плацдарм на западном берегу реки Муданьцзян и быть в готовности овладеть городом. С пяти-ноль-ноль Сорок шестой дивизии, полковник Орехов, на Муданьцзянском направлении огонь прекратить до особого распоряжения. На остальных участках продолжать выполнять задачу.

8

Ответ на запрос японского правительства о сохранении прерогатив его величества премьер-министра Судзуки стал известен ранним утром 12 августа. Официальное же уведомление барон получил сутками позже через швейцарского посла.

Содержание ответа повергло Судзуки в крайнее уныние. Союзники предлагали подчинить божественного императора Японии простому земному существу — верховному командующему союзных держав. Барон считал это величайшим кощунством. Божественный микадо хранит оставленные с незапамятных времен священные сокровища императорских предков. Эти сокровища: зеркало, меч и драгоценный камень — дарованы родоначальницей императорской семьи богиней солнца Аматерасу-о-миками своим потомкам, как символ божественной власти. Барон был бессилен изменить уготованную империи союзными державами судьбу. Да и следовало ли? Что может принести продолжение войны, хотя бы и во имя прерогатив его величества? Разорение стоящих за его спиной магнатов? Государственный переворот, который сметет не только прерогативы его величества, но и императорский трон?

Прежде чем доложить ответ союзников государю, Судзуки пригласил к себе военного министра и генерала Умедзу — вершителей судьбы империи.

Просмотрев ответ, военный министр гневно затрясся и затопал ногами. Генерал Анами был просто взбешен.

— Этого никогда не будет! — грозно выкрикнул он. — Японский народ с негодованием отвергнет эти требования. Слышите, барон, никогда! — военный министр готов был убить Судзуки.

— О небо! — выдохнул Судзуки. — Но непринятие условий угрожает гибелью августейшего дома!

— Империя имеет еще достаточно сил, чтобы защитить августейший дом. Восемьдесят миллионов верноподданных станут смертниками! — Военный министр швырнул ответ на стол и направился к дверям.

Генерал Умедзу дважды внимательно перечитал документ.

— Я, как член высшего совета, подтверждаю, барон, свое несогласие на безоговорочную капитуляцию, — наконец заключил он. — Необходимо просить союзников дать более точный ответ по вопросу о положении императора… И о термине «военные преступники!»

Барон категорически отказался выполнить требование Умедзу. Начальник генерального штаба провел с премьер-министром шесть часов, требуя вторичного запроса, но Судзуки остался упрям.

Дождавшись утра, барон отправился во дворец и умолял императора созвать экстренное совещание. Он уверял государя, что с ответом, и при том положительным, нельзя медлить ни минуты. Окольными путями ему стало известно, что Квантунская армия в катастрофическом положении и не сможет изменить судьбу империи. Не исключена возможность сегодня-завтра высадки в метрополии советского военного десанта. О, это ужасно!

Старый барон увлекся и нарисовал до того мрачную картину, что при этом сам дважды принимал успокоительные капли. Государь был встревожен и тотчас повелел вызвать членов высшего военного совета, всех министров и председателя тайного совета.

Предупреждая возможные последствия, первым заговорил военный министр.

— Ваше величество! — с пафосом воскликнул он. — Я, один из восьмидесяти миллионов верноподданных божественного микадо, с негодованием отвергаю требования союзных держав. Только предатели могут говорить о безоговорочной капитуляции, когда империя еще в состоянии вести длительную войну…

Вслед за военным министром высказали свое неудовлетворение ответом союзников генерал Умедзу и начальник морского штаба.

Охлаждаемые их угрожающими взглядами члены военного совета и все министры предпочли не высказывать своего мнения, тем более государь не понуждал их к этому. Он смотрел на военного министра и генерала Умедзу милостивыми глазами, но не верил им: принц Такеда успел доложить ему о действительном положении войск в Маньчжурии.

— Дайте последнюю сводку генерала Ямада, — приказал он Умедзу.

Начальник генерального штаба на какую-то долю секунды смешался, но потом доложил, что последняя сводка еще не расшифрована, так как штаб Квантунской армии перепутал коды.

Государь повторил свое требование.

К общему удивлению, к этому времени сводка оказалась раскодированной. Просмотрев ее, император закрыл глаза рукой и пробыл в таком положении несколько бесконечно долгих и томительных минут.

— Мне кажется, генерал Анами, что ваше мнение никем из присутствующих не поддерживается, — наконец заговорил он. — Я выскажу свое собственное мнение. Надеюсь, что вы согласитесь с ним: ответ мне кажется приемлемым. Пусть меня ожидает любая участь. Я больше не в силах терпеть страдания моего народа.

Военный министр закрыл лицо руками и зарыдал.

— Подготовьте рескрипт о прекращении войны, — взглянул император на Судзуки. — Завтра в полдень я объявлю его своим благочестивым верноподданным.

Двумя часами позже барон Судзуки представил на высочайшее утверждение ответ союзникам и рескрипт о прекращении войны. Военный министр генерал Анами, поручив свои обязанности Умедзу, слег в постель.

* * *

Узнав в одно и то же время об утверждении государем представленного премьер-министром «потсдамского рескрипта» и о болезни военного министра, генерал Умедзу обратился от имени императора к войскам Квантунской армии с призывом: «Ко всем генералам, офицерам и солдатам армии. Довести до конца священную войну…»

— Решение его величества не распространяется на Квантунскую армию, — объявил он высшим чинам генерального штаба. — Наоборот, ее сопротивление должно быть усилено. Прекращение боевых действий на Тихом океане и активизация их в Маньчжурии позволят уравнять продвижение армий союзных держав к империи, и избавит нас от возможного вторжения русских в метрополию. Мною отдано распоряжение Квантунской армии 16 августа перейти в контрнаступление. Заявление императора о капитуляции охладит напор советских войск и предоставит возможность нанесения внезапного контрудара.

— Вы полагаете, что контрудар может что-то изменить? — спросил генерал Икеда, когда они остались с генералом Умедзу наедине.

— Не будем предугадывать, — задумчиво ответил Умедзу. Пока мне достоверно известны два фактора, побудившие меня принять такое решение. Во-первых, трое из четверых: Трумэн, Черчилль и Чан Кай-ши — больше жаждут ниспровержения Советов, чем Японии, и кто знает, какие могут возникнуть между союзниками распри, если наша армия будет иметь в Маньчжурии хотя бы тактический успех. И во-вторых, Квантунская армия потеряла в боях пятьдесят тысяч — это пять процентов ее состава. Такая армия более чем боеспособна и может продолжать сопротивление.

— Вами даны указания генералу Ямада? — снова спросил Икеда.

— Нет. Я не могу доверять этого проводам, — пояснил Умедзу. — После совещания во дворце я говорил с принцем Такеда. Он согласился вылететь в Маньчжурию… Вас попрошу (войска ко всему должны быть готовы) отдать через жандармское управление распоряжение на всей территории Маньчжурии немедленно сжечь боевые знамена войск, портреты государя, императорские указы и важнейшие секретные документы.

Икеда поклонился и собрался уйти.

— Сегодня поутру из Харбина с семьей начальника военной миссии Янагито прилетел жандармский майор Танака. Необходимо переодеть его в мундир армейского офицера и направить в офицерские казармы столичного гарнизона. Он хорошо рассказывает об успехах Квантунских полков…

— Что произойдет сегодня ночью? — осмелился Икеда задать начальнику генерального штаба не праздно занимавший его вопрос. Умедзу быстро взглянул на собеседника.

— Восстанет столичный гарнизон, — понизив голос до шепота, ответил Умедзу. — Будет свергнуто правительство, офицеры уничтожат нескольких предателей и повергнут к стопам государя всеподданнейшую просьбу продолжать войну. — Все это он проговорил с заметной игривостью и удовлетворением.

— Двору его величества не угрожает опасность? — допрашивал Икеда.

Генерал Умедзу неопределенно пожал плечами.

— Дворец будет занят, так как где-то в хранилищах августейших апартаментов спрятана радиозапись обращения государя к народу о прекращении войны. Ее хотят уничтожить вместе с маркизом Кидо и министром императорского дворца, которые ее спрятали. — Заметив на лице генерала Икеда тень осуждения, добавил: — Я, да и никто другой, уже не в состоянии предотвратить этот мятеж. Тем более, что одним из руководителей его является военный министр генерал Анами. Его болезнь не что иное, как протест и предупреждение.

* * *

Поздним вечером барон Судзуки решился покинуть свою резиденцию, здание бастионного типа, окруженное толстой стеной, и направиться во дворец. Затемненная столица показалась зловещей. По улицам торопливо и молча группами, проходили офицеры. Они шли в одном направлении — к казармам. Это встревожило и без того обеспокоенного премьера. Через осведомительный отдел барон узнал, что армейское командование не намерено подчиниться воле императора. Генерал Анами создал чрезвычайный комитет, в который вошли пять видных представителей армии. На тайном совещании пятерка решила поднять столичный гарнизон, физически уничтожить своих противников и создать военное правительство во главе с генералом Анами. Они рассчитывают убедить императора продолжать войну.

Сейчас все зависело от того, успеет ли армейское командование подготовить выступление прежде, чем государь придаст своему решению силу высочайшего повеления. Опасаясь, что раздираемый сомнениями его величество может одуматься и изменить свое решение, премьер-министр совместно с председателем тайного совета бароном Хираяума, лордом-хранителем печати маркизом Кидо и министром императорского двора упросили государя записать на радиопленку свое Обращение к народу не утром 15 августа, а вечером 14 августа.

Когда барон прибыл во дворец, техники радиовещательной компании уже закончили все приготовления. Император был крайне расстроен и не торопился зачитывать обращение.

Наконец государь заговорил. Его голос дрожал и часто срывался.

— Я, приняв во внимание положение во всём мире и нынешнее состояние империи и желая чрезвычайным путем урегулировать обстановку, объявляю моим преданным и благочестивым верноподданным следующее. Мы в свое время… Я в свое время…

Его величество сбивался, несколько раз начинал снова, и запись речи заняла полтора часа.

Премьер-министр за это время взмок до манжетов и умолял богов помочь своему правнуку.

Запись была все же закончена, и крайне измученный, разбитый государь отправился в свои покои. Начальник императорской лейб-гвардии генерал-лейтенант Мори предупредил всех, что выход из дворца сопряжен с опасностью. Приблизившись к барону Судзуки, он шепотом добавил, что особняки премьер-министра и барона Хиранумо сожжены офицерами, а дом маркиза Кидо занят солдатами. Опасаясь за их жизнь, генерал-лейтенант Мори предложил всем укрыться в тайном бомбоубежище государя. Туда же была доставлена на хранение и звукозапись обращения императора.

* * *

Переодетый в мундир армейского офицера, окруженный вниманием и предупредительностью, майор Танака чувствовал себя превосходно. Тогда же, по возвращении от генерала Икеда, майор имел беседу с отцом. Барон Танака холодными и лаконичными фразами вразумил сына и предостерег от вмешательства в возможные «неразумные военные авантюры» своих сверстников. Уяснив, что благополучие их дома не зависит от исхода войны, майор перестал терзаться за судьбу империи. Больше того, теперь даже отступление Квантунской армии приобрело радужную окраску и героический смысл. Встревоженные успехом русских, англосаксы, будут более благосклонны к устоям японской империи, одним из столпов которых является их дом.

Попав в общество офицеров столичного гарнизона, Танака уверял, что Квантунские войска, хотя и отошли к Муданьцзяну (об этом гарнизон столицы уже знал), опрокинут русскую армию в ближайшее время. В казармах майора, получившего в свое время орден Восходящего Солнца, слушали с большим вниманием, бурно выражали восторг и негодование.

— Доблестные офицеры Квантунской армии полны решимости отстоять честь империи на Севере, — выкрикнул какой-то подполковник, взобравшись на низенький столик. — Мы полны решимости завтра рассчитаться с предателями армии и повергнуть к стопам его величества всеподданнейшую просьбу продолжать войну.

Поздним вечером, когда Танака подумывал под благовидным предлогом оставить казармы и мстительно настроенных «своих сверстников», к нему подошел тот же подполковник.

— Офицеры Квантунской армии должны пользоваться особым уважением, — дружески похлопал он майора по плечу. — Мы включили тебя в главную группу, которая будет действовать в августейшей резиденции.

От этого доверия майор почувствовал озноб, но опасение быть растерзанным здесь же принудило его выразить «искреннее» удовлетворение и согласие.

В полночь стало известно, что барон Судзуки проследовал во дворец. В казарме поднялся невероятный галдеж. Было решено тотчас отправиться к генерал-лейтенанту Мори и потребовать выдачи «старой лисы».

В кромешной темноте ко дворцу направился офицерский отряд в двести человек и две пехотные роты столичной дивизии. Ворвавшись во дворец и заняв все выходы из него, офицеры разыскали начальника императорской охраны и потребовали выдачи Судзуки, Хиранумо и Кидо. Генерал отказался выполнить их требование, и тут же был расстрелян. Императорская охрана присоединилась к прибывшим войскам. Разбившись на группы, офицерский отряд принялся выламывать двери и обыскивать дворцовые помещения.

Воспользовавшись общей суматохой, майор Танака выскользнул в ворота Сакасита и благополучно добрался домой.

На другой день майора только в полдень разбудили рыдания служанки. Истерически взвизгивая, она доложила, что по радио передают голос божественного микадо. «Наверно, объявит о продолжении войны», подумал Танака и велел включить радио.

— Мы приказываем нашему народу сложить оружие и точно выполнять все условия, услышал он скорбный голос государя.

Майора охватил ужас. «Как же так? А ночью…»

Но за обедом Танака-старший рассказал, что «глупым мальчишкам» не удалось найти речь императора. Утром же в высочайшие апартаменты прибыл их дядя — командующий Восточной группой войск генерал Танака и приказал убираться «сорванцам» вон. Главарям этого путча он порекомендовал искупить нанесенное государю оскорбление. «Можешь, поехать на Дворцовую площадь и полюбоваться их внутренностями», — порекомендовал он сыну.

Несколько позже Танака узнал, что, кроме пяти совершивших харакири на Дворцовой площади, покончили, с собой военный министр Анами и ряд преданных ему высших чинов армейского командования. Генерал Анами совершил сепуку[35] старым самурайским кривым мечом, переходившим от потомков к потомкам и считавшимся семейной реликвией.

Обязанности военного министра взял по совместительству генерал Умедзу. В своем посмертном письме Анами сообщил ему:

«Я серьезно обеспокоен будущим империи, но в настоящее время оказался совершенно бессилен и поэтому решил помогать из потустороннего мира делу продолжения существующей императорской системы и безопасности положения его величества — божественного микадо».

9

Харбин лихорадило…

Над куполами Богоявленского собора висели раскисшие рыхлые облака. Время от времени они моросили мелким, въедливым дождем, затягивая город невзрачной пеленой. Тогда звонницы собора, серые здания вытягивались, пряча поблескивающие крыши в грязной промокшей гуще туч.

Воскресный благовест к заутрене проплыл над городом похоронным звоном. Редкие прохожие, глубоко закутавшись в макинтоши, озабоченно пробегали улицами, стараясь не замечать знакомых. Были закрыты магазины, парикмахерские, кабаре. По городу ползли слухи: митрополит Милетий строго наказал инока за унылый благовест к заутрене; атаман Семенов отбыл в неопределенном направлении, не то к американцам за помощью, не то к японскому императору за прибежищем; в старом Харбине: в Нахаловке, Фудзядяне, Модягоу ждут коммунистов и уже заготовили красные флаги. Более сведущие под секретом уверяли о капитуляции японцев и бегстве командования Квантунской армии в Японию.

Любимов был далек от подобных версий. Он точно знал, что барон Ямада со своим штабом продолжает оставаться в Чанчуне, а его войска не теряют надежды, что американцы, а с ними и Чан Кай-ши с часу на час предъявят России ультиматум, и продолжают сопротивление. Только вчера харбинский гарнизон в двадцать тысяч тесаков выступил для подготовки обороны на «Рубеже непреодолимости», в районе Чанчуня и Мукдена.

«Какие все громкие названия! — усмехнулся Любимов. — Дивизия „Каменное сердце“ оказалась простым черепком! Полковник Орехов расколошматил ее за сутки! Дивизия „Далекий замысел“ не имела никаких замыслов, а „Надежда империи“ не оправдала надежд! Теперь: „Рубеж непреодолимости“».

Вячеслав свернул на Торговую улицу и направился к заведению китайца Дан Сина: «Русские и китайские моды». С Дан Синем его познакомил еще Ли Фу в Муданьцзяне. Тогда же Любимов узнал и то, что Дан Син работает в Харбине по поручению ЦК КПК. Его заведение имело широкую возможность вояжа по всей Маньчжурии: за материалами, подрядами, с выполненными заказами, а на самом деле с постановлениями Центрального Комитета партии, решениями съездов, вопросами текущего момента и указаниями командирам партизанских отрядов.

Через Дан Синя Любимов смог связаться с Ким Хоном, и тот не только выслал людей для наблюдения за окраинами города, где намечалась высадка советского десанта, но и сообщал все сведения, которые могли его интересовать…

На углу Торговой и Казачьей к Вячеславу подбежал продрогший от слякоти китаец. В руках у него были два жестяных портсигара и карманные часы старинной русской фирмы «Павел Буре». Стараясь шагать в ногу и стуча зубами, тот начал умолять что-нибудь купить. Любимов взял из его рук часы, открыл крышку механизма, незаметно вложил туго сложенный квадратик тонкой бумаги и щелкнул крышкой. Приложив к уху часы, крутнул головой и возвратил.

— Подтвердите: десант девятнадцатого. Все готово! — Донесение передать немедленно, — шепнул он китайцу и, подняв воротник дождевика, свернул на Казачью.

Свои услуги полковнику Курочкину Любимов предложил сам. Он чувствовал, что может сделать то, что не смогут сделать другие.

До возвращения в Советский Союз Вячеславу пришлось учиться два года в Муданьцзяне и четыре года в Харбине. Он превосходно знал эти города, нравы и обычаи всех слоев населения. Главное — знал японцев. Но, кроме всего этого, были него и другие причины. Где-То здесь, в японских застенках, замучен его отец, на улицах этих городов сейчас мечутся те, кто убил сотни невинных людей. Этого забыть нельзя!

И все же Харбин встретил Вячеслава еще относительным спокойствием тылового города. Репродукторы выкрикивали баснословные сводки о потерях русских войск, по улицам торжественным маршем проходили команды солдат, офицеры надменно улыбались дамам, десяток-другой обывателей махали с панелей платочками. Но в последние два дня все резко изменилось, репродукторы умолкли, солдаты научились бегать, а их офицеры истерически кричать. Обыватели с платочками исчезли, на улицах появился японский патруль…

Дождь усиливался…

Любимов ускорил шаг, но сейчас же внутренне насторожился. Из-за угла вышел японский офицер с командой солдат. Они конвоировали двух арестованных. Офицер шел по тротуару, конвой по обочине дороги, рядом.

Любимов посторонился к самым домам. Какая-то внутренняя тревога заставила его взглянуть на арестованных. Один из них пристально смотрел на него колючими зеленоватыми глазами, второй от удивления приоткрыл рот.

«Муданьцзянский бандит полковник Бирюлев и его адъютант! — обожгла тревожная мысль. — Узнали или нет? Бирюлев не ошибется…»

Служба на границе приучила Любимова всматриваться, но не оглядываться. Какое-то подсознательное чувство улавливало все шорохи позади и позволяло определять опасность, не оглядываясь. И сейчас Вячеслав ее почувствовал.

«Окна высоко… Парадные закрыты… До ворот две-три секунды…» — мысленно подсчитал он свои возможности.

Топот позади резко оборвался, раздались громкие спорящие голоса:

— Это не он, господин офицег! — прокартавил адъютант. — Полковнику со стгаху померещилось.

— Молчать! — крикнул Бирюлев. — Он!

— Подлец ты, Бигулев!

И сейчас же повелительный окрик офицера:

— Бо-ри-севик! Стой!

— Не уйдешь, господин Белозерский… Ха-ха-ха, — хрипло рассмеялся Бирюлев.

«Вон в те ворота!» — спокойно думал Любимов.

— Он, господин офицер, он! — снова донесся выкрик Бирюлева. — Уловка!..

— Стой! Стреляю! — предупредил офицер.

Позади послышался топот бегущих солдат. Любимов резко обернулся и выхватил пистолет.

— Врешь! Стрелять не будешь! Я тебе нужен живым! — с ненавистью выкрикнул он. — Получай!

Офицер отпрыгнул за конвой, и вместо него свалился солдат.

— Получай и ты, бандит!

Бирюлев дернул головой и повалился на спину.

— Я из иггы выхожу, дгуг! — торопливо выкрикнул адъютант.

Следующими, выстрелами Любимов уложил бежавших к нему солдат и в три прыжка очутился в воротах. Пробежав длинный проезд, Вячеслав укрылся за углом лабаза. «Как некстати! — с досадой выдохнул он, осматривая высокую каменную ограду, которой обнесен был двор. — В углу ящики… С них, пожалуй, достану до верха!»

— Мае-ни! Мае-ни! — донесся из проезда голос офицера.

Любимов осторожно выглянул. У ворот в нерешительности топтались три солдата. Офицера не было видно.

— Мае-ни! — снова выкрикнул он. Из-за каменного столба ворот блеснул его обнаженный меч.

Солдаты пригнулись, взяли винтовки наперевес и шеренгой, неуклюже побежали по проезду.

«Спокойно. Бей наверняка…»

Солдаты один за другим повалились на булыжник проезда. Последний упал в пяти шагах от Любимова.

Офицер что-то яростно выкрикнул и замахал клинком.

«Остальных вызывает… Сколько их осталось? Кажется, с офицером пятеро… Потом наступит перерыв. Тогда не зевай!» Любимов быстро сменил обойму.

Офицер снова что-то выкрикнул. Вячеслав выглянул из своего укрытия. На дороге показалась машина с солдатами. Офицер побежал ей наперерез, размахивая шашкой.

Прежде чем выстрелить, Любимов прицелился. Офицер пробежал еще два-три шага, взмахнул шашкой и растянулся посреди дороги. С машины торопливо соскакивали солдаты.

Сорвав с себя дождевик, Вячеслав пересек двор, взобрался на кучу ящиков. Дотянувшись к верху забора, взметнулся на него верхом.

Позади раздался залп. Любимов почувствовал, как рвануло шею и обожгло левый бок. В голове помутнело, перед глазами поплыли радужные круги. Он мешком свалился на другую сторону изгороди.

— Крепись, — шептал он, с трудом поднимаясь. — Безумству храбрых… Это парк?..

Вячеслав выбрался на дорожку и пьяной походкой побрел в глубь аллеи.

— Еще девять патронов, господа японцы! Глаза плохо видят… Кто-то стоит, кажется, около дома…

Он остановился и тряхнул головой. Огненная боль стрельнула в позвонок и заставила глухо застонать.

Где-то рядом лениво и хрипло залаял пес.

— Капрал!.. Позвольте, сударь, сударь! — услышал он визгливый старческий выкрик. — Вы откуда здесь?

Любимов тяжело поднял непослушную голову. Перед ним у дверей стоял дряхлый старик в генеральской форме.

— Ха-ха… Вот где моя смерть! — прошептал Вячеслав.

Позади, на стене, послышались выкрики японцев. Словно что-то сообразив, старик быстро приблизился к Любимову и заглянул в лицо.

— Вы ранены, сударь? — спросил он.

— У меня девять патронов… Вы меня не возьмете! — выдохнул Любимов.

— Молчать! Перед вами русский генерал! — Старик отбежал к дому, открыл дверь и все так же визгливо выкрикнул:

— Опять швейцарская под лестницей не закрыта… Капрал, со мной! — и направился на крики японских солдат к стене парка. За ним ковыляла собака.

Любимов с минуту стоял в недоумении. Его сознание мутнело, ноги слабели. «Ловушка?.. Перед вами… русский… Нет, не ловушка!..» — вяло размышлял он, медленно двигаясь к дому.

Дверь захлопнулась, как только он зашел в полумрачный вестибюль. Под лестницей на бельэтаж Вячеслав нашел узкую дверь. Толкнув ее, попал в темную швейцарскую. Напрягая остаток сил, он закрыл дверь на задвижку и привалил столом. Осмотревшись, Любимов заметил топчан и тяжело повалился на него. Теряя сознание, он еще слышал возмущенный голос старика, лай собаки, тяжелый топот японских башмаков по лестнице…

Глава шестая

1

С непрерывными боями советские войска продвигались вглубь Маньчжурии. Три фронта с каждым днем ускоряли продвижение, все плотнее сжимая миллионную армию генерала Ямада. Но японское правительство и двор продолжал интригу за условия мира. Только 15 августа император Хирохито соблаговолил передать через шведского посла высочайшее согласие на капитуляцию.

Маршалу Василевскому заявление японского императора Ставка передала в тот же день. Когда Главком готовился отдать своим войскам приказ о прекращении боевых действий, его радиостанция приняла радиограмму. Содержание ее удивило маршала: начальник штаба Квантунской армии генерал Хата предлагал советскому командованию прекратить боевые действия и начать переговоры о мире.

— Этот генерал перечеркнул рескрипт своего императора, — с добродушной улыбкой и иронией заметил он. — Тот готов капитулировать, а этот предлагает переговоры о мире. Вот и разберись тут.

— А знаете, Александр Михайлович, за этими двумя реляциями скрыт, мне кажется, большой смысл, — отозвался член Военного Совета. — Они наводят на размышление, что Квантунской армии никаких распоряжений о капитуляции или хотя бы о прекращении военных действий не передано. Японский генерал любого ранга не может ослушаться своего императора.

— Похоже, что так, — согласился маршал в тяжелом раздумье. — На всех франтах японцы продолжают упорное сопротивление.

Маршал Василевский надолго задумался. Его слегка припухшие глаза скользнули по карте, на ней он видел не простые карандашные стрелы и линии, а сотни тысяч солдат, движущихся по дорогам и бездорожью, в строгом порядке, подчиненные единой цели.

Перевалив Большой Хинган, идет трехсоттысячный фронт маршала Малиновского. Сухой раскаленный воздух обжигает лица бойцов, стоит комом в горле, стучит в висках, звенит в ушах — и ни глотка воды. Местные водоемы по приказу санитарного управления Квантунской армии заражены. За войсками не поспевали тылы: они остались далеко позади. Бензин для танков и автомашин, продовольствие и воду для бойцов доставляла транспортная авиация, настигая колонны на марше.

Вдоль сунгарийской поймы, по бездорожью, местами по пояс в воде и болотной жиже наступают войска генерала Пуркаева. Зеленевшие еще недавно луга пожухли, мелколесье поблекло и покрылось сизым налетом окалины. Нужна вода, но ее нет в окружающем разводье. Где-то вверху гудит транспортный самолет. Он доставляет по два глотка воды на бойца.

Маршал Мерецков ведет свои армии через таежные дебри и бетонные укрепления. Под сенью лесных великанов стоит густой, душный воздух. Но даль зовет; где-то там, недалеко, — мир, тишина, желанная прохлада и отдых. И солдаты идут!

На этих рубежах советские войска застигло заявление японского правительства о капитуляции…

Глаза маршала сузились и блеснули негодованием.

— Где же конец безумству японской воинствующей клики? — проговорил он. — Где разум, военная логика? Миллион японцев умрет вместе? Чепуха! Они не могут не знать, что за двое-трое суток мы можем раздавить этот миллион! Это же люди! Люди! — уже громко воскликнул Главнокомандующий. — Вместо войны, ограниченной какими-то законами, разумом, хваленый японский генералитет принуждает к бессмысленной бойне.

— Бойни не будет, — заметил член Военного Совета.

— Позвольте, у меня тоже есть национальная гордость, любовь к своим войскам, наконец…

— Вы советский полководец! — спокойно отозвался член Военного Совета. — Сегодняшний день покажет, насколько японское заявление о капитуляции основательно.

В кабинет вошел начальник штаба, с полковником Курочкиным.

— Простите, товарищ Главнокомандующий, — извинился он. — Полковник только что получил интересные сведения: генерал Ямада на рубеже Чанчунь — Мукден сосредоточивает резервы. Через Харбин проследовало до двадцати эшелонов.

— Вот как, барон Ямада! — воскликнул маршал, снова, придвигая к себе карту. — Но с этим маневром, мне кажется, генерал вы уже опоздали… Да, опоздали!.. Возьмите эту грамоту, — отодвинул он от себя радиограмму генерала Хата.

— Какой ответ? — спросил начальник штаба.

— Никакого! Любое предложение о прекращении военных действий может быть передано только главнокомандующим с согласия правительства, а не генералом Хата, — резко ответил маршал.

— Не нужно ли приказать маршалу Мерецкову повернуть фронт на соединение с Забайкальским? — подсказал начальник штаба.

— Маршал Мерецков знает, когда нужно это сделать, — усмехнулся Главнокомандующий. — Через его сети барону Ямада со своими войсками не выскользнуть!

Я потому высказал, эту мысль, что Муданьцзян взят…

— Как взят? Когда? — неожиданно для себя воскликнул стоявший у двери полковник Курочкин. — Простите, товарищ маршал!..

— Еще вчера, товарищ полковник, — сухо заметил начальник штаба. — Вам, как разведчику, нужно бы это знать.

— Но я имею достоверные данное, что вчера в Муданьцзян подошло до трех свежих дивизий противника, — уже твердо доложил полковник.

— Ставке Верховного Командования доложили о взятии Муданьцзяна? — быстро спросил член Военного Совета.

— Так точно! — встревоженно ответил начальник штаба.

— Уточните! — приказал Главнокомандующий. — Если данные полковника достоверны, разберитесь и накажите виновных… Фронтам никаких дополнительных распоряжений!

* * *

Ночью генерала Савельева вызывали в штаб фронта. Возвратился Георгий Владимирович расстроенный. Смолянинов еще никогда не видел командарма в таком состоянии и не на шутку встревожился. «Что могло случиться?» — думал он, ожидая объяснения.

Приказав вызвать общевойскового и артиллерийского начальников штабов, Савельев присел на раскладной стул и молча забарабанил пальцами по столу.

Смолянинов подошел к стоявшему в углу круглому столику, налил рюмку настойки женьшеня и поставил перед Георгием Владимировичем.

— Выпей, — предложил он.

— Чего уж там, давай стакан, — криво усмехнулся командующий.

— Стакан нельзя: это все-таки настойка целебного корня.

— Откуда у молодых военачальников столько ненужной прыти и страсти к лаврам! — горячо и обиженно воскликнул Савельев, поставив рюмку на окно.

Виктор Борисович не успел ничего ответить: в кабинет вошли оба начальника штабов.

— Кто доложил штабу фронта о взятии Муданьцзяна? — сейчас же спросил командарм своего начальника штаба.

— Меня запросил штаб фронта: взят ли Муданьцзян, я доложил, что рубеж Муданьцзяна… реки нами взят, — отозвался полковник.

— В вашей должности играть словами, полковник, по меньшей мере непозволительно! — оборвал его командарм и заходил по комнате. — От реки до города десять километров сплошных укреплений.

— Но я донес…

— Потрудитесь слушать, полковник! — повысил голос Савельев. — Что вы донесли, мне стало известно еще в штабе фронта… Военное дело — святое, и малейшая неискренность или неточность в нем оплачиваются кровью войск! Какие могут быть оправдания этому?.. Вы понимаете, Виктор Борисович, — обратился он к члену Военного Совета. — В штабе фронта тоже нашелся восторженный воитель, который незамедлительно донес о взятии Муданьцзяна Ставке. В вечернем сообщений Информбюро объявило во всеуслышание… Позор!.. Позор!.. — вдруг болезненно воскликнул Георгий Владимирович. — Прошу, генерал, — обратился он к Смолянинову, — разобраться и сделать выводы.

— Слушаюсь, товарищ командующий.

— В районе Муданьцзяна сосредоточен ударный кулак! — уже более спокойно проговорил Савельев, подходя к лежавшей на столе карте. — Здесь Пятая армия, три резервных японских дивизии, две бригады смертников и одна пехотная бригада императора Пу И. А главком дальнейший план проведения операции несколько видоизменяет: Муданьцзян оставляет на нас, и 16 августа он должен быть взят!

— А как же с капитуляцией? — спросил начштарм.

— Это спросите японского императора, — недовольно отозвался Савельев. — На тех участках, где японцы будут сдаваться в плен, огонь прекращать. Но продвижение ни в коем случае не останавливать: никаких демаркационных линий…

* * *

Бои за Муданьцзян принимали затяжной характер. Это угрожало замедлением темпа наступления не только войск Первого Дальневосточного фронта, но и Забайкальского. Уже к вечеру 15 августа войска маршала Малиновского вышли на дальние подступы к Чунчуню, разрезав Третий японский фронт генерала Усироку Сцюи на несколько изолированных групп.

Маршал Мерецков оставил на Муданьцзянском направлении две армии, ввел в бой свой резерв — два стрелковых и один механизированный корпус и решил обойти Муданьцзян с юга и прорваться к Гирину на соединение с войсками Забайкальского фронта. Это был хотя и рискованный, но дальновидный и обоснованный маневр. Генерал Ямада не мог воспользоваться дерзостью маршала Мерецкого по двум причинам: во-первых, его муданьцзянский кулак потерял инициативу и был не в состоянии остановить, а затем нанести сильный, решающий судьбу фронта контрудар, во-вторых, Муданьцзянская группировка могла попасть в окружение. Эти причины представляли какую-то неразрешимую головоломку: оказывать сопротивление русским, угрожать контрударом — терять время и ставить себя под угрозу окружения; отводить войска с Муданьцзянского оборонительного рубежа — ставить их под удар двух оставленных армий.

— Этот военный ребус японцам не разгадать, — улыбнулся Савельев. — Куда ни подайся, а быть генералу Сато окончательно битому и притом не далее как завтра… Что показал пленный? — обратился он к Смолянинову, что-то бегло писавшему на листе.

— По группировке войск и замыслу — ни слова. Болтнул только: как бы вам не пришлось поднимать руки. Ну а сообщение японского правительства о капитуляции является общей декларацией. Император готов дать приказ… При определенных условиях: если русские войска прекратят продвижение, японцы прекратят сопротивление.

— Решили умирать все вместе! — заключил Савельев.

— Не совсем так, — возразил Виктор Борисович. — На Тихом океане сопротивление они прекратили: американцы лучше, чем русские… Прочти, Георгий Владимирович, вот этот опус.

Савельев придвинул к себе приданный лист.

«Члену Военного Совета Первого Дальневосточного фронта генерал-полковнику Штыкову.

Нахожу нужным сообщить, что пленный офицер штаба Пятой армии капитан Инукаи Хиробуми заявил, что сделанное японским императором сообщение о капитуляции является общей декларацией. Приказа о прекращении боевых действий Квантунской армии не отдано. Больше того, по некоторым замечаниям пленного необходимо ожидать в ближайшее время перехода японцев в контрнаступление. Следовательно, действительной капитуляции вооруженных сил Японии еще нет. Войска армии вынуждены продолжать боевые действия».

— Форма доклада не военная, — не то шутя, не то серьезно заметил Савельев.

— Это предназначено, скорее для общественного мнения, чем для оперативной сводки, — пояснил Смолянинов. — Партийная форма проще и понятнее: хитрят, нужно бить, пока не поднимут руки. Для этого местный мир должен знать истинное положение вещей.

— По-моему, бить без всяких объяснений, — проговорил Савельев.

— Мнением народа нельзя пренебрегать. Тем более, мировой общественностью, — возразил Смолянинов.

2

Командующий Квантунской армией генерал Ямада узнал о принятии его величеством императором условий Потсдамской декларации не из Токио, а из Советского Информбюро. Русское радио не комментировало заявление, а передало только содержание, объявив, что оно получено от японского правительства. Барон получил запись информации Москвы из армейского жандармского управления. И хотя Ямада и сам не находил иного выхода, но это известие потрясло его. Оно было равносильно бредовому уверению о крушении вселенной.

Даже второе ему бы показалось более правдоподобным.

Командующий был далек сейчас от безумной мысли успешного завершения так неудачно начатой кампаний за «Великую Японию». Чувство полководца и неумолимая действительность сумбурных линий на карте не могли обмануть генерала Ямада, и повергли в прах даже его окаменевшую веру в превосходство своих войск. Эти шесть дней опрокинули все его представления о русской армии. Барон со злой иронией вспоминал убаюкивающие в свое время шаржи немецкой информации о «скрипучей русской военной телеге и неповоротливой бабе-тактике». Ямада и тогда довольно критично относился к «комиксам господина Геббельса», но действительность изумила его. Временами казалось, что русская армия обута в семимильные сапоги. Только за последние сутки она шагнула на пятьдесят километров и уничтожила тринадцать тысяч его солдат. Войска Квантунской армии были разобщены и действовали изолированно.

Соединения Первого фронта генерал-лейтенанта Кита Сэйтти отбивались от армии маршала Мерецкого на линии железной дороги Цзямусы — Муданьцзян — Ванпын. Четвертая отдельная армейская группировка генерала Хонго была почти окружена войсками маршала; Малиновского на Хинганском выступе, Третий фронт Усироку Сцюи разрезан пополам танковой армией генерала Кравченко, Монгольская кавалерийская группа князя Дэ-Вэна наполовину уничтожена конно-механизированными войсками русского генерала Плиева. Малоустойчивые войска императора Пу И деморализованы. Сам император Маиьчжоу-Го перенес свою резиденцию в ангар на Мукденский аэродром, чтобы своевременно вылететь в оккупированную американцами зону, в надежде на их великодушие. В Корее, в тылу основной группировки его войск, высажены советские десанты, корабли Тихоокеанского флота перерезали все морские коммуникации.

Но даже в этих условиях сознание генерала Ямада не могла осквернить мысль о капитуляции. Он допускал возможность высочайшего повеления гибели всей армии и нации, но…

Командующий в сотый раз скользнул по роковым строкам.

«…Его величество император издал императорский рескрипт о принятии Японией условий Потсдамской декларации…»

Что это? Стратегическая пропаганда, психологическая атака? Но рассудок Ямада сейчас же воспротивился этому насилию. Армии, стоящей на пороге победы, незачем применять авантюру военного блефа. Да и пропаганду противника барон находил намного тоньше и разумнее.

В генеральном штабе, очевидно, тоже творился какой-то хаос. На троекратный доклад военному министру ему просто ответили молчанием. И только в полночь генерал Икеда сообщил немного успокаивающую весть, что в Чанчунь вылетел принц Такеда.

В штабе Такеда появился во втором часу ночи. Перелет из столицы в Маньчжурию не мог его утомить, а события не допускали промедления, и командующий пригласил принца к себе, как только адъютант доложил о его прибытии.

Такеда явился к командующему в офицерском мундире, но без погон и потому чувствовал себя независимо, говорил резко и повелительно.

Подтвердив принятие императором условий Потсдамской декларации и вручив копию уведомления об этом союзных держав, которая слово в слово воспроизводила переданную русским радио, принц Такеда заключил:

— Но императорский рескрипт, барон, не распространяется на вашу армию. Больше того, его величество государь возлагает надежды, что ваш полководческий талант, доблесть и решимость подчиненных вам войск остановят русскую армию. Император поручил мне передать высочайшее повеление подготовить стремительный контрманевр, и 16 августа считать днем активных действий Квантунской армии, — принц забыл о своей высочайшей миссии и уже заговорил быстро, азартно выкрикивая: — Командующим войсками в Китае и на юге отдано высочайшее повеление немедленно прекратить военные действия. Америка тоже прекращает их. Об этом говорит вызов генералом Макартуром в Манару представителей нашей главной квартиры. Сепаратных военных действий Америка России не разрешит.

Русская армия вынуждена будет остановиться там, где ее удержат Квантунские войска… Если она этого не сделает, американцы вместе с нами заставят сделать или… Только продержаться эти три-четыре дня! Только выиграть время!.. — уже захлебываясь, умоляюще простонал Такеда. — Государь представляет вам, барон, власть верховного командующего, вы можете действовать по своему усмотрению, но выиграть время.

— Передайте его величеству мое верноподданническое заверение, — с поклоном проговорил генерал Ямада, — что Квантунская армия будет сражаться, даже если ее командующий останется один.

Передавая это заверение, барон не питал иллюзий, но и не терял надежды изменить ход операций в ближайшее время. Оно имело под собой прочную основу. Его армия потеряла всего пятьдесят-шестьдесят тысяч солдат. Это не могло резко ослабить ее боеспособность. Армию просто парализовала медлительность ставки, что принудило генерала Ямада применить тактику «отползания».

В русском кольце оставалась еще значительная брешь. Через нее должна выскользнуть Квантунская армия. Для этого нужно только максимально замедлить продвижение войск маршала Мерецкова, приковать его фронт на рубеже Муданьцзяна: выиграть время! Потерять здесь одну, две-три армии, но избежать окружения всей группировки. Русское кольцо сомкнется за пустотой!

В эту же ночь, объявив войскам упование божественного микадо за их доблесть, генерал Ямада приказал Первому фронту отойти на линию Тумынь — Чанчунь. Третьему — на линию Чанчунь — Дайрен; Четвертую армейскую группировку отвести через Харбин в район Гирина для прикрытия стыка между фронтами. Барон распорядился подчинить войска императора Пу И командующим своих армий, мобилизовать все японское население от Шестнадцати до шестидесяти лет.

Отдельным распоряжением командующий приказал генералу Сато на Муданьцзянском направлении «стоять насмерть». Для обеспечения успеха этого маневра Ямада ввел в бой последние свои резервы: восемь японских дивизий, четыре маньчжурских, три монгольских бригады и личный состав всех тыловых, полицейских и жандармских учреждений.

Части армии генерала Сато при отходном маневре потеряли оперативную ориентировку, спутали рубежи и маршруты. Резерв командующего, попав в районе Хэндаохецзы под бомбовый удар, был почти полностью уничтожен. Судьбу армии решали ближайшие два-три дня.

Связи со штабом фронта, который только накануне покинул Муданьцзян, фактически не было. Да и был ли вообще штаб фронта, Сато сомневался.

Посланный вечером с донесением офицер особых поручений возвратился со зловещими слухами о принятии государем условий Потсдамской декларации.

Накануне же армейский жандармский отдел доложил генералу Сато предложение русских о выводе войск из Муданьцзяна и прилегающих к нему районов. Генерал несколько раз доносил об этом лично командующему Квантунской армией, но барон Ямада упорно молчал.

Предложение русских изумило Сато и заставило задуматься. Генерал был далек от мысли о благополучии Муданьцзяна и его населения. Мог ли его интересовать один город и его сто тысяч жителей, преимущественно китайцев и русских, если решалась судьба империи. Сейчас его этот город интересовал с чисто военной стороны: как тактически выгодный опорный пункт. Русское предложение заставило задуматься командующего совершенно по другой причине. Можно дать согласие генералу Савельеву выдвинуть конртребования. Сославшись на многочисленность войск и их вооружение предложить перемирие в районе Муданьцзяна на два-три дня. С военной точки зрения это казалось вполне логичным. В предложении говорилось не об отступлении, а о выводе — организованном маневре двух заинтересованных благополучием людей армий. В итоге за двое-трое суток можно успеть провести перегруппировку армии и подтянуть необходимые для контрудара резервы.

Приняв такое решение, Сато отдал командиру отряда юнкеров полковнику Кабаяси приказ выполнить все обычные формальности и быть готовым для встречи с русским парламентером, но уже к утру непредвиденные причины заставили генерала Сато изменить свое первоначальное решение.

15 августа в три часа утра в штаб армии прибыл генерал-майор Хасимото. Закрывшись с командующим в его кабинете, он почти слово в слово передал беседу барона Ямада с принцем Такеда. Больше того, Хасимото сообщил ставшие известными штабу Квантунской армии слухи о попытке военного министра Анами создать военный кабинет.

— Командующий Квантунской армией передает в ваше распоряжение из оперативного резерва две дивизии, которые уже к рассвету будут здесь, — информировал Хасимото. — Кроме того, из Гирина уже выступила Сто тридцать восьмая пехотная дивизия и Вторая пехотная бригада. Во второй половине дня будут под Муданьцзяном. Маршал Мерецков слишком увлекся Муданьцзянским направлением и пусть пребывает в этом роковом заблуждении. Тем ответственней, генерал Сато, задача вашей армии. Вы теперь решаете судьбу фронта. — Заметив на лице генерал-лейтенанта кислое выражение, поспешно добавил: — Я передаю мнение командующего Квантунской армии.

Генерал Сато сообщил Хасимото о предложении русских и свои соображения о «дипломатическом» замедлении продвижения советских войск.

— Ни в коем случае! — воскликнул Хасимото. — Заигрывания, хотя и мнимые, с русскими сейчас могут повредить всем планам империи. Уже через два-три часа о переговорах узнает столица, американцы. Их может это расстроить. Они могут простить все, но только не перемирие с русскими, в каких бы масштабах оно не выражалось. Американские войска находятся далеко от Китая, Кореи, Японии… Нет, нет! Это может вызвать нежелательные последствия не только для вас, но и для командования Квантунской армии.

Заключение Хасимото не на шутку обеспокоило генерала Сато. Он даже не представлял себе, к каким последствиям может привести его хитрая, дипломатическая игра в перемирие.

— Как же… оставить без внимания? — пробормотал он.

— Вы поручили это полковнику Кабаяси? — задумчиво спросил Хасимото. — Его изобретательный ум как-нибудь извернется. Это и будет должный Ответ русским и сигналом нашего контрудара.

Начался экстренный военный совет. Начальник штаба генерал Ковагоя сомневался в достоверности донесений командиров соединений и потому при докладе избегал встречаться со взглядом генерала Хасимото. Обстановка была не из радостных. Только что поступило донесение, что армия генерала Савельева вышла к реке. В трех местах ее войска овладели плацдармом на западном берегу Муданьцзяна. Попытки Сто двадцать шестой дивизии генерал-лейтенанта Камидзо сбросить русских в реку остались безуспешными. Хуже, за ночь плацдарм расширен в два раза. Если в ближайшее время положение не изменится, то…

В это время в кабинет командующего влетел адъютант генерала Сато. Он был бледен, взъерошен, без головного убора. Подбежав к генералу, он быстро зашептал что-то на ухо.

— Включите! — спокойно приказал Сато, вставая.

За ним быстро встали присутствующие. Адъютант включил армейскую радиостанцию.

«…Его величество так же готов дать от себя приказы воем военным, военно-морским и авиационным властям и всем находящимся в их подчинении вооруженным силам, где бы они ни находились, прекратить боевые действия и сдать оружие…»

Голос диктора заглушил гулкий выстрел, тяжелое падение тела, грохот опрокинутого стула.

Сато стоял неподвижно, глядя на радиостанцию. Он до некоторой степени был поражен шоком, в ушах звенели страшные слова: «Сдать оружие!.. Божественный микадо согласился повелеть сдать оружие!»

Командующий медленно повернулся к присутствующим. На валявшийся на полу труп начальника оперативного отдела он не обратил внимания. Лицо Сато было непроницаемо, голос резкий, повелительный:

— Садитесь, господа! Я имею сообщить вам совершенно секретные сведения главнокомандующего Квантунской армии генерала Ямада, — медленно и сухо сообщил он. — В Манилу приглашен начальником штаба союзных войск генералом Сатерлендом наш особоуполномоченный — генерал Касахара. — Командующий испытующе осмотрел присутствующих. — Не исключена вероятность резкого изменения наших действий на тихоокеанском театре и в Маньчжурии против России. Подобные выводы, — указал он на труп, — делать рано. Наши действия сейчас, для выигрыша времени, должны быть решительны и упорны. Квантунская армия решает судьбу империи. Главнокомандующий усиливает армию своим резервом. — Сато выдержал паузу. — Начальник штаба, доложите план операции, — заключил он, грузно опускаясь в кресло.

— Операция — «Стремительный натиск», — быстро заговорил генерал Ковагоя. — Сто тридцать пятая дивизия вместе с Первой бригадой истребителей наносит контрудар в направлении Линькоу. Сто двадцать шестая с отрядом полковника Кабаяси и усилением из резерва — на Мулин. Сто двадцать четвертая — в направлении Дунцзинчэн. Готовность — к рассвету 16 августа. В тыл противника забросить усиленные группы истребителей. Иметь в готовности десанты для высадки в тылу с началом операции. Штабом армии принимаются особые акции для ослабления сопротивления русских.

3

Подполковник Свирин стоял у амбразуры уцелевшего японского КП, в котором расположился его штаб, и время от времени заговаривал с полковником Ореховым. Комдив что-то быстро писал в порядком истертой толстой тетради.

— Как взгляну на реку, так и встает перед глазами эта кошмарная картина смерти, — после долгого молчания проговорил подполковник. — Ай-яй-яй!.. — Помолчав, заговорил снова: — Насмотрелся смертей… Видел бесстрашие, даже безумную храбрость… А это черт знает что!.. Вот наш Ковальчук вчера амбразуру дота собою блокировал — это понятно! А это — безумие! Стоять за мостом, чего-то ждать, потом: пошли умирать! И шли-то…

— Бойко? — не поднимая головы, спросил Орехов.

— А? — даже и не понял сразу его занятый своими мыслями Свирин. — Какой черт!.. Офицер, правда, лихо шел. А солдаты, как стадо овец. Некоторые на четвереньках ползли. Я уж думал, что сдаваться идут… Что они мост не могли заминировать? Ерунда! Дома успевают минировать, колодцы.

— Да-а, и не поймешь, — закрыв тетрадь, проговорил Орехов. — Без знания истории японского народа не поймешь! Их альтруизм фанатичен. У нас и то ходили: «Ура, за батюшку царя!» Хотя и убивали сами этих батюшек немало. А японская история не знает ни одного случая не только посягательства на августейших особ, но даже неповиновения. Японцы убеждены, что император ведет свое начало от неба, а престол учрежден во времена, когда небеса и земля отделились друг от друга. Тогда же богиня Аматерасу передала Амено Осимино Микото свое зеркало и приказала считать его воплощением душ императорских предков. В него «божественный» микадо все видит. Вольно или невольно обманул «божественную особу» — пори брюхо, в мыслях осквернился — пори брюхо, не выполнил волю императора — пори брюхо! У них, кто стремится к полному уничтожению собственной личности, тот — существо высшего разряда.

— Вот завтра и захватите с собой зеркальце на парламентарские переговоры, — пошутил Свирин. — Смотри, Таро[36], все вижу!

— И так не надуют.

— Не верю! Не верю японцам! Вспомните 1941-44 годы. И за ночь все равно еще один батальон на тот берег переброшу. Скажете: невыполнение приказа? У меня там батальон! Отдать на растерзание?

— Перебрасывай, перебрасывай! — рассмеялся Орехов. — Ты для этого о японцах разговор завел?

Из-за реки доносилась пулеметная стрельба. Свирин быстро взглянул в амбразуру.

— Товарищ полковник, пойдите сюда, — не оглядываясь, позвал он. — Видите вот тот полурузарушенный дот? Час наблюдаю: нет-нет, и ударит из пулемета. И знаете, бьет по японцам.

Орехов недоверчиво взглянул на Свирина.

— Не померещилось?

— Куда ударил? — спросил полковник сидевшего за стереотрубой у соседней амбразуры сержанта.

— С километр от моста перекресток. Через него проскочила японская автомашина с кухней, по ней, — доложил тот.

— Давно бьет? — спросил Орехов.

— Как занял пункт, так минут через десять и заметил, — пояснил сержант. — Раза два около него рвались японские снаряды.

— Может, новую комедию разыгрывают?

— Не похоже, бьет хлестко, — отозвался сержант. Брезжил рассвет. Над рекой клубился седой туман, и разносилась песня:

Так что ж, друзья, коль наш черед, —

Да будет сталь крепка!..

Полковник Орехов положил бритву, заглянул еще раз в зеркало и подхватил громко, сочно:

Настал черед, пришла пора,

Идем, друзья, идем!

— У вас голос покрепче моего, — заметил Свирин.

— В свое время в самодеятельности за троих кричал, — отшутился Орехов, осматривая лицо в зеркало.

— Похоже, что не к японцам, а к японкам собираетесь, — проговорил ординарец, подавая флакон с одеколоном.

— У тебя, Мартынович, как в парфюмерном магазине, — похвалил полковник.

— У разведчиков достал, — пояснил ординарец. — У них там один целый вещмешок привез из Уссурийска.

— Есть! — вдруг выкрикнул подполковник Свирин, вглядываясь в амбразуру. Орехов быстро подошел к Свирину. На высоте Горбатой виднелся белый флаг. Тихое утро не беспокоило его, — и полотнище обвисло вдоль длинного древка.

— А ты говорил: японцы не примут наше предложение! — заметил Орехов.

— Да-а… — выдохнул Свирин. — Не верю, что японцы согласились на честные переговоры.

— Товарищ полковник, это не белый флаг, а японское знамя, — воскликнул наблюдавший за сопкой разведчик. Вроде красный круг скользнул на белом полотнище.

— Хватит вам! — недовольно одернул Орехов и, взглянув на часы, добавил: — Выволакивай машину из укрытия.

Свирин как-то неловко, угловато подсунулся к Орехову и взглянул в глаза.

— Все может быть, Юрий Александрович!.. Вот ноет душа! — вдруг выкрикнул он, стукнув себя кулаком в грудь. — Возьми десяток гранат в машину.

— Фома неверующий! — мягко проговорил Орехов, обнимая Свирина. — Три года друг другу нервы портим…

— Иные три года стоят тридцати лет! — отозвался подполковник и вышел из блиндажа. — Выводи катафалк! — донесся его недовольный голос.

* * *

Временами Петр терял сознание, временами засыпал. Но сейчас же встряхивался и строчил из пулемета, В доте нестерпимо давил едкий пороховой смрад, смешанный с бетонной пылью. Пыль хрустела на зубах, першило в пересохшем горле. Хотелось пить, но воды не было. Бурлов стонал сухо, с хрипом.

Во вторую амбразуру попал артиллерийский снаряд, и ее завалило. Это было даже к лучшему: сейчас Варов не мог бы следить за обеими амбразурами. Он еле держался на ногах. Перед глазами рябил светлый прямоугольник амбразуры. Иногда где-то далеко в него вползали черные пятнышки, и Петр строчил по ним из пулемета.

Тяжелая дверь дота тоже была изуродована снарядами, внизу образовалась щель, в которую мог протиснуться человек. К вечеру, когда от реки слабо дохнуло сыростью и прохладой, Петр почувствовал себя лучше, но хотелось пить и болело плечо. Варов слез со своего помоста из ящиков, подошел к нише, в которой лежал Бурлов, и отодвинул люк. Из ниши ударило духотой и тошнотворным запахом застаревшей крови: Раненая нога Федора Ильича вздулась, колено выпирало из разрубленной штанины страшным иссиня-бурым пузырем. Бурлов дышал тяжело, отрывисто, через плотно сжатые зубы. Он бредил. Петр прислушивался, но не мог разобрать слов и улавливал только знакомые имена.

Варову стало страшно. Он поправил запрокинутую голову Бурлова и тихо окликнул:

— Товарищ майор!.. Товарищ майор!..

Но Федор Ильич не отзывался;

Петр схватил японскую флягу и влил в рот немножко сакэ. Федор Ильич неожиданно конвульсивно дернулся, задохнулся. В горле у него забулькало, потом вырвался слабый кашель. Веки задрожали и медленно поднялись вверх, но сейчас же снова упали.

— Пить!.. — тихо попросил он. Варов снова влил ему в рот сакэ. Мученическая судорога передернула Федора Ильича. — Ничего… Петр… жив!.. Скоро наши подойдут… — прошептал Федор Ильич. — Еще не видно?

— За рекой… Не видно, пока, а, наверно, уже переправляются на эту сторону, — быстро заговорил Петр. — Мост-то японцы взорвали.

— Петр! — чуть внятно, но отчетливо проговорил юн. — Я знаю… верю, но смотри, чтобы не вышло как-нибудь, что мы…

— Федор Ильич! — захлебываясь, воскликнул Варов. — Нас они не возьмут. Боеприпасов хватит. Вот-вот наши подойдут!

— Жжет… — поморщился Бурлов. — Дай воды.

— Потерпите, товарищ майор, — жалко отозвался Петр. — Немного стемнеет, принесу…

— Ничего, ничего… Я не сильно… — Федор Ильич снова потерял сознание.

Когда начало темнеть, Петр захватил тройку японских гранат, пистолет, фляги и выбрался из дота. Было тихо. Вдали, внизу, поблескивала широкая лента реки, редко-редко хлопали выстрелы. Над Муданьцзяном слабо отсвечивало зарево.

Ползком перебравшись через расчищенный сектор обстрела, Варов бесшумно скользнул во влажные от вечерней прохлады кусты. Понаблюдав несколько минут за дотом, прислушиваясь к тишине, направился в лощину. Он спускался медленно, но с каждым шагом чувствовал все большую дурманящую усталость. Сердце билось тяжело и учащенно, тело покрывалось испариной. «Не хватало еще и мне свалиться!» — недовольно думал Петр, пересиливая желание сейчас же улечься на земле.

Наконец, он вышел на небольшую поляну. На ней валялись несколько разбитых автомашин, почерневшие ящики, изуродованные трупы. «Наши залпом накрыли, — догадался Петр. — Где-нибудь должен быть здесь родник…»

Вдруг раздался тихий стон. Прислушавшись, Петр расслышал приглушенный плач.

Если бы Варов услышал вой, рев, даже пальбу, он бы прошел мимо, но этот тихий плач, в котором не слышалось ничего другого, кроме тоски, поразил его.

Сняв курок с предохранителя, Петр подкрался к машине: распластавшись на земле лежал японец. Его ноги были придавлены кузовом автомобиля. Лежа на спине, он смотрел в небо и тихо плакал. Появление Варова, казалось, не удивило и не испугало его. Он слегка повернул голову и взглянул на Петра. В его взгляде стояли покорность и смирение.

— По вашим обычаям тебя бы пристукнуть нужно, — не зло проговорил Варов, засовывая пистолет в карман. — Угораздило тебя! И к своему будде не вырвешься…

Обойдя машину, Варов понял, что без лома или домкрата ему не справиться. Он присел около лежавшего все так же с закрытыми глазами японца и толкнул его в плечо.

— Проснись, тэнси[37]! — окликнул он. Японец ошалело выкатил глаза и теперь с испугом смотрел на Петра. — Домкрат есть? — спросил Варов, выразительно показывая руками.

Японец лежал неподвижно, бессмысленно моргая глазами. Варов еще раз нетерпеливо показал солдату, что ему необходимо. Наконец тот слабо поднял руку и указал на задок машины. Японец неотступно следил за Петром, но, кроме изумления, любопытства, Варов ничего в нем не заметил.

— Ты, паря, с изюминкой, — говорил Петр, устанавливая домкрат. — Сейчас я тебя отпущу к будде, а ты меня завтра прихлопнешь? Дзю: сацу[38]! — обратился он к японцу, ткнув себя в грудь. Тот что-то долго соображал. Очевидно, поняв Варова, отрицательно покачал головой. Глаза его снова застлались слезами.

— Ну-ну, не плачь! Как же это Денисович с вашим братом? Сэймэй?[39]

Японец ответил хрипло:

— Киоси… Сайто…

— Сайто? — переспросил Петр. — Ну вот!.. Попробуем вытащить твои ходули…

Поднявшись, Петр почувствовал тошноту. Машина, японец, небо вдруг сдвинулись с места и закружились. На глаза надвинулась черная пелена. «Конец! — подумал Варов. — Он меня добьет!» — И сильно ударился раненым плечом о землю…

* * *

Это был полуобморочный сон.

Где-то за сиявшим плесом в солнечной дали выкатилось прозрачное облачко. Оно вытянулось, приняло человеческие очертания и вдруг улыбнулось до боли знакомо: грустно и радостно.

— Соня… Соня, — шепчет Петр. — Здесь страшно, уходи…

— М-м-м… — раздается где-то совсем рядом тяжелый стон.

— Как же это мне харакири не сделал, самурай?

— Ни-и-нада самурай! — сказал Киоси по-русски.

Он промолвил это с болью, умоляюще. — Ни есть самурай…

— Сам зарежешься? — интересуется Петр.

Шофер отрицательно качает головой.

— Домой надо… Тш-ш… — шепчет он Варову и показывает рукой на поляну. Там ползают два японца и, орудуя ножами, бесшумно добивают раненых. Петр вытащил пистолет и подался вперед…

Острая боль пробудила, сознание. Петр тяжело поднял веки, замотал головой, тревожно взглянул в амбразуру и сейчас, же чуть не вскрикнул от удивления: метрах в шестистах, на сопке виднелся белый флаг. «Неужели сдаются? — тревожной радостью задохнулся Варов. — И ночью наши огня не вели…»

В это время он увидел ползущую по дороге к сопке легковую автомашину тоже с белым флагом.

— Наши!.. Наши! — закричал Варов. Ему казалось, что он вот-вот узнает стоящего в машине офицера.

Из-за сопки навстречу первой машине выползла японская. Петр умолк и страшными глазами впился в развевавшийся флаг. На нем отчетливо темнел круг.

— На нашей машине белый флаг, у японцев, боевое знамя… А-а-а… — не то взвыл, не то простонал Варов.

Японская машина с предельной скоростью приближалась к русской. Ближе, по глубокой пади, к реке развернутыми плотными цепями бежали японцы. И вдруг Варов все понял. Припав к пулемету, Петр резко вздернул его ствол к дороге. Но в этот момент машины столкнулись, в воздух поднялся столб огня и дыма.

— Смерть самураям! — завопил Варов и, рванув пулемет на японские цепи, хлестнул яростной очередью.

4

Капитана Маедо вызвали в военную миссию еще задолго до рассвета. В управлении и во дворе стояла сутолока. Во всех кабинетах офицеры выкладывали из сейфов папки с бумагами. Бегло перелистывая их, либо отбрасывали в кучу, либо ложили в железные ящики. Охранная команда выносила связки папок и выбрасывала в открытые окна во двор. Там пылали два больших костра.

— Кончаем бумажное наступление и выступаем на позиции! — встретил его возбужденный юнец — начальник охранной команды, торжественно неся перед собой портрет государя. Маедо знал, что дела на фронте неважные и армейское командование решило призвать на помощь верных стражей его величества — внутренние войска. Капитан стал сожалеть, что по расписанию в подобных случаях он должен сопровождать в столицу самолет с государственными ценностями. В о все банки и ювелирные конторы уже высланы жандармские команды.

Начальника военной миссии в управлении не оказалось, но в своем сейфе Маедо нашел его приказ. Маедо предписывалось уничтожить ставку Кислицына и лагерь «Хогоин», в котором содержались русские военнопленные. Генерал рекомендовал обе операции провести бесшумно, «не тревожа» населения стрельбой не только в черте города, но и в его окрестностях. Позвонив Тураевой и сообщив, что к полудню она ему будет нужна, капитан выехал в «Хогоин».

Начальник лагеря майор Иидзими и его заместитель поручик Янагиси уже были оповещены о предстоящем уничтожении военнопленных, и капитан нашел их на месте.

— Я подобрал десяток своих офицеров, у которых чешутся руки, — весело встретил он Маедо. — Их мечи уже давно не видели крови. Это будет хорошая тренировка перед выступлением на позиции.

— А вы? — испытующе взглянул капитан на обоих офицеров.

— Я буду только портить материал, — уклончиво отозвался майор.

Капитану Маедо его ответ не понравился, но сейчас не время было затевать спор.

— А я продемонстрирую замечательный удар по шее, чтобы голова осталась на месте, — объявил поручик Янагиси.

— Сколько всего в лагере? — спросил Маедо.

— Сто двадцать шесть мужчин и восемь женщин, — ответил майор.

— Женщин отдайте жандармам, — поморщился капитан… — Пускай в карцере с ними расправляются. Мужчин выпускать из барака за двери по одному. Крематорий подготовлен?

— Да.

— Тогда начнем. Времени терять нельзя…

* * *

Варенька долго не могла понять, чего от нее хочет мать. Унизительное объяснение взяла на себя Натали…

— Боже! Не могу я, не могу, господи! — шептала Варенька, с ужасом глядя на свою кровать.

— Господин Маедо любит тебя, — не обращая на нее внимания, продолжала Натали. — Ты должна радоваться…

— Чему же радоваться, Натали? Ты помнишь Танака?..

— Замолчи! — побледнев, выкрикнула сестра. — Ты сейчас же примешь капитана Маедо, слышишь?

— Я все сделаю, Натали! Подожди хотя до вечера. Варенька забилась в истерических рыданиях. Натали оставила ее комнату и прислала служанку.

— Варенька, не надо плакать! — горячо и быстро зашептала китаянка. — Моя все знай… Варенька, не надо ходи капитана Маедо. Варенька отпустит Лю Мадягоу? Дядя Ермилов посылай. Очень нужно!

Продолжая рыдать, Варенька обняла свою служанку и поцеловала.

* * *

…В Маньчжурии Маедо появился еще в 1929 году вместе с отцом. Отец — Иван Иванович Маедо поселился с сыном в Нахаловке — пригороде Харбина, открыл парикмахерскую «Русских фасонов». Сын целые дни оказывал те же услуги «на дому». Это предоставило возможность ежемесячно передавать Четвертому отделу генерального штаба необходимые сведения для подготовки японской армии к вторжению в Китай. После оккупации Маньчжурии полковник жандармерии Маедо был назначен главным советником бюро по делам русских эмигрантов, инспектором русской школы и почетным президентом университета «Святого Владимира». Сын окончил школу «Сэндай», получил чин подпоручика и должность в Харбинской военной миссии.

Натали, а затем и Вареньку, Маедо узнал в подопечном отцу университете. После этого он часто бывал в их доме, вначале ради Натали, последнее время ради Вареньки…

Вполне удовлетворенный ответом Натали: быть вечером, капитан явился в дом Кислицына в превосходном настроении.

Тураева ждала его в своей комнате.

— Где господин Кислицын? — спросил капитан.

— В своем бомбоубежище.

— Очень хорошо! — довольно заключил Маедо. — Это нужно вылить в вино, — подал он ампулу. — Через двадцать-тридцать минут вино должны принести в убежище…

— Но это почти невозможно! — оторопело воскликнула Тураева.

— В таком случае мне придется отказаться от ваших услуг, — угрожающе предупредил капитан.

Вероника хотела парировать угрозу, но почувствовала, что шансы слишком неравны. Круг был замкнут. Она на некоторое время задумалась. Капитан ждал.

Тураева не щадила Кислицына, но боялась начальника личной охраны его, есаула Журина. Он знал каждый ее шаг в доме, она постоянно ощущала на себе взгляд его зеленоватых беспощадных глаз. Все, к чему она прикасалась вне своей комнаты, бывало замечено немедленно. Журина она чувствовала даже ночью, а встречаясь с ним, цепенела.

— Вы должны на десять-пятнадцать минут занять есаула Журина, — придвинувшись к Маедо, проговорила Тураева. — Что будет дальше?

— Путешествие в Японию, — ответил капитан.

* * *

Кислицын при появлении Маедо быстро встал и поклонился. Капитан ответил подчеркнуто чопорно и почтительно.

— Я имею сообщить очень хорошие сведения, — сияюще проговорил он. — Наши войска на всем фронте перешли в наступление. В ближайшие дни будут взяты Уссурийск, Хабаровск, Благовещенск…

— Слава тебе, господи! — размашисто, со слезой перекрестился Кислицын.

— Это не есть все… Генерал Ямада назначил вас командующим Муданьцзянским направлением. Русские вас встретят хорошо и не будут оказывать сопротивления…

Кислицын часто-часто заморгал глазами и грузно опустился в кресло.

— Как вы изволили сказать? — прохрипел он, задыхаясь.

— Да… Командующим Муданьцзянским направлением… Брать Владивосток… Сегодня надо ехать в Муданьцзян, — уточнил Маедо.

Кислицын, наконец, понял слова капитана.

— Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя твое, да будет воля твоя! — быстро зашептал он, подняв глаза к потолку.

— Через час вас ожидает начальник миссии. Он будет вручать приказ, — добавил Маедо. — Я не имею времени, но по русскому обычаю мы будем принимать это… магарыч! — рассмеялся он.

— Да-да! — грустно ответил ему главком. — Будем принимать магарыч!

Кислицын велел подать вино.

— Первый бокал магарыч надо пить вам! — не то, приказывая, не то, оказывая уважение, проговорил Маедо, когда слуга наполнил бокалы. Кислицын выпил вино. Капитан следил за ним холодными суженными глазами с застывшей, усмешкой.

— Нужно наливать! — приказал он слуге, когда главком опустил бокал. — За божественного императора!

Позади с грохотом распахнулась дверь. Прежде чем Маедо успел что-либо сообразить, к главкому прыгнул Журин и выбил из его руки бокал.

— Назад! — взвизгнул капитан.

Бросив бокал, он выхватил пистолет. Но в то же мгновение кривой тесак есаула проткнул его насквозь…

На второй день мадам Кислицына, Тураева и двадцать семь человек прислуги были казнены за убийство офицера императорской армии капитана Маедо и главнокомандующего русской армией генерала Кислицына, Журин исчез бесследно…

5

Воспользовавшись темнотой и глубокими падями, японцы подтянули к утру значительные силы и перешли, в контрнаступление сразу же после взрыва парламентерских автомашин.

Сорок шестая дивизия, командование которой принял подполковник Свирин, имела на левом берегу четыре стрелковых батальона, две пулеметных и одну автоматную роты.

Из артиллерии за короткую летнюю ночь переправились только полковые минометы и одна батарея «сорокопяток»[40]. Все остальные подразделения дивизии развернулись на правом берегу реки.

Позиции на плацдарме были скверные, открытые, располагались на прибрежных холмах, жидко покрытых низкорослым орешником. Правда, левый фланг упирался в излучину реки Муданьцзян, и с другого берега его надежно прикрывала соседняя Двадцать вторая дивизия из корпуса Героя Советского Союза Скворцова. Зато правый фланг скатывался в долину Чайхэ, был оголен и беспокоил Свирина.

Рощин попал на противоположный берег в самую горячку. Японцы применили тактику «сэмэ-татэру». Это был вид японской психической атаки.

Японцы накапливались в продольных лощинах, открывали огонь и выдвигались к долине. Здесь схватывались в рост и бросались к холмам. Налетали со вздувшимися жилами, обезумевшими лицами, разодранными яростью ртами. Назад не возвращались: бились до последнего. Цепи надвигались волнами, бесконечно, как морской прибой.

Подполковника Свирина Рощин нашел на командном пункте Первого батальона.

— Угловая!.. Угловая… Да что у вас там за рев? — до хрипоты кричал тот в телефонную трубку. — Ни в коем случае врукопашную не ходить!.. Бить огнем, патронов не жалеть!

Лицо подполковника было бело, рука, державшая трубку, прыгала. Сам он, казалось, вот-вот взревет и ринется на японцев.

— А-а, черт, прыгаешь! — выругался подполковник, бросая трубку. Заметив Рощина, изумленно поднял брови.

— Что? Жарко? — спросил Рощин.

— Что-то страшное!

— Юнкерский отряд полковника Кабаяси, — пояснил Рощин. — Или все лягут, или съедят твоих. Правильно, что запретил рукопашную. На каждом японце взрывной пояс.

— А я думаю, чего они лопаются, как тухлые яйца…

— Товарищ подполковник, я привел в ваше распоряжение полк «катюш», — доложил Рощин.

— Ух-х, молодцы! — воскликнул Свирин. — Командир полка где?

— На том берегу… Мы с ним установили сигналы и договорились о целеуказаниях. На моей карте цифры — нумерация квадратов. Куда нужно, туда и даст огонь. Можно передать, чтобы занимал ОП[41]?

— Передавай! А танков мне подкинул командарм, не встречал где по дороге?

— На подходе к переправе. Один батальон, среди них «амфибии»…

— Бей их! Кроши самураев! — вдруг ошалело выкрикнул Свирин.

Рощин удивленно, даже с опаской, взглянул на подполковника.

— Видишь вон тот дот?.. Засел в нем кто-то и крошит японцев со вчерашнего дня. Утром стали скрытно подбираться к первому батальону, он и чесанул их. Мои переполошились, в ружье и как раз ко времени. Я двумя пулеметами его прикрываю: крепко на него кабаясовцы идут… Хоть сам Хирохито засел там, все равно к Герою представлю!

— Ну-у! И самого Хирохито представите? — усомнился Рощин, рассматривая дот в бинокль. — Подобраться к нему нельзя. Только в лоб… Может, из ваших кто был там, да выбили?

— Мои назад не ушли бы, хоть убей! — возразил Свирин. Потом, пристально взглянув на Рощина, добавил: — Чуешь, майор, вот-вот японцы танки двинут, а у меня здесь! — подполковник сокрушенно махнул рукой. — Решил создать противотанковую группу и переправить ее хоть под водой… Адъютанта второго батальона на ту сторону с приказом послал — пропал. Заместителя по политической части своего полка послал… Тоже… Взводного не пошлешь. Группу нужно комплектовать с головой: батарею ПТО, самоходки, саперы… Комбата посылать — батальон оголять…

— Длинно рассказываете! — усмехнулся Рощин. — Предлагаете податься на ту сторону?

— Приказывать я тебе не могу, — неопределенно ответил Свирин.

— Попытаю счастья! — проговорил Рощин.

— Ну-у? Согласен? — не скрывая удивления, воскликнул подполковник. — Доберешься, дай с того берега две красные ракеты. «Амфибии» пусть немедленно переправляются в расположение Третьего батальона. Я поставлю на этой стороне дымовую завесу… Ну давай, давай! Начальник штаба еще не привык к моим приказам, так ты там будь потверже.

Начальник штаба дивизии оказался и в самом деле человеком неподатливым. Прослужив на своей должности в дивизии десять лет без выговора и похвалы, был вылощен, не в меру педантичен, приторно вежлив и до тошноты нуден.

Выставившись из окопа, он через «двойную оптику» — очки и бинокль — вглядывался в другой берег и с равнодушным видом бормотал под нос:

— Дивизия — не полк. Кроме личной удали, нужно иметь полководческие способности, опыт, знания. Зарвался, зарвался вьюнуш! — говорил он о Свирине.

Рощин появился в кургузом окопчике мокрый с ног до головы, с черной опалиной через весь лоб: и впрямь пуля пощадила его и на этот раз. Сдвинув с ящика сонно жевавшего галеты ординарца начальника штаба, майор торопливо достал из кармана завернутые в плотную ткань документы и принялся бережно раскладывать их на ящике.

— Позвольте, позвольте! — ужаснулся начальник штаба такому вторжению в его обитель… — Вы же демаскируете своими бумажками мой окоп.

— Это не бумажки, полковник, а партийный билет, офицерское удостоверение!

— Вы с того берега? — уже более гостеприимней спросил он.

— Так точно, товарищ полковник! Комдив просил немедленно переправить противотанковую истребительную группу: по батарее ПТО и самоходок, взвод или роту саперов…

— Какая наивность! — воскликнул полковник. — Тот, кто вам передал этот приказ, видел хоть раз «Полевой Устав» пехоты для дивизии?

— Об этом спросите командующего армией, — схитрил Рощин.

Его ответ озадачил полковника.

— Неужели командарм на той стороне? — изумился он. Но майор промолчал. — Иван, дай карту! — приказал начштаба ординарцу. — Так, так! — Что уж полковник усмотрел на карте, Рощину оставалось неизвестным. Он вдруг посветлел и присвистнул. — А знаете, в этом есть логика и военная предусмотрительность! Естественно, японцы вот-вот двинут танки. Такая группа нашкодит им много. Идемте, майор! Мы сейчас с вами это провернем. Конечно, за состав группы придется отвечать вам как офицеру штаба армии, волю которого мы должны выполнить…

Когда Рощин отправил группу и собрался уходить, начштаба подсказал:

— Командарму будет интересно знать, что я скомплектовал группу за тридцать минут и двинул ее в бой. Так сказать, для обобщения нововведений.

Заверив полковника, что генералу Савельеву будет доложено о его деяниях, Рощин выпросил у него машину и выехал в артиллерийский полк, чтобы уточнить о командиром намеченные огневые рубежи для Свирина. Боевой прорыв японцев постепенно ослабевал. Надвигающаяся тишина пугала. Рассеялась сизая дымка. Зеленевшая утром долина потемнела. На ней не было убитых. На вспаханной долине валялись остатки шеститысячного юнкерского отряда. На последний приступ шел сам полковник Кабаяси со своим штабом. Генерал Сато спешно выдвинул две свежие пехотные дивизии, механизированную бригаду смертников и два танковых полка.

Бойцы Сорок шестой дивизии, не сходя с мест, упирались горячими лбами в прохладную землю. Как в бреду проносились обрывки видений, вздрагивало тело, дурманилось в голове.

Санитары в полурост убирали раненых и убитых. По рукам ходили фляги с водой и спиртом.

Зачарованно следя за полетом сигнальных ракет, подполковник Свирин приказал телефонисту:

— Передай командиру батальона: ставить дымовую завесу. Предупреди, что переправляются танковая бригада и истребительная противотанковая группа.

И словно воспрянув духом, с того берега донесся зычный голос репродукторов:

«Выходила на берег Катюша,

На высокий берег, на крутой!»

Он грянул, как гром с ясного неба. На мгновение все умолкло и окаменело. Даже гул тракторов за сопками приутих.

— Выходила на берег Катюша!..

Выплеснулась волна человеческого отупения: загремел вдруг берег раскатистым, многоголосым: «Ура!» и подхватили песню из края в край плацдарма хриплые взбодренные голоса.

Японцы возобновили контрудар только во второй половине дня. На фронте в три километра на приступ двинулось две сотни танков, за ними сплошная стена пехоты.

Танки шли развернуто, но медленно. Танкисты, видимо, не выдержали и стрельбу открыли с дальней дистанции.

Когда первые ряды их продвинулись метров на четыреста к окопам Сорок шестой дивизии, через реку с тихим шипением пронеслась стая мин полкового залпа «катюш». Долина вздрогнула, метнулась огнем, затянулась дымом. Сухой потрясающий грохот больно ударил по ушам. Было видно, как повалились японские цепи, заметались танки. Десятка два их вспыхнули спичечными коробками, заюлили на месте, заползали, как слепые котята, натыкаясь друг на друга. И когда вслед за этим воздух снова угрожающе зашипел, японцы вдруг сорвались с земли и беспорядочным скопом, оглашая воздух воплем суеверного ужаса, ринулись назад, за прикрытие ближних сопок. Людей гнал не страх перед смертью, а дикий ужас: «мареку» — сверхъестественная сила…

Рощин снова попал на плацдарм, когда бой медленно начал отодвигаться от реки. Вместе с ним переправились и пограничники. Они временно «прижились» в штабе армии: ходили в разведку, охраняли штаб-квартиру командующего.

Когда они вышли с передовыми частями к доту, из него выполз Варов, вернее — что-то напоминающее Варова. Он был страшен: лицо почернело от копоти и усталости, обмундирование превратилось в лохмотья, растрепанные волосы посерели и дико топорщились во все стороны. Выбравшись из дота на четвереньках, он сел. Его вспухшие, ослепленные солнцем глаза были закрыты, по щекам скатывались слезы.

— Один? — припав около него на колено, тихо спросил Рощин.

— Там майор Бурлов…

Федор Ильич лежал с полуоткрытыми глазами. Его взгляд уперся в потолок. Казалось, он силился что-то сообразить. Услыхав окрик Рощина, он заметно вздрогнул, застонал, но не отозвался.

Когда Бурлова вынесли из дота, Петр уже спал. Проснулся он только на переправе, когда Рощин попытался освежить его лицо холодной водой. Взглянув на Рощина, он вдруг быстро поднялся и сел.

— А где… товарищ майор? — беспокойно и несвязно заговорил он. — Там, ниже дота, в лощине японец раненый остался… шофер… Киоси… Спас меня.

— Как ты говоришь? Киоси, шофер? — быстро переспросил старшина пограничников и переглянулся со своими бойцами.

— Знаком, что ли? — спросил его Рощин.

Старшина неопределенно пожал плечами:

— Похоже… Старший лейтенант Любимов рассказывал как-то, что его спас японский шофер Киоси. На легковушке…

— Легковая, легковая! — подтвердил Варов. — Потом вон за той сопкой, на косе, поселок с землянками. В одной из них кто-то отстреливался от японцев, потом ушел к реке… железнодорожник…

Не говоря ни слова, пограничники поднялись все сразу. Старшина молча взглянул на Рощина. Тот кивнул головой. Пограничники разбились на две группы и быстрым шагом направились в сопки…

6

Когда было передано обращение императора к верноподданным, кабинет барона Судзуки ушел в отставку. «Новая обстановка, создавшаяся в связи с принятием Японией Потсдамской декларации, потребовала смены кабинета», — пояснило агентство Домен Цуссим.

Новому правительству надлежало в кратчайший срок распорядиться государственными ценностями и фондами. Для этого оно должно меньше всего иметь какие-либо другие стремления, кроме коммерческих. Поэтому пост премьер-министра был вверен родственнику императора принцу Хигасикуни, министром иностранных дел государь назначил Мамору Сигемицу — старого дипломата, бывшего в свое время послом в Москве, затем в Лондоне. На заре своей государственной карьеры в Китае Сигемицу лишился ноги: в Шанхае какой-то патриот бросил в него бомбу. Последнее время он занимал пост министра по делам «Великой Восточной Азии».

Вечером генерал Умедзу получил от нового премьер-министра указания по подготовке армии к капитуляции. Они были изложены в форме категорического приказа.

Воинским начальником всех категорий предписывалось незамедлительно передать крупным фирмам, подрядчикам и просто офицерам в частное их пользование все армейские запасы, машины, морские и речные суда, строительные материалы, горючее, одежду, пшеницу, рис; армейским интендантам распродать, лошадей и фураж; казначеям на невыданные солдатам деньги закупить миллионные суммы акций различных фирм и передать их как собственность частным лицам.

По мобилизационным вопросам Умедзу нашел нужным приказать: сохранить оружие, сжечь архивы, расселить кадровый офицерский и генеральский состав близ своих гарнизонов, назвав эти поселения «сельскохозяйственными фермами».

— Документы, связанные с передачей запасов и скрытием оружия, должны быть в полном порядке, — диктовал Умедзу генералу Икеда. — Этот приказ должен быть уничтожен до высадки противника. Сегодня же в ночь приказ отправить в войска с офицерами связи, — добавил он, когда генерал Икеда собрался уже уходить. — Командующим отдельными группами войск на островах передать шифром…

Обстановка на фронтах благоприятствовала империи. Русские вели в Маньчжурии тяжелые бои. И хотя Квантунская армия была обречена, чего не мог не признать даже рядовой офицер генштаба, Умедзу это не тревожило: возможность высадки русского десанта в империи была исключена.

После возвращения представителей генерального штаба от Макартура Умедзу знал дни и часы высадки американских войск в империи. Открытый фронт и прямое содействие японских войск позволяло американцам ускорить продвижение.

Чан Кай-ши, хотя и подписал 14 августа с Советским Союзом «Договор дружбы», обещая не вступать в сепаратные переговоры с Японией, в тот же день обратился к Умедзу с просьбой, чтобы японские войска сдавались только гоминдановским частям и продолжали бы оказывать сопротивление коммунистическим.

* * *

Получив вызов генерала Икеда, майор Танака был несколько обеспокоен. От отца он узнал, что участвовавшие в бунте офицеры по повелению государя подлежат аресту. «Но я был с ними по приказу генерала Умедзу. Я не мог не выполнить приказ, — старался успокоить себя Танака. — Потом я ушел из августейшей резиденции еще до того, как были взломаны двери дворца».

Танака совсем было собрался рассказать все отцу и по вызову не являться. Но в последнюю минуту, когда стоял уже у дверей кабинета, передумал. «Если бы меня хотели арестовать, то могли сделать это и дома».

Улицы столицы были небезопасны: в некоторых районах еще шла перестрелка между восставшими офицерами и полицейскими войсками, группами проходили конвоируемые офицеры — внешне усмиренные, но в любую минуту готовые снести голову любому «предателю». Танака решил, хотя это и было запрещено офицерам, выехать в резиденцию военного министра на домашнем «мерседес-бенц».

Проезжая вблизи Императорской площади, майор обратил внимание на толпу людей, собравшихся у изгороди, отделявшей парк «Хибия» от площади. Они стояли плотной толпой молча и смотрели в сторону дворца. Но внимание Танака привлекло не это. Толпы поклоняющихся у дворца естественны. Тем более сейчас, когда государь объявил, что во имя своих благочестивых верноподданных должен «вынести невыносимое и стерпеть нестерпимое». Еще с утра столицу облетел слух, что его величество снял форму фельдмаршала и облачился в простой офицерский мундир без погон, повелел освободить из тюрьмы «Сугамо» всех заключенных, кроме врагов империи.

Майора Танака удивил вид толпы. Это была не толпа поклоняющихся, а орава зевак. Взглянув в сторону дворца, Танака понял, что привлекло это праздное сборище. У «Двойного моста» в разных местах площади лежали трупы верноподданных, погруженных в нирвану[42]. Ближе к дворцу трупы лежали гуще. Все тела покоились в одной позе: сидя, низко уронив голову в сторону видневшегося за каменной стеной дворца, Казалось, застыв в земном поклоне, они ожидали снизошествия кармы[43].

В этой смертной тишине Танака вдруг охватили религиозные чувства. Неодолимое желание влекло его к мшистой каменной стене, где за зеленью деревьев проглядывали изогнутые крыши пагод. «Этот путь ведет к вершинам горы! — властно шептал он. — В твоем сердце живет божество, слушайся его велений…»

Сегодня, с первыми лучами солнца, ушли из жизни военный министр Анами, член Высшего Военного Совета Сиуодзука, генералы Онамуто, Хитаци, Тейици, министры Коидзуми и Хасида. Что по сравнению с этим еще одно пустое место?

Танака приказал шоферу остановить машину. Тот удивленно взглянул на молодого барона и резко затормозил автомобиль против «Двойного моста». За ним ведущая к дворцу дорожка…

Пройти по площади, как эти три офицера, остановиться вместе с ними около балюстрады… Вот они уже поклонились друг другу, уселись на гравий, положили около себя конверты с посмертными письмами. В них обращение к родителям:

«Простите меня, что я от вас ухожу. Я жалею, милый отец мой и милая мать моя, что покидаю вас теперь, когда вы приближаетесь к старости. В ваши годы вы будете чувствовать мое отсутствие. Я мог бы вознаградить вас за все то, что вы для меня сделали. Но я должен уйти — такова воля неба».

Три офицера отвесили поклон в сторону дворца и одновременно выстрелили себе в висок.

Танака казалось, что сейчас должно произойти что-то потрясающее. Возможно, раскроются облака, и на площадь грянет милость небес. Но из-за изгороди вышел обычный полицейский, со скучающим видом отодвинул конверты от луж крови, придал мертвецам благопристойный вид и снова удалился за изгородь.

Майора охватил дикий ужас.

— Пошел! Скорее! — истерически выкрикнул он шоферу.

Прихлопнув дверцу автомобиля, Танака откинулся на подушки сиденья и закрыл глаза. Его бил озноб.

7

В ночь с 15 на 16 августа из японских окопов и блиндажей выбралось до двух тысяч смертников. Бесшумно, как злые духи, они направились к линии фронта. Шли молча, где нужно, ползли, проскальзывали призраками. Не цепями, а в одиночку — на «свободный поиск»: группами с тесаками — «охотиться» на офицеров, с толом и минами — блуждающими бомбами. Не отвечали на окрик, предупреждение, выстрел. Ужами проползали в тыл, подбирались к спящим, резали без промаха. С минами подкрадывались к собравшимся в кружок, норовя прыгнуть в середину. Редкой цепочкой зарывались в землю вдоль дороги, выжидая, легковые автомобили, танки, колонны войск…

* * *

В утренних сумерках к реке подошли войска второго эшелона. К этому времени Четырнадцатая инженерно-саперная бригада заканчивала наводку понтонного моста. Ночью японцы дважды подбирались в плавательных костюмах «Ямото» к мосту с минами, но особого вреда причинить не смогли. Подорвал и всего три понтона. После этого вниз и вверх по реке на обоих берегах были выставлены посты наблюдения с пулеметами. Все, что замечали на воде, освечивали прожекторами и расстреливали. Изредка колода, куча бурелома или вздувшийся труп гулко лопались, поднимая столб воды.

Дивизион Бурлова стоял «в очереди» в полукилометре от реки. Но батарея Новожилова, благодаря стараниям Федорчука, переправилась ночью.

Старшина еще с вечера беспокойно забегал вдоль длинной колонны автомашин, охотно балагурил с шоферами, бойко и оглушительно представлялся командирам, сыпал прибаутками, посыпая их сольцой, пожалуй, первый раз за всю службу бравировал словом «разведчики» во всех падежах и к концу заискивающе прибавлял:

— Вы меня пропустите с машинкою? Я тут пропрусь и в уголок стану. Пехота ж без разведки слепа.

Смеялись и соглашались, чтобы он «проперся».

Когда же к переправе потянулось вместо «машинки» четырнадцать автомашин и начали раздаваться законные возмущения, Федорчук нажал на голос и пустил в ход всю свою «дипломатию». Шоферу кивал на взводного, взводному — на батарейного, батарейному — на полкового, — называя всех по званию, имени, отчеству и фамилии, что вконец запутал всех — и офицеры только безнадежно махали рукой: «Давай, мол!»

Курьез чуть не вышел уже на переправе.

— Земляк! Ты же говорил, что «машинка» с разведчиками? — с чуть уловимым украинским акцентом ужаснулся майор, руководивший переправой.

— Виноват, товарищ майор! Пока ходыв к вам, черт поднес остальную разведку…

— У вас же ящики какие-то! — не сдавался майор, явно желая нарушить договор.

— Это не ящики: новый аппарат для допроса. Садишь японца в ту скрыню и присоединяешь этот рупор. Вин там с перепугу шось лопоче, а тут всем войскам слышно: внимание, противник драпае в Муданьцзянском направлении!.. Да вы, мабудь, слышали вчера? Нам стало известно, шо на той стороне японцы новые силы «мертвяков» подтащили…

— Не мертвяков, а смертников, хихикнул кто-то в собравшейся толпе.

— Это неважно! — отмахнулся Федорчук. — Смертники, мертвяки — одын грец!.. Мы своим и передалы Держаться. Вышла к Муданьцзяну на берег «катюша», — увесисто подтвердил кулаком Денисович.

— Ох, и брехун же ты, козаче! — засмеялся майор.

— Батько навчив! — охотно согласился Кондрат Денисович. — И назад никуды, товарищ майор! Мы тут втиснемся, — заверил он, забрасывая задок чьего-то «виллиса» и освобождая проезд.

Ночью батарея разведки заняла боевой порядок на Муданьцзянском гребне. Новожилов появился в батарее перед рассветом.

У небольшого костерика сидел Земцов и прибывший после смерти Вали новый командир взвода. Они о чем-то тихо беседовали. Заметив Новожилова, оба встали.

— Товарищ лейтенант! — хотел было доложить командир взвода о полном порядке в батарее.

— Батарея готова? — прервал его Новожилов.

— Так точно.

— Хорошая весть, Онуфриевич, — обратился Новожилов к Земцову. — Майор Бурлов и старшина Варов нашлись.

— Живы? Где они? — радостно воскликнул Земцов.

— Федор Ильич тяжело ранен, но начсандив говорит, что жить будет. Варову плечо прострелили, но кость не затронули.

— А где они были? — допрашивал Земцов. Новожилов рассказал все, что слышал от Рощина.

— Передай на все посты, — приказал Новожилов. — Это народ ободрит… На часах кто стоит?

— Анастасия Васильевна и Гаврилова, — ответил лейтенант.

Новожилов бросил около костра шинель и прилег на нее.

— Я отдохну с часик, — проговорил он.

Земцов зашагал на узел связи. Лейтенант прикорнул около дерева.

Из зарослей дубняка, в которых были спрятаны автомашины, вышла Анастасия Васильевна, прикрыла Новожилова плащ-палаткой, поправила носком сапога костер и снова скрылась в кустах.

Медленно голубел край неба на востоке. Утренний воздух влажнел. Где-то за перевалом глухо захлопали выстрелы. В стороне, по дороге, от переправы прогромыхал танк, за ним вереницей потянулись автомашины.

Из распадка, недалеко от костра, вышли два японца. Заметив тент вычислителей, они подняли белый флаг и направились к батарее.

— Стой! — раздался окрик Анастасии Васильевны. Японцы продолжали идти, высоко подняв флаг.

— Что? Где? — сонно и ошалело подхватился командир взвода.

— Японцы с белым флагом, — пояснила Анастасия Васильевна.

— A-а! Сдаваться пожаловали, — не совсем проснувшись, проговорил лейтенант. — Давайте, давайте сюда!

— Товарищ комбат! — крикнула Анастасия Васильевна.

Новожилов резко сел и протер припухшие глаза.

Японцы в несколько прыжков очутились у костра.

— Стой! — донесся резкий окрик Земцова.

Хлопнул запоздалый выстрел, и сейчас же в один гул слились два взрыва.

Когда рассеялся дым, на месте костра чернела опаленная земля.

* * *

Тяжелые бои шли под Муданьцзяном. Противник укрепил не только предместье, но и весь город. Укрепления и дома пригорода занял гвардейский Уровский[44] гарнизон, состоявший большей частью из офицеров и унтеров, годами изучавших тактику «самостоятельной войны». Для этих не нужна была команда, обстановка, планы. Они действовали самостоятельно, дрались упорно, расчетливо.

Раненых было мало, но все тяжелые, изуродованные, полуживые. Из такого боя в госпиталь попадал только тот, кто сразу падал замертво. В сознании — дерется. У другого в глазах уже смерть проскальзывает, а он ползет с гранатой на японцев. От таких японцы отстреливаются осатанело, не попав, стреляются сами.

* * *

Вторые сутки в подвижном госпитале стояла пора пик. Отяжелевшие врачи в перерывах между операциями сами валились на носилки и тут же засыпал. Иные бежали к ручью, умывались ключевой водой, выкуривали папиросу и снова в палатку, к столу.

Клавдия Огурцова только успела вздремнуть, привалившись к тюку с бинтами, как на дороге прошумела санитарная автомашина.

«Кажется, из Сорок шестой дивизии», — подумала Клавдия, поправляя сползавшую косынку.

— Нужен немедленно врач! — бросил выпрыгнувший из кабины фельдшер. — Один в тяжелом состоянии: кажется, гангрена.

Санитары извлекли из машины носилки, потом принялись в ней кого-то будить: «Проснись, товарищ! Алло, вставай!» В ответ слышалось нечленораздельное мычание.

Огурцова подошла к носилкам.

— Почему он в таком виде? — взглянув на раненого, испуганно спросила она.

— Не знаю! — пожал плечами фельдшер, роясь в своей планшетке. — Мне их передали по дороге. Говорят, в тылу у японцев были. В этом пакете документы…

— Трудное дело, — неуверенно отозвалась Клавдия. — Давайте его в шестую палатку…

— Вот второй красавец! — прервал ее фельдшер, указывая на вылезшего из машины бойца.

Мельком взглянув на него, Клавдия вскрикнула и попятилась к палатке.

— Не узнаешь? — недружелюбно спросил Петр, приняв ее испуг за желание уйти. — Варов!..

— Варов! — прошептала Огурцова. — Ты что?

— Майора Бурлова привез, — чуть слышно отозвался Петр. — Помоги, чтобы его первым к врачу… Помоги, ты же была когда-то в батарее…

— А где он? — оправившись от испуга, спросила Клавдия.

— Вот, на носилках.

— Это — Бурлов? — усомнилась Огурцова. В ее глазах стоял ужас. — Я сейчас! — заторопилась она к палатке.

Через час Федору Ильичу ампутировали ногу до колена.

8

Здравый рассудок подсказывал генералу Сато, что армия находится накануне катастрофы. Войска не только не смогли выполнить его приказ — сбросить советские части в реку Муданьцзян, но были сами сбиты с предмостных позиций и отошли. Две русские армии о утра ворвались с севера и востока в Муданьцзян и отбросили фронт на улицы города.

На левом фланге, в Боли, совсем неожиданно капитулировала Первая пехотная дивизия императора Пу И и оголила три километра фронта. Двадцать вторая бригада войск Маньчжоу-Го потеряла половину состава, снялась с позиции и скрылась где-то в глухих болотах. Его собственная, армия потеряла двадцать шесть тысяч убитыми и пленными. Даже отборные войска гвардии потеряли веру в возможность сопротивления.

Вопреки всякой военной логике, Приморские войска нанесли непредвиденный удар в направлении на Гирин. Этот маневр создал угрозу окружения всей группировки подчиненных Сато войск.

Так совершенно неожиданно окончился день активного контрманевра.

Еще вчера генерал питал надежду, если не на приостановление, то на замедление продвижения советских войск. Причиной этому, казалось, должен послужить «дипломатический шар», пущенный правительством о капитуляции. Но… этого не случилось.

Сато снова придвинул к себе лежавшую на столе запись радиоперехвата разъяснения генерального штаба Советской Армии.

«Сделанное императором Японии 14 августа сообщение о капитуляции Японии является только общей декларацией о безоговорочной капитуляции. Приказ вооруженным силам о прекращении боевых действий еще не отдан, и японские вооруженные силы по-прежнему продолжают сопротивление. Следовательно, действительной капитуляции вооруженных сил Японии еще нет.

Капитуляцию вооруженных сил Японии можно считать только с того момента, когда японским императором будет дан приказ своим вооруженным силам прекратить боевые действия и сложить оружие и когда этот приказ будет практически выполняться.

Ввиду изложенного Вооруженные Силы Советского Союза на Дальнем Востоке будут продолжать наступательные операции против Японии».

Да! Это значительно сузило круг надежд. Сейчас выбор был прост, но… убийственен. Ему — генералу Сато — предлагали либо поднять белый флаг и сдаться на милость победителя, либо завтра-послезавтра быть окончательно разгромленным. Исход один!

Начальник штаба, трусливый и слабый генерал-майор Ковагоя, сегодня решительно высказался за капитуляцию и устранился от своих обязанностей. Сато мог его расстрелять, но что это изменит? Как военачальник, он не думал больше ни о каких контрмерах и находил капитуляцию логическим концом этой неумной и сумбурной кампании. Как присягавший императору офицер, что он должен стоять до его же повеления.

Придя к такому заключению, генерал приказал остаткам своих войск провести церемонию сожжения своих знамен, прекратить бои за Муданьцзян и спешно отойти в горы Чжангуанцайлинского хребта.

Узнав об этом приказе, к Сато явился «загостившийся» в армии генерал Хасимото.

— Вы решили сдать город? — с угрожающей интонацией спросил он.

— Город взят русскими, — неопределенно ответил Сато, недовольный вмешательством в его распоряжения жандармского генерала Хасимото.

— Но у вас есть войска, которые должны возвратить его?

— Такими силами я не располагаю, — возразил командующий. — Тем более город сейчас представляет мышеловку, которая может захлопнуться в любое время.

— Командующий Квантунской армией приказывает принять все возможное, но город удержать! — после короткой паузы тоном приказа проговорил Хасимото.

— Я не имею этого приказа, — сухо возразил Сато.

— Вы сейчас будете его иметь. Войскам необходимо продолжать бои за город. К вечеру быть готовыми для перегруппировки и маневру, — приказал Хасимото и, подавая генералу Сато лист, добавил: — Это перепечатать на русском языке и через час сбросить на их позиции…

Генералы сухо раскланялись.

* * *

Ефрейтор Фусано, пожалуй, раньше других понял, что сопротивляться бессмысленно. Он это понял, маршируя в числе первой партии пленных. Идти приходилось все время по обочине, так как по дороге с устрашающим грохотом шли танки, двигалась артиллерия, о которых никто из них не имел даже представления.

Пленных привели к окладу, раздали одеяла и поместили в казармах военного городка. Ночь и следующий день они ожидали расправы, но вместо этого им привезли рис, японские консервы, галет и две походные кухни. Фусано быстро оценил создавшуюся обстановку и, выступив вперед, ткнул себя в грудь. Русские солдаты смеялись. Потом взглянули на пленных, словно спрашивая:

«Подойдет?» Но никто ничего не понял.

Уже к концу дня ефрейтор продвинулся по иерархической лестнице воинских чинов до старшего повара.

На второй день в лагере появился Канадзава и раненый Киоси. Чтобы обезопасить себя, Фусано улучил свободную минуту и предупредил обоих:

— Если вы донесете, что я служил в жандармерии и… Я тогда донесу, что вы возили майора Танака.

Киоси зло посмотрел на ефрейтора.

На вечерней проверке Киоси вышел из строя и громко спросил что-то по-русски у офицера. «Когда он научился? — изумился Фусано. — Я так и знал, что он красный!»

Офицер что-то долго объяснял Киоси. Шофер достал из кармана какую-то бумажку и подал офицеру. Тот прочел ее, что-то весело проговорил и подал Киоси руку.

Фусано был потрясен этим.

— Я спросил господина офицера, что нас ждет? — громко объявил Киоси пленным. — Он ответил: судьба военнопленных. Нас отвезут в Советский Союз. Сколько мы там пробудем, зависит от нашего императора. Нужно немедленно кончать войну и признать победу русских. Тогда и срок плена будет короткий. Мучить и пытать нас не будут. Об этом я знал и раньше. Я сказал ему, что я шофер. Он ответил, что буду работать шофером на японской машине.

* * *

Перед вечером над Муданьцзяном появился японский истребитель «Тодзио-2». За ним на короткой веревке тянулось белое полотнище. Сделав круг над городом, самолет сбросил в центре пачку листовок и убрался восвояси.

«Мы, действуя по приказу его величества императора и главнокомандующего Квантунской армии, прекращаем боевые действия, с двадцати часов. Для сообщения условий просим принять наших парламентеров в двадцать два часа.

Командующий Пятой армии генерал Сато».

Это сообщение вручил майор Рощин генералу Савельеву в Сорок, шестой дивизии на НП.

— В штаб армии! — на ходу объявил Савельев подполковнику Свирину и быстрым шагом спустился вниз к своей машине. — В Муданьцзян! — приказал он шоферу.

Тот, поняв по лицу генерала, что нужно спешить, резко развернул машину и, петляя по узкой, сжатой кустарниками дороге, набрал предельную скорость. Машина Рощина шла следом.

В штабе генерал Савельев связался по прямому проводу с командующим фронтом.

— Товарищ маршал! Получил сообщение от командующего Пятой армии. Просит принять его парламентеров в двадцать два часа, — доложил он. — С двадцати часов прекращает сопротивление. Но уже сейчас выводит войска из первой позиции… Да, да, выводит… Есть что-то в этом выводе демонстративное…

Командующий фронтом, передал Савельеву, что на участке Тридцать пятой армий сдалась в плен дивизия «Дальний замысел». Но на остальных направлениях боевые действия продолжаются. Он приказал усилить наблюдение за маневром. Пятой армии с двадцати часов прекратить огонь. Парламентеров принять. Иметь в готовности десант для высадки и занятия Хэндаохецзы. Если к двадцати часам требования о капитуляции не будут выполнены, город брать танковым десантом.

С узла связи Георгий Владимирович направился в гостиницу, где разместился штаб армии.

Поднявшись к себе на второй этаж, командующий пригласил члена Военного Совета и начальника штаба.

— Виктор Борисович! — обратился он к Смолянинову. — Придется вам вести переговоры. Условия маршал передал следующие: к двадцати трем часам Сто двадцать четвертая дивизия должна головой колонны вступить в Линькоу, Сто двадцать шестая — в Модаоши. Там же и все части усиления. Офицерам сохраняется холодное оружие и служебные машины. Остальное все подлежит сдаче.

— Ясно, Георгий Владимирович! — ответил Смолянинов.

— Вам, полковник, — обратился командарм к начальнику штаба, — необходимо отдать распоряжение об организации пунктов приема оружия и размещения военнопленных. Направьте командиру авиадесантной дивизии боевое распоряжение о подготовке десанта в Харбин к двум часам. При необходимости этой операции вы будете ею руководить.

— Слушаюсь, товарищ командующий!

— Войскам прикажите усилить разведку. Для информации об обстановке направьте в части штабистов.

— Слушаюсь! Товарищ генерал, разрешите доложить представление на старшину Варова к званию Героя Советского Союза?

— А Бурлова? — спросил генерал Смолянинова.

— Бурлова… — словно бы мысленно повторил Виктор Борисович. — Бурлова нет. Он — коммунист.

— Вот тебе на! — удивился Савельев. — А старшина — комсомолец.

— Не то… Не формально, — отозвался Смолянинов, — для него это был долг, а не героизм.

— Ну что же, быть посему. Тебе видней, — проговорил командарм, утверждая представление.

Отпустив начальника штаба, командарм тяжело присел на диван.

— Понимаешь, какой-то этот отвод войск генерала Сато, ну… издевательский что ли?.. Какой-то необычайный для японской армии, — задумчиво проговорил Георгий Владимирович.

* * *

Проснулся Савельев от артиллерийской канонады. Здание гостиницы вздрагивало, тонко звенели стекла. В дверях кабинета стоял генерал Смолянинов.

— Провокация! Контрудар, — пояснил он.

— Не от веселой жизни, — недовольно отозвался командарм, снимая трубку телефона. — Начальника штаба! Офицеров связи с боевыми распоряжениями в войска: Сорок пятой танковой бригаде и Четырнадцатому полку эрэс возобновить удар в направлении Хэндаохецзы. Городом овладеть к утру! Шестой танковый и Восемнадцатому полку эрэс — к пяти часам овладеть Вэйхэ. Авиадесанту быть в готовности к вылету в Харбин…

В семь часов утра штаб армии принял радиограмму о безоговорочной капитуляции остатков Пятой армии и о немедленном прекращении огня.

Генерал Хасимото за десять минут до этого покончил жизнь самоубийством. По его воле Квантунская армия потеряла тысячи солдат и офицеров.

Часть третья

Повергнутая армия

Глава седьмая

1

Было заполночь…

Перед генералом Ямада лежал пистолет, личное обращение к Главнокомандующему советскими Вооруженными Силами Дальнего Востока и приказ Квантунской армии. В обращении излагалась просьба к маршалу Василевскому прекратить военные действия, приказом барон требовал от своих командующих по прибытии русских войск в занимаемые ими районы сдавать оружие и выполнять распоряжения советского командования.

«Великий поход до Урала» доблестных Квантунских флагов приближался к концу. Барон был в отчаянии. Его сознание отказывалось что-либо понять в этой страшной действительности, его миллионная армия исчезла. Исчезла бесследно, хотя и потеряла за эти дни убитыми всего каких-нибудь восемьдесят тысяч человек. Не было ни фронтов, ни армий и даже дивизий и полков.

Утратив централизованное управление, командующие фронтами и армиями бросали в бой свои войска и его резервы разрозненными группами, по мере их подхода. Русские сейчас же рассекали их, нарушали управление, загоняли в топи и таежную глушь. Эти несколько сот тысяч «безвестных», обреченных его волей солдат беспорядочными толпами бродили по болотам и зарослям в тылу русских, без команды, боеприпасов, продовольствия, и каких-либо надежд.

В распоряжении командующего осталась одна дивизия, но она не могла изменить ни судьбу войны, ни тем более империи.

Сорокадвухлетний полководческий путь кончался бесчестьем. Начав в 37-м году эры Мейдзи[45] с поражения русских в Порт-Артуре, барон окончил его в 20-й год эры Сева[46] полным разгромом своих полков новой русской армией — Советской.

Ямада медленно поднялся, старчески прошаркал к портрету государя и отвесил ему низкий поклон. «Правители и управляемые одинаково должны посвящать себя благу народа… — мысленно, повторил он второй пункт императорской клятвы. — Наши предки в небесах следят за нашими поступками, и мы сознаем нашу ответственность перед ними за добросовестное исполнение наших высоких обязанностей». Как военачальник он не волен был вершить судьбу жизни и смерти своих войск вне боя, как ставленник императора обязан был это сделать.

Взобравшись на кресло, барон снял портрет и после долгого раздумья медленно положил его в камин. В его расширенных глазах стоял ужас.

Вызвав начальника штаба, барон указал на лежавшие перед ним документы.

— Немедленно передайте русскому главнокомандующему и моим войскам по радио, — приказал он. Заметив остановившийся на пистолете взгляд начальника штаба, добавил: — Я остаюсь с моей армией. Уберите его…

Генерала Ямада разбудил начальник штаба в шесть часов утра. Трехчасовой сон освежил и примирил барона с действительностью.

— Ответ Советской Ставки, — доложил начальник штаба, подавая лист.

Барон отыскал очки, медленно надел их и как-то нехотя взял у начальника штаба ответ Советской Ставки.

«Штаб японской Квантунской армии обратился по радио к штабу Советских войск на Дальнем Востоке с предложением прекратить военные действия, причем ни слова не сказано о капитуляции японских вооруженных сил в Маньчжурии. В то же время японские войска перешли в контрнаступление на ряде участков Советско-японского фронта.

Предлагаю командующему Квантунской армии к двенадцати часам 20 августа прекратить всякие боевые действия против советских войск на всем фронте, сложить оружие и сдаться в плен.

Указанный выше срок дается для того, чтобы штаб Квантунской армии мог довести приказ о прекращении сопротивления и сдаче в плен до всех своих войск.

17 августа 1945 года, 6.00 (по дальневосточному времени)».

Ответ до некоторой степени успокоил Ямада. Двумя днями раньше начальник штаба пытался войти и парламентерские переговоры с русскими. Генерал Хата не скупился на заверения, лишь бы выиграть время, но русские оставили его предложение без ответа. Барону начинало казаться, что они просто решили уничтожить его армию, и не только армию, но и всю Японию. Сейчас же он понял, что Советы требуют только одного — капитуляции.

— Главнокомандующий русскими войсками приказал к трем часам дня 19 августа выслать в его штаб нашего представителя для получения указаний о порядке капитуляции, — доложил начальник штаба. — Это лицо должно принадлежать к армейскому командованию.

— Сегодня вылетайте в Харбин с труппой штабных офицеров, — проговорил Ямада после недолгого размышления. — 16 августа отправитесь совместно с консулом Миякава в указанный штабом советских войск пункт. До вылета отдайте особой секретности распоряжение — распустить все резервные войска, уничтожить все документы, показывающие численность нашей армии, ее вооружение. В Харбине уничтожьте бактериологический отряд Семьсот тридцать один и все связанные с ним документы. Генералу Исии передайте мой приказ сегодня же вылететь в империю. Распоряжение в войска направьте самолетом. Русским передайте радиограмму… Запишите! Для того, чтобы достичь быстрейшей реализации приказа о прекращении военных действий, мы, командование Квантунской армии, сегодня утром издали приказ, чтобы самолеты с нашими представителями были направлены 17 августа между десятью и четырнадцатью часами (по токийскому времени) в следующие города… Укажите все города, где находятся штабы франтов и армий, — для установления контакта с командованием Красной Армии. Штаб Квантунской армии желает, чтобы эта мера не вызвала каких-либо недоразумений.

* * *

Часом раньше генерал Сато, оставив армию на генерала Ковагоя, сам выехал на розыски штаба фронта с докладам о том, что его армия перестала существовать. Из шестидесяти пяти тысяч штабных и сорока тысяч солдат резерва фронта и ставки под его командой осталось четырнадцать тысяч здоровых и около десяти тысяч раненых. О судьбе остальных частей он ничего не знал.

Приказ генерала Ямада в штабе армии был получен в его отсутствие. Склонный к капитуляции начальник штаба тогда же приказал связаться с любой радиостанцией войск генерала Савельева и сообщить о готовности прекратить сопротивление и сложить оружие.

Вслед за этим было принято переданное штабом Квантунской армии особо секретным шифром распоряжение: распустить солдат-резервистов, и уничтожить штабные документы. Распоряжение передавалось в течение двух часов с перерывами без указания адреса: всем штабам.

В составе Пятой армии была одна бригада резервистов, скомплектованная из запасников от шестнадцати до пятидесяти лет. Но уже после Мулина ее численность начала резко уменьшаться. В боях за Муданьцзян она перестала существовать. Ее командир полковник Нисихара со скорбью доложил, что его доблестные солдаты погибли все до одного, включая даже штабных писарей. Штабные документы были уничтожены генералом Ковагоя еще по приказу об уничтожении оперативных планов и портретов высочайшей особы…

Собрав офицеров штаба, генерал Ковагоя объявил им приказ генерала Ямада, рассказал о принятом им решении связаться со штабом генерала Савельева и спросил, кто из офицеров добровольно примет на себя миссию посланца императорской армии для выполнения высочайшего повеления.

Приказ командующего Квантунской армии и решение своего начальника штаба офицеры восприняли одобрительно, но идти к русским парламентером, хотя и с таким высоким титулом, который назвал генерал Ковагоя, никто из них не изъявил желания.

Начальник штаба готов уже был применить свою власть, но этому помешал офицер связи.

— Русские передали, что наш представитель должен принадлежать к армейскому командованию. В 12 часов он должен находиться у моста в пяти километрах от Хайлиня. Следовать в пешем порядке с белым флагом при двух сопровождающих.

От этого сообщения генерал Ковагоя почувствовал приступ психастении: ехать к русскому командованию надо было ему.

* * *

Неспокойно почувствовал себя генерал Хата в Харбине. Еще накануне вечером русские подвижные части были в ста километрах от города. Войска правого крыла Забайкальского фронта заняли Жахэ, достигли Ляодунского залива, закончив окружение Квантунской армии. На юге, в Шахэ, они соединились с китайскими войсками. «Все это способствует высадке советского десанта в империи. Этот хваленый батаанский дезертир Макартур даже при открытом фронте ползет к империи черепахой», — недовольно думал Хата. Сейчас Хата просто сожалел, что в свое время японская армия наголову разбила войска этого генерала, перепугала его насмерть, заставив сбежать с Батаанского полуострова на самолете. Этот страх не прошел до сих пор. Правда, в последнее время шестьсот его транспортных самолетов спешно помогают Чан Кай-ши перебрасывать войска в Шанхай, Нанкин, Пекин, чтобы эти города не заняли русские, но эта операция не ограждает Японию от высадки советских войск в Токио.

Тактика «стремительного марша» русских войск лишила империю возможности вывезти из Маньчжурии даже ценности и оборудование секретных объектов. Бактериологический центр — отряд Семьсот тридцать один — пришлось полностью уничтожить. Ко всему прибавился еще саботаж железнодорожных и портовых китайских и русских служащих. Рабочие попросту оставили свои лачуги и вместе с семьями ушли в глухие места. Даже русская знать лишена была лояльности. Все родзаевские, семеновы спешили укрыться с награбленным в американском тылу.

В главной военной миссии царила паника и подавленность. Начальник миссии прошлым вечером заверил Хата, что он примет все меры для выполнения приказа главнокомандующего Квантунской армии, но в ту же ночь, не поставив никого в известность, вылетел в Японию. Консул Миякава, ссылаясь на высокую ответственность перед божественным тено, старался уверить генерала, что для защиты национальных интересов он безотлагательно должен посетить высочайшую резиденцию.

— Ваша «миссия» требует защиты интересов империи, династии и ее верноподданных там, в Ставке советских войск, а не в столице! — возразил генерал Хата в беседе с консулом. — Я постараюсь, чтобы его величество император был осведомлен о вашей миссии.

После этого консулу не оставалось ничего другого как вылететь с генералом Хата.

2

Линия фронта замерла на рубеже Хэндаохецзинского перевала. Оставив в цепях по одному дозорному на каждые десять человек, Сорок шестая дивизия спала. Из густой зелени доносилось сонное бормотание и храп.

Казалось, под сенью багряных маньчжурских дубов беззаботно почивает сказочная богатырская голова. Изредка раздавался вскрик и сочная брань по адресу японцев.

— Слышишь? Покрикивают! — обратился Свирин к сидевшему рядом Рощину. — Говорю тебе: еще нигде не видел столько крыс. Все население сбежало. Идешь во поселку — и ужас берет: одни обглоданные кости и своры крыс. Всех собак, скот, убитых пообглодали. Как зазевался, так она и здесь. Откуда бы?

— Черт их знает! Может, это японская Пятая колонна — отозвался Рощин, нетерпеливо поглядывая на часы. — Рано я приехал.

Они сидели в «додже» на западной окраине Хайлиня, где еще недавно были японцы. Над городишком и до сих пор виднелись частые дымки пожарищ и подпалов.

— На южной окраине сожжены какие-то склады и казармы, — снова заговорил Свирин. — Мои разведчики нашли там штук пяток ящиков. В середине железом обиты, с одной стороны проволочная решетка. Может, в этих ящиках специально крыс держали? — не унимался подполковник.

— К чему бы? — возразил Рощин.

— Может, на нас готовили выпустить. Они голодные — те же волки… Хуже! Сейчас нам помогают… — вдруг рассмеялся комдив. — Вон смотри! Это уже восьмую группу из щелей выгоняют.

Рощин увидел в проулке группу пленных японцев, которую вел усатый пехотинец.

— Обглодали? — крикнул ему Свирин.

— Так точно, товарищ подполковник! Чуть не до смерти заели, — отозвался тот.

Вдали за рекой показалась «троица» с белым флагом.

— Идут! — проговорил Рощин.

— Смотри, майор! В случае чего, падай на землю, — предупредил Свирин. — Там стрелки сидят — муху с головы собьют. Тронешься?

— Пусть подойдут. Не мы их ждем, они нас.

— Это верно! — подтвердил Свирин и добавил зло: — Я бы с ними поговорил! Ух-х, как вспомню полковника Орехова, в глазах темнеет при виде японцев…

Разбудив спавших в кузове шофера и переводчика, Рощин тронулся к мосту.

— Ты чего так гонишь? — спросил он шофера.

— Чтобы с шиком, товарищ майор, к ним подкатить, — отозвался шофер. — Может, здесь сам Хирохито или его главнокомандующий…

Шофер и в самом деле остановил машину так, что Рощин чуть не вылетел вместе с сиденьем.

— Офицер штаба Отдельной Приморской армии майор Рощин! — выходя из машины, представился он.

Японцы, как по команде, низко поклонились, но разговор начинать не спешили, словно ожидая чего-то.

— Я есть нацарьник стаба Пятой армии генерал Ковагоя, — наконец отрекомендовался один из японцев на довольно приличном русской языке. — Кто есть параметер?

— Парламентеров не будет, господин генерал! — ответил Рощин. — Есть представитель советских войск.

— Кто?

— Я!

— Поцему представитер не генерар?

— Я не аккредитован, господин генерал, вести с вами какие-либо переговоры, — вежливо заметил Рощин. — Я уполномочен доставить трех японских представителей Капитулировавшей армии в свой штаб. Прошу! — указал майор на кузов «доджа».

Очевидно, тон Рощина убедил генерала Ковагоя, что дальнейшие препирательства по меньшей мере бесполезны. Он послушно забрался в кузов. За ним последовали два офицера в чине полковников.

«Гонору много и лоск не потеряли», — подумал Рощин, приказывая, шоферу трогать.

Проезжая Хайлин, майор прощально помахал стоявшему у дороги подполковнику Свирину.

— Гони по главной улице; — приказал Рощин шоферу, когда подъехали к Муданьцзяну.

Рощин хотел несколько удивить японцев, но, выехав на центральную улицу, был поражен и сам: улица блистала! Из конца в Конец цвели красные флаги, разноцветные китайские фонарики, длинные белые полотнища с иероглифами… Были открыты магазины, вдоль тротуаров появились сотни палаток, столиков, а то и просто лежавших на панелях циновок с товарами. По дороге машина перегнала несколько групп китайцев, направлявшихся с какими-то транспарантами, цветами к центру города.

«Для китайцев праздник, — довольно думал Рощин. — Народ ожил, вроде фронт за сто километров».

Майор остановил машину недалеко от подъезда штаба и жестом предложил японцам сойти.

— Доложи члену Военного Совета, — попросил он дежурного по штабу.

— Послушные?

— Не совсем, скорее — обиженные, — заключил Рощин, присаживаясь на низкую балюстраду.

Японцы во главе с генералом Ковагоя выстроились перед ним во фронт и отвесили поклон. «Издеваются или так воспитаны?» подумал Рощин.

— Где есть быть переговоры? — с заметным напряжением спросил его Ковагоя.

— Здесь! — коротко бросил майор.

Генерал долго размышлял над его ответом и даже оглянулся по сторонам.

— Коросе! — согласился Ковагоя. — Мы будем… это — ходи, — генерал дополнил себя жестом руки, показав от и до.

Майор утвердительно кивнул головой. Японцы ходили около подъезда шеренгой, как на параде, придерживая левой рукой шашки. Изредка, не меняя положения головы, они перебрасывались короткими фразами.

Внимание Рощина привлекла собравшаяся на площади большая толпа китайцев. В середине, взобравшись на какое-то возвышение, что-то выкрикивал сухой и длинный китаец. «Похоже на митинг», — подумал Рощин.

— Митингуют! — подтвердил переводчик. — Председатель городской управы товарищ Гу, — подсказал он, когда на возвышении появился сухощавый китаец. — Спрашивает… Когда мы, китайцы, жили лучше: до японской оккупации или при японцах?

К штабу донесся многоголосый гул. Ковагоя с офицерами остановились неподалеку от Рощина.

— До японцев, — продолжал переводчик. — Хотите жить так, как раньше?.. Хотим жить лучше! Как русские… Ого! Спасай, майор; своих подопечных… Говорит: «Тогда уничтожайте японцев…»

Сухой ткнул в сторону разгуливавших японцев. Шум утих, толпа обернулась к штабу. Оказавшийся теперь впереди какой-то мужчина в промасленной спецовке вдруг подхватил камень. Толпа загудела и двинулась к японцам.

Рощин быстро встал и вышел на середину улицы. Позади он слышал близкое дыхание укрывавшихся за ним японцев.

Толпа остановилась. Мужчина бросил камень и, помахав Рощину рукой, выкрикнул:

— Шанго-о-о!

— Крепко вас любят китайцы, господин Ковагоя! — не оборачиваясь, проговорил майор, не рассчитывая на ответ, но генерал его понял.

— Да, китайцы были лояльны, — сухо ответил он.

Рощин быстро повернулся к японцу и холодно взглянул ему в глаза.

— Они бы вас сейчас растерзали! — жестко проговорил он.

— Да! — согласился Ковагоя. — Окоро нас нет сор дат.

В это время показался Смолянинов.

Член Военного Совета остановился на ступеньках. За ним стояли общевойсковой и артиллерийский начальники штабов.

Японцы приблизились парадным шагом, прищелкнули шпорами и поклонились.

— Я — есть нацарьник стаба Пятой императорской армии генерар Ковагоя, — представился японец. Я буду израгать наси…

— Вы будете молчать, генерал! — прервал его Смолянинов. — Советское командование не интересуют ваши изложения… Командующий Отдельной Приморской армии генерал Савельев приказал: с пятнадцати часов сегодня, до пятнадцати часов завтрашнего дня армию снять с занимаемых позиций и сосредоточить в пунктах, которые вам укажет начальник штаба. Сдать по описи все армейские склады, вооружение. Соблюдать полный порядок и полное подчинение. Сопротивление любых масштабов будет расцениваться как продолжение военных действий и… за последствия вы будете нести ответственность. Мое распоряжение нужно переводить вам на японский язык или вы его поняли?

Ковагоя молча поклонился, давая понять, что в этом нет необходимости.

— Доставьте генерала и его сопровождающих в пункт встречи, — обратился Смолянинов к Рощину.

— Господин генерар, — забеспокоился Ковагоя. — Стаб армии не имеет с некоторыми цастями связи. Эти войска могут… не знать о мире…

— О капитуляции, — уточнил Смолянинов.

— В японском языке нет такого понятия, — поморщился Ковагоя.

— Такое понятие будет. Оно уже есть, — возразил Смолянинов. — И постарайтесь, генерал, чтобы все ваши войска знали о капитуляции. В противном случае я не могу гарантировать прекращения военных действий…

* * *

В этот же день дивизия подполковника Свирина заняла Хэндаохецзы. Последние пятнадцать километров передовые части шли в «коридоре» японских войск.

К вечеру в его штабе появился генерал Савельев. Это несколько обеспокоило комдива. Свирин знал, что в бою командующий «наведывается» в части только в исключительных случаях: «когда дело пахнет табаком». Сейчас же к этому, казалось, не было причин. «Возможно, японцы опять затевают провокацию», — подумал подполковник, пододвигая по просьбе командующего к нему карту.

— Не боитесь, что японцы съедят за ночь? — пошутил Савельев. — Дивизия в окружении хотя и битой, но армии?

— Кое-какие меры оборонного порядка пришлось принять, — неопределенно ответил Свирин.

— Воевал, наступал, а теперь обороняться надумал, — усмехнулся Савельев.

— Береженого и бог бережет!

— Так вот слушайте: наступайте! — изумил командующий подполковника. — В ночь создайте крепкую подвижную группу и девятнадцатого августа взять Харбин, хотя бы против вас восстала вся японская армия. Замедлением могут воспользоваться японцы. Нужно не дать им взорвать мосты по железной дороге, вывести из строя подвижной состав, предприятия, вывезти в Японию награбленные ценности. Сейчас главное у них не удержание территории, а время, время… Но учтите, подполковник, надеясь на вашу исполнительность, девятнадцатого августа я выбрасываю в Харбине авиадесант…

* * *

На следующий день Рощин выехал на Хэндаохецзинский перевал для встречи и разоружения частей Сто двадцать четвертой дивизии. Собственно, от дивизии осталось немногим больше полка.

Исключая возможность повторения военной авантюры, генерал Савельев приказал производить разоружение японских войск в поле и только после этого части направлять в места расположения лагерей.

Когда Рощин прибыл с колонной автомашин, группой офицеров и командой разведчиков Бурлова на Хэндаохецзинский перевал, до подхода головного полка Сто двадцать четвертой дивизии оставалось еще полчаса.

Спрятав машины в зарослях, майор разрешил офицерам и разведчикам осмотреть ближайшие форты Хайлинского узла сопротивления. Первый артиллерийский форт, в который они зашли, был разворочен крупнокалиберным снарядом. В двухметровом бетонном потолке зияло огромное отверстие. На полу валялись бетонные глыбы, куски арматуры, изуродованные рельсы, трупы. Тяжелую железную дверь в соседний каземат сорвало с петель и отбросило далеко вглубь хода сообщения. Следующий форт был разрушен полностью. Очевидно, в нем взорвались, боеприпасы. Остальные доты и капониры сохранились.

Когда Рощин снова возвратился на перевал, внизу уже виднелась идущая по дороге колонна японцев. Полк шел походным порядком при развернутом боевом знамени.

Это должно было означать, что боевой дух войск не сломлен, они выполняют повеление императора.

— Этих еще долго нужно перевоспитывать, — пробурчал Федорчук. — Из Муданьцзяна тикали и барахло растерялы, а тут фасон гнут!

На половине подъема колонна остановилась. От нее отделилась группа и направилась к перевалу.

Рощин вышел навстречу.

Впереди группы японцев шел генерал. Рощин сейчас же узнал в нем начальника штаба Пятой армии генерала Ковагоя. Его сопровождала группа офицеров с аксельбантами штабистов.

Приблизившись, генерал остановился в пяти шагах от Рощина. Майора он не узнал или старался не узнавать.

— Господин майор! Сто двенадцатый полк Сто двадцать четвертой дивизии по повелению императора и приказу армейского командования прибыл для сдачи оружия, — доложил за него низкорослый капитан, очевидно, переводчик.

— Господин генерал! — обратился Рощин к Ковагоя. — Знамя и оружие офицеры и полк сдают здесь, В дальнейшем побатальонно следуют в мулинский военный городок.

Словно не поняв, Ковагоя добросовестно выслушал переводчиков и в знак согласия отвесил пренебрежительный поклон в сторону Рощина. Потом медленно извлек из ножен шашку, поднес к губам, поцеловал, быстрым движением переломил ее через колено и бросил к ногам Рощина.

Рощин нахмурился.

— Вы подаете плохой пример, генерал, своим офицерам, — сухо заметил он. — Если подобное повторится, я вынужден буду считать это как сопротивление, — и, взглянув на Федорчука, спросил:

— Полк «катюш» готов?

Федорчук его понял. Лихо козырнув, он гаркнул во всю силу своего голоса:

— Так точно, товарищ майор!

От этого доклада Ковагоя вздрогнул и что-то быстро приказал стоявшему позади майору. Тот бегом направился к колонне.

— Вызвать знаменосцев! — приказал Анатолий Андреевич.

Сигнальщик протрубил вызов. К перевалу направилась группа знаменосцев. Когда она поднялась на перевал, Рощин приказал Федорчуку взять знамя. Старшина подошел к знаменосцу, взял из его рук знамя и бросил к ногам майора…

Хотя отдельные части продолжали сопротивление, гордость империи — Квантунская армия — оказалась повергнутой.

3

20 августа генерал Савельев получил из Харбина донесение от своего начальника штаба, возглавлявшего воздушный десант, о готовности харбинского гарнизона сдаться в плен.

Обстановка способствовала этому. Разрозненное сопротивление отдельных частей японских полевых войск перед фронтом армии, четырехтысячного гарнизона Хутоуского укрепленного района и Шиминзянского узла сопротивления в ее тылу не представляли серьезной помехи. Поэтому Савельев пришел к заключению, что дальнейший маневр войск армии необходимо изменить, С этим Георгий Владимирович и выехал в штаб фронта.

План Георгия Владимировича был прост. Он предлагал армию разделить на три группы. Одну дивизию с тяжелой артиллерийской бригадой оставить в районе Муданьцзяна для уничтожения засевших в Хутоуских и Шиминзянских укреплениях гарнизонов. Три дивизии с легкой артиллерией перебросить по железной дороге в Харбин. Остальные форсированным маршем выдвинуть уступами в Хэндаохецзы, Яблоню и Имяньпо. Их подвижные группы уже к утру следующего дня могут быть в своих районах и контролировать Квантунскую армию по оси Муданьцзян — Харбин на всю оперативную глубину.

Командующего фронтом Савельев застал за оживленной беседой с членом Военного Совета.

— Читали, Георгий Владимирович? — возбужденно спросил он, не дав Савельеву соблюсти военную официальность. — Центральный Комитет партии и Совет Народных Комиссаров уже поручили Госплану составить пятилетний план восстановления и развития народного хозяйства. Не только восстановления, но и развития!

Маршал был взволнован. Савельев понял, что для него война уже пройденный этап.

— Скорее, скорее громите японцев! — словно в подтверждение его мыслей воскликнул командующий.

Выслушав Савельева, маршал остался доволен.

Значит, хотите, генерал, всех командармов обскакать: подавай Харбин Отдельной Приморской армии? — рассмеялся он. — Подвижной состав прикинули?

— Так точно, товарищ маршал! Частично соберем в тылу, на остальной отдан приказ начальнику отделения управления дороги в Муданьцзяне…

— Поскольку вы занялись Харбином, вышлите туда кого-либо из офицеров своего штаба специальным самолетом. Необходимо доставить оттуда командование гарнизона для передачи условий капитуляции.

— Слушаюсь, товарищ маршал!

— Если ваше отсутствие в армии, генерал, позволяет, поедемте со мной, — предложил командующий фронтом, утвердив план Савельева. — Главком пригласил меня на переговоры с представителями командования Квантунской армии.

* * *

Встреча состоялась в домике лесника неподалеку от границы. В пятнадцать часов тридцать минут штабист доложил маршалу Василевскому, что японцы ожидают его приема. В домик один за другим вошли Хата, консул Миякава и начальник первого отделения штаба подполковник Сидзима. Подполковник присутствовал как переводчик, хотя генерал и консул довольно прилично владели и сами русским языком. Выстроившись в ряд, японцы сняли головные уборы и низко поклонились.

— Генерал-рейтенант Хата есть нацарьник стаба Квантунской армии!

— Японский консур в Харбине Миякава!

— Переводчик и начальник первого отделения подполковник Сидзима! — представились они по очереди.

— Прошу, генерал, строевую записку, — обратился маршал к Хата.

Японец растерянно взглянул на подполковника. Тот коротко что-то ему ответил.

— Я не имею здесь состав… цисренность Квантунской армии, — наконец ответил Хата.

— Начальник штаба, являясь к командующему, должен иметь при себе, — недовольно заметил маршал. — Какова численность Квантунской армии была к началу войны?

— Пятьсот тисяч! — сейчас же ответил Хата, но пристальный взгляд маршала заставил его изменить ответ: — Шестьсот тысяч!

— Вы не были, генерал, торговцем? — вмешался в разговор маршал Мерецков.

— Я не есть торговец, — упавшим голосом отозвался Хата. — Я называть цифры строевых солдат и офицер.

— Всего сколько, — спросил Василевский.

— Девятьсот тысяч…

— Миллион!

— Не есть миллион… Пятьдесят тысяча нет…

— Сторговались! Войска императора Пу И?

— Один сто двадцать тысяч! — не пытался уже хитрить Хата.

— Князя Дэ-Вэна?

— Пятнадцать тысяч!

— Белогвардейских?

— Русские войска не есть хорошие…

— Почему тогда вы здесь? — строго спросил маршал.

Хата снова посовещался с переводчиком.

— Господин генерал имеет в виду не ваши войска, а русские войска Маньчжоу-Го, — попытался уточнить подполковник.

— Да, это есть так! — сейчас же подтвердил Хата.

— Это не есть так, генерал! — возразил маршал. — Это не русские войска, а шпионы и диверсанты Семенова, Гамова, Хорвата, Кислицына… Всякий сброд! МНОГО ИХ?

— Я не имею знать точно… Много! Теперь мало есть. Они все от нас бежать.

— Сколько Квантунская армия имеет убитых?

— Восемьдесят тысяч!

— Под вашей командой?

— Мало, сто — два сто тысяч!

— А где же остальные? — не скрыл улыбки маршал.

— Ходи сопка, тайга, болота…

— Довоевались! Придется вам, генерал, собирать их и выводить в места, которые укажет мой начальник штаба… Когда штабу Квантунской армии стал известен ответ японского правительства союзникам о капитуляции?

— Не есть давно… 15 августа.

— Почему он не выполнен вами?

— Мы не имери приказа генерарного стаба.

— Когда получен приказ?

— Один, два дня позади.

— Почему до сих пор ваши войска не прекратили сопротивления?

Хата доложил, что штаб армии фактически не имеет связи ни с одним из фронтов. Он заверил, что по прибытии в Чанчунь разошлет своих офицеров в вероятные места расположения штабов и сопротивление будет прекращено. Но для этого потребуется много времени.

— За десять суток, генерал, все войска Квантунской армии должны сложить оружие. Части, оказывающие сопротивление, будут уничтожаться. Виноваты будете в этом вы! Если в течение одного-двух дней войскам не будет доведен приказ генерала Ямада, вас будут судить как военного преступника, обрекающего японский народ на смерть, — уже жестоко заключил маршал. — Штаб Квантунской армии и генерал Ямада будут управлять войсками и отвечать за них до сдачи в плен последнего солдата! Переведите, подполковник, это вашему генералу, — приказал маршал Василевский переводчику.

После общих переговоров маршал уехал. Переговоры продолжались еще несколько часов. Генерал Хата получил от начальника штаба фронта точные места расположения всех его войск, районы сдачи в плен и сроки разоружения каждой дивизии.

* * *

На второй день, когда генерал Ямада слушал доклад возвратившегося в Чанчунь Хата, адъютант доложил, что на аэродроме приземлились один десантный и четыре истребительных советских самолета.

Несколькими часами раньше Ямада получил сообщение, что немногочисленные, но хорошо вооруженные десанту русских появились в Харбине, Гирине, Мукдене. С продвижением русских постепенно налаживалась связь с растерянными штабами. Это не только удивляло командующего, но и успокаивало. Утром вдруг ожила рация штаба Первого фронта. Генерал Кита Сейтти доложил, что за 19 августа из состава его войск сдалось русским пятьдесят пять тысяч. Через два часа так же неожиданно появился в эфире командующий Сорок четвертой отдельной армией генерал Хонго. Он информировал Ямада, что накануне советские войска заняли его ставку и к вечеру в плен успело сдаться двадцать три тысячи его солдат и офицеров. Сейчас Ямада беспокоила судьба только Третьего фронта. Он был рассечен русскими на восемь частей и связь с его штабом была потеряна еще 13 августа…

Ровно в полдень в кабинете Ямада, который служил барону теперь и личной комнатой, снова появился генерал Хата.

— Русский генерал Ковалев просит! — несколько растерянно доложил начальник штаба.

Барон владел собой, но на его лице скользнул ужас, смешанный с болью. Вот он, тот час, которого так боялся Ямада! Миг бесчестья!

Где-то в глубине снова вспыхнуло горячее желание опуститься на циновку и, воздав должное государю, покончить с собой. Но он должен «стерпеть нестерпимое и вынести невыносимое» вместе с государем.

— Где он? — спросил после долгого молчания Ямада.

— Он пришел сюда, — все так же растерянно отозвался Хата. — В моем кабинете…

— Они окружили штаб? — спросил не менее изумленный этим Ямада.

— Никак нет! Он пришел даже без личной охраны. Только у подъезда стоит машина мэра города и около нее офицер и несколько солдат.

— Кто он в должности?

— Заместитель главнокомандующего Дальневосточными войсками.

Ответ, казалось, удовлетворил командующего. Он встал, пристегнул шашку и направился в кабинет начальника штаба. За год командования армией барон ни разу не переступал порог этой комнаты. Русский генерал сухо ответил на его поклон, и сейчас же заговорил тяжелым, показавшимся барону трубным голосом и тяжелыми словами. Барон выжидающе взглянул на генерала Хата.

— Русский представитель приказывает, — перевел вдруг неестественным официальным тоном начальник штаба. — С 16 часов сегодня, до 16 часов завтра вывести из столицы все войска, танки, артиллерию. Подготовить части к разоружению и сдаче в плен. Господин Ковалев обещает информировать вас о положении наших войск на всем фронте. Для успешной сдачи в плен он требует от командующего и штаба точного и немедленного выполнения всех его распоряжений.

Ямада поклонился в знак согласия и приказал Хата просить Ковалева разрешить оставить солдатам охранного полка штаба армии оружие до прихода советских войск.

— Поясните генералу, что население Чанчуня ненадежное, — заключил барон.

Выслушав Хата, русский чему-то усмехнулся и отрицательно покачал головой.

— Он говорит, что население для него и его солдат неопасно, — перевел Хата ответ. — Оно опасно для нас…

— Я это и хотел сказать, — недовольно прервал начальника штаба командующий.

— Я тоже так передал, но господин Ковалев уверяет, что он отдаст мэру города приказ — и нас никто не тронет…

В этот же вечер генерал Ямада получил от русского представителя краткую информацию:

«За 20 августа сдалось в плен пятьдесят две тысячи солдат и офицеров Квантунской армии и двадцать шесть генералов. В том числе: командующий Первым фронтом генерал-лейтенант Кита Сэйтти и его командующие Третьей и Пятой армиями. Первой начала сдаваться в плен Третья армия, за ней Пятая. В Пятой армии первым сдался начальник штаба генерал Ковагоя, со своим штабом, подав пример своим войскам. Ковагоя заслуживает поощрения.

Командующий Третьим фронтом генерал-лейтенант Усироку Сцюи проявил непохвальное усердие, сдавшись в плен первым до полного пленения войск фронта. Советское командование сочло это неблагоразумным и отказалось пленить вышеупомянутого генерала до сдачи его войск в плен».

В конце информации было написано предупреждение:

«Гарнизоны Хутоуского укрепленного района и трех смежных с ним узлов продолжают сопротивление. Примите надлежащие меры. В противном случае завтра к исходу дня они полностью будут уничтожены и ответственность за гибель шести тысяч японских подданных ляжет на командование Квантунской армии…»

4

Федор Ильич оказался на редкость вынослив. Уже на пятые сутки его сознание полностью восстановилось, в глазах затеплилась жизнь.

Когда утром у его койки появился сопровождаемый сестрами военный врач, Бурлов открыл глаза и даже слабо улыбнулся.

— Будем жить, доктор! — шепнул он.

— Благодарите ее, — указал военврач на стоявшую за ним сестру. — Она теперь ваша кровная сестра.

Федор Ильич взглянул на сестру и изумился.

— Клава! — воскликнул он.

Она осталась в его сознании прочно. Еще сегодня, только очнувшись от тяжелого сна, вдруг припомнил склонившееся к нему ее заплаканное лицо, тихий голос, мольбу: «Берите, берите еще!» Но все это счел бредовым видением. Сейчас ее появление до некоторой степени казалось Бурлову продолжением этого долгого кошмарного сна.

— Почему вы здесь? — спросил он присевшую на кровать Клавдию.

— Работаю… Вас в Уссурийск сопровождала и осталась, — не глядя на Бурлова, отозвалась Огурцова. — Вам кровь требовалась, я и осталась, — дрогнувшими губами добавила она.

В ее глазах стояли слезы. Федор Ильич почувствовал щемящую боль. Ему сейчас так не хватало вот таких, заполненных слезами глаз, в которых бы стояли любовь, радость и хотя бы маленькая мольба: «Живи!» Даже для кремневого человека они безмерно дороги в такие минуты. В них вера в себя, в жизнь, в будущее, в человеческое постоянство и большую любовь.

— Вот где встретились! — тихо заключил Бурлов. — Наверно, думаете: в батарее надоедал, теперь здесь свалился на голову.

— Что вы, Федор Ильич! — ужаснулась Клавдия. — Как можно говорить такое?

Бурлов не знал, что Клавдия все эти дни почти не отходила от его койки. Она сама упросила главного врача Виталия Корнеевича разрешить ей остаться в Уссурийске.

— Ох, да что же это я! — воскликнула Огурцова, смахивая рукой слезы. — Вам сейчас нужен покой, больной, — попыталась она пошутить.

— Где Варов, Клава? — спросил Федор Ильич.

— Тоже здесь. В двадцать четвертой палате для легко раненых. Сперва не хотел ехать. Виталий Корнеевич, наш начальник, задал ему и под конвоем отправили вместе с вами. У него очень подавленное общее состояние.

— Да-а, ему тяжело, Клава, — отозвался Бурлов. — Один. Тяжелые у него мысли… Ты вот что, напиши Сове Давыдовой… Помнишь такую? Я знаю ее адрес. Она обязательно приедет.

— А может и не приедет! — уже как обычно, угрюмо и недоверчиво проговорила Клавдия.

— Таких людей, Клава, не меняют и годы: у них дружба вечная, горе и радость общие! — возразил Бурлов. — Напиши, что легко ранен, лежит здесь в госпитале…

Федора Ильича этот разговор сильно утомил, и он так и уснул под хорошим взглядом Клавдии. От этого взгляда ему было спокойно и хорошо.

* * *

Было воскресенье…

Легко раненые и выздоравливающие грелись на солнышке, отлеживались на траве, перебрасывали волейбольный мяч. Эту веселую «физиотерапию» называли острословы «матчем инвалидов». В окно поминутно врывались хохот, выкрики дежурной сестры, свистки «судьи».

Понаблюдав за возней на поляне, Петр повеселел, присел на кровать.

— С такими не пропадешь! — вслух проговорил он и достал из-под матраца учебник «Автомобиль».

— Петя, вы опять с автомобилем? — недовольно окликнула его появившаяся сестра. — Марш вниз! Там вас вызывает какая-то амазонка.

— Ну уж дудки! — отозвался Варов и спрятал учебник под матрац.

— Иди, а то заждется.

— Кто заждется? — переспросил Петр.

— Амазонка твоя.

— Что-то вы спутали! — заметно заволновался Петр. — Какая амазонка?

— Ничего не спутала… Такая маленькая, как колобок: «Вызовите Петю Варова!»

Петр слегка побледнел:

— А, к-как ее фамилия?

— Идите, там узнаете!

Соня стояла около клумбы, рассматривая на ней цветы. Петр узнал ее сразу. Но он не поверил этому и оглянулся по сторонам, надеясь увидеть кого-нибудь из батареи.

— Петя! — резанул его слух знакомый голос.

— Соня! — не замечая сам, громко выкрикнул Варов. — Соня! Ты?..

Он схватил ее за руки и хотел спросить: «Ты ко мне», но умолк и выпустил руки. Он испугался невольного порыва радости.

— Петя! — вдруг всхлипнув, прошептала Соня и поцеловала его в губы.

— Кажется, нашего разведчика взяли в плен! — послышался голос позади.

— Идем, Соня, идем! Разве они оставят в покое! — воскликнул Петр.

— Узелочек забыли! — подсказал тот же голос.

— Ой, это мой! — рассмеялась Соня. — Здесь яблоки… ранетки. Это из нашего сада! Правда-правда!..

Петр вдруг весело и звонко рассмеялся, как не смеялся уже долгое время. Соня терлась щекой о его халат и тоже тихо смеялась.

— Какой ты, Петя, тощий-тощий! И черный, и… седина, — провела она рукой по его упрямым волосам. — Тебе трудно было? Говори, говори, Петя!

Но Петр прижал Соню к себе, чтобы она не видела его слез.

— Тебе нужно, Петя, отдохнуть. Я говорила с сестрой: они тебя отпустят. Ты поедешь со мной? — заглянула она в его глаза. — Правда? У нас хорошо! Сад, речка. Отдохнешь. Потом довоюешь?

— Война уже кончается, Соня, — отозвался Петр.

5

Шеститысячный полк Ким Хона вышел в долину Шахэ с юго-востока за день до подхода советских войск. От местного населения командир узнал, что японцы подготовили в междуречье Ляохэ-Хуньхэ сильную оборону и сосредоточили за ней крупные силы. Фронт японских войск был повернут на запад, к русским, и подразделения Ким Хона оказались у них в тылу.

Первым желанием Ким Хона было сейчас же воспользоваться оплошностью японцев и дезорганизовать их оборону до подхода русских. Но, переговорив со своим помощником и командирами отрядов, он отказался от этого намерения. Одновременный удар его полка и советских войск будет для японцев полной неожиданностью и приведет к разгрому.

В ночь на 19 августа его отряды вплавь, бесшумно, переправились через Хуньхэ и почти вплотную придвинулись к тыловым позициям японцев.

Русские ударили в полдень.

Японцы отстреливались яростно. Когда бой достиг высшей точки и цепи противника поднялись в контратаку, подразделения Ким Хона нагрянули на их позиции, как горная лавина.

Японцы заметались между двух огней. По укреплениям начали всплывать белые флаги. Когда они соединились в бесконечную цепь, Ким Хон приказал развернуть полковое знамя и во главе командирского отряда двинулся навстречу русским. Его обнял пропахший бензином полковник в тяжелом танкистском шлеме, и они троекратно расцеловались.

Здесь же состоялся митинг.

Ким Хон говорил последним и, как обычно, немногословно.

— Долго китайский народ ждал этого дня! Много раз Янцзы уносила свои воды в море, а с ними горе и слезы нашего народа. Море слез и горя! Но мы верили, что настанет день, когда русский человек обнимет своего китайского друга и вместе пойдут они счастливой дорогой жизни.

После митинга к Ким Хону подошел отец Вана.

— Командир, разреши моему сыну сходить домой и узнать, жива ли мать или японцы убили ее? — спросил он. — Ван через пять суток возвратиться в полк.

— Пусть идет! — ответил Ким Хон. — Пусть расскажет на своем пути народу, что наши войска соединились с русскими на вечную дружбу. Скажи, пусть узнает, жив ли Лю-бим и где он?

* * *

После памятного дня есаул Журин волком блуждал по тайге. Его не тянуло к людям, но гнал голод. Он-то и привел есаула к Новоселовке. Долго наблюдал он за селом и заметил вывалившегося из Варькиного кабака батюшку в обнимку с двумя своими прихожанами. Есаул спрятал в кустах наган, нож, документы и, не раздумывая больше, тронулся в станицу.

Увидев его около дома, батюшка отрезвел и забормотал молитву. Поддерживавших его станичников сдуло, как ветром.

Боялись люди Журина.

— В сарай разговеться принеси, да матушке не сбрехни! — проговорил Журин, пропуская попа во двор.

На второй день есаул явился к Варьке. Кабатчица возвышалась за стойкой в цветастом японском халате. Увидев есаула, Варька по-дурному загыкала и проворно села за прилавок.

— Достань стаканчик чистого, — проговорил Журин, заглядывая за прилавок.

— С превеликим удовольствием, ваше благородие! — заикаясь, отозвалась Варька.

— Заткнись! — цыкнул на нее есаул.

Он просидел в кабаке до вечера, на ночь остался у Варьки.

Кабатчица за последнее время ожила. «Коммуния» ее заведение не тронула, торговле не мешала. Только новый комендант приказал, чтобы торговала, кроме спиртного, спичками, папиросами, мылом и другими товарами. Варька половину из того, что он приказал, достала в Мулине и разложила на прилавке. Но этого товара из станичников никто не брал, а русские солдаты заходили редко.

В Новоселовке жизнь быстро наладилась и пошла своим порядком. Новая власть никого трогать не собиралась, Первые дни батюшка было перестал править службы, но комендант распорядился возобновить их «для тех, кто верует». Поп вышел от коменданта огорошенный, на радостях напился вместе со станичниками до «положения риз». После этого приказал звонить к заутрене, но в церковь никто не пришел. Отец всплакнул на паперти и обвинил прихожан в вероотступничестве.

Журин решил пока пересидеть у Варьки и осмотреться. Днем он спал, играл с батюшкой в очко, ночью исчезал и появлялся под утро. Кабатчице он подарил беличий палантин и золотые серьги с засохшей на них кровью. Варьку не радовали его подарки, и она искала способ избавиться от опасного жильца. Тем более о его появлении прошел слух по станице.

Под воскресенье Журин возвратился к Варьке на рассвете с простреленной рукой. Наскоро обмыв рану и перевязав ее куском голубой байки, завалился на сеновале спать. Разбудил его легкий скрип двери.

— Вона, спит! — раздался громкий голос Варьки.

Не шевельнувшись, есаул приоткрыл глаза. В дверях стояли красноармейцы с автоматами. «Продала подлянка! — лихорадочно думал есаул. — Хорошо, что оружие спрятал».

— Гражданин! — обратился к нему солдат. — Вставайте!

Журин лениво открыл глаза и сел.

— Господи, боже мой! Чего же это? — озадаченно воскликнул он. — Что вы, солдатики?

— Выходите, — приказал солдат.

Протирая глаза, Журин вышел из сараюшки.

— Да что случилось, кума? — спросил он кабатчицу, но та промолчала.

— Следуйте в комендатуру, — приказал красноармеец.

Журин пожал плечами и послушно вышел за ворота.

— Я к шуряку бежал от японцев, из Яблони, к Никуле Гулыму, а его японцы…

— В комендатуре расскажете, — посоветовал красноармеец.

Когда они подошли к комендатуре, на крыльце стоял комендант и разговаривал с китайцем.

По виду китайца есаул догадался, что тот партизан. «Наверно, из кимхоновской банды», — подумал он.

— За мать не беспокойтесь, товарищ Ван, — говорил комендант, окидывая Журина беглым взглядом. — Мы знали, кто она… Этого гражданина не знаете? — спросил он Вана.

— Нет! — ответил Ван.

— Сегодня задержали. Кислицынский офицер — заплечных дел мастер…

— Да что вы, ваше благородие! — ужаснулся Журин и даже молитвенно сложил руки. — За меня товарищ Ким Хон поручиться может!

— Ким Хон? — переспросил Ван.

— Да! Вам-то можно оказать: это командир партизанского отряда.

Ван не знал всех тайных связей своего командира и поэтому ответ есаула его не удивил.

— Ким Хон наш командир, — пояснил он офицеру.

— Может возьмете его с собой и проверите? — спросил его комендант. — Пойдешь? — обратился он к Журину.

— С превеликой радостью! — засиял есаул.

— Пока посидите у меня до выяснения, — подумав, проговорил комендант.

Ночью Журин неслышно выставил окно…

Когда уже рассвело, матушка, охотница ко всяким слухам нашла кабатчицу на полу. У Варьки были выколоты глаза, отрезаны груди и вспорот живот.

Есаул знал, что если нужда его снова загонит в Новоселовку, ни один станичник после этого не пойдет заявлять властям.

6

В полдень самолет приземлился в Фудзядяне, предместье Харбина. Нужда и голод согнали сюда китайцев, корейцев, маньчжуров, монголов, русских. Этот разноликий люд, казалось, нарочно выставил напоказ всю свою скудность и грязь. В узких зловонных улочках, прямо у дверей своих жилищ, готовили пищу, ели, спали, стирали, мылись, мастерили, торговали, играли в кости; здесь же ползали нагие ребятишки, путались под ногами облезлые собачонки и кошки.

Харбин капитулировал несколько дней назад. Его население уже успело свыкнуться или смириться с этим, и жизнь города вступила в свое постоянное русло.

Ближе к центру улицы становились шире, чище, публика нарядней. По сторонам возвышались особняки с признаками достатка и самодовольства. Благообразные мужи в истертых сюртуках и чопорные молодые люди в старомодных фраках и цилиндрах со своими дамами чинно усаживались на длинные и узкие повозки с двух сторон, спина к спине, и пара низкорослых лошаденок или осликов, понукиваемых возчиком, так же чинно везла их ближе к центру, где начинался «свет» с его пролетками, каретами, трамваями, автомобилями, корзинами цветов, роскошными магазинами, пикантными кабаре и фешенебельными ресторанами.

— Ну как, товарищ майор, капиталистический мир? — спросил Рощина шофер, останавливая машину у роскошного подъезда гостиницы «Нью-Харбин».

— Поживем — разберемся, — нехотя отозвался Рощин. Комендант штаба встретил майора не совсем доброжелательно.

— Куда же вас деть?.. Эврика! — воскликнул он. — Здесь рядом живет старинный русский генерал — еще николаевский. К нему и поселю вас. — Он приходил ко мне в первый же день со всеми своими регалиями представляться.

— Можно! — согласился Рощин. — Заеду, посмотрю. Спокойно отдохнуть где-то действительно нужно.

* * *

Варенька не слышала, как рушился мир, но была уверена, что это произошло. И произошло не далее как в день смерти отца. Ей неведомо было понятие о цели жизни. Она просто росла, жила, поняла, что уже выросла и рассчитывала выйти замуж. Иногда в ее воображении будущий муж вставал в образе ермиловской бесшабашности и простоты, и Варенька тогда звонко смеялась, иногда — в воплощенном плешивом образе князя Долгополова, в этих случаях Варенька поджимала губы, делала постное лицо и шамкала: «Княгиня-матушка!» И вдруг все это рухнуло! Бесшабашный Ермилов, которого она-то и представить не могла с пистолетом у виска без смеха, вдруг застрелился. Долгополов, считавший полдень уже вечером, а вечер ночью, оказался взломщиком и расстрелян японцами за грабеж. Отец стал шпионом, а Кислицын, у которого он служил, был объявлен японцами «жертвой коммунизма» и чуть ли не великомучеником. «Коммунистами» же оказались мадам Кислицына, Тураева и два десятка слуг его высокопревосходительства.

Японская армия, о которой все говорили, что она выпорет большевиков, так же неожиданно почему-то не стала пороть их и капитулировала. Новый премьер-министр принц Хигасикуни объявил по радио, что это «было достигнуто исключительно благодаря благожелательности нашего государя». Варенька сочла это неблагоразумным, а старый генерал Ермилов обругал принца по-французски «chenapan», что значило в русском переводе просто «шалопай».

Экс-генерал Ермилов бегал по комнате и петушиным голосом выкрикивал:

— Свершилось! Русская армия сдала Порт-Артур не прежде, чем выдержав семимесячную осаду. И его не сдали русские солдатушки, а продал Стессель! Доблестная японская армия сдала его через сутки! Вице-адмирал Кабаяси преклонил колено перед русским майором!..

Старый денщик возразил генералу:

— Это не русские солдатушки, а советские.

Генерал выкрикнул еще тоньше:

— Русские!.. Русские!.. Нет такой нации — советские, есть русский народ.

Вареньку все это подавляло. Ей казалось, что она присутствует при гибели Помпеи. Вдруг оказалось, что в русских верили все, и никто не верил в японцев. Она ни во что не верила. Ей просто было страшно. Она представляла войну по детским наивным книгам с предводителем впереди, но вместо этого надвинулось что-то страшное, какой-то хаос, который в один день изломал их семью, сдунул все ее авторитеты.

Мать умерла в тот же день, когда Варенька должна была отдаться господину Маедо. Она отравилась. Натали стала несносна и жестока. Она металась по домам, собираясь выезжать то в Южный Китай, то в Корею, то в Турцию.

Варенька вместе с Лю ушла к Ермилову. Старый генерал даже прослезился при виде своей крестницы и предоставил в ее распоряжение весь запущенный дом. Вначале она не на шутку расхворалась; но, отстояв воскресную литургию, успокоилась. Отец Милетий в конце службы провозгласил «многая лета» русскому воинству, «избавившему их от поругания нечестивых».

Возвращаясь из церкви, она вышла на многолюдный Большой проспект, по которому от аэродрома промаршировал небольшой отряд русских солдат с полковником во главе. Они проследовали в гостиницу «Нью-Харбин» и, что удивительно, вошли все вместе — офицеры и солдаты.

Вечером харбинцы ожидали грабежей и расправы, но вместо этого из открытых окон пятого этажа гостиницы, где была эстрада, на притихшую площадь выпорхнули звуки аккордеонов, рояля и нежный, навевающий грусть по далекой родине голос:

Чуть горит зари полоска узкая,

Золотая, тихая струя…

Ой, ты, мать-земля, родная русская,

Дорогая Родина моя!

Песня то умирала, то вспыхивала гневом и болью:

Ой, дороги, дымные, военные,

За Москву тяжелые бои!..

На дорогах воры иноземные

Растеряли головы свои.

— «Как же мы могли жить без этого? Слушать японские гимны и возмущаться всем русским… своим?» — словно что-то неожиданно проснулось в душе Вареньки.

Еще несколько дней по улицам Харбина так же независимо расхаживали японские офицеры с шашками. Но теперь они подобострастно отдавали честь русским офицерам и аккуратно отвечали на приветствие русских солдат.

Никого не вызывали в ЧК, не появлялись на столбах повешенные, хотя за эти дни по Большому проспекту проследовало восемь похоронных процессий с телами убитых из-за угла советских солдат…

Снизу донесся звонок. Варенька вздрогнула и выглянула в открытое окно. У подъезда стоял советский офицер. Заметив Вареньку, он спросил:

— Что же вы закрылись среди белого дня?

Но в это время кто-то из прислуги открыл двери. Варенька стояла у окна. «Что ему нужно?» — испуганно думала она.

В зал из своего кабинета вышел старик Ермилов. Следом за ним показался его денщик Корней и бульдог Капрал Это торжественное шествие остановилось посреди зала. Экс-генерал был в полной парадной форме времен Николая Романова, при шашке, и всех орденах. Под мышкой он держал толстую папку «Плана завоевания Руси». Старик стоял, вытянув тонкую шею, высоко подняв голову. Позади с видом отрешенного, стоя, дремал Корней, у ног прилег Капрал.

Крестный был смешон, но Вареньке было не до смеха. Она со страхом поглядывала на дверь прихожей.

Офицер вошел медленно, степенно.

— Вы за мной, господин майор? Я пленен? — высоким голосом спросил генерал, пытаясь достать шашку. Но она крепко засела в ножнах. — Корней! Помоги сдать шашку, — брюзгливо прокричал он.

Два старика кое-как вытащили из ножен шашку. Она была не ржавая, а проржавевшая.

— Лентяй! — выкрикнул старик. — До чего довел святое оружие.

Офицер молча наблюдал за этой сценой.

— Вы со мной хотите драться на шашках, господин генерал? — наконец проговорил тот.

«На кого он похож? — рассеянно думала Варенька, не двигаясь с места, — Что ему нужно?»

— Я сдаю вам оружие! — высокомерно объявил старик, протягивая, майору истлевшую от времени реликвию.

— Я не за этим, господин генерал, — стараясь подавить смех, по-военному ответил офицер и даже прищелкнул каблуками. — Скорее к вашему высокопревосходительству.

Старик молча моргал глазами. Шея его постепенно сокращалась, очевидно, от усталости, ноги заметно начали дрожать.

— Да вы присядьте, господин генерал! — с тонкой иронией посоветовал офицер.

— Да-да!.. — проговорил крестный. — Корней! Стуло!.. Простите… как вы соизволили сказать, господин майор?

— Скорее к вашему высокопревосходительству, — повторил тот. — Так сказать, с нижайшей просьбой?

— С прошением? Гм-гм… Каково же ваше прошение? Где оно? Копией! Дай очки!

— Устное!.. Я только сегодня прибыл в город. Где-то нужно остановиться. Комендант штаба посоветовал обратиться к вам.

— Ну что ж? Милости просим! Корней! Покажи господину офицеру комнату Сережи… В ней отдельный вход.

«Да-да!.. Он похож на Ермилова! — сейчас же вспомнила Варенька, гадавшая, кого напоминает ей этот офицер: и профиль и голос. Только черный какой-то!»

— Простите, сударь! — снова заговорил старик. — Как вас величать?

— Рощин Анатолий Андреевич! — охотно отозвался майор, остановившись в дверях.

— Рощин?! Рощин?.. Ваш батюшка не состоял при Куропаткине в прошлую русско-японскую войну? — поинтересовался генерал.

— Может быть, — ответил Рощин.

— Я изволил служить под началом вашего батюшки! — сейчас же засиял старик. — Приводите себя в порядок — и к столу!

— Это большая честь, ваше высокопревосходительство, но вынужден отказаться. Служба. Через час вылетаю в Муданьцзян. Обязан доставить туда одного японского генерала и двух полковников, которые растеряли свои войска. Как видите, «груз» бесценный.

— Ха-ха-ха… — закатился экс-генерал. — Бесце… Ха-ха-ха… Бесценный! Именно бесценный! Превосходно! Какой каламбур! Он пойдет по всему Харбину… Бесценный груз: генерал и два полковника… Узнаю в вас батюшку!..

* * *

По дороге на аэродром Рощин заехал в комендатуру и зашел к помощнику военного коменданта. Каково же было его удивление, когда в кабинете оказался подполковник Свирин.

— Майор Рощин! — обрадовался тот. — Ты всегда как снег на голову!

— Это не здорово! — пошутил майор. — Если бы высказали, как манна с неба.

— Было и так, друг! — серьезно отозвался Свирин. — В книгу заслуженных людей дивизии внес…

— Ну это уж совсем ни к чему! — покраснел Рощин.

— К чему, к чему! — прервал подполковник.

— Я по делу. У вас не появлялся здесь Любимов?

— Любимов? — переспросил Свирин и помрачнел. — Кажется, и не появится! Убили его или расстреляли японцы…

— Убили? Как? Где?

— Приходил один офицерик каяться. Ну и рассказал.

— Да откуда этот беляк знает, что это Любимов? — воскликнул Рощин.

— Он-то не знает! И я сперва его словам не придал значения. А вчера полковник Курочкин запрашивал о Любимове. После этого у меня все это и соединилось. Приказал землю перерыть, а найти. Сейчас разыскиваем.

* * *

Станционные пути ремонтировались, и санитарный поезд остановили в пригороде Муданьцзяна. Начальник эшелона ругал станционные непорядки и не знал, что делать. Но к его удивлению, раненых подвезли на низенькой ремонтной платформе дрезиной.

— Может, захватите человек двести раненых японцев? — спросил помощник военного коменданта, когда начальник эшелона отмечал у него путевку. — В Мулине, чтобы не ожидать, отцепите вагоны. Я дам по линии распоряжение, чтобы после передачи раненых в больницу лагеря вагоны привели в порядок.

— Зачем их принимаете? — возмутился начальник эшелона. — Для них выделен специальный транспорт и назначен медицинский персонал.

— Не принимаем! — перебил его помощник коменданта. — Это подкидыши. Японцы бросают своих раненых. Наши шоферы подбирают и привозят. А если бы принимать! — он безнадежно махнул рукой. — Их тысячи. Комендант поисковые группы нарядил из японских врачей, санитаров и наших инспекторов.

Такое сообщение начальника эшелона пришлось санитарной прислуге не по душе. Но медицина есть медицина, а раненый не солдат: пришлось принять.

Зину это непредвиденное промедление нисколько не огорчило. Она успеет навестить отца и, возможно, узнает что-нибудь о Вячеславе. «Конечно же, он в штабе! Где же ему быть? Он сам говорил, что отряды пограничников дойдут только до Муданьцзяна».

Зина не допускала мысли, что Георгий Владимирович может ничего не знать о Любимове. Он не имел права ничего не знать о нем. Ей казалось, что даже любой первопопавшийся штабной писарь ответит:

— A-а, старший лейтенант! Здесь, а как же!

После встречи в Мулине Зина не имела о Вячеславе никаких известий. Это тревожило ее все эти дни боев за Муданьцзян, она со страхом встречала каждого нового раненого, боясь в нем найти Любимова.

Зина упросила начальника поезда отпустить ее в штаб армии. На попутной машине, подвозившей раненых японцев, она выехала в город.

На одном из перекрестков скользнула мимо темно-зеленая легковая японская автомашина. В сидевшем вполоборота около шофера советском офицере Зина узнала Рощина. Машина свернула в боковую улицу к центру города.

— Пожалуйста, за той машиной! — попросила Зина. — В ней офицер из штаба армии.

— Знакомый? — с хитринкой осведомился шофер.

— Знакомый.

Шофер прибавил газу и догнал легковую.

— Анатолий! — крикнула Зина, как только их машина остановилась.

— Отведи к начальнику штаба, — попросил Рощин дежурного, указав на японского генерала и двух полковников.

— Ты откуда едешь? — спросила Зина.

— Сейчас с аэродрома.

— А где был? В Уссурийске не был?

— Был, — как-то вяло ответил майор.

Зине показалось, что эта встреча тяготит Рощина.

— Опоздала немного: Георгий Владимирович улетел в Харбин, — объявил он, избегая ее взгляда. «Рассказать о Любимове или не нужно? — думал он. — Если сама не спросит, ничего не скажу!»

— Улетел? — сразу опечалилась Зина. — Совсем?

— Не совсем, а надолго! Через день и я туда вылетаю.

— А Вячеслава ты не встречал в эти дни?

Рощин молча покачал головой.

— И… ничего не слышал о нем? Он должен быть в Уссурийске, в штабе фронта…

Он видел разливавшийся в ее глазах испуг, даже ужас.

— Почему ты молчишь, Анатолий? — почти вскрикнула она.

— Слышал! — тихо ответил он.

— Что… что слышал? — схватила она его за руку.

— Похоже, что убит!.. В Харбине!?..

Зина в ужасе подалась назад и закрылась рукой.

— Нет, нет!.. Ты говоришь неправду! Неправду! — вдруг выкрикнула она. — Не ври! Не смей! — и зарыдала.

Первый раз Рощин видел, как рыдает настоящая любовь, потеряв то, чем она жила…

* * *

За окном моросил дождь. Он словно оплакивал все несчастья человечества. Оплакивал тихо, скорбно.

Зина смотрела в окно и тоже плакала. После встречи с Рощиным она почувствовала себя плохо и отпросилась домой, изрядно переполошив своим неожиданным приездом и видом мать. Евгения Павловна стояла помертвевшая, немая.

— Что случилось, Зина? — задохнулась она. — Где отец?

— Папа в Харбине… А я просто себя плохо чувствую, — но тут же расплакалась и все выпалила матери единым духом.

— Чем же ты поможешь своему горю, слезами? — рассудила Евгения Павловна.

— По-твоему, значит, не плакать? — совсем наивно спросила Зина.

— Слезами не поможешь! Возможно, это все и не так. Тебе сказал Анатолий Андреевич, ему сказал комендант, тому сказал офицер… Успокойся, отдохни, обдумай. Наконец, напиши отцу или Виктору Борисовичу. Они могут лучше знать…

У Зины снова вспыхнула надежда, но стоило только матери уйти, как с нею исчезла и надежда. «Она ничего не знает… Ничего не знает! — терзалась Зина. — Да-да! Она будет воспитывать сына. Она ему расскажет, какой у него был отец! Хороший, хороший!» — Зина снова не удержала рыданий.

— Нельзя же так, дочка!

— Ты ничего не знаешь, мама! — захлебываясь, проговорила Зина. — Я овдовела, не выйдя замуж… Мы…

Рыдания не позволили ей договорить, но мать и так все поняла. Прижавшись своим лицом к мокрому горячему лицу дочери, она плакала вместе с ней.

4

Суверенная Японская империя доживала последние часы. Ее воинствующее детище — Квантунская армия — исчезла. Правда, еще продолжали сопротивляться солдаты Шимынцзынского узла сопротивления и Хадатуньской группы войск в Маньчжурии, но что они могли сделать?

Новое правительство Японии развило бурную деятельность. Весь офицерский корпус столичного гарнизона и армейского командования в эти дни был превращен в промышленные и сельскохозяйственные институты. За день до высадки американского десанта в столице и ее окрестностях появились объединения по производству дрожжей, институты по изучению современного мышления, союзы новых форм обработки земли и десятки других, не менее загадочных фирм. Жандармские и полицейские отделы превратились в отделы «Мира и порядка», «Общественного благосостояния», «Помощи пострадавшим». Большинство генералов покинуло города и скрылось в деревнях, где им были отведены фермы.

В столице появились больница Исии, юридическая контора Икеда.

28 августа его императорское величество совершил паломничество в храм Исе для переговоров с духами своих предков. Император сообщил им об окончании войны. Осталось неизвестным, поведал ли император своей прародительнице о капитуляции.

Через час после возвращения императора из храма на виду Иокогамы показались дымки союзной эскадры. Генерал Макартур вел к берегам Японии триста восемьдесят три боевых корабля, их прикрывали с воздуха тысяча триста истребителей.

Майор Танака, храня в кармане справку о непригодности к военной службе, наблюдал в Цейсовский бинокль за маневром этой армады, воздавая богам молитвы за ее изумительную осторожность и медлительность.

Глава восьмая

1

Среди уцелевших укреплений ползали машины армейского полка связи, выкрикивая в громкоговорители приказ генерала Ямада. На них зло огрызались доты. Под бетонными сводами продолжали умирать японские солдаты, выполняя теперь уже даже не волю императора, а приказ озверевших офицеров. Лишившись их, солдаты выползали из дымных щелей изможденные, обгорелые, обезумевшие, с пробудившейся в глазах мольбой о пощаде, глотке воды и щепотке риса.

— Второго сентября подписание акта о безоговорочной капитуляции Японии, — сообщил Смолянинов командарму, возвратившись от члена Военного Совета фронта. — Макартур назначен главнокомандующим союзных войск и будет руководить этой церемонией. От нас назначен генерал Деревянко… Да, еще новость! В Мукдене наши войска захватили на аэродроме императора Пу И со всей его свитой. — Вот, прочти! Нарочно переписал для тебя: из приказа генерала Эйзенхауэра своим войскам.

«…Ваши достижения на море, в воздухе и на земле удивили мир. Кровь наций: американской, британской канадской, французской, польской и других помогли выиграть победу…»

— Каково? — спросил Виктор Борисович. — Советский солдат попал в другие…

Савельев не отозвался, он только пожал плечами и закурил папиросу.

— Каковы распоряжения командующего фронтом?

— На этих днях провести парад войск. Принимать будет он сам. Приедет главком и главный маршал авиации, — доложил Смолянинов. Заметив на столе обычный конверт, спросил: — Из дому?

Савельев отошел к окну.

Из дому! — сухо бросил он. — Этот пограничник оказывается муж Зинаиды… И замужем не была и овдовела… Ты там узнай в наших госпиталях.

На второй день начальник санслужбы доложил Смолянинову, что Любимов в армейские госпитали не поступал.

В этот же день старший лейтенант пограничных войск Вячеслав Сергеевич Любимов был посмертно представлен ставкой к званию Героя Советского Союза.

* * *

В итоговой общеармейской сводке Рощин разрабатывал раздел: «Японские укрепления». Работы было много, и он появлялся в доме Ермилова только на несколько часов отдыха. Забота старика трогала Анатолия. В комнате он находил полную предусмотрительность: букет цветов, табак, гильзы, фрукты и даже вино и печатный лист для преферанса фирмы братьев «Лопато». Заметив занятость своего постояльца, старик перестал надоедать ему воспоминаниями и расспросами. И Рощину все это нравилось. За годы войны он отвык от уюта и посторонней заботы. Спал, где застигала ночь, кочевал по землянкам и блиндажам, носил то, что привозили из полевых армейских прачечных, а иногда сам стирал, сушил и снова одевал на себя. Три года курсантских казарм, столько же армейских дальневосточных общежитий, четыре года открытого неба и землянок, — где уж там запомнить домашний уют и чью-то не солдатскую заботу!

Если Рощину приходилось ночь провести в штабе и отдыхать днем, в доме генерала воцарялось безмолвие. Это даже несколько стесняло майора. Но все же, когда бы ни кончил работу, он охотно шел «домой». Его влекло в немножко грубоватый, но уютный дом.

В редкие встречи экс-генерал смотрел на Рощина по-стариковски грустными, влюбленными глазами. Иногда он быстро взглядывал на портрет молодого полковника, и тогда его глаза влажнели. Бесшабашное, озорное лицо, изображенное на портрете, походило на Рощина: такой же разрез глаз, профиль носа, резко очерченные губы, несколько упрямый взгляд.

— Кто это? — как-то спросил Рощин.

— Племянник… Сережа… — неохотно ответил старик.

— В бегах?

— Сударь!.. — вдруг выкрикнул экс-генерал. — Ермиловы… Ермиловы, сударь, или умирают или…

Рощину стало жаль старика.

— Простите… ваше превосходительство, — извинился он и больше старался не попадаться Ермилову на глаза.

Вареньку Рощин как-то не замечал. Ее словно бы не было в доме. В первую встречу она молча стояла с букетом цветов, собираясь поставить их в цветочную вазу с водой, после он видел ее на прогулке со стариком.

Чудом державшийся на ногах Корней и выползавший с ним на прогулку пес не замечали Рощина.

Близился вечер. Рощин, окончив работу и сдав ее на доклад начальнику штаба, спустился лифтом на первый этаж, где был ресторан.

После занятия гостиницы под штаб армии в ресторане была оставлена превосходная китайская кухня, но японская прислуга заменена девушками из семей русских эмигрантов. Высокая «нравственность, изысканность», которые требовал от членов общества «Русских патриотов» ее организатор — богословской гимназии, принуждали их быть скромными, но желание, свойственное всем девушкам, быть красивыми и нравиться мужчинам заставляли их изощряться и нависать угрозой над матушкиными сундуками, в которых еще покоились дважды довоенные реликвии молодости и былого блеска. Теперь все это спешно, безотлагательно извлекалось, поролось, кроилось, шилось и на второй же день «выставлялось» на всеобщее обозрение. У многих молодых офицеров кружилась голова от этакой утонченности, блеска и предупредительности.

Присев за первый от дверей столик, майор бегло взглянул на меню и безразлично отложил его в сторону. Выбор блюд был обширен, а Рощин не причислял себя к гурманам. «Слишком длинно!» — подумал он, придвигая программу русского театра. Ставили «Кармен». Главную роль исполняла, по уверениям программы, знаменитая Лидия Кончаловская, дочь бывшей солистки театра его величества Николая Второго.

— Что изволите, сударь, заказать? — обратилась к Рощину молоденькая официантка.

— Что-нибудь мясное и побольше! — буркнул Рощин посетившему его «амуру» в голубеньком платье и кружевном передничке.

— Не думаешь в театр сходить — спросил Рощина подсевший к нему адъютант командующего.

— Не имею желания… Устал, — отозвался Рощин. — Да и слушал в Одессе…

— Познакомь меня с Варенькой?

— С какой Варенькой? — удивился Рощин.

— Да со своей. Которая сейчас подходила к тебе…

— Вот тебе на! А я откуда ее знаю?

— Те-те-тe! Ты у них живешь! Я бы и сам познакомился с ней, да она обслуживает только генералов и тебя.

— Меня? — уже изумился Рощин. — Вот не знал, что причислен к лику генералов! Представь, я ее и не знаю.

Капитан недоверчиво посмотрел на Рощина, но в это время к ним подошла Варенька. Рощин со вниманием и любопытством взглянул на нее. Встретив его пристальный взгляд, Варенька покраснела и смущенно сказала:

— Здравствуйте, сударь!

— Здравствуйте, Варенька! — ответил Рощин. Вы тоже член «Русских патриотов»? — спросил он.

— Да, сударь!

Варенька смотрела на него и отвечала, как гимназистка своему ректору, но за робостью он рассмотрел лукавство и то же любопытство, которые испытывал и сам.

— Варенька, познакомьтесь с капитаном, — предложил он.

От неожиданности Варенька прижала к себе поднос, присела в реверансе и промолчала.

— Вы не желаете, Варенька, на «Кармен»? — отрекомендовавшись, предложил адъютант. — У меня два билета.

— Мерси, сударь… Но я… занята. И потом, устала… И потом, ночью идти…

Варенька неловко умолкла и умоляюще взглянула на Рощина. Анатолию вдруг стало приятно, что она отказалась.

— Я вас буду сопровождать! — воскликнул капитан.

— Нет, нет! Благодарю, сударь! — даже испуганно проговорила Варенька.

Сочтя беседу исчерпанной, адъютант бросил на Рощина двусмысленный взгляд, взял фуражку, приложил к козырьку два пальца и молча вышел.

— А я, признаться, не узнал вас, — проговорил Рощин, чтобы сгладить наступившую с уходом капитана неловкость.

— Вам нет до меня никакого дела, — с обидой в голосе отозвалась Варенька. И, скосив на него глаза, прибавила: — Что-нибудь мясное и побольше!

Рощин от неожиданности поперхнулся и озадаченно взглянул на Вареньку. Но сообразив, что последние слова относятся к нему, слегка смутился. «Она не так уж безобидна! — подумал он. — С колючками!»

— Простите, Варенька! — извинился Рощин. — Просто кухня превосходная, и все блюда готовятся хорошо. Да и поздно уже, — попытался оправдаться он.

— А третьего дня? Вы ужинали первым?

— И третьего дня? — упавшим голосом переспросил Рощин. — Больше этого не повторится, — шутливо ответил он.

— Смотрите, а то я откажусь от попечительства о вас, — также отозвалась Варенька.

— А кем оно учреждено? — поинтересовался Рощин.

— Крестным и… мною, — заметно смутившись, ответила Варенька. — Он каждый вечер спрашивает, что вам было подано кушать.

— А я думал, он ваш отец или дед, — удивился Рощин. — А родители ваши где?

Варенька вошла в себя, словно улитка в свой домик, и оттуда с испугом смотрела на Рощина не отвечая. Она не знала, что ответить: обмануть она не могла, правду сказать не то что боялась, а приходила в ужас от нее.

— Вам пудинг подать? — наконец нашлась Варенька.

— Давайте пудинг, — согласился Рощин, заметив Варенькину оторопь.

«Почему ее так встревожил мой вопрос!» — думал он, скручивая «Кармен» трубочкой.

Варенька подала рисовый пудинг с имбирным вареньем и песочное пирожное. Вид у нее при этом был официальный, даже высокомерный.

— У меня, сударь, отец служил у генерала Кислицына и в японской военной миссии, — объявила решительно она, стараясь не встречаться с его взглядом. — Потом, он белогвардеец, так, кажется, у вас говорят, сударь?

— У нас не говорят «сударь», а говорят товарищ, — еще не поняв ее, заметил Рощин, чувствуя назойливость этого слова. — И где же он сейчас?

Это уже походило на допрос. Анатолий и сам понял неуместность своего вопроса.

— Папенька застрелился за несколько дней до вашего прихода, — уже подавленно прошептала Варенька и вдруг расплакалась и убежала на кухню.

— Товарищ майор, зачем вы оскорбили девушку? — не успев ничего сообразить, услышал Рощин.

— Я ее не оскорбил, — нехотя отозвался майор, вставая из-за стола. Заметив, что его спрашивал начальник штаба армии, поспешно добавил: — Простите, товарищ полковник, я ничего ей не сказал.

— Чем же объяснить ее слезы? — все так же укоризненно спросил полковник.

Рощин не находил ответа, но ему помогла сама Варенька. Она появилась со скомканным передником в руках.

— Господин… товарищ полковник, господин майор не виноват! Я сама… — быстро проговорила она, прижимая к груди передник. Потом, не стесняясь присутствием полковника, умоляюще взглянула на Рощина. — Вы домой? Подождете, сударь, меня? Умоляю!

Рощин утвердительно кивнул головой и вышел в холл. «Вот, черт, влез в историю! — недовольно подумал он, рассматривая кашлявшего от дыма толстой сигары капитана, и смеявшуюся над ним девушку в форме лейтенанта-связиста. — Чего доброго, завтра еще от командующего нагоняй получу… Зачем мне нужны ее родители?»

Вечер был по-осеннему прохладен. На площади перед гостиницей, за высоким забором, раздавался треск кирок, стук мастерков, грохот гранита. Инженерная бригада сооружала памятник «Павшим в боях». Вдали, на привокзальном проспекте, рассыпались густые снопы лучей прожекторов: площадь готовилась к утреннему параду Победы. От бывшего Дворянского собрания, где теперь был Дом Красной Армии, доносилась музыка.

Варенька была подавлена, шла молча, бросая незаметные взгляды на Рощина.

— Вы недовольны мною? — виновато спросила она. В ее голосе снова послышались слезы и отчаяние. Рощин чувствовал, что она ищет не просто сочувствия, а какой-то помощи. Возможно, даже и сама не зная какой. Ему стало жаль Вареньку.

— Вы сильно устали, Варенька? — спросил он, встретив ее доверчивый взгляд.

— Нет, нет, сударь!.. Я совсем не устала, — быстро отозвалась она.

— Пойдемте в театр! — предложил он.

Варенька взяла его за китель и благодарно проговорила:

— Вы добры…

— Товарищ! — предупредил Рощин надоедливое «сударь».

Варенька шаловливо взглянула на него и тихо рассмеялась. «Большой ребенок! — подумал Рощин. — То плачет, то смеется».

* * *

Рощин проснулся и понял, что уже день: сумрак в комнате задерживали опущенные шторы на окнах.

Подняв штору, он зажмурился от яркого утреннего солнца. Внизу, среди цветочных грядок, медленно прохаживался Ермилов и суковатой неуклюжей палкой подсказывал Вареньке, какие срезать цветы. При этом вид у него был такой, словно он командовал боем. Воздух то и дело оглашался его фальцетом: «Левее! Левее! Правее! Пли!» От его выкриков дремавший на садовой скамейке денщик вздрагивал и подвигался строго в скомандованном направлении. Варенька звонко смеялась, повторяла: «Пли!» — и срезала цветок.

От утренней Свежести или от причуд старика Анатолий вдруг словно встрепенулся от тяжелого сна и понял, что кошмарная полоса смерти пройдена им… Пройдена не закоулками, а прямо, по оси событий. Впереди жизнь, которую нужно искать! Даже мысль о Вале в это утро отозвалась в нем не яростной болью, а тихой грустью.

Он взглянул в зеркало: похудевшее лицо слегка вытянулось, почернело, нос заострился, в глазах еще не унялась холодная решительность и настороженность, на лбу прорубилась прочерченная пулей полоска.

«С этим жить можно!» — заключил Рощин, придвигая бритвенный прибор.

Под окном раздался кашель и тихий шепот Вареньки: «Тише, ваше превосходительство! Разбудите господина майора!»

Рощин выставился в окно с намыленным лицом и погрозил Вареньке пальцем.

— Здравия желаю, ваше превосходительство! — слегка поклонился он старику. — Доброе утро, Варенька.

Старик расцвел, шаркнул ножкой. Варенька зарозовела.

— Взаимно… взаимно, сударь! — улыбнулся старик. — Как изволили почивать?

— Благодарю, давно так не спал… А вам что снилось, Варенька?

— О-о, этого я вам не скажу, сударь.

— Варенька! — укоризненно воскликнул Рощин. — Вы же обещали!..

Накануне Варенька многое рассказала Рощину о себе. Она даже не скрыла о готовности принадлежать Маедо.

— Нам все лгали, сударь! — с грустью поведала она. — Мы верили в жестокость вашего режима и в вашу бесчеловечность. Я и сейчас иногда вскрикиваю во сне от волосатого, кровавого русского солдата, идущего по телам малышей, как нам его представляли. Даже смерть папеньки и маменьки поблекла перед тем, что мы ожидали… Когда к нам пожаловал ваш господин подполковник, мы сочли, что к нам поместят шпиона. И я решила убить вас и себя, — почти шепотом заключила Варенька. — Вот! — извлекла она из-за пояса ампулу цианистого калия. — Японцы раздавали их принудительно… Но в последнее мгновение бог удержал меня от греха…

Рощин был изумлен и молчал.

Домой они возвратились поздно. Обеспокоенный старик ожидал их в зале, сидя в вольтеровском кресле.

Посетовав на Вареньку, он, как на строевом смотре, прошелся перед Рощиным, ощупывая его взглядом с ног до головы.

— Корней! Подготовишь мундир его высокоблагородия к параду! — крикнул он.

Засыпая, Рощин слышал шаги старика в своей комнате, его перешептывание и даже, кажется, перебранку с Варенькой.

Сейчас Анатолий нашел свое обмундирование вычищенным, выглаженным, у кителя были подшиты накрахмаленные манжеты и подворотничок.

Одевшись, он хотел выйти черным ходом, но побоялся оскорбить экс-генерала…

— Поздравляю, господин майор, в вашем лице русскую армию с победой! — торжественно, точно на параде, выкрикнул он. — Прошу, сударь, по этому случаю откушать со мной! — распахнул он двери довольно мрачной и неуютной столовой.

Варенька умоляюще смотрела на Рощина.

— Извольте, извольте, сударь! — прошептала она. — Его превосходительство намерен поведать вам что-то важное. Или вы теперь… опасаетесь меня?

Рощин вошел в столовую.

— Вот, сударь! Извольте читать! — сейчас же подал ему вчетверо сложенный лист Ермилов.

Рощин удивленно принял бумагу, развернул и прочел:

«Ваше превосходительство! Мой единственный дядя! Вы заменили мне отца, научили любить „отечество“, „русский народ“, жизнь. Эта любовь и подсказала мне, что нет у нас ни отечества, ни национальности, ни цели жизни. Никакие мы не русские! Но верю, что на эту землю придет истинно русский солдат и охотно освобождаю ему место! Противны мы богу, людям, а тем более японцам. Этот скорбящий лик над прахом жизни сделал мне Зелькин, которому я не уплатил за него до сих пор. Деньги найдете в моем бюро. Там же и все ценные бумаги…»

Старик смотрел на фотографию и подергивался всем телом…

2

Полковник Свенсон сидел в кабинете военного коменданта Харбина. Он часто курил и обстоятельно излагал свою трагическую историю. Его многословие было вызвано отнюдь не склонностью к болтливости, а отсутствием у него каких-либо Документов, удостоверяющих его действительную личность.

У коменданта он появился с немецким паспортом на имя Ремера — корреспондента одной из бульварных франкфуртских газет. На документе стояла виза Главной японской военной миссии в Харбине, разрешавшая Ремеру проживать в городе и передвигаться в пределах Маньчжурии.

— Настоящее мое имя Дзозеф Свенсон… полковник Свенсон, — поспешил он объявить, заметив вызванное у коменданта его паспортом недоумение. — Я офицер разведывательного управления, бежал из японского лагеря военнопленных в Мукдене…

Свой рассказ полковник начал с исторического экскурса.

…9 февраля 1942 года президент Рузвельт направил генералиссимусу Чан Кай-ши послание о готовности предоставить Китаю полумиллиардный заем. Так как вся эта сумма предназначалась на военные нужды, днем позже полковник Свенсон вылетел в ставку Чан Кай-ши как консультант и советник.

Здесь же, в Китае, в начале марта Свенсону стало известно из агентурных источников, что японцы готовят крупный десант для высадки на Батаанском полуострове. По собственной инициативе полковник в этот же день вылетел в штаб генерала Макартура, чтобы предупредить командующего о надвигающейся угрозе.

К этому времени большая часть Филиппин была уже оккупирована японцами. В руках Макартура оставался остров и крепость Коррегидор и Батаанский полуостров. Покинуть Филиппины Свенсон уже не смог. 7 апреля Макартур обещал отправить его в Вашингтон. Но тремя часами позже, забыв о нем и оставив на произвол свои: войска, генерал предпочел вылететь один. Его постыдное бегство обрекло армию: 10 апреля японцы разгромили батаанскую группу войск, взяв в плен тридцать шесть тысяч солдат и офицеров. Через месяц пала крепость Коррегидор с двенадцатитысячным гарнизоном. В числе пленных оказались генералы Уэйнрайт, Персивалл и он, Свенсон.

— Вместе с генералом Уэйнрайтом я попал в Мукден. В начале этого года меня поместили в больницу, откуда мне удалось бежать. Я добрался в Чанчунь, где знал одного из осведомителей Чан Кай-ши генерала У Дян-ин, который в свое время перешел с войсками к японцам, но оставался шпионом генералиссимуса Чан Кай-ши… Через месяц я получил документы на имя Ремера, так как знаю превосходно немецкий язык. Устно У Дян-ин передал мне, что генералиссимус согласовал вопрос с моими начальниками и мне до времени надлежит остаться в Маньчжурии. Позже я понял, что этот приказ принадлежал не разведывательному управлению Пентагона, а штабу Чан Кай-ши… У Дан-ин предупредил меня тогда: все, что он будет говорить, не его слова, а приказ моего начальника. Политика может сделать резкий поворот, предупредил он меня, а Германия и Япония лучше, чем Советская Россия. «Во вся ком случае, — сказал он мне, — нам нужно знать каждый шаг России». — Но Россия наш союзник, а не враг? — возразил я. У Дан-ин не ответил на мой вопрос и продолжал: «Нам нужно знать действительную мощь Дальневосточного фронта и каждый даже тактический шаг России. Нам нужно знать силу Квантунской армии и ее действия. От достоверности этих данных будет зависеть… ваша судьба. Кроме того, в Харбине вы должны во что бы то ни стало добиться расположения генерала Исии. Мы знаем, что вы встречались с ним, когда он был у вас в штатах. Не пытайтесь его купить или шантажировать. Исии нужно уверить, что его труды будут в безопасности только у нас: я имею в виду Америку и Китай. Напомните ему, что затеянная Тодзио война скоро кончится, а Россия останется Россией, сведения вы можете получать через адъютанта начальника японской военной миссии в Харбине Маедо…»

При таких обстоятельствах полковник Свенсон попал в Харбин.

— С Исии я встречался два раза, после большой паузы добавил Свенсон. — И имею некоторые агентурные данные…

— Видите ли, полковник, сбор агентурных данных не входит в функции военной комендатуры, — проговорил комендант. — Что вам угодно от меня, как от коменданта?

— В Японии высадился наш десант, — быстро, с окрепшей надеждой, заговорил Свенсон. — Помогите мне оставить советскую зону и разрешите добраться в Японию.

— То есть вы хотите передать «некоторые агентурные данные» не Чан Кай-ши, а в свой штаб? — с заметной иронией спросил его комендант.

— Не потому, господин генерал, — сухо возразил Свенсон, вставая в позу оскорбленного. — Я — американец!

— Работавший на Чан Кай-ши?.. Вот в этом-то я и не уверен, — в раздумье проговорил комендант.

Свенсон почувствовал легкий озноб. «Неужели я свалял дурака, что пришел к нему?» — сожалел он.

— Я не уполномочен решать вопрос о вашем выезде в Японию самостоятельно, — заключил комендант. — Сегодня в Харбин прибывает главнокомандующий войсками Дальнего Востока, я доложу о вас…

* * *

Было 10 часов утра 2 сентября 1945 года: 20-й год эры Сева — «эры света и мира».

На внешнем рейде Иокогамского порта дымила союзная морская армада. В ее составе насчитывалось до десятка линкоров, три сотни миноносцев и более мелких боевых кораблей.

Генерал Умедзу в окружении офицеров армейского командования стоял у причала и молча смотрел на слабые дымки эскадры «бесчестья».

В 1854 году с этого места так же наблюдал 13-й шогун Ийезада за кораблями «непрошенного гостя». Тогда в гавань вошел флот американского коммодора Перри и принудил императора Комеи заключить соглашение о дружественных и торговых отношениях. Но эти «дружественные» отношения уже через десять лет привели к ожесточенной бомбардировке кораблями англосаксов города. Кагосима и порта Симоносеки. С этого места японский народ в ответ неистово кричал «Долой!» — «Долой, иностранцев и иноземную культуру!»

Спустя 91 год американские атомные бомбы разрушили Нагасаки и Хиросиму.

Умедзу спокойно ожидал часа подписания акта о безоговорочной капитуляции. Рядом с ним, постукивая деревянным протезом о бетон, нетерпеливо прохаживался министр иностранных дел Сигемицу. Одряхлевшего дипломата сопровождали два секретаря. Министр и оба секретаря были одеты во все черное, траурное. Это до некоторой степени отвлекало Умедзу от тягостных мыслей.

Начальник генерального штаба видел, как от пристани отвалил миноносец «Тейлор» с корреспондентами почти всех стран. Вслед за ним отошел миноносец «Буконан» с советскими представителями. Их было трое; словно подчеркивая могущество своей страны, — высокие, широкоплечие, дородные. Сейчас у барона они не вызывали ничего, кроме простого любопытства.

Наконец, к причалу подошел старый, словно нарочито испачканный катер. Генерал понял, что утлое суденышко предназначено для них. Не ожидая приглашения, он первым направился к катеру.

Миновав волнорезы с маяками, катер вышел на внешний рейд. Вытянувшись огромной дугой, военные корабли оставались неподвижны на спокойной глади моря. Зрелище было внушительно и подавляюще.

Крохотный катер приблизился к борту линкора «Миссури». По бесконечно длинному прыгающему трапу Умедзу поднялся следом за Сигемицу на палубу. Внешне генерал казался совершенно спокойным, даже равнодушным. Он небрежно окинул палубу и остановился рядом с тяжело дышавшим, поддерживаемым под руки секретарями, министром.

На палубе даже сейчас тесно стояли зенитки. Словно не доверяя тишине, они выжидали появления из-за облаков японского «священного ветра» — камикадзе. В середине, на свободном клочке, возвышался накрытый зеленым сукном стол. Неподалеку от него стояла Макартур. По бокам генералы — Уэйнрайт, десятью днями раньше освобожденный из плена русскими войсками из Мукденского лагеря, и Персивалл, также, находившийся до этого времени в японском плену. «Поблагодарили они хотя своих спасителей?» — иронически подумал Умедзу. На его лице скользнула гримаса, пренебрежения.

Дальше у орудий, в белых трусах, таких же безрукавках и туфлях стояли представители Англии. Их возглавлял адмирал Брюс Фрезер. За ними китайцы, французы, канадцы. По другую сторону стола — русские голландцы, австралийцы, новозеландцы.

К столу вышел гладко прилизанный, сухой и желтый корабельный священник. Он предложил обнажить головы в память погибших героев. Потом заговорил тихо, нараспев, тыча пальцем в сторону японцев.

— Мы являемся свидетелями того, как те люди, которые не любят войну, победили тех, кто любит войну, — зашептал рядом стоявший с Умедзу полковник перевод священника.

Но генерал чуть заметным движением остановил его. Умедзу не интересовали процедурные речи. Он собрал свое внимание только тогда, когда Сигемицу предложили подойти и подписать акт о капитуляции.

Министр слишком долго читал документ сперва на японском, потом на английском языках, наконец достал ручку. Черкнув несколько иероглифов, он остановился и принялся встряхивать ручкой, но в ней не оказалось чернил. По палубе прокатился тихий смех. Умедзу косо взглянул на одного из секретарей министра. Поняв его, тот приблизился к Сигемицу и с поклоном подал свою ручку.

Умедзу прочел документ только на японском языке:

1. Мы, действуя по приказу и от имени императора, японского правительства и японского генерального штаба, настоящим принимаем условия декларации, опубликованной 26 июля в Потсдаме главами правительств Соединенных Штатов, Китая и Великобритании, к которой впоследствии присоединился и СССР, эти четыре державы будут в дальнейшем именоваться союзными державами.

2. Настоящим мы заявляем о безоговорочной капитуляции союзным державам японского императорского генерального штаба, всех японских вооруженных сил и всех вооруженных сил под японским контролем вне зависимости от того, где они находятся.

3. Настоящим мы приказываем всем японским войскам, где бы они ни находились, и японскому народу немедленно прекратить военные действия, сохранять и не допустить повреждения всех судов, самолетов, военного и гражданского имущества, а также выполнять все требования, которые могут быть предъявлены верховным командующим союзных держав или органами японского правительства по его указаниям.

4. Настоящим мы приказываем японскому императорскому генеральному штабу немедленно издать приказы командующим всех японских войск и войск, находящихся под японским контролем, где бы они ни находились, безоговорочно капитулировать лично, а так же обеспечить безоговорочную капитуляцию всех войск, находящихся под их командованием.

5. Все гражданские, военные и морские официальные лица должны повиноваться и выполнять все указания, приказы и директивы, которые верховный командующий союзных держав сочтет необходимым для осуществления данной капитуляции и которые будут изданы им самим или же по его уполномочию; мы предписываем всем этим официальным лицам оставаться на своих постах и по-прежнему выполнять свои небоевые обязанности, за исключением тех случаев, когда они будут освобождены от них особым указом, изданным верховным командующим союзных держав или по его уполномочию.

6. Настоящим мы даем обязательство, что японское правительство и его преемники будут честно выполнять условия Потсдамской декларации, отдавать те распоряжения и предпринимать те действия, которые в целях осуществления этой декларации потребует верховный командующий союзных держав или любой другой назначенный союзными державами представитель.

7. Настоящим мы предписываем императорскому японскому правительству и японскому генеральному штабу немедленно освободить всех союзных военнопленных и интернированных гражданских лиц, находящихся сейчас под контролем японцев, и обеспечить их защиту, содержание и уход за ними, а также немедленную доставку их в указанные места.

8. Власть императора и японского правительства управлять государством будет подчинена верховному командующему союзных держав, который будет предпринимать такие шаги, какие он сочтет необходимым для осуществления этих условий капитуляции.

Начальник генерального штаба быстро поставил свою подпись и отошел к Сигемицу. Все это он сделал с совершенным безразличием человека, примирившегося с неизбежностью. Но когда к столу шагнул Макартур, лицо генерала отвердело, и весь он содрогнулся от приступа негодования. «Три года назад этот „главнокомандующий“ дезертировал из Батаанского полуострова, оставив свою армию и стоящих рядом с ним Уэйнрайта и Персивалла, на милость моего оружия. Теперь он диктует мне условия капитуляции!» — задохнулся от душевной боли Умедзу и закрыл глаза.

— Верховный главнокомандующий союзных держав подписывает этот документ от имени Союзных наций, — ворвался в его уши напыщенный голос Макартура. — Я приглашаю генерала Уэйнрайта и генерала Персивалла подойти со мной к столу для подписания документа! «Исторический эксцесс! — сейчас же со злой иронией подумал Умедзу. — Один дезертир и два пленных генерала вершат судьбу своих победителей. О небо!» — мысленно воскликнул он.

3

Построение офицеров штаба армии было назначено на десять часов утра. У Рощина оставался свободный целый час. Послонявшись по суетливым номерам гостиницы, служащими одновременно и кабинетами, и жилыми комнатами, майор вдруг вспомнил о разведдивизионе. Ему захотелось сейчас увидеть своих разведчиков.

Сбежав вниз, он сел в один из дежуривших у подъезда «виллисов».

— На Казачью, в медицинские казармы! — бросил он шоферу.

Город был оживлен по-праздничному. На улицы вышли все жители: труженики, мелкие служащие, чиновники, отставные титулованные мужи с семьями, бывшие шпионы, глашатаи «истины», переоблачившиеся полицейские и просто темные дельцы. Все со свидетельством лояльности — красными бантиками.

Людской поток направлялся к Привокзальной площади и прилегающим к ней улицам взглянуть на победителей двух закованных в бетон и броню армий: германского фюрера и японского императора.

Дивизион разместился в казармах военно-медицинской школы. Когда Рощин подъехал к широко раскрытым решетчатым воротам, разведчики были выстроены на плацу квадратом. В середине, за столом, накрытом красной скатертью, стояли командир дивизиона и заместитель по политической части. Оба были назначены недавно, и Рощин их не знал. Поняв, что на плацу проходит митинг, майор оставил машину у ворот и решил дождаться конца. Появление «виллиса» с армейским знаком встревожит командира и отвлечет бойцов. Выступал, очевидно, заместитель по политической части. Он говорил бойко, крикливо, но сухо, по-книжному.

— Там, за океаном, в это самое время японские представители подписывают акт о безоговорочной капитуляции! Разбитая наголову на морях и на суше империалистическая Япония признала себя побежденной! Это означает конец второй мировой войны! Прогрессивное человечество никогда не забудет, что без Советского Союза, без Советской Армии эта историческая победа была бы невозможна! — оратор передохнул и выкрикнул с особым воодушевлением: — Да здравствует Коммунистическая партия! Да здравствует Советская Армия, победившая черные силы фашизма и агрессии! Ура, товарищи!

Бойцы дружно кричали ура. «То же, да не так говорил Федор Ильич», — подумал майор.

К столу вышел Федорчук. Рощин даже привстал на сиденье и вытянул шею.

— Четыре года горе ходило по нашей земле! — глухо заговорил он. — Четыре года лилась кровь, раздавались стоны и плач! Четыре года там, — ткнул он пальцем на Север, — люды не разгыналы спыны, не досыпалы ночей, недоидалы. Четыре года оци рукы держалы винтовку! И четыре года наш народ верил, что на ступыть день, когда советский солдат придет в Берлин, придет сюда, чтобы спросыть: во имя чего? За яки провины стильки мук, слез и крови?..

«Молодец Денисович!» И взволнованно думал Рощин, напряженно слушая Федорчука. Обычно спокойный даже в трудные минуты голос старшины сейчас гремел.

Да, четыре года добродушный простой Денисович должен был заниматься ненавистным ему делом — войной. Она разорила его родину, испепелила дом, развеяла семью. И только горе заставило его прийти на эту чужеземную территорию, чтобы спросить: за что? За что сотни тысяч русских могил покрыли Дальний Восток и Сибирь? За что полита русской кровью пограничная полоса от Даурии до Владивостока?..

После митинга разведчики окружили машину Рощина плотным кольцом.

— Забюрократылысь, товарищ майор! — довольно гудел Федорчук, ревниво осматривая Рощина. — Побелели, поправылысь! Кто это вас так разутюжив? От майора товарища Бурлова и от старшины Варова ничего нема?

— Письмо получил, Денисович. Федор Ильич идет на поправку, а Петр знаешь где? У Сони Давыдовой!

— Поженились? — спросил Федорчук.

— Вроде в доме отдыха, — ответил Рощин. — Огурцову Бурлов хвалит: «она, пишет, меня и выходила».

— О-о, молодец! Что значит из нашего дивизиона!

Через толпу пробился майор. Рощин представился ему.

— Командир дивизиона, — взаимно ответил он. — Вот вы какой! А то все: «майор Рощин!», «майор Рощин!»

Командир дивизиона с какой-то предвзятостью смотрел на него. «Что он меня изучает?» — не понравилось Рощину.

— Что же дальше, Денисович? — спросил Рощин, когда отошел командир дивизиона. — На сверхсрочную или домой?

— Сказалы б сейчас: иды, Кондрат, пешком! Не зайшов бы и в казарму за вещевым мешком! Здается, выйду в поле и… мых! — Федорчук не договорил и рубанул воздух кулаком. — Тут все уже ясно, обойдется без меня. А там… Камня на камне не осталось, земля в ямах та в рытвинах…

— Товарищ майор, — вмешался в разговор Земцов. — Мы промеж себя… Коммунисты решили, значит, просить, — заметив удивленный взгляд Рощина, он смутился и пояснил: — Перевели на днях в члены…

— Поздравляю, Онуфриевич!

— Так мы промеж себя говорили, — оживился Земцов. — Нельзя ли просить командование, чтобы орден товарища лейтенанта Сергеевой получить и хранить в дивизионе при знамени или еще где? У нее никого не осталось из родственников. Да хотя кто и есть, дивизион имеет большее право на него.

— Поговорю кое с кем, — пообещал Рощин, не желая продолжать этот разговор.

Когда собрался уезжать, Федорчук отозвал его в сторону и заговорщицки сообщил:

— В четверг к нам приезжал какой-то капитан. Вызывал меня, Земцова и расспрашував: что получилось на мосту в Лишучжени. Сердитый такой: «Все вы неправду говорите!» — кричит.

— Ну вы доложили все, как было? — спросил его Рощин. — «Чего это вспомнили?» — подумал он, чувствуя не то тревогу, не то раздражение.

— Так точно, товарищ майор!

— И порядок!

К штабу Рощин подъехал, когда офицерская колонна уже строилась. Выпрыгнув из машины, он направился к строю и тут же остановился. У подъезда штаба стояла Зина.

— Здравствуйте, старшина! — окликнул ее Рощин.

— Анатолий! — обрадовалась Зина. — Я тебя искала…

— Когда приехала?

— Только что, с почтовым самолетом упросилась. Командующий ругается, — грустно улыбнулась она. — Ты куда сейчас?

— В строй! После парада встретимся…

* * *

Варенька со стариком Ермиловым оказалась далеко от трибуны. Крестный не только сильно надоел ей бесконечными воспоминаниями о былых парадах и своей удали, но и привлекал к ним внимание любопытных. Варенька часто дергала его за рукав кителя и обиженно шептала?

— Ну что вы, право!

Когда крестный умолкал, Варенька обеспокоенно оглядывалась, надеясь увидеть Рощина. Ей представлялось, что он пройдет во главе офицерского отряда с обнаженной шашкой, обязательно заметит ее и, бросив шашку в ножны, подойдет к ней. Вспомнив, что у него нет шашки, она сейчас же представляла себе другое: он проносится с перевязанной головой в машине и над ним развевается знамя. Но так как у Рощина была цела и голова, Варенька допускала, что он, появится на трибунах перед седым маршалом (она слышала, что в Харбин пожаловало три маршала), преклонит перед ним колено: маршал приколет ему крест и обязательно георгиевский, поцелует в голову и… кончалось тем же: он подойдет к ней.

Варенька заливалась румянцем, незаметно взглядывала на вертевшегося крестного и вздыхала. Все прежние тайные увлечения казались ей теперь смешными и наивными. Одно время она была «безумно влюблена» в Долгополова. Потом ей понравился проповедник христианства из «Русских патриотов»: высокий, хилый семинарист учительской семинарии с лошадиной головой. Но после первого же поцелуя в темном зале собрания она почувствовала к нему отвращение. Последним ее сердцем завладел Ермилов. Тайком от всех она долго оплакивала его смерть и даже подумывала постричься в монахини, но заметила, что за ней ухаживает капитан Маедо, и это отвлекало ее от целомудренных, помыслов и устремлений.

Сейчас было совершенно другое. К Рощину ее влекла какая-то неукротимая сила, и она не только не противилась этому влечению, но охотно и страстно отдавалась ему. Она смотрелась в зеркало и шептала: «Может, он меня полюбит! Почему же нет?» — и тихо плакала, но сейчас же вытирала слезы и улыбалась своим мечтам. Ей казалось, что это он спас ее от ужасов последних дней старого Харбина. Он был при ней постоянно немножко сконфуженный, боялся обидеть не к месту сказанным словом. При разговоре с ней с его уст не сходила несколько смущенная, но добрая улыбка. Даже если бы Варенька услышала от самого крестного, что Рощин хочет ее обидеть, она бы ни за что не поверила. Ей казалось, что она знает его давно-давно, с детства.

— Извольте, сударыня, смотреть сюда, а не по сторонам! — выхватил ее из мира грез брюзгливый голос крестного.

В небе несколько самолетов выписывали что-то замысловатое. Они стрелой вонзались ввысь, кувыркались, валились к земле и снова взмывали в облака. Над притихшей площадью проносился громкий возглас облегчения, но сейчас же обрывался и наступала каменная тишина.

Варенька оцепенела. Вцепившись крестному в рукав, она тяжело вдавливалась в землю, то облегченно подавалась вверх.

— Сударыня, не лезьте на меня верхом! — громко выкрикнул старик, вырывая руку. — Я не верховая лошадь.

Варенька покраснела и оглянулась вокруг, но на них никто не обратил внимания. Крестный стоял с раскрытым ртом, сильно вытянув длинную морщинистую шею. Когда самолет чуть ли не касался крыш, он крепко закрывал глаза, втягивая голову в плечи и еще шире приоткрывая рот. Когда тот снова скрывался в облаках, он вытягивал шею и замирал.

Когда самолеты скрылись, площадь вздрогнула от грома рукоплесканий и гула восхищений.

Сводный оркестр заиграл марш.

Вареньке казалось, что сейчас вступят на площадь сомкнутые колонны необычных рыцарей. Они устрашающе прогромыхают перед трибунами, перед бесконечной толпой, но вместо этого на площадь вышел офицерский отряд. Он шел легко, свободно. Потом случилось и совсем ни на что не похожее! К ногам офицеров полетели букеты цветов. Те подхватывали их, улыбались и махали толпе руками. Вмиг строй стал похож на движущийся цветник.

Варенька увидела Рощина. Заметил и он ее и приветливо махнул рукой. Она бросила майору букет, но его перехватил другой офицер. Раздосадованная Варенька выкрикнула: «Не смейте!» Хотела догнать офицера и отобрать не ему предназначавшиеся цветы, но плотная толпа и шпалеры солдат помешали ей выполнить свое намерение.

За офицерской колонной нескончаемой цепью, в шесть рядов, шли автомашины с солдатами. Они тоже цвели и никак не сходились с Варенькиными представлениями о победителях. Потом поползли чудовищно громоздкие танки. Толпа непроизвольно подалась назад. Многие, кто еще утром был уверен в провиденциальности победы советских войск, вдруг поняли, что это не случайность, а историческая неизбежность.

Еще до конца парада Варенька оставила крестного на попечение денщика, выбралась из толпы и начала пробираться к трибунам. Когда она была почти у цели, дорогу ей преградил солдат с красным флажком на штыке винтовки, но Варенька нисколько не испугалась его.

— Гражданочка, дальше нельзя! — вежливо предупредил он.

— Как нельзя, сударь? — невольно вырвался у нее возглас недоумения. — Я к господину майору Рощину… — и хитровато взглянув на солдата, добавила: — Я его кузина!

Солдат несколько растерянно смотрел на Вареньку, не зная, что ему делать перед этим неизвестным ему «чином». Потом в его глазах мелькнула усмешка: «Была, не была!» Он прищелкнул каблуками и сделал «на караул».

— Проходите!

Варенька наградила его очаровательной улыбкой и поклоном. Рощина она увидела около легковой автомашины. Он стоял с капитаном, которого представлял ей в ресторане, и какой-то девушкой.

— Вы как сюда пробились, Варенька? — заметив ее, спросил майор.

— О-о, этого я вам не скажу, сударь! — как обычно в замешательстве ответила Варенька.

Ее ответ был настолько забавен, что Рощин и капитан рассмеялись. Зина с заметным любопытством рассматривала Вареньку, но она, казалось, этого не замечала.

— Почему же, сударыня! — шутливо отозвался Рощин.

— Потому, что вы будете мной недовольны! — вполне серьезно ответила она.

— А если нет? — возразил Рощин.

— Тогда скажу… Я сказала господину солдату, что я ваша кузина.

— Варенька! — давясь смехом, воскликнул Рощин. — Вы хотя рассказали ему, с чем ее едят?

— Что едят?

— Кузину вашу.

— А разве он не знает? Почему же он соблаговолил пропустить меня?

— Вы его просто озадачили, Варенька, — пояснил Рощин. — У нас нет в обиходе такого слова.

— Смелость города берет! — добавил капитан. — Едемте вместе обедать? Как вы, Зина? — спросил капитан.

Зина взглянула на Анатолия.

— Поедемте! — согласился Рощин. — Едемте с нами, Варенька?

В машине, сидя между Рощиным и капитаном, Варенька замкнулась и умолкла.

— Вы что такая хмурая? — тихо спросил Рощин, когда вышли из машины. — Я вас чем-нибудь обидел?

Варенька утвердительно кивнула головой и ответила вопросом:

— Кто эта мадемуазель? — указала она глазами на Зину.

— Дочь нашего командующего, — также тихо ответил Рощин.

— Для нее было бы унизительно, если бы вы меня представили? — спросила Варенька, и Анатолий Андреевич вдруг почувствовал свою вину и неловкость перед Варенькой.

* * *

В начале сентября в центральных газетах был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении старших военачальников войск Дальнего Востока и удостоившихся высших правительственных наград офицеров и солдат. На старшего лейтенанта Любимова был отдельный Указ:

«За образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с японскими агрессорами и проявленные при этом отвагу и геройство присвоить посмертно звание Героя Советского Союза старшему лейтенанту Вячеславу Сергеевичу Любимову».

Зина прочла указ в каком-то душевном смятении До последней минуты она надеялась на какое-то чудо Сколько раз она теряла Вячеслава, но он находился. Неужели теперь смерть оказалась сильнее его? Смерть, которой он не боялся, о которой не думал. Эта теплившаяся наперекор всему надежда привела Зину и в Харбин. Даже Георгию Владимировичу она горячо заявила:

— Этого не может быть, папа! Ты не знаешь Вячеслава!

— Бессмертных людей нет! — возразил отец.

И вот теперь… «Посмертно!» Зина знала, верила, даже была убеждена, что такой Указ обязательно будет! Но без этого рокового слова. Как бы славна ни была смерть, но она в первую очередь несчастье, трагедия!

— Сорванец! — услышала она голос отца из его кабинета. — Собирайся, через двадцать минут поедем на Сунгари. Посмотрим парад Амурской флотилии.

— Что-то не хочется, папа.

— Одевайся, одевайся! Там много молодежи будет, — возразил Георгий Владимирович. — И этот твой старый друг — майор Рощин будет…

— Ты приказал ему ехать из-за меня? — спросила Зина.

— Зинаида, ты стала несносной! — обиделся Георгий Владимирович. — Он едет по делам службы. Маршал просил нарядить фотографический взвод для фотографирования, начальник, штаба доложил, что поручил это Рощину.

— Прости, папа! Я же пошутила.

— И вообще, сорванец, что же мы теперь так и будем киснуть? — смягчился Георгий Владимирович. — Помнится, Джорж Эллиот высказал, что мы, смертные, испытываем немало разочарований, в промежутке между утренним и обеденным временем: удерживаемся от слез, бываем бледны, с дрожащими губами, но в ответ на сострадальные вопросы отвечаем: «Ничего». В этом нам помогает гордость, и она не дурного свойства, если служит для скрытия ран… Это неплохо! Выставленное напоказ собственное горе — эгоизм, дочь моя! Но это и не значит, что его нужно прятать! — поспешил добавить Георгий Владимирович;

«Она хорошенькая! — совершенно неожиданно вспомнила Зина Вареньку, прихорашиваясь перед зеркалом. — Как он с ней познакомился?.. Хотя, он живет у них!» И Зина почувствовала обиду на Рощина и какую-то неприязнь к Вареньке.

Рощина она увидела у подъезда. Опершись о крыло «доджа», он равнодушно смотрел на проходивший по противоположной улице народ. Анатолий даже не слышал, когда она приблизилась.

— Ты тоже едешь? — не зная и сама к чему, спросила Зина.

— Не тоже, а главным образом! — пошутил Рощин. — Удостоен лично командующим запечатлеть историческое событие: Краснознаменная Амурская флотилия в водах Сунгари и поверженный флот страны восходящего солнца!

— Лично командующий? — переспросила Зина, стараясь скрыть неловкость, но в душе она не чувствовала обиды на отца за эту его маленькую хитрость. Она знала, что для него значат ее переживания.

— Да, увековечить историю.

— Давай увековечим свою память? — предложила Зина.

— Уже исторический момент найден! — охотно согласился Рощин.

Они сфотографировались на фоне гостиницы «Нью-Харбин», около памятника «Павшим героям». Когда фотографировались у ограды расположенного здесь же у гостиницы собора, Рощин заметил появившуюся в дверях Вареньку. Она смотрела в их сторону.

Давай вот так! — предложила Зина, беря его под руку и поднимая к нему свое лицо.

Рощин почувствовал неловкость. Сразу же после этого он хотел подойти к Вареньке и предложить ей сфотографироваться, но ее уже не было.

— Ты на чем поедешь? — спросила Зина.

На «додже», — отозвался Рощин, глядя на опустевший подъезд.

— Поедем с нами? — предложила он. — Веселее будет.

— У меня служебная поездка, — неопределенно ответил Рощин. — Может, на марше придется фотографировать…

— Не хитри, Анатолий! — возразила Зина. — Поедем? Ну… для меня!

— Нет, Зина! — сейчас же отозвался Рощин. — Солдат бросать неудобно.

— А меня??

Рощин промолчал.

— А где Варенька? — поинтересовалась она.

— Варенька дежурит.

— Где?

— В ресторане.

— Она официантка? — удивилась Зина.

— Она из «Русских патриотов», — ответил Рощин, чувствуя, что их беседа уже его тяготит.

— А родители ее кто? — допрашивала Зина.

— Я не интересовался! — с досадой ответил Рощин.

— Юпитер, ты сердишься? — пошутила Зина. — Ты же у ее отца живешь.

— Это не отец, а крестный: отставной генерал от инфантерии.

— Ах, вот как! Тебе у них лучше, чем в гостинице? Рощин молча кивнул головой.

— Анатолий! — после большой паузы скучно заговорила Зина. — Четвертого будет бал. Пойдем вместе?

— Если не буду занят.

— Кем или чем?

— Службой конечно!

— Этого не может быть! Там будут вручать награды генералам и офицерам…

— Не знаю, Зина, не обещаю, — словно что-то недоговаривая, отозвался Рощин.

Зину его отказ обидел.

— Какой ты стал… жестокий, — чуть слышно проговорила она.

Рощин уловил в ее голосе что-то непонятное.

— Прости, Зина, — взяв за руку, проговорил он.

* * *

— Ваше высокоблагородие, портной соизволил принести мундир, — так встретила Натали подполковника Свирина, когда тот к вечеру появился в доме. — Вашего денщика не было, я велела оставить у себя.

— Наталья Эдуардовна! — взмолился Свирин. — От вашего «высокоблагородия» хоть в дивизии не появляйся.

— Сударь, я привыкну и буду говорить товарищ подполковник! — с лукавой улыбкой отозвалась Натали.

Подполковник поморщился, безнадежно махнул рукой и рассмеялся.

— Как в консервной банке сидели. Вам сколько лет, Наталья Эдуардовна.

— О-о, вы… — лукаво проговорила Натали. — Женщину об этом неприлично спрашивать!

— Я не к тому! — возразил Свирин. — У нас ваши сверстницы и понятия не имеют о разных «благородиях».

— Они родились от товарища, воспитывались среди товарищей… А мы… в пансионе… Вы не изменили своего решения взять меня на бал? — кокетливо спросила Натали.

— Нет…

Свирин жил на половине генерала Карцева. Вначале он поселился вместе с начальником политотдела дивизии в особняке командира Сто тридцать первой японской смешанной бригады, которую разгромил под Хэндаохецзы, но через несколько дней прибыл новый командир дивизии, и Свирин возвратился в свой полк. Сутки он прожил в штабе, на вторые расторопный ординарец «разведал», как он назвал, «круглую сиротину в двадцати комнатах». Свирин быстро привык к Натали и даже симпатизировал ей. Ее суждения порой смешили, порой вызывали сожаление. Она сама предложила ему показать все достопримечательности «бывшей русской концессии», потом — крупнейшего города Маньчжурии. «Это искони наш — русский город», — убежденно заверила Натали. Поступками Натали вначале руководило чувство самосохранения. Постепенно простодушие и общительность подполковника увлекли ее.

За это время Натали успокоилась и даже была довольна, что в свое время не оставила Харбин. Все, на кого она рассчитывала, в последние часы отказывали ей в помощи или просто выезжали, не найдя нужным предупредить ее. Да и куда она могла бежать, когда уже на пятый день войны Маньчжурия была в кольце! В нем ошалело метались «верные служители» японской охранки, белогвардейского центра и десятка полтора выживших из ума «государственных» старцев, заседавших в БРЭМе[47]. Охранники надеялись на японскую помощь, но были горько разочарованы: девяносто шесть транспортных самолетов Мицубиси японцы загрузили более ценным грузом. Шпионы рассчитывали на повышение спроса на «русских агентов с врожденными», хотя и устаревшими сведениями об «отечестве». Древние старцы, воскресив в памяти беспощадность времен революции, «эмигрировали», не раздумывая, собрав в узелок музейные побрякушки и обесцененные еще в 1917 году титулы…

Первые дни Натали с ужасом ожидала расправы, потому и приказала прислуге вывесить красный флажок. Но в городе не слышно было стрельбы, на второй день разнесся благовест церквей, по улице прошел знакомый еще с детства почтовый служащий с сумкой. О родителях и даже о Вареньке Натали не думала. Она боялась только за себя. Временами ей хотелось оставить дом и уехать куда-нибудь, где ее никто не знает. Но тайные надежды, что все может измениться, обойтись, удерживали ее в Харбине.

В один из таких дней и появился в доме ординарец Свирина. Увидев его, Натали испугалась, но уже через полчаса с окрепшей надеждой вместе с прислугой убирала закрытые на ключ со дня смерти отца комнаты.

Когда Натали возвратилась от Свирина, прислуга доложила, что ее ожидает какой-то господин. В передней у двери сидел мужчина в простом мешковатом костюме. Взглянув на него, Натали вскрикнула и побледнела.

— Есаул Журин! — с ужасом выдохнула она, узнав начальника охраны Кислицына.

— Узнали! — по-волчьи оскалился тот, уставившись на нее своими зеленоватыми глазами.

— Что вам угодно, сударь? — отступая к дверям зала, прошептала она.

Заметив это движение, Журин быстро прошел к двери и плотно прикрыл ее.

— Меня изволили предупредить, что вы собрались на бал с советским подполковником? — с беззвучным смехом спросил есаул. — Мне нужен приют всего на одну ночь.

— Но у меня, сударь… Нет, нет! У меня нельзя вам оставаться! Умоляю, уходите! — молитвенно сложила она руки на груди.

— Куда? — хрипло спросил Журин.

— Куда-нибудь!.. Хотя… к генералу Ермилову! — радостно воскликнула Натали.

— Тише, — прошептал Журин.

«Пожалуй, эта японская кокотка права! — подумал Журин. — Полоумным старцем никто интересоваться не будет».

— Я думаю, мадемуазель Карцева, вы умеете держать язык за зубами, — предупредил есаул.

Натали похолодела от журинской угрозы:

— Да, да, господин Журин!..

* * *

— Ты не собираешься на бал? — входя в кабинет, спросил Рощина адъютант командующего.

Рощин взглянул на часы.

— Придется идти!

— Придется идти! Вы оригинал, майор! Сам пригласил Зину и… придется идти? — иронически заметил капитан. — Она уже в сборе.

— Значит, пригласил? — переспросил Рощин, осматривая себя. — Тогда нужно идти переодеваться!

— Придется вызвать тебя на дуэль! — невесело усмехнулся адъютант. — Второй раз встал на моей дорожке… Хотя вот что! Ты можешь спасти себя! Пригласи Вареньку!

— Она с тобой, донжуан, не пойдет!

— Ты не говори, что приглашаешь для меня. Сперва нас будет четверо, потом все, естественно, двоится. Не будут же они обе за тобой ходить?.. И я тебя не вызываю на дуэль!

— А, может, она еще не согласится?

— Постарайся, чтоб согласилась.

Когда Рощин пришел домой, Варенька сидела в зале за маленьким органчиком и играла вальс «Тоска по родине». Рощин любил музыку. Он неслышно подошел к Вареньке и остановился за ее стулом, но она сейчас же, даже не закончив заключительного аккорда, оставила клавиши и подняла к нему лицо.

— Вы плачете, Варенька? — удивился. Рощин.

Она молча взяла лежавший на органе платок и вытерла глаза.

Покажите мне карточку, — вдруг попросила она.

— Карточку? Какую карточку? — изумился он.

— Ту, где вы с ней у собора… Зачем! Зачем вы это сделали, сударь? Вы хотя и не верите в господа бога, но он накажет вас… Только немножко! — сейчас же вскрикнула она, словно испугавшись своих слов. — Может, даже простит!

Только теперь Рощин понял, о чем говорила Варенька.

— Но, Варенька, я же не знал, что у вас нельзя фотографироваться возле церкви, — по-своему истолковал он ее огорчения. — Я еще хотел и вас пригласить.

Варенька быстро взглянула на него.

— Правда, сударь? Вы не обманываете? — Она взяла его за полы полурасстегнутого кителя и, прижав к нему лицо, неожиданно расплакалась.

Рощин растерянно смотрел на нее. В это время в залу вышел крестный. Старик был испуган, взъерошен.

— Что произошло, сударь? — выкрикнул он, бросив гневный взгляд на Рощина.

Майор молчал.

— Потрудитесь объясниться, господин майор! — снова выкрикнул генерал, притопнув ногой.

— Я, право…

— Господин майор ни в чем не виноват, ваше превосходительство! — отозвалась Варенька. — Просто я глупая… Представила бог знает что и сама не знаю чего расплакалась.

— Гм… гм… Что же вы, сударыня! Так и до греха недалеко. Я же мог бросить перчатку… это ужасно! Приношу вам свои извинения, сударь! — чопорно раскланялся он.

Эта сцена в конце концов рассмешила Рощина, а за ним и Вареньку.

— Вот то-то-о, все вы девки мо-о-лодые, — вдруг фальцетом пропел Ермилов, гладя Вареньку по голове.

— Варенька, идемте на бал? — воспользовавшись наступившим затишьем, предложил Рощин.

— И вы будете со мной? — спросила она, взглянув ему в глаза.

— И я буду с вами, — смутился Рощин от ее вопроса.

— Вы неправду говорите, сударь! — грустно отозвалась Варенька. — Я же говорила вам, что вы не умеете лгать, — жалко улыбнулась она.

Рощину стало совестно за свое намерение и жаль Вареньку.

Я буду с вами, Варенька! — уже искренне заверил он.

Появление Рощина вместе с Варенькой не удивило Зину. Адъютант успел рассказать ей о договоренности с Рощиным, несколько видоизменив их разговор. Он заверил Зину, что Варенька сама напросилась побыть вечер с капитаном.

Еще до торжественного собрания и капитан и Зина заметили, что не только Варенька, но и Рощин не собираются оставлять друг друга. Они увлеченно беседовали. Варенька что-то спрашивала, Анатолий охотно отвечал ей. Иногда вопросы Вареньки были наивны, иногда остры и едки.

— Варенька, кажется, забыла об остальных присутствующих, — первой не выдержала Зина.

— Она и не думает оставлять Анатолия! — с натянутой шуткой подтвердил капитан.

— Зачем же я, сударь, его оставлю? — с неподдельным удивлением отозвалась Варенька. — Мне с ним хорошо.

Зину ее ответ рассердил.

— И ты, Анатолий? — сузив глаза, спросила она.

Рощину все это показалось занятным, и он молча кивнул головой.

— Идемте, Юрий, в зал, — предложила Зина адъютанту.

Рощин удивленно, даже растерянно смотрел им вслед. Он не заметил счастливого взгляда Вареньки, но почувствовал ее легкое пожатие руки.

Рощин знал, что он к награде не представлен. «Видите ли, парткомиссия объявила вам выговор… Если представить вас, может быть неприятность… — словно оправдываясь, заявил ему начальник штаба, вызвав в кабинет. — Но я не хочу, чтобы вы считали виновником меня. Офицер вы хороший, грамотный, дисциплинированный. Возможно, вы обратитесь к члену Военного Совета сами? Я разрешаю… А то понимаете…»

Рощин понимал, но обращаться к кому-либо даже не подумал. И все же сейчас он почувствовал обиду, резкую, неизгладимую. Кое-как, глядя себе под ноги, он досидел торжественную часть и сразу же, взглянув на Вареньку, объявил:

— Я хочу домой, Варенька! Может, вы останетесь?

— Что вы! — испугалась она. Потом, пристально посмотрев на его побледневшее лицо, проговорила: — Не нужно так, Анатолий! Вы же знали? Я поняла все, как только стали зачитывать приказ!

— Знал, Варенька!

— И пошли! Какой вы… хороший! А я злая… злая!

— Перестаньте, Варенька, — проговорил Рощин, поняв, что она вот-вот расплачется.

В фойе их поджидала Зина. Она была обеспокоена и рассержена.

— Анатолий, почему же ты не сказал мне тогда? — спросила она.

— Ну и что из того было бы? — вдруг почувствовал Рощин раздражение.

— Ну… как что? Я бы…

— Отстаньте, не нужно! — не удержался Анатолий. — Подачки мне не нужны…

— Можно поздравить, майор? — прервал их беседу Свирин.

— Не с чем, товарищ подполковник! — все больше сердился Рощин.

— Как не с чем? Постой, ты серьезно?

Не сказав больше ни слова, Свирин быстро направился к дверям зала. Столкнувшись с командующим, он что-то энергично начал ему доказывать. Савельев взглянул на члена Военного Совета. Тот пожал плечами и подозвал начальника штаба артиллерии…

Тем — временем к Вареньке приблизилась дама в ослепительном платье и с приторной улыбкой что-то сказала ей. От неожиданности Варенька вздрогнула и испуганно глянула по сторонам, словно ища защиты.

— Натали! — воскликнула она. — Как ты попала сюда?

— Что ж ты испугалась, глупенькая! — продолжая улыбаться, тихо проговорила Натали. — Ты с этим майором приехала? О-о, импозантный! Только что-то сердит! Познакомь нас, — и, приблизившись к Вареньке вплотную, предупредила: — К себе никого не приглашай. К вам пожаловал один знакомый, Которого никто не должен видеть.

Варенька заметно побледнела и растерянным взглядом смотрела на сестру.

Дома парадная дверь оказалась открытой. Варенька испуганно попятилась назад.

— Что такое? — обеспокоился Рощин и вошел в дом первым. По лестнице быстро сбегал вниз какой-то мужчина. Когда он поравнялся с Рощиным, их взгляды на секунду встретились. «Где же я видел его? — вспыхнула в голове Рощина тревожная мысль. — Эти раскосые глаза… Морячок!» — вдруг вспомнил он свою встречу с ним в Спасске.

Рощин быстро обернулся. Присев, словно собираясь прыгнуть, Журин пристально следил за ним. На его черном от полусвета лице застыла гримаса испуга. Рощин шагнул к есаулу, тот выхватил пистолет и вскинул на майора, на него сейчас же бросилась Варенька:

— Не смей! Не смей!

Раздался выстрел, и в то же время Рощин ударил есаула в подбородок. Лязгнув зубами, Журин отлетел к дверям. Варенька медленно осела на пол.

Вырвав у есаула пистолет, Рощин придавил его распластанное тело к полу ногой. Голубое, как летняя ночь, длинное платье Вареньки быстро бурело на груди. Держа есаула на прицеле, Рощин медленно отступал к ней. На лестнице послышались шаркающие шаги стариков.

— Скорее! — крикнул Рощин. — Как же быть? Вы сможете дойти до штаба? — Но мысль, что пока старики доплетутся до штаба, может умереть Варенька, заставила Рощина изменить первоначальное намерение: — А, черт!.. Сможете хотя охранять его?.. Стреляйте без предупреждения при первой же попытке встать! — предупредил Рощин, передавая пистолет генералу.

— Я его супостата!.. — вдруг взвизгнул старик. — Вяжи его, Корней!

— Я вызову машину и караул! — крикнул Рощин уже с порога.

Когда Рощин вернулся с двумя офицерами спецслужбы и солдатами, Ермилов валялся с простреленной головой, его денщик тихо стонал в углу, Варенька лежала на том же месте и в той же позе.

— Рощин присел около нее и принялся прощупывать пульс.

— Который из них шпион, майор? — услышал он голос подполковника…

— Бежал! — отозвался Рощин, поднимая Вареньку на руки. — Эти один — хозяин дома, второй — его слуга.

— Да-а! — протяжно выдохнул подполковник. — Эта жива? И то ладно… Во всяком случае, майор, я направляю с тобой своего офицера, — добавил он, преграждая Рощину дорогу у дверей. — И в госпитале на всякий случай обеспечься заключением, что не пьян… Сурков, с майором! Гаврюхин, осмотреть дом и усадьбу!.. Из госпиталя, майор, сюда, ко мне!

Рощин понял, что не сумел толком рассказать подполковнику о встрече с Журиным.

4

Крепкий организм Бурлова пересилил недуг и, как только прошла тяжелая полоса, отделяющая жизнь от смерти, появилась потребность действия. Его беспокойная натура не терпела праздности. Еще ощущая в голове туман слабости, он вставал, придерживаясь за спинки, прыгал между коек и подсаживался к больным. Не обижался на отчужденный первый разговор, не сердился на случавшуюся ругань. Знал: тяжело человеку! Вместе с другими радовался сердечным ответам из дома, делился вестями с далеких полей Маньчжурии.

Вместе с ним радовалась и Клавдия, замечая, что болезнь изменила Бурлова. В дивизионе был степенный, задумчивый, озабоченный. Теперь же — шумливый, озорной, веселый. Вот и сейчас, присев на подоконник, по-мальчишески горячо спорил с рослым мрачным лейтенантом.

— Ерунду, друг, говоришь! Да мы такие горизонты развернем…

— Со своими культяпками? — огрызнулся лейтенант.

— Это не культяпки, — рассмеялся Бурлов. — Это, остаток предмета роскоши! По-скромному и на одной можно. В сущности у меня в активе потерянной ноги не так уж много ценного. За тридцать лет отмерял ею миллионов семьдесят шагов, износил десятка полтора-два ботинок и сапог, мальчишкой пинал футбол и даже забил, кажется, с десяток голов… Вот и все! Все это, без футбольных голов, я превосходно мог бы сделать и на протезе!

Клавдия слышала за его шутливыми словами что-то задушевное, успокоительное и для него, и для других. «Если бы мог, себя по частям раздал», — думала, глядя сейчас в хитроватые, со смешинкой глаза Бурлова.

— Гнев, друг, хорошая штука! — уже по-дружески заговорил он. — Значит, не дашь себя в обиду, не будешь искать одноногой дорожки, но плохо, если он переходит в злобу. Во вчерашней «Правде» опубликовало решение секретариата ВЦСПС о трудовом устройстве инвалидов Отечественной войны… Слово-то какое противное! Инвалид! Принеси-ка, Клава, вчерашнюю газету, — попросил Бурлов.

— Сейчас, Федор Ильич! — даже прыгнула от удовольствия Огурцова и, зардевшись, вышла из палаты.

Через несколько минут Клавдия бомбой влетела в комнату.

— Федор Ильич! — выпалила она воплем освобожденной невольницы, потрясая газетой. — Наши!.. И вы, и Петя, и еще…

— Где? Кто! — спросил Бурлов, вставая с койки. Но сейчас же болезненно передернулся и беспомощно осел на пол.

— Федор Ильич! — бросилась к нему Клавдия… — Ой, Федор Ильич! Что я наделала? Простите меня!..

Огурцова подняла отяжелевшего Бурлова и помогла ему добраться до койки.

— Ничего, ничего, Клава! — неловко твердил Федор Ильич, потирая ушибленный локоть. — Давай-ка! Что там? — добавил он.

— Вас орденом Ленина наградили, вот что! — ответила Клавдия.

— Ну? Перестарались! А Петра? — спросил Бурлов, не пряча своей радости.

— Петя — Герой! Вот, вот, читайте!

— Ох, мать моя!.. «За образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с японскими империалистами и проявленные при этом отвагу и геройство присвоить звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали „Золотая Звезда“ полковнику… генералу… старшине Петру Даниловичу Варову!» Крепко!..

— А вот, вот!.. Орденом Ленина — Федора Ильича Бурлова…

— Подожди, подожди, Клава!.. «За умелое и мужественное руководство боевыми операциями и за достигнутые в результате этих операций успехи в боях с японскими империалистами наградить: орденом Суворова первой степени генерал-полковника Савельева Георгия Владимировича… орденом Кутузова — Смолянинова…» Знай Отдельную Приморскую!..

— От радости и то все ваши горизонты рухнули! — едко заметил лейтенант. — Здесь, хотя, санитарка подобрала…

— Ничего, лейтенант! — невозмутимо отозвался Бурлов. — Страшно не упасть, не подняться! Вот слушай! — предложил Бурлов, доставая розовый самодельный конверт. — Вот…

«Выздоравливайте спокойно, знайте, что тысячи ваших друзей сочтут за большую честь встретить вас и назвать своим другом. Вы заслужили всеобщую любовь, и наши девушки с комсомольской искренностью откроют вам свое сердце».

— Да-да, откроют!.. У которой, как вы говорите, остатки прежней роскоши остались! Ты у сестры спроси! В другом месте ей нужен не только с наградой, а поздоровее…

— Замолчи, мальчишка! — вдруг выкрикнул из угла всегда молчавший пожилой подполковник.

— Как вы можете так! — дрогнувшим голосом, с обидой прошептала Клавдия. — Его кто угодно полюбит! А вас… А вы… хоть будете трижды здоровее…

Клавдия выбежала из палаты.

— Не хорошо, товарищ, получилось! — проговорил Бурлов. — Надо мной ты можешь скулить сколько угодно. За что же человека оскорбил? Придет, попроси извинение! — уже твердо заключил Федор Ильич. — А письмо знаешь от кого? От комсомольцев целого района! Не только юношеская пылкость! Десяток деловых предложений: приезжай, как домой!..

Но радость Федора Ильича была омрачена письмом от Рощина. В нем Анатолий писал о смерти лейтенанта Новожилова, о безвестной кончине Любимова, трагической гибели полковника Орехова. — «У меня дела, мой политрук, кажется, плохи!» — заключил он. Из этого Бурлов понял, что Анатолию Андреевичу очень тяжело… «Да, его даже нет в списках награжденных. Почему бы это?»

* * *

Этот день казался Клавдии праздничным. Пожалуй, первый раз ее так взволновала чужая радость. И это новое, невесть где и когда зародившееся чувство наполняло ее ликованием. Она несколько раз забегала в палату к Федору Ильичу, чтобы сообщить, что передавали по радио, объявить, сколько в госпитале оказалось всего награжденных, передать распоряжение начальника госпиталя провести торжественное чествование их. Стоило ей уйти из палаты, как ее снова влекло туда.

Уже вечером, когда Клавдия одна сидела в амбулатории, в дверь кто-то тихо постучал.

— Разрешите, сестра?

«Опять этот… злющий!» — недовольно подумала Огурцова, узнав по голосу лейтенанта из палаты Бурлова.

— Вы простите меня, сестра, — грубовато заговорил он.

— Что вы? Что вы, товарищ лейтенант! — даже испугалась Клавдия. — Мы затем и здесь…

— Нет, Клава! Я виноват перед вами.

— Я тоже виновата…

— Нет! — снова возразил лейтенант. — Вы хороший человек и… славная девушка. А я вот… Невеста у меня была… Написал, что без ноги, видать, отреклась, — криво усмехнулся он. — Ни слова в ответ… И то сказать… — махнул он рукой и поспешно вышел.

Клавдии стало жаль его. «С горя и сердится на всех, — подумала она. — Что ж что без ноги?..»

— А я думала, что Федор Ильич наговорил им про меня, — вдруг вспыхнула она румянцем.

Уже давно кончилось ее дежурство, но уходить домой не хотелось.

Когда Клавдия вышла из корпуса, в парке слышались голоса прогуливающихся перед сном выздоравливающих. «Может, и Федор Ильич там?» — подумала Клавдия и направилась в парк.

Бурлова она увидела на скамейке под освещенным окном палаты.

— Вы почему уединились, больной? — спросила Клавдия.

— A-а, Клава! — отозвался он. — Устал немного…

— Не обманывайте, Федор Ильич, — обиженно проговорила Клавдия. — Я же вижу.

— Письмо получил от родственников, о дочурке пишут. Вот и заскучал, — признался Бурлов. — Большая уже, через год в школу пойдет: скучает все больше! Полгода не виделись.

— Знаете что, Федор Ильич? У меня через несколько дней отпуск будет, давайте я поеду и привезу ее, — вдруг объявила Клавдия. — Потом отвезу.

Бурлов долго смотрел на нее, потом улыбнулся.

— И все-то ты выдумала, Клава. Никакого отпуска никто тебе сейчас не даст! — проговорил он.

— А я попрошусь… — смутилась Клавдия. — Для этого начальник отпустит, он хороший, добрый.

— Подумаю, Клава. Молодец ты.

— А чего думать? — приободрилась Клавдия. — Завтра я поговорю…

— Не нужно пока, Клава. Вы домой?

Клавдия обиделась и промолчала.

5

Для Рощина эти дни были, пожалуй, самые тяжелые. Несколько раз ему пришлось докладывать о встрече с Журиным в Спасске, описывать его приметы, рассказывать о последнем столкновении — словом, делать все то, что называется давать показания. Он добросовестно припоминал все мелочи, и чем больше их было, тем они оказывались противоречивей. Вокруг Журина замкнулся таинственный круг. Кроме есаула, в нем блудил и Рощин. Денщик Ермилова умер в ту же ночь, Варенька не приходила в сознание. Не было и Любимова, которого Рощину в силу необходимости пришлось назвать. Как-то вдруг приобрели значимость ранее не замечаемые мелочи: почему он не переселился в гостиницу, причина Варенькиных слез в ресторане, ранний уход с бала и его странное поведение с Зиной и Варенькой. В штабе некоторые офицеры бросали вслед загадочные взгляды. Это уже начинало раздражать Рощина.

В этот день, когда Рощин собирался описать свои злоключения Бурлову, его вызвал генерал Смолянинов. Виктор Борисович редко беспокоил офицеров, находя время встречаться с ними в обыденной обстановке. Личные же беседы вызывались всегда крайней служебной или другой необходимостью. Рощин являлся к нему по вызову легко и охотно. Сегодня же чувствовал себя далеко не так.

— Присаживайтесь, товарищ Рощин, — проговорил Смолянинов, придвигая к небольшому круглому столику кресла. — Туговато? — неожиданно спросил он.

— Туговато, товарищ генерал! — глухо признался Рощин.

— Не узнавали, каково состояние этой девушки?

— Пока без сознания… Спецотдел интересуется ежедневно, — словно оправдываясь, добавил он.

— А вы не интересовались?

— Не до этого было, товарищ генерал.

— Это плохо! — неожиданно для Рощина заключил Смолянинов. — Она не пожалела себя… Девушка вся на виду. Может, до этого она казалась… Даже не казалась, а возможно, была иная! Но где-то у нее прятался, жил этот большой души человек! А следствия без причины не бывает! Если душа гнилая, в ней никогда не вспыхнет даже мгновенный пламень… Вы знаете, кто был ее отец?

— Служащий атамана Кислицына и японской военной миссий, — не совсем уверенно ответил Рощин.

— Начальник штаба белогвардейского шпионского центра, в прошлом начальник особой семеновской монгольской сотни, — уточнил Смолянинов. — Волк! На нем кровь десятков тысяч наших людей… Вот с этой колокольни и оцените поступок его дочери…

Рощина это известие поразило. В его сознании образ Вареньки раздвоился: мягкая, открытая крестница Ермилова, бездумно закрывшая его собою и богобоязненная дочь палача, апологета японской агентуры, кровавые следы которого опоясали границу.

— К этому вопросу придется возвращаться в кругу офицеров, — после паузы заключил Виктор Борисович. — Сейчас мне хочется слышать от вас историю Лишучженьского случая и этой истории. Только не докладывайте, а рассказывайте: свои раздумья, чувства. Попробуем разобраться вместе, коль зашло так далеко, что вас лишили и заслуженной награды.

И Рощин рассказал о встречи с полковником Мурманским в артполку, о своих думах на мосту в Лишучжене, о Журине и Вареньке. Рассказал так, как рассказал бы отцу или другу.

— Почему же вы не доложили о первой встрече с полковником Мурманским парткомиссии? — спросил Смолянинов, когда Рощин умолк.

— А какое имел отношение к делу этот случай? — отозвался майор.

— Вы же больше из-за этого и получили взыскание! — воскликнул Виктор Борисович. — Обстановка не позволяла вызывать вас вторично в парткомиссию, а полковник все обвинения построил на том случае, что вы его арестовали в отместку за полк. Вольно или невольно, но вы, выходит, скрыли это от коммунистов… Да-а… Вы вообще скуповаты на слова, — усмехнулся член Военного Совета. — Когда вы были под Муданьцзяном в Сорок шестой дивизии, доложили о начальнике связи, о Свирине и его начальнике штаба, о себе промолчали.

— Что о себе? — удивился Рощин.

— Вы же переправили противотанковую группу?

— Меня попросил подполковник Свирин… Потом я для этого и был послан…

Смолянинов долго молчал.

— Сделаем так, — заключил он. — Передайте парторгу штаба артиллерии, чтобы завтра назначил партсобрание. Доложите о Лишучжене коммунистам, чтобы не были в заблуждении. С начальником спецслужбы я поговорю о случае с Журиным сам…

Члену Военного Совета так и не пришлось выполнить свои обещания. Не успел Рощин выйти от Смолянинова, как дежурный по штабу передал ему просьбу начальника спецчасти зайти в отдел.

— Какая там просьба! — недовольно отозвался Рощин.

— Просил, даже сказал: в свободное время, — заверил дежурный.

Такой оборот несколько удивил майора.

— Ко времени! — довольно проговорил сопровождавший Рощина в больницу шофер, когда он зашел в спецслужбу. — Проходите к подполковнику.

Рощин узнал Журина с первого взгляда.

— Он — «морячок»! — обрадовался майор.

Есаул, казалось, не обратил на эти слова никакого внимания. Мельком взглянув на Рощина, он по-прежнему спокойно обратился к подполковнику.

— Не был я в Харбине в это время, — проговорил он, удивленно разводя руками. — Это какое-то недоразумение.

— И оружие это не ваше? — подполковник подал пистолет.

— У меня никогда его не было!

— И этого майора не знаете?

— Майора? — повернулся Журин к Рощину. — А откуда мне его знать?

— Есаул Журин! — вставая, проговорил подполковник. Было заметно, как Журин вздрогнул, в глазах вспыхнула злоба. — Кончайте комедию.

* * *

На собрание пришли не только коммунисты штаба артиллерии армии, но почти всего армейского управления. Присутствовали на нем Савельев, Смолянинов и начальник политотдела армии. К своему удивлению Рощин увидел полковника Мурманского. «Генерал Смолянинов, очевидно, вызвал, — подумал майор. — Это хорошо! Оба здесь». Перед самым началом партийного собрания появился Свирин вместе с начальником политотдела дивизии.

— Товарищи коммунисты! — неожиданно заговорил Смолянинов. — Разрешите доложить последнее сообщение Советского Информбюро. С 9 августа по 9 сентября нашим войскам сдалось в плен сто сорок восемь генералов, пятьсот девяносто четыре тысячи японских солдат и офицеров. Из них двадцать тысяч раненых. Убито, по предварительным данным, свыше восьмидесяти тысяч. Наши потери составляют: убитыми восемь тысяч двести девятнадцать человек, ранеными двадцать две тысячи двести шестьдесят четыре человека, — Виктор Борисович выдержал паузу, словно призывая к вниманию, и заключил торжественно. — Вечная память героям, павшим за независимость нашей Родины!

Наступило длительное всеобщее молчание.

Собрание началось с доклада начальника политотдела армии о задачах коммунистов в новых условиях. Эти задачи и действительно оказались несколько неожиданными. В ближайшее время предстояло провести демобилизацию первой очереди личного состава и подготовить войска к выводу из Маньчжурии.

— Это и заслуживает партийного внимания! — заключил начальник политотдела. — Есть основания, товарищи коммунисты, не слишком полагаться на войска Чан Кай-ши! Еще 23 августа его представитель передал командующему южной группой японских войск Окамура два «дополнительных условия» капитуляции: сохранять оружие и передавать его только гоминдановским войскам и продолжать эффективную борьбу с коммунистическими войсками.

Рощин только напряжением воли заставлял себя прислушиваться к словам начальника политотдела. Мешали беспорядочно теснившиеся мысли. Несколько раз он встречался взглядом с Мурманским. Полковник добродушно посмеивался и ободряюще подмигивал ему. «Зачем он это делает? — сердился Рощин. — Как там Варенька?» — неожиданно вспомнил он и сам удивился этому. До этого Варенька вспоминалась только тогда, когда он возвращался в опустевший дом, где его ожидал обессиленный старостью Капрал. В умных слезящихся глазах пса на миг появлялась радость. Он с трудом поднимался и шел за Рощиным. Около койки ложился и, не мигая смотрел на Анатолия, точно хотел что-то спросить. Становилось грустно, и тогда вспоминались скользнувшие в его жизни люди этого дома: Варенька, генерал, денщик. «Какая она славная, простая, доверчивая». Его сумбурные мысли прервал голос Смолянинова.

— Я не собираюсь делать доклад или читать лекцию, хотя председательствующий и назвал меня докладчиком. На мой взгляд, есть необходимость просто поговорить о моральном облике нашего советского офицера, офицера армии-победительницы. Некоторые думают удивить Харбин заломленной фуражкой, откупом ресторана. Что в этом нового, отличительного, советского?.. Более ранние эксцессы: случай с майором Рощиным и заместителем командира Двести тринадцатой артиллерийской бригады, сбросившего трактором с дороги автомашину и попытавшегося хлыстом проложить путь своим пушкам. Возможно, и была чем-то вызвана эта необходимость, но она не должна была приобретать дикой формы. Уместно будет напомнить изречение древнекитайского философа Кун Цзы или Конфуция: мужество, если выходит из должных пределов, становится дикостью…

Выступившие после генерала коммунисты, горячо говорили о чести советского офицера, но обошли Рощина молчанием. Это тяготило Анатолия, и он не стал выжидать.

— Я не думаю оправдывать лишучженьский поступок и доказывать свою правоту, — спокойно заговорил он под пристальным взглядом товарищей. — Оскорбление не достойно офицера, а тем более коммуниста. Это не проступок, а подлость, так как ни старший, ни младший по званию не могут ответить тебе тем же. Но оскорбление вызывается желанием унизить человека, причинить ему моральный ущерб… У меня этого желания не было…

Рощин рассказал историю с полковником Мурманским, подробно до мелочей и почувствовал облегчение.

— Ну, а если бы полковник все же не подчинился? — с интересом спросил генерал Савельев, когда Рощин умолк.

— Он не мог не подчиниться, — убежденно ответил Рощин.

По залу прокатился легкий смешок.

— Вот как! — с заметной иронией проговорил командарм. — Все же допустим такое ослушание. Что же, вы применили б оружие?

— Нет! — возразил Рощин. — Но принуждение применил бы. У меня, товарищ, генерал, не было другого выхода! — вдруг горячо воскликнул он. — Или я должен был подчиниться, возможно, не выполнить в срок задания, сделать в глазах офицеров авторитет штаба армии сомнительным или… в нарушение устава, в ущерб офицерской этике подчинить его себе…

Подполковник Свирин говорил скупо, но резко.

— Рощина знаю пятый год. На моих глазах возмужал, стал настоящим офицером и коммунистом. И… я ему верю! Человек, решившийся на верную смерть не по приказу, а в силу необходимости, во имя жизни бойцов, в любом случае не мог иметь эгоистических намерений. Когда его лодчонку на середине Муданьцзяна ковырнуло снарядом, добрый десяток красноармейцев не раздумывая бросились в воду. Знаете, что они заявили возвратившему их взводному? «Человек из-за нас пошел в огонь, а мы будем любоваться его смертью?» И теперь я этим бойцам скажу, что этот майор лишен награды… Да и не много ли? Выговор, лишение награды по представлениям комдива Восемьдесят шестой дивизии и моему, наконец, лишению награды за весь боевой путь маньчжурской операции. Мы, коммунисты, не можем обойти этого. Мы должны сказать или Рощину, если его поступок считаем недостойным, сними-ка, товарищ, погоны! Или… кому следует: отдайте офицеру должное за его ратный труд! Я с чистой совестью и спокойной душой за второе!.. И последнее. Здесь партийное собрание, и мы — коммунисты, а не начальники и подчиненные. — Свирин побурел и повернулся к Мурманскому: — Уходите, товарищ полковник, из армии! Уходите! Мы признаем ваши заслуги, ценим их, но благоговеть перед ними не будем! — густые хлопки заставили подполковника на минуту умолкнуть. — Ваша мания заслуженности и величия переходит от вреда людям к вреду делу.

— Факты, факты! — выкрикнул Мурманский.

— Их сколько угодно! — отозвался Свирин. — Случай с дивизией, случай в артполку Рощина, инцидент на мосту…

— Болтун! — рассердился полковник. — Я тебя воспитал!

— От вашего воспитания, товарищ полковник, я чуть не потерял вместе с вами уважение людей, полк, веру в себя! Вы во всем видите только свое я, свои заслуги! Но жизнь движется не заслугами. Вот он! Оскорбивший, как вам кажется, вас майор идет вам на смену! Не во имя мании величия, а во имя большого общего дела! — подполковник умолк и обвел собрание смущенным взглядом: — Прошу извинить! Возможно, резко, неэтично, но… считаю по-партийному!

С Рощина сняли партийное взыскание, и партийная организация представила командованию армии ходатайство о его награждении. Мурманский на второй день убыл в резерв фронта с предписанием генерала Савельева о его непригодности для службы в армии…

* * *

На город надвигался вечер. Притихшая зелень излучала свежесть и чуть уловимый запах осени. Погружающиеся в ранние сумерки улицы были шумны от кагала лотошников, торговцев сомнительными на вид сладостями, зеленью, безделушками, попугайчиками. Где-то надсадно выкрикивал лудильщик. Покрывая гам, громкоговорители вещали, что митрополит Харбинский, и Маньчжурский Милетий, архиепископ Хайларский Дмитрий и епископ Цицикарский Ювеналий, вознесшие хвалу «доблестной Красной Армии» и пожертвовавшие двадцать тысяч рублей детям и семьям «воинов-богатырей», удостоились ответа государственного Комитета Обороны.

На углу Китайской и Биржевой Рощин увидел цветочницу. Бледное и озабоченное лицо девушки говорило о нужде. Поглядывая по сторонам, она пела приятным, но тихим и грустным голосом.

— Купите… товарищ майор! — заметив Рощина, умоляюще проговорила она, стремясь наградить его очаровательной улыбкой. — Мы так любим цветы! — уже заученно пропела она.

Рощину сейчас же вспомнилась Варенька, букеты на его столе, радость в ее глазах.

— Давайте! — протянул Рощин руку к ее корзиночке.

— Что давайте? — испугалась цветочница.

— Цветы… Все, все с корзиночкой! Сколько стоит?

В глазах цветочницы вспыхнула радость.

* * *

— У-у! Как пышно! — проговорила военфельдшер, обратив внимание на корзину. — Только поздно, товарищ майор.

— Возможно, тогда эту грядку передадите? — чувствуя неловкость, с надеждой взглянул на нее Рощин.

— Кому она предназначена? У нас три красавицы: две наших и одна эмигрантка.

— Эмигрантке! — объявил Рощин.

— Вот как!.. Простите, товарищ майор, ваше имя и фамилия?

— Рощин… Анатолий Рощин!

— Одевайте халат! — вдруг скомандовала военфельдшер. — Придется сделать исключение… Что же вы, медведь этакий! — уже с лукавством проговорила она. — Не уберегли такую девушку, а теперь и глаз не показываете? Я хотела уже звонить вашему начальнику, Она уже в бреду все свои чувства выложила. Первое, что спросила, очнувшись: «Что с господином майором?.. Вы не обманываете меня, сударыня?» — скопировала она Вареньку.

— Простите… Мне бы нужно сообщить в штаб дежурному, где я нахожусь, — промямлил он, поглядывая на дверь.

— Я сама сообщу, идемте! Только уговор: я и сестра говорили ей, что вы приходите ежедневно, но главврач не разрешает пока свидания. И она ничего не знает об убийстве старика.

Варенька лежала на спине. Ее бледное лицо трудно различалось на подушке. Скорее оно угадывалось по пышным разбросанным волосам и большим кругам глаз.

— Сегодня, сударыня, главврач сделал вам поблажку! — объявила военфельдшер, задерживая на мгновение Рощина за дверью.

Варенька чуть слышно вскрикнула.

— Лежите спокойно или я его удалю! — даже испугалась фельдшер.

Варенька закрыла глаза. По щекам двумя ручейками поползли слезы.

— Здравствуйте, Варенька! — тихо проговорил Рощин, присаживаясь на поданный табурет и ставя на пол корзину.

Варенька молча качнула головой, закусив слегка нижнюю губу. Потом открыла глаза и посмотрела на Рощина.

— Это… вы, сударь? — чуть слышно спросила она. — Какой вы добрый! Меня все время обманывали, что вы приходите каждый день… Я думала с вами несчастье…

— Почему обманывали! — воскликнул Рощин, но тут же поняв, что ему не соврать, виновато признался: — Я не приходил, Варенька!

— А почему не приходит крестный?

— К вам главврач не разрешает. Потом, крестному плохо… Не плохо, а… — и Рощин совсем запутался.

— Я вам говорила, сударь, что вы не умеете лгать, — слабо улыбнулась Варенька. — Я не стану вас мучить расспросами о крестном, раз вы не желаете отвечать… Это вы мне принесли цветы?

— Вам, Варенька! — обрадовался Рощин, поднимая корзину с пола. — Вот смотрите, какие яркие!

— А это не наши цветы! Вы купили их?

— Да… И знаете, что пела цветочница?

Придите на цветы взглянуть,

Всего одна минута!

Приколет розу вам на грудь

Цветочница Анюта…

— И она напомнила вам обо мне?

— Нет, Варенька! Я вас не забывал, но мне было эти дни плохо, и я не мог прийти, — пояснил он.

— Из-за меня, сударь?

— Нет!.. Не называйте меня сударь, — попросил Рощин.

— Анатолий?

Рощин молча подтвердил головой.

От волнения и слабости Варенька непроизвольно втачала дремать. Лицо ее было спокойно, на воспаленных губах замерла улыбка. Но при малейшем движении Рощина она испуганно расширяла глаза, и в них вставала мольба не уходить.

Неожиданно за дверью послышались возбужденные голоса. Они приближались к палате.

— Перестаньте вы со своими санитарными нежностями! — узнал он голос адъютанта командующего. — Он нужен немедленно! Это приказ, а не игра! Где он? «Возможно меня?» — подумал Рощин и выглянул в коридор.

— Майор Рощин! — воскликнул адъютант. — Сейчас звонил командующий, приказал тебе взять две батареи артиллерийской бригады полковника Головко, взвод разведчиков армейского дивизиона и к утру с этими силами быть на станции Пинфань… Черт его знает, что там случилось? Может, японцы…

— Хорошо, хорошо! Иди! Сейчас буду! — почти вытолкал его Рощин из палаты.

Варенька испуганно смотрела на него.

— Это опасно, Анатолий? — спросила она.

— Нет, Варенька! Серьезного ничего не может быть! Может, где два-три японца уцелело…

— Зачем же столько войск?

— Просто… Ничего неизвестно.

— Вот видите! Идите! Вас ждут!

— Прощайте, Варенька!

— Не нужно так, сударь! — в ужасе воскликнула Варенька. — Скажите сию же минуту: «До свидания!»

— До свидания, Варенька! — тихо выполнил ее просьбу Рощин.

Но она продолжала смотреть на него с немым укором.

— Анатолий!.. Поцелуйте меня! — прошептала она. — Может, бог меня наказывает, и это будет все!..

* * *

В конце октября войскам был отдан приказ о возвращении на Родину. Советское правительство стремилось предоставить Китаю возможность, самостоятельно разобраться в своих внутренних делах. В это время генералиссимус Чан Кай-ши приказал частям Двадцать четвертой армейской группы спешно и скрытно выдвинуться к стратегическим важным пунктам, оставляемым советскими войсками. Уже в ночь на 12 октября в двадцати километрах от Харбина, на станции Пинфань появился смешанный полуторатысячный отряд генералиссимуса Чан Кай-ши. В его походном охранении шло три сотни японо-маньчжурских неразоруженных военнопленных, в задачу которых входило «ликвидировать сопротивление коммунистических войск Китая».

Вымещая горечь поражения, японцы за шесть суток марша добросовестно расстреляли до полутысячи китайцев и с такой же страстностью обстреляли стоявший на станции Пинфань Второй батальон свиринского полка.

Рощин со своими подразделениями выехал в полночь. Толком он так ничего и не понял. Дежурный по штабу мало что добавил к словам адъютанта. Он пояснил только, что майору приказано к утру сосредоточиться на южной окраине Пинфань в районе развалин и поступить в распоряжение подполковника Свирина. Это еще больше встревожило Рощина.

«Такого рубаку зря не пошлют», — думал майор.

Времени было достаточно, и Рощин вел колонну на пониженной скорости. На последних километрах он выдвинул в передовой разъезд автомашину с отделением автоматчиков и одно орудие с прислугой.

Уже под станцией его автоколонна догнала какое-то стрелковое подразделение.

— Какой части? — приостановив машину, спросил. Рощин какого-то капитана…

— Подполковника Свирина! — отозвался тот.

— Где подполковник?

— Уже в Пинфане! Еще с вечера выехал.

Свирина майор нашел около полицейского управления. Подполковник сидел на низком грязном крыльце и нетерпеливо хлестал длинной хворостиной себя по голенищу. Рядом стоял и командир батальона, два полицейских чина и ординарец подполковника.

— Какой черт фары пялит? — казалось, не выкрикнул, взревел Свирин.

И сейчас же сухо треснуло лобовое стекло, где-то рядом зыкнула пуля и зло грызнула кабину. Шофер мигом выключил свет и вильнул в сторону.

А-а, это ты! — узнал подполковник Рощина. — Здесь, брат, такая кутерьма! — заметив немой вопрос майора, добавил: — Какая-то сволочь — троих бойцов угробила и шестерых ранила.

— Товарищ подполковник! — взмолился комбат.

Но Свирин был на грани утраты своего постоянства. Свирепо взглянув на командира батальона, цыкнул:

— Замолчите! Объяснением людей не воскресишь… В бою — и слова не сказал бы, а по станциям терять… Да и что ты объяснишь? Не знал? Не предполагал? Тьфу! Толку с этого?

— Подождите ругаться, — с обычным спокойствием остановил Рощин. — Дальше что?

— От местных жителей узнал, что подошла какая-то часть Чан Кай-ши… Союзник!.. Послал мэра города и начальника полицейского управления, чтобы пригласили представителя командования. Через час возвратились: отряд Ли Чин-цы подошел, чтобы занять Харбин. Мне, дьявол с ними, кто подошел! Представителя и виновников подавай! Отправил вторично… Уже три часа прошло — нет!

— Ну, а налетчики сбежали? — удивился Анатолий Андреевич.

— В том-то и дело, что нет! Засели за железнодорожной насыпью в развалинах, десяток дотов уцелевших заняли… Кто, говорит, японцы, кто — маньчжуры. И палят мерзавцы!..

— Значит, палят, говоришь, по твоим солдатам? — грубо проговорил Рощин, рассматривая Свирина как какую-то невидаль.

«Что с ним случилось? Злость и вялость», — подумал он про себя.

Но Свирин просто растерялся. Месяцем раньше он, не задумываясь, повел бы взвод на эти укрепления и взял бы их. Но теперь… Война осталась позади. Половина его полка подлежит демобилизации. Еще вчера провожали с цветами. Кому же потребовалась кровь сегодня? Жечь его огнем? Уговаривать? Выяснять? Убийство из-за угла должно быть наказано! Но это чужая земля.

От слов Рощина подполковник вздрогнул и быстро затер лоб грубой ладонью.

— Что делать? Что делать, скажи? — простонал он. — Я же их за полчаса могу искрошить в лапшу! Потому и попросил начштарма прислать тебя…

Свирин умолял.

— Федорчук! — окликнул Рощин. — С разведчиками к железнодорожной насыпи! Установить, откуда ведут огонь!

Подозвав командиров батарей, приказал развернуть орудия прямо на дороге.

— Ты что хочешь делать? — удивился Свирин.

— Агитировать на мир! — бросил Рощин, следя за артиллеристами. — Где этот Чин Лин-ця, или как ты его называл?

— Вон, за той сопкой… Да ты что задумал? Мир подписан!

— Мир? Не мир, а капитуляция! Наших людей бьют на занятой нами территории! — уже зло выкрикнул Рощин. — Слышите!..

За насыпью раздалась частая стрельба, глухо закашляли доты.

— Первая батарея по развалинам и дотам беглым! Вторая две очереди по вершине сопки впереди!

— А если там китайцы?

— Бандиты!.. Сам отвечать буду…

— Не то, майор! — вскрикнул подполковник. — Под расстрел с тобой пойду…

— Огонь! — подал команду Рощин.

В ночи прокатился рев, на развалинах и вершине сопки брызнул огонь. Ночь притихла, отголоски гула прокатились облегченным вздохом…

Рощин вышел на железнодорожную насыпь. Развалины молчали. Где-то впереди решал тактические задачи Федорчук: «Дуй, дуй связку прямо в амбразуру!» — «Майор будет ругать!» — «Дуй, кажу! Вин сам бы так зробыв… сделав?»

«Зачем он туда полез?» — недовольно подумал майор. Позади, от полицейского управления донесся топот. Рощин оглянулся: к Свирину подбегало трое мужчин. «Мэр, полицейский и долгожданный представитель Чан Кай-ши», — догадался майор.

* * *

Утро. Позднее солнце растопило тяжелый туман, высушило густую росу.

Рощин и Федорчук сидели на насыпи. Майор задумчиво смотрел на развалины, старшина неловко и виновато поглядывал на него. Гимнастерка на Денисовиче была мокрая.

— А где Земцов?

Фью-ю! — присвистнул старшина. — Сопровождает военных пленных японцев. Под его командой один майор, три лейтенанта, один поручик и восемьдесят шесть солдат. Земцов попэр в командующие!

— Вон как! Еще кто?

— Восемь человек из нашего дивизиона.

В это время к ним подошел сконфуженный Свирин, Присев около Рощина, он долго молчал.

— Поверишь, растерялся, — скучно проговорил он. — Как теперь?

— Договорились! Побежал в отряд. Сейчас разоружают японцев…

— Сагитировал, значит? — констатировал Рощин, Они переглянулись и рассмеялись.

Глава девятая

1

Шестнадцатая мулинская команда — две тысячи военнопленных дивизии «Каменное сердце» с полусотней автомашин японского производства и двумя походными кухнями — под вечер вышла в Сабурово и погрузилась в эшелон. Она направлялась в Шимановский район, Амурской области на лесоразработки.

На станции возле палисадника собралась толпа любопытных. Люди молча смотрели на «завоевателей», не выражая ни сострадания, ни ненависти. Только древний старик, на деревянном протезе, грозно потрясая клюкой, выкрикивал вполуголос ругательства: «Попили русской кровушки, оборотни! Теперь кланяетесь!» Да еще ребятишки, не растеряв воинственного пыла, «бесстрашно» взирали с «безопасной» высоты привокзальных тополей на заморских вояк. Но, когда у пассажирского вагона появилась офицерская команда, глухо затоптала толпа:

— Убийцы! — надсадно вырвался материнский вопль тоски и страданий. Толпа зашумела и тут же затихла.

— Отходчив наш народ! — задумчиво заключил Земцов, провожая взглядом крайние хаты Сабурово. — Всю войну страдал, злобился, а увидел вас в человеческом облике и отошел! Сознание в нашем народе великое, Киоси!

Земцов и Киоси, русский и японец, сидели в дверях теплушки, свесив ноги, и смотрели на желтую осеннюю степь. Один с хозяйственной придирчивостью и радостью, другой с любопытством и тоской.

— Додзин[48], у вас тоже управились уже с уборкой урожая? — спросил Земцов. — Ну, там… рис, чумизу убрали? — дополнил он себя жестом.

— Один, два месяц позади, — ответил Киоси.

— Ити, ре, сан, го[49]! — пошутил Земцов.

— Нету сан, го!

Стоявший около нар поручик что-то зло выкрикнул Киоси подхватился, словно его подбросили пружиной, побледнел, вытянулся. Земцов крутнул головой и тоже встал. Офицер смотрел на него зло и выжидающе. Вокруг стояли, затаив дыхание, солдаты. Только унтер-офицер Кои и ефрейтор Фусано продолжали мостить офицеру постель из собранных по нарам одеял. Недобрым взглядом окинув офицера, Земцов зло усмехнулся:

— Ты еще долго будешь ломаться?

Оттолкнув Фусано, Земцов сдернул одно одеяло и бросил его к противоположной двери вагона.

— Ложись! — приказал он так, что офицеру не по требовался перевод. Тот с удивительной проворностью улегся под дверь и даже закрыл глаза.

— Скажи ему, Киоси, если он еще раз подаст без моего разрешения команду, пусть пеняет на себя!

Офицер поднялся на четвереньки и молча поклонился.

— А ты не прыгай перед ним, — недовольно предупредил он Киоси. — Плохой пример солдатам подаешь! Так и будете перед ним лебезить?.. Я назначаю тебя комиссаром! — вдруг объявил Земцов. — Не посоветовавшись с тобой и солдатами, он ничего не имеет права делать. Понял? Отвечать будете вместе! Сейчас прикажи солдатам разобрать одеяла и ложиться спать… Предупреди, чтобы его кто ночью спросонок не обмочил! — В вагоне раздался смех!

Киоси успел многое передумать за эти дни. В лагере пленным рассказали о «политике меча» японского императора, дзайбацу и армейского командования, о «священной войне» Японии за жизненное пространство. Киоси кое-что из этого было известно и раньше, но на многое ему открыли глаза первые дни плена и простые рассказы Земцова об убийствах на границе, о захвате и пытках Варова, о злоключениях Любимова. Эти рассказы были понятны Киоси. Он знал неизвестное Земцову продолжение их. Вспомнился безжизненно валявшийся у порога штаба русский солдат. Опомнившись, он не просил воды, а, скрипя зубами, добрался к лужице. Офицеры смеялись, его глаза горели ненавистью. Потом, как дорогую ценность, майор Танака отвез его на своей машине к полковнику Хасимото. Через несколько месяцев солдат бежал. Киоси почувствовал тогда душевное удовлетворение. А Любимову Киоси помог скрыться от преследователей.

— Он! Варов! — выслушав как-то рассказ Киоси, подтвердил Земцов. — Добрался домой.

Когда на остановке Земцов выпрыгнул из вагона и заправился к дежурному по эшелону, офицер молча поднялся и угрожающе двинулся на Киоси.

* * *

— Чувствуется папашина выучка! — заметил седоусый пехотный полковник, предупреждая попытку Варова заглянуть к нему в карты.

— Привычка разведчика! — отшутился Петр. — Визуальное наблюдение… Ловите девятку! — объявил он, выкладывая на чемодан три карты.

— Эх, разведчик! — скептически отозвался полковник, показывая червовую масть. — Шуба! — довольно выкрикнул он.

Петр сидел возле открытых дверей купе, полурасстегнув непривычный мундир.

— Японцы дерутся! — выкрикнул кто-то в тамбуре.

Возле товарного вагона вертелись друг возле друга офицер и солдат. За борьбой молча наблюдала группа военнопленных.

— Хулиганство! — пробурчал полковник. — Солдат бьет офицера, а те смотрят! Эх, — хваленая армия!

— Пусть не зарабатывает! — сердито возразил Варов: — Это не хулиганство, а классовая борьба! Прежде, чем поднять руку на офицера, солдат может сжечь свою душу ненавистью, — даже слегка охрип Петр.

Полковник удивленно взглянул на него.

— Да вы, оказывается, не так уж благодушны, как мне показалось! — проговорил он. — Классовая борьба!.. Это, пожалуй, правильно. Идемте посмотрим ее.

Петр промолчал. Он увидел, как к вагону подбежал; рослый сержант. Схватив офицера за шиворот, тот бросил его в вагон. «Правильно!» — довольно подумал Варов и сейчас же узнал в сержанте Земцова.

— Земцов! — крикнул он, спрыгивая со ступенек.

— Петр!.. Товарищ старшина! — обрадовался сержант и, взяв под козырек, отрапортовал: — Товарищ Герой Советского Союза, сержант Земцов сопровождает пленных японцев!

— Серафим Онуфриевич! Вот здорово! А я смотрю, кто, думаю, порядки наводит… Кто еще из наших?

— С этим эшелоном никого. Вы далеко ли путь держите?

— В Уссурийск, в школу АИР[50]… Как там у нас? Где сейчас дивизион?

— В Харбине стоим… Почти всех наградили. Мне орден Красной Звезды… Еще, говорят, медаль какая-то будет…

— Будет! «За победу над Японией». Денисовича чем наградили?

— Денисович две награды получил: медаль «За боевые заслуги» и орден Отечественной Войны.

— Здорово! А? Где майор Бурлов?

— Учится ходить на одной ноге. Все такой же, только какой-то веселый стал. Скоро выпишется.

К друзьям тихим шагом приблизился Киоси. Остановившись против Варова, он низко поклонился ему.

— Ты чего это? — опешил Земцов. — Рехнулся сегодня, что ли? То драку свел, теперь это…

— Подожди, Онуфриевич… Мы, кажется, знакомы… Киоси?

Шофер обрадованно затряс головой и снова поклонился.

— Чего же кланяешься? Здравствуй! — подал Петр руку.

Киоси попятился было назад, но потом быстро схватил руку.

— Герои Совета Союза!

— Где же ты познакомился с ним?

— Длинная история! В беде… Ему доверять можно, — уже серьезно добавил Петр.

— Я доверяю ему. Ты, Петя, дай мне свой адрес, — попросил Серафим Онуфриевич. — Обязательно пиши… а то разъедемся по домам.

Варов достал блокнот, что-то написал и, вырвав лист, подал Земцову.

— Это адрес Сони Давыдовой, помнишь? — пояснил он. — Своего у меня пока нет. Пишите ей, а она перешлет мне. Она будет знать мой адрес.

Когда поезд тронулся, к Варову подошел полковник.

— Вот вы, старшина, какой! — немного удивленно проговорил он. — А я думал: попал в мягкий вагон за чипы папаши… Давно удостоились? Поздравляю!

2

За несколько дней до «Сгиуки-кворей-сан» — национального праздника осенней жертвы в честь душ императорских предков, в который император проводит церемонию поклонения в присутствии всех сановников, Танака вступил в партию «Тенгуто». «Тенгу» — это божественные существа, которые учили когда-то самураев владеть мечом. Но так как настоящий орден самураев исчез, исчезли и «тенгу». Названа партия именем этих существ не случайно. Она должна возродить самурайские традиции и научить своих членов владеть мечом. Официально партия себя еще не объявила, но в ней уже более ста членов, которые раньше входили в «Общество черного дракона». Партия будет бороться за поддержку императорской системы: «Пусть вселенная будет только обиталищем, управляемым императором!» В необходимости этой борьбы Танака не сомневался. Ведь «император — источник всего!» А последние дни наполнили сердца его верноподданных скорбью. Еще в прошлом месяце государь предпринял паломничество в храм Исе и сообщил своей прародительнице богине Аматерасу-о-миками об окончании войны. Вслед за этим по столице поползли зловещие слухи, что его величество в ближайшее время снимет с себя звание земного божества.

С приходом американцев стало известно, что высшее командование и видные государственные слуги императора именуются «военными преступниками» и в скором времени предстанут перед военным трибуналом Союзных держав.

В первые дни оккупации империи были упразднены императорская штаб-квартира, генеральный штаб, военное министерство, полиция по контролю над мыслями верноподданных, военные учебные заведения. В начальных школах запретили иметь оружие, гранаты и учебник профессора Ютака Хибино, поучающий, что в древние времена бог снизошел на землю и воплотился в японском императоре, чтобы управлять расой бого-человеков. Полиции, было запрещено стрелять в демонстрантов.

Но вслед за этими скорбными реформами последовали и ободряющие: директива номер три Макартура обязывала дзайбацу начать производство.

Убедившись, что ему не угрожает никакая опасность, Танака большую часть времени проводил в городе, разыскивая друзей из офицерского корпуса, чтобы включить их в партию «Тенгуто». Чаще он был в районе Хибия, где в шестиэтажном здании Дайници — общества взаимного страхования жизни, теперь помещался штаб Макартура. Каждый раз его влекла сюда какая-то неудержимая сила. Издали Танака видел несколько раз генерала Макартура — высокого, сутулого мужчину с гладко зачесанными волосами. Каждый раз его окружали корреспонденты с блокнотами и фотоаппаратами, кинооператоры. И все это происходило в сотне метров от высочайшего двора. Танака в таких случаях хотел бросить в американца бомбу.

В этот раз Танака увидел подполковника, который в памятную ночь офицерского восстания руководил дворцовой группой и лично убил начальника лейб-гвардии генерала. Мори. Он совсем преобразился: модный костюм европейского покроя, большие очки в роговой оправе, трость. Подполковник бесстрашно расхаживал неподалеку от подъезда штаба, очевидно, кого-то поджидая. «Не думает ли он отправить Макартура в потусторонний мир?» — довольно подумал Танака, вглядываясь по сторонам и направляясь к подполковнику.

— Танака-сан! — удивленно и радостно воскликнул тот, заметив майора. — Верные слуги государя не должны оставлять его в терзаниях и легко уходить из жизни. Это — дезертирство.

— Безусловно! — охотно согласился Танака, ощупывая взглядом карманы собеседника, но они были пусты. — Я состою в партии «Тенгуто», — добавил майор. — Длинноволосых домовых! — рассмеялся подполковник, но, заметив недовольную гримасу Танака, быстро добавил: — Это хорошая партия, но сейчас нужны не слова, а дела!

— Ты собираешься убить кого-нибудь из американцев? — с окрепшей надеждой спросил Танака.

— Нет! Я собираюсь встретиться с американцем, — с хитрой улыбкой ответил тот.

— Ты хочешь прислуживать им? — уже враждебно осведомился Танака.

Подполковник похлопал его по плечу и рассмеялся. Танака не понравилась его чрезмерная веселость.

— Тебе бы тоже не мешало прислуживать им! — объявил подполковник. — Штаб Макартура создает организационный армейский отдел. Пока он будет называться «Лига службы безопасности». В ее задачу входит обнаружить всех уцелевших офицеров, установить с ними связь…

— И продать Макартуру? — зло прервал его Танака. — Макартуру они нужны как будущая армия, — возразил подполковник. — Как только уймется победный марш Потсдамской декларации, они потребуются. Подожди, я тебя сейчас представлю этому полковничку! — пояснил подполковник.

Танака взглянул на приближавшегося к ним американца и обмер. В нем он узнал немца Ремера, которого ударил палкой в Харбине в минуту молчания. Но теперь этот «немец» был в форме американского полковника, с раздобревшим, самодовольным лицом. Первой мыслью майора было — бежать.

Танака инстинктивно сунул руку в карман.

— Спокойно, майор! — вдруг выкрикнул полковник. — Мы, кажется, встречались? — уже вежливо осведомился он.

— Так точно, господин полковник! — испугавшись его окрика, ответил Танака.

— Вы, кажется, деловой офицер, а шутите с этим, — показал Свенсон на карман.

— У меня здесь ничего нет! — поспешил заверить Танака. — Старая привычка!

— Вернее, не старая, а маньчжурская! — громко рассмеялся полковник. — Это вы его привел? — обратился он к подполковнику.

— Нет! — почтительно ответил тот. — Встретились случайно здесь.

— Конечно, он ничего не знает? — иронически взглянул на него Свенсон.

— Нет! — твердо ответил подполковник. — Японские офицеры умеют молчать!

— С другими, а не между собой! — возразил полковник. — Ему можно доверять?

— Так же, как мне! — заверил подполковник.

— Тогда идемте оба!

Уже 8 сентября полковник Свенсон не только облачился в мундир своей армии, но и получил назначение при штабе Макартура в отделе военной разведки. Начальник отдела генерал-майор Чарлз Уиллоуби поручил полковнику изучение японского офицерского корпуса и отбор кандидатов для «демократизации» полиции.

Воспользовавшись рекомендациями начальника токийской полиции, Свенсон разыскал несколько армейских и жандармских офицеров с «чистыми» послужными списками и создал из них организационный отдел — «Лигу службы безопасности».

Подбор офицеров был связан с целым рядом трудностей: во-первых, большая часть их затерялась в провинции, во-вторых, они проявляли большую осторожность и, главное, многие из них принадлежали к тихоокеанским армиям и в период оккупации англо-американских владений отличились зверствами. Эта группа теперь была зачислена в категорию военных преступников и разыскивалась специальным отделом для предания правосудию.

Не желая попасть в неловкое положение, Свенсон не торопил с работой ни себя, ни других. По этим же причинам он так благосклонно отнесся и к Танака. Формально он каких-либо обвинений за удар хлыстом предъявить майору не мог. «Минута молчания» введена не им, но офицер обязан был требовать ее уважения. Тем более, Танака принадлежал к офицерам Квантунской армии.

— Вы родственник барона Танака? — осведомился Свенсон, когда они вошли в его мрачный полутемный кабинет.

— Сын! — подтвердил майор.

— Войсками Восточного района командовал ваш дядя? — обрадовался полковник своей находке. — Вы какую должность занимали в войсках Квантунской армии?

— Офицер разведывательно-диверсионной службы, — доложил Танака.

Свенсон теперь даже с некоторым восхищением смотрел на майора. Потом строго выговорил:

— Я мог бы вас расстрелять за издевательство над военнопленными, — уточнил он обвинение. — Но сейчас не время сводить личные счеты. В вашей стране не по дням, а по часам возрастает коммунистическое влияние. Через год-два из России возвратятся военнопленные, и тогда может создаться очень опасная обстановка. Если вы сейчас не возьметесь за ум и будете считать нас врагами, можете потерять все и… безвозвратно! Неужели ваши офицеры настолько тупы и недальновидны, что не могут понять простой истины: враги не Америка и Англия, а Россия и ваши собственные коммунисты!

— Они и ваши враги, но вы идете у них на поводу, — возразил Танака. — Консервативная Япония была бы лучшим вашим союзником в этой борьбе.

— Сейчас игра с Россией — игра с огнем! — недовольно поморщился Свенсон. — Вы много напортили, развязав войну на Тихом океане.

Под конец Свенсон предложил Танака написать все, что ему известно о разведывательно-диверсионной службе, перечислить всех агентов в России и Маньчжурии, а также тех, на чью помощь можно рассчитывать.

— Мы привлекаем некоторых японских офицеров к секретной работе, — заключил Свенсон, пристально глядя в глаза Танака. — Но требуем от них, чтобы они никому не рассказывали о своей работе, даже родным и близким!

Полковник Свенсон и майор Танака нашли общий язык и расстались друзьями.

3

Через несколько дней после Пинфаньской диверсии, в воскресенье, Рощин собрался было навестить Вареньку, как в доме появился посыльный и доложил, что его вызывает начальник штаба.

Рощин почувствовал досаду. «И в воскресенье что-то придумали!» — и принялся переодеваться в повседневную форму.

После встречи перед выездом в Пинфань, Рощин не виделся с Варенькой. Сегодня он собрался поговорить с ней и узнать ее желание, на кого оставить дом, так как собрался переехать в гостиницу.

В кабинете начальника штаба артиллерии он застал командира разведдивизиона, длинного сухого капитана саперных войск и начальника армейского автомобильного батальона.

— Сегодня в 16.00 отправитесь в район Хэйхэ, — объявил майору начальник штаба. — Уничтожите Сахалянские укрепления… Это вот здесь, — придвинул он карту. — По берегу Амура, против Благовещенска. Линия укрепления тянется от Цзюайгунь до деревушки Мачан: три артиллерийских форта, двадцать шесть смешанных дотов и двенадцать складов с боеприпасами. В ваше распоряжение поступает сапер с командой и взвод разведчиков.

«Это же направление Второго Дальневосточного фронта», — несколько удивился Рощин. Он имел смутное представление о Сахалянских укреплениях.

— Это уточненные данные штаба Второй Краснознаменной армии о состоянии Сахалянских укреплений к концу войны, — начальник штаба вручил ему разведывательную карту и пояснил: — Эти два моста на ветке Харбин — Сахалян взорваны. Будете добираться на автомашинах.

Договорившись с остальными офицерами о сборе команд, Рощин попросил командира разведки назначить в его распоряжение и Федорчука.

— Он включен в первую очередь демобилизации, — возразил командир дивизиона.

— Уточнится срок демобилизации, позвонишь в Сахалян, я его отправлю. Личную машину ему выделю, — пошутил Рощин. — Федорчука пошли ко мне домой, он знает куда, пусть соберет все необходимое. Я потом пришлю машину.

Готовя карту маршрута и план уничтожения укреплений, Анатолий поймал Себя на том, что из его мыслей не выходит Варенька. Он знал, что его отъезд обеспокоит ее.

— Знаешь что, капитан? — обратился Рощин к саперу. — Ты кончай расчеты взрывчатки, а я отлучусь ненадолго. — Анатолий решил навестить Вареньку. Чем меньше у него оставалось времени, тем сильнее он чувствовал эту необходимость. Больше того, он хотел ее видеть. Ее укоризненный взгляд преследовал его, звал. Возможно это будет последняя их встреча. Тогда его отъезд покажется ей бегством. Выйдя из штаба, Рощин столкнулся с Зиной.

— Где купить букет цветов? — озабоченно спросил ее Рощин, не понимая того, что выдает свои сокровенные мысли.

Зина долго смотрела в его глаза. Рощин понял свою оплошность и почувствовал неловкость.

— Ей? — наконец спросила она.

— Понимаешь… Я в служебную командировку и надолго. Возможно, в Харбин больше не попаду, — заговорил Рощин, злясь на себя и на Зину. — Нужно сказать, что дом…

— Я все понимаю, Анатолий! — грустно усмехнулась Зина. — Это ты никогда ничего не понимал!

— Почему же?

— Не знаю!.. Я пойду с тобой? Мне хочется еще раз увидеть ее.

— Нет, Зина. Ей будет неприятно…

— Ревнует? Ты расскажи ей, что мы просто друзья. Просто друзья.

— Знаешь что, Зина! — вдруг обрадовался Рощин. — Ты сходи к ней. Передай цветы, скажи, что я переселился из ее дома… Вернее, уехал надолго. Возможно, не приеду…

— Больше ничего? — с расстановкой спросила Зина.

— Поцелуй ее за меня!

— Хорошо, Анатолий! — покорно согласилась Зина.

* * *

Заметив вышедшего из горкома партии Бурлова, Клавдия заторопилась к нему. Федор Ильич шел свободно, чуть заметно припадая на правую ногу. В руках у него была тяжелая трость.

— Ну что, Федор Ильич? — с тревогой спросила она. — Что сказали?

— Порядок, Клава! Вот, видишь? — показал он какие-то бумажки. — Получил назначение.

— Подождите, подождите! Вы расскажите толком! Куда вас назначили? — нетерпеливо переспросила она Федора Ильича.

— Подальше от здешних мест! — пошутил Бурлов, подавая ей бумаги. — Читай!

Рядом, взвизгнув баллонами, остановилась легковая автомашина. От неожиданности Клавдия вздрогнула и крепко схватила Федора Ильича за руку.

— Сумасшедший! Куда прется! — воскликнула она. Из машины вышел плотный пожилой мужчина.

— Извините, пожалуйста! — проговорил он, очевидно, расслышав возглас Клавдии. — На чем порешили? — обратился он к Бурлову. — У нас останетесь?

— Нет! Рекомендуют в Приамурье замполитом МТС.

— Ну что ж — правильно! — после паузы одобрил тот. — Техники пока в сельском хозяйстве мало и плохая — довоенная. С запчастями трудно. Ожидаем в скором времени — армия должна кое-что подбросить. А вы берегите его: рано за службу берется, — обратился он к Клавдии: — И нам пока трудности не разрешают запретить ему и отправить месяца на два на курорт. Вместе едете?

— Нет, один! — поспешил ответить Бурлов.

— Советовать в этих случаях что-либо трудно! — заключил собеседник, взглянув на Клавдию, потом на Бурлова.

Попрощавшись, направились к Комсомольской площади. Несколько минут шли молча.

— Знаешь, кто это? — спросил Федор Ильич. — Секретарь горкома.

— Ну зачем? Зачем туда едете? — воскликнула она. — Вот и секретарь говорит, что нужно поберечься. Остались бы здесь, проверили здоровье.

— Я здоров, Клава! — недовольно прервал ее Бурлов. — В инвалиды зачислять себя не хочу.

— Федор Ильич! — обиделась Клавдия. — Вы же знаете, что я не так хотела сказать… Я перейду в общежитие, к девчатам. Целый дом в вашем распоряжении.

— Дом, Клава, как говорит Федорчук, не моя планида! — задумчиво отозвался Бурлов. — В собственном доме иногда плесень заводится…

— С чего бы! — не поняла Клавдия. — У нас дом на кирпичном фундаменте…

— Не то, Клава! — возразил Бурлов. — Дом привязывает к месту, сушит душу. Огородил клок, вроде дал клятву: будь не будь здесь город, полезный он, бесполезный, нужен ты здесь, нет, — все неважно, как-нибудь пробитую! Скорей, скорей — и в свой закуток, как в клетку.

— Клетка! — механически повторила Клавдия. — Я в этой клетке всю жизнь!

— У тебя, Клава, сложилась уже своя жизнь, а мне нужно всем этим обзаводиться снова.

— Почему же не здесь… не со мной, — чуть слышно прошептала Клавдия, глядя себе под ноги.

Она чувствовала на себе взгляд Бурлова. Этот неизвестный взгляд леденил Клавдию. Что в нем сейчас? Насмешка? Жалость? Удивление? Или все вместе. Что он сейчас скажет? Наверно пошутит? Бурлов остановил ее и взял за руки. Он был немножко бледен и растерян.

— Ты понимаешь, что говоришь? — незнакомым голосом спросил он. — Я здоров условно: для труда, для жизни… Ты молодая, красивая!.. Я не смогу с тобой танцевать, не смогу бегать, не смогу даже при необходимости надежно поддержать тебя… Я тебе, Клава, не пара, — хрипловато и грубо заключил он.

— Федор Ильич! — в отчаянии выкрикнула Клавдия. — Зачем вы так? Для меня вы…

— Нет, Клава, — остановил ее Бурлов. — Соберись с мыслями. Поживи одна, подумай. Когда человек на глазах, может и привычка сойти за настоящее чувство… Проводи до вокзала.

Когда паровоз уже протяжно свистнул, Федор Ильич привлек Клавдию и поцеловал ее в полуоткрытые губы.

— Ох-х! — счастливо задохнулась Клавдия. — Продам, брошу дом, приеду к тебе! — горячо прошептала она. — И дочь поеду, заберу: моя она будет, моя!

Бурлов промолчал.

4

Команда Рощина двигалась вдоль Амура, подрывая по два-три укрепления ежедневно. Накануне вышли к знаменитому ансамблю «Сэймон» — «главные ворота» — железобетонной береговой армаде в десять артиллерийских и девятнадцать пулеметных казематов, нацеленных на Благовещенск — центр Амурской области. Здесь и застал команду первый снег. Он посыпал с вечера крупными лохмами мыльной пены; окутывая ими кусты, увешивая деревья, устилая землю. Природа вначале вяло сопротивлялась, потом покорилась и вздохнула слабым морозцем в своем глубоком сне.

— Отбой лету! — констатировал Рощин, выйдя поутру из своей машины. — Сегодня кончаем, сапер?

— Так точно! — отозвался тот, усиленно растирая себя снегом. — С десяток машин снарядов подвезем и бухнем!

В это время около бивуака остановилась машина Сахалянской комендатуры.

— Приветствую, майор! — крикнул комендант, спрыгивая с автомашины на ходу. — Тебе пакет!

Рощин вскрыл конверт. Штаб армии требовал отправить в свои части четырнадцать солдат, подлежащих демобилизации из армии. Четырнадцатым в списке числился Федорчук.

— Менэ! Демобилизовать! — ужаснулся Денисович, выслушав сообщение майора. — Як же так?

Было смешно и грустно смотреть на посеревшее лицо бесстрашного рубаки, пронесшего в своем сердце большую любовь к людям и такую же ненависть к «человекам». Только за палаткой, очевидно, поняв случившееся душой, вдруг взревел неповторимым голосом:

— Б-р-атця, до-о дому!

— Что у вас намечается сегодня, майор? — спросил комендант, собравшись уезжать.

— Всего один взрыв на 12 часов дня, — доложил Рощин.

— В Сахаляне не полетят стекла, как в прошлый раз? — спросил комендант.

— Тогда взрывали боеприпасы, — обиженно отозвался сапер.

На родной земле хотите побывать? — неожиданно спросил комендант. — Через часик я тронусь на тот берег… Только предупреждаю: на реке шуга.

— Охотно еду, — согласился Рощин.

А я… А меня! — беспокойно зашептал Федорчук.

— Разрешите и старшину взять? — спросил майор.

Захватим и старшину, — согласился комендант. — В городе не были? Посмотрите.

Сахалян был изрядно разрушен японцами. Вид у него был мрачный, обветшалый, улицы грязные, пропитанные запахом нищеты. До войны он являлся шпионско-диверсионным форпостом. В явочных квартирах атамана Семенова здесь собирались все приверженцы молоха — символа жестокой и неумолимой силы, требовавшей от людей жертв. В захудалой гостинице заключались сделки на миллионные диверсии, убийства, заражения целых районов.

Напротив Сахаляна, на противоположном берегу Амура, был хорошо виден советский город Благовещенск. Катер, обходя ледовые поля, пересек реку.

— Выдно город пэрежил войну безбедно, — заметил Федорчук, когда уже шли по улицам Благовещенска. — Народ с виду крепкий.

— Всяко было, — отозвался комендант, из чего майор заключил, что тот местный служака. — За войну фронту дали шесть миллионов рублей. Вон там Дом Красной Армии, а это, откуда вышел военный, обком партии.

— Бурлов! — вдруг выкрикнул Рощин. — Простите! — бросил он коменданту и перебежал дорогу.

Федор Ильич даже слегка побледнел.

— Откуда, Анатолий?

— С той стороны — из Сахаляна…

— Со мною, Федор Ильич, по-гражданскому! — счастливо проворкотал Федорчук, обнимая Бурлова. — Старшина в демобилизации. Вы шо тут делаете?

Они перешли на противоположную улицу и присели на крыльце музея.

— Земли много в колхозах? — сейчас же хозяйственно осведомился Федорчук, как только Федор Ильич рассказал о назначении.

— Земли, Денисович, в области столько, сколько, пожалуй, на всей Украине. Только обрабатывать по-настоящему пока некому и нечем.

— Ну-у? — недоверчиво выдохнул Федорчук.

— Один живешь? — спросил Рощин.

— Один… пока, — с неловкой улыбкой отозвался Федор Ильич.

— Значит, разведал цель? — довольно пошутил Рощин.

— Знаешь кто? Клава Огурцова!

— Огурцова? — не то испугался, не то изумился майор и посмотрел на Бурлова. «Что ты сделал?» — хотел выкрикнуть он, но не смог.

Наступило долгое и неловкое молчание, и Рощин вдруг почувствовал, что не сможет сейчас взглянуть Федору Ильичу в глаза, и смотрел в землю. Тот, казалось, что-то ждал от него. Федорчук, поняв, что лишний, отошел в сторону и достал кисет.

— Ты ее хорошо узнал? Веришь ей? — наконец спросил Рощин.

— Верю, Анатолий! — тихо, но твердо отозвался Бурлов.

И снова то же гнетущее молчание.

— Ну хорошо! — тяжело выдохнул Рощин. — Тогда я тебе расскажу кое-что…

— Я знал, что ты так сделаешь! — казалось, с облегчением и радостью проговорил Бурлов. — Она мне все рассказала. И не только о тебе. Ты у нее особая статья… Вот тогда я ей и поверил! Она своевольничала, Анатолий. Пока я был в госпитале, остановилась на распутьи, раздумывала… Потом как-то мне все рассказала. Имел я право оттолкнуть ее на первом шаге?.. Да и люблю я ее! — уже просто и легко заключил Бурлов. — Ну а ты как? На вид — молодец! В харбинку ни в какую не влюбился?

— Подожди, Федор!.. А почему она не приехала с тобой? — допытывался Рощин.

— Дал срок ей подумать, — уже неохотно ответил Бурлов. — Рассказывай о себе.

Рощин отрицательно покачал головой и продолжал молчать.

«Ты умеешь просто решать сложные задачи… А я умею только запутывать простое…»

— Кондрат Денисович! — крикнул Бурлов. — Вы чего сбежали? Майор Рощин в Харбине не женился?

Что-то молчит.

— За него прострелили одну графиню, чи княгиню, чи атаманшу…

— Если бы, старшина, тебя не демобилизовали, сейчас бы отправил к местному коменданту под арест! — вдруг рассердился Рощин.

— Да я ничего, товарищ майор! — испугался Федорчук. — Если заробыв, то я пиду, хочь и демобилизованный.

Бурлов громко рассмеялся. Не выдержал и Рощин.

— Прости, Денисович! — хмуро извинился майор и скорее умоляюще; чем обиженно предупредил: — Только не лезь со своими медвежьими услугами, — и рассказал Федору Ильичу события последних месяцев.

— Ты ее любишь?

Рощин долго оставался наедине со своими мыслями.

— Кажется… да!

— Езжай и забирай! А лучше напиши, чтобы приехала в Сахалян.

— Она, пожалуй, еще в госпитале, — неуверенно отозвался Рощин.

— Женщины — народ живучий! — заключил Федорчук. — Прыгает уже по улице… Простить!.. Ходить строевым шагом!

В это время из-за Амура донесся густой рев, слегка вздрогнула земля. В небо медленно поползла черная туча. Земля очищалась от следов войны.

5

Закутавшись в плед, Варенька сжалась на софе и подернутыми грустью глазами смотрела в камин. Яркие угольки быстро тускнели, меркли, другие, вспыхнув, уносились в дымоход. «Почему Анатолий не пришел? Не пожелал или подлинно не мог… Сбежал и вещи велел унести. Я не увижу его никогда! — тревожилась Варенька. — Почему тогда в госпитале не сказала ему. „Я вас люблю, сударь!“ О боже!.. Что же дальше? Харбин? Натали?.. Замужество?.. Зачем есаул Журин не убил меня?»

У ног ее валялось несколько книг из библиотеки Ермилова, ветхих и старых. «Почта духов», изданная еще в 1789 году Крыловым, «Правительственный вестник» за 1869 год, том Брема «Жизнь животных», вышедший в 1903 году в С-Петербурге. «Такие же и мы! — горько усмехнулась Варенька, отодвигая книги. — Несем в себе следы древности, затхлости, рассуждаем о немецкой деловитости, американских преуспеваниях, западной цивилизации и… русском варварстве! И мы — русские! Как все это дико и глупо! И сами не замечая, выговаривали японские мысли, выкрикивали то, что подсказывала японская миссия… Граф Толстой — варвар! Предан забвению». Нет, так нельзя! — решила Варенька и спрыгнула с софы. — Так недолго и состариться! — беспокойно взглянула она в зеркало, оголила плечо и долго смотрела на еще свежий красный шрам, который беспокоил ее больше всего. Она смотрела на него по нескольку раз в день и отчаивалась. В госпитале ей сказал лечащий врач, что со временем все пройдет. Но она не могла ждать.

Заслышав легкие шаги в комнатах, Варенька быстро оправила платье и направилась к дверям.

В зале, не сердясь, даже нехотя, Зина отчитывала экономку.

— Нельзя же так, Глафира Терентьевна! Посмотрите, до чего запустили дом! — показала она перчатку с жирными следами пыли…

Заметив Вареньку, Зина оставила в покое экономку. Окинув придирчивым взглядом свою соперницу, осталась недовольна: Варенька была слишком хороша. «Если Анатолий Андреевич вообще способен кого-либо полюбить, то он не мог остаться к ней равнодушным», — подумала она.

— Сегодня в Доме Красной Армии бал, Варенька! — объявила Зина. — Меня просили пригласить вас. Вот билет…

— Нет, нет, суд… Зина! Как же я пойду одна? — удивилась Варенька…

— Почему же одна? Вместе со мной и другими, — возразила Зина.

— Нет, Зина, нет! Я никуда не пойду без… Я не совсем еще здорова!

— Без Анатолия? — прямо спросила Зина.

— Да! — вспыхнула Варенька и гордо вскинула голову.

Зина долго не находила, что ответить.

— Вы ничего о нем не знаете? — первой заговорила Варенька.

— Он в Сахаляне… Может, все же пойдете, Варенька? Это — прощальный бал.

— Почему прощальный? — с заметной тревогой спросила Варенька.

— Мы уходим на родину. Не все. Часть войск остается по просьбе населения.

— А… майор Рощин?

— Майор Рощин, очевидно, больше не будет в Харбине.

Варенька вдруг почувствовала слабость и поспешила опуститься в кресло.

— Как же так! — растерянно проговорила она. — Он не мог этого сделать!

На какое-то мгновение у Зины появилось подозрение, что Анатолий поступил с Варенькой нечестно.

— Он оскорбил вас?

— Нет, нет! Но он был… Мне казалось… что он не мог уехать, не простившись со мной. Может быть… Зина, скажите правду: он любит вас? — умоляюще спросила Варенька.

— Нет, Варенька! Мы просто друзья с ним. Когда-то как будто любил, — спокойно ответила Зина.

— Помогите мне! — вдруг воскликнула Варенька. — Вы можете помочь.

В это время из гостиной донеслись тяжелые шаги и громкий голос:

— Есть кто живой?

Варенька быстро встала и распахнула дверь в гостиную.

— Можно к вам?

— Пройдите… товарищ! — вежливо пригласила Варенька.

На пороге вырос Федорчук. Кондрат Денисович был уже в зимней форме, чисто выбрит, благоухающий свежестью и здоровьем.

— Я до Варвары Карцевой, — взглядом разведчика скользнув по лицам обеих женщин, объявил Федорчук. — С донесением!

— Как? — даже не поняла сразу его тяжелый выговор Варенька. — Карцева — я!

— А що? Дивчина гарна! — хитровато мигнул глазами Кондрат Денисович. — А я вас где-то видел, — обратился он к Зине. — Вы — русская?

— Я тоже русская! — больше с испугом, чем с обидой отозвалась Варенька.

— Я не то хотив сказать: советская.

— Я служу в армии, — ответила Зина, рассматривая Федорчука и бросая быстрые взгляды на Вареньку. — Возможно, где и встречались.

— Вспомнил! Разведчик! — широко улыбнулся Федорчук. — Я бачив, значить, видел вашу карточку у майора товарища Рощина.

— Возможно! — зарделась Зина. — Вы служили с ним?

— Всю войну! Теперь по Указу Президиума Верховного Совета, — не утерпел он, чтобы не высказать своей радости. — Может, это письмо вам? — усомнился он.

— Нет… Это письмо мне, сударь! — быстро возразила Варенька. — Карцева — я!

Федорчук снял шапку, достал из-за отворота сложенный вдвое конверт, расправил и подал Вареньке.

«Здравствуйте, Варенька! — писал Рощин. — В Харбин попасть я не смогу. Варенька, вам нельзя оставаться в том болоте, в котором вы сейчас. Я знаю, то, что вы не поймете сознанием, подскажет вам ваше чистое сердце. Вы немножко заглянули в нашу простую и прекрасную жизнь: без светских условностей, без лоска и мишуры. Ее нельзя вместить ни в вашем особняке, ни в том Харбине, в котором вы жили до сих пор. Но я верю, что он будет другим. И мне хочется, чтобы вы нашли в нем место настоящего человека. Я полюбил вас, Варенька, и искренне желаю вам счастья!

Возможно мои советы вызовут улыбку, но они искренни.

На прощанье прошу, Варенька, возвратить мне мой поцелуй. Будьте счастливы!

Ваш сударь Анатолий Рощин».

— Как он мог так! — воскликнула Варенька и бурно расплакалась.

— От тоби на! Раскисла дивчина! — недовольно заметил Федорчук. — Он живой, не умер! Знав бы, так и не заносил письмо.

* * *

Зина проснулась поздно и долго лежала в постели. Все это время она смутно чего-то ждала, на что-то надеялась. И хотя с некоторой досадой уверяла себя, что чудес не бывает, ничто уже не в состоянии изменить прошлого, она не могла убить в себе раздражавших даже ее надежд. Жди! Вот войдет отец и с чуть заметной иронией взрослого ребенку скажет: — «Жив твой поручик!» И каждый раз, заслышав его веселый голос, быстрые шаги, Зина внутренне напрягалась и вздрагивала. Уже несколько раз она собиралась уехать то домой, то в госпиталь, но все чего-то выжидала, чем приводила в уныние Георгия Владимировича. «Так же нельзя! — убеждала себя Зина. — Я сама плету паутинки надежды, сама в них верю, сама их рву…»

Решив, не сегодня-завтра уехать в свой госпиталь, Зина неохотно встала, вяло оделась. Подумав, тут же сменила платье на военную форму. «Любит ее Анатолий? — подумала она, натолкнувшись взглядом на Варенькину фотографию. — Или так же, как когда-то казалось и мне? Он просто ко всем одинаков и… безразличен! А Валя?.. Ты ничего не знаешь о Вале! Пять лет скитаний в сопках, она постоянно с ним… Зачем я обещала ей ехать в какой-то Сахалян? Право же смешно!» — подумала Зина о вчерашнем разговоре с Варенькой.

Вечером, после ухода Федорчука, с Варенькой приключился приступ истерики. Она смеялась, рыдала, умоляла Зину помочь найти Рощина, чтобы лишь только поговорить с ним. Он не может ее так жестоко обидеть. Наблюдать было мучительно, и в каком-то почти тоже полуистерическом состоянии Зина обещала поговорить с отцом о поездке в Сахалян…

Георгий Владимирович появился только перед обедом в превосходном настроении.

— Отбой, сорванец! — выкрикнул он еще с порога. — Нам с тобой приказано отвести свои войска за Амур! Знаешь, где теперь будет жить наша Евгения Павловна? На две тысячи километров ближе к Москве. — Опять хандришь?

— Папа! — не замечая недовольства отца, заговорила Зина. — Варенька Карцева… Девушка, которую поранили, хочет поехать в Сахалян к майору Рощину. А возможно, и в Советский Союз… Ей нужно помочь! — упавшим голосом объявила Зина. — Я тоже хочу с ней поехать.

— В свое время жены декабристов скакали в Сибирь на перекладных. Это было похвально.

— Папа, я не шучу.

— О-о, праведный! — пряча обиду на дочь, выдохнул Георгий Владимирович. — Во-первых, поездки в пределах Маньчжурии разрешают местные власти, а не командующие армиями, вопросами оптации ведает Харбинское консульство. Во-вторых, ты никуда не поедешь!

Я прошу это, папа, не для себя и не для нее, а ради человека, который… мне не безразличен, — прошептала Зина. — Если я этого не сделаю, я никогда не смогу честно смотреть ему в глаза. Между нами навсегда станет укор этой девушки. Помоги, папа! — почти простонала она. — Я могу не ехать. И даже незачем мне ехать. Он должен сам встретиться с ней…

Савельев хмуро заходил по комнате.

— Ну хорошо, — после долгого молчания отрывисто бросил он. — Пока я тебе ничего не обещаю. Отвечу завтра.

— Но я хочу сегодня или завтра лететь в Хабаровск, папа, — пояснила Зина.

— Это хорошо! Запиши все и положи на стол адъютанту.

— Но, папа.

— Зина! — уже недовольно прервал Георгий Владимирович. — И при тебе и без тебя я сделаю все зависящее от меня в равной степени.

— Хорошо, папа… Может быть, тогда ты разрешишь с Варенькой поехать старшине, который служил у Анатолия, а сейчас должен демобилизоваться, — Федорчуку?

— Федорчук? — удивленно воскликнул Савельев. — Кондрат Денисович согласился взять на себя эту сомнительную миссию?

— Нет, папа! Я с ним об этом не говорила, но думаю, что для майора Рощина он на это согласится. Тем более, ему безразлично, каким путем выехать из этой… страны.

— А если майора Рощина уже не окажется в Сахаляне, куда прикажете старшине девать твою Вареньку?

— Что же ты меня спрашиваешь, папа? — взмолилась Зина. — Я ничего не знаю и ничего не понимаю.

Георгий Владимирович не мог не видеть мучений дочери и потому, успокоив ее, обещал в этот же день помочь ей вылететь в Хабаровск.

— Я хочу еще побывать в Муданьцзяне, папа, — уже твердо проговорила Зина.

— Ты что же, сорванец! — привлек Георгий Владимирович к себе дочь. — Совсем пала духом? Помнишь: Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом…

Откуда ты знаешь? — в испуге и изумлении воскликнула Зина.

— Ты читала во сне… Это хорошие слова, сорванец, только их нужно понимать не как заупокойные или поминальные. Крепись!

— Да и так креплюсь.

6

На Японию надвигался туман. Моросил мелкий, словно просеянный сквозь густое сито дождь, но Императорская площадь была запружена народом. У стены, со следами высочайшего повеления «Бросить вызов смерти!», худощавый, среднего роста японец, взобравшись на помост из ящиков, выжидающе поднял руку. Когда утих шум, он слегка поклонился и заговорил ровным спокойным голосом.

— Во время войны нас называли предателями и пораженцами, и за это сотни коммунистов были убиты полицией. Но посмотрите на опустошенные города и разрушенные заводы, на Хиросиму и Нагасаки. Не коммунисты вызвали все это, а император, дзайбацу, Тодзио и его военная клика. В опасности не только страна, но само существование народа. Люди лишены крова, работы, пищи. Теперь мы спрашиваем: кто же действительные предатели народа? Кто его друзья и кто враги? Почему наше правительство не хочет мира с Россией и Китаем? Разве они разрушили наши города? Разве они пришли на нашу землю, чтобы установить свой порядок? Нет!

В это время из ворот императорского дворца к мосту Нидзи выползли два американских броневика. Нарастающим гулом морского прибоя прокатился по площади негодующий ропот демонстрантов. В гуще возбужденной толпы раздались выкрики: «Долой императора!» «Американцы, убирайтесь вон из Японии!»

Полковник Свенсон поморщился, словно от зубной боли, и раздраженно захлопнул окно.

— Вы не находите, майор, что в этом есть что-то традиционное? — с желчной иронией спросил он. — Броневики генерала Макартура охраняют его величество императора Хирохито от японских коммунистов.

Их было двое: он и майор Танака — победитель и побежденный, в равной степени ненавидящие этих демонстрантов.

— Япония начинает понимать, господин Свенсон, что генерал Макартур большой друг ей, — с готовностью подтвердил Танака. — Судьба империи беспокоит его не меньше, чем божественного императора.

— Да-да, но ваше правительство слишком поздно это поняло и заставило нас пойти на крайние меры, — отозвался Свенсон, выпуская облако дыма. — На этих днях майор Танака, Тодзио и компания будут арестованы как военные преступники. Против Потсдамской декларации оказался бессилен даже Макартур. Он смог только задержать арест генерала Тодзио и других. Советскую Россию не запугали даже угрожающие демарши наших дипломатов в Москве! У большевиков очень крепкие нервы, майор!

— Господин полковник, вам известно, кто из дзайбацу включен в список преступников? — вкрадчиво спросил Танака.

— Вас беспокоит судьба отца?

— Да.

— Из дзайбацу никто не включен в этот список. Завтра, майор, я вылетаю в Китай…

— Это связано с выводом советских войск из Маньчжурии? — прямо спросил Танака.

— Да! После их ухода войска Чан Кай-ши должны занять все крупные города. С Мао Цзе-дуном у нас будет короткий разговор. Мы потребуем сократить коммунистические войска с полмиллиона до ста тысяч, оставить Чаньчунь…

— Если он не согласится? — быстро спросил Танака.

— Это будет, майор Танака, ультиматум! Вам я поручаю предупредить генерала Тодзио и Умедзу, что их арестуют на этих днях. За оставшееся время они должны уничтожить все свои архивы. Генералу Тодзио доложите, что его будет защищать доктор юридических наук Киосе Ичиро. Он уже утвержден генералом Макартуром. Умедзу будет защищать генерал Икеда. Он об этом уже предупрежден. Этому адвокату не нужно будет рыться в документах, так как он сам их составлял.

* * *

К генералу Умедзу майор Танака отправился на следующий день. Встретивший его слуга провел майора в зал и предложил американские сигареты. Скрывшись в смежной комнате, сейчас же возвратился и передал просьбу генерала подождать. Танака уселся в кресло неподалеку от дверей, из-за которых доносились голоса.

— Нет, принц, нет! — сейчас же узнал он голос генерала Умедзу. — Политика Америки меняется к лучшему: из нашего врага она постепенно становится нашим союзником. Об этом говорят действия и приказы Макартура. В то же время с Россией ее отношения обостряются…

— Что это может изменить? — послышался меланхоличный голос принца Такеда.

— Я адвокат, принц! — объявил третий собеседник, в котором майор узнал генерала Икеда. — Могу заверить, что юридические прогнозы очень благоприятны. Пройдет немного времени, и Япония снова займет свое место в мире, а США будут нашим союзником. Притом мы не будем упрашивать Пентагон, он сам будет стремиться к этому. Затем мы восстановим свою армию…

— Но червь демократии подтачивает основы империи! — воскликнул Такеда.

— Для демократии Макартур освободил тюрьму Сугамо, — игриво отозвался Икеда. — Но к старому, конечно, возврата нет, хотя император по-прежнему является символом государства и единства японского народа. Запрещение Макартуром забастовок, коллективных договоров с правительством, привлечение к власти лидеров политики императора. Будущее, принц зависит от Японии: по какому пути и с кем она пойдет.

— И все же пока существует Россия… — снова послышался голос Такеда.

— С Россией мы не связаны никакими формальностями! — резко прервал его Умедзу. — С ней у нас нет договора о мире, и неизвестно будет ли!

Заслышав у дверей шаги, майор Танака быстро встал. В зал выглянул Умедзу. Он был в модной европейской пижаме, на ногах мягкие комнатные туфли. Но даже это облачение не скрывало его военной выправки. Умедзу держался слишком прямо, по-строевому.

— Прошу! — пригласил он майора, окинув его быстрым взглядом. — Вы от полковника Свенсона?

— Так точно! — сделал Танака низкий поклон, так как был в штатском платье.

Умедзу выслушал майора совершенно спокойно. На его лице блуждала презрительная улыбка.

— Передайте полковнику мою признательность! — слегка кивнул он головой. — Но предупреждение излишне, по-моему? — переглянулся он с генералом. Икеда.

— Его величество выражал свое глубокое соболезнование, — вмешался в разговор Танака. — Но он не имеет возможности…

— Тронут вниманием его величества и… готов снова служить ему! — прервал принца генерал Умедзу, беря со стола папироску.

7

Еще вчера сплошь забитый шугой Амур недовольно ершился, сонно урчал, ворочался, словно вытаптывая ложе для зимней спячки. А сегодня затих! Улегся ледяными торосами. Казалось, даже воздух над ним стал неподвижен и молчалив. Рощин стоял на берегу и любовался причудливо застывшей ширью реки. Любил он Амур. Храня в себе исконную вольность и исполинскую силу, он то стремителен и своенравен, как былинный богатырь, то раздолен и плавен, как русская песня, то могуче-медлителен, как сказочный витязь. И нет в нем зла! В бурный весенний паводок не дробит он в ярости свои ледяные оковы, а глубоко вздохнет, могуче расправит грудь и, забавляючись, свалит их в океан. В летнюю пору раздастся вширь, взбугрится, взбурлит в своем неутомимом движении. Серебристый в вёдро, серый в хмурь, свинцовый в бурю, он словно бы радуется, печалится и негодует вместе с заселившими его берега непокорными людьми.

«Недельки две войскам придется ожидать, пока угомонится совсем, — думал Рощин, с мальчишеским озорством ощупывая ногой молодой шероховатый лед и медленно продвигаясь вперед. Лед потрескивал, прогибался. — На это время можно было в Харбин махнуть, если бы ходил какой транспорт… Интересно, как Варенька встретила мое мудро-любовное послание?.. Врагу под пыткой скажешь: „Ненавижу“, сказать люблю, не хватает пороху!.. Долго еще мне здесь околачиваться? Субъективные обстоятельства!»

Утром комендант передал Рощину распоряжение штаба армии оставаться в Сахаляне до особого распоряжения. Оно озадачило Рощина по двум причинам: во-первых, было подписано адъютантом командарма, во-вторых, оно гласило: «До выяснения субъективных обстоятельств оставаться в Сахаляне». Майор несколько раз перечитал эту головоломку, но так ничего и не понял. Чертыхнувшись, и, отдав должное Юрочке, Рощин вторые сутки попросту бездельничал: просиживал часами в кабинете коменданта, выслушивал претензии и жалобы военнослужащих и местного населения, играл с офицерами «замороженных» частей (которые не успели переправиться до ледостава через Амур) в карты, бесцельно блуждал по городу и даже «разоблачил» на базаре китайца-фокусника, назвав его манипуляции грубой работой.

Сегодня с утра решил предпринять попытку перебраться по льду на ту сторону. Но лед прогибался, трещал. «Интересно, достану я здесь дно?..» Если лед начнет проламываться, нужно быстро лечь на живот и осторожно ползти, — машинально вспомнил он одну из армейских истин.

— Товарищ майор!

От неожиданности и этого голоса Рощин вздрогнул и остановился. Лед предательски затрещал. Майор быстро попятился назад, трещина и змейка воды гнались за ним. Заметив смерзшиеся глыбы, Рощин ступил на них и облегченно вздохнул.

На берегу стоял Федорчук. Он осуждающе качал головой и широко усмехался.

— Топыться задумалы! — выкрикнул он.

Чувствуя смутную тревогу, Рощин молча направился к берегу. Ноги стали тяжелыми, движения неуклюжими. Махнув на все рукой, направился напрямик. Лед проломился, с берега донесся испуганный крик. Голос огнем полоснул Рощина.

— Мужичище! — радостно, как во сне, буркнул он, рыская взглядом по берегу. Но кроме какого-то низкорослого, глубоко забравшегося в зимнюю военную форму японца, никого не нашел.

— Разве можно в такую минуту кричать? Чуть не утопил!.. Какой ветер вас загнал сюда?

Федорчук по-медвежьи сгреб майора и поцеловал в щеку.

— Раньше и не замечал, что вы так целоваться любите! — довольно пошутил Рощин.

— Ну и хлопец вы! — любуясь Рощиным, воскликнул Федорчук. — Простудитесь.

— Ерунда! С чем прибыли?

— Та прибув… — неопределенно промычал Федорчук. — Така ситуация, значит… Приказали Георгий Владимирович, свет-батюшка генерал, значит… если што, сдать в комендатуру…

— Меня? — остолбенел Рощин.

— Та не!.. Он-де! — кивнул головой старшина в сторону японца.

— Этого японца? — чувствуя навалившееся отупение, машинально переспросил майор.

— Японку! — засмеялся Федорчук.

Какая-то интуитивная вспышка сознания озарила Рощина. Рванувшись к «японке», он сорвал глубоко надвинутую лохматую шапку.

— Варенька, — прошептал Анатолий и задохнулся в поднятом воротнике Варенькиной шубы.

— Дипломатия! — крутнул головой Кондрат Денисович и отвернулся.

* * *

Зина попала в Хабаровск за несколько дней до Октябрьских торжеств. В госпитале за это время мало что изменилось, в жизни — многое. Совершенно неожиданно для нее в общежитии медработников оказалась Клавдия. Она за это время похудела, подурнела и притихла.

— Что с тобой? — невольно воскликнула Зина.

Вместо ответа Клавдия крепко обняла Зину и расплакалась. Потом рассказала все о Бурлове.

— За все время ни одного письма!.. — грустно заключила она. Но под 7 ноября на торжественном собрании счастье наградило Клавдию. Сначала был доклад первый послевоенный. Он показался до обидного коротким. После начальник госпиталя выложил на стол стопку бумажек, придавил их рукой и взглянул в притихший зал.

— Это все вам! — объявил он голосом, в котором соединилось все прошлое: трудное, скорбное, незабываемое. — Все вам, ратные труженицы! Здесь сто тридцать шесть телеграмм от тех, кого вы возвратили в Жизнь! Я прочту одну, первопопавшуюся… Вот… «Желаю счастья, которым наполнен в этот день сам, благодаря вашим заботам. Гуров». Вторую прочту по просьбе отправителя: «Передайте мою настоящую любовь Клаве Огурцовой зпт нетерпением жду, целую тчк. Благодарен всему коллективу. Бурлов». В таких случаях, как говорят, комментарии излишни. Скажу одно: гордитесь этим!..

Клавдии стало душно. Она задохнулась, закрыла лицо руками и тихо заплакала. Заплакала от счастья и гордости теперь за ее человека — Федора Ильича.

— К чему же, Клава? — склонилась к ней Зина и, должно быть, первый раз в жизни поняла пропасть между большим счастьем и горем.

— Ой, Зинка! Мне тебя нужно утешать! — обняла ее Клавдия. Взглянув на следивших за ними подруг, горячо воскликнула: — Девочки, родные! Спасибо за все, за все!

* * *

После отъезда Клавдии Зина еще острее почувствовала одиночество. Чтобы не оставаться наедине со своими мыслями, забыться, она охотно подменяла подруг на дежурстве, оставалась работать в праздничные дни, просиживала ночи в палате тяжелобольных.

Под Новый год Зина с утра дежурила в проходной, принимая подарки и письма от горожан для больных. В этом году их было особенно много. В корпусе она появилась только к вечеру с пачкой писем и большим свертком.

В ее палате было тихо. Высокий, худой капитан вполголоса читал «Хождение по мукам».

— Жаворонок прилетел! — объявил он, заметив Зину. — Моя миссия окончена. Много, сестренка, пожертвований собрала для страждущих воинов?

— На целый год хватит!

В палате послышались оживленные голоса.

— Письмецо есть?

— Мою записку передали?

— Товарищи! Кахетинское — довоенное!

— Это не всем, не всем! Кому Виталий Корнеевич прописал.

— Прочитайте, Зина, Толстого.

Из дальнего угла палаты неожиданно донесся медленный бредовый разговор:

— Я вам… спою. Спою! — запел глухо, задыхаясь: — По диким… степям Забайкалья… где золото роют в горах… — Безумство храбрых… — вдруг выкрикнул громко, запальчиво.

— Что это? — даже вздрогнула Зина от неожиданности.

— Троих новичков перевели из пятого корпуса, там паровое что-то забарахлило, — пояснил высокий капитан. — Днем был в сознании, к вечеру сдал. Кофеин вводили.

Зина подошла к раненому.

Тот лежал на спине, раскинув безжизненно руки вдоль тела. Его голову и шею плотно окутывали бинты, на лице они оставляли только пугающую щель для носа и рта. Его иссиня-бледные губы сейчас что-то шептали.

— Девушка, наши пришли? — низко склонившись к нему, расслышала Зина.

Этот глухой шепот напомнил ей что-то родное, близкое, что она искала все эти долгие и трудные месяцы.

— Успокойся, родной! — быстро проговорила Зина, прощупывая пульс на его восковой, безвольной руке. — Успокойся!

Ей показалось, что рука раненого слегка вздрогнула, пальцы беспокойно зашевелились, словно разыскивая что-то утерянное.

Раненый затих.

Зина опустилась на табуретку. Помедлив, взяла книгу.

— Ну, слушайте… «Жизнь медленно возвращалась к Ивану Ильичу Телегину. — Голос Зины дрогнул и стал приглушенным. — Вначале было забытье. Потом оно сменилось сном с короткими перерывами, когда ему давали еду. Затем он стал ощущать блаженное состояние покоя. Глаза его были прикрыты повязкой…»

Читая, Зина скорее почувствовала, чем увидела, как рука раненого медленно и трудно поднялась и потянулась к ней. У Зины перехватило дыхание.

— Зина! — вдруг отчетливо промолвил он до боли знакомым голосом! — Зина!

Зина испуганно сорвалась с места. Отпрянув назад, она зацепилась за табуретку и упала навзничь. Раненый слабо вскрикнул и рванулся с койки, но сейчас же безжизненно откинулся на спину и скрипнул зубами.

— Жаворонок убился!

— Ой, братцы, поднимите! Пораскрывали рты, медведи! — метались испуганные крики по палате.

Зина пришла в сознание на второй день. Но от чрезвычайной усталости и душевного потрясения была очень слаба. Вставать и разговаривать ей Виталий Корнеевич запретил.

— Что тот раненый? — первое, что спросила Зина у старенькой сиделки и неожиданно расплакалась. Она не верила себе. Не верила, что вчерашний вечер был таким, каким она его воскресила в болезненной памяти.

— Успокойся, успокойся, касатка. Отдохни, и все пройдет. Измаялась ты.

Только на шестой день Зина добилась от няни, что «тот раненый» смотрит, шевелит головой, но молчит, вроде онемел. Зина заверяла старушку, что чувствует себя уже хорошо, просила только на минутку заглянуть в палату, но та была неумолима. Тогда Зина выбрала удачный момент и попросту сбежала. У нее кружилась голова. Покачиваясь на ослабевших ногах, она медленно дошла до своей палаты и заглянула в дверь.

— Жаворонок прилетел! — радостно вскрикнули раненые, приподнимаясь на койках.

Но Зина видела только забинтованную голову. Голова росла, закрывала собою все.

— Зина! — услышала она радостный окрепший голос. — Зина!

Теперь она не могла обознаться. Сердце радостно дрогнуло.

— Вячеслав! — вскрикнула Зина и бросилась к постели Любимова.

— Брата Зина нашла!

— Какой брата — мужа!

— А это мы сейчас узнаем, — раздался веселый, как всегда, голос Виталия Корнеевича.

Зина испуганно и стыдливо обернулась назад. Размазывая по лицу слезы, встала и шагнула к Виталию Корнеевичу. В палате наступила тишина. В волнении Зина не обратила внимания на стоявшего к ней спиной военного в белом халате.

— Ну говори, Зинаида Георгиевна, кого ты нашла в моем отделении? Кто он тебе? — строго посмотрел на нее поверх очков военврач.

— Жених, — смущенно пробормотала. Зина и посмотрела в глаза Виталию Корнеевичу.

— Жених?.. Любимов? — изумленно воскликнул военный.

— Папа, папа! — крикнула Зина и бросилась к отцу. Она громко, как в детстве, расплакалась.

— Успокойся, успокойся, дочка, — гладил ее по голове Савельев, глядя на Любимова. — Он не мог умереть!..

8

В лагерь Киоси возвратился только к вечеру. На кабине его автомашины развевался красный флажок за перевыполнение дневного задания. Еще издали он заметил во дворе что-то необычное: собравшись у бараков группами, военнопленные о чем-то оживленно разговаривали, взмахивали какими-то белыми бумажками, пожимали друг другу руки. Некоторые сумрачно расхаживали вдоль изгороди, одиноко курили в разных углах. «Что бы это могло означать? — удивился Киоси. — Торжествуют и печалятся, как в день подношения жатвы первому предку императора!»

В гараже его встретил Земцов.

— Опаздываешь, Киоси! — заметил он, показывая часы. — Непорядки!

— Выполнял приказ начальника, товарищ сержант, — весело отозвался он. — Вот распоряжение.

— Это другое дело! — разгладил Земцов на своей большой ладони бумажку. — По всей форме… А вас поздравить можно!

— Восемнадцать рейсов!

— Не с этим, Киоси. Земляки твои приехали, вагон писем привезли.

— Земляк… — непонимающе повторил шофер. — Кто это?

— Ну из Японии трое пожаловали. Наше начальство пригласило их, чтобы посмотреть, как вы живете. Один из них коммунист… Тебе тоже письмо есть, у товарища Канадзавы… вон он идет!

Киоси вдруг почувствовал прихлынувшую волну тревоги и радости. Письмо могло быть только от матери, Дольше писать некому. Домой он сообщил о себе еще в октябре, но в душе сомневался, что письмо дойдет, и уж совсем не верилось, что придет ответ.

Мать писала ему в потусторонний мир, что государь сообщил ей о его смерти и прислал поминальную чашечку. Она недоумевала, почему Киоси присылает свои письма по почте, а не через храм Ясукуни, в котором она часто бывает и разговаривает с ним.

Это письмо омрачило Киоси.

— Тоже похоронили? — спросил Канадзава, заметив его угнетенность.

— Да! — тяжело вздохнул Киоси. — Император поспешил похоронить нас, потому что мы сдались по его воле в плен русским… Идем послушаем, что рассказывают наши… это — земляк.

Они подошли к бараку, военнопленные сгрудились возле стоявшего у стола рослого довольно пожилого японца.

— Японский народ добился многого, — расслышал Киоси его тихий голос. — В Новый год император публично опроверг легенду о своем божественном происхождении. Он заявил, что узы между ним и народом не обуславливаются ложной концепцией, что император божественен и призван править миром. Его помощники во главе с Тодзио предстанут перед международным судом как военные преступники. Сейчас из тюрем освобождены политические деятели, в стране объявлена свобода слова, печати, собраний, разрешена организация политических партий и профсоюзов. Японские женщины стали равноправными с мужчинами.

Киоси слушал жадно. Ему не верилось, что этот мужчина рассказывает о Японии, о его родине, которую еще несколько месяцев тому назад он видел угнетенной, бесправной.

— Но впереди еще большая борьба! — продолжал оратор. — Борьба за полные демократические права и независимость нашей родины. Но либеральные и консервативные партии ратуют за Сделку с американцами…

В это время говорившего прервал рядом сидевший полный в больших роговых очках мужчина. Он выкрикнул свои слова громко и сердито.

— Чего он кричит? — спросил Киоси подошедший к ним Земцов.

— Это — либерал, — торопливо шепнул Киоси. — Он говорит, что народ поддерживает их политику и выдвинул председателя либеральной партии Хатояма кандидатом на пост премьер-министра… Он говорит, что нужно запретить забастовки, коллективные договора с правительством, трудовые…

Вдруг Киоси, расталкивая товарищей, пробрался к столу. Его появление оказалось настолько неожиданным, что спорившие умолкли и выжидательно смотрели на него.

— Нам известно, к чему приводит политика запрещения забастовок, трудовых конфликтов, народного фронта! — громко и взволнованно выкрикнул он либералу. — Мы читаем газеты, даже японские, и знаем, чего добиваются консерваторы, либералы, социалисты. Мы знаем, что новую конституцию нам пишет Макартур, сохраняя за императором его власть. Но такая американская конституция нам не нужна! Мы ее до сих пор чувствуем на своих плечах!

— Нас уже похоронили в Японии!

— Император поспешил прислать извещения и поминальные чашечки! — раздались выкрики военнопленных.

— Не только нам! — крикнул Киоси. — Божественный микадо преподнес поминальную чашечку всей нации… Мы просим вас, — обратился Киоси к приезжим, — расскажите на родине, что мы добросовестно заглаживаем в плену позор, к которому привели страну император и его ставленники. Что мы имеем права больше, чем другие, задать вопрос: куда ты теперь пойдешь, Япония? По каким дорогам? По дороге мира или войны?

9

3 мая 1946 года последние части советских войск возвращались из Маньчжурии на Родину. Сорок шестая Краснознаменная Харбинская дивизия переходила границу в районе Сабурово в пешем строю, при развернутых знаменах. Склоны сопок на ее пути были усеяны народом, пестрели тысячами советских и китайских флажков, благоухали цветами.

— Сегодня большой праздник у вас, Лю-бим, — задумчиво проговорил Ван, не отрывая взгляда от дороги, по которой двигались войска.

Они стояли на вершине Тигрового хребта, держа коней в поводу. Ван был в новенькой форме китайского пограничника. Любимов в парадном мундире с Золотой Звездой героя на груди. Он был бледен, худоват, но на щеках алел свежий румянец, а в глазах сиял прежний задор.

— Да, Ван! У нашего, народа большой праздник, — медленно отдавался Любимов. — Когда войска возвращаются домой не как завоеватели или покорители, а как победители — это большой праздник!

— Это праздник и нашего народа. Посмотри! — указал Ван на пограничную долину, где встречающие смешались с провожающими. — Ты видел когда такую границу? Раньше это была полоса смерти, теперь — граница двух великанов!

— Да, Ван! Теперь это граница дружбы двух великанов.

— А я многого не пойму, Лю-бим! — вдруг с юношеской пылкостью воскликнул Ван. — Ваше правительство заключило с Чан Кай-ши договор о дружбе, а его войска изрубили наш полк в Шаньхойгуань. Ваши союзники, американцы, захватили Мукден, Чанчунь. Хуже того, Лю-бим! Против нас с американцами и гоминдановцами воюют японские части. Разве Япония стала уже их союзницей?

— Успокойся, Ван! Давай сядем, — предложил Любимов.

— Ты не совсем здоров? Зачем приехал на границу? — обеспокоился Ван.

— Я здоров, но отвык от седла за это время и устаю… Наше правительство, Ван, заключило договор дружбы не с Чан Кай-ши, а с Китаем, с вашим народом. Мы не хотим вмешиваться в ваши внутренние дела. Потому наше правительство и решило вывести свои войска…

— Почему американцы не уходят? — запальчиво выкрикнул Ван. — Почему они прислали генерала Маршалла, чтобы он мирил нас с Чан Кай-ши, а сами передали гоминдановцам восемьсот самолетов, двести боевых кораблей, полтора миллиона снарядов? С кем он должен воевать? Нам не нужно их вмешательство! Пусть уходят! Мы хотим жить без американцев, по-китайски, так же, как вы живете по-русски, свободно без американцев! Пусть они живут по-американски, не лезут к нам.

— Правильно, Ван. Вот потому-то мы и не вмешиваемся в чужие дела. Мы хотим, чтобы зарю новой жизни над своей страной зажег сам китайский народ! Они хотят, чтобы Чан Кай-ши разжигал над Китаем зарево войны! И не только над Китаем: над Японией, Кореей…

— Заря и зарево! — прошептал Ван. — Но победит, Лю-бим, заря, которую зажег Ленин.

Благовещенск

1953–1959 гг.

Примечания

1

ГКО — Государственный Комитет Обороны.

2

Седзи — раздвижная стенка в японском доме.

3

Антэ бэллюм — положение, которое существовало до войны.

4

Сайсин — осторожность, Аку — занавес, Эйхэй — охрана.

5

Рокада — дорога, путь сообщения вдоль фронта.

6

Кан — 3,75 килограмма.

7

Тебу — около 1 гектара.

8

Катацу — жаровня для обогрева дома.

9

Старое название Калининской области.

10

Со страху.

11

Так называли в отрядах 731 и 100 подопытных людей.

12

Скот! Свинья! На, на!

13

Сакура — вишня.

14

Гомен кудасай, Васими-сан! — Извините, пожалуйста, господин Васими!

15

Гинза — главная улица в Токио. В переводе, «Серебряная улица».

16

Роза Токио — американка, диктор Токийского радио-центра.

17

«Маси-маои! Маси-маси!» — Алло!

18

Официальное летоисчисление в Японии ведется По эрам правления императоров. В 1868 году на трон был возведен пятнадцати летний Муцухито, правление которого именовалось «Эрой Мейдзи» — в переводе — «эра просвещенного правления». Она длилась до 1905 года — по 38-й год эры Мейдзи. С 1926 года на престол вступил император Хирохито. Его правление именуется «Эрой „Сева“» — «эра света и мира».

19

«Сакадзуки» — поминальная чашечка, которую дарил император семьям погибших.

20

Сорен хейси! — Русский солдат!

21

Отряды истребителей — отряды смертников.

22

Лилли — вид тайфуна.

23

«КВ» — марка танка.

24

Юлинь Хатиман — (миф) — воинский бог.

25

Орудийный поезд — трактор с орудием.

26

Эшелон — часть общей колонны при движении войск.

27

Латифундия — японское военное поселение в Маньчжурии.

28

ЯВМ — японская военная миссия.

29

Игра слов: судзуки — по-японски — окунь.

30

«Божественный ветер» — так в японской армий назывались смертники.

31

Дамбуцу — глупая башка!

32

Мае-ни! Исойде! — Вперед! Скорее!

33

Коко! — Здесь!

34

«Сумида» — марка танка.

35

Сепуку — харакири (вспарывание живота).

36

Таро — распространенное среди японцев имя.

37

Тэнси — посланец богов.

38

Дзю: сацу — расстрел.

39

Сэймэй — имя и фамилия.

40

Сорокопятка — орудие калибра сорок пять мм.

41

ОП — огневая позиция.

42

Нирвана — у буддистов блаженное состояние души, небытие, смерть (мист.).

43

Карма — у буддистов посмертное воздание за земную деятельность человека (мист.).

44

УР — укрепленный район.

45

37-й год эры Мейдзи — 1904 год.

46

20-й год эры Сева — 1945 год.

47

БРЭМ — бюро русских эмигрантов.

48

Додзин — товарищ, приятель.

49

Один, два, три, пять!

50

АИР — артиллерийская инструментальная разведка.

Content

Головин Андрей Андреевич Тыл-фронт

А. Головин Тыл-фронт роман

Книга первая Мертвая полоса

Часть первая На широком фронте

Глава первая

1

2

3

4

Глава вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава третья

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава четвертая

1

2

3

4

5

6

Глава пятая

I

2

3

4

5

6

7

Часть вторая Мертвая полоса

Глава шестая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава седьмая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава восьмая

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава девятая

1

2

3

4

5

6

Глава десятая

1

2

3

4

5

6

7

8

Книга вторая Стремительный удар

Часть первая Оперативная пауза

Глава первая

1

2

3

4

5

Глава вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава третья

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть вторая Стремительный удар

Глава четвертая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава пятая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава шестая

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть третья Повергнутая армия

Глава седьмая

1

2

3

4

5

6

4

Глава восьмая

1

2

3

4

5

Глава девятая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Примечания