Геннадий Левицкий

Хитон погибшего на кресте

© Левицкий Г.М., 2017

© ООО «Издательство «Вече», 2017

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2017

Сайт издательства www.veche.ru

* * *

Геннадий Михайлович Левицкий

Об авторе

Геннадий Михайлович Левицкий родился 13 декабря 1963 года в Белоруссии. Видимо, план по рождаемости в тот год выполнили, и в метрике поставили другую дату рождения: 1 января 1964 года. Такое уж было время: все жили по плану. И почему появление человека на свет должно быть исключением?

В 1982–1984 годах служил в ГСВГ (Группа советских войск в Германии) механиком-водителем танка Т-80. Через два года поступил на исторический факультет Белорусского государственного университета им. В.И. Ленина. Дипломную работу защитил по теме «Включение западнорусских земель в состав Великого княжества Литовского» с оценкой «отлично» и в 1992 году получил диплом историка.

Решив начать свой бизнес, занялся пчеловодством – пасеку в четыре десятка пчелосемей держит до сих пор, несмотря на то что в жизни и творчестве меняются интересы и предпочтения.

Львиную долю свободного времени Геннадий Левицкий посвящает истории – мудрости тысячелетий. «Изучение ее незамысловатых сюжетов, – считает писатель, – помогает избежать многих ошибок современности, поскольку желания, мысли и стремления человека существенно не изменились на всем его пути от каменного века до века компьютерного».

Свои основные предпочтения Геннадий отдает Риму – здесь, по собственному признанию писателя, его увлекает всё: «История Рима переполнена необыкновенными событиями, блистательными победами и колоссальными поражениями; любопытны биографические сведения римских граждан, взрастивших небольшой городок в Лации до статуса мировой державы; интересны его государственное устройство и военное дело – и в них исключительно римские особенности, которые дали право государству считаться долгожителем в неспокойном мире».

Древним Римом отнюдь не исчерпываются пристрастия Левицкого. Предметом его интересов периодически становятся отколовшаяся половина Римской империи – Византия и Великое княжество Литовское, Македония и Россия… Есть одно хорошее правило: хочешь изучить вопрос – напиши книгу. И автор с профессионализмом историка и азартом увлеченного человека досконально анализирует все доступные источники, прежде чем закрытый вопрос превратится в литературное произведение.

Жизненное кредо Геннадия Левицкого – кормить должно любимое дело; не стоит выполнять работу, к которой не лежит душа, – даже заработанные большие деньги не принесут морального удовлетворения.

В своих произведениях автор часто обращается к библейским сюжетам, но любит повторять одну современную притчу:

«Одного миллионера, из тех, кто нажил состояние своим трудом, а не получил по наследству и не выиграл в популярную лотерею, как-то спросили: “Сколько часов в сутки вы работаете?” “Да что вы?! – воскликнул тот. – Я в своей жизни не работал и часа. Я занимался любимым делом”».

В 2009 году московское издательство «Энас» выпустило первую книгу Геннадия Левицкого – «В плену страстей. Женщины в истории Рима». Она состоит из биографических очерков самых ярких представительниц слабого пола, что пришли к нам сквозь толщу тысячелетий со страниц манускриптов.

С тех пор ежегодно одна-две рукописи обретают бумажную жизнь в российских издательствах «Энас», «Феникс», «Ломоносов», «Вече».

Избранная библиография Геннадия Левицкого:

«В плену страстей. Женщины в истории Рима» (2009)

«Рим и Карфаген. Мир тесен для двоих» (2009)

«Александр Македонский. Гениальный каприз судьбы» (2010)

«Гай Юлий Цезарь. Злом обретенное бессмертие» (2010)

«Самые богатые люди Древнего мира» (2011)

«Марк Красе» (2012)

«Ягайло – князь Литовский» (2013)

«Великое княжество Литовское» (2014)

«Византийский путь России» (2016)

«Юлий Цезарь: между войной и любовью» (2016)

От автора

Роман о Понтии Пилате[1] мне предложил написать знакомый священник. Свое пожелание он мотивировал тем, что слишком мало простой и понятной литературы о библейских событиях. Я поблагодарил за совет, но не воспринял его серьезно. На то время мысли находились в других эпохах, другими были жизненные планы. Спустя некоторое время я вспомнил разговор со священником: идея уже не казалась такой безрассудной, но обстоятельства препятствовали ее материализации. Роман долгие годы оставался отложенной мечтой.

Иногда я вспоминал о Понтии Пилате; впрочем, больше волновала мысль: почему люди отправили на крест Сына Человеческого? Не враги, не наемные убийцы, а те, среди которых он жил, творил добро… Я читал Новый Завет, Иосифа Флавия, древние апокрифы. Начать произведения все равно не получалось. Хотя обычно, когда изучаю вопрос, то делаю пометки, записываю возникшие мысли. Таким образом, у меня накопилось набросков для доброго десятка книг. Лишь о прокураторе Иудеи не появилось ни строчки.

Впрочем, следует признаться, главная причина была не в недостатке времени или желания. Останавливал банальный страх, который является грехом и которого стараешься избегать. Но неимоверно масштабная тема встала на пути автора, слишком судьбоносные для человечества события предстояло описать в художественном произведении.

Личность Пилата – пятого римского прокуратора[2] Иудеи, правившего ею с 26 по 36 г. н. э., – одна из самых непонятных в истории. Он упоминается в канонической молитве: «И во единого Господа Иисуса Христа, … распятого за нас при Понтии Пилате…» По логике нормального человека, не вникавшего в подробности евангельских событий, именно он является виновником гибели Сына Божьего, но Эфиопская церковь причислила Пилата к лику святых. По долгу службы он был обязан судить Спасителя, но не смог принять решения. Его поступок можно было бы назвать мудрым: он передал свое право народу, к которому и принадлежал обвиняемый – сейчас бы сказали: вынес вопрос на референдум. Но глас народа – не есть глас Божий. И остаток жизни ему пришлось страдать из-за своего малодушия. (Собственно, привычное упоминание Пилата в молитве, это вовсе не обвинение, а констатация факта, что в правление именно этого прокуратора был казнен Иисус из Назарета.)

Евангелисты утверждают, что Пилат искренне пытался спасти Сына Божьего от казни на кресте, его жена также пыталась вступиться за Праведника. Но иудейский философ Филон Александрийский оставил нам совсем нелестный портрет прокуратора Иудеи: он «свирепый и упрямый», «жестокий и гневливый»; Пилат боится, что иудеи раскроют «в Риме все его преступления, продажность его приговоров, его хищничество, разорение им целых семейств, и всех совершенных им постыдных дел, многочисленных казней лиц, не осужденных никаким судом, и прочих жестокостей всякого рода». Апокрифы также не однозначны в определении виновных за казнь Спасителя: чаша весов колеблется между иудеями и Понтием Пилатом.

Со временем все чаще появлялось желание написать роман о людях, стоявших у самых истоков мировой религии. Однако множество проектов продолжало отодвигать Пилата в дальний угол, находился любой предлог не заниматься этой темой. Пилат был гигантским дымящимся вулканом, который манит, но в то же время и пугает. Была закончена долгая кропотливая работа по теме Великого княжества Литовского. На следующий день планировалось приступить к другой давно отложенной рукописи, которая более чем наполовину была готова. С вечера забросил на съемное устройство множество материалов. (Утром уезжал на некоторое время из дома – и была возможность поработать над книгой, не отвлекаясь ни на что.)

Прибыв на место, запустил ноутбук, вставил съемное устройство и… практически полная пустота. Накануне антивирусная программа показала, что на съемном устройстве обосновались вредоносные объекты. Они были нейтрализованы, и я успокоился, – как оказалось, напрасно.

Исчезли сотни и сотни документов, все материалы по только что законченной книге, все по той, что собирался писать (включая рукопись), наброски последующих проектов. Не было ни малейшей возможности вернуться домой и все копировать с компьютера. Доступа к Интернету не имелось. В раздумье перебрал те жалкие единицы документов, что уцелели после виртуального торнадо.

Остались мемуары барона Гилленкрока, генерал-квартирмейстера Карла XII, взятого в плен под Полтавой. Они любопытны, но в тот момент меня не интересовали. Сохранилась моя переписка. Я почти с радостью открыл ее, надеясь подготовить ответы своим корреспондентам, и таким образом с пользой истратить случайно появившееся свободное время. Разочарование снова постигло меня. Оказались только письма, на которые уже отправлены ответы, хотя я помню, что вчера забирал с почты и те, которые планировал отписать.

И наконец, остался фильм «Мастер и Маргарита», который брат на днях скопировал. Включил. Вначале все было хорошо, проехал злополучный трамвай, потом при хорошем звуке начало тормозить изображение. Вскоре на экране лишь изредка менялись картинки. (Чуда здесь не было никакого, так как старенький ноутбук фильмы уже не тянул; сей аппарат использовался мною исключительно для чтения и письма, – в местах, где рисковать новым суперсовершенным компьютером не хотелось.) Смотреть заторможенное действо не имело смысла, но фильм напомнил мне о Понтии Пилате. Вот таким сложным способом обстоятельства привели меня к римскому прокуратору, и ничего иного не оставалось.

С внутренним трепетом я начал размышлять о далеких событиях, и случилось чудо. Целые эпизоды возникали с поразительной скоростью, картинки менялись, словно в калейдоскопе из далекого детства. Огорчало лишь одно, что не успеваю записывать события, происходившие прямо перед моими внутренними глазами. Я даже старался поменьше думать о сюжете из боязни увидеть что-то из тех далеких времен и, не успев запечатлеть в тексте, забыть.

Пришло время Понтия…

Как цените отцов своих?

Сирийская провинция была присоединена к Риму знаменитым Помпеем Великим в 64 г. до н. э. Население ее смирилось со своей участью и не доставляло особых хлопот Риму… Хотя оба народа презирали друг друга. Римляне называли жителей богатой густонаселенной провинции варварами, ни мало не смущаясь тем, что у провинциалов (греков и семитов) культура была выше и древнее римской. Сирийские торговцы успешно соперничали с римскими купцами; до берегов Тибра добрались сирийские божества, завоевавшие немало латинских душ. Впрочем, если сравнения шли не в пользу Рима, народ-победитель, не прибегал к ним. Он утверждал свое культурное превосходство привычными безапелляционными и лаконичными фразами: например, римский легионер оставил на скале в Сирии надпись «Сирийцы – дурной народ».

Сложнее обстояли дела с Иудеей. Она сравнительно недавно (6 г. н. э.) была присоединена к Риму и в качестве управителя получила римского прокуратора, который подчинялся сирийскому наместнику.

Иудея не забыла времена, когда была независимой от Рима, и не оставляла надежды вернуть самостоятельность. Достаточно небольшого повода, и край начинал волноваться, словно море, разбуженное порывом ветра. Впрочем, до шторма – во времена первых прокураторов – дело не доходило. Наиболее непримиримые противники римского владычества объединялись в небольшие отряды. Они попросту разбойничали – как на своей территории, так и проникали в соседнюю Сирию. Один из таких отрядов несколько месяцев держал в страхе западное сирийское пограничье. Его предводитель Бар-Симон слыл неуловимым удачливым мстителем. Разбойничий отряд постоянно увеличивался, грозя вырасти до размеров армии. Наместник Сирии направил против Бар-Симона одного из своих легатов – римского всадника Понтия Пилата.

Около месяца с поистине римским упорством гонялся Пилат за везучим разбойником, но всегда его легионеров встречали только дымящиеся головешки сожженных деревень. Поймать разбойника стало делом чести для легата, обратное грозило обрушить его начинавшуюся карьеру. И вот однажды к нему привели перебежчика, у которого Бар-Симон отнял богатую добычу. Озлобленный иудей желал любой ценой отомстить предводителю. С его слов стало известно, что разбойничий отряд в одну из ближайших ночей собирается напасть на город Ермон.

Не слишком доверяя словам предателя, Понтий Пилат тем не менее уцепился за этот призрачный шанс. Ускоренным маршем римские когорты устремились к названному городу. Пилат не стал входить в Ермон, так как понимал, что лазутчики Бар-Симона немедленно донесут ему о прибывшем подкреплении, и это заставит мятежников отказаться от своих планов.

Римляне разместились в ближайшей деревне. Жителям Пилат запретил покидать дома до тех пор, пока на постое находились легионеры. И даже своим воинам он приказал в дневное время не показываться на улице. Так прошло два дня. На третью ночь разведка донесла, что войско Бар-Симона, безжалостно уничтожая встретившихся на пути людей, вошло в сады Ермона и затаилось.

Мятежники отдыхали и ждали рассвета, чтобы напасть на город. Понтий Пилат обрушился на них ночью, когда большинство врагов спало самым крепким сном. Спросонья разбойники не могли даже понять, что творится в темноте. А легионеры Пилата за время марша успели привыкнуть к ночному мраку и теперь методично уничтожали врагов.

По истошным воплям товарищей подчиненные Бар-Симона поняли, что их бьют, и принялись выбираться из злополучного сада. Подобными действиями они лишь усугубили свое положение: деревья служили естественной преградой и мешали римским легионерам сражаться правильным строем. Теперь выбравшихся в поле разбойников ничто не защищало. Поднимавшаяся на востоке заря осветила полных решимости римских легионеров и сбившееся в толпу поредевшее израненное воинство Бар-Симона.

Отряд мятежников оттеснили в пустыню, и легионеры плотно сомкнутым строем рубили их размеренно и неторопливо. Когда иудеи осознали свою обреченность, десяток всадников отделился и, покинув прочих собратьев умирать, устремился в сторону ближайших гор.

Почти всех разбойников перебили, только пятнадцать человек были взяты в плен. Наибольшую досаду Понтия Пилата вызвало то обстоятельство, что Бар-Симон бежал. Даже небывалая победа не радовала легата.

Он задал вопрос пленным: где может скрываться их предводитель?

Ответом было лишь молчание.

– Если выдадите главаря, я сохраню вам жизни и верну свободу, – пообещал Пилат. – В противном случае вы умрете медленной и мучительной смертью на крестах. Для чего укрывать того, кто предал вас, обрек на верную смерть, кто позорно бежал к своим награбленным сокровищам? Теперь вы будете умирать страшной смертью, а он – развлекаться с вашими женами и сестрами.

Глаза иудеев горели ненавистью, похоже, собственная жизнь их мало интересовала, и в подлость вождя они не верили.

– Что ж, поступим по-другому, – легату пришла в голову свежая мысль.

Он вытащил из строя молодого иудея, почти мальчика, на лице которого увидел страх и нежелание умирать.

– Скажи, где искать Бар-Симона? Иначе ты умрешь первым, хотя и прожил на земле гораздо меньше своих товарищей.

– Клянусь, я не знаю, – залепетал объятый страхом юнец. – Я недавно в этом отряде. Прости, римлянин, я никого не убивал, ничего не сделал плохого.

– Хорошо, я верю, что ты можешь не знать логово Бар-Симона, – произнес Пилат. – Но оно наверняка известно твоим более опытным товарищам. Кто-нибудь желает спасти жизнь мальчишки?

– Прости, римлянин, я ни в чем не виновен, – захныкал молодой пленник.

– Увы. Твоя жизнь зависит не от меня, а от твоих собратьев.

Никто в толпе иудеев не шелохнулся, ни у кого на лице Пилат не узрел колебаний.

– Что ж, учитывая твою молодость и то, что ты не успел обагрить свои руки кровью невинных, я дарую легкую смерть, – произнес римский военачальник и обратился к стоящему за спиной: – Центурион Марк, ты умеешь убивать мгновенно. Окажи последнюю милость этому несчастному.

Громадный воин обнажил меч и медленно пошел в сторону приговоренного. Несчастный юноша побледнел, словно выбеленная тога сенатора, затем потерял сознание и грохнулся навзничь. Воин дал времени иудеям для размышлений, и не найдя у них желания спасти собрата, молниеносно вонзил меч в плоть. Затем деловито вытер окровавленное орудие о наряд безжизненного тела и отправил обратно в ножны.

Пилат в это время напряженно вглядывался в лица пленников, выбирая следующую жертву. Его внимание привлек седовласый мужчина, к которому пленники относились с нескрываемым почтением.

– Я убедился, что жизни своих сыновей вы ни во что ни ставите, посмотрим, как цените своих отцов, – произнес Пилат и указал мечом: – Приведите ко мне вон того старца, и пусть его смерть не будет столь легкой, как предыдущая.

По знаку легата пожилого иудея привязали к дереву, оголили спину и два легионера по очереди принялись махать бичами. После первых ударов тело покрылось алыми полосами, и заструилась кровь. Седовласый иудей молча выдержал четыре взмаха плеток, а на пятом выпустил истошный вопль. С громкими стонами перенес еще десяток ударов и, наконец, безжизненно повис на дереве.

– Нет! – воскликнул Пилат. – Подожди умирать, старик. Твой конец только начинается.

Легионеры прекратили экзекуцию и поливали водой безжизненное тело до тех пор, пока оно не начало шевелиться.

– Пусть свежие раны побудут кормом для мух, а затем продолжим.

Насекомые и действительно, словно по команде легата, облепили окровавленную спину старика. Он пытался шевелиться в разные стороны, но движения привязанного к дереву человека нисколько не отпугнули всякую летающую мерзость.

– Я скажу, – вдруг раздался голос из толпы иудеев.

Пилат обратил взор к пленникам, пытаясь определить человека, произнесшего нужные долгожданные слова. Это ему удалось без труда, потому что в следующее мгновение один иудей с криком «Не успеешь!» принялся душить другого. Благо легионеры были столь же скоры. Они расцепили руки, сжимавшие горло, и несколькими ударами свалили нападавшего. Затем вытолкали из толпы изъявившего желание говорить и поставили его пред легатом.

– Слушаю тебя, благоразумный человек, – с трудно скрываемой надеждой промолвил Пилат.

– Мой отец останется жив? – спросил мужчина хриплым голосом.

– Конечно. Я же обещал.

– И все пленные будут отпущены на свободу? – вновь спросил иудей, растирая руками шею.

– Да, – вновь согласился Пилат. – Разве что, тот, который пытался тебя задушить… Выбери сам для него вид казни.

– Пусть и он получит жизнь и свободу, как все.

– Это твое желание… Теперь ты скажешь, где искать Бар-Симона?

– Он прячется в пещере. Я покажу вам ее.

– Хорошо. Все пленники получат свободу, как только мы поймаем разбойника. А пока проводите их в городскую тюрьму, отца этого юноши разместите отдельно от всех, – распорядился Пилат и обратился к изменнику: – Ты получишь большую награду, если не соврал.

– Мне ничего не нужно. Только исполни свои обещания, римлянин.

Пленник не обманул. У подножия горы мирно паслись лошади, их сторожил один из бежавших разбойников. Охранника удалось поразить стрелой так удачно, что ни один лишний звук не потревожил окрестности.

Римляне столь же тихо проникли в пещеру с беспечно отдыхавшими разбойниками. В коротком бою все они были повержены. Раненого Бар-Симона схватили живым, как и хотел Понтий Пилат. Он был распят у городских ворот спасенного от разорения Ермона.

В тот же день пленные покинули темницу и побрели в сторону Иудеи, только старик, поддерживаемый сыном, направился прямо в противоположную сторону. Путь на родину для них был закрыт навсегда.

Через месяц безвестного всадника Понтия Пилата вызвал всесильный император Тиберий. Хотя доблестный легат не имел причин для опасений, внутренний трепет охватил его тело. Слишком противоречивые слухи ходили о повелителе римлян.

Милость Тиберия

Тиберий не был родным сыном предыдущего владыки Рима – Октавиана Августа. Он родился в семье, далекой от самой высокой власти, и только череда случайностей вручила ему мировую державу, можно сказать, насильно, против его воли. Главные причины этих случайностей: изощренный ум его властолюбивой матери – Ливии и любвеобильность Августа.

Отец будущего императора, Тиберий Клавдий Нерон, находился в стане политических противников Августа и долгое время скитался по миру с женой и малолетним Тиберием. После заключения в 40 г. до н. э. Брундизийского мира между Октавианом и Антонием, он, как и многие беглецы, получил амнистию и смог вернуться в Рим. Естественно, вместе с мужем поселилась в Вечном городе и блистательная жена – Ливия, которой Нерон так гордился.

Октавиан с первого взгляда влюбился в бесподобно красивую и обладавшую редкостным умом супругу недавнего противника. Он немедленно развелся с прежней женой – Скрибонией, якобы «устав от ее дурного нрава», и тут же предложил руку и сердце очаровательной Ливии. Октавиана не смутило то обстоятельство, что невеста находилась на шестом месяце беременности, имела мужа и маленького сына.

Вскоре после свадьбы Ливия родила второго сына. В народе много сплетничали по этому поводу, а одно выражение даже стало крылатым: «У счастливчиков дети рождаются через три месяца». Некоторые все же утверждали, что к рождению второго ребенка Ливии причастен Октавиан, но принцепс[3] знал, что это не так. Ему нужна была только Ливия, а не ее дети: малолетнего Тиберия и только что родившегося Друза Август отослал в дом прежнего мужа возлюбленной и предпочел о них забыть. Однако у Ливии были иные планы относительно своих детей от первого брака…

Август непременно желал наследников родной крови. Общих детей у него с Ливией не появилось, беременность закончилась выкидышем. Принцепс, который никогда не отчаивался и находил выход из любой ситуации, обратил внимание на ближайших родственников.

«И здесь принцепса, – замечает историк В.Н. Парфенов, – удачливость которого вошла в поговорку (много позже новым императорам Рима традиционно желали быть “счастливее Августа и лучше Траяна”), постигает череда катастрофических неудач, постоянство которых заставляет видеть в них нечто большее, чем набор простых случайностей».

Сначала Август, как пишет Тацит, «возвеличил Клавдия Марцелла, еще совсем юного сына своей сестры, сделав его верховным жрецом, а также курульным эдилом»[4]. Он женил племянника на своей единственной дочери от брака со Скрибонией и принялся ждать родных внуков. Вместо них предусмотрительный Август в 23 г. до н. э. получил известие о смерти Марцелла.

Следующий престолонаследный проект Август связал с ближайшим другом и сподвижником Марком Агриппой – человеком незнатного происхождения, но весьма талантливым военачальником. За него опять же выдали Юлию – дочь Августа.

На этот раз Юлия, к великой радости Августа, родила двух сыновей: в 20 г. до н. э. Гая, а через три года – Луция. Август немедленно усыновил своих внуков и начал всячески приобщать их к будущей высокой власти. Он, по свидетельству Тацита, «страстно желал, чтобы они, еще не снявшие отроческую претексту (не достигшие шестнадцатилетнего возраста), были провозглашены главами молодежи и наперед избраны консулами».

Пользуясь тем, что Август, наконец-то обретший наследников родной крови, находился в состоянии эйфории, Ливия начала продвигать собственных сыновей. После смерти родного отца они перебрались в дом отчима; далее своих пасынков – Тиберия Нерона и Клавдия Друза – Август наделил императорским титулом.

Радость Августа начала омрачаться постепенно – в 13 г. до н. э. умирает его зять Марк Агриппа. Тиберию было велено, как пишет Светоний, «немедленно вступить в брак с Юлией, дочерью Августа». Это был хороший знак; как только Юлия становилась вдовой, ее всегда выдавали замуж за человека, от которого Август ждал престолонаследника. Хотя на этот раз было бы странно оценивать брак с такой позиции: ведь у Августа уже имелись два усыновленных мальчика от Агриппы, а третий, Агриппа Постум, родился после смерти отца. Впрочем, когда наследством является Римская империя, никто не застрахован от случайностей. И они начнут случаться регулярно, нанося удар за ударом по проектам Августа и расчищая дорогу к трону тому, кого желала Ливия.

Чтобы жениться на «дежурной невесте» престолоноследной политики Августа, Тиберий вынужден был развестись с прежней женой, Агриппиной, «хотя они жили в согласии, хотя она уже родила ему сына Друза и была беременна во второй раз».

Естественно, новый брак не принес счастья молодым. Тиберий мечтал о прежней жене и отказывался делить ложе с Юлией, а она, в свою очередь, вспомнила о давнем любовнике Семпромии Гракхе.

Старшего сына Ливии не любил и Август; даже среди пасынков он предпочитал младшего – Друза. Вслед за императором и его дочерью Тиберия не любил весь Рим. Лишь один человек испытывал к нему противоположные чувства – именно материнская любовь и определила судьбу Тиберия.

Он беспрепятственно прошел всю карьерную лестницу – предел мечтаний любого римлянина. Должности квестора[5], претора[6] и консула[7] Тиберий занимал раньше положенного срока, а спустя немного времени, получил второе консульство и трибунскую власть на пять лет.

Самое интересное, Тиберий вовсе не стремился к высшей власти. Более того, он ее боялся как огня, потому что знал, насколько опасно для жизни быть первым человеком в Риме. Но еще больше он боялся своей матери, а потому покорно шел наверх ведомый ее рукой. Лишь в один момент животный страх перевесил и перспективу стать наследником Августа и боязнь ослушаться матери.

В 6 г. до н. э. 36-летний Тиберий взбунтовался. В расцвете лет и сил, среди потока успехов, он неожиданно решает удалиться от дел – и как можно дальше. Античные авторы называют разные причины такого необычного поступка: желание оставить простор для подросших внуков Августа, отвращение к навязанной жене – блудливой Юлии… Но действия Тиберия в последующие десятилетия говорят, что двигал им обычный страх оказаться лишним у подножья трона. А в этом месте лишние не умирают своей смертью.

По словам биографа Тиберия, «он просил отпустить его, ссылаясь на усталость от государственных дел и на необходимость отдохновения от трудов. Ни просьбы матери, умолявшей его остаться, ни жалобы отчима в сенате на то, что он его покидает, не поколебали его; а встретив еще более решительное сопротивление, он на четыре дня отказался от пищи».

Уже в пути неожиданно возникшее обстоятельство едва не изменило планов Тиберия. В Кампании его настигло известие о нездоровье Августа, который болел весьма часто и несколько раз был близок к смерти. Но желанного результата от недомогания отчима он не получил, а вместо него пошли слухи, что Тиберий медлит, ожидая, «не сбудутся ли самые смелые его мечты». Пришлось сыну Ливии продолжить путешествие; «он пустился в море почти что в самую бурю и достиг, наконец, Родоса».

Положению Тиберия на прекрасном острове не позавидовал бы и простой смертный. Когда он понял собственную глупость и попытался добиться разрешения повидать своих родственников, то «получил отказ: мало того, ему было объявлено, чтобы он оставил всякую заботу о родственниках, которых сам с такой охотой покинул». Но Ливия не оставила непутевого сына: она добилась, «чтобы для сокрытия позора он хотя бы именовался посланником Августа».

Впрочем, формальная должность была слабой защитой Тиберию. «Теперь он жил не только как частный человек, – пишет Светоний, – но как человек гонимый и трепещущий… Он забросил обычные упражнения с конем и оружием, отказался от отеческой одежды, надел греческий плащ и сандалии и в таком виде прожил почти два года, с каждым днем все более презираемый и ненавидимый. Жители Немавса даже уничтожили его портреты и статуи, а в Риме, когда на дружеском обеде зашла о нем речь, один из гостей вскочил и поклялся Гаю, что если тот прикажет, он тотчас поедет на Родос и привезет оттуда голову ссыльного – вот как его называли. После этого уже не страх, а прямая опасность заставили Тиберия с помощью матери неотступными просьбами вымаливать себе возвращение».

На восьмом году добровольной ссылки Ливии удалось добиться желанной милости для Тиберия. Однако ему было поставлено условие: не принимать никакого участия в государственных делах.

Недолго Тиберий оставался на покое, рок упрямо расчищал ему дорогу к величайшей власти. Не прошло и трех лет, как умирают полные сил усыновленные внуки Августа – Гай и Луций. Еще ранее погибает Друз, младший сын Ливии, которого Август явно предпочитал Тиберию. Теперь у императора не осталось выбора, и он поневоле обращается к нелюбимому пасынку.

«Август усыновляет его, – сообщает Тацит, – берет себе в соправители, делит с ним трибунскую власть; и уже не в силу темных происков Ливии, как прежде, – теперь его открыто почитают и превозносят во всех войсках. Более того, Ливия так подчинила себе престарелого Августа, что тот выслал на остров Планазию единственного своего внука Агриппу Постума, молодого человека с большой телесной силой, буйного и неотесанного, однако не уличенного ни в каком преступлении».

Впрочем, Август раскаялся в своем поступке, когда его здоровье резко ухудшилось. В 14 г. н. э. он с одним только Фабием Максимом отправился на остров, где находился в заточении Агриппа Постум. Поездка была тайной даже от Ливии, с которой он всегда советовался, принимая важнейшие решения. Во время встречи деда с внуком «с обеих сторон были пролиты обильные слезы и явлены свидетельства взаимной любви, отсюда возникает ожидание, что юноша будет возвращен пенатам деда».

Ливию совершенно не устраивал такой поворот в планах мужа. После поездки императора на остров скончался единственный его спутник – Фабий Максим. Вскоре умирает и сам Октавиан Август – 19 августа 14 г. н. э.

Смерть была столь своевременной, что подозрения опять пали на Ливию. Дион Кассий даже рассказывает о способе избавления от мужа, ставшего непредсказуемым. Август был неприхотлив в еде, но обожал фиги, причем имел привычку собирать фрукты с дерева собственными руками. О любви императора к «зеленым фигам второго сбора» упоминает и Светоний.

Ливия великолепно знала пристрастия мужа, ведь они прожили в браке пятьдесят один год. И вот, она помазала ядом фиги на дереве и во время прогулки покормила ими мужа из собственных рук. Ливия ела и сама, чтобы не возникло никаких подозрений, но только те плоды, что не были обработаны ядом.

Коль власть пришла в руки, Тиберий первым делом позаботился, чтобы никто не смог ее отнять.

Убийство Агриппы Постума стало первым его деянием. Причем ответственность самым кощунственным образом переложилась на умершего Августа. В народе пустили слух, что так распорядился Август, предписавший трибуну, приставленному для наблюдения за Агриппой, немедленно предать его смерти, как только принцепс испустит последнее дыхание. Мол, убийство внука необходимо ради безопасности пасынка и спокойствия государства.

Учитывая, что римляне единодушно не любили Тиберия, оставлять в живых прямого потомка рода цезарей было бы величайшей оплошностью. Не успел Тиберий занять место Августа, как взбунтовались самые боеспособные легионы империи. Мятеж на Рейне сумел предотвратить племянник Тиберия – Германик – и ему благодарностью будет ранняя смерть. Тиберий не терпел любого, кто имел отношение к императорской фамилии, обладал реальной властью и мог составить ему конкуренцию.

Римляне поняли, кто явился причиной смерти народного любимца – Германика. На стенах домов начали появляться недвусмысленные надписи, а по ночам раздавались тревожащие тишину крики: «Отдай Германика!», «Верни Германика!».

Вспомнил принцепс и о своей бывшей жене Юлии, которая шестнадцать лет томилась в ссылке. (Юлию осудил за разврат и прелюбодеяния сам Август; она была сослана на небольшой островок Пандерию. Остается только догадываться, кто хитроумно позаботился о том, чтобы слухи о ее любовных приключениях достигли ушей Августа.) Месть его была жестокой. Тиберий приказал уморить дочь Августа лишениями и голодом, «рассчитывая, что ее умерщвление останется незамеченным вследствие продолжительности ссылки».

Едва Тиберий более-менее разобрался с теми, в ком текла кровь обожествленного Августа, как появился некий Клемент, который выдавал себя за чудом уцелевшего Агриппу Постума. Когда Клемента схватили, Тиберий задал ему вопрос:

– Как ты стал Агриппой?

– Так же, как ты – Цезарем, – ответил тот.

Римляне были потрясены тем, как Тиберий разбирался с родственниками. Уважать его не стали, но бояться – несомненно. Впрочем, Тиберий в начале правления пытался развеять опасения насчет своей беспощадности и жестокости. На свою беду, ему это удалось: страх перед принцепсом стал покидать римлян, но уважения опять не прибавилось.

На первых порах Тиберий примерял на себя тогу добрейшего императора – причем для всех подданных, без исключения. Когда ему предложили для пополнения казны увеличить налоги в провинциях, принцепс ответил замечательной фразой: «Хороший пастух стрижет овец, но не сдирает с них шкуры».

Тиберий даже пытался вернуть республиканские традиции, которые долгое время искоренялись Юлием Цезарем и его преемником, но которые прочно жили в памяти народа.

Когда один из льстецов обратился к нему «государь», Тиберий счел это оскорблением римского народа и его лично:

– Я государь для рабов, император для солдат, принцепс для всех остальных.

Сенат по привычке предложил переименовать месяц сентябрь (июль и август уже были названы в честь его предшественников) в тиберий. Принцепс отказался и от этой чести, задав сенаторам вопрос:

– А что вы будете делать, когда у вас будет тринадцать цезарей?

«Он даже установил некоторое подобие свободы, – пишет биограф Тиберия, – сохранив за сенатом и должностными лицами их прежнее величие и власть. Не было такого дела, малого или большого, государственного или частного, о котором бы он не доложил сенату…»

«… и непочтительность, и злословие, и оскорбительные о нем стишки, – продолжает Светоний, – он переносил терпеливо и стойко, с гордостью заявляя, что в свободном государстве должны быть свободны и мысль и язык».

Пытаясь покорить римлян своей добротой, приверженностью республиканским традициям, Тиберий с ужасом отметил обратный эффект: его по-прежнему не любили, вдобавок, с ним перестали считаться.

Однажды сенат голосовал, расходясь на две стороны. Тиберий присоединил свой голос к меньшинству, но никто за ним не последовал, никто не изменил своего решения.

В другой раз он хотел, чтобы деньги, завещанные на строительство театра в городе Требии, пошли на починку дороги, – и тут Тиберию отказали.

Доброта Тиберия длилась недолго, до тех пор, пока он не убедился, что править Римом можно, только опираясь на чувство, которое безраздельно владело им самим. То был страх… Получив высшую власть, этот человек – громадного (можно сказать, гигантского) роста, крепкого телосложения – стал опасаться всех и всего. При этом Тиберий обладал фантастической силой: пальцем левой руки он «протыкал свежее цельное яблоко, а щелчком мог поранить голову мальчика и даже юноши».

Тиберий не доверял решительно никому. Когда понтифик Либон проносил подле него жертвы, Тиберий, вместо традиционного жреческого ножа – железного, длинного, остроконечного – подал ему свинцовый. В другой раз понтифик попросил у него разговора наедине. Тиберий согласился, но при этом взял своего сына Друза, и, прохаживаясь, все время сжимал правую руку Либона, словно опираясь на нее.

Со временем маниакальная боязнь уничтожила все добрые начала в Тиберии. При малейшей подозрительности Тиберий уже не будет сжимать руку собеседника, на всякий случай он будет его убивать.

Понтий Пилат был поверхностно осведомлен о странностях характера Тиберия. Зная, что император слишком большое внимание уделяет доносчикам, наслушавшись рассказов о том, как благодаря завистникам отправляются в небытие люди, добившиеся успеха, Пилат все больше впадал в уныние. Вызов к императору после некоторых размышлений вызывал все больший трепет Пилата. Проконсул Сирии, как мог, успокаивал отличившегося легата: мол, по его сведениям, Пилата ждет награда за благополучно подавленный бунт. Наместник со своей стороны начал опасаться, что Пилат вместо Рима отправится в самые глухие места, к самым диким племенам, а отвечать головой придется ему.

Впрочем, опасения наместника были излишними; Понтий Пилат, как истинный римлянин, был готов исполнить любой приказ начальника, а тем более, императора. Но, если в республиканском Риме все исполняли порученное, не задумываясь о последствиях, и только, когда чести угрожала опасность – бросались грудью или животом на поставленный рукоятью в землю меч, то после кровопролитных гражданских войн, римляне начали размышлять над смыслом приказа. Позволил себе поразмышлять и Пилат, перед тем как предстал пред очами Тиберия.

Пилат видел скульптурные изображения Тиберия, и в первые мгновения встречи был ошарашен – насколько оригинал отличался от мраморной копии. Его принимал сутулый старик огромнейшего роста, со столь же огромным римским носом, с лицом изрытым прыщами, в некоторых местах заклеенными пластырем, с лысым высоченным лбом и длинными волосами сзади. (Видимо, недостаток волос спереди принцепс стремился компенсировать растительностью на затылке, но зрелище получилось еще более уродливым, и никто не осмеливался разъяснить Тиберию реальную картину отвратительного имиджа.) Тиберий долго смотрел немигающим подозрительным взором на всадника и, лишь почувствовав страх в будущем собеседнике, попытался благожелательно улыбнуться. Получилось неважно: уродливая гримаса исказила лицо старика.

Пилат ожидал от вызова в Рим чего угодно: от наказания до награды, но услышанное от Тиберия сразило его напрочь. Принцепс назначил безвестного всадника прокуратором Иудеи. От неожиданности Пилат, вместо того чтобы выразить благодарность за оказанную честь, принялся всеми силами отказываться от высокой должности:

– Император, мое место среди легионов. Только там я смогу быть полезен Риму.

– Я знаю, дорогой Понтий, что ты великолепный боец и прекрасный командир. Но позволь мне решать, где твое место.

– Назначение слишком необычно для меня, – продолжал сопротивляться Пилат. – Император, я сомневаюсь, что справлюсь со своими обязанностями. Нельзя браться за дело, когда нет уверенности.

– Так обрети ее немедля, – посоветовал Тиберий. – У тебя на это есть два дня. А затем в путь!

Пилат упрямо молчал, даже когда пришло время исполнить повеление императора. Он понимал, что вот-вот разозлит Тиберия, и тогда может случиться самое страшное. Но тут Пилат просчитался: своей непосредственностью, искренностью он убедил императора, что должность прокуратора обязана достаться именно ему. Тиберий даже позволил себе пооткровенничать с всадником, которого видел в первый раз:

– Поверь, доблестный Понтий, я бы не стал навязывать против твоей воли сию должность, на которую, кстати, имеется множество желающих. И более опытных в деле управления, чем ты.

Лицо Пилата самопроизвольно исказила гримаса удивления, и вместе с тем, суровый воин производил впечатление ученика, не вызубрившего заданную тему. В таком состоянии его нельзя было отпускать, и Тиберию невольно пришлось развивать мысль, причем делать это честно. Иначе невозможно было вселить веру в собственные силы в этого простодушного человека:

– Слишком мало у меня людей, которым я могу доверять. И лишь в твоей преданности мне и Риму не возникает сомнений. Не столь важно, хорошо или плохо ты исполнишь свои обязанности. Главное, в неспокойной провинции будет человек, которому я бесконечно верю.

– Императору не придется сомневаться в моей преданности, но ее мало для должности прокуратора Иудеи. Нужен опыт…

– Он у тебя есть, – прервал Тиберий Пилата. – Этот мятежный народ уважает только силу, а ты ее имеешь. Силу не совсем обычную – расчетливую, неотвратимую… У меня много военачальников, которые, не задумываясь, пускают в работу меч. Иной раз убивают ради развлечения, чтобы показать свою власть, или по привычке. Там нужно действовать иначе. Иудеев все эти гордецы не запугают, но лишь озлобят, – печально промолвил император. – Ты пока еще сам не понимаешь, что идеально подходишь для этой провинции. Во время недавней войны ты показал пример мудрой жестокости, именно она необходима Иудеи.

Вдохновленный императором Пилат отправился к месту нового назначения с полной уверенностью, что справится со своей задачей. Он не придал значения словам Тиберия о некоей исключительности народа, которым придется управлять, и лишь спустя несколько лет прокуратор Иудеи поймет их смысл.

Слова Тиберия вселили в Пилата веру в свои исключительные способности. Бедняга не понял, что Тиберий назначает на высокие должности людей отнюдь не блещущих талантами, и совсем не организаторские способности были высшим критерием. Провинции получали те, кто, по мнению принцепса, был не способен составить заговор, не способен на предательство.

Иудея

Последние две тысячи лет этот клочок земли привлекает внимание всей планеты тем, что здесь родился Спаситель человечества. Как ни парадоксально, с явлением Иисуса Христа связана радость надежды на спасение всего христианского мира, но с этим событием связаны и длительные разрушительные войны, на этом клочке земли сошлись различные цивилизации и мировые религии. Крестовые походы – одна из самых трагических страниц мировой истории; причем велись они за то, чего нет: за Гроб Господень, в котором нет ни тела, ни останков. Здесь, в Палестине, столкнулись христианская Европа и мусульманский Восток. Впрочем, место, на котором находятся святыни многих религий, всегда было в центре внимания планеты.

Земля эта не имела почти никаких достоинств, кроме своего местоположения – и оно, в географическом отношении выгодное, для населения имело более отрицательный эффект, чем положительный. Вот как описывает Иудею А. Мень в связи с приходом на ее территорию очередного завоевателя – Помпея Великого:

«Палестина, или страна Израиля, по которой шли теперь когорты (Помпея) и где через сто лет должен был прозвучать голос Христа, расположена на перекрестке Европы, Азии и Африки, что делало ее яблоком раздора. Многие завоеватели на протяжении веков покушались на ее территорию, хотя она никогда не славилась особенным плодородием или природными богатствами.

Эта небольшая полоса земли, протянувшаяся по берегам Иордана и Мертвого моря, включает всевозможные оттенки климата и рельефа. Недаром ее называют краем контрастов. Вечные снега лежат на вершинах израильских гор; зимой снег нередко выпадает даже на юге, а кое-где летом жара достигает почти тропической силы. Пальмы и гранатовые деревья, смоковницы и кипарисы соседствуют с зарослями орешника и ивняком; зеленые равнины чередуются с голыми скалистыми грядами».

Древнегреческий историк и географ Страбон (64–63 до н. э. – 23–24 н. э.) лишь подтверждает, что и две тысячи лет назад, и гораздо раньше земля Иудеи была столь же малопригодна для жизни:

«…Моисей убедил немалое число разумных людей и увел их вместе с собой в то место, где теперь находится поселение Иерусалима. Землей этой ему удалось легко завладеть, так как она была незавидного качества, и за нее никто не стал бы серьезно бороться. В самом деле, это скалистая страна, правда, обильная водой, но окрестные области бедны и безводны, а внутренняя часть страны на 60 стадий[8] имеет каменистый слой под поверхностью почвы.

В то же время Моисей вместо оружия выставлял вперед святыню и божество, которому он желал найти место для почитания; народу он обещал установить культ и священные обряды такого рода, чтобы те, кто принял его, не тяготились расходами, одержимостью божеством или другими нелепыми действиями. Подобными средствами Моисей снискал себе уважение и установил необычного рода власть, так как все окрестные народности охотно присоединялись к нему ради таких поучений и обещаний».

Так, с помощью Страбона мы перешли к вере древних иудеев. Ее главнейшее отличие состояло в том, что Бог был один. Несколько непривычно на фоне многочисленных богов соседних народов, но простота культа пришлась по душе народу. Бог Моисея не требовал дорогих статуй в металле, камне. Напротив, подобное запрещалось, и это не вызывало удивления даже Страбона:

«Кто, будучи в здравом уме, дерзнет создать изображение такого бога, похожее на какой-нибудь из окружающих нас предметов? Напротив, следует оставить изготовление всяческих изображений божества и, отделив священный участок и подобающее святилище, почитать его без изображения».

Ему не нужны были обильные жертвоприношения, он не требовал ритуальных убийств детей, как небожители соседних финикийцев; требования единого бога были очень умеренны, справедливы и разумны, его пожелания более несли пользу людям, чем требовали от них.

«Живущие воздержанно, – рассказывает Страбон, – праведной жизнью всегда могут ожидать от божества какого-нибудь блага, дара или знамения, но прочие пусть не ожидают ничего».

Нелегкая судьба периодически разбрасывала иудеев по всему миру. Они забывали родной язык, меняли одежду, привычки, города, страны, континенты, но лишь одно объединяло евреев, где бы они ни находились. «Каждый член любой иудейской общины ежегодно должен был посылать в Иерусалим одну дидрахму в виде взноса на храм; взнос этот поступал более правильно, чем государственные подати; каждый был обязан по крайней мере раз в своей жизни лично принести Ягве жертву на том единственном во всем свете месте, которое было угодно Ягве, – рассказывает признанный знаток Античности Теодор Моммзен. – Ни с чем не сравнимое стойкое сознание национального единства в том виде, в каком оно укоренилось в вернувшейся на родину общине изгнанников и затем породило… обособленность иудеев среди греческого мира, не ослабело, несмотря на рассеяние иудеев и раскол в их среде. Всего замечательнее то, что иудейство продолжало жить даже в кругах, порвавших с иудейской религией».

Все совершенное, все гениальное чаще всего просто, но эта простота почему-то толкает людей усложнить законченный предмет, опутать его ненужными украшениями, нарядить в пестрые одежды. Особенным рвением в этом отличаются люди, наделенные умом и властью. Этой категории почему-то кажется: все, что было до них, – не есть совершенно, именно они призваны доставить людям именно то, что им нужно, именно их деяния угодны Богу. Что из этого получается?

Вновь обратимся к современнику описываемых событий – Страбону:

«Преемники Моисея некоторое время оставались верны его учению, ведя праведную и истинно благочестивую жизнь. Впоследствии жреческая должность оказалась сначала в руках людей суеверных, а затем – самовластных. От суеверия пошло воздержание от некоторых родов пищи, от которых даже и теперь у них существует обычай воздерживаться; обрезание мальчиков и вырезание у девочек и некоторые другие обряды такого рода, установленные законом. Из тираний возникали разбойничьи шайки. Мятежники разоряли страны, как свою, так и соседнюю; другие же, действуя заодно с правителями, грабили чужое добро и подчинили себе значительную часть Сирии и Финикии. Тем не менее они сохраняли известное уважение к своему главному городу, так как не чувствовали к нему отвращения как к местопребыванию тиранов, но чтили и уважали его как святыню».

Иерусалим

В 26 г. н. э. Понтий Пилат прибыл в Кесарию. Древний приморский город до римского владычества носил название Стратонова Башня. Во времена гражданских войн римский военачальник Антоний, в числе прочих земель, подарил его любовнице – знаменитой египетской царице Клеопатре. Впрочем, Клеопатра недолго пользовалась подарком, после судьбоносной битвы при Акции, она и Антоний лишились всего, включая жизни.

Октавиан Август передал город царю Ироду, а тот в благодарность переименовал Стратонову Башню в Кесарию (в честь императора – кесаря). Ирод обнес город мощной стеной, благоустроил порт – что способствовало росту торговли, и как следствие, процветанию Кесарии.

Город стремительно заселялся чужеземцами со своими привычками, традициями и своими богами; вскоре иудеи составляли едва ли половину его населения. Прекрасно укрепленный для защиты от внешних врагов, он стал рассадником разноплеменных конфликтов внутри собственных стен. Город требовал силу, способную навести порядок, и она явилась. В 6 г. н. э. Кесария становится резиденцией прокуратора Иудеи.

Иудея для Рима всегда оставалась непонятной и от этого тревожной территорией. Даже всемогущий Тиберий не мог смотреть со своим традиционным презрением на эту далекую землю, не отличающуюся размерами и значением в огромном римском мире.

Несвойственные императору опасения Пилат запомнил из разговора с ним. Прокуратору захотелось сделать эту провинцию понятной, предсказуемой, а значит, покорной; он страстно мечтал отличиться перед Тиберием. Накануне зимы Понтий Пилат оставил половину когорт в Кесарии, с остальными перебирался в Иерусалим.

Прокуратор поселился в одном из великолепнейших дворцов Ирода Великого и скромно поименовал его преторием – так в римском лагере когда-то во времена республики называлась палатка военачальника. Снаружи резиденцию опоясывали мощные стены. Внутри просторные помещения были обставлены с изысканной роскошью, сохранившейся почти нетронутой со времен могущественного восточного владыки. Казалось, даже стены дышали здесь царской властью, и, не отличавшийся знатностью, обычный римский всадник Понтий Пилат с жадностью впитывал источаемый запах могущества и богатства. Избранное место пребывания толкало прокуратора на великие поступки – достойные прежних обитателей дворца.

По прибытии в Иерусалим Пилату захотелось сразу же совершить действие, которое вызвало бы страх у иудеев. А страх и уважение в его понимании были где-то рядом. По крайней мере Пилат знал точно, что слабого правителя уважать никто и нигде не будет. Еще больше ему хотелось отблагодарить императора, столь лестно отозвавшегося о способностях нового прокуратора Иудеи.

Несчастный задумал установить в самых значимых местах Иерусалима щиты с изображением Тиберия. И вот требуемое количество штандартов изготовлено лучшими греческими мастерами. Пилат во главе трехсот легионеров отправился исполнять свой замысел. Первый щит он решил укрепить вблизи многострадального иерусалимского храма.

Народ по пути с молчаливым ужасом взирал на лики Тиберия, которые с почетом несли легионеры на вытянутых ввысь древках копий. За римским отрядом стали брести толпы иудеев разного пола и возраста, превращаясь по пути в огромное людское море.

На храмовой площади была выбрана стена самого красивого дома. Пилат послал легионеров укрепить на ней щит.

Воины поднесли к намеченному месту лестницу приличной длины, захваченную с собой с римской предусмотрительностью. И вот два легионера принялись карабкаться вверх. И тут евреи поняли замысел своего прокуратора. Толпа ахнула, и множество людей рванулось к стене. В мгновение ока был оттеснен командовавший центурион с окружавшими его воинами. Лестница зашаталась, карабкавшиеся вверх легионеры остановились и затем, стараясь не выпустить из рук щит и судорожно цепляясь за ступени, начали спускаться вниз.

Пилат хотел отдать приказ разогнать толпу, но два обстоятельства его остановили. Он никогда не видел столь странного единения. Царские сыновья и первейшие священнослужители, богатые купцы и ремесленники, крестьяне и нищие бродяги – все были полны решимости не допустить святотатства. Толпа окружила маленький отряд Пилата плотным кольцом. Задние ряды напирали, и передние – кто намеренно, кто невольно – приближались к римскому строю. То здесь, то там мелькал в лучах яркого солнца металлический блеск кинжалов. Это бушующее море грозилось поглотить прокуратора вместе с легионерами, словно утлую рыбачью лодку.

Второй момент и вовсе делал такой приказ бессмысленным: он прочел на лицах своих легионеров животный страх. Огромная воинственная толпа угнетающе действовала на легионеров, они теснее прижимались друг к другу. С такими чувствами бессмысленно надеяться на успех. Увы! Только легионеры Гая Юлия Цезаря могли безропотно исполнять его волю и побеждать в любых ситуациях. За капризы Понтия Пилата никто не собирался платить жизнями.

– Стойте! – поднял вверх руки древний тощий иудей.

Толпа послушно замерла.

– Понтий Пилат! – произнес необычно твердым голосом старец. – Вероятно, ты не знал, что наш бог запрещает нам лицезреть изображения людей. Иначе бы не принес на всеобщее обозрение лик уважаемого нами императора Тиберия. Заклинаю тебя нашей покорностью императору: не нарушай обычаи отцов, которые оставались неизменными, сколько стоит иудейская земля, и соблюдались всеми царями и правителями.

Пилат вступил в полемику с этим всевластным старцем, которому покорилась даже неуправляемая толпа:

– Я не имел целью оскорбить ваши традиции. Кроме них существует римский обычай воздавать почести императору во всех провинциях.

На это Пилат получил суровый ответ:

– Перестань дразнить народ и побуждать его к восстанию! Воля Тиберия состоит в том, чтобы наши законы пользовались уважением. Если ты, быть может, имеешь другой приказ или новое предписание императора, то покажи их нам, и тогда мы немедленно отправим послов в Рим.

Перспектива объясняться с Тиберием, тем более, в деле, которое закончилось на данный момент неудачно, совсем не радовала Пилата. Еще ближе была перспектива не только не дождаться ответа императора, но и попросту не дожить до сегодняшнего вечера. Толпа опять начала шуметь, а всевластный старец больше не прилагал никаких усилий, чтобы ее успокоить.

Подавив неутоленную ненависть к подвластному народу, Пилат произнес:

– Дабы избежать недоразумений, я нарушу свой долг и не стану выставлять на улицах Иерусалима божественный лик Тиберия.

Снова взмахнул руками всевластный старец, которого Пилат успел возненавидеть всей душой, как человека, имеющего в Иерусалиме большую власть, чем он – прокуратор Иудеи. Огромная толпа, словно по команде военачальника, расступилась, образовав живую улицу для прохода когорт Пилата. Легионеры с опаской следовали среди угрюмо молчавших иудеев. Они уже не держали портреты императора высоко над головами, но несли их как обычные щиты. Иудеи дали римлянам возможность покинуть площадь и тут же разразились радостными победными криками. Они имели на них право – то была их победа над собственным прокуратором, над императором, над Римом.

Жертвы неудачного опыта – щиты с изображением Тиберия – были вывешены на стенах претория. Иудеи, вынужденные посещать резиденцию прокуратора, смотрели на них, словно на какую-то нечисть из преисподней, и долго плевались на улице, едва покинув дворец Пилата. Прокуратор лишь ухмылялся, наблюдая за унылыми оскорбленными лицами своих посетителей. Впрочем, недолго Пилат наслаждался своей маленькой местью.

Прокуратор вернулся в Кесарию из вдруг опостылевшего Иерусалима, но здесь неожиданно получил продолжение его неудачный замысел со щитами, о котором Пилат благополучно стал забывать. Дворец Ирода Великого в Кесарии (и здесь он являлся резиденцией римского наместника) однажды утром окружили толпы иудеев. Оказалось, это жители Иерусалима – они пришли с просьбой к прокуратору, чтобы тот убрал щиты с изображением Тиберия из иерусалимского дворца.

Они пришли именно с просьбой, а не требованием, иногда ее подкрепляли слезами и мольбами, но никто не собирался уходить, пока Понтий Пилат не осуществит акт «доброй воли».

Пилат был возмущен тем, что ему указывают, как украшать здание, считавшееся римским преторием, и не собирался уступать наглецам. А народ тем временем продолжал прибывать из Иерусалима, к пришельцам присоединялись местные иудеи. Скоро из-за плотного людского кольца было трудно пройти кому бы то ни было в кесарийский дворец. Римляне оказались отрезанными от остального мира в собственной резиденции. Тогда Пилат собрал все свое войско и оттеснил собравшихся на арену цирка.

Теперь положение изменилось до наоборот: иудеи были окружены легионерами, они остались без воды и еды, но продолжали просить убрать щиты. Разъяренный Пилат объявил, что перебьет всех до единого, если иудеи не разойдутся. Последние падали на землю, обнажали свои шеи для удара, словно поверженные гладиаторы, и продолжали обращаться с просьбой не нарушать их древний закон.

Неизвестно чем бы закончилось противостояние прокуратора и упрямого народа, если бы в самый напряженный момент не пришло грозное послание от Тиберия:

«Убери мои изображения из Иерусалима. Разве ты не понял, что в этом нет нужды?! – грозно потребовал император – тот самый император, которого так старался возвеличить Пилат на вверенной ему земле. В конце Тиберий написал: – Мне жаль, что я в тебе ошибся, но всякому дается возможность для исправления. Не соверши больше оплошности, Пилат, – следующая может стать для тебя последней».

Пилат понял, что императору нажаловались иудеи, и судя по недовольству Тиберия, жалобу составили умело. Тогда Пилат построил в Кесарии здание вроде храма, получившее название Тибериум и посвященное известно кому; в это мемориальное сооружение с почетом внесли злополучные щиты, которые были призваны увековечить императора на земле иудеев.

Несчастный прокуратор не знал, что Тиберию была противна угодливость. Однажды один консуляр, прося у него прощения, хотел броситься к ногам Тиберия. Принцепс так отшатнулся от него, что упал навзничь. Даже когда в частной беседе либо в речи на заседании сената Тиберий слышал лесть, то немедленно обрывал говорящего и жестоко его бранил.

Тиберий не терпел лести, потому что никому не верил; собственно, он был далеко не глупым человеком и видел, что с помощью угодливости люди пытаются к нему приблизиться, получить хорошую должность, решить собственные проблемы.

Впрочем, Тиберий остался доволен изобретательным прокуратором, и то был редкий случай. Его подкупила наивная глупая искренность римского всадника, простодушное желание выразить свою любовь принцепсу. И потому Понтий Пилат еще долгие годы оставался в своей должности.

Пилату страстно хотелось оставить после себя в Иерусалиме что-то значительное, грандиозное – то, чему суждено остаться в памяти на долгие столетия. На ум ему, как назло, пришел Аппий Клавдий, соорудивший в Риме три столетия назад водопровод и построивший первую мощеную дорогу от Рима до Капуи, которая с тех пор и носила название Аппиевой.

Водопроводом прокуратор решил облагодетельствовать Иерусалим.

Исполнение замысла с самого начала не понравилось жителям города. Проект требовал много денег: их прокуратор не мог взять из императорской казны, не хотел и из своей собственной. В то же время Пилат знал, где есть необходимые средства.

Во главе тысячи воинов прокуратор приблизился к иерусалимскому храму и «убедил» первосвященника выделить денег на богоугодное дело. Работа закипела.

Водопровод брал свое начало на расстоянии двести стадий от города – там, где на поверхность выбивалось много ключей. Вода в них была чистая, холодная даже в самый жаркий день и приятная на вкус.

Пилат почти ежедневно посещал свое детище, с удовлетворением наблюдая, как змея акведука неторопливо, но уверенно ползла к Иерусалиму. С противоположными чувствами за строительством водопровода наблюдали местные иудеи. Они были в ужасе, когда ручей за ручьем, которые ранее поили их семьи, орошали небольшие поля, теперь исчезали в ненасытном жерле детища прокуратора. Через земли многих крестьян тянулся водопровод, разоряя их одним своим существованием. Несозревший урожай безжалостно вытаптывался рабочими.

Воплощая в жизнь великую цель, Понтий Пилат совершенно не заботился о пострадавших, а их становилось все больше и больше. Они собирались в толпы и сначала вполголоса обсуждали свои неприятности, потом громче – по мере увеличения единомышленников. Неведомая сила влекла их к источнику бедствий и предмету бесед – строящемуся акведуку.

Толпы местных иудеев увеличили жители Иерусалима. Казалось, их-то не должно быть среди недовольных – ведь водопровод являлся благом для города. Но присутствие горожан в среде бунтарей тайно обеспечил первосвященник и его влиятельные родственники, которым невольно пришлось пожертвовать крупные суммы на стройку Пилата, и теперь они думали не о благоустройстве города, а о мести.

Многотысячная шумная толпа окружила копошащихся рабочих; она не применяла никакого насилия, но тем не менее работы пришлось прекратить.

Взбешенный Пилат в первый момент хотел бросить на мятежников все свое войско, но опомнился также скоро, как и вспылил. Легионеров у прокуратора в подчинении имелось не более трех тысяч; их было достаточно, чтобы разогнать безоружные толпы, но слишком мало, чтобы выстоять против восстания мстительного народа. Пилат уже понял, что открыто враждовать с этими подданными римского императора себе дороже. И он нашел изощренный способ избавления от нежелательных посетителей его великого строительства.

В когортах прокуратора в основном служили выходцы из Азии: сирийцы, каппадокийцы, малоазийские греки и прочие. Их присылал наместник провинции Сирия, в подчинении которого находилась Иудея. Пилат приказал двум сотням легионеров, которые ликом были наиболее сходны с иудеями, переодеться в еврейскую одежду. Под платьем они спрятали тяжелые дубины. И вот эти оборотни приблизились к сборищу иудеев у акведука и, не вызвав никаких подозрений, окружили недовольных.

Иудеям было передано приказание разойтись, но они уже почувствовали свою силу и слова в виде просьбы или приказа не имели никаких действий. Толпа собравшихся не поняла, что для нее это было последним предупреждением. «Но так как она продолжала поносить Пилата, – описывает дальнейшие события Иосиф Флавий, – то он дал воинам условный знак, и солдаты принялись за дело гораздо более рьяно, чем то было желательно самому Пилату. Работая дубинами, они одинаково поражали как шумевших, так и совершенно невинных людей. Иудеи, однако, продолжали держаться стойко, но так как они были безоружны, а их противники вооружены, то многие из них тут и пали мертвыми, а многие ушли, покрытые ранами. Таким образом было подавлено возмущение».

Ближайшей ночью Пилат отправил участников погрома в Сирию, попросив взамен у тамошнего наместника других легионеров. А на следующий день прокуратор вместе со всеми иудеями переживал о случившейся трагедии. Избиение безоружных было представлено, как иудейское междоусобие противников и сторонников акведука, а потому прокуратор великодушно «простил» всех его участников.

Пилат продолжал довольно часто посещать Иерусалим и подолгу оставался в нем – особенно когда предстояли иудейские праздники, так как именно во время них случалось скопление народа, и реальной была опасность мятежа. Отныне Пилат пытался быть справедливым к жителям Иерусалима, но и это его желание осталось невоплощенным.

В один из дней к прокуратору пришла толпа иудеев. Собственно, к Пилату их не пропустила стража, но пришельцы подняли такой шум, что глава Иудеи был вынужден сам выйти к ним.

Едва он появился перед галдящими, толпа столь же дружно умолкла, как и кричала. Вперед выступил седой старец и объяснил причину визита:

– Вчера вечером два твоих воина надругались над девушкой. Мы просим справедливого суда.

– Хорошо. Если римские легионеры виновны, они будут наказаны, – пообещал Пилат. – Кто же они? Как их имена?

– Прикажи всем воином выйти, а пострадавшая сможет опознать преступников.

Пилату не понравилось наглое требование старика, но ссориться с обидчивым народом хотелось еще меньше.

Вперед толпы вышла молодая красивая девушка. Ее достоинства лишь немного умалял заплывший от удара и отцвечивающий едва ли не всем спектром радуги глаз. Вторым, пылающим ненавистью оком пострадавшая бегло осмотрела легионеров и уверенно указала на молодого гастата. Затем бесстрашно шагнула в строй римлян и вытащила со среднего ряда еще одного легионера с расцарапанным лицом. При этом она произнесла:

– У него на лице остались отметины от моих ногтей.

– Луций! Откуда у тебя царапины? – сурово спросил Пилат.

– Позавчера ночью, возвращаясь из таверны, я угодил в куст терновника, – «признался» воин. Все же наказание за пьянку предполагалось несравненно меньшее, чем за насилие над девушкой.

– Врет! – выкрикнула пострадавшая. – Царапины свежие, они не зарубцевались.

По толпе евреев пронесся одобрительный ропот.

– Помолчи, Мирьям, прокуратор во всем разберется, и виновные будут непременно наказаны, – пообещал седовласый старейшина.

Прокуратор тем временем продолжил допрос:

– Скажи, Луций, где ты был вчера вечером?

– Весь вечер я с товарищами играл в кости и не покидал претория, – не моргнув глазом произнес расцарапанный.

– Кто может подтвердить, что ты был занят игрой, которую я, кстати, запретил в расположении претория, – ухмыльнулся Пилат.

– Да вот он. – Луций указал на гастата, которого первым опознала девушка.

– Он не может быть свидетелем, так как находится в положении обвиняемого, – недовольно поморщился прокуратор.

– Я с ними играл, – вышел из строя легионер.

– Я тоже был с ними от заката солнца и почти до утра, – подтвердил еще один воин, который был другом расцарапанного.

– И я был с ними все это время, – признался третий и добавил: – Только я не играл, а наблюдал за игрой.

– Я не могу наказать тех, на кого указала девушка. За их невиновность поручились товарищи. Возможно, она ошиблась в темноте, – предположил Пилат.

Он не слишком верил в невиновность своих легионером, но видя, с каким упорством обвиняемых защищают товарищи, не решился учинить над ними расправу. Подобное мероприятие вряд ли бы доставило ему любовь иудеев, но ненависть собственных легионеров он бы получил.

Возмущенным иудеям ничего не оставалось, как убраться по домам.

О происшествии благополучно забыли, но Пилат ужесточил дисциплину среди своих легионеров.

Спустя месяц был праздник – день рождения императора Тиберия. По случаю его прокуратор сделал послабление, и легионеры радостно разбрелись по тавернам. Наутро в саду обнаружили трупы легионеров, на которых пало подозрение. На груди каждого было вырезано латинскими буквами «НАСИЛЬНИК». Было видно, что резали по живому: на окаменевших лицах солдат навсегда запечатлелись нестерпимая боль и ужас.

Еще спустя некоторое время легионер, давший свидетельские показания, вернулся из города с отрезанным языком. Пилат долго пытался выяснить, кто с ним так жестоко пошутил, но не добился никакого толку.

Второй свидетель ночью стоял на часах. Вдруг прилетевшая невесть откуда веревочная петля утащила его в глубь сада. Люди, закутанные в черные плащи, мгновенно лишили его дара речи, и столь же скоро растворились во мраке ночи.

Третий свидетель забился в самый дальний угол претория и перестал выходить на улицу. Периодически он умолял Пилата отпустить его в Рим, потому что у него там пятеро детей. Пользы от него никакой не было, и прокуратор дал согласие.

Бедняга добился того, чего желал, но и теперь боялся выйти на свет. Пришлось Пилату выделить для сопровождения труса двадцать легионеров. В окружении их последний свидетель благополучно покинул Иерусалим, но под Ефраимом его настигла стрела, поразившая точно в рот.

С его гибелью Понтий Пилат начал сомневаться, что его власть в этой стране что-то значит. Прокуратор все более убеждался: чем дольше он находится в Иудее, тем более непостижимым, чужим и далеким для него становится этот край.

Танец Саломеи

В то время как Пилат управлял Иудеей (по крайней мере ему так иногда казалось), на подвластной прокуратору территории шли своим чередом необыкновенные события, которые радовали одних евреев и пугали других, а впоследствии перевернут весь мир и заставят людей верить и поклоняться совсем не тому, перед чем разноплеменное население римской империи благоговело во времена Тиберия. Глас о Царстве Небесном, о пришествии на землю Сына Господа начал раздаваться среди песков и потому прошел мимо роскошной резиденции Пилата.

Иоанн жил в пустыне, носил одежду из верблюжьей шерсти, не стриг волос и не пил вина, едой ему служила саранча и дикий мед. Когда Иоанну исполнилось тридцать лет, он покинул пустыню и перебрался в долину реки Иордан. Здесь зазвучали его проповеди, призывающие к покаянию и возвещавшие о скором приходе мессии. Он крестил водой в Иордане и исповедовал грехи всех, кто этого желал. Вода, смывающая грязь с тела, теперь стала символом, очищающим душу.

Его многочисленные последователи будут отличаться аскетическим образом жизни, но сам Иоанн отнюдь не призывал уединяться в пустыне, либо в тесной келье, ущемлять себя в естественных человеческих надобностях. Наоборот, проповедник в своих речах полагал, что люди будут заниматься прежними делами, жить в своих домах, что не поменяется их образ жизни. Измениться должны, прежде всего, помыслы людей; по свидетельству Иосифа Флавия, Иоанн «убеждал иудеев вести добродетельный образ жизни, быть справедливыми друг к другу и из благочестивых чувств к Богу собираться для омовения».

Воинам он сказал: «Никого не обижайте, не клевещите, и довольствуйтесь своим жалованьем». Мытари – одна из самых презренных профессий в древности (впрочем, тех, кто собирал налоги, не любили во все времена); им Иоанн вовсе не советует поменять род занятий, а только рекомендует: «Ничего не требуйте более определенного вам». А когда весь народ спрашивает проповедника: «Что же нам делать?», звучит ответ: «У кого две одежды, то дай неимущему, у кого есть пища, делай то же». В проповедях Иоанн был разный: иногда спокойный, иногда импульсивный; его спокойное слово находило приют в добром сердце, гневно-обличающее достигало самых затаенных уголков зачерствевшей души.

Зажигательные речи пали на подготовленную почву; послушать его стекались люди из Иерусалима, Иорданской долины и всей Иудеи. Проповедник ни перед кем не заискивал, но обличал всех и вся. Досталось хранителям иудейских законов и традиций, кичившихся своей святостью и строгим исполнением религиозных предписаний. Однажды увидев многих фарисеев и саддукеев, идущих к нему креститься, Иоанн сказал:

«Порождение ехидны! Кто внушил вам бежать от будущего гнева? Сотворите же достойный плод покаяния и не думайте говорить в себе: “Отец у нас Авраам”, ибо говорю вам, что Бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму. Уже и секира при корне дерев лежит: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь.

Я крещу вас в воде в покаяние, но Идущий за мною сильнее меня; я не достоин понести обувь его; Он будет крестить вас Духом Святым и огнем; лопата Его в руке Его; и Он очистит гумно Свое и соберет пшеницу Свою в житницу, а солому сожжет огнем неугасимым».

Иоанн предчувствовал скорый приход Сына Божьего, возвещал о нем людям и сразу узнал Его, появившегося у Иордана. Он пришел к Иоанну креститься и терпеливо ждал вместе со всеми.

– Мне надо креститься от Тебя, и Ты ли приходишь ко мне? – удивился Иоанн, не веря своему сердцу.

– Оставь теперь, ибо так надлежит нам исполнить всякую правду, – ответил Иисус.

Тогда Иоанн крестил Его наравне с прочими, пришедшими к водам Иордана. Иисус вышел на берег, и тут Иоанн увидел, как с небес спустился белый голубь и сел на плечо Ему. Вместе с голубем пришел глас с небес: «Ты Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение». Проповедник убедился, что пришел именно Тот, пришествие Которого он возвещал.

Иоанн исполнил свою великую миссию, он передал людям волю Бога. Пророк указал на пришедшего Иисуса: «Вот Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира…»

У Иоанна Крестителя появилось много почитателей, учеников, которые считали его величайшим пророком; они не собирались покидать Крестителя и с осторожностью, ревностью и опаской поглядывали на только что явившегося Иисуса. Два проповедника – это было слишком много для иудейской земли. Миссия одного из них должна закончиться в ближайшее время; собственно, своим поведением Креститель даже не шел, бежал навстречу своей судьбе.

И сам Иоанн предчувствовал скорый свой конец. Его преданные ученики с обидой восклицали: «Тот, Который был с тобою при Иордане и о Котором ты свидетельствовал, вот Он крестит, и все идут к Нему». Креститель не разделил ревности учеников. Он счел свой долг исполненным; теперь осталось торжествовать и одновременно уходить:

«Имеющий невесту есть жених, а друг жениха, стоящий и внимающий ему, радостью радуется, слыша голос жениха. Сия-то радость моя исполнилась.

Ему должно расти, а мне умаляться».

Недавний отшельник вошел в Иерусалим и начал свои проповеди в городе, хранившем тысячелетние традиции поклонения Богу. Проповедника с копной волос, которые не знали ножниц, спросили служители закона: кто он есть и где был доселе?

– Я человек и был там, где водил меня Дух Божий, питаясь тростниковыми кореньями и корой древесной.

– Перестань смущать народ глупыми речами, – приказали ему законоведы.

На угрозу бесстрашный Иоанн ответил:

– Это вам надо оставить свои речи, не имеющими ничего общего с замыслом Бога, и перестать творить низкие дела.

И тогда встал Симон, книжник, и произнес с гневом:

– Мы всякий день читаем божественные книги, а ты ныне вышел из леса, как зверь, и смеешь учить нас и прельщать народ непотребными своими речами?

И принялись все порицать Иоанна.

– Не откроется вам тайна, ибо вы ее не познали. Придет на вас пагуба неизреченная, а из-за вас и на всех людей, – произнес Иоанн Креститель и покинул Иерусалим. И никто не смел ему воспрепятствовать в этом.

Иоанн Креститель призывал к праведной жизни, разоблачая зло в хижинах и дворцах. Его мощного обличительного слова не избежал и тетрарх Иудеи Ирод Антипа…

После смерти Ирода Великого в 4 г. н. э. Иудею предполагалось разделить между тремя его сыновьями: Архелаем, Филиппом и Антипой. Царский титул и верховная власть предназначались старшему из них – Архелаю (претензии на отцовскую корону предъявил также Ирод Антипа). Однако римский император Август (под протекторатом которого находилась страна) разобрался с наследством Ирода Великого, следуя своим предпочтениям: Архелай получил половину царства, вторая половина была разделена между Иродом Антипой и Филиппом, которые именовались тетрархами.

Царскую корону Август не дал никому из братьев (лишь пообещал Архелаю), а в 6 г. Иудея получила 1-го римского прокуратора, который подчинялся сирийскому наместнику. Впрочем, даже при такой расстановке сил неглупый Ирод Антипа пользовался немалым влиянием в Иудее. Он назвал свою новую столицу Тибериадой (в честь Тиберия) и отныне стал считаться другом римского императора. Женился Ирод Антипа на дочери набатейского царя Ареты IV.

Ирод Антипа подумывал, каким бы образом получить корону, и вдруг блестящие перспективы рухнули в одночасье. Их разрушил тетрарх собственной глупостью: он влюбился в жену брата Филиппа – Иродиаду. Вдобавок женщина приходилась Ироду племянницей. Иродиаде льстило безумное чувство тетрарха, но ролью любовницы она не собиралась довольствоваться. Потерявший голову Ирод стал готовиться к свадьбе.

И ведь для подобных безумств возраст явно не подходил: к тому времени Ирод был умудренный опытом, разменявший пятый десяток лет мужчина, а предмет его страсти также находился в зрелых годах – Иродиада имела взрослую дочь. Обыкновенный человек заподозрит некое помутнение разума у тетрарха, но в скором времени зловещая пара совершит большие безумства.

Дочь набатейского царя почувствовала себя лишней в любовном треугольнике и с помощью бедуинов бежала к отцу. Роковая свадьба состоялась. Отношения Ирода с влиятельным владыкой Набатеи оказались безнадежно испорченными, брак осуждали и подданные тетрарха. Но особенно досаждал бродячий проповедник. Казалось, Ирода всегда преследовали слова, однажды произнесенные устами Иоанна Крестителя: «Не должно тебе иметь ее».

Мнение жителя пустыни, независимо от поры года облаченного в простые одежды из верблюжьей шерсти, слишком много значило в Иудее. Ирод чувствовал, какое недовольство вызывает у подданных его кровосмесительная связь, он чувствовал осуждающие взгляды за спиной. Еще больше опасался открытых обвинений в нарушении закона. Обвинитель был пока только один, но Ирод почти явственно видел стоящую за нищим Иоанном необыкновенную силу и боялся его. Тетрарх боялся даже взглядом встретиться с проповедником, который был почти вдвое его моложе.

Еще хуже чувствовала себя Иродиада. Она видела колебания нового избранника; казалось, еще немного, и тетрарх откажется от самой большой любви в жизни под грузом неразрешимых проблем. Прежний муж, Филипп, конечно же не собирался принимать назад блудливую жену. Перед женщиной, которая намеревалась стать царицей, ясно встала перспектива согласно иудейским законам быть забитой камнями до смерти. И тогда женщина взяла в свои руки поиск выхода из сложной ситуации.

По настоянию Иродиады тетрарх заключил проповедника в темницу. Она требовала казнить Иоанна Крестителя; Ирод видел рациональное зерно в желании своей возлюбленной, но не мог решиться на последний шаг… не хотел… не имел права…

Иоанн не слишком строго содержался в заточении, к нему приходили ученики, друзья, знакомые. Порой в темницу спускался Ирод Антипа, тетрарху почему-то страстно хотелось оправдаться перед этим человеком – ничего не имевшим в земной жизни, кроме жалкой одежды, а теперь лишенным и свободы. Выслушав в очередной раз обличительные речи, удрученный Ирод оставлял пленника на несколько дней, пока не придумал новый повод для оправдания своей кровосмесительной связи.

Узник спокойно переносил выпавшие на его долю тяготы, и лишь один вопрос волновал его. Однажды пророк послал двоих учеников к Иисусу спросить: Тот ли Он, Который должен прийти, или должно ожидать другого?

И дал Иисус посланникам Крестителя ответ: «Пойдите, скажите Иоанну, что слышите и видите: слепые прозревают и хромые ходят, прокаженные очищаются и глухие слышат, мертвые воскресают и нищие благовествуют».

Ученики ушли, а Иисус раскрыл народу глаза на суть Иоанна, как на предвестника Бога на земле: «Истинно говорю вам: из рожденных женами не восставал больший Иоанна Крестителя; но меньший в Царстве Небесном больше его». Иоанна начали почитать, как Ангела, явившегося подготовить земной путь для Отца Небесного, и число почитателей росло с каждым днем.

Чем дольше находился Иоанн в темнице, тем грустнее становился Ирод – даже гораздо тоскливее было ему, чем пленнику. Затягивание с решением вопроса, наоборот, делало ситуацию безвыходной. Разрубить Гордиев узел снова взялась Иродиада.

На день рождения Ирода собралась вся знать Галилеи, прибыли гости из соседних земель. Пир был в самом разгаре, виновник торжества находился в изрядном подпитии, как впрочем, и большинство присутствующих. Актеры, фокусники, музыканты сменяли друг друга; они служили только фоном всеобщего веселья. Главное зрелище было запланировано Иродиадой.

Все затихли, когда вышла на сцену в воздушном платье дочь Иродиады. Прелестная Саломея танцевала зажигательный восточный танец. Все присутствующие замерли в восхищении от увиденного, а растроганный именинник пообещал:

– Проси все что хочешь, Саломея, все для тебя сделаю!

– И ты, повелитель, не откажешься от своих слов, когда услышишь просьбу, – проворковало прелестное создание, успевшее устроиться подле матери.

– Клянусь! – воскликнул разгоряченный обильными возлияниями тетрарх.

В это время Иродиада склонилась к дочери и шепнула два слова. Дочери осталось лишь повторить их, до конца не осознав трагического смысла произнесенного:

– Голову Иоанна.

Дворец погрузился в мертвую тишину.

– Я не ослышался? – хмель мгновенно покинул голову именинника. Он побледнел и вновь спросил: – Дитя мое, ты можешь повторить свою просьбу?

Дочь переглянулась с матерью, суровый взгляд последней придал уверенности Саломее:

– Повелитель, пусть мне подадут сейчас на блюде голову Иоанна Крестителя.

Клятва прозвучала в присутствии старейшин, военачальников и священников; Ирод не мог ее нарушить. В подземелье был послан телохранитель, и вскоре он вернулся к пирующим с окровавленной головой. Бледная Саломея с трепетом приняла страшное блюдо и поспешила вручить его матери.

Русский православный священник, которому спустя две тысячи лет также суждено погибнуть под топором убийцы, напишет:

«Так погиб “величайший из рожденных женами”. Ему было немногим более тридцати лет. Успел ли он получить ответ Иисуса? Мы не знаем. Но он умер, как жил, – несгибаемым свидетелем правды Божией».

Тело Иоанна Крестителя было отдано ученикам для погребения. А голову… Иродиада несколько дней в неистовости протыкала иголками язык пророка, затем, насытившись местью, велела закопать голову казнённого на городской свалке. Но разве можно унизить столь ничтожным способом того, кто обречен на вечную память и бессмертие?!

Понтий Пилат оказался в числе последних, кто узнал о казни проповедника; да и вообще он не подозревал о том, что Иоанн Креститель существовал в его владениях. Впрочем, не сама смерть пророка огорчила прокуратора, а то, что пал несчастный жертвой прихоти женщины. Только он – представитель римского императора – имел право отнять жизнь в этом крае; а потому кроме множества прочих у Ирода Антипы появился еще один могущественный враг.

Слепые прозревают

После крещения Иисус удалился в пустыню и постился сорок дней и ночей. Здесь Его застала весть, что Иоанн Креститель заточен в темнице.

Иисус словно ожидал этого события, чтобы начать свое служение, чтобы исполнить свое земное предназначение. Он нашел себе пристанище в небольшом приморском городке Капернауме, Его слова были обращены не к сильным мира, а к рыбакам, мастеровым, – в общем, к простому люду. Он вел беседы с падшими женщинами; с теми, которых обходили стороной уважающие себя иудеи. Терпеливо сносил Иисус насмешки книжников и фарисеев, что Он ест и пьет с мытарями и грешниками. Он нес свет в самую темень, туда, где насущные проблемы были чрезвычайно далеки от вопросов устройства мира и философских рассуждений.

«Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное», – записано в Евангелии от Матвея. С этих слов Иисус начал свою земную проповедь. Вот такую сущую малость требовал Бог от человека: всего лишь признать свои ошибки, стать лучше, добрее… Но признаться в собственной неправоте, как оказывается, самое трудное; гораздо легче найти вину ближнего.

Иисус не уставал указывать путь в Царство Небесное:

«И ходил Иисус по всей Галилеи, уча в синагогах и проповедуя Евангелие Царствия, и исцеляя всякую болезнь и всякую немощь в людях.

И прошел о Нем слух по всей Сирии; и приводили к Нему всех немощных, одержимых различными болезнями и припадками, и бесноватых и лунатиков, и расслабленных, и Он исцелял их».

Проще всего заставить людей поверить в Сына Божьего – это совершить что-то необычное, неподвластное человеческому разуму; проще говоря – совершить чудо. Люди всегда его хотят и ждут, даже если оно не принесет никаких благ. Им нужен хотя бы знак, что следует идти именно в этом направлении.

Вот как, например, византийский хронист описывает интересное происшествие во время крещения Руси при князе Владимире. Киевляне были готовы к этому акту, но, чтобы развеять все сомнения, «хотели бы, однако, какое-нибудь чудо. Когда император послал туда епископа, они сказали, чтобы он бросил Евангелие в огонь. Как велики твои, Христос, чудеса! Огонь был зажжен. Епископ поднял ладони к небу, устремил взгляд туда и молвил: “Яви, Христос, Боже ты, имени своему славу”. Он положил святое Евангелие в огонь, оно же, хоть и пролежало некоторое время в огне, осталось невредимым».

Иисус также совершал чудеса. Но, не для того Он больных делал здоровыми, незрячих зрячими, чтобы люди уверовали в Его могущество. Он всего лишь помогал ближнему, Он не мог отказать страждущим, потому что сам учил других так поступать.

Более того, свои добрые дела Иисус желает сохранить в тайне. Излечив прокаженного, Он сказал: «Смотри, никому ничего не говори…»

Вернув зрение двум слепым «Иисус строго сказал им: смотрите, чтобы никто не узнал». Но разве может человек удержать втайне свершившееся с ним величайшее чудо:

«А они, выйдя, разгласили о Нем по всей земле».

Иисус старательно избегает всего, что могло бы возвеличить Его над людьми, что дало бы власть над ними. Накануне проповеднического пути Он преодолел искушение властью. То было в пустыне, где постился Иисус: здесь не имелось в достатке пригодной еды и воды, днем нестерпимая жара, а ночью холод пронизывает все тело до костей. В это время является Сатана и предлагает свой путь к власти над миром: «Если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами». Естественно, тот, кто обеспечил бы мир всеми благами, стал бы его правителем. Иисус отвергает такую победу: «Не хлебом одним будет жить человек…»

В другой раз Сатана предлагал власть над миром в дар, необходимо было лишь склонить перед ним голову. На это Иисус ответил: «Господу Богу твоему поклоняйся, и Ему одному служи».

Далее Сатана приводит Иисуса на высокое крыло иерусалимского храма и предлагает броситься вниз. Ведь ангелы не допустят, чтобы Сын Божий разбился об острые камни. Люди же, когда увидят, что Он бросился с такой высоты и остался невредимым, пойдут за Ним куда угодно, исполнят любое Его повеление. Иисус ответил на это: «Не искушай Господа Бога твоего».

Он никого не принуждал, не заставлял поклоняться Богу; даже больше, Он старался сделать все, чтобы выбор был свободным, осознанным, а не навязанным извне. Он предоставлял возможность самим людям бороться с собственными слабостями и соблазнами.

Исцеляя, Он говорит: «Вера твоя спасла тебя!» Иисус не приписывает себе никаких заслуг в победе над болезнями – человек и только человек может себя спасти. И если обретший разум бесноватый не будет жить праведной жизнью – болезнь вернется с удвоенной силой.

Иисус пришел в этот мир не для того, излечить всех больных, накормить всех голодных и сделать счастливыми несчастных. Нет! Он пришел указать путь к Богу! Путь простой и короткий, понятный каждому. Он дал 10 заповедей Божьих вместо множества предписаний, которые едва ли возможно соблюсти правоверному иудею при всем желании; вместо научных трактатов богословов, которые обычному человеку постигнуть невозможно Он принес в мир краткие, как все гениальное, правила, смысл которых в состоянии постигнуть ребенок. Бог стал близок и понятен каждому. Он уже не далекий и недосягаемый, но близкий и родной, и может жить в сердце каждого.

Однако из цепочки «человек – Бог» выпали посредники – целая часть народа, столетиями занимавшая привилегированное положение: книжники, различные толкователи законов, священнослужители… Терять власть, пусть даже самую маленькую, не желал никто.

Еще один ненужный пророк

Однажды к Пилату явился первосвященник Каиафа. Он был частым гостем прокуратора, и, можно сказать, – поневоле желанным. Каиафа знал местные традиции, обычаи, непостижимые для Пилата, – даже по прошествии нескольких лет пребывания в Иудее. В общем, он предупреждал Пилата, когда распоряжения того находились в противоречии с местными обычаями и законами.

Римлянин нехотя раздваивался, когда принимал скользкого как угорь священнослужителя: с одной стороны, он с трудом терпел его хитрые глаза, мягкую обволакивающую речь и умение всегда добиваться желаемого, в том числе, от него – прокуратора Иудеи; с другой стороны, Пилат часто пользовался его советами.

– Понимаешь ли, прокуратор, что значит для нас суббота? – задал вопрос Каиафа.

– О да. В субботу нельзя ничего делать, – Пилат с удовольствием обнаружил знания местных обычаев. – Даже если ягненок или человек упадут в колодец – их вытаскивать полагается только на следующий день.

– Так было тысячу лет и на том стоит Иудея, – согласно закивал первосвященник и рассказал один из случаев, чтобы подчеркнуть силу традиции. – Во время Маккавейской войны в субботу отряд воинов не бросил ни единого камня во врага, не выпустил ни одной стрелы. Они были истреблены без сопротивления, но не нарушили закон.

– Это уж как-то слишком…

– Неужели у вас в Риме приветствуют тех, кто нарушает традицию?

– Традиция иногда бывает слишком древней. Приходится менять и обычаи, когда они мешают движению вперед, – Пилат почему-то вспомнил закон о роскоши, принятый в консульские времена, который позволял семье иметь только определенное количество изделий из золота и серебра. «С этим законом ныне было б тоскливо жить многим римлянам», – подумал он.

– Неужели в Риме не будут порицать тех, кто перестает уважать отцов, кто пренебрегает мнением старших? Разве не выслушивается в вашем сенате в первую очередь мнение принцепса – старейшего из сенаторов?

– Все правильно, – согласился на всякий случай Пилат, чтобы случайно не обидеть гостя. Хотя он не мог уловить связь между субботой и принцепсом. Он вообще не мог понять, что нужно первосвященнику. Нравоучительная речь иудея начинала раздражать, и хуже всего, что это раздражение приходилось скрывать ему – римскому прокуратору.

– Я хотел показать тебе, прокуратор, что суббота для нашего народа больше, чем закон и традиция – это образ жизни. Суббота для иудеев – это как часть тела для человека. Ведь неудобно существовать без руки или ноги?

– К чему ты это рассказываешь? Разве римляне посягали на священное право иудеев? – Пилат заподозрил, что Каиафа будет обвинять кого-то из его легионеров.

– О нет, справедливейший прокуратор! – поспешил развеять сомнения первосвященник. – Своя собственная червоточина поразила наше дерево, причем страдает нижний венец сруба. Если не удалить заразу, может рухнуть все здание.

– Довольно говорить загадками, уважаемый Каиафа, – устал от эзоповых речей собеседника прямолинейный Пилат.

– Дело в том, что у нас появился пророк.

– Не особенно ты меня удивил.

– Действительно, – согласился Каиафа, – у нас всегда хватает разного рода прорицателей, пытающихся предсказать будущее, но этот тем отличается, что пытается разрушить настоящее.

– Уж не желает ли он отнять у тебя власть?

– Этот поступает мудрее, он извращает священную книгу иудеев, подпиливает сваи, на которых держится все. Иисус из Назарета – так его зовут – исцеляет больных и этим обретает себе почитателей.

– Он совершает хорошее дело, а врачей и в Риме уважают.

– Если бы Иисус лечил только тело… – вздохнул священник. – Он утверждает, что лечит душу… да и тело не лекарствами спасает, но словом.

– Продолжай, – произнес Пилат. Он еще не понял, каким образом Иисус насолил первосвященнику, но прокуратору стал интересен наконец-то его рассказ.

Каиафа, к сожалению Пилата, не стал раскрывать секреты исцелений, но переключился на другое – то, что волновало его гораздо больше, чем чудесное спасение безнадежно больных людей.

– Однажды в субботу шел Иисус с учениками по пшеничному полю, и были они голодны. Ученики начали срывать колосья, мять в руках и есть. Фарисеи сделали им замечание, что в субботу нельзя собирать урожай и заниматься его обмолотом. На это Иисус ответил, что в свое время царь Давид вошел в дом Бога и взял хлеб, который никто не должен есть, кроме священников. И накормил им своих людей.

– Если они умирали с голода, то спасение человека не важнее ли всех условностей? – не удержался Пилат. – Да разве Бог не возрадуется, когда принадлежащее ему сохранит чью-то жизнь?

Каиафа от философствований прокуратора нахмурился, словно наставник, выслушавший ответ самого бестолкового ученика.

– Правила имеют исключения, – пояснил он, – но Иисус желает само правило сделать исключением. «Суббота для человека, а не человек для субботы», – объявил он фарисеям.

– Понимаю причину твоего возмущения, – по крайней мере Пилат сделал вид, что понимает, хотя ему совершенно не хотелось вникать в тонкости иудейских предрассудков.

– В субботу в храме находился человек, у которого одна рука была иссохшая, – продолжил страшные разоблачения первосвященник. – Иисус велел стать ему на средину храма. Фарисеи поняли, что тот желает совершить исцеление, и начали рассуждать: можно ли творить добро или зло в субботу? Не погубит ли души спасенное тело?

– Продолжай, продолжай, Каиафа, – поторопил сделавшего паузу рассказчика Пилат, которого внезапно охватил интерес к событиям в храме.

– Иисус с гневом обратился на фарисеев, скорбя об ожесточении их сердец, затем приказал больному протянуть иссохшую руку. И обе руки стали одинаковые.

– В мгновение он излечил больную руку?! – воскликнул изумленный Пилат.

– Он сделал это в субботу, в храме, при стечении народа, – не обратил внимания на удивление прокуратора Каиафа. – Да разве нельзя было исцеление отложить до следующей недели, следующего дня? Ведь человек много лет не мог пользоваться рукой, и несколько дней ничего бы не изменили…

– Этому человеку место в императорском дворце, среди лучших врачей империи! – воскликнул прокуратор.

– Да разве ты не видишь, Понтий Пилат, что Иисус именно того и добивается: сначала получить известность и славу, а затем разрушить наш мир – мой и твой мир. Он уже принес в Иудею раздор. Фарисеи составили заговор со сторонниками Ирода с целью погубить Назарянина. Но Иисус с учениками удалился к морю, и за ними последовало множество народа из Галилеи, Иудеи, Иерусалима, Идумеи. И живущие в окрестностях Тира и Сидона присоединились в великом множестве. Там Иисус продолжал исцелять; достаточно было прикоснуться к нему, чтобы избавиться от страшных язв.

Да! Он обладает некой неведомой силой, но она не от нашего Бога. Иисус смеется над книжниками-фарисеями, которые из столетия в столетие передают мудрость предков и правила существования, данные нам свыше. Он нигде не учился, не познал наших законов, но смеет проповедовать и оскорблять наших старейшин. Его слова расходятся с Ветхим Заветом, и потому сей проповедник – смутьян и бунтовщик.

– Чего ты желаешь от меня? – совершенно отказывался понимать первосвященника римлянин.

– Его необходимо навсегда убрать из этого мира, – непривычно прямолинейно и сурово промолвил всегда скользкий первосвященник.

– Ты желаешь, чтобы мои когорты воевали с разноплеменным сборищем? Ты желаешь, чтобы мы уничтожили того, кто совершает чудеса? Чтобы римлян возненавидел весь Восток? – подозрительно произнес Пилат. – А ведь по части преждевременной кончины неугодных… вам нет равных. Помнится, так никто и не ответил за убийство римских легионеров, на которых указала иудейская девушка.

– Слишком поздно, – сокрушенно промолвил Каиафа. – Простое убийство ничего не изменит, но принесет лишь ненависть по отношению к нам, как ты заметил. Его уже почитают как Бога, а после смерти объявят, что он ушел на небеса.

– Да так ли опасен человек, творящий добро? – неуверенно спросил Пилат.

– Это и есть самое опасное. Помогая, он притягивает к себе бесчисленное множество людей, которых может в любое время поворотить в нужную ему сторону. Его необходимо уничтожить руками самих иудеев. Все должны убедиться, что это человек, а не Бог; что, как все смертные, он страдает и умирает, что отправляется в обычную могилу, а не на небо. Он не должен жить после смерти.

– Возможно, ты и прав, – начал колебаться прокуратор, – но закон требует для суда настоящее преступление. Ты верно заметил, Каиафа, что многие люди в детстве и юности обнаруживают дурные задатки, и чаще всего они вырастают плохими гражданами, но это не повод судить их за будущие преступления.

– Разве мало того, что этот человек грозился разрушить Иерусалимский храм?

– И сколько камней он вынул из основания храма? Какая часть его рухнула?

Каиафа молчал. Про опасность этого человека для Иудеи он все рассказал, и повторяться не хотелось. Первосвященник собирался с мыслями, но уставший прокуратор не позволил ему делать это долго.

– От меня что нужно первосвященнику? – повторил однажды уже заданный вопрос Пилат.

– Всего лишь исполнить свои обязанности. Судить преступника и определить ему меру наказания.

– Если человек виновен, то он не избежит наказания, – пообещал прокуратор. – Однако я не услышал ничего, что бы могло составить обвинение. Помощь людям достойна лишь похвалы.

– Его вина будет доказана так, как требуют твои законы, – в свою очередь, пообещал первосвященник.

Пилат достаточно хорошо знал собственные законы. Он согласно кивнул головой, однако при этом, не удержался: наивность Каиафы вызвала презрительную ухмылку прокуратора.

– Еще одна просьба… – не унимался первосвященник. – Считаные дни остались до главного иудейского праздника – Пасхи. Иисус непременно должен быть осужден и вычеркнут из числа живых до этого праздника.

– К чему такая спешка, дорогой гость? – искренне удивился прокуратор.

– На Пасху в Иерусалим приходят иудеи со всех концов земли. Пророк из Назарета непременно будет пытаться удивить народ своими чудесами. И до сих пор силы, враждебные Иудеи, помогали ему обманывать народ. Теперь представь, дорогой Понтий Пилат, что произойдет, если Иисусу удастся завоевать сердца не только жителей твоего прокураторства, но и паломников из Рима, Александрии, Антиохии, Эфеса… Иудеи пойдут войной против своих братьев. Этот мессия ввергнет мир в хаос. Хуже всего, что его последователи не признают чужих богов; и эта ненависть будет поднимать мятежи по всей Римской империи. – Каиафа упрямо рисовал жуткую картину, однако прокуратору почему-то вспомнилось, с какой неохотой и брезгливостью первосвященник переступал порог его жилища, с каким отвращением отводил глаза в сторону, когда на его пути оказывалась статуя Марса.

– Тебе будет нелегко управиться в столь кроткий срок, – лишь притворно посочувствовал Пилат.

И они расстались: один с полной уверенностью, что римлянин поможет уничтожить врага; второй, с той же уверенностью, что не будет этого делать, но, наоборот, постарается сохранить человека, обладающего необыкновенным даром. Впрочем, Пилат надеялся, что первосвященнику не удастся надеть кандалы на человека, пользующегося таким почетом в Иудее, и рассматривать вопрос не придется из-за отсутствия обвиняемого.

Понтий Пилат недооценил первосвященника Иудеи, возможностей его родственников и приближенных, хотя часто сталкивался с весомыми результатами их деятельности.

Могущественный садддукейский клан недолюбливали как иудеи, так и римляне. За полтора десятка лет до описываемых событий первосвященник Анна (Ханан бен Шет) был смещен римлянами. Избавиться от соперника таким простым способом не удалось. Анна продолжал незримо править Иудеей через многочисленных родственников, нынешний первосвященник – Каиафа – приходился Анне зятем. Прежний владыка душ настолько явно и часто исполнял обязанности Каиафы, что иудеи часто говорили «наши первосвященники», хотя эту должность по закону обязан исполнять один человек.

Схваченного с помощью предательства Иисуса судил Малый Синедрион, состоявший из 23 человек. Священники и старейшины – все они принадлежали к клану саддукеев. Не было даже фарисеев. Хотя последние также были бы рады избавиться от нового проповедника, но слишком уж щекотливый вопрос решался. А все важное привык решать сам Анна в тесном кругу приближенных.

И среди единомышленников Анны были колеблющиеся, имелись и те, кто испытывал к Иисусу искреннюю симпатию. Не только свое мнение выразил признанный знаток священных текстов и толкований их:

– Слишком много пророков было не узнано нашими предками, с ними обходились хуже, чем с врагами, – горестно промолвил Давид. – А потом народ платил за свою глупость страшную цену. Жестокие завоеватели гоняли иудеев по необъятной земле, словно листья дерева, сорванные ураганом. Наш храм лежал в руинах, за грехи наши Бог допустил и это ужасное действо. А потому иудейский закон стал гораздо добрее к мессиям, которые часто являются на нашу землю, которую Бог не оставляет без своего покровительства. Мы не можем отправить на смерть даже лжемессию, если он искренне верит в то, что он послан Богом. Только если суд докажет, что человек сознательно обманывает и вводит в заблуждение иудеев, – тот заслуживает расплаты: «Если кто-то скажет от Имени Моего, а Я ему этого не говорил, подлежит смерти».

Возражение было произнесено неуверенно, – не потому что старец сомневался в своей правоте, но потому, что всемогущий Анна думал по-иному, и это видели все.

– Почтенный Давид. Мы все почитаем тебя как мудреца и хранителя истины. Мы часто испрашиваем твоего совета по самым сложным вопросам и всегда получаем верный ответ. Ты прекрасно знаешь, что ни египетский, ни вавилонский плен, ни рассеяние и рабство не уничтожили наш народ. А почему?!! Потому, что иудеи были непреклонны, а порой и жестоки с теми, кто пытался их расколоть, нарушить единство. Наша стойкость вызвала благословение Господа, и Он внушил царю персидскому Киру вернуть иудеев в свое отечество и восстановить их храм.

И ты не можешь не знать: когда дело касается интересов всего народа, даже Глас Неба не принимается в расчет. Впрочем, не стоит тревожить Господа всякий раз, ибо он дал однажды и навсегда правила жизни. Все мы знаем притчу о раби Элиэзере, который вел спор с мудрецами, в сущности, по незначительному вопросу.

Раби Элиэзер исчерпал все доводы и в отчаянии поднял свой взор к облакам: «Если я прав, то пусть само Небо подтвердит мою правоту!»

Раздался Голос с Неба: «Зачем противитесь вы словам Элиэзера? Ведь закон на его стороне!»

Спорщиков и это не остановило. «Не на небе Тора, а в руках мудрецов», – произнес раби Иехошуа. А Раби Йермияху пояснил: «Тора была дарована нам на горе Синай. И после ее дарования мы уже не принимаем во внимание Голос с Неба потому, что в Торе сказано: по большинству склоняться».

Встретился после этого раби Натан с пророком Элияху и спросил: «Как отнесся Всевышний к этому спору?»

Ответил Элияху: «Улыбнулся Господь и сказал: “Победили Меня сыновья Мои, победили Меня!”»

Суд Пилата

Спустя несколько дней служители первосвященника Каиафы доставили в преторий Пилата человека. Они долго стояли у дверей, не смея войти внутрь, чтобы не оскверниться перед Пасхой. Переступить порог дома, где обитают язычники, они не могли; тем более теперь, когда Каиафа потратил столько усилий на доказательство непорочности их древних законов.

Пришедшие терпеливо приглашали Пилата выйти и столь же терпеливо его ждали, а он все не шел. Прокуратор словно чувствовал, что если выйдет, вся жизнь его перевернется, что он лишится покоя до конца дней своих; и после смерти станет ненавидимым всем миром.

Наоборот, Понтий Пилат и вовсе застыл на месте, когда узнал причину посольства от первосвященника. К его несказанному удивлению, сообщили, что приведен Иисус из Назарета к нему на суд. Наконец Пилат снизошел до посетителей, но вершить суд у него по-прежнему не было никакого желания.

– В чем обвиняется этот человек? – спросил он, окидывая тревожным взглядом всю компанию. – Уж не хотите вы сказать, что сей кроткий юноша – страшный разбойник?

– Мы бы не пришли к тебе, если б он не был опасным злодеем, – начал терять самообладание помощник Каиафы и пояснил: – Это Иисус из Назарета. Мой господин сказал, что тебе известна его вина.

– Так возьмите злодея себе и судите по вашим законам, коль он их нарушил. – Пилат попытался избавиться от посетителей таким способом.

Попытка не дала результата, и прокуратор услышал в ответ:

– Мы не имеем права, потому что нам не позволено предавать смерти. А меньшего он не заслуживает.

Затем Понтию Пилату передали список преступлений, которые числились за Иисусом, а также личную просьбу первосвященника: обвиняемый должен быть казнен как можно скорее.

По своей привычке не накапливать нерешенные вопросы, Пилат, несмотря на полное отсутствие желания, сразу приступил к делу. (Впрочем, у него, конечно, был интерес к Назарянину, но совсем другого рода.)

– Правда ли, что ты назывался царем иудейским? – прокуратор начал допрос утомленного человека.

– Так назвал меня ты. Царство Мое не на этой земле, оно может принадлежать любому. Каждый человек на земле сам избирает: в каком царстве ему жить.

– Всякий человек рождается в том государстве, на земле которого стоит дом его родителей. Как не выбирают отца, так не выбирают и правителя, стоящего над ним, землю, на которой раздался первый крик рожденного, – уверенно произнес Пилат.

– Человек избирает свой земной путь: в царство света или тьмы.

– Так ты царь? – не понял прокуратор: здоров ли человек, стоящий перед ним.

– Я царь истины и слуга ее.

– Говорят, ты возмущался против цезаря?

– У Меня нет на то причин. Цезарю – цезарево, а Богу – Богово.

– Говорят, ты излечил многих больных, у которых не было надежды на выздоровление?

– Господу было угодно, чтобы здоровье вернулось к этим людям.

– И ты можешь излечить любого человека?

– Человек может излечить себя сам. Каждому воздастся по вере его.

– Мне говорили, что именно ты исцелил от недугов множество больных и калек, – подозрительно посмотрел на Иисуса Понтий Пилат.

– Отцу Небесному через Меня было угодно передать свое расположение к этим людям.

– Ты можешь излечить, скажем, римского императора? – прямо спросил совсем запутавшийся прокуратор.

– Он сам излечится, если уверует в Отца Небесного, если примет Его закон жизни. Если этого не случится – Я бессилен.

– Да в своем ли ты уме, назарянин! Ты хочешь, чтобы император уверовал в иудейского бога?

– Отец Небесный один для всех.

– А как же римские боги, которым поклоняются мои соплеменники столько, сколько стоит мир?!

– Их придумали люди, не познавшие Отца Небесного.

– Я прошу тебя, Иисус из Назарета: забудь последнее, что ты сказал. – Пилат вдруг испугался за человека, которого ему надлежало судить. – Римляне позволяют иудеям поклоняться своему богу, они чтят чужих богов, но никому не дозволено презрительно отзываться о их собственных богах.

– Я не скажу, если меня не спросят.

– А если зададут подобный вопрос? – продолжал сомневаться Пилат в благоразумии собеседника.

– Человек обязан говорить правду.

– Занятие не самое лучшее. Часто оно заканчивается большими или малыми неприятностями. В твоем случае откровенность может стоить жизни. Надеюсь, ты меня понял…

Пилат давно осознал, что приговорил к смерти несчастного не суровый закон, а зависть и осторожность высоких иудейских иерархов. В худшем случае он обычный сумасшедший… Впрочем, не совсем обычный, – Пилат чувствовал за Иисусом какую-то неведомую силу. Но легче от этого не стало…

Важность приговора прокуратор понял уже потому, что едва он закончил допрашивать обвиняемого, как пожаловал гонец от первосвященника. Пожаловал в то время, как прокуратор думал, как бы испытать целительную силу пленника, он уже мечтал о том, как привезет Иисуса в Рим, как он излечит императора Тиберия… Назойливый Каиафа интересовался, убедился ли прокуратор в виновности Назарянина.

Пилат взял под стражу Иисуса, но понимал, что долго тянуть с принятием решения он не сможет.

И тут Пилату пришла замечательнейшая (как ему самому показалось) мысль. Он был страшно недоволен Иродом за убийство Иоанна – демонстративное, во исполнение женского каприза, без дозволения на то римского прокуратора. С другой стороны, он не мог наказать Ирода, так как тот пользовался расположением императора Тиберия. А хотелось бы…

Поступок Пилата внешне выглядел вполне естественным, так как Иисус происходил из Галилеи, а эта область подчинялась Ироду. Как раз Ирод накануне Пасхи прибыл в Иерусалим и остановился в Хасмонейском дворце.

Пилату как раз донесли, что Ирод ужасно боялся Иисуса; кто-то внушил этому царьку, что Иисус и есть воскресший пророк Иоанн Креститель. И вот Понтий Пилат приказал отправить Иисуса Ироду, с тем чтобы тот расследовал дело и вынес приговор. Поскольку тетрарх не имел права вынести смертный приговор, и во второй раз уж точно не решится на противозаконное действо, то сей пророк останется жив. По замыслу отношения Ирода должны безнадежно испортиться с иерусалимскими первосвященниками или с Тиберием. В любом случае тетрарх окажется в безвыходном положении.

Ирод оказался умнее, чем рассчитывал Пилат. Спустя недолгое время люди тетрарха привели Иисуса обратно прокуратору. Пророк был одет в новую праздничную одежду, умащен благовониями.

– Наш господин не нашел вины за этим человеком, – передал слова Ирода один из сопровождающих.

Такое совпадение мыслей даже расположило Пилата к тетрарху. Но вопрос с пророком так и остался нерешенным.

Первосвященник, словно надоедливая муха кружил подле прокуратора. Его писклявый голос стал ненавистен Пилату. Он никогда не видел иерарха в таком состоянии. Всегда горделивый, властный – он даже с римским наместником держал себя надменно. Ранее прокуратор спокойно переносил эту надменность, потому что первосвященник имел огромную власть на этой, непонятной ему земле. Каиафу не любили иудеи, но покорно исполняли его волю; его приказы принимали как должное единоверцы в Европе, Азии, Африке – словом, где бы они ни находились. Он был истинным властелином, и римский наместник, абсолютно не уязвляя собственного самолюбия, исполнял все его просьбы, иногда звучавшие как приказ. Прокуратор чувствовал силу и власть человека, за которым не стояли легионы, который едва ли когда держал в руках меч – это невольно внушало уважение… До сегодняшнего дня.

– Он должен немедленно умереть, – твердил едва не плачущий иерарх. Казалось, еще немного, – и он упадет перед римлянином на колени.

– Я не уверен в виновности бродячего философа, – промолвил Пилат, почти открыто наслаждаясь растерянностью высокого гостя.

– Помилуй, прокуратор! – вскричал еврей. В следующее мгновение он и сам осознал, что ведет себя неправильно. Чтобы добиться желаемого, Каиафа наконец предпринял попытку усмирить свои разбушевавшиеся эмоции и начать убеждать железного прокуратора точно такой же логикой.

– Кого помиловать? – изобразил недоумение Пилат. – Я тебя не отправлял на казнь, а этого человека мгновение назад ты просил не миловать, но казнить немедленно.

Первосвященник не обратил внимания на шутку даже из вежливости, не до них ему было.

– Именно немедленно, иначе римская провинция окажется в огне.

– Что за угроза?! Я имел с ним беседу, и человек, крови которого ты жаждешь, показался мне самым безобидным из тех, кого я знал. Разве римский прокуратор может отправить человека на смерть, будучи не уверенным в его вине?

– Ты самый справедливый человек на земле! Ты никогда не нарушишь закон в угоду даже, пусть простит меня Тиберий, императору, – первосвященник почтительно склонил голову на последней фразе. – Я не принес тебе золота за благоприятное решение вопроса не потому, что пожалел, но потому, что бесполезно. Но разве не заслуживает смерти тот, кто объявил себя царем иудейским?

– Он не считает себя им. Иисуса не интересует богатство и власть. Поверь моему опыту.

– Власть его огромна. Иудеи верят, что Иисус может спасти от болезней, от голода, что может подарить им вечное счастье. Они чтут его как посланника Бога.

– Я слышал, что он творит только добрые дела. Неудивительно, что такого человека любят. Но никто, кроме тебя, не утверждал, что он недоволен нынешним тетрархом, либо императором. За добрые дела нельзя убивать.

Понтий Пилат, конечно, подозревал, что иудейские священники и старейшины уже приговорили Иисуса и не остановятся ни перед чем, пока не добьются своего. Вернее, приговорил их страх, их опасение, что народ пойдет за Иисусом, а они – лучшие люди Иудеи – окажутся не удел. В доме своего тестя первосвященник Каиафа произнес, что лучше одному человеку умереть за народ, чем погибнуть народу из-за одного человека.

– Его почитают как царя Иудеи. И в один страшный день чернь возложит на голову Иисуса корону, – предположил священник.

– Если кто-то произнесет, что ты, первосвященник, желаешь короны, значит ли это, что топор ликтора должен отделить твою голову от туловища? Нельзя казнить человека за то, чего он не делал.

Пилат никогда не испытывал таких трудностей, принимая решение. Он привык действовать мгновенно в пылу битвы; там по-иному поступать нельзя: для воина промедление – смерть, для военачальника – поражение. Тиберий в общем-то не ошибся в выборе: на государственной должности он в конце концов научился мыслить едва ли не с быстротой военачальника. Но это был один из тех немногих случаев, когда любое решение казалось наихудшим.

Ему не хотелось ссориться с первосвященником, а также иудейской знатью, которая воспылала лютой ненавистью к безобиднейшему человеку. Их власть над умами и сердцами иудеев была огромной, отказ первосвященнику мог пошатнуть римское владычество на Ближнем Востоке. Пилат вспомнил, какие надежды возлагал Тиберий на него, и он не мог их не оправдать. Дело даже не в том, что император не простил бы ему мятежа в этом благодатном крае…

С другой стороны, он не видел никакого преступления за человеком, крови которого возжаждали первосвященник и еврейские старейшины. Более того, человек был глубоко симпатичен и мог оказаться полезным в будущем. Пилат все же надеялся, что этот человек наделен даром исцеления и что его возможности со временем можно будет использовать по собственному усмотрению. Прокуратор надеялся найти общий язык с этим безобидным пророком, хотя на первых допросах его стремления не нашли понимания у Иисуса. А Тиберий, по слухам, страдал многими болезнями…

Было слышно, как перед домом шумела огромная толпа. Погрузившийся в раздумья Пилат даже не заметил, как первосвященник подошел к окну и начал делать рукой какие-то знаки. Голоса стали громче и дружнее: «Распни его! На крест! На крест!»

– Решай же что-нибудь, прокуратор! Еще немного, и толпа станет неуправляемой! Боюсь, они растерзают и меня, и тебя, – торопил Каиафа. Голос его звучал увереннее, дружные крики за окном придали сил.

– Я знаю, что делать, – произнес Пилат.

Бедняга не без оснований опасался толпы и ненавидел ее. Именно в Иудее Понтий Пилат познал всю ее мощь. Только в отличие от римской иерусалимская толпа представляла собой не массу больших и маленьких камней, но огромный монолит, готовый обрушиться на каждого, не разделяющего ее мнения. Причем эта глыба обнаруживала поразительную готовность трагического саморазрушения при столкновении с препятствием; лишь не готова она изменить путь до тех пор, пока препятствие не исчезнет само собой, пока противник не уступит безумной силе толпы. Прокуратор не понимал, что заставляет массу людей совершать безумные поступки, противоречащие человеческому естеству. Спустя две тысячи лет русский священник А. Мень в одной фразе объяснит поведение людской массы: «В толпе духовный уровень людей снижается, они оказываются во власти стадных инстинктов». Хотя и во времена Пилата, и до него умы коварные с успехом использовали животные инстинкты толпы: толпа давала римское консульство ничтожествам, которые мыслили ее категориями, либо народ покорно шел на бойню вслед за очередным тираном, жаждущим покорить мир. Но Пилату были неведомы механизмы управления этой людской массой, которая не единожды презирала римского прокуратора вместе с императором, легионами и всеми законами.

– Каким будет твое решение? – не терпелось первосвященнику.

Пилату хотелось немедленно освободить Иисуса, он знал, что казнить пророка – это несправедливое и противоречащее закону решение, но в памяти возникли исполосованные тела римлян. Ему не хотелось вставать на пути этих мстительных людей, он желал покоя. Но прокуратор не мог ради собственного благополучия пожертвовать жизнью невиновного человека, который был ему глубоко симпатичен. Он вручил Иисуса разуму его же соотечественников, в душе не сомневаясь о благоприятном результате. Он уже явственно видел, как благодарные евреи откажутся казнить человека, сделавшего им столько добра, как первосвященник получит удар не от него, а от собственного народа, как рухнут планы самого хитрого и коварного иудея из всех иудеев.

– Принимать решение будете вы! Иди и собери народ, а я прикажу вывести Иисуса. Будет громче голос за жизнь – сохраним, если за смерть – то и будет смертным приговором, – промолвил довольный собой Пилат.

Прокуратора несколько насторожило, что его слова вызвали радость на лице первосвященника, хотя повода к ней быть не могло.

В плену традиций

Ко времени описываемых событий иудейский народ был опутан множеством предписаний, условностей. Исходили они от книжников, первосвященников, которые взяли на себя обязанность толкования священных преданий. Вера в Отца Небесного, принятая в первозданной простоте, с каждым столетием усложнялась.

Иногда сложности диктовались особенностями исторического момента, и с точки зрения логики были необходимы. Со временем необходимость их строгого исполнения отпала, но… они продолжали жить и давить своей неподъемной тяжестью. «В частности, – пишет А. Мень, – это касалось ритуальных ограничений в пище. Эти законы были введены в древности для отделения ветхозаветной Церкви от иноверцев. Но с каждым поколением они осложнялись, став под конец трудновыполнимой системой табу. Хотя деление пищи на “чистую” и “нечистую” исходило из Библии, Иисус со всей решительностью объявил его устаревшим. “Нечистыми” могут быть только мысли, побуждения и поступки людей”».

Иисус пришел не отменить Священное Писание, но, как Он сам сказал, исполнить его. Законы Моисея необходимо было очистить от сотен и сотен фарисейских толкований, ставших обязательными для исполнения, но из-за своей многочисленности и сложности заведомо ведущих к греху. Условности препятствовали творить добрые дела, и нарушать их требовала сама жизнь, само человеческое естество. Потому Иисус не придавал значения многим требованиям фарисеев. Он проповедовал, что каждый должен принести Богу свою душу, а обрядам придавал мало значения. Иисус стремился вернуть чистоту древнего Библейского закона, однако сделать это оказалось не просто. Ведь нет ничего более сильного, чем многовековая привычка.

Новое всегда пугает; должно пройти немалое время, чтобы к нему привык столь консервативный народ, как иудеи. Иисус же предложил совсем иные отношения между людьми, новое видение идеального человека:

«Вы слышали, что сказано древним: “не убивай, кто же убьет, подлежит суду”.

А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду…

Вы слышали, что сказано древним: “не прелюбодействуй”.

А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем…

Сказано также, что если кто разведется с женою своею, пусть даст ей разводную.

А Я говорю вам: кто разводится с женою своею, кроме вины любодеяния, тот подает ей повод прелюбодействовать; и кто женится на разведенной, тот прелюбодействует…

Вы слышали, что сказано: “око за око и зуб за зуб”.

А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую;

И кто захочет судиться с тобой и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду…

Вы слышали, что сказано: “люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего”.

А Я говорю вам: любите врагов наших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас…

Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари?

И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники?

Итак, будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный».

Неискушенному человеку исполнение этих заповедей может представиться нещадным насилием над собой. Нет! Никакого насилия совершенно не предполагается. «Люби Бога, и тогда поступай как хочешь», – такую формулу вывел Блаженный Августин. То есть искренне (а не формально) познавший Создателя, не может поступать иначе без всякого принуждения, не может сделать зло другому человеку (даже совершающему зло), ибо он – также творение Господа, пусть еще блуждающее во тьме и не нашедшее к Нему дорогу. К плохому человеку, соответственно, следует относиться как к путнику, потерявшемуся в лесу. Разве каждый из нас не поможет ему выйти из дебрей, если знает дорогу?

Иудеи гордились своим гуманизмом: зуб за зуб – это действительно более чем справедливо; у других народов за выбитый зуб приходилось расставаться с десятью своими, а то и вся челюсть шла в качестве платы. Но если зуб выбит случайно? И если выбит он во время вспышки гнева, а через мгновение человек тысячу раз пожалел о содеянном? Однако неумолимый закон требует жертву, справедливая месть порождает новую обиду, новую вражду.

А ведь человек несовершенен: он обречен совершать ошибки, и едва осудив чужие грехи, сам оказывается судим. Замкнутый беспощадный круг. Но насколько добрее бы человек относился к людям, к миру, если б получил прощение – совсем незаслуженное? И как бы он старался не повторить зло?!

Иисус призывает:

«Не судите, да не судимы будете.

Ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить.

И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?»

Увы! Такие жизненные правила иудеи не готовы были принять, как не готовы спустя две тысячи лет и мы жить по закону Божьему. Святая простота все также непостижима, все также далеко человечество от заповедей, объявленных Сыном Божьим.

«Бой с демонскими полчищами, с царством зла будет нелегким. Против Мессии восстанут все безумства, все грехи и предрассудки, укоренившиеся в людях», – пишет А. Мень.

Прямота Иисуса пугает иудеев, а слова, подобные этим, приводили в ужас людей, у которых семейные традиции ценились всегда слишком высоко:

«Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч, Ибо Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее.

И враги человеку – домашние его.

Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня».

Трусливые люди были устрашены, однако мятежные души стали надеяться, что Иисус поднимет бунт, изгонит ненавистных римлян, сборщиков дани и установит справедливое царство. Надежды последних также не оправдались.

Апофеоз борьбы Иисуса – это изгнание торговцев из Иерусалимского храма и его предместья. Он взял бич и погнал за храмовую ограду овец и волов, и «войдя в храм, начал выгонять продающих и покупающих в храме; и столы меновщиков и скамьи продающих голубей опрокинул». Гневно прозвучал Его глас:

«Не превращайте Дома Отца Моего в дом торговли!»

Никто не посмел возразить справедливому требованию. Однако служители храма затаили смертельную ненависть, потому что торговля приносила им баснословную прибыль, особенно в дни празднеств – когда к храму стекается вся Иудея. Еще более вызвало их ненависть то, что человек, не имеющий никакого отношения к их касте, объявляет себя Сыном Божьим.

Иисус разочаровал иудеев своим обликом, своей кротостью. Приход Мессии все связывали с катастрофами, все ждали грозного судью, который мгновенно уничтожит зло и установит царство справедливости. Ничего похожего не случилось. А ведь Сын Божий пришел именно таким, каким его представил ветхозаветный пророк Исаия:

«Вот Отрок Мой, Которого Я держу за руку, избранный Мой, к которому благоволит душа Моя. Положу дух Мой на Него, и возвестит народам суд;

Не возопиет, и не возвысит голоса Своего, и не даст услышать его на улицах;

Трости надломленной не переломит, и льна курящегося не угасит».

Но люди позабыли слова древнего пророка, потому что представленный им облик сильно отличался от того, что нарисовало человеческое воображение. Бог должен быть настолько силен и грозен, что должен немедленно умереть каждый смертный, увидевший Его.

Свой путь в Иерусалим Иисус проделывает почти тайком, сторонясь известных оживленных дорог и крупных городов. Он решил остановиться на ночлег в самарянской деревне и послал вперед учеников подготовить место. Но самаряне[9] отказались принять паломников. Так было не впервые, потому что разозленные Иаков и Иоанн произнесли слова, никак не соотносящиеся с тем, чему их учил Иисус:

– Господи! Хочешь ли, мы скажем, чтобы огонь сошел с неба и истребил их, как и Илия сделал?

Лишь Он не поддался искушению:

– Сын Человеческий пришел не губить души человеческие, а спасать.

А как же многочисленные чудеса, творимые Иисусом? Хотя Он и желал сохранить втайне добрые дела свои, но человеческой натуре привычно делиться и горем с ближним, а радостью, тем паче. Уж многие спасены от смерти, избавились от неизлечимых болезней – все это должно доставить Иисусу безмерную любовь и уважение со стороны иудеев. Но… Фарисеи[10] таким образом объяснили чудеса, что Иисуса стали бояться даже спасенные и излеченные.

Книжники и сами не понимали все происходящее вокруг Иисуса, а потому решили вопрос простым способом; было объявлено, что Иисус «изгоняет бесов силою князя бесовского».

Авторитет фарисеев был велик, а все непонятное вызывает страх без особых усилий. Однажды, после одного из совершенных чудес, навстречу Иисусу вышли все жители города и просили… «чтобы Он отошел от пределов их».

Земной круг Иисуса замыкался, Он был нежеланным в Иерусалиме и прочих городах; Ему не было места на земле Ирода. Последнему привиделось, что это проповедует казненный им и воскресший Иоанн. Скорбно молвит Иисус: «Лисицы имеют норы и птицы небесные – гнезда, а Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову».

Наполеон Бонапарт долго и упорно пытался покорить мир силой своего ума и оружия. В конце жизненного пути он, отверженный этим миром, оказался на пустынном острове и предался размышлениям. Лишь тогда завоеватель понял тщетность своего замысла и осознал всю силу подвига Иисуса, все трудности его пути:

«Христос хочет любви человека – это значит, Он хочет того, что с величайшим трудом можно получить от мира, чего напрасно требует мудрец от нескольких друзей, отец – от своих детей, супруга – от своего мужа, брат – от брата, словом, Христос хочет сердца для Себя и достигает этого совершенно беспредельно… Лишь одному ему удалось возвысить человеческое сердце к невидимому до пожертвования временным, и при помощи этого средства Он связал небо и землю».

Миллионы людей отдадут свои сердца Христу. Это уникальное явление будет происходить каждый день и час, столетие за столетием, тысячелетие за тысячелетием. У каждого свой путь к Богу, но всегда он является собственным сознательным выбором, ибо так хотел Он. Кто-то находит его скоро; Наполеон, прежде чем познал истинные ценности, утопил в крови Европу. Завоевателей, подобных ему, за человеческую историю было великое множество, но никому не удалось покорить мир.

А пока люди оставались людьми…

Мы еще не принимали во внимание самые низменные черты человека, которые заставляют не терпеть всех, кто лучше его. При случае простые беззлобные обыватели не преминут утопить ближнего, достигшего больших успехов, получившего большее уважение.

Пилат рассчитывал спасти Иисуса, предоставив право суда иудеям, но на самом деле он дал возможность толпе безнаказанно расправиться с тем, кто на нее не похож, кто лучше ее – а такое не прощается среди людей.

На крест его!

Понтий Пилат занял судейское место на вершине холма. Ниже стоял Иисус, а все вместе были окружены плотными толпами народа.

«Какое зрелище, Фульвия! – позже напишет жена Пилата – Прокла – своей подруге. – Понтий сидел на своем троне из слоновой кости, сидел во всем великолепии, которым Рим наделяет своих вельмож. Под бесстрастным выражением лица Пилат едва скрывал страшное волнение.

Пред ним со связанными руками, в изодранной одежде, с окровавленным лицом стоял Иисус Назарянин, спокойный и неподвижный. В Его облике не чувствовалось ни гордости, ни боязни. Он был тих – как невинность; покорен – как агнец.

Но Его кротость переполнила меня ужасом; припомнилось: “Воздайте кровь, которую Я пролил за вас!”

Вокруг Него бесновалась презренная толпа, привлекшая Его на судилище. К толпе присоединилось несколько стражников, начетчиков и фарисеев. Взгляды их были дерзкими, и узнать их было легко по пергаментным табличкам с текстами из закона: таблички эти они носили на челе.

Все эти страшные люди дышали ненавистью, и адское пламя отсвечивалось в их глазах. Казалось, духи злобы смешивали свои голоса с криками неистового бешенства».

Пилат поднялся, и вокруг встала тишина, нарушаемая лишь карканьем ворона.

– Сегодня вы будете судить вашего собрата по имени Иисус. Я внимательно выслушал все обвинения и не нашел в его деяниях никакой вины. Согласны ли вы отпустить его на свободу?

Пилат опустился в кресло, ожидая, когда народ иудейский выполнит обязанности прокуратора, которые сегодня оказались для него непосильной ношей. Слабые голоса «Отпустить» были немедленно перекрыты мощным «Смерть ему!»

Прокуратор не поверил своим ушам. Он встал во второй раз. Думая, что его не все расслышали, Пилат произнес более громким голосом:

– Этот человек не совершил ни одного преступления, достойного смерти! Что вы хотите с ним сделать?!

Прокуратор обратил взор на обвиняемого.

Иисус выглядел совсем беспомощным, он вовсе не был похож на того, кем Себя представлял; кем Его пытался изобразить первосвященник со своими единомышленниками. Явление Бога миру у человечества связывалось с различного рода катастрофами: извержением вулканов, землетрясениями, наводнениями, громом небесным. Люди ждали божество, мечущее молнии, сжигавшее все на своем пути. У древних даже существовало поверье: увидевший Бога, умирает.

Иисус не спустился с небес, и даже родился отнюдь не в царском дворце. Он появился на свет в сарае, потому что не нашлось для его родителей места в гостинице; ясли для корма животных стали первым земным ложем Спасителя. Пророки предрекали Ему царство земное, а родился Он в семье простого плотника.

Позабыты все Его добрые дела, – столь же скоро, как забывается все хорошее; позабыты и все свершенные чудеса, которые изумляли исцеленных и свидетелей исцеления. Но Иисус исцелял не на арене цирка, Он помогал людям не на потеху толпы, и здесь, на судилище, не оказалось тех, кто познал Его чудеса.

Люди видели беспомощного обреченного человека, которого еще недавно чтили как Бога. Он совершенно не был похож на того, за кого Себя выдавал; Бог не может быть подобен жертвенной овце, идущей на заклание. И толпа мстила за обман, за то, что Иисус не оправдал их сокровенных надежд, за то, что Он не сделал их всех счастливыми. (Точно так же Иуда отомстил Иисусу ранее за то, что ошибся в Нем.) Иудеи видели в Нем лжеца, достойного самого страшного наказания, потому что Он убил их мечту. Его неземная доброта не внушала уверенности в Его исключительности. Мысли людей мешались, но едины они были в одном…

– Распять его! Распять!!! – неистовствовала толпа. Слабых голосов в защиту Иисуса уже не было слышно. Их обладателей попросту растоптали, либо они сами сбежали, дабы сохранить собственные жизни.

Иисус несомненно достоин смерти, потому что Он отвечает добром на зло, потому что Ему неведомо чувство мести, потому что Он одинаково уважает мужчин и женщин – чего до сих пор не было. Теперь Он стоит совсем беспомощный, и можно, наконец, рассчитаться за то, что Он не такой…

Точно также стая ворон нападает на своего брата только потому, что тот родился с пером белого цвета; также куры заклевывают до смерти свою раненую ослабевшую сестру, хотя еще недавно все вместе убегали от коршуна.

В третий раз встал прокуратор. Он был искренне изумлен:

– Какое же зло сделал этот человек, что должен расплачиваться своей жизнью? Разве недостаточно наказать плетью за его речи и отпустить? Неужели вы по-прежнему желаете смерти Иисуса?

– Распять!!! На крест его!!! – под звуки этих криков Пилату показалось, что он находится среди сумасшедших. Он понял, что народ сметет любого, кто примет иное решение.

В это время к прокуратору приблизилась служанка и передала письмо от его жены со словами: – Это очень важно.

Пилат развернул пергамент. Немногословный текст умолял: «Спаси Иисуса, иначе будет очень плохо». «Лучше бы ты попросила столкнуть в море Везувий», – подумал про себя Пилат.

Он бесконечно уважал жену – за то, что терпела его порой несносный характер; за то, что всегда верила ему и восхищалась им; за то, что ее душевный очаг всегда был теплым. Пилат и не помнил, когда Прокла что-то у него просила, и прокуратору страстно захотелось исполнить ее сегодняшнюю просьбу – даже не выясняя, какие причины побудили жену к спасению совершенно незнакомого ей человека.

Рядом с Иисусом поставили трех человек, закованных в кандалы. И вновь поднялся Понтий Пилат, давая знать, что желает говорить. На этот раз разгоряченная и жаждавшая крови толпа умолкла не так скоро, хотя иудеи и опасались своего прокуратора и по крайней мере внешние приличия старались соблюдать.

В Иудее существовала традиция: на праздник Пасхи правитель отпускал одного преступника, но он обязан в этом деянии считаться с мнением народа. Пилат надеялся, что толпа наконец образумится:

– Народ иудейский! По случаю праздника Пасхи мы даруем свободу одному узнику. Перед вами Христос – вина которого не доказана, и Варавва – мятежник и убийца, лишивший жизней кого-то из ваших близких. Третий преступник – грабитель, отнявший жизнь и кошель у немощного старика. Четвертый безумец – разум его затмило молодое вино, и в порыве гнева убил собственного отца. Кого вы отпускаете?

Но толпа по-прежнему желала крови Иисуса, и ничья другая не могла утолить эту непонятную звериную жажду.

– Варавву! Варавву!!!

Иисус молча принял решение соплеменников; ни один мускул на Его лице не дрогнул, словно решаемый вопрос Его жизни и смерти совершенно не волновал бродячего Проповедника. Варавва гордо, словно царь, с высоты взирал на толпу, взгляд его наполнялся презрением, когда падал на заклятых врагов – римлян. Отцеубийца молчал, опустив голову – он понимал всю безнадежность своего положения и был готов ответить жизнью за безумное деяние. Тут засуетился обойденный вниманием четвертый преступник. Дрожащим голосом с нескрываемой обидой он произнес:

– Почему Варраву!!! Он погубил множество людей, а я лишь по случайности лишил жизни старика, который не сегодня завтра умер бы своей смертью. Глупец вцепился в свой кошель и не желал отдавать… Вся моя вина, что я слишком сильно толкнул это трухлявое дерево… К слову, в кошеле оказалась одна мелочь…

Со стороны толпы иудеев в грабителя полетели камни. Один из них рассек плечо ничтожного убийцы. Приговоренный жалобно заскулил и принялся стонать, дрожа всем телом от боли, обиды и страха.

Центурион дважды ударил его хлыстом, оставившим на спине две ровные кровавые полосы, и презрительно процедил сквозь зубы:

– Замолчи, собака!

В своем презрении к подавшему голос преступнику иудеи и римляне были единодушны – трусов не любил никто.

Мятежник был гораздо ближе толпе, чем Иисус, который даже в мыслях не мог пожелать никому ничего плохого. Каждый из орущих «Варавву!!!» мечтал кого-нибудь убить: соседа, сборщика налогов, ростовщика… Варавва был свой, родной и понятный – он был всего лишь смелее и решительнее большинства здесь стоящих. И никто не задумывался, что единожды убивший и получивший свободу, может повторить деяние. И жертвами станут стоящие здесь и дарующие своим голосом свободу убийце, могут пострадать их ближайшие родственники и друзья. Но страх в толпе становится меньше – ибо он делится на множество стоящих. Никто не думает о последствиях. У множества мелких безликих людей появилось великое право казнить и миловать, право безнаказанно убить того, кто не похож на них; и люди используют свое право, следуя собственной больной логике, следуя звериному инстинкту толпы.

Пилат уже не мог понять, кто безумен: орущая толпа или он один. Не в силах ничего изменить, он приказал подать воды. На глазах у всего народа прокуратор умыл руки в знак того, что не виновен в пролитии крови осужденного.

Некоторое время он стоял в растерянности: Пилат знал, что надо нечто сделать, но понимал, что здесь уже ничего от него не зависит. Люди были заняты делом, и проносились мимо, не замечая прокуратора. Они обступили приговоренных со всех сторон и выплескивали на них все свои эмоции. Не было только любви и сочувствия к обреченным.

Уходя, он видел, как откуда-то появились три креста, как медленно они поплыли в сторону Голгофы. Следом потянулась вся толпа, охочая до всяких зрелищ – в этом желания иудейской и римской толпы полностью совпадали. Пилат не хотел больше видеть ничего и никого. Он понял лишь одно, что за многолетнее прокураторство он так и не понял этот народ.

Он убил Бога

Дома его ожидала мертвецки бледная жена.

– Я не смог… Не понимаю, почему так им нужна смерть…

– Знаю… Боль пронзила мои ноги и руки, словно в них вонзали гвозди. Его приговорили к смерти на кресте?

– Да, – произнес Пилат, – но я не видел, как все произошло.

Прокуратора даже не удивили ощущения жены. Он лишь спросил:

– Почему ты хотела спасти Иисуса?

– Я видела страшный сон. Тебя растерзали римляне. Тело бросили в Тибр, но река его не приняла. Она всякий раз выбрасывала твое окровавленное тело, и раздавался голос: «Он убил Бога!» И даже кровь не смывалась на твоем теле водой. Люди подвешивали к твоему телу камни, толкали его баграми в реку, добавляя ран, которые продолжали кровоточить из давно остывшей плоти. И всякий раз вода волновалась, словно в море, и вместе с грузом избавлялась от тела.

– Ужасный сон, – промолвил Пилат и побледнел, словно отошедший в мир иной.

– Затем тебя пытались предать земле, но всякий раз на следующий день тело оказывалось на поверхности. И земля стонала: «Он убил Бога!» Римляне сложили огромнейший костер, и на вершине его положили твои останки, но огонь кричал: «Он убил Бога!» И когда потухли последние искры, тело твое, целое и нисколько не обгоревшее, все также окровавленное лежало среди пепла. Тогда его отвезли в Гельвецию и бросили в самое глубокое, самое дикое ущелье. Из пропасти раздались нечеловеческие стоны и голос: «Он убил Бога!» Горцы, всегда обитавшие в тех местах, бросили свои жилища и бежали, бежали… останавливаясь только для того, чтобы умереть…

Женщина вдруг умолкло, словно прислушиваясь к чему-то, а затем произнесла:

– Извини, Понтий, я должна узнать, как Он.

Прокуратор лежал, не в силах пошевелить даже рукой, словно это его тело было на кресте. В шестом часу внезапно скрылось солнце, впрочем, прокуратора это не удивило, так как он потерял счет времени. Дождя не было, но все небо покрылось грозовыми тучами, а за окном сильный ветер разбрасывал по улицам нехитрые лотки торговцев. Вскоре в комнату Пилата вошла жена и тихо промолвила:

– Он умер…

Прокуратор встретил известие с каменным лицом. Он даже не повернул глаз в сторону Проклы, не обмолвился ни словом. Тяжело со стоном вздохнув, Пилат повернулся на ложе, лишь для того, чтобы убедиться, что его тело не прибито к кресту.

Речь вернулась к прокуратору спустя некоторое время только для того, чтобы задать жене один-единственный вопрос:

– Как Он умер?

– Его долго избивали, на голову надели терновый венец, затем вместе с двумя преступниками повели к месту казни – на Голгофу. Приговоренные сами несли кресты, на которые им предстояло взойти. Иисус ослабел, Он часто спотыкался и падал. Тогда центурион, желавший поскорее закончить с этим делом, остановил идущего с поля иудея и приказал нести Его крест.

На Голгофе всем троим дали пить вино со смирною, которое притупляет боль, но Иисус отказался. Не о своей боли Он думал… С последним словом Иисус обратился к рыдающим женщинам:

Дочери иерусалимские! Не плачьте обо Мне, но плачьте о детях ваших,

Ибо приходят дни, в которые скажут: «блаженны неплодные, и утробы неродившие, и сосцы непитавшие!»

Тогда начнут говорить горам: «падите на нас!», и холмам: «покройте нас!»

Когда Его руки и ноги прибивали к дереву, палачи услышали слова, обращенные к небу: «Отче! Прости им, ибо не знают, что делают». Крест Иисуса встал на самом высоком месте, по обе стороны от Него распяли двух злодеев.

Палачи разделили одежду осужденных, многие платья разорвали на части, чтобы досталось всем поровну. Хитон Иисуса пожалели резать; его получил тот, на кого указал жребий.

На Иисуса повесили табличку, указывающую Его преступление: «Я Царь Иудейский». Много народа издевалось над Ним; некоторые требовали, чтобы Он спас Себя, и тогда обещали поверить, что Он Сын Божий. Легионеры давали пить Ему уксус вместо воды.

Даже один из распятых преступников принялся злословить: «Если ты Христос, то спаси себя и нас».

Другой злодей, напротив, унимал товарища: «Или ты не боишься Бога, когда и сам осужден на то же? И мы осуждены справедливо, потому что достойное по делам нашим приняли, а Он ничего худого не сделал». И обратился к Иисусу: «Помяни меня, Господи, когда придешь в Царствие Твое!» Иисус ему ответил: «Истинно говорю тебе, сегодня же будешь со Мною в раю».

Увидел Иисус подле креста Свою мать Марию и стоящего подле нее Своего любимого ученика. И сказал Он: «Мама, рядом с тобой стоит твой сын». И ученику сказал: «Она теперь Матерь твоя».

Потом исчезло солнце, словно возмутившись тем, что творили люди. Иисус попросил пить. Вместо воды легионеры на копье подали Ему смоченную в уксусе губку. После Иисус громким голосом возвестил: «Отче! В руки Твои предаю дух Мой!» И ушел…

В последний миг содрогнулась земля; и камни, которыми был обложен крест, пошли трещинами. Те, что недавно издевались над ним, бросились бежать первыми. Легионер, которому достался хитон Иисуса, отдал его матери Марии. Центурион упал на колени и произнес: «Истинно Человек сей был Сын Божий». Многие стали бить себя в грудь, рвать волосы, вернулись бежавшие, которые смеялись над Ним до самой кончины, и плакали вместе со всеми. Но нельзя вернуть время назад, нельзя исправить непоправимое…

Восставший из мертвых

Вечером Пилату доложили, что его просит выслушать Иосиф из Аримафеи. Прокуратор знал его как члена Синедриона и просто богатого влиятельного человека. Ссориться с ним было глупо. И тем не менее Пилат вознамерился прогнать его, так как кипел ненавистью ко всем без исключения иудеям. Легионер прочел в глазах командира ход мысли и опередил его:

– Иосиф желает просить у тебя тело Иисуса.

– Зови. – Пилат поменял свое невысказанное решение на противоположное.

Спустя немного времени пред ним стоял знатный иудей. Он был тверд и печален. И эта родственная печаль мгновенно расположила Пилату к вошедшему.

– Ты пришел в дом человека, который поклоняется чуждым для твоего народа богам. Разве закон иудеев не запрещает переступать порог претория в это время?

– То, что произошло, заставляет позабыть о запретах и предписаниях. Я соблюдал их до сегодняшнего дня, и буду исполнять завтра. А сегодня я должен исполнить нечто самое важное в моей жизни, – признался иудей.

– Зачем тебе, Иосиф, Его тело? – вдруг спросил Пилат.

– Оно должно удостоиться погребения.

– Где ты желаешь Его похоронить?

– Подле Голгофы мне принадлежит участок земли. Там, в саду, в скале для меня высекли гробницу.

– Ты отдаешь Иисусу место своего последнего пристанища на этой земле?

– Мне оно сегодня ни к чему, а Он нуждается сейчас.

– От меня требуется помощь? – участливо спросил прокуратор.

– Только твое разрешение снять с креста. Я уже приготовил плащаницу завернуть тело, добрые люди принесли благовония из смирны и алоэ…

– Ты мужественный и благородный человек. Жаль, что я бессилен защитить тебя от ненависти твоих собратьев, – признался Пилат. – Поступай так, как сочтешь нужным.

– Благодарю, прокуратор. Я рад, что ты позволил сделать для Него эту малость. А защита… надеюсь, она не потребуется. Люди когда-нибудь должны стать людьми. Ради этого Он взошел на Голгофу.

На следующее утро к Пилату явился Каиафа во главе толпы саддукеев[11] и фарисеев. Они остановились у дверей и принялись требовать прокуратора.

– Если им нужно меня видеть, то пригласи в зал для приема дорогих гостей, – Пилат зловеще ухмыльнулся, отдавая приказание легионеру. «Глупцы! Убили Того, Кто спасал мир, и боятся переступить порог дворца, ранее принадлежавшего своему царю», – подумал он.

Пилат не спешил встречать новых гостей. Он не только не покинул спальной комнаты, но все также продолжал лежать.

– Прокуратор, они говорят, что не могут войти в твой дом, – объявил вновь возникший легионер.

– А я не могу выйти, потому что я не раб, мчащийся по первому зову господина, а прокуратор Иудеи. Я не смогу с ними встретиться, если они немедленно не воспользуются моим любезным приглашением.

Пилат сбросил одеяло и начал неторопливо одеваться. Он чувствовал: на этот раз Каиафа не осмелится ответить отказом, и не ошибся.

Первосвященник был растерян и подавлен; на лице его не осталось и тени той горделивости и высокомерия, когда он вопреки желанию римского прокуратора отправил на крест неугодного Человека. Теперь хозяин чужих судеб едва ли не слезно просил Пилата:

– Прокуратор, необходимо выставить усиленную охрану у гроба Назарянина. Сей обманщик обещал, что воскреснет на третий день. Там начали собираться толпы народа в ожидании чуда.

– Что мне до этого? – отрешенно промолвил Пилат.

– Они похитят тело, а затем объявят, что Иисус воскрес, – пояснил Каиафа. – Охрану нужно выслать как можно скорее.

– Коль ты сумел схватить Иисуса, отправить на крест, то найдешь слуг и для охраны Его тела. И сторожи хорошенько, Каиафа, иначе к вечеру третьего дня тебе нечего будет предъявить народу, – зловеще промолвил Пилат.

– Зачем тебе было нужно отдавать тело Иосифу? – попытался несмело возмутиться первосвященник в ответ на откровенно недружелюбное отношение к нему со стороны прокуратора.

– Потому что я не терплю, когда тело человека склевывают птицы, разрывают на части звери, даже если этот человек ничего не значил для меня в жизни. После битвы даже тела врагов предают погребению, либо позволяют их похоронить. Иосиф поступил правильно, и тот, кто причинит ему зло, будет моим личным врагом.

Пилат переживал, но с каждым часом боль все меньше и меньше терзала сердце сурового всадника, за свою жизнь видевшего немало смертей, в том числе и несправедливых. На его глазах в битвах гибли близкие друзья, и Пилат привык относиться к смерти, как к тому естественному, неизбежному событию, которое неизменно сопутствует жизни. И ведь никто не переживает долго смерть чужого человека, хотя он и был глубоко симпатичен! «Прокла ошиблась», – для собственного успокоения Пилат стал придерживаться этой версии.

На третий день после Его смерти Иерусалим накрыл ураган. Дрожали дома и клонились к земле деревья, снова в воздухе летало множество предметов. Товары уличных торговцев, за которые еще недавно продавцы не хотели уступить медного асса, теперь бесплатно летели в руки покупателей.

И, словно гром среди ясного неба, прокуратора настигло известие, что гробница, тщательно охраняемая стражей, пуста. Пилат окончательно убедился, что благодаря его легкомыслию, на кресте оказался более чем человек. К страданиям присоединялся вопрос, на который он никак не мог найти ответа. Он мучился до тех пор, пока не почувствовал, что ответ может получить от собственной жены.

– Прокла, – взмолился Пилат, – ведь Он мог отправить на крест тех, кто кричал «Распни Его!» Он всемогущ! Почему недостойные живы, а Он распят? Ведь Он мог уничтожить этот несправедливый мир?!

– Всему свой срок, – ответила жена, мгновенно понявшая причину переживаний Пилата. – Я и сама потеряла голову от величайшей в мире несправедливости. И когда было также трудно, как тебе, вспомнилась Его притча:

Подобно Царство Небесное человеку, посеявшему доброе семя в поле своем. Когда же люди спали, пришел враг его и посеял между пшеницей плевелы и ушел. А когда взошла зелень и дала плод, тогда явились и плевелы. И придя, рабы домохозяина сказали ему:

«Господин, не доброе ли семя посеял ты на своем поле? Откуда же в нем плевелы?»

Он сказал им:

«Враг-человек это сделал».

Рабы же ему говорят:

«Так хочешь, мы пойдем выберем их?»

Он говорит:

«Нет, чтобы выбирая плевелы, вы не вырвали с корнем вместе с ним и пшеницу, дайте им всем расти до жатвы, и во время жатвы я скажу жнецам: выберите прежде плевелы и свяжите их в связки, чтобы сжечь их, а пшеницу соберите в житницу мою».

– Ты полагаешь, Прокла, это справедливо, чтобы добрые и плохие люди одинаково наслаждались солнцем, луной, жизнью? Вместе старились и умирали…

– Бог всемогущ и добр. Каждому плевелу Он дает возможность принести доброе зерно. Это чудо волен совершить каждый человек, для того и дана ему жизнь. И с каждого будет спрошено на последнем Суде за прожитую жизнь.

– Когда же будет справедливый Суд? – более со страхом, чем с надеждой вопрошал Пилат.

– Суд идет с тех пор, как свет пришел с Ним в этот мир. Он указал путь к спасению и вечной жизни. Вот только человечество не готово идти простой и прямой дорогой; люди легкомысленны, они во власти искушений и суеты. Но Спаситель бесконечно добр: каждый человек на земле имеет возможность раскаяться в совершенном зле и попасть в Царство Небесное. Каждый получит достаточно времени, чтобы найти путь к Нему.

В это время еще один человек утратил свой покой. То был Иуда – ученик Иисуса, предавший его за 30 сребреников. Он увидел Его, осужденного на казнь, и понял весь ужас своего поступка. «Я убил Бога…» – шептал он постоянно и часто. Рассудок упорно покидал предателя, и он не пытался удержать его. И даже в минуты просветления Иуда не мог нести на своих плечах весь ужас совершенного поступка.

– Зачем Ты запрещал называть Себя мессией?! Почему Ты не сказал, кто Ты есть?! Это Ты поселил червь сомнений в душах преданных Тебе людей! – несчастный обвинял Бога в собственной подлости.

Иуда искренне уверовал в предназначение Иисуса, но вера его была непрочной. Она исчезла в один момент, Иуда почувствовал себя обманутым – причем таким же обычным человеком, как все. Воспылав жаждой мести, он предал Учителя. Теперь пришел час расплаты за лживый поцелуй в Гефсиманском саду.

В руке его вдруг оказались тридцать сребреников – совершенно ненужные. Он сжимал их в кулаке до боли, – до тех пор, пока металл не повредил ладонь и рука не окрасилась кровью. Иуда так и не разжал пальцев; неся перед собой окровавленный кулак, он направился к Иерусалимскому храму. Там он нашел тех, от кого получил деньги.

– Возьмите их, – протянул Иуда монеты первосвященнику и саддукеям. – Это плата за невинную кровь. Это не Его цена.

– Зачем принес то, что потребовал за услугу. Деньги твои, владей и уходи.

Иуда разжал ладонь, и окровавленные сребреники со звоном упали на пол храма. Он вышел, взял веревку и удавился.

Первосвященники собрали монеты, но не решились положить их в храмовую сокровищницу, так как они – цена крови. После долгих споров на эти деньги купили землю горшечника и устроили на ней кладбище для бродяг. «Земля крови» – такое название закрепилось за местом, приобретенным на иудины деньги.

Явление Иисуса было столь необычно и, казалось бы, несвоевременно, что люди оказались к нему не готовы. И тем не менее оно закономерно. Сын Бога пришел спасти мир, погрязший в грехах. «Но самоотдача Иисуса не могла не стать трагедией, – рассуждает А. Мень. – Тот, Кто соединяется с падшим миром, неизбежно становится причастным его страданию. Отныне боль любого существа – Его боль. Его Голгофа. Среди людей Иисуса ждет не торжество, а муки и смерть.

Безгрешный, Он берет на Себя все последствия греха. Поэтому и призывает Церковь всех идущих за Ним: “Будем с терпением проходить предлежащее нам поприще, взирая на Начальника и Свершителя веры Иисуса, Который, вместо предлежащей Ему радости, претерпел Крест”.

Его предтечами были святые и мученики минувших веков, которых гнали и предавали смерти. Их лики слились в одном мессианском образе, представшем мистическому взору Исайи Второго. Цари и народы, полагаясь на земную силу, с презрением смотрели на истинного Служителя Господня. Но им пришлось убедиться, что именно этого отверженного Страдальца избрал Бог:

Кто поверит слышанному нами? и кому открылась сила Яхве?

Перед Ним Он взошел, как росток, как побег из корня в земле сухой.

Не было в Нем ни вида, ни величия, что к Нему нас влекли бы, ни благолепия, что пленило бы нас. Презираем и отвергнут людьми был Он, Муж скорбей, изведавший мучения.

И как человека отверженного мы ни во что ставили Его, Он же взял на себя наши немощи и понес наши болезни. Думали мы, что Он поражен, наказан и унижен Богом, а Он изранен был за грехи наши и мучим за беззакония наши. Он принял на Себя кару для спасения нашего, и ранами Его мы исцелились.

Все мы блуждали, как овцы, каждый своею дорогой, но Яхве возложил на Него грехи наши. Истязуемый, был Он покорен и в муках не отверз уст; как агнец, ведомый на заклание, и как овца перед стригущими ее – безгласна, так и Он не отверзал уст Своих (Исаия, 53, 1–7).

Мессия – страдалец!.. Казалось, этого нельзя было принять, понять, вместить. Мало кто из людей Ветхого Завета решался вслух говорить о возможности столь невероятной. Она представлялась кощунством. Но слово было сказано и запечатлено в Писании, оставляя людей в смущении и соблазне.

Иудейские толкователи обходили это место, как бы стараясь забыть его. Иисус же, напротив, изъяснял Свою миссию, ссылаясь на пророчество о Слуге Господнем. “Ныне исполнилось Писание это перед вами…”

Он проходил по земле, не покоряя людей очевидностью Своего могущества. Он был умален в глазах “века сего”, сохранив этим неприкосновенной человеческую свободу. Не рабов, а сынов искал Иисус, братьев, которые бескорыстно полюбят Его и пойдут за Ним, презираемым и отверженным. Если бы Мессия явился “во славе”, если бы никто не смог отвернуться от Него, это было бы принуждением. Но Христос учил иному: “Вы познаете истину, и истина сделает вас свободными”.

Ради свободы человека Он заключил Себя в границы тленного, Он стал в те дни “менее Отца”, Он нуждался в пище и отдыхе, Он закрыл от Себя грядущее и на Себе Самом пережил всю скорбь мира. Ремесленник из провинциального городка, окруженный людьми невежественными и зачастую носящими клеймо порока, Он проводил Свои дни среди бедняков, мытарей, блудниц и прокаженных. У Него не было ни вооруженных отрядов, ни влиятельных союзников. Это ли Мессия, о Котором веками грезили люди?»

Пустыня

Сумерки, опустившиеся на Иерусалим, прошли. Снова ярко светило солнце, как ни в чем не бывало город шумел и жил своей жизнью. Уличные торговцы собрали разбросанные стихией товары, и теперь оттирали их от пыли и раскладывали на лотки. Лишь для прокуратора время как будто остановилось. На душе была жуткая пустота, словно он только что лишился близкого человека. Вечером Пилат покинул роскошный дворец и шел по улицам Иерусалима без цели и смысла – ничего не замечая вокруг себя.

У городских ворот его окликнула стража. Пилат лишь бросил на легионеров безумный взгляд, который казался еще более жутким в свете факелов. Впрочем, этого было достаточно, чтобы стража узнала своего прокуратора и беспрепятственно выпустила из города.

– Кажется, прокуратор не в себе, – заметил лишь один из легионеров.

– Ты еще мягко сказал. Похоже, вскоре Иудея получит нового прокуратора, – согласился с ним товарищ и задумался о перспективе, – и каково при нем будет служить.

– Хуже не будет – это точно, – присоединился к размышлениям товарищ. – Уж слишком деятельным был Понтий Пилат.

– Он хотел принести больше пользы Риму.

– Но оказалось, лишь навредил. Здешний народ не любит, когда вмешиваются в его жизнь. Лучше бы мы стояли среди разноплеменного сброда в Кесарии – там хотя бы знаешь, чего ожидать. Как-то неуверенно я себя чувствую в этом городе, не римский он…

– Будем надеяться, Марк, следующий прокуратор переведет когорты из этого неприветливого города в прежний лагерь.

– Ты прав, мой старый товарищ, следует надеяться только на хорошее – и оно придет.

– Подожди хоронить Пилата. Может быть, все не так плохо, как нам показалось, – прервал мечтания легионера Марк.

Пилат шел всю ночь, он шел не разбирая дороги, шел с единственной целью – оказаться как можно дальше от людей. Наконец усталость свалила его и погрузила в небытие.

Очнулся он в пустыне. Тело прокуратора оказалось присыпанным довольно весомым слоем песка, и завывающий ветер продолжал его нести. Песок был в ушах, ноздрях, во рту – еще б немного, и Пилат бы превратился в обычный бархан, каких вокруг было сотни.

Он встал и, медленно переставляя ноги, которые проваливались в песок, побрел дальше. Песчаная почва сменилась на каменистую, но все также оставалась пустынной. Растительности почти не было. Ужасно хотелось пить, иссохший рот горел огнем. Римлянин сорвал стебель какой-то травы и принялся жевать. Небольшое количество влаги, которую удалось добыть таким способом, оставило во рту ужасно горький привкус. Однако пройдя еще с полмили, Пилат вновь сунул в рот невкусный стебель, и теперь сок не казался таким отвратительным.

Он слышал множество рассказов о том, как местные фанатики уединяются в пустыне и живут здесь подолгу, многие месяцы. Он знал историю Иоанна Крестителя, который покидал пустыню только для того, чтобы сообщить людям о пришествии посланника Бога. Но могущественный, успевший сколотить немалое состояние прокуратор не представлял, как можно существовать в подобных условиях. Вершитель судеб и гроза иудеев был сейчас жалок и беспомощен как ребенок, оставшийся без попечения родителей.

На пути попалась скала с расселиной, в которую мог проникнуть человек. Пилат недолго думая вошел внутрь пещеры. Подальше от входа, на проникавшем скупом свете дня блестели капельки воды, словно драгоценные камни на украшениях состоятельных матрон.

Пилат прикоснулся губами к влажному камню – то был вкус сумасшедшего наслаждения, который в другие дни не могло вызвать и его любимое фалернское вино. С жадностью слизывая влагу, он все дальше проникал в пещеру, шел навстречу полному мраку.

Вот уже капельки воды перестали блестеть, а впереди возникли две светящиеся точки. Вдруг они плавно переместились влево. Словно завороженный, Пилат сделал два шага навстречу, а из места непонятного свечения раздалось протяжное шипение, которое ни с чем иным спутать невозможно.

Прокуратор в ужасе устремился к выходу. В пути он больно ударился об острый выступ камня. Слыша за собой треск разорванной материи, Пилат, словно стрела из лука, вылетел из пещеры. Опасность миновала, но он еще долго бежал прочь от места, вызвавшего ужас. Понтий Пилат в этой жизни боялся лишь немногих вещей, но страх перед змеями прочно сидел в нем с детства, с тех пор как на его глазах умер ужаленный соседский мальчик.

Лишь когда силы стали на исходе, Пилат перешел на шаг. Он снова брел в неизвестность, не имея никакой цели. Жажда опять дала о себе знать, к ней присоединилась еще одна потребность живого человека, которая давно не удовлетворялась. «Лучше бы я задавил эту поганую змею и съел», – в бессильной ярости подумал Пилат об упущенной возможности.

Шаги становились все медленнее, следы за спиной сливались в две сплошные полосы. Наконец ноги самопроизвольно подкосились, и Пилат провалился в небытие. Последними его мыслями были: «Почему я не протянул руку этой гадине? Может быть, жизнь закончилась быстро и без мучений. Помниться, яд некоторых змей убивает мгновенно…»

Вдруг тело римлянина сжалось, как это происходит с маленьким ребенком при виде непонятного явления, вызывающего страх. Навстречу прокуратору по зеленому лугу, сплошь покрытому необыкновенно зеленой травой и красивейшими цветами, шел Он. Белоснежная одежда, светящаяся диадема – ничто не напоминало о Мученике на кресте с кровоточащими ранами и терновым венцом.

Пилат помнил о последних днях «иудейского Царя». Он чувствовал себя бесконечно виноватым в тех днях и часах нестерпимых мук Человека, теперь идущего ему навстречу. Но страх внезапно исчез: величественное и благородное видение источало доброту, это была не жертва-призрак, пришедшая в ночном кошмаре терзать убийцу. Пилат явственно видел, что Иисус ничего плохого ему не сделает.

– Ты не умер?

– Нет. Я все также буду заботиться об этом мире, и никогда не умру.

– Почему Ты не приходил ко мне раньше? Почему Ты не остановил мою руку, когда она подписывала смертный приговор. Ты же мог…

– Я исполнил все, ради чего пришел на землю. Нельзя дольше оставаться Вечному среди тленного.

– Ты приходил спасти мир? Но Ты его не спас.

– Я рассказал об Отце, о том, что Он помнит о своем создании и заботится о своих детях. Спастись может только сам человек – я указал путь спасения.

– Ты придешь еще на землю?

– Я на земле, и в воде, и на небесах. И буду помогать каждому, кто нуждается в помощи. Ее примет каждый, кто будет со Мной, кто ее увидит. Каждому Я дам спасение, кто придет за ним.

– Тебя увидят люди?

– Иногда Я буду приходить в этот мир. Ты видишь Меня.

– Это же сон, – разочарованно произнес прокуратор.

– Сон – это часть жизни. Я буду приходить, когда вера в Меня ослабнет. Все увидят Меня, когда земля окончит свою жизнь.

– Ты хочешь сказать, что не будет ничего на земле, и сама наша планета исчезнет?

– Да. Придет время, и она умрет, пройдя свой путь, как проходят его люди. Но ни один человек не исчезнет бесследно; даже тот, чьи кости давно истлели.

Путь к спасению

После того рокового дня Пилат впервые проснулся без ужаса только оттого, что проснулся. Он продолжал лежать долгое время. В памяти одна за другой всплывали картинки из далекого детства. Он ловил себя на мысли, что, пожалуй, впервые за десятилетия он проснулся в состоянии того безмятежного покоя, которым обладал в возрасте несмышленого мальчишки.

Он видел заботливую мать, отца, который был строг к его шалостям, но всегда искренне с гордостью радовался его первым успехам. Он видел своих друзей, с которыми после занятий с домашними учителями-рабами купались в ближайшей реке. Казалось, он наяву строит с приятелями плотину, чтобы сделать глубже ручеек, который можно перейти вброд, не замочив колен. Какое это удовольствие: стоять под водопадом, сооруженным своими руками!

Потом мальчишки руками ловили рыбу в норах под берегом. Понтий помнил свой детский страх, когда рук касалось что-то живое. Он боялся вместо рыбы вытащить из норы змею, не доверяя убеждениям старших товарищей, что в реке змеи не живут. Он вспомнил, с какой гордостью он принес домой свою первую рыбину. Помнил, как попросил ее приготовить и с каким наслаждением он ел это блюдо. Рыба была не очень большой, но малыш разделил ее на три равных части – две из которых достались матери и отцу. Родители даже прослезились, кушая добычу Понтия. Вкус этой рыбы прокуратор, казалось, ощущал во рту и сейчас…

Еда… Проклятая еда… Ее как не было, так и нет. Воспоминание о вещи, которая в прошлой жизни никогда не заботила Пилата, вновь повергло его в уныние. Мысли о смерти снова стали заполнять его мгновенно тяжелеющую голову. Пустынный странник чувствовал, как что-то темное пытается проникнуть в его душу и вытеснить оттуда все светлое, которое только что владело им.

Пилат с грустью подумал, что он не взял с собой ни меча, ни кинжала. Ими пользовались римляне, когда чести угрожала опасность. Он обдумал и самый позорный для римлян способ расстаться с жизнью. Но и он оказался неисполнимым: у него не имелось веревки, и даже если бы она отыскалась, зацепить не нашлось бы за что.

Надо выбираться из пустыни, хотя бы для того, чтобы окончить жизнь. Пилат окинул свою внешность оценивающим взглядом: белая туника теперь приобрела непонятный серый цвет, пятна крови на свисающих лохмотьях чередовались с зелеными следами раздавленных растений. «В таком-то виде прокуратору придется выйти к людям, чтобы опозориться перед тем, как найти способ остановить жизнь?» – невесело усмехнулся Пилат.

В раздумье он вырвал одинокое низкорослое растение. Прокуратор отряхнул с него пыль и положил в рот. Корень оказался не таким горьким, как предыдущие. Пилат машинально съел его, затем попробовал листья. Чуть кисловатые и сочные – они напомнили заячью капусту, которую в детстве он с удовольствием ел в ближайшем лесу.

Следующие несколько часов он потратил на поиски съедобного растения, чудом встречавшегося среди раскаленных бесконечных песков. Тем временем закончился день. Поиски нужного растения изрядно утомили Пилата, и он уснул мгновенно, несмотря на то, что днем его голову заполняли тяжкие думы.

Он снова пришел во сне.

– Я ждал Тебя, – признался Пилат.

– Я знаю, люди всегда обращаются ко Мне, когда плохо, и часто забывают обо Мне, когда случается радость. Помощь получают не все…

– Меньше всего я достоин Твоего внимания, а о помощи просить не смею, – промолвил, опустив глаза, Пилат.

– Иерусалимские священники часто повторяют: «Слова человека, в котором есть страх Божий, будут услышаны».

– Помоги мне умереть… Ведь жизнь и смерть в Твоей власти…

– Нет. Это время не пришло. Ты не прошел весь земной путь. Нельзя прекращать раньше времени то, что подарено Творцом.

– Разве достоин оставаться на земле тот, кто сделал Тебе столько зла? Так накажи меня, умоляю…

– Мне нужна не жертва, но раскаяние. Я его вижу, а значит, ты прощен.

– Не понимаю… – растерялся Пилат. – Почему Ты приходишь ко мне в мгновения моего полного ничтожества? В мире столько достойных людей, которые призывают Тебя.

– Потому что Я призываю к себе не праведников, но заблудившихся и ищущих путь из тьмы. Врач нужен больным, но не здоровым. Отец послал Меня спасать погибающих. В помощи нет нужды тому, кто нашел дорогу в Царство Небесное.

– Я же ничего не сделал, чтобы вымолить Твое прощение.

– Сделал очень многое. Ты не пытался сейчас переложить вину на иудеев, отправивших меня на крест.

– Их судить будешь Ты, если виновны. Моя вина столь велика, что я не вижу чужих, – признался прокуратор.

– Ты вспомнил детство. Оно стало близким тебе.

– У меня было достаточно времени, чтобы вспомнить всю свою жизнь, – признался Пилат.

– Детям принадлежит Царство Небесное. Благословение Господа найдет человека, когда душа его станет такой же открытой и доверчивой, как душа начинающего жить ребенка.

– Мне очень тяжело, – признался римлянин. – Боюсь, что не смогу выдержать…

– Каждому посылаются испытания по его силам. Вечное Царство не дается тому, кто провел жизнь в пирах и забавах. Кто близ Меня, тот близ огня, кто далек от Меня – далек от Царства.

– Что же мне делать? – взмолился Пилат. – Я хочу прийти к Тебе, но нет сил.

– Они придут, когда начнешь путь. Пусть не пугает песок и бесконечная пустыня: чем труднее дорога, тем скорее придешь ко Мне. Просторный путь и широкие врата ведут к погибели. Ищи свою дорогу среди многих неверных тропинок; ошибайся, но не уставай ее искать, и найдешь ее.

– Что же делать мне, когда выйду из пустыни?

– Вернись туда, откуда пришел. Вернись в прежнюю жизнь.

– Я не выйду… я не смогу. Меня никто не признает, я потерял все, – Пилат опустил глаза на свою грязную рваную тунику.

– Оставь страх, Я помогу тебе. Пойди в дом Моей матери. После Моей смерти она покинула свой дом и теперь живет в Эфесе.

– Зачем? – ужаснулся прокуратор.

– Ты попросишь Мой хитон. Когда тебе будет очень трудно, надевай его.

Пилат открыл глаза. Он помнил весь сон, как будто это был разговор между людьми, лишь с той разницей, что они не успели попрощаться друг с другом.

Среди отшельников

Пилат двинулся в путь. Хотя он ничего не ел и не пил несколько дней, но невесть откуда взялись силы, чтобы идти – как будто кто дал их взаймы. Час за часом, ступая по раскаленному песку, он двигался с целеустремленностью человека, которому известен путь, который твердо знает конечную цель. Хотя он понятия не имел о ни о конце, ни о крае этой пустыни, но небольшую речушку Пилат встретил как должное.

При виде желтой воды жажда охватила его со страшной силой, словно что-то сдерживало изнутри желание пить, и теперь механизм перестал действовать. Он черпал горстями воду, несшую с собой песок пустыни, и пил, не давая времени осесть песчинкам на ладони. Прокуратор испытал наслаждение даже большее, чем от похвалы императора. Все вино мира было ничто в сравнении с этой мутной жидкостью. Он лил воду на голову, лицо, тело, и снова пил.

Блаженство от утоленной жажды сменило почти столь же сильное чувство голода. Прокуратор снова вспомнил далекое детство… Рыбу удалось поймать с трудом. Песчаные берега реки не имели нор, которые бы могли служить для рыбы одновременно и убежищем и западней. Наконец Понтию удалось вытащить из-под случайно обнаруженной коряги долгожданную добычу.

Долго потомственный всадник, привыкший к изысканному столу, думал, как употребить то, что может стать едой после некоторого приготовления. Голод однако отогнал сказочную мысль о том, что хорошо бы найти огонь и поджарить рыбину, как в детстве. Ведь из дров имелась только мокрая коряга, а огнем лишь обжигало прокуратора раскаленное солнце, которое совсем не собиралось поджигать выброшенное на берег убежище рыбины.

Впрочем, взгляд на корягу натолкнул Пилата на здравую мысль. Он вновь опустил ее на дно речки, в то место, где деревяшка и покоилась до его прихода. Затем прокуратор разодрал ногтями живот своей добычи, выпотрошил внутренности и промыл все съедобное в воде. Голод не оставил ему выбора, и Понтий принялся лихорадочно поглощать непривычное яство. Новое блюдо показалось ему если не изысканным, то очень даже съедобным.

Обсосав голову, Пилат осторожно вошел в реку, медленно приблизился к нужному месту и молниеносно запустил обе руки под корягу. На этот раз его добычей стало сразу две рыбины. «Никогда бы не подумал, что может оказаться полезной детская забава», – отметил прокуратор Иудеи.

Одна рыбина была съедена, вторая некоторое время хватала раскаленный воздух толстыми губами, а затем успокоилась. Прокуратор устремился за новой добычей. Ему удалось поймать около дюжины разного размера рыбешек. Затем пришлось обдумывать вопрос: каким образом выловленную еду хранить в пути.

Решение вскоре было найдено, прокуратор подтверждал своими действиями мнение о том, что безвыходных ситуаций не бывает. Пилат оторвал полосу от и без того потрепанной, туники, пропустил материю через жабры и связал оба конца. Получилось что-то вроде первобытного ожерелья. Оно было надето на шею.

Рыба приятно увлажняла спину и грудь, впрочем, не долго. Солнце удаляло влагу, и Пилат явственно чувствовал, как его добыча становится легче. Сушеная рыба показалась Пилату вкуснее, чем цыпленок со специями от его повара.

К вечеру на его пути возникли редкие кустики. Под ними прокуратор решил устроиться на ночлег. На его добычу мгновенно накинулась мошкара, и прокуратор спрятал остатки рыбы под тунику. Сам же, от усталости ничего не чувствуя, погрузился в сон, едва тело коснулось земли.

Проснулся Пилат, когда на востоке заалела заря. Он весь дрожал от ночного холода. К досадным особенностям пустынного климата добавились неприятные ощущения. Все тело болело и чесалось, во многих местах появились красные и белые волдыри, особенно пострадали лицо и шея. Насекомые, лишившись рыбного блюда, напали на прокуратора.

О сне пришлось забыть, и Пилат продолжил путь.

И вдруг на пути возник мираж. После стольких дней однообразного пустынного пейзажа Пилат долго не верил в реальность возникших на горизонте строений. Ему раньше виделись впереди города и стада животных, но как только он пытался до них добраться, все улетучивалось, как фигурки на небе, построенные движением облаков. На сей раз, по мере приближения к селению, видение не исчезало, но увеличивалось в размерах.

То было нечто среднее между городом и лагерной стоянкой войска. Люди жили, где им заблагорассудится: в окрестных пещерах, каких здесь было множество, под навесами у пещерных входов, в шатрах. Наблюдалось и приличное количество обычных строений, хотя большинство из них имело хозяйственное, а не жилое назначение.

Пилат, не зная того, оказался в одном из поселений секты ессеев[12]. То были иудеи, которые почти два века назад решили укрыться от несправедливости мира в пустыне. И так как мир не становился добрее и лучше, то постоянный приток сторонников секты не прекращался, а лишь увеличивался.

Едва Пилат появился в черте селения, как его окружили мужчины и повели к дому, расположенному на самом высоком месте. Здесь скиталец предстал перед высоким худощавым стариком. Несмотря на возраст, он не производил впечатления человека немощного, уныло доживающего свои дни. Наоборот, от старика веяло непонятной силой и могуществом. Пилат невольно съежился под испытующим взглядом умудренного жизненным опытом господина пустыни. И это, несмотря на то, что прокуратор в последнее время ни во что не ставил свою жизнь и лишь размышлял, каким образом от нее избавиться.

– Что привело к нам римлянина? – безошибочно определил старик национальную принадлежность Пилата, хотя тот не проронил ни слова, а загоревшее, пропитанное песком лицо делало его неотличимым от обычного бедуина.

– Я не знаю, – честно признался прокуратор. – Я ушел из той жизни. Очутился в пустыне и долго бродил, пока сами ноги не привели сюда.

– Понимаю, отчасти здесь все такие, как ты, – старик сделал знак мужчинам, которые привели Пилата. Те мгновенно покинули дом; хозяин и странник остались одни.

– Едва ли… – выразил сомнение Пилат. – Вы живете в своем городе, вас много, а я не хотел видеть никого. Я хотел уйти от всех, но, похоже, у меня ничего не вышло.

– Мы живем сами по себе, отдельно от остального мира. Мы совершили тот же поступок, что и ты, – только все вместе.

– И вы не платите налоги императору, царю Иудеи? – удивился Пилат, обнаружив потенциальных должников. И тут же пожалел о сказанном: «Какое мне дело до налогов, и до самого Тиберия?»

– Мы никому ничего не должны на этой земле. Наш царь Бог, и только Ему мы дарим свою любовь. Это Он создал бесплодную пустыню, а не твой император.

– Что-то вы должны брать из окружающего мира, ведь невозможно в пустыне найти все необходимое для жизни, – опять чисто машинально засомневался римлянин. Слова вырывались почему-то раньше, чем приходила разумная мысль: «Не стоит перечить человеку, от которого, возможно, зависит его судьба». Чтобы смягчить уже сказанное, прокуратор произнес: – Я не смог прожить в пустыне и несколько дней. Она не принимает меня. Не уничтожает, но я чувствую, что желает выбросить меня отсюда, где властвуют песок и раскаленное солнце.

– Только ничтожное количество необходимых вещей мы меняем на то, что произведено в общине. Посуду, ткань, еду – все мы делаем, добываем сами. Ты можешь посмотреть наше хозяйство и убедиться, – предложил старейшина. – Нам нечего скрывать. Община принимает заблудших странников. Одни получают здесь отдых и все необходимое; некоторые отправляются в дальнейший путь, иные остаются в пустыне навсегда. Единственное, все, что ты увидишь и услышишь, должен забыть; нигде и никогда в другом мире ты не должен упоминать о нашем существовании. От тебя лишь требуется обещание хранить тайну нашей жизни.

– Ты не допускаешь мысли, что я могу остаться здесь навсегда? Ты же сказал, что я такой, как все здесь живущие.

– Нет, хотя ты и тяготишься своим миром. Родственен лишь поступок, но ты чужой и никогда не станешь одним из нас.

– Неужели так сложно жить и трудиться вместе с вами?

– Это не главное. У нас каждый выбирает труд, к которому лежит сердце: один лепит из глины посуду, другой печет хлеб, третий шьет одежду… Каждый работает столько, сколько в его силах, сколько сможет принести пользы для общины. И не более того. Мы никого не принуждаем, и у нас нет рабов.

– Все достаточно просто. Почему же я не смогу так жить? – удивился Пилат.

– Для этого нужно принять нашу веру, наши законы. Надо знать наизусть Священную Книгу, посланную нам Богом. Каждый иудей начинает ее учить вместе со своим первым произнесенным в этой жизни словом. Затем каждый желающий стать членом общины проходит испытательный срок, который исчисляется двумя годами. Все свое имущество новый член нашего братства должен передать общине; все кроме одежды на теле. Я прожил много лет, но если ты, римлянин, доживешь до моего возраста, боюсь, и тогда не успеешь стать одним из нас.

– У меня иной путь в этой жизни, – признался Пилат. – Я хотел уйти от людей, но Он не позволил сделать это.

– Он?!

– Бродячий Проповедник, который был казнен. Сейчас Он приходит, когда смыкаются мои глаза, а тело покидают жизненные силы, и указывает дорогу. О твоей общине Он не вел речь. Если бы мое место было здесь, Он бы рассказал о нем.

– Я знаю, что по Иудее бродил человек, который называл себя Сыном Бога. Звали его Иисус. Не о нем ли ведешь речь?

– Да. Это Он.

– Когда это случилось? – с тревогой и сожалением в голосе спросил глава кумранской общины.

– Не знаю, – Пилат понял вопрос. – Я слишком много бродил по пустыне и потерял счет дням. Думаю, недели две назад иудеи приговорили Его к смерти на кресте.

– Он не мог быть Сыном Бога. Иначе бы не умер, – сделал вывод старец.

– На третий день гробница оказалась пустой. Он воскрес, как и обещал.

– Его тело не могли похитить?

– Нет. Первосвященник знал о пророчестве. Вход в гробницу охраняла его стража.

– Почему Бог допустил смерть? – старейшина задал вопрос более самому себе, чем Пилату.

– Над этим будут размышлять все, даже те, которые Его не знали и никогда не слышали Его проповеди.

– Мир стал еще ужаснее с тех пор, как почти две сотни лет назад мы поселились здесь. Все повторяется… Если народ убивает Посланника Бога, то насколько мудры были наши отцы, избравшие для жизни пустыню.

– Повторяется? Почему ты так сказал?

– Мне кажется, Тот, о ком ты говоришь, жил в нашей общине. То было страшное время. Царь Антиох Епифан хотел отнять у нас веру предков и заставить поклоняться каменным статуям, изображавшим чужих, никогда не существовавших богов. Многие люди, дабы не оскверниться смертным грехом и не познать насилия, ушли в пустыню. Двадцать лет, как слепые, нащупывали дорогу, блуждая во тьме, пока Бог не дал нашим предкам Учителя Праведности, чтобы направить их по пути Своего сердца.

Учитель Праведности открыл нам путь к Богу. Но первосвященник испугался силы правды, он долго ждал случая, чтобы погубить Учителя Праведности. Его предал один из учеников, не осиливший трудности жития в пустыне, разуверившийся в пришествии Царства Божия. Люди нечестивого священника в День Очищения, в субботу, схватили Учителя Праведности и предали его казни.

– Ты рассказываешь историю Иисуса из Назарета! – удивился Пилат.

– Нет. Те события произошли двести лет назад. Но недавно наш брат Иоанн стал утверждать, что Бог вновь послал на землю Учителя Праведности. Иоанн покинул нас, чтобы встретить посланника Бога. Мы не знаем: виделись ли они, почему Иоанн не привел к нам Учителя Праведности, где сейчас сам Иоанн?

– Он погиб. Царь Ирод приказал отрубить Иоанну голову. Его казнили раньше, чем Иисуса из Назарета отправили на крест.

– Несчастные люди, убивающие говорящих правду. Не будет вам спасение ни в этом мире, ни в том, – сокрушенно промолвил старец.

– Я понимаю живущих здесь. Хотя еще две недели назад, прости, добрый человек, счел бы вас лишенными разума, – признался Пилат.

– Ты как-то связан с Его смертью? – догадался старец.

– Да. Я прокуратор Иудеи, и мог Его спасти. Но малодушно отдал право решать Его участь толпе.

– Теперь понятно: почему ты здесь, – признание Пилата, казалось, совсем не удивило и не испугало старца.

– Теперь я в твоей власти, и ты можешь делать со мной все, что пожелаешь.

– Мы никогда не причиним зла человеку, попавшему в беду. Как бы странник к нам ни относился, он получит кров и хлеб. Отдохни, римлянин, сколько тебе необходимо, приведи в порядок свои мысли, а перед уходом зайди ко мне попрощаться.

Три дня Пилат жил в селении отшельников.

За обедом все собирались в самом большом помещении. Скамьи заполнялись по мере прихода; причем каждый знал свое место и уверенно шел только к нему, минуя ближайшие свободные места. Как оказалось, все рассаживались строго согласно положению, занимаемому в общине. Почетный край стола отводился священникам, следом сидели старейшины. Затем располагался народ – в зависимости от срока пребывания в общине. Никто не спорил и не доказывал свою важность, как это часто бывало на званом обеде у императора или сирийского наместника.

Пилат заметил, что сидящие рядом с ним люди чувствовали себя не совсем уверенно и внимательно следили за старшими товарищами, боясь нарушить ритуал приема пищи. То были еще не члены общины, а только испытуемые, появившиеся недавно и мечтавшие ими стать. Им предстояло проделать путь длиною в два года, чтобы получить статус раббима – полноправного члена Общины Сынов Бога.

Трапеза начиналась с обряда благословения хлеба. Заканчивалась она также общей молитвой. Пилат вместе со всеми вставал, но чувствовал себя неловко среди дружного хора молящихся. Губы его самопроизвольно начинали шевелиться, словно вместе со всеми повторяя священные слова, хотя он даже не мог понять смысла произносимых фраз.

Еще одна вещь поразила прокуратора. Весь день ессии ходили в грязных рваных платьях, лучше них одевались, пожалуй, даже нищие в Иерусалиме. Но за обеденный стол все садились в белой одежде – без малейшего изъяна. Так одевались иудеи Иерусалима в праздничные дни. Пилат предположил, что для отшельников совместная трапеза была нечто большее, чем обычное утоление голода. Судя по всему, это и было самым настоящим праздником единения родственных душ. Происходил он каждый день. Этот непонятный народ обходился без множества вещей, без которых Пилат еще недавно не мыслил существования. Они сознательно отказывались от благ мира, ограничивали свои потребности до минимума, и тем не менее умели радоваться каждому дню и были счастливее людей, питающих себя плодами цивилизации.

Впрочем, оторванность от остального мира вовсе не означала дикость. Понтий Пилат обнаружил на, казалось бы, непригодном для житья клочке пустыни отлаженное хозяйство. Он насчитал семь больших каменных цистерн для сбора воды, подававших ее в разветвленную систему акведука. Отдельные каналы его открывались и закрывались по мере необходимости. В поселении имелись гончарные мастерские, прачечная, красильня; ямы-зернохранилища были полны зерна, здесь находились мельницы, хлебопекарня, просторная кухня, где готовились скромные блюда для всей общины.

На четвертый день Понтий Пилат явился к старцу.

– Вижу, тебе пора уходить, – догадался старейшина.

– Да, с твоего позволения. Я отдохнул, и нет необходимости злоупотреблять гостеприимством. Хотя мне нравится жизнь общины.

– Ты свободен в своих поступках. Но прежде я должен взять с тебя обещание, что никогда и нигде ты не обмолвишься словом, что мы есть на этой земле. Иначе тебе придется остаться здесь навсегда.

– Обещаю, – произнес Пилат под немигающим взором старца.

– Верю тебе, прокуратор. Куда теперь лежит твой путь? В Иерусалим? Кесарию?

– Я пойду в Эфес. Так сказал Он.

– Путь не близкий… Тебе дадут в дорогу пищу и воду. Проводники доведут до края пустыни. Это все, что могу для тебя сделать. Удачи, римлянин!

– Мира и благоденствия вашей общине! – искренне произнес Пилат.

Хитон почившего на кресте

Пилат мог направиться в Иерусалим или Кесарию, взять сколько угодно всадников сопровождения, корабль, или по крайней мере лошадей со всем необходимым в пути, и уж затем без труда достигнуть своей цели. Вверенные ему земли находились совсем рядом, а малоазийский город Эфес для пешего путника был на другом конце земли. Но у Пилата даже не возникло мысли о средствах, которые могли облегчить путь.

Ессии великодушно снабдили его всем необходимым, и он взял ровно столько, сколько мог на себе нести. Но… При всей бережливости запасы неумолимо истощались. Без денег и практически без еды он продолжал идти все дальше и дальше на север. Неприятности падали со всех сторон, но когда Пилатом овладевало отчаяние, в случае крайней нужды, приходила помощь.

Давно осталась позади Иудея. В Сирии Пилат сбился с пути и вновь оказался в пустыне. Оказавшийся без воды и еды, обессилевший, скиталец в полном забытье упал на бархан. Полузанесенного песком, его нашли бродившие в поисках добычи бедуины. Они деловито обшарили мешок Пилата, в котором не оказалось даже хлебной крошки – не то что денег. Озадаченные разбойники долго думали, что делать с этой едва дышащей находкой. Наконец постановили перетащить в свой оазис, а там продолжить решение судьбы путника.

Несколько глотков воды вернули его к жизни. Пилат безропотно дал посадить себя на верблюда и покорно колыхался на нем вместе с расположившимся впереди бродягой пустыни. Бедуины скоро поставили гостя на ноги; собственно, для этого были необходимы лишь еда, вода и отдых. Вложенные в Пилата средства они надеялись вернуть продажей его в рабство. Но вдруг оказалось, что пленник ничего не умеет делать. Вдобавок потенциальные покупатели узнали, что это римлянин, а с воинственным народом ссориться не хотелось никому. Хотя дело происходило в труднодоступных местах, но Сирия являлась римской провинцией.

Пилату позволили наполнить водой бурдюки, дали немного еды и выпроводили из оазиса.

В горной Каппадокии горячка свалила Пилата прямо у дороги. Еле живого прокуратора подобрал проезжавший в арбе грек. Его жена и мать пять дней ухаживали за Пилатом, словно за самым близким человеком. Пилат почувствовал человеческое тепло и заботу; он понял, что никогда не сможет жить отшельником в пустыне, как Иоанн Креститель. Он понял, что его место среди людей. Прощаясь с греческой семьей, суровый прокуратор смахнул невольную слезу.

Он дошел до Эфеса, он достиг цели, хотя еще несколько дней назад Пилат позволил себе усомниться, что сделает это. Вступив в городскую черту, он отметил про себя, что Эфес едва ли меньше Иерусалима. Вместе с этой мыслью к нему пришло понимание, что среди многих тысяч домов, десятков тысяч людей отыскать необходимого человека будет столь же сложно, как иголку в стоге сена.

Эфес – один из древнейших городов мира. Поселения на этой территории существовали и процветали во времена бронзового века, иногда он даже был столицей различных малоазийских государств. Однако наибольшая его слава связана с греками. В XII в. до н. э. афинские переселенцы основали на этом месте свою колонию.

В Эфесе находилось одно из семи чудес света – храм Артемиды. В 356 г. до н. э. его сжег Герострат, решивший таким способом достичь известности. И это ему удалось: выражение «слава Герострата» дошло до нас сквозь тысячелетия. Кстати, в ночь, когда огонь поглотил самый известный храм древности, родился Александр Македонский. По этому поводу у древних существовало объяснение: «Нет ничего удивительного в том, что храм Артемиды сгорел: ведь богиня была в это время занята, помогая Александру появиться на свет». (Артемида была покровительницей рожениц.)

В 133 г. до н. э. малоазийские земли попадают под власть римлян, а с 27 г. до н. э. Эфес становится столицей римской провинции Азия.

Понтий Пилат увидел город во времена его наивысшего расцвета. Как утверждает древний географ Страбон, Эфес по своему значению уступал только самому Риму.

После нескольких бесцельно пройденных кварталов Пилатом начало овладевать уныние. Он хотел обратиться к кому-нибудь из прохожих с вопросом… Но сама мысль показалась ему нереальной, что кто-то может знать местожительство женщины, которая только что появилась в Эфесе, о существовании которой он узнал совсем недавно.

В конце концов желание ее найти пересилило сомнения, и Пилат решил обратиться к неторопливо шедшему пожилому иудею. Прокуратор ужасно обрадовался, встретив здесь человека в традиционной одежде тех, которыми еще недавно повелевал и которых возненавидел за годы службы.

– Почтеннейший, мой вопрос, возможно, покажется странным, но мне нужно найти мать Иисуса, – словно оправдываясь, несмело произнес позабывший о своей должности прокуратор Иудеи.

Иудей долго и внимательно смотрел на Пилата. Впрочем, его интересовало вовсе не то, на что в первую очередь мог обратить внимание обычный любопытствующий: он смотрел в глаза римлянину, а не на его грязную, превратившуюся в лохмотья одежду. Наконец произнес:

– Для чего ты ее разыскиваешь?

– Мне приснился сон… – произнес Пилат, и тут же замялся, не зная как все рассказать, чтобы собеседник не счел его сумасшедшим.

Иудей избавил его от необходимости излагать цель визита:

– Достаточно. Я понял, что она действительно тебе нужна. И ты не сделаешь ей ничего плохого. Ступай следом.

Все тем же неторопливым шагом иудей молча продолжил путь по кривым улочкам малоазийского города. Выбранный темп ходьбы устраивал прокуратора: уставший, он не смог бы поспеть за собеседником, если б тот шел обычным шагом. Страх перед встречей с Его матерью также не давал увеличить шаг.

Они вышли из квартала больших домов и оказались посреди поля, словно усеянного маленькими глинобитными хижинами. Около одной из них провожатый остановился и указал на дверь:

– Тебе сюда.

Не дожидаясь слов благодарности, иудей ушел прочь, а Пилат направился к последней цели своего труднейшего скитания. Но чем ближе он подходил к заветному дому, тем меньше оставалось в его душе решимости. Словно на чужих ногах римлянин отворил дверь и предстал перед матерью Того, Кого он отправил на смерть.

Пилат ожидал что угодно: от ненависти к палачу ее Сына до страха перед могущественным прокуратором Иудеи. Не мог ждать он лишь покоя и умиротворенности, окутавших лик этой бедной хрупкой женщины.

Прокуратор рассказал свое необычное сновидение, и женщина тут же протянула требуемое, словно одежда умершего Сына всегда лежала наготове. Отдала без всякого сожаления незнакомому человеку вещь, которая, несомненно, была дорога как память.

Римлянин засомневался: здорова ли хозяйка дома, отдает ли отчет своим действиям. Он чувствовал себя отнимающим имущество у беспомощного человека. Пилат спросил:

– Знаешь ли ты, как меня зовут?

– Ты прокуратор Иудеи Понтий Пилат.

Его на мгновение пробрала дрожь, когда услышал собственное имя, но вскоре ему передалось спокойствие собеседницы. Римлянин потянул руку к кошельку, чтобы отблагодарить ее. Прокуратор позабыл, что никакого кошелька у него на поясе не было, но был немедленно остановлен словами:

– Не плати за то, что невозможно оценить деньгами.

– Твой Сын не умер, – произнес вдруг Пилат.

– Я знаю, – произнесла женщина. И пояснила свое поведение, чтобы окончательно развеять сомнения гостя: – Потому я спокойна и не держу на тебя зла.

– Хочу попросить у тебя прощение, очень желаю этого, но не могу. Слишком велика моя вина, и нет мне прощения.

– Ступай с миром, римлянин.

Во время беседы в доме находился еще один человек, занимавшийся плетением корзины. Пилат был поглощен противоречивыми мыслями, и даже не обратил на него внимание. Теперь иудей догнал его у калитки и представился:

– Меня зовут Иоанн. Позволь спросить, Понтий Пилат, куда ты сейчас направляешься?

– Видимо, в Иерусалим, – неуверенно произнес римлянин. – Я вспомнил, что до сих пор считаюсь прокуратором Иудеи. А если уже нет, то по крайней мере необходимо передать дела моему преемнику.

– Тогда ты нуждаешься в отдыхе перед неблизкой дорогой. Прости, Понтий, у тебя слишком утомленный вид.

– У меня устало все: и тело и душа, – признался Пилат. – Но один камень с души только что упал.

– Мой дом соседний, – показал Иосиф на ветхую хижину. – Прошу тебя, воспользуйся им для отдыха хотя бы дня два. Иначе твое сердце может остановиться на пути между Эфесом и Иерусалимом.

Пилат понимал, что ему давно требуется несколько дней отдыха. Но быть рядом с матерью Его…

– Мне бы не хотелось обременять тебя, благородный человек, – неуверенно вымолвил прокуратор.

– Не отказывайся, – возразил иудей и продолжил, словно читая мысли римлянина. – Она тебя простила. Ее спокойное лицо сказало это. А я привык, что в моем доме останавливаются все, кто приходит к ней.

Внутреннее убранство хижины соответствовало ее внешнему невзрачному облику. Впрочем, нехитрая мебель, деревянная и глиняная посуда – все было аккуратно вымыто и стояло на своем месте; земляной пол выметен, а стены свежевыбеленные. Несколько лишних спальных лож подтверждали слова хозяина, что он часто принимает странников.

За обедом Пилат заметил, что в его миске чечевичная похлебка гуще, чем в блюде Иоанна. Ему стало неудобно за то, что объедает хозяина, которого вряд ли когда удастся отблагодарить. Вечером он попросил еды ровно столько, сколько Иоанн положил себе.

– Тебе нужно вернуть силы, чтобы попасть в Иудею, а мне для поддержания жизни много не требуется. Так что не спорь, если желаешь вновь увидеть свою жену.

– Путь до Эфеса, пожалуй, был самым трудным в моей жизни. Несколько раз я умирал и не единожды прощался с этим миром, – признался Пилат. – Боюсь, мне никогда не вернуться в Иудею.

– Ты избрал самую трудную дорогу. Гораздо легче и короче добираться до Кесарии морем, – произнес Иоанн и, зная о финансовых трудностях гостя, посоветовал: – Когда достаточно окрепнешь, попытайся наняться на судно, следующее в Иудею, гребцом или на другую работу.

Пилат на следующий же день отправился в гавань. Ему сразу повезло найти корабль, который через два дня отплывал в Кесарию. Но найти, еще не значит попасть на него. Грек, хозяин корабля, узнав, что у римлянина нет денег, сразу потерял к нему всякий интерес.

– Я заплачу тебе тройную цену по прибытии в Кесарию. Заплачу столько, сколько скажешь. Мне очень нужно попасть на корабль, – умолял упрямого грека еще недавно могущественный прокуратор, гроза Иудеи.

– Извини, почтеннейший, я привык брать за проезд определенную сумму денег, а не много-много обещаний, – видимо, с осторожным греком не единожды рассчитывались исключительно обещаниями.

– Тогда возьми меня гребцом, – взмолился Пилат.

Хозяин судна окинул изможденного римлянина глубоким изучающим взглядом и сразу лишил его и этой надежды:

– К твоему сожалению, команда гребцов набрана.

– Да есть ли у тебя хоть какая работа? – не собирался отставать от грека римлянин.

– На корабле мало воинов, – задумчиво произнес хозяин заветной посудины. – Знаком ли ты с военным делом?

– С копьем и мечом я познакомился раньше, чем научился ходить! – воскликнул Пилат.

– Сейчас мы проверим твои способности, – пообещал грек. – Видишь амфору у противоположного борта? Если сможешь расколоть ее копьем, я подумаю над тем, чтобы взять тебя до Кесарии. Если промахнешься и попадешь в борт, то будешь брошен в море. Мое имущество никому не дозволено портить безнаказанно. Если же копье улетит в море – будешь искать его на дне до тех пор, пока не найдешь. Согласен?

Прокуратор посмотрел на амфору с поврежденным горлышком и произнес:

– Зачем же уничтожать сосуд? Позволь, я отобью от него испорченную верхнюю часть.

Грек недоверчиво ухмыльнулся и кивнул в знак согласия.

Пилат совершил бросок. Как он и обещал, амфора лишилась надбитого горлышка.

– Ну, вот. Посуда вполне пригодна для хранения зерна, – констатировал довольный собой римлянин.

Грека удивил результат, но он продолжал сомневаться:

– Возможно, это случайность. Амфора мне совершенно не нужна. Расколи ее хотя бы надвое, чтобы легче сбросить за борт.

Бросок снова оказался в высшей степени верным, и амфора разлетелась на две ровные половинки. Грек не догадывался, что имел дело с человеком, чье родовое имя произошло от знаменитого римского копья – пилума.

Понтий Пилат проснулся среди ночи и принялся собирать свой нехитрый скарб. Проснулся Иоанн, разбуженный возней гостя в темноте:

– Зачем встал так рано? Перед дорогой надо хорошо отдохнуть.

– Боюсь опоздать, – признался Пилат. – Такая возможность вряд ли появиться в ближайшее время. Корабль идет прямо в Кесарию.

– Ты бы не проспал в любом случае. В доме напротив петух заводит свою песню ровно за час до рассвета.

Пилат продолжал спешить. Он даже попытался отказаться от традиционного римского яйца, которое специально для него купил Иоанн у хозяина крикливого петуха и теперь готовил на тлеющих углях. Он спешил, словно гонец императора, несший ему весть о победе в трудной битве.

И все же Иоанн настоял на нехитром завтраке и угостил Пилата кружкой дешевого вина.

Прокла

На корабле у Понтия Пилата не было никаких обязанностей, и он, чтобы скоротать время, подменял уставших гребцов. Когда сам работал веслом, Пилату казалось, что судно плывет быстрее. Прокуратор страстно желал обнять свою жену Проклу, которая, несомненно, волновалась из-за его долгого отсутствия. А он даже не пытался послать ей весточку. Все время думал о себе, о своих горестях, своей роковой ошибке…

Пилат стал ловить себя на мысли, что поступил несправедливо с самым родным человеком. А ведь он и раньше был с ней не слишком внимательным, немного видела Прокла ласки и нежности от сурового прокуратора.

Он встретил ее в Нарбонне, когда был в этом городе по государственным делам. Безошибочно Пилат определил, что эта стеснительная девушка, краснеющая, как только обращались к ней, либо упоминали имя, с большими умными добрыми глазами может стать хорошей женой. Как раз в то время Пилат стал часто задумываться о своем одиноком положении, видя, что его сверстники обзавелись семьями, многие растят наследников. Мысли о том, что после него никого не останется на земле, особенно не давали покоя накануне битв, коих немало выпало на долю потомственного воина.

Родители Проклы с радостью отдали дочь за римского всадника, хотя на ту пору она только встретила свою шестнадцатую весну и муж по летам годился ей в отцы.

Любви поначалу не было, но Прокла старалась во всем быть хорошей женой, как и подобает римлянке. Даже больше… Она повсюду следовала за Пилатом, разделяя с ним походные трудности и мужественно выдерживая непривычный климат далеких стран. Хотя и бесконечно тосковала в песках Сирии по милой Нарбонне, окружающим ее рощам, голубому, иногда хмурому небу, родным и подругам.

Рождение сына стало для Проклы событием, наполнившим жизнь великим и радостным смыслом. «Он был мне дороже дневного света! – пишет жена Пилата своей нарбоннской подруге. – Я разделяла мои часы между исполнением обязанностей и удовольствиями, позволительными женщинам».

Назначение Понтия Пилата прокуратором Иудеи искренне обрадовало Проклу. Она восхищалась страной с непривычной растительностью и необычными пейзажами; рынками, переполненными диковинными товарами и древними городами с неповторимыми домами.

Прокла пользовалась уважением иудейской знати и в особенности ее женской половины как супруга правителя этой области.

Разочарование пришло скоро. Почти все новые знакомые оказывали ей знаки внимания только как жене правителя Иудеи. Со всех сторон сыпались просьбы, исполнение которых зависело от Пилата, но прокуратор никогда не позволял жене вмешиваться в его дела. В результате Прокла оказалась в неловком положении: ей неудобно было отказывать людям, выказавшим свое расположение, но она ничем не могла им помочь. Высокое положение, которое благодаря стремительной карьере мужа обрела эта скромная женщина, не наложило отпечатка на ее характер. Она относилась к той ничтожной части человечества, что совершенно не меняется, оказавшись среди власти и богатства. Прокла скоро узнала иудейский мир таким, каким он был на самом деле: хитрым, подозрительным, изворотливым, горделивым и ненавидящим иноземцев.

Прокла избрала уединение, посвятив большую часть времени воспитанию сына, которому исполнилось пять лет, когда Пилат получил в управление Иудею. Она лишь иногда посещала семью иудейского священника: Саломию и ее прелестную дочь Семиду. Да еще общалась в письмах с далекой нарбоннской подругой Фульвией:

«Я проводила время с моим младенцем посреди моих тихих садов, где мирты переплетались с фисташками, где стройные пальмы возвышались рядом с цветущими померанцами и гранатовыми деревьями, – там, под этою свежею тенью, я вышивала покровы для алтарей или читала стихи Виргилия, столь усладительные для слуха и еще более сладкие для сердца.

В редкие минуты досуга, которые муж мой уделял мне, он бывал мрачен и грустен. Как ни тверда рука его, но и она была еще слабою, чтобы удержать в повиновении этот жестоковыйный народ, так долго независимый, возмутительный от природы, разделяемый тысячью буйных сект, которые соглашались только между собой в одном – в бешеной ненависти к имени римскому!»

С единственным семейством в Иерусалиме, с которым у Проклы сложились по-настоящему искренние дружеские отношения, связано чудеснейшее событие. Оно мгновенно изменило мировоззрение жены Пилата – точно так, как неузнаваемо преображает землю врезавшийся в нее на немыслимой скорости огромный астероид. С того мгновения переменилось отношение Проклы к жизни и смерти, и все ее традиционные римские понятия о земном бытии стали вдруг чужими. О чудесном событии Прокла рассказывает в письме к своей подруге Фульвии:

«…с некоторого времени Семида оказалась нездорова. Как-то утром мне сказали, что она скончалась в объятиях матери, причем без предсмертного томления.

Сраженная скорбью, обняв своего сына, я поспешила к ним, чтобы поплакать с несчастною Саломиею.

Дойдя до искомой улицы, мои люди с трудом могли проложить дорогу моим носилкам, ибо флейтщики, певчие и толпы народа теснились вокруг дома.

Остановившись на подходе, я заметила, что толпы расступились пред группой идущих, и расступились с почтительным любопытством.

В числе первых в этой группе я увидела отца Семиды. Но вместо скорби, которую я ожидала прочесть на почтенном лице его, оно выражало глубокое убеждение и странную надежду, для меня непонятные.

Подле него шли три человека простой и грубой наружности, бедно одетые, за ними, завернувшись в мантию, шел некий Муж во цвете лет.

Я подняла глаза. И вдруг опустила их, как бы пред ярким сиянием солнца. Мне казалось, что чело Его озарено, что венцеобразные лучи окружают Его локоны, ниспадавшие по плечам, как у жителей Назарета.

Невозможно выразить тебе, что я почувствовала при взгляде на Него. Это было вместе могущественное влечение, ибо неизъяснимая сладость разливалась во всех чертах Его, и тайный ужас, потому что глаза Его издавали блеск, который как бы обращал меня в прах.

Я последовала за Ним, сама не зная, куда иду.

Дверь отворилась, и я увидела Семиду; она лежала на одре, окруженная светильниками и овеянная ароматами. Она была еще прекрасна небесным спокойствием, но чело стало бледнее лилий, рассыпанных у ног ее.

И синеватый перст смерти оставил след на ее впалых ланитах и поблекших устах. Саломия сидела подле нее безмолвная, почти лишенная чувств. Она, казалось, даже не видела нас.

Иаир, отец девицы, бросился к ногам Незнакомца, остановившегося у постели, и, указывая Ему красноречивым жестом на усопшую, воскликнул: “Господи! Дочь моя в руках смерти, но если Ты пожелаешь, она оживет!”

Я затрепетала при сих словах, как бы сердце приковалось к каждому движению Незнакомца.

Он взял руку Семиды, устремил на нее Свои могучие взоры и произнес: “Встань, дитя мое”.

Фульвия, она повиновалась!

Семида приподнялась на своем ложе, поддерживаемая невидимой рукою, глаза ее открылись, нежный цвет жизни расцвел на ее ланитах.

Она протянула руки и воскликнула: “Матушка!”

Этот крик разбудил Саломию. Мать и дочь судорожно прижались друг к другу, а Иаир, простершись на землю и осыпая поцелуями одежды Того, Кого называл Учитель, повторял: “Что должно, чтобы служить Тебе, чтобы получить жизнь вечную?”

“Изучить и исполнять два закона: любить Бога и любить ближнего!” Сказав это, Он скрылся от нас, как эфирная, светлая тень».

Пилат с горечью подумал, что совсем не уделял времени сыну, рождения которого так ждал и который рос замечательным мальчиком, окруженный заботливым вниманием Проклы. Он видел, что маленькому мужчине не хватает отца. Много раз прокуратор отмахивался от тянувшегося к нему сына, потому что был занят, устал после трудного дня или просто было плохое настроение. Как часто он был незаслуженно груб с маленьким человеком родной крови…

Жизнь его семьи прошла перед глазами Пилата, теперь нашлось время подумать о ней у всегда занятого прокуратора. Теперь он все исправит, все будет по-другому…

Бедняга не допускал мысли, что «по-другому» может быть уже поздно. Течение жизни – не спокойная благодатная река, щедро орошающая поля земледельцев и хранящая в своих неторопливых водах легкую добычу для рыбаков. Жизнь – стремительная река, изобилующая смертельными водопадами и опасными водоворотами. И потому отдавать тепло своей души близким людям нужно не медля ни мгновения, и ни в коем случае свои благодеяния не следует откладывать «на потом».

Вдруг острая боль пронзила сердце Понтия Пилата, словно неведомая рука вонзила в грудь иглу. Никогда не жаловавшийся на здоровье прокуратор безвольно разжал руки, и весло, самопроизвольно опустившееся в воду, стало помехой для сидящих сзади гребцов.

– Эй, римлянин, подними весло! – закричали сзади.

Прокуратор исполнил настойчивую просьбу товарищей. Боль пропала столь же внезапно, как и появилась. Он вновь принялся махать веслом наравне со всеми. Однако в душе поселилась необъяснимая тревога; по крайней мере Пилат не мог отыскать ее причину, и точно так же не мог ее унять.

Хозяин корабля увидел гребущего Пилата и приказал:

– Оставь весло, иди отдыхать. Твоя работа начнется с наступлением темноты. И не приведи Зевс сомкнуть хоть один глаз на мгновение.

Сражение с пиратами

Ночью корабль бросил якорь в прибрежных водах Родоса. Пилату было поручено охранять его до утра.

Прокуратор добросовестно исполнял свои обязанности. Он всю ночь обходил кругами палубу, стараясь ступать как можно тише, дабы не потревожить сон команды. Пилат напряженно вглядывался в ночную темень, но она отвечала лишь тишиной, изредка нарушаемой криком чаек. Военный человек, он знал, что ночью часовому следует быть особенно внимательным.

Под утро ему почудилось нечто похожее на всплески волн, хотя на море стоял полный штиль. Предчувствие не подвело опытного всадника, хотя он исполнял подобные обязанности много лет назад. Вскоре светлеющее небо открыло силуэты пяти судов; они представляли собой нечто среднее между маленьким кораблем и большой лодкой. Неслись ранние гости с приличной скоростью прямо на корабль грека.

Не раздумывая долго, Пилат побежал будить хозяина. Тот, в свою очередь, мгновенно прояснил ситуацию и закричал пронзительным голосом:

– Тревога! Пираты!

В предыдущем столетии Средиземное море кишело морскими разбойниками. Они особенно оживлялись, когда Рим вел тяжелые войны и не мог уделять должного внимания морским просторам. Когда киликийские пираты стали полными хозяевами Средиземноморья и держали в страхе даже многие прибрежные провинции, против них Рим направил знаменитого Гнея Помпея с огромным флотом и лучшим войском. Помпею удалось разбить пиратов и захватить их неприступные гнезда в гористой Малой Азии. Пожар был потушен, но искры остались. Истребить пиратский дух в этих краях не удавалось никому. Уж слишком большой имелся соблазн мгновенно получить богатейшую добычу. Слишком большие ценности перемещались по воде, изрезанной морскими путями. Бедные, но смелые потомки бесстрашных киликийцев не могли равнодушно смотреть на такое безобразие и при случае, не задумываясь, ставили на кон свои жизни.

Команда корабля знала, как действовать в подобной ситуации, гребцы мгновенно заняли свои места и налегли на весла. Но все было напрасно. Быстроходные пиратские либурны неумолимо сокращали расстояние между собой и желанной добычей.

Поравнявшись с кораблем, пираты вступили в переговоры с греком.

– Отдайте нам все ценное на корабле, и можете спокойно продолжить плавание, – потребовали они. Пьяный голос добавил. – Если мы сочтем, что ценностей достаточно, чтобы вас отпустить.

Шансов избежать морской битвы не было, хотя гребцы упорно работали веслами, надеясь укрыться в ближайшей удобной бухте Родоса. Капитан с надеждой посматривал на остров, ожидая от него помощи. Как назло, поблизости не было приличных военных кораблей. Он вступил в полемику с пиратами, надеясь затянуть время в ожидании чуда:

– На корабле нет ничего ценного и вообще груза. Его заказал прокуратор Иудеи для перевозки своих легионеров.

– Врешь, проклятый грек, – возмутились пираты. – Мы по осадке корабля можем определить, пуст он или полон добычи. Ну-ка начинайте перегружать нам амфоры с вином, что выглядывают из-за кормы.

Идея оттянуть грядущие события путем переговоров была наивной; скорее противники расценили ее как проявление слабости и неуверенности в собственных силах. Морские разбойники вступили в диалог, но продолжали окружать судно, избранное жертвой.

Пираты атаковали корабль со всех сторон. Со своих небольших суденышек они приставляли специально заготовленные лестницы и карабкались на палубу, размахивая мечами. Иные бросали веревки с кошками и виртуозно по ним взбирались.

Пилат направил копье в грудь первого, взошедшего на несколько ступенек. В последний момент он отвел оружие немного левее и вонзил в плечо. Раздался дикий крик, но Пилату не было времени наблюдать за последствиями удара. Рядом показалось смуглое бородатое лицо с копной никогда не чесанных волос.

Правая рука прокуратора была занята копьем, а оно в этой ситуации оказалось бесполезным. Менять копье на меч было поздно, и Пилат с силой ударил бородатое лицо щитом. Пират упал на своего товарища, лежавшего на дне суденышка и прикрывающего рукой раненое плечо. Кровь из разбитого носа затопила лицо лежащего снизу. У третьего нападавшего римлянин выбил из рук меч, и тот добровольно поменял направление движения на противоположное.

Сосед Пилата сбросил на голову самого резвого бандита амфору с вином, со словами: «Возьми то, что хотел!» Поданное таким образом вино пиратов не обрадовало, энтузиазм после удачного броска у нападавших и вовсе иссяк. Суденышко столь же скоро отчалило от корабля, как и пришло. Увозили они единственную добычу: напиток Диониса, выплеснувшийся из разбитой амфоры. Предводитель морских разбойников, на которого пришелся удар, молча лежал на палубе, уткнувшись лицом в лужу вина, смешанного с кровью.

Понтий Пилат устремился на помощь другим морякам, которым приходилось туго. Он ранил одного пирата, проникшего на палубу, второго, тощего, обезоружил и выбросил за борт. Затем опрокинул в море лестницу с карабкающимися людьми.

Потеряв надежду на добычу, остальные пиратские суда – одно за другим – отчаливали от бортов корабля. Отплыв на некоторое расстояние, морские разбойники махали кулаками и кричали угрозы, но это все, что они могли сделать.

После боя к Пилату подошел хозяин корабля:

– Признаюсь, сильно сомневался в твоем воинском искусстве, когда ты появился. Теперь я рад, что ошибся. Благодаря тебе мы отстояли корабль.

– Рад, что смог отплатить за твою доброту.

– Вот, возьми. Они тебе пригодятся, – хозяин высыпал на машинально протянутую ладонь Пилата горсть денариев.

– Не стоит благодарить. Я ведь защищал и собственную жизнь, – смущенно промолвил римлянин.

– В любом случае, ты делал это мастерски. Наблюдать за твоей работой было приятнее, чем смотреть гладиаторские бои. Настоящий профессионал должен получать хорошее вознаграждение. Ты бы не хотел продолжить плавание на моем корабле? – предложил грек. – Я буду платить тебе столько, сколько не получает ни один наемник.

– Искренне благодарю за доброту, но меня ждут некоторые дела в Иудеи.

– Жаль, – произнес разочарованный грек и ушел осматривать последствия морской битвы.

На Родосе Пилат, как ребенок, накупил на полученные денарии множество восточных сластей. В портовой таверне он заказал самые лучшие яства, что смогли предложить местные повара. В довершение празднества Пилат попросил своего любимого фалернского вина. Прокуратор ужасно соскучился по хорошей еде, к которой привык за последние годы.

Затем Пилат на местном рынке набрал целую корзину продуктов, которые могли храниться продолжительное время. Когда покупки были закончены, прокуратор с ужасом заметил, что не в силах донести все свои приобретения до корабля.

И тут явился чрезвычайно любезный помощник, который предложил свои услуги по доставке. Правда, далеко не бесплатно. На рынке давно существовала профессиональная категория людей, которые обслуживают тех, что не соизмеряли свои силы с желанием приобретательства. Рынок острова, находившегося на перекрестке торговых путей, мог не только удивить любого человека, но и помочь добровольно лишиться последнего денария. За покупающим Пилатом давно наблюдал готовый услужить раб; и он возник, как только Пилат убедился в собственной беспомощности. Римлянину пришлось расстаться с остатками неожиданного вознаграждения. Зато все купленное было доставлено на корабль, и Пилат обеспечил себя не только всем необходимым до самой Кесарии, но и маленькими радостями. Ведь благодарность расчетливого грека грозила иссякнуть после того, как Пилат отказался продолжить службу на его корабле.

Хотя он купил далеко не все, что ему было действительно необходимо. Свою оплошность прокуратор осознал довольно скоро.

Возвращение

Понтий Пилат сошел на берег в Кесарии и… застыл в недоумении. Он совершенно не знал, как приступить к своим обязанностям, как показаться прежнему миру, покинутому им в минуты отчаяния. Ему казалось, что с тех пор прошла целая вечность.

Главное, его облик не позволял предстать перед легионерами и даже перед иудеями, которыми Пилат управлял. И те и другие исполнились бы презрением; авторитет прокуратора оказался бы окончательно подорванным. Грязная истрепанная одежда, которая нисколько не заботила его во время скитаний, теперь вызвала в нем стыдливость девушки, к которой приехал свататься жених; он потуплял взор, когда мимо проходили спешащие по своим нуждам люди.

Скиталец по прибрежной тропинке отошел подальше от причалов, выбрал уединенное место, поросшее густым кустарником, и спустился к морю. Там он разделся и тщательно, с песком, стирал свою одежду. Пилат не стал дожидаться, пока высохнет его платье, а прямо сырым набросил на себя. Влажная материя приятно холодило тело, но… Наряд стал чистым, но новее от стирки не сделался. Вдобавок, когда он выбирался на тропинку, зацепился за шипы терновника. Одежда затрещала (уж неизвестно в каком по счету месте!); из расцарапанной руки пошла кровь, и несколько капель упало на свежевымытую ткань.

Пилат обреченно вздохнул и с большей осторожностью продолжил выбираться из зарослей. Ему пришло в голову дождаться темноты и зайти в кесарийский преторий. Здешний легат Марк Клавдий по крайней мере обеспечит его одеждой и конем, а там будет видно…

Пока не наступили сумерки, Пилат решил выяснить: что происходило в Иудее за время его отсутствия.

В качестве собеседника был избран проходивший мимо легионер. Пилату одновременно и повезло, и не повезло с ним. Воин оказался новичком, недавно прибывшим с берегов Рейна, и не знал в лицо прокуратора Иудеи. С другой стороны, легионеру было известно о происходящем в Иудее, не намного больше чем Пилату.

Вначале воин хотел отмахнуться от Пилата, приняв его за обычного местного бродягу. Но прокуратор на чистейшей латыни «признался»:

– Не спеши уходить, доблестный легионер. Беседой со мной ты можешь принести пользу Риму. Император ведь должен знать, что происходит в провинциях.

Легионер после этих слов решил, что бродяга никак не меньше, чем один из соглядатаев недоверчивого Тиберия, которых великое множество бродило по необъятным просторам Римской империи. При этом они принимали самый разный облик. Отношение воина к незнакомцу в непривлекательном наряде мгновенно изменилось в лучшую сторону:

– Спрашивай, что тебя интересует. Буду рад оказать посильную помощь соотечественнику.

– Где сейчас находится Понтий Пилат? – в первую очередь прокуратор попытался выяснить новости о самом себе.

– Говорят, его вызвали в Рим, – неуверенно произнес легионер. – Возможно, он в Иерусалиме, по крайней мере в Кесарии прокуратора нет. Его обязанности исполняет легат Марк Клавдий.

– Кто же дал Клавдию такое право? – не смог скрыть удивления Пилат. Он всегда недолюбливал легата из-за неуемного желания командовать, руководить. Человек этот сверх меры желал быть значимым.

– Я простой легионер и привык подчиняться, не рассуждая об источнике власти стоящем выше меня, – признался собеседник. Вдруг он подозрительно глянул на Пилата и предположил: – Да ведь тебе, всезнающий странник, должно лучше моего известно положение дел в Иудеи.

– Не все… далеко не все… И потому я здесь. Я должен разобраться в происходящем, – произнося это, Пилату не пришлось даже притворяться. Искренностью в голосе он вновь обрел доверие легионера.

– Понимаю, – закивал головой тот, хотя на самом деле он понимал лишь то, что прикоснулся к большой тайне. И это было приятно простому служивому.

– А жена прокуратора случайно не в Кесарии? Я для нее имею письмо из Рима, – вновь напустил тумана на всякий случай Пилат.

– Она точно в Иерусалиме. Дня два назад ее видел легионер из моей центурии. Говорил, что у Проклы весьма печальный вид.

– По какому поводу печальный? – встрепенулся Пилат. – У нее неприятности?

– Мне ничего не известно. Если желаешь, провожу тебя к воину, который недавно прибыл из Иерусалима.

– Благодарю, не стоит, – отказался прокуратор. – Я сейчас направляюсь в иерусалимский преторий и на месте узнаю все подробности.

Прокуратор еще некоторое время беседовал с легионером. Последний из всех сил старался быть полезным оборванцу. Пилат про себя усмехнулся; он даже не подозревал в себе скрытые задатки актера. Вскоре ему надоело дурачить легионера, который при всем своем огромном желании больше не мог сообщить полезных сведений. Пилат уже принял решение не заходить в свою кесарийскую резиденцию, а направиться прямо в Иерусалим. Но… Ему вскоре придется отказаться от первоначального плана: вернее, прокуратора заставили отложить желанную встречу с Проклой – до тех пор, пока судьба, либо счастливый случай не позволят продолжить путь к семейному очагу.

Долгое отсутствие Пилата первым заметил его легат – Марк Клавдий. Не только заметил, но и деятельно принялся исполнять обязанности прокуратора. Слухи о возвращении Пилата вовсе не обрадовали легата, вкусившего провинциальной власти и почувствовавшего всю ее манящую и затягивающую в омут прелесть.

Своя игра Марка Клавдия

Понтий Пилат сумел пройти лишь милю в сторону Иерусалима, как его нагнал десяток всадников[13]. То были сирийцы и малоазийские греки, служившие под началом римского прокуратора, то есть его. Пилат не знал в лицо и по именам это разношерстное воинство, часто сменяемое наместником Сирии. Но вот декурион[14], возглавлявший азиатов, был ему прекрасно знаком. И по тому, как декурион смотрел на прокуратора, последний понял, что хранить инкогнито далее бессмысленно.

– Луций! Что все это значит? Почему меня окружили со всех сторон твои всадники? – встревожился прокуратор.

– Интересно, чем обязан такой известностью?! – фальшиво удивился декурион. – Каждый нищий на дороге знает мое имя.

– Только не говори, что не узнал меня, – озадаченно произнес Пилат.

– Твой голос мне знаком, грязный оборванец.

– Луций!..

– Я-то Луций, а вот прячется ли прокуратор Иудеи Понтий Пилат под личиной нищего – предстоит выяснить.

– Дай мне копье и убедишься, – предложил Пилат.

– Рука, скорее всего, и принадлежит прокуратору, но его ли голова? И почему о Понтии Пилате ничего не было слышно несколько месяцев. По крайней мере это желает выяснить Марк Клавдий, который пользуется твоей печатью, отдает вместо тебя распоряжения. Да и я желал бы знать, в своем ли уме мой командир.

Пилат если бы и хотел рассказать декуриону о своих приключениях, то повествование получилось бы слишком длинным, и в конечном итоге подтвердило бы… слухи о помутившемся рассудке прокуратора Иудеи.

– Что ж, веди к своему легату, – смирился Пилат. – Хотел отложить встречу на несколько дней, но придется разобраться с ним немедленно.

– Рад, что твое желание совпало с моим, – ухмыльнулся декурион.

С полмили Понтий Пилат шел в окружении всадников, отпускающих в его сторону издевательские шутки. Наконец, Луцию надоело плестись словно черепахе, и он приказал ближайшему сирийцу передать коня прокуратору.

В сумерках они подъехали к кесарийскому преторию. Пилат спешился, остальные всадники последовали его примеру.

– Жди здесь, – проронил Луций. – Я узнаю, сможет ли принять нас легат.

Понтий Пилат хотел было следовать за ним, но воины преградили дорогу и недвусмысленно положили ладони на рукояти мечей.

Ждать пришлось долго. Пилат приготовился выказать свое возмущение, когда появился наглый декурион, но тот опередил:

– К сожалению, легат отдыхает и не сможет принять сегодня.

От возмущения прокуратор, похоже, утратил дар речи. А Луций, как ни в чем не бывало, добавил:

– Мы проводим тебе в комнату, где спокойно сможешь отдохнуть до утра.

Они проследовали в помещение и начали спускаться по лестнице вниз. Пилат хорошо знал кесарийский преторий; знал, что эта лестница может вести только в тюрьму, где содержались преступники.

– Несчастные! Что вы задумали?! – закричал Пилат. – Я, прокуратор Иудеи, приказываю немедленно отвести меня к Марку Клавдию.

– Не шуми, Понтий, – предупредил декурион. – Разбудишь криком легата – достанется всем нам. Клавдий ужасно не любит, когда тревожат его покой.

Два легионера схватили прокуратора под руки и потащили вниз, остальные пинками толкали сзади.

– Оставьте меня, я пойду сам, – Пилат решил подчиниться силе, дабы избежать больших оскорблений.

– Здесь тебе приготовили постель, – декурион остановился подле распахнутой двери и добавил: – Мешок оставь: в нем нет надобности, все необходимое имеется в спальне.

Луций вырвал из рук Пилата вещи и небрежно швырнул в угол. Согнувшись едва не наполовину, прокуратор протиснулся в предложенное помещение. Тотчас за ним громко заскрежетал ржавый засов.

При свете чадящего догорающего факела Пилат осмотрелся. Гостеприимством его взбунтовавшийся легат не отличался: каморка была настолько тесной, что в ней едва мог вытянуться на всю длину человек. Вместо окна имелась узкая щелка на ширину двух кирпичей, разделенная толстыми железными прутьями. «Как будто в эту щель может пролезть кто-то кроме мыши», – развеселило Пилата присутствие решетки. Постланная на земляном полу солома, которая призвана быть постелью, жутко воняла. По всему видно, она осталась от прежних заключенных, которых не слишком часто выводили по нужде. Около двери стояла миска с остывшей чечевичной похлебкой и кружка с водой.

Понтий Пилат долго ходил от стены до стены, пытаясь успокоиться. Наконец почувствовал тяжесть в ногах и присел у стены прямо на земляном полу. Взял кружку с водой, сделал несколько глотков. Вода пробудила аппетит, и холодная похлебка также удостоилась его внимания. Еда была достойна рабов, и прокуратор понимал, что подана с единственной целью – его унизить. Но он давно не обращал внимания на условности, прокуратору было не важно мнение людей, которых он не уважал, а к еде за последнее время он привык к самой простой. Еще недавно, в пустыне, он бы многое отдал за жалкую миску с похлебкой. Насладиться простой едой ему, пожалуй, мешали только мысли о неприятной ситуации, в которой оказался, о том, что теперь нескоро увидит свою жену и сына, а может и вовсе не встретиться с ними. И, самое главное, Пилата беспокоило, что он лишился хитона, который принадлежал Ему, который отдала мать казненного Сына.

Большую часть ночи Пилат провел в раздумьях. Лишь под утро к нему, сидящему на земляном полу, пришел сон…

Царь иудейский явился в белых одеждах с диадемой над головой, источающей яркий золотой свет.

– Благодарю Тебя, что пришел в мой тяжкий час, – промолвил Пилат, по-прежнему оставаясь во власти глубокого сна.

– Я никого из Моих детей не оставляю. Я прихожу к каждому, кто Меня зовет.

– Прости, что не смог сберечь Твой хитон, – признался Пилат. – Напрасно я забрал у Твоей матери самую дорогую на свете вещь.

– Хитон останется с тобой – до тех пор, пока не пройдешь весь путь. А у Моей матери остался Я. Хитон – всего лишь вещь, он стоит не дороже ткани и труда, потраченного на его изготовление.

– Конец жизненного пути определяешь Ты? Ты скажешь, сколько мне осталось?

– Время последнего часа зависит от человека, от его дел. Тебе незачем знать час и день своей смерти. Она придет, когда ей следует прийти.

– Понимаю, она придет, когда человек сделает все свои дела на земле… или, когда Ты убедишься, что он больше ничего не сможет совершить полезного…

– Ты мыслишь, постигаешь истину, а значит, твое время не пришло.

Звук ржавого засова разбудил Понтия Пилата. Он выходил из темницы с сожалением, которое не могли понять тюремщики.

Марк Клавдий сидел за столом, накрытым всевозможными яствами, когда ввели прокуратора. Легат лениво пил вино и не потрудился даже встать, когда вошел его патрон.

– Ты вовремя, Понтий, я только что закончил завтрак, – состроил радостную гримасу легат и предложил: – Если ты голоден, можешь также позавтракать. Здесь осталось много замечательных блюд. Жаль все отдавать на съедение рабам.

– Благодарю. Объедки пусть достанутся тем, для кого предназначены.

– Как будет тебе угодно, – согласился Клавдий и обратился к легионерам: – Оставьте нас одних и пришлите рабов убрать стол.

– Что все это значит, Марк Клавдий?

– Что именно, дорогой Понтий? Не понимаю тебя.

– Меня, прокуратора Иудеи, лишают свободы, бросают в тюрьму…

– Это я тебя должен спросить, Понтий Пилат: почему ты оставил пост, принятый от императора. Почему Иудея на несколько месяцев осталась без управления? Благо, мне удалось найти печать прокуратора и достойно исполнить твои обязанности.

– Теперь я здесь, и, будь любезен, верни прокураторскую печать!

– Э, нет. Я не уверен, что Иудея окажется в надежных руках. Для начала письменно объясни, где ты пропадал, почему никого не назначил вместо себя на время отсутствия.

– Это мое личное дело.

– Ошибаешься, Пилат. Личным оно бы являлось, если б ты был частным человеком.

– В тебе всегда наглости было не меньше, чем властолюбия. Но теперь она вышла за пределы разумного. Почему я обязан давать отчет за свои поступки собственному легату?

– Да потому, что ты оставил Иудею на гране бунта. Когда я взял бразды правления в свои руки, владычеству римлян на этой земле угрожала катастрофа. Как в битве, легат сменяет убитого командира, так поступил и я – такова римская традиция.

– Я жив и стою пред тобой.

– Как человек… Да! Как прокуратор Иудеи… Я не уверен… до тех пор, пока не получу письменное объяснение: почему ты перестал исполнять свои обязанности.

– Я дам ответ императору, если потребуется. Ты для меня никто.

– Ошибаешься. Император далеко, он не может следить за каждым уголком бескрайних римских владений. Я, как верный слуга императора, поднял выпавшую из твоих безвольных рук власть прокуратора и не передам ее в ненадежные руки. Ты не получишь печать, пока я не буду уверен в способности Понтия Пилата управлять Иудеей.

Внезапно яростный гнев Пилата уступил место совершенно другим чувствам.

– Я могу увидеть свою жену и сына? – спросил он.

Такой поворот ошеломил Марка Клавдия, настроенного долго и упорно отбивать атаки прокуратора, возмущение которого было вполне справедливым. После некоторого раздумья, легат произнес:

– Конечно, можешь. Но прежде ты должен описать все, чем занимался все это время, пока я правил Иудеей.

– Что бы это сделать, понадобятся долгие недели. Поверь, это важно лишь мне, тебе – ни к чему.

– Готов тебе поверить, и сделать твой путь к семье намного короче.

Пилат насторожился, слишком уж приторно сладко, неестественно звучал голос того, от кого он не ждал ничего хорошего. Прокуратор не обманулся в своих не самых лучших ожиданиях.

– Ты должен лишь отправить мне приказ…

– Какой еще приказ? – искренне удивился Пилат. – Если Иудеей правишь ты и пользуешься печатью прокуратора также ты.

– Я желаю это делать на законных основаниях. Так вот… Собственноручно напишешь приказ, что передаешь управление Иудеей в мои руки. Печать, так и быть, поставлю я, с тебя лишь потребуется подпись.

– Подобное замещение только во власти императора.

– Не беспокойся, со временем поставим императора в известность. Всегда могут возникнуть препятствия, не позволяющие осуществлять управление Иудеей. Кстати, в приказе ты должен указать естественную, правдоподобную и вполне реальную причину…

– И какая же она, в твоем понимании?

– Невозможность управлять из-за внезапного ухудшения здоровья.

– Вот как?! Марк! Я похож на немощного человека?

– Извини, Понтий, но ты совершаешь поступки, которые не свойственны человеку, находящемуся в здравом рассудке.

– Я не могу писать клевету на самого себя. Извини, врать не привык.

– Что ж, я не тороплю. У тебя будет достаточно времени для размышлений. Только помни: чем скорее я получу нужный приказ, тем раньше ты увидишь жену.

Еще некоторое время Клавдий ждал в надежде, что вопрос решится немедленно. Помрачневшее лицо Понтия Пилата говорило, что этим ожиданиям не суждено сбыться. Тогда легат громко произнес для стоявших за дверью: – Эй, стража!

В открытую дверь вошли легионеры во главе с уже знакомым Луцием.

– Отведите этого человека в комнату, наиболее подходящую для философских размышлений, – жестким голосом приказал легат.

Неожиданные спасители

Пилат вновь оказался в мрачном подземелье с той же гнилой соломой вместо постели. Он действительно принялся рассуждать так, как и хотелось Клавдию.

В отличие от легата он стал безразличным к прокураторской власти, и с удовольствием бы сложил с себя обязанности, с ней связанные. Опять же Пилат страстно желал получить Его хитон и увидеть семью.

Однако, когда прокуратор, казалось, был готов исполнить желание властолюбивого легата, его разум начинал просчитывать отрицательные последствия такого шага. Во-первых, император подобную самовольную смену власти не одобрит. Учитывая жестокий нрав Тиберия, Пилату не придется доживать последние дни на живописной вилле с окнами, искусно затененными виноградной лозой. Во-вторых, едва ли Клавдий выпустит его живым из подземелья, как только получит нужный приказ – живой обиженный конкурент ему не нужен, достаточно и его подписи. В-третьих, не хотелось бы оставлять Иудею во власти недостойного человека.

Дважды в день приходил легионер. Он ставил кувшин с водой и миску с чечевичной похлебкой, которая всегда была холодная даже в самый жаркий полдень (словно специально остужали). Стражник всегда задавал один и тот же вопрос:

– Что ты решил?

– Я думаю, – столь же однообразно отвечал Пилат. К своему несчастью, легионер приходил как раз в то время, когда прокуратор обдумывал отрицательные последствия своего согласия.

После недельного заточения мысли Пилата начали меняться в сторону прежде отвергнутого варианта. Узника не сломили жестокие условия существования, плохая еда, боязнь за собственную жизнь. Он понял, у Клавдия не имелось выбора: либо он получит требуемое, либо он, Пилат, никогда не выйдет на свободу. «Подпишу, и пусть со мной случится то, что должно», – все чаще думал Пилат, но в последний момент что-то его сдерживало. По-прежнему он отвечал легионеру, доставлявшему скудную еду: «Я думаю».

Однажды ночью прокуратор услышал тихий настойчивый шорох за своим маленьким окном. Вдруг один из кирпичей вылез со своего места и ушел в темноту. Инстинктивно Пилат подошел к окну.

– Не тревожься, прокуратор, – услышал он приглушенный голос. – Мы твои друзья, и скоро ты обретешь свободу.

Прокуратора происходящее снаружи действо более заинтересовало, чем встревожило. Единственное, что ему оставалось – ждать и следить за дальнейшим развитием событий.

– Эй! Кто здесь? – разрезал темноту возглас римского легионера.

Почти одновременно Пилат услышал стон человека, оборвавшийся столь же скоро. Видимо, умиравшему бедняге зажали рот рукой, лишив не только права на последний стон, но и вдох.

– Гней! Что с тобой? Почему молчишь?! – раздался тревожный голос другого стражника.

И он не произнес более ни единого слова. Неизвестные друзья принялись дробить кирпич смелее и увереннее. Спустя недолгое время на месте щелки-окна образовался проем, достаточный для того, чтобы пролез человек.

– Понтий Пилат, – раздался приглушенный голос, – выходи. Ты свободен.

Прокуратор не торопился обретать невесть откуда свалившуюся свободу. Он лишь спросил в развороченное окно:

– Кто вы? Почему мне помогаете?

– Выходи же, дорого каждое мгновение, – нетерпеливо промолвил голос из темноты. – Не опасайся за свою жизнь, мы ничего дурного не сделаем тебе.

Пилата останавливал не страх, он беспокоился вовсе не о том, что может попасть в очередную западню. «Он сказал, что хитон ничего не стоит, но… это был всего лишь сон. Нет! Я не могу его оставить».

– Ну что же ты?! – повысил голос потерявший терпение освободитель.

В проломе показались ноги, а вслед за ними и весь человек пролез в конуру, ставшую местом пребывания прокуратора.

– Где-то я тебя видел… – произнес Пилат, силясь рассмотреть лицо в свете коптящего факела.

– В пустыне, – признался гость, чтобы уберечь драгоценное время, которое прокуратор вознамерился потратить на поиски вошедшего в глубине собственной памяти.

– Да! – воскликнул пораженный Пилат. – Ты был в пустынном селении.

– Я и сейчас там живу. Спасу тебя из плена и вернусь к братьям в пустыню. Теперь ты убедился, что я не причиню тебе зла. Ведь там, среди песков, нам было гораздо легче с тобой расправиться, прокуратор?

– Теперь я и вовсе отказываюсь понимать, почему ты мне помогаешь. Я ведь чужой для вашей общины, вы не признаете римской власти, как и власти иерусалимского первосвященника. За мое спасение можно потребовать деньги. Но…

– Ты прав, они нас совершенно не интересуют.

– Тогда что заставляет тебя и твоих братьев рисковать жизнью? – недоумевал Понтий Пилат. – Вы желаете каких-то благ для своей общины? Но даже если я верну прокураторскую власть, то не смогу сделать ничего, что противоречило бы римскому закону.

– Мы знаем, что ты достойный правитель. И глупо от тебя требовать что-то совершить во вред Риму.

– ?!!

– Нам ничего не нужно от тебя. Более того, мы просим забыть о нашей маленькой услуге и вообще о существовании нашего поселения. Ведь ты о нас не знал до тех пор, пока умирающий случайно не забрел туда, где жизни не должно быть. Но она есть. Мы живем в другом мире, и пусть наши миры больше не пересекаются.

– Но я не собирался никоим образом вас беспокоить.

– Мы знаем. Потому и хотим, чтобы прокуратором Иудеи оставался ты, а не Марк Клавдий.

– Благодарю тебя за помощь, добрый человек. (Не знаю твоего имени, и в подобных обстоятельствах не буду его спрашивать.) Удивлен и рад, что на земле есть люди, которые проявляют заботу о Понтии Пилате, – расчувствовался едва не до слез прокуратор. – Если позволит судьба, немилосердная ко мне в последнее время, то я отблагодарю тебя и твою общину, чем смогу – не как прокуратор Иудеи, но как частный человек.

– Нам лучше продолжить разговор на свободе, – нетерпеливо промолвил ессей.

– Я в большом долгу перед тобой, благородный незнакомец, – замялся Пилат. – И мой долг еще больше потому, что я не могу покинуть эти стены.

Теперь настало очередь удивляться неожиданному спасителю:

– Почему?! Путь свободен. Внешняя стража перебита, лошади стоят наготове.

– В претории остался Его хитон. Без него не могу уйти.

– Где же он? В каком месте здания?

– Когда меня заводили, мешок с прочими вещами бросили в коридоре, прямо за этой дверью.

Могучий иудей толкнул дверь плечом. Она не подала даже малейших признаков движения.

– Не трудись, – предупредил Пилат. – У меня было достаточно времени, чтобы испытать прочность двери.

– Мы не можем взять силой кесарийский преторий, – в задумчивости произнес ессей. – Придется уйти без него.

– Нет. Без него я не выйду, – решительно произнес узник.

– Когда вернешь свободу и власть, найдешь способ вернуть и одежду. Твои тюремщики все равно не понимают смысла хитона и едва ли возьмут для себя иудейскую одежду.

– Его могут продать, разорвать на части…

– Сидя здесь, ты тем более не сможешь заполучить драгоценную одежду.

– Все же я попытаюсь, – по всему видно, Пилату пришла в голову идея. – Скорее всего, свобода, подаренная вами, ничего мне не даст. Печать прокуратора находится у Клавдия. Неизвестно, как отнесутся легионеры к моему появлению. Клавдий всегда их баловал, я же держал в границах обычной римской строгости. Один из моих же подчиненных пленил меня и отдал в руки Марка Клавдия.

– Что ж, выбор всегда за тобой, – разочарованно произнес иудей. – Хотелось бы надеяться… но, боюсь, тебе придется худо после нашего визита. Да поможет тебе Он!

– Пусть и тебя Он никогда не покидает!

Оставшись вновь в одиночестве, Понтий Пилат прилег на старую солому. В огромную дыру в стене залетал теплый ветерок; возвращаясь обратно, он уносил из темницы дурные запахи. Прокуратор долго обдумывал неожиданное происшествие. Лишь под утро глаза закрылись, и до узника донесся Его голос:

«Люди хотели оказать тебе помощь. Почему ты ее не принял? Не жди от Меня спасения, а ищи его вокруг себя. Ты должен найти сам».

Пилат открыл глаза и сразу отметил, что в темнице слишком много дневного света. Огромная дыра звала и манила. Но было слишком поздно. Фальшиво запел ржавый засов, и дверь отворилась.

Жестокость и доброта узурпатора

– Кто тебя хотел освободить? – рычал багровый от злости Клавдий.

– Я не знаю этих людей.

– Почему же ты не покинул темницу?!! – удивлению легата не было предела. – Ведь ты был свободен. В стене достаточный пролом для того, чтобы пролезть человеку, стража перебита – один шаг – и ты на воле. Разбойники прибыли на лошадях, видимо, одна из них предназначалась для тебя. Лишь несколько мгновений – и ты недосягаем.

– Я прокуратор Иудеи, и не подобает мне, как ночному вору бегать по земле, которая находится в моей власти.

– Похоже, ты действительно повредился в уме, и я правильно отрешил тебя от власти, – произнес Клавдий и сделал вид, что смотрит в окно. На самом деле он не мог дальше переносить тяжелый бесстрашный взор Пилата.

– Опомнись, Клавдий. Еще не поздно. Я не держу на тебя зла, и забуду обо всем, что ты творил. Чем дольше ты будешь пользоваться тем, что тебе не принадлежит, тем хуже будут для тебя последствия.

– Ты мне угрожаешь?! – смог только удивиться легат.

– Нет. Хочу тебя спасти.

– Несчастный глупец… – прошептал легат и позвал: – Легионеры! Бросьте его в соседнюю темницу и утройте стражу.

Спустя два дня легат в сопровождении воинов сам вошел в темницу Пилата.

– Ты подпишешь приказ?! – ярость и нетерпение слышались в дрожащем голосе Клавдия.

– Позволь мне еще подумать? О своем решении уведомлю тебя через легионера, который приносит еду и питье.

– Лучше бы тебе сразу дать ответ. Отныне легионер будет навещать тебя только раз в день. А если через трое суток я не получу разумного ответа, то и вовсе перестанет посещать твою спальню.

– Как будет угодно, Марку Клавдию, – смиренно произнес Пилат.

– Значит, не желаешь на свободу, – прошипел легат и обратился к воинам: – Попотчуйте розгами этого сумасшедшего, может, новое угощение заставит его голову разумно мыслить.

Легионеры-сирийцы, втайне ненавидевшие римлян вообще, выместили на прокураторе всю свою ненависть к народу-завоевателю. Узника били до тех пор, пока он не упал ничком на землю и не перестал подавать признаков жизнь. Спина окрасилась в красный цвет, и понять было невозможно: где туника, а где тело, где лоскуты разодранной ткани, а где разрубленная ударами кожа.

Азиаты не на шутку перепугались: ведь легат дал приказ побить прокуратора, но не убивать. Они принялись таскать воду и лить на неподвижный предмет истязаний. Наконец, их труд дал желаемый результат: узник застонал и пошевелился. Вздохнули с облегчением и сирийцы. Пилату оставили кувшин воды и заперли одного в темнице.

Легионер заходил к прокуратору гораздо чаще, чем обещал Клавдий. Хотя, цель его визитов была одна: убедиться, что пленник жив. Скудную еду и воду узнику приносили только утром, а уж он сам решал: съесть и выпить сразу, или растянуть жалкие крохи на весь день.

После избиения у Пилата началась горячка: аппетит пропал совершенно, и только воды не хватало. Он не стал просить ее у стражника, так как понимал, что это бесполезно. Прокуратор не находил ни искорки сочувствия к себе ни у кого из посещавших темницу легионеров. Стало немного обидно: ведь это его воины, и он заботился о них, пожалуй, даже больше, чем о собственном сыне. Впрочем, чувство досады улетучилось от одной-единственной мысли: Иисусу на кресте должно быть в тысячу раз обиднее принять мучительную смерть от людей, которым Он нес добро и спасение, но Он простил даже своих палачей.

Немного отошедши от экзекуции, Пилат принялся избавляться от бесполезной иссеченной туники. Сделать это было непросто. Ткань вошла в раны и с помощью засохшей крови накрепко соединилась с телом во многих местах. Узник разорвал тунику спереди и, попеременно дергая то за один край, то за другой, отделял ее от спины. Где-то материя отставала легко, а где-то приходилось применять силу. В последний момент он едва не потерял сознание, когда пришлось отрывать материю вместе с кожей.

Через три дня в темницу вновь пожаловал Марк Клавдий. Он долго рассматривал обессилевшего Пилата, затем напомнил:

– Сегодня ты в последний раз получил воду и еду.

– Я знаю, – произнес Пилат, не поднимаясь с пола.

– Следует поторопиться с принятием решения, дорогой Понтий. Ты неважно выглядишь. Иудея может остаться без правителя. Ведь даже отец, когда его оставляют силы, пишет завещание в пользу своих близких, а в нашем случае речь идет о большой части римской провинции.

– Хорошо, Марк, – вдруг согласился Пилат. – Завтра мы решим все вопросы.

– Долго я ждал от тебя разумного поступка, – обрадовался легат. – Что ж, подожду еще день, если тебе пришлось по вкусу мое гостеприимство.

– Подожди, Марк, – бросил вслед уходящему Клавдию прокуратор.

– Уж не передумал ли ты? – встрепенулся легат. – Одобряю, в твоем положении нет смысла откладывать. Лучшую жизнь желательно обрести сегодня и сейчас, а не завтра.

Назидательная речь легата никак не подействовала на Понтия Пилата.

– Нет. Сегодня я не смогу подписывать документы: сильно дрожат руки, мою подпись не признает даже собственная жена, – в оправдание узник протянул руки, которые действительно била мелкая дрожь. – Я хотел бы попросить об одном незначительном одолжении…

– Ты и просьба?! Это что-то новое, – обрадовался Марк Клавдий. – Все же не зря легионеры слегка почесали тебе спину. Оказывается, язык розги понимают не только рабы, но и прокураторы с помутненным разумом. Итак, что я могу для тебя сделать?

– У меня не осталось одежды. Не мог бы ты прислать хотя бы хитон, подаренный одним иудеем. Он где-то в мешке с прочими моими вещами.

– Великолепно! Прокуратор облачается в иудейскую одежду. И этот римлянин собирался править Иудеей.

– Но у меня больше ничего нет.

– Что ж, надевай хитон – повеселишь хотя бы моих легионеров.

Доброта легата выросла до величайших пределов, впрочем, сам Клавдий не знал истинной ее величины. Узнику бросили хитон вместе с мешком. Он стал заметно легче – остатки лакомств, купленных на острове, подчистую съели легионеры. Собственно, восточные сласти меньше всего интересовали Пилата. Он с трепетом и радостью обнаружил, что самое важное – ради чего он пожертвовал своей свободой, а возможно, и жизнью, – осталось на дне мешка.

Прокуратор получил самую дорогую вещь и теперь застыл в нерешительности. Он хотел прижать хитон к груди, хотел надеть немедленно, но давно не видевшее воды тело не решалось принять Его одежду. Не надеть он тоже не мог, хитон могли бы вновь отобрать жадные до добычи сирийцы.

Вода была только в кувшине; его принесли пленнику для питья, причем на целые сутки. Пилат омыл руки, затем занялся спиной. Он старался не повредить немного затянувшиеся раны, чтобы не вызвать кровотечения. Как узник ни экономил воду, но спустя немного времени заметил, что сосуд пуст. Все ушло на омовение тела, Пилат не сделал ни единого глотка.

Затем прокуратор долго ждал, пока просохнет тело. Только после этого он бережно, словно заполненный до краев сосуд с аравийскими благовониями, достал хитон и надел его. Уставшее тело внезапно наполнилось легкостью и силой одновременно, ушла боль с израненной спины. Исчезло постоянно мучавшее в последнее время чувство голода, о жажде он позабыл, хотя кувшин давным-давно был пуст.

Он осторожно ходил по тесному подземелью, боясь прикоснуться к грязной стене. Наконец присел в центре помещения. У Пилата не было даже мысли, чтобы лечь – хитон был бы тотчас испачкан. Так сидя он и провел ночь.

Его вывели ранним утром: Марку Клавдию, несмотря на привычку не торопиться покидать постель, не терпелось завершить блестяще задуманный план.

Пилата удивило, что пришедшие за ним легионеры обращались почтительно. Он ожидал, что иудейский наряд вызовет смех, как обещал Клавдий; он привык за последнее время к пинкам и оскорблениям, он привык к положению узника и к рабской пище. Удивление прошло, как только узник переступил порог темницы. Теперь, неожиданно даже для себя, Понтий Пилат ощутил себя прокуратором Иудеи; и уважение со стороны легионеров избитый ими же человек воспринимал как должное.

Пилат властно шествовал по своему кесарийскому преторию, а следовавшие за ним легионеры являлись скорее почетным сопровождением, чем стражей.

Он вошел в свою резиденцию, откуда правил Иудеей, откуда рассылал приказы легатам и местным старейшинам. Стража почтительно осталась за дверью.

Большой гурман – Марк Клавдий – сидел за столом, накрытым яствами. Кроме традиционного яйца (с поедания которого начинался день римлянина) перед одиноко восседающим легатом стояло столько блюд, что можно было накормить центурию голодных легионеров. Хитрец намеренно приказал доставить Пилата, как только будет накрыт стол. Наивный, он рассчитывал, что вид изысканных яств сломит волю голодающего Пилата скорее, чем угрозы, просьбы и физическое насилие.

– Ну что, дорогой Понтий, готов ли ты поставить свою подпись на приказе? Я взял на себя труд составить сей документ, дабы облегчить твою задачу, – произнося эти слова Клавдий даже не изволил обратить свой взор на вошедшего. Он был занят разделыванием тушки нежного молочного поросенка.

Отрезав кусок с золотистой кожицей, легат отправил в рот. Затем он занялся поиском лучшего куска, вращая поросенка рукой. Так как ответа на вопрос не последовало Клавдий вновь подал голос, слегка повысив тон:

– Что же ты молчишь? Впрочем, если нет сил выразить согласие, можешь без слов подписать документ. Вот же он! Взгляни на край стола. Надеюсь, ты готов это сделать? И сразу же присоединяйся ко мне. Позавтракаем вместе, как в былые времена…

– Я готов на многое, – вдруг Клавдий услышал твердый властный голос, который принадлежал не вчерашнему узнику, но властителю Иудеи. – Но легат Марк Клавдий, вижу, не готов к визиту прокуратора.

От удивления Марк Клавдий даже не смог разозлиться. Брови его ушли куда-то вверх, глаза широко раскрылись, и он, наконец, поднял их на вошедшего. В следующий миг легат побледнел, встал. Он так и стоял молча некоторое время: с выпученными глазами, с поросенком в судорожно сжатых руках.

– Прости, Понтий… – залепетал мятежник. – Ты так неожиданно…

– Свинья…

– Согласен, согласен… я поступил очень нехорошо… – поспешил согласиться легат.

– Свинья испачкала тебе тогу, – закончил мысль Пилат.

Вчерашний претендент на должность прокуратора прижал к груди поросенка, словно мог им закрыться от немилости начальника. Белоснежная ткань украсилась темно-жирным пятном.

– Ах да… – спохватился Клавдий. – Вот поросенка не желаешь отведать? Изумительный поросенок…

– Да положи ты его, наконец! – посоветовал прокуратор.

Легат только смог разжать руки, тушка с грохотом опустилась на пол, обрызгав жиром низ тоги.

– Позволь, дорогой Понтий, я возьму вещи, чтобы не мешали тебе завтракать, – пролепетал лоснящимися от жира губами Клавдий.

– Не прикасайся ко мне, – отпрянул Пилат от протянутых рук, жутко грязных после долгой возни с поросенком. – Иди, умойся хотя бы.

Клавдий послушно подошел к столу и полил на руку из кувшина. По случайности вместо воды там оказалось вино. Но легат словно не видел этого. Он продолжал послушно мыть руки, затем лицо и даже попытался замыть жирное пятно на тоге. Стол с обильными яствами оказался залитым прекрасным фалернским вином, и сам Клавдий стоял в кроваво-красной луже.

– Мне нужна прокураторская печать, – потребовал Пилат, когда ему надоело смотреть на очередную глупость своего легата.

– Сейчас она будет у тебя, – покорно произнес Клавдий и выбежал из комнаты.

За дверьми раздались дикие крики ужаса. Это легионеры приняли за кровь вино, которым умывался их командир. Непонятные пятна на тоге и дикий вид Клавдия довершили картину. Бесстрашные воины решили, что перед ними возник призрак из подземного царства мертвых, которому вдруг стало скучно в том мире. Теперь он вселился в их легата и желает взять кого-нибудь в услужение.

Пока весь преторий энергично сходил с ума, Пилат присел на место, где только что находился его подчиненный. Еда перед ним вызвала чувство голода. Прокуратор взглянул на стол: большинство блюд было залито вином или перевернуто ополоумевшим легатом. Он заметил горку ячменных лепешек, не тронутых стихийным бедствием по имени Клавдий. Пилат съел один хлеб, запил водой из кувшина, еще полдюжины лепешек отправил в свой мешок. Тем временем на пороге появился Клавдий:

– Вот твоя печать. Я ее сохранил.

– Стой! Положи печать на стол, – скомандовал Пилат бегущему к нему легату. Он испугался, как бы перепачканный с ног до головы Клавдий случайно не коснулся хитона.

Пилат взял свой символ власти и, оставив растерянного легата, направился к двери.

– Ты не будешь завтракать? Я так старался для тебя… хотел угостить… – раздалось у него за спиной жалобное нытье.

Преторий был пуст, словно заброшенное нежилое помещение. За его стенами он увидел бредущую толпу легионеров. Они тоже заметили прокуратора и поспешили свернуть в боковую улочку. Воины знали, как не терпел Понтий Пилат пьяных, и потому старались не попадаться ему на глаза.

Встреча супругов

Пилат обрел свободу и не сильно удивился этому обстоятельству – просто все стало так, как и должно быть. Он поверил в себя, в то, что является прокуратором, и все поверили в силу его власти – включая Марка Клавдия. Вчерашний узник неторопливо двигался по знакомой ему Кесарии. Никто его не задерживал, не пытался остановить. Вот закончился последний, самый бедный, городской квартал, и прокуратор вышел на иерусалимскую дорогу. Мимо него лихо проскакал на добром коне зажиточный иудей. Поднятое облако дорожной пыли окутало Пилата, оседая на теле и одежде.

Пилату стало жаль хитона. На дне его походного мешка оказалась матросская туника, полученная от капитана корабля. Однако одежда сильно пострадала во время битвы с пиратами. Пилат намеревался ее выбросить, как только сойдет на берег, но забыл. Теперь это было единственное, что он мог надеть, дабы сберечь в чистоте бесценный хитон.

В противоположность Пилату Марк Клавдий совершенно не понимал, что произошло. Он бросил взгляд на стол, по которому, казалось, только что пробежало стадо свиней.

Клавдий выбрал весьма сомнительный способ прояснить ситуацию. Он взял кувшин, в котором должно находиться вино. Сосуд показался подозрительно легким. Так и есть! Он спутал его содержимое с водой и использовал вино для умывания и стирки одежды. В результате недолгих поисков Клавдию удалось обнаружить полный кувшин с напитком, которого требовал его воспаленный мозг. Посуда была незамедлительно опустошена на две трети.

Ему стало спокойнее, а вскоре мятежного легата и вовсе сморил сон. Клавдий свалился прямо на полу, залитом вином, подложив под голову вместо подушки валявшийся свиной окорок.

Проснулся легат, когда на землю опустились сумерки. Голова ужасно болела. Он долго и упорно пытался вспомнить, что же произошло до того, как он отошел ко сну. Головная боль усилилась, но восстановить в памяти предыдущие события не удалось. Единственное, Клавдий понял: что-то он сделал не так… очень не так… совсем не так. И сон в луже пролитого вина в сравнении с невспомненной ошибкой был сущей мелочью.

– Эй, кто здесь есть! – крикнул легат.

На его голос вошел стражник. Гримаса презрения исказила лицо легионера, хотя он и старался контролировать эмоции. Но уж больно необычный вид имел его начальник.

– Позови ко мне Луция, – приказал легат.

В ожидании декуриона Клавдий основательно приложился к недопитому кувшину. Вино ослабило головную боль и возбудило аппетит. Он взял кусок холодного мяса и принялся жевать. В это время вошел Луций.

Декурион точно так же поморщился при виде командира, как накануне стражник.

– Выпьешь со мной? – любезно предложил легат, протягивая кувшин засаленной рукой.

– Благодарю, нет желания, – неожиданно отказался Луций, ранее никогда подобного не делавший.

– Как знаешь, – разочарованно хмыкнул легат, – а я, пожалуй, выпью.

Декурион терпеливо ждал, пока Клавдий сделает глотков семь или восемь. Наконец он оторвался от горлышка кувшина и произнес:

– Где этот сумасшедший? Я желаю его видеть.

– Тогда посмотри на себя, – тихо промолвил декурион и спросил громче: – Ты кого имеешь в виду?

– Нашего бывшего прокуратора, конечно.

– Это еще надо разобраться, кто из вас двоих сошел с ума, – тихо проговорил Луций.

– Да что ты там бормочешь?! – начал злиться Клавдий.

– Говорю, что ты сам его отпустил.

– Я?!

– Возможно, тебе помогли это сделать два кувшина, которые сейчас пусты.

– Догнать немедленно! – разволновался не на шутку легат. – В темницу его!

– Разве можно посадить в клетку птицу, отпущенную на волю?

– Человека проще поймать, чем птицу. Надеюсь, крылья не выросли у Понтия Пилата?

– Боюсь, время и собственные ноги с успехом заменили ему отсутствие крыльев.

– Сделай же что-нибудь, Луций! – умоляюще посмотрел на друга легат.

Клавдий подумал, что одних слов недостаточно, и решил выразить дружеские чувства к преданному воину. Он направился к декуриону с распростертыми руками, перепачканными вином и свиным жиром. Последний уклонился от объятий, словно неподатливая девушка, и спросил:

– Не поздно ли ты опомнился? Понтий Пилат вышел из претория ранним утром, а сейчас вечер.

– Найти его, где угодно! Иначе конец нам обоим, – от просьб к угрозам перешел Марк Клавдий. – Вспомни, ведь это ты задержал прокуратора и бросил в темницу.

– Но именно ты отдал приказ его задержать! – возмутился декурион.

– Не помню ничего подобного. Я и сегодняшнего дня не помню, – лишь немного слукавил Клавдий.

– Гм… очень хорошо, – задумался Луций. – Я выполню твой приказ…Только он должен быть письменным, коль память стала изменять тебе.

– Как будет тебе угодно, – Клавдий с сомнением посмотрел на свои трясущиеся руки. – Я вызову тотчас же писца.

– И он должен быть скреплен печатью.

– Печать… печать… – заметался Клавдий по комнате, вспоминая какие-то подробности этого сумасшедшего дня.

Он принялся переворачивать содержимое комнаты, в сердцах смахнул со стола остатки еды вместе с посудой и, наконец, выбрался в коридор. Он продолжал носиться по преторию, не хуже чем толпы воинственных германцев, пугая легионеров истошными воплями, диким взглядом и жутким нарядом.

– Печати нигде нет, – вернулся наконец в комнату обессилевший претендент на прокураторское место.

– Хорошо, я займусь поисками Понтия Пилата немедленно, – успокоил друга Луций, – а ты, как отыщешь печать, передашь приказ через легионеров моей декурии.

Луций был готов пообещать все, что угодно, лишь бы поскорее отвязаться от неадекватного Клавдия. Понимая бессмысленность затеи с поисками, декурион уединился в неприметной боковушке и завалился спать.

В пути прокуратора Иудеи мало смущал его собственный облик. В таких нарядах, как у него, встречалось множество людей. На пыльной дороге он понял, как много бедствует народа во вверенной ему области, ибо никто не обращал внимания на его лохмотья. Но впереди ждал Иерусалим, где почти каждый знал прокуратора в лицо.

При виде возникшего города Пилат пожалел, что не позаботился о приличном одеянии на Родосе. Пришлось обходиться тем, что имел. Или…

Он направился к ближайшей небольшой речушке и основательно смыл с себя придорожную пыль. Еще некоторое время прокуратор стоял на берегу, позволяя солнцу высушить на теле последние капли влаги. Затем бережно достал белоснежный хитон и надел его.

Прокуратор с трепетом прошел городские врата. Ни у кого из стражи его приход и одеяние не вызвали никаких эмоций. Все встречавшиеся на пути приветствовали Понтия Пилата как обычно, как будто он никуда не уходил. Хотя отросшая за пару месяцев борода, давно не стриженные волосы, иудейский хитон должны бы удивить.

Пилат уже начинал думать, что все произошедшее с ним в последние месяцы было обыкновенным сном. Однако жена, которая бросилась на него с порога и повисла на шее с необыкновенной радостью, развеяла сомнения. Он убедился, что все это было с ним, и не во сне. Пилат почувствовал тепло души самого родного человека и невольно обронил слезу.

– Прости, дорогая, Прокла, я думал обо всем, но только не о тебе. А ты единственная, кто заметил мое исчезновение и обрадовался возвращению.

– Я ждала тебя, ты не мог не вернуться.

– Лучше бы я погиб в пустыне.

– Не говори так. У каждого свой путь на этой земле. И нельзя торопить его окончание.

– Ты даже не представляешь мою вину, дорогая Прокла.

– Так было угодно Ему, чтобы никто не заметил твое долгое отсутствие. А это значит, ты не прошел предначертанное судьбой. Тебе дается шанс исправить все ошибки. Это то же самое, что начать жизнь с неначертанного пергамента.

– Я виновен в Его смерти.

– Не может умереть Тот, Кто не может умереть. Его путь предопределен задолго до твоего рождения. Ты не узнал Его, Он пришел не таким, каким Его ждали.

– Я чувствовал, что нельзя Его оставлять наедине с иудеями, и оставил.

– Пророк Исаия давно рассказал о том, что должно случиться. – Прокла взяла в руки папирус, нашла нужное место и прочла:

«Он взошел пред Ним, как отпрыск и как росток из сухой земли; нет в Нем ни вида, ни величия; и мы видели Его, и не было в Нем вида, который привлекал бы нас к Нему.

Он был презрен и умален пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от Него лицо свое; Он был презираем, и мы ни во что не ставили Его.

Но Он взял на Себя наши немощи и понес наши болезни; а мы думали, что Он был поражаем, наказуем и уничижен Богом.

Но Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши, наказания мира нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились.

Все мы блуждали, как овцы, совратились каждый на свою дорогу, и Господь возложил на Него грехи всех нас.

Он истязуем был, но страдал добровольно и не открывал уст Своих; как овца, веден был Он на заклание, и как агнец пред стригущим его безгласен, так Он не отверзал уст Своих».

– Как ты можешь все это знать? – удивление Пилата победило его усталость и огромное чувство вины.

– Прости, Понтий, я виновата пред тобой. Помнишь, ты отпускал меня навестить подругу Саломию… Вместе с ней мы ходили слушать проповеди Иисуса. Затем читали откровения иудейских пророков, – призналась Прокла.

– И ты ничего не сказала… Все могло сложиться по-иному, Он мог избежать креста, если бы я поверил в Него, как верую сейчас.

– Нет, Понтий. Все закончилось бы тем, что ты бы запретил мне ходить к Саломие. Тогда ты не был готов принять Его, – предположила Прокла. – Я не сказала, потому что боялась за Него. Прости, Понтий, эту мою единственную ложь.

– Ты права, и я не вижу никакой твоей вины передо мной. Мне кажется, никто в этом мире не имеет вины большей, чем я.

– Приступи к своим обязанностям, Понтий. Вспомни, что ты прокуратор Иудеи, – посоветовала женщина, понявшая состояние мужа. – Ты должен занять место, предначертанное судьбой.

– Я знаю, – согласился Пилат. – Так желает Он.

– Накануне… этого… я видела Его приход в Иерусалим, видела, как народ встречал Его пальмовыми ветвями. Только сейчас я поняла смысл сказанных тогда Иисусом слов: «Если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода». Он должен был умереть за всех нас, Иисус избрал мученическую смерть, чтобы искупить наши грехи. И ты – зерно из того колоса, что вырос из Его растерзанной плоти. Колосьев появилось много, и они принесут новые плоды.

– Но где наш сын? Мне не терпится его обнять! – воскликнул Пилат.

Прокла молчала, пряча глаза от мужа.

– Он спит? Болен? – теряясь в догадках, Пилат все больше начинал волноваться. Опущенные глаза жены явно не добавили спокойствия.

– Он уснул… навсегда, – наконец выдавила из себя женщина.

– Нашего сына больше нет?! – тяжело дыша, произнес Пилат. Он еще надеялся, что Прокла вкладывала в произнесенное какой-то другой смысл, коль не прозвучало слово «смерть», хотя и понимал, что заслужил самое страшное наказание.

– Он есть, только не с нами. Мальчик ушел к Нему, там нашему сыну будет хорошо.

– Как это случилось?

– Все произошло мгновенно. Утром мы играли с ним в саду, к обеду вдруг поднялся сильный жар. Врач дал какие-то снадобья. Вечером он вновь улыбался и все спрашивал: когда приедет отец. Потом уснул. А утром я увидела его остывающего и без дыхания. На лице сияла солнечная улыбка. Верь, ему там будет хорошо.

– Я верю, – Пилат заплакал и обнял жену.

Скитания мятежного легата

Пилат всем своим естеством окунулся в жизнь подвластной ему Иудеи. Множество повседневных дел отвлекало прокуратора от мыслей о роковой судебной ошибке и постигшей его следом семейной трагедии. Первое время он не вспоминал о легате Марке Клавдии, о неприятностях, которые тот доставил ему, и даже не держал зла на подчиненного. И все же объясниться с властолюбивым легатом было необходимо, коль его действия перешли дозволенную грань. Того требовал долг прокуратора Иудеи – в большей степени, чем чувство мести и личная обида. Пилат вызвал Марка Клавдия в свой иерусалимский преторий, хотя сам еще не решил, как поступить с мятежным легатом.

Клавдий давно ожидал вызова в Иерусалим; так давно, что устал бояться и ждать, но теперь, когда он сам за давностью времени начал забывать о своем преступлении, приказ Пилата поверг его в панику.

В любом случае от грядущей встречи с прокуратором ничего хорошего ждать не приходилось. Мысли путались в его голове одна ужаснее другой. Он хотел написать в Рим, в общем-то, почти правду: что прокуратор несколько месяцев отсутствовал, и ему, Клавдию, пришлось все это время следить за порядком в Иудее, что прокуратор вернулся неизвестно откуда в состоянии помешательства и не может управлять вверенной территорией. (В последнем легат немного сомневался, но искренне надеялся, что прокуратор повредится в уме окончательно – непонятное исчезновение и неожиданное появление питали эту надежду.)

Критически поразмышляв далее, Марк Клавдий признал этот способ избавления от ненавистного Пилата не действенным. Во-первых, на доставку письма в Рим и ответ от Тиберия требуется время, а прокуратор требовал легата к себе немедленно. Во-вторых, неизвестно каким будет решение непредсказуемого Тиберия. (В те времена никто из римлян без особой нужды не рисковал обращаться к императору.) В-третьих, легионерам уж точно не понравится, что легат пожаловался императору на прокуратора. Хотя Пилата многие недолюбливали, но донос на командира римляне, щепетильные в вопросах чести, сочли бы подлостью и предательством. Марку Клавдию грозила участь изгоя среди собственных воинов, даже при благоприятном решении Тиберия.

Порассуждав таким образом (вполне разумно) над возможными последствиями доноса, Марк Клавдий… принялся рассматривать более безумный вариант своих ответных действий на вызов Пилата. Его возбужденный мозг начал обсуждать план мятежа против Понтия Пилата. Надо сказать, шанс у легата был. В его подчинении находилось много сирийцев и греков, которые до зачисления на римскую службу промышляли разбоем, пиратским промыслом, служили в качестве наемников – в общем, воевать умели и на рискованные поступки были готовы. Им не по душе была римская дисциплина, которой придерживался прокуратор, и, наоборот, Марк Клавдий пользовался успехом у этого восточного сброда, так как великодушно прощал большие и малые провинности.

Размышляя, легат покинул свои покои и направился в казарму, где и находилось большинство легионеров, преданных ему лично. Клавдий даже ускорил шаг: настолько ему не терпелось воплотить план свержения Понтия Пилата и захватить в свои руки власть над Иудеей. Следуя привычке просчитывать все на два шага вперед, он уже размышлял, как поступить с плененным прокуратором… И тут настало время подумать о возможных последствиях мятежа… Тиберий конечно же не простит самовольной замены на должности прокуратора Иудеи. Получается, Марк Клавдий поднимет мятеж не против Пилата, но против Тиберия и всего Рима. А Рим раздавит его, как слон ежа, даже не заметив этого, не ощутив под ногой действия колючек, которые у несчастного ежа считались грозным оружием.

Результат размышления над очередным планом привел к тому, что шаг легата по мере приближения к казарме становился все менее уверенным и все более мелким. Наконец, он остановился неподалеку от заветной двери в полной растерянности. Толпа подвыпивших легионеров, проходившая мимо, весело поприветствовала своего командира и отправилась на покой.

Ноги сами понесли Марка Клавдия прочь от казармы. Он продолжал размышлять о том, что полагалось за негостеприимное обхождение с прокуратором, получившим эту должность из рук Тиберия. Мятежную голову посещали мысли одна мрачнее другой, и потому легат даже обрадовался, когда, осмотревшись по сторонам, понял, что незаметно для себя покинул Кесарию и очутился в совершенно безлюдной местности. Куда угодно – лишь бы подальше от городов, от римлян, от людей.

Клавдий шел, огибая даже деревни, не разбирая пути, пока не ощутил, что ноги вязнут в песок, а вокруг не видно даже одиноких огоньков жаровен, очагов, факелов, не слышно запаха дыма – в общем, того, что даже в ночи выдавало поселение. Он достиг того, к чему стремился, но тут с ужасом отметил, следуя своей привычке все анализировать, что хочется пить и есть, а у него нет ни того ни другого, и что он смертельно устал.

Из вещей у легата оказался только меч, с которым он никогда не расставался. Опираясь на оружие, Клавдий прошагал еще некоторое расстояние, пока не наткнулся на кустарник. Он сломал несколько густых веток, бросил их на песок и упал на импровизированное ложе.

Римлянин проснулся ранним утром от жуткого холода. Некоторое время он пытался укутаться в плащ. Вставать совершенно не хотелось: короткого сна явно не хватило для отдыха тела, уставшего за время, проведенное в пути. Уснуть все равно не получалось: короткий плащ оказался плохой защитой от сюрпризов пустынного климата.

Промучившись около часа, Клавдий внезапно замер. Да! Он не ошибся. Совсем рядом раздавалось характерное верблюжье фырканье. Легат поднялся, подхватил меч и едва не побежал к месту, откуда исходили звуки. Он был наслышан о пустынных миражах, и на ходу молил бога путников, чтобы верблюд оказался настоящим.

Клавдий успел вовремя. Оказывается, на другой стороне маленького оазиса расположился на ночлег бедуин. Теперь он привязывал к недовольному верблюду свои вьюки и готовился продолжить путь.

– Эй, человек! – закричал, переходя на бег, римлянин. – У тебя есть вода, вино, хлеб?

Вид пришельца из враждебного племени, бегущего с мечом в руке, не предвещал ничего хорошего. Бедуин приложил руки к ушам, затем к губам, давая понять, что он не слышит и не понимает чужеземца. Сам же, держа в руке последний незакрепленный вьюк, пытался забраться на верблюда. Ему это не удалось. Чтобы облегчить задачу, он принялся уговаривать животное стать на колени. Верблюд оказался упрямее осла и долго не соглашался выполнить требование хозяина. Наконец корабль пустыни смилостивился, но было слишком поздно.

Бедуину, ухватившемуся за верблюжий горб, не хватило нескольких мгновений. Меч легата молниеносно вошел в спину, пронзил его тело насквозь и достиг верблюжьего бока. Животное подпрыгнуло от неожиданной боли, отбросив в сторону умирающего в судорогах хозяина, и умчалось в пустыню.

Клавдий деловито протер меч одеждой еще вздрагивавшего бедуина и принялся потрошить его мешок. Его содержимое обрадовало римлянина. Среди выброшенных грязных тряпок оказался бурдюк с водой, вяленое мясо и сушеные финики.

– Тебе моя благодарность за угощение! – произнес легат в сторону остывающего трупа. – Сам виноват, что не поторопился оказать гостеприимство.

Клавдий насытился и утолил жажду. Сам собой встал вопрос, который мучил его последнее время, лишь ненадолго заглушаемый трудностями бесцельного пути. Что делать дальше? Возвратиться назад, к прежней жизни, он не мог, не имел возможности. Убийство несчастного бедуина и его грабеж родили в голове властолюбивого римлянина новый фантастический план. Он решил пристать к какому-нибудь разбойничьему отряду, коих было много в местах, расположенных на перекрестке торговых путей, связывающих Европу, Азию и Африку. Цели у вооруженных шаек были разные: от приземленных и ничтожных до благородных и возвышенных. Кроме откровенных грабителей в труднодоступных местах скрывались недовольные римским владычеством иудеи, которые не оставляли надежды вернуть независимость родины. Наиболее смелые не сидели сложа руки и пользовались популярностью в народе. Один из них – Варавва – чудесным образом избежал креста, притом, что его смерти упорно желал сам прокуратор Иудеи.

Мечты властолюбивого римлянина, утолившего голод, полетели в бескрайние дали. Вот он благодаря блестящему владению оружием и недюжинному уму становится во главе шайки. Его отряд растет и достигает размеров войска. А затем Клавдий по очереди сметает римские лагеря в Иерусалиме и Кесарии, изгоняет собратьев из Иудеи и сам правит цветущим краем. Он отомстит всем…

«Что же мне делать с Понтием Пилатом?» – думал легат, словно его недавний начальник вновь оказался в его темнице.

Взгляд Клавдия упал на коченеющий в десяти шагах от него труп бедуина. Вид окровавленного тела, портивший и без того безрадостный пейзаж, вернул римлянина на землю:

«Однако надо выбираться с этого кладбища».

И тут легат увидел навьюченного верблюда, уныло бредущего в его направлении, вернее, возвращающегося к своему хозяину. Но бедуин был мертв, и Пилат решил, что животное по праву победителя должно перейти к нему. Он надеялся заполучить прекрасное средство передвижения по пустыне, а тяжелые вьюки обещали стать неплохой добычей.

Клавдий оторвал от куста ветку с зелеными листьями, надеясь соблазнить такой едой верблюда. Но корабль пустыни печальными глазами смотрел на бездыханное тело бедуина и отнюдь не спешил признавать в легате нового хозяина.

Тогда Марк Клавдий с приманкой в виде зеленой ветки пошел навстречу желанному средству передвижения. Верблюд развернулся и неторопливо направился в противоположную сторону. Легат ускорил шаг – верблюд тоже. Клавдий понял бессмысленность спешки и перешел на обычную ходьбу, верблюд последовал его примеру. Расстояние между ними не увеличивалось, но и не сокращалось.

И вот, когда они удалились на несколько миль от оазиса, верблюд развернулся, описал петлю вокруг изумленного Марка Клавдия и своим верблюжьим бегом направился к месту ночной стоянки. Естественно, человек не мог сравниться в скорости с животным, которое рождено исключительно для жизни в пустыне. Верблюд приблизился к оазису, и у него был приличный запас времени, чтобы похозяйничать здесь.

Прежде всего, он отогнал шакала, поедавшего вяленое мясо из запасов, доставшихся Марку Клавдию. Затем некоторое время стоял и смотрел слезящимися глазами на бездыханное тело хозяина. Отдавши таким образом последние почести господину, верблюд занялся собой.

Первым, что удостоилось внимания из беспечно оставленных Клавдием вещей, стал бурдюк с водой. Видимо, бедуин поил из него четвероногого горбатого друга, потому что верблюд прекрасно знал предназначение сосуда для воды. Он некоторое время пытался добыть жидкость посасывая горлышко бурдюка, но естественному процессу мешала затычка. Верблюд оказался далеко не глупый: он наступил на бурдюк, затычка вылетела, и вода устремилась на песок. Образовалась небольшая лужица, тут же начавшаяся уменьшаться в размерах – песок мгновенно впитывал влагу. Верблюд молниеносно приник к лужице и пил до тех пор, пока от лужицы не осталось мокрое место. Затем деловито фыркнул, сплевывая попавший с водой песок.

Он взглянул на куски вяленого мяса, погрызенного и разбросанного шакалом, но интереса к ним не проявил. А вот сушеные финики, с легкостью извлеченные из мешка, который римлянин не удосужился даже завязать, – верблюду очень понравились.

Появление Клавдия помешало животному закончить трапезу и таким образом одновременно распорядиться наследством хозяина. Верблюд так увлекся, что подпустил вернувшегося Клавдия шагов на десять. Запыхавшийся человек последним усилием совершил рывок, но верблюд, выиграв всего лишь десятые доли мгновения, схватил зубами мешок и рванул вперед.

Отбежав на безопасное расстояние, верблюд (словно издеваясь, на виду Клавдия) продолжил заниматься финиками. Преследовать наглеца не был сил: римлянин поднял сдувшийся бурдюк, выдавил несколько глотков воды и свалился обессиленный прямо в песок. Так он пролежал минут десять.

Подняв голову, Клавдий убедился, что проклятый верблюд все так же неподалеку от него. Опустив морду в мешок, он выуживал оттуда пустынные деликатесы. Навьюченные мешки соблазнительно покачивались на его боках. «В них должно быть много еды и вина», – мечтательно подумал легат.

Вставать ужасно не хотелось, но было надо. Имелся реальный шанс поймать верблюда, пока его голова вместе с ушами находилась в мешке, пока он увлеченно копошился внутри его и шумно трескал финики. «Досчитаю до десяти и встаю», – обозначил себе предел отдыха Марк Клавдий.

Три капли воды

Охота на верблюда продолжилась.

На этот раз Клавдий подкрадывался к желанной добыче медленно и осторожно; собственно, бежать у него не было сил. Легат приблизился на расстояние вытянутой руки к животному, которое увлеченно копошилось в мешке. Сердце учащенно и радостно забилось.

И вдруг верблюд вытащил голову из мешка и, словно арабский скакун, отпрыгнул в сторону, проявив неожиданную резвость, несвойственную верблюжьему племени. Повод коснулся ладони Марка Клавдия, и лишь мгновения не хватило, чтобы сжать руку.

Обреченно легат направился к верблюду, тот неторопливо отошел от него. Так они и шли – почти рядом, но порознь. На этот раз верблюд принялся бродить вокруг оазиса. Проходя мимо тела несчастного бедуина, он больше не обращал на него внимания. Верблюд понял, что его господин уже никогда не поднимется, но и римлянина признавать новым хозяином по-прежнему не желал.

Клавдий просил и умолял, проклинал и угрожал, но упрямое животное оставалось равнодушным к проявлению любых чувств по отношению к нему. Так они прошли дюжину раз вокруг безжизненного оазиса. Последний круг легат уже не шел, а из последних сил волочил ноги.

Верблюд остановился возле тела бедуина и любезно поджидал преследователя. Человек уже не надеялся его настигнуть и шел больше по привычке, словно боги послали ему наказание за убийство несчастного бедуина: остаток жизни идти следом за его верблюдом.

Обессилевший Марк Клавдий свалился прямо около трупа зарезанного им бедуина, – в трех шагах от спокойно стоявшего верблюда. В воздухе появился неприятный запах начавшего разлагаться тела, но легата не волновали даже такие неудобства.

А верблюд? Он посчитал, что вполне отомстил за смерть хозяина и отправился бродить по своей любимой пустыне, размышляя, как поступить с неожиданно обретенной свободой. Немного мешали и терли горб наспех и неаккуратно привязанные вьюки, но не отдавать же их убийце господина…

Клавдий пришел в себя нескоро, вернее, его пробудило солнце, которое жгло без всякой пощады. Он не мог понять, сколько времени пролежал в песке: то ли еще не закончился этот проклятый день, то ли уже начался следующий. Судя по чрезвычайно дурному запаху, исходившему от тела бедуина, времени прошло немало.

Легат осмотрелся по сторонам: злосчастного верблюда не было видно. На душе стало жутко тоскливо: хотя животное вдоволь над ним поиздевалось, но это было единственное живое существо среди моря безжизненного песка.

Клавдий пошевелил пересохшими потрескавшимися губами – одно лишь движение причинило боль. Чтобы ее унять, римлянин облизнул губы языком. И этот орган оказался лишенным привычной влаги; он прошелся по губам, словно металл по точильному камню. «Срочно нужно найти воду, или мне конец», – пришел к выводу Клавдий.

Неподалеку валялся сдувшийся бурдюк. Хотя вид посудины не вселял большой надежды, Клавдий пополз в ее направлении. Римлянину удалось выжать глоток воды. Он долго не решался проглотить остатки живительной влаги: полоскал рот, язык, облизывал пересохшие губы – только после этих продолжительных процедур он с сожалением совершил глоток. При этом подавился, закашлялся, так что некоторое количество воды выплеснулось под ноги.

Затем Клавдий лег на спину, вставил в рот горлышко бурдюка и жадно ловил каждую каплю. Так он лежал до тех пор, пока промежуток между последними двумя каплями не стал настолько длинным, что стало очевидно: третьей капли ждать нет смысла.

Немного воды прибавило сил Клавдию, но, что еще было полезнее, пробудился его ум. «Если рядом со мной кустарник, то под ним должна быть вода, которая необходима его корням», – логически размышлял Клавдий.

Он поднялся и пошагал в глубь оазиса, который до сих пор не удосужился обследовать, хотя и провел на его краю много времени. Клавдий нашел более-менее свободную от кустарника площадку и с удивительным энтузиазмом принялся за работу.

Выбрасывая горстями песок и перерубая мечом корни, он углубился по пояс в землю. Упорный труд ближе к вечеру дал первый результат. Нет! До воды Клавдий так и не добрался, но сухой песок закончился, а далее пошла черная болотистая сырая земля.

Клавдий прилег немного отдохнуть, а когда поднялся, к великой своей радости обнаружил в лунке немного мутной жидкости. Опустившись вниз головой, он выпил свою добычу и продолжил рыть колодец с еще большим упорством. Пока землю не окутала сплошная тьма, ему удалось углубиться еще на локоть[15]. До настоящей воды легат так и не добрался, но влажные стенки ямы дарили весьма определенную надежду.

Появившаяся луна намекала, что пора подумать об отдыхе, и он начал заботиться о том, чтобы провести ночь с относительным комфортом. Клавдий вначале выложил ветками место для спального ложа. Кроме того, нарубил веток и сложил рядом – ими римлянин укрылся вместо одеяла. Спать было гораздо теплее, чем прошлой ночью, и проснулся Клавдий вполне отдохнувшим. Лишь постоянные чувства жажды и голода омрачали прелесть жизни вдали от цивилизации, от которой мятежному легату не приходилось ждать ничего хорошего.

Проснувшись, он первым делом заглянул в колодец. На дне ямы образовалась лужица грязной жидкости с маслянистыми разноцветными кругами на поверхности. Клавдий зачерпнул ладонью воду и поднес ее ко рту; и затем повторил действие несколько раз. Таким образом чувство жажды было утолено.

Специфика территории, по которой предстояло идти, заставила подумать римлянина о будущем. Он принес опустошенный до последней капли бурдюк и наполнил его на две трети. Затем до дна выпил остатки грязной воды. Оставаться далее в бесплодном оазисе не имело смысла. И Марк Клавдий, взваливши бурдюк на плечи, пошагал навстречу солнцу; туда, где, как говорили купцы, расположилась между могучими реками Тигром и Евфратом цветущая Месопотамия, а за ней – сказочно богатая Индия.

Чем он будет заниматься в далеких краях, легат пока еще не представлял, но идти на запад – то же самое, что сразу лечь под топор ликтора. Клавдий был уверен, что Понтий Пилат именно таким способом рассчитается с ним за доставленные унижения и будет абсолютно прав.

Добытая вода и относительно комфортно проведенная ночь вселяли веру в то, что он, Марк Клавдий, научился выживать в пустыне, что он остался все тем же изворотливым Клавдием, которой мог решить любую проблему, закрыть любой вопрос, найти выход из самой безвыходной ситуации. Его железная логика всегда работала беспроигрышно, ему всегда безумно везло, и легат надеялся, что его великое везение вернулось после тяжких испытаний и теперь уже не покинет никогда. Собственно, он свято верил, как и всякий римлянин, фатально бросающийся навстречу смертельной опасности, что богиня удачи – Фортуна – его не покинет. Она лишь может, как и земная женщина, немного покапризничать, а затем снова приступит к своим обязанностям.

Но… К полудню оптимизм Марка Клавдия начал иссякать. Желудок урчал, словно голодный волк, и грозил переварить самого себя, а ничего похожего на еду не имелось. Лишь изредка неподалеку мелькала тень шакала, но он не мог стать добычей по крайней мере из-за своей недосягаемости, если не из-за непригодности в качестве пищи. В данный момент Марк Клавдий обглодал бы и кору с кустарников, росших в покинутом оазисе. Но не было поблизости даже кустика; повсюду, куда доставал взор, простиралось сплошное море песка.

С утра у него имелся бурдюк воды. Его даже тяжело было тащить, и Клавдий, когда в очередной раз отпивал из него, то радовался, что груз стал легче, идти станет вольготнее. Он ограничивался несколькими глотками, но делал их довольно часто. Пил потому, что хотелось пить; потому, что пересыхало во рту; потому, что было жарко; потому, что очень хотелось есть, и легат пытался обмануть свой организм, заменив еду водой; пил потому, что впадал то в апатию, то в отчаяние, и ничего не оставалось, кроме воды, что могло бы вывести из губительного для организма состояния.

Бурдюк опустел значительно раньше, чем рассчитывал Марк Клавдий. На дне его оказалась земля и песок, попавшие с водой. Легат пытался выжать в рот немного капель из этого мусора, что осел на дне бурдюка, но получил не удовольствие, а только неприятности в виде попавшего в рот и горло песка. Пришлось отплевываться, удаляя из организма воду, которой и так катастрофически не хватало.

Все медленнее и медленнее двигался обычно неутомимый Марк Клавдий, все тяжелее ему идти. Но пустой бурдюк он не выбросил, так как надеялся найти еще что-нибудь наподобие оазиса, где сможет разжиться водой.

Железный легат обрадовался словно ребенок, когда на горизонте замаячили строения, а поднимающиеся вверх струйки дыма свидетельствовали о том, что в пустынном селении есть жизнь.

Близость спасения придала Клавдию сил. С большим усилием переставляя собственные ноги, шатаясь и оставляя после себя зигзагообразный след, он даже ускорил шаг.

Пришелец был давно замечен, и на окраине селения его ждало десятка два мужчин, а позади галдела ребятня – любопытная, как и везде в мире.

– Кто у вас главный? – утомленным, но командным голосом спросил Клавдий и приказал: – Позовите его сюда!

Мужчины напряженно молчали, пока один из них не произнес вслед за легатом пару фраз на языке, который Клавдий, в силу презрения к изъяснявшемуся на нем народу, так и не удосужился выучить. Все стоявшие после этого нахмурились, их прежде вопросительные взгляды, устремленные на Клавдия, теперь выражали презрение и злобу.

– Ты точно так же требуешь к себе римского императора, когда приближаешься к Вечному городу? – спросил переводчик.

Клавдий понял, что совершил ошибку. Он попытался ее исправить и одновременно сохранить свое достоинство среди этого нищего сброда. Получилось неуклюже:

– Проводите римского легата к человеку, которому вы подчиняетесь.

Иудеи некоторое время переговаривались между собой, и наконец переводчик изрек:

– Мы подчиняемся Богу, а он принимает каждого, когда будет Ему угодно.

– Есть в этом селении старейшина? – повысил голос терявший терпение Клавдий. – Я желаю его видеть.

– Это невозможно. Глава нашей общины отдыхает.

– Это как понимать? Назначенный римским императором легат Марк Клавдий должен ждать, когда изволит проснуться иудей?

Лучше бы ему не называть своего имени. Переводчик еще не приступил к своим обязанностям, а глаза иудеев наполнились злобой. Затем последовал и словесный ответ:

– Ты чужак, Марк Клавдий. Чужие люди не могут войти в селение. Таков закон.

– Мерзавцы, сейчас вы испытаете силу римского меча, если не понимаете слов! – Разгневанный легат поднял оружие, показавшееся ему невероятно тяжелым.

В ответ мужчины распахнули полы своих одежд, и на ярком солнце заиграл отполированный металл. Впрочем, обнажать клинки им не понадобилось; Клавдий, обессилевший от усталости и обиды, опустил меч, а затем и сам осунулся на землю.

– Тебе еще что-нибудь нужно? – наконец проявил гостеприимство переводчик-иудей.

– Воды… – устало промолвил Клавдий и протянул пересохший бурдюк.

– Ты получишь ее, – пообещал иудей. – Господь велит нам поддерживать бедного, нищего и всякого пришедшего.

Иудеи принесли воду и две ячменных лепешки; все было молча сложено подле сидящего римлянина. Не утруждая себя словами благодарности, Клавдий жадно припал к горлышку бурдюка и пил не отрываясь холодную родниковую воду, пока не почувствовал, что в его организме больше нет места. Остатки вылил на голову, умыл лицо и протянул опустошенный бурдюк иудею, изъяснявшемуся на латыни:

– Еще…

Обитатель пустыни взял посудину, но по лицу было видно, что добрые дела для легата он совершал с большой неохотой.

Бурдюк вскоре вернулся вновь наполненный водой. Принимая его, Клавдий услышал:

– Больше мы ничего не сможем для тебя сделать. Тебе, римлянин, необходимо немедленно покинуть нашу землю.

– Эта земля – собственность римского императора, – пытался возмутиться Клавдий, хотя в последние дни он только и думал, как поднять мятеж против законной римской власти.

– Не заблуждайся, римлянин, – насмешливо произнес иудей. – И прошу тебя поторопиться, иначе нам придется использовать силу. Чужаки не должны находиться в селении с наступлением темноты.

Сидеть в песке на окраине странной деревни и ждать неприятностей не имело смысла. Клавдий сложил в бедуинский мешок воду и лепешки. Опираясь на меч, он поднялся, развернулся спиной к негостеприимному селению и двинулся в путь. Идти было тяжело, легат чувствовал, как выпитая без всякой меры вода урчит и переливается в животе. Через десятка два шагов вода, которой он еще недавно так жаждал, хлынула из рта и носа.

Слало немного легче, но во рту появился горький противный привкус желудочного сока. Пришлось вновь запить водой неприятные ощущения. Злоба и бессилие вдруг нахлынули на Клавдия.

«Проклятые иудеи. Я вернусь с войском и всех уничтожу. Сожгу ваши жалкие хижины, а землю посыплю солью», – скрежетал зубами Клавдий, примеряя в мечтах плащ покорителя Карфагена Сципиона Африканского.

Ненависть немного утихла, когда он перевалил за небольшую горку и селение скрылось из вида. На смену ярости пришло чувство голода, а чувство смертельной усталости его давно не покидало. Он присел на одиноком бархане и развязал мешок. Проглоченная мгновенно лепешка его отнюдь не насытила. Легат с жадностью посмотрел на вторую, но разум говорил, что это последняя еда и ее нужно приберечь.

Чувство голода долго и упорно боролось со здравым смыслом. Схватка закончилась сомнительным компромиссом.

«Отломлю только маленький кусочек, остальное спрячу в мешок и завяжу», – решил Клавдий. Но вслед за первым куском последовал второй, третий… Когда осталась половина хлеба, он со злостью завязал мешок самым сложным узлом.

Начало темнеть. Идти дальше не хотелось, да и не было сил. Клавдий положил мешок под голову и погрузился в сон.

Проснулся он среди ночи от жуткого холода. Легат встал и начал двигать всеми конечностями, прыгать на месте, пытаясь согреться. Между этими усилиями Марк Клавдий напряженно вглядывался в темень, надеясь хотя бы вдали узреть огонек. Но ничего не указывало на близость человеческого жилища.

Чтобы отогнать грустные мысли, Клавдий про себя решил, что пришло время завтракать. Завязанный со злостью узел не желал поддаваться. Римлянин долго и безрезультатно мучился. После второго сломанного ногтя он в сердцах схватил меч и, следуя примеру Александра Македонского, одним взмахом уничтожил препятствие.

Однако… В ночной тьме Клавдий немного переусердствовал. Он отрубил не только верхнюю часть мешка вместе с узлом, но и край бурдюка. Драгоценная вода хлынула в мешок и на песок. Спасти удалось лишь малую часть содержимого бурдюка.

Заветная лепешка представляла собой отвратительное месиво. Ведь она лежала в мешке, который служил подушкой. Теперь раскрошенный, раздавленный хлеб был залит водой и перемешался с песком.

Клавдий съел всю эту кашу, выбросил ставший ненужным мешок и, держа бурдюк с остатками воды разрубленной стороной вверх, пошел вперед.

Римлянин пожалел, что не спросил у этих пустынных диких иудеев, в какой стороне ближайший город, оазис, селение. И теперь он не знал: в какой стороне была его надежда на спасение. Теперь ему стало безразлично, куда идти.

С трудом Клавдий одолел очередной холм и вдруг… его взору открылась необъятная водная гладь. Однообразный пейзаж изменился столь неожиданно, что легат принял возникшее море за пустынный мираж. Тем не менее он начал спускаться к воображаемой или реальной (Клавдий еще точно не знал) воде.

По мере приближения море не исчезало, не отодвигалось назад, но что-то продолжало тревожить странника. Наконец Клавдий понял: не доставало множества рыбачьих лодок, коих он всегда видел на Галилейском озере; над водной гладью в поисках добычи не кружили птицы.

Несчастный уже не был уверен за надежность своего зрения и ясность ума до тех пор, пока не вошел в море обеими ногами. Вода показалась ему необычайно тяжелой. «Это от усталости», – утешил он себя. Легат набрал в соединенные ладони воды и поднес ко рту. В следующий миг он с отвращением выплюнул воду. Она была жутко соленой.

Среди бескрайнего моря воды жажда стало мучить с новой силой. «Будь что будет, попробую глотнуть этой отравы», – обреченно решился Пилат. Он снова зачерпнул ладонями воду и, на этот раз не смакуя, влил прямо в горло. Но проглоченное со страшным кашлем мгновенно вылилось наружу, не успев толком побывать в организме.

Откашлявшись, Клавдий принялся осматриваться по сторонам. Осмотр не принес ничего утешительного. В море не было шустрых стаек маленьких рыбок, привыкших резвиться на мелководье – недосягаемом для крупных хищников. Не было ракушек с моллюсками, которых в нынешней ситуации недавний гурман съел бы в сыром виде.

Отчаявшийся Клавдий медленно брел в открытое море. С каждым шагом сопротивление воды увеличивалось. С полным безразличием легат упал на спину, надеясь, что его страдания закончатся таким способам. В последний раз он взглянул на небо и предусмотрительно закрыл глаза – ему пришла в голову мысль, что здесь ведь никого не найдется, чтобы сомкнуть его безжизненные веки. В общем, легат как мог приготовился к смерти.

Вскоре он почти с ужасом обнаружил, что утонуть никак не получится. Лежавшее словно на пуховой перине тело приятно колыхалось на небольших волнах. При каждом вдохе вода полностью выталкивала его на поверхность.

То было Мертвое море, в котором не могли существовать живые организмы; в котором из-за огромного количества растворенной соли невозможно было утонуть. Если бы Клавдий был знаком с трудами Страбона и Павсания, то он бы знал, что немного дальше в море впадает река Иордан и что, если б он проследовал вдоль берега, то мог наткнуться на хижины старателей, добывавших в местных водах асфальт. Но воинственный легат географическим знаниям предпочитал меч и интриги. Как оказалось, не всегда искусное владение оружием может спасти жизнь.

Легат развернулся к берегу и, с трудом волоча ноги, выбрался из проклятого озера. Вместо того чтобы следовать вдоль берега, Клавдий решил вернуться к пустынным отшельникам. В их селении он надеялся вновь разжиться водой и чем-нибудь съедобным, а также разузнать насчет ближайших городов. Но этот план оказался неосуществимым – не только из-за отсутствия сил, но и потому, что разгулявшийся ветер, упрямо несший с собой песок, засыпал его следы. Клавдий спустя час трудного пути уже не представлял, в какой стороне находится поселение пустынных людей, и даже не мог определить местоположение злосчастного моря.

Он шел даже не туда, «куда глядят глаза», – голова его была опущена вниз. Веки налились тяжестью, и у легата недоставало сил их открыть. Большей частью он шел, куда вели ноги.

Удача окончательно покинула Марка Клавдия. Он споткнулся; падая, легат инстинктивно сжал разрубленную часть бурдюка. Но… Колено попало на сосуд с остатками драгоценной жидкости, пробка выскочила, и все содержимое вылилось в песок. Римлянин разжал руку и безвольно упал на спину.

Ураган, несший с собой песок, прекратился, легкий ветерок приятно охлаждал лицо и тело. Легат уснул. Ему снился сон, который совсем недавно на добрую половину был явью.

Он только что получает от Тиберия приказ сменить Понтия Пилата на должности прокуратора Иудеи. И вот он сидит в своем претории, окруженный ликторами. Время обеда. Стол завален яствами, и Клавдий не спеша наслаждается каждым из них. Маленькие перепелиные яйца заняли прилично времени, но легат с удовольствием возился с этим деликатесом. Прелестная рабыня подала цыпленка под соусом, секрет которого знал только повар Понтия Пилата. Теперь виртуоз своего дела готовит для него – Марка Клавдия. Все было настолько вкусно, что Клавдий с сожалением подумал: почему так мало можно съесть, почему желудок не может увеличиваться бесконечно. Глоток фалернского вина, охлажденного в ледяном роднике, возбудил угасавший аппетит. Прекрасный угорь с золотистой после прожарки кожицей следующим удостоился внимания Клавдия. Но довольно угря! Остатки доедят рабы. Ведь надо оставить место для десерта – диковинных фруктов в меду.

Ну а затем еще один десерт. Нет! Еды достаточно! То будет необычное наслаждение. Легионеры ведут закованного в кандалы Понтия Пилата.

Марк Клавдий в упор смотрит на своего предшественника, он желает насладиться зрелищем поверженного соперника, он ожидает увидеть сломленного жалкого человека, согнувшегося под тяжестью жизненных испытаний. Вошедший в цепях человек явно разочаровал Клавдия. Мужественное лицо заключенного хранило спокойствие и уверенность; ни страха, ни сожаления не прочел новый прокуратор в этих источающих силу и мудрость глазах.

– Император желает знать, почему ты плохо исполнял свои обязанности? – спросил Клавдий.

– Император или ты? – уточнил Пилат. – Если я стою перед тобой, а не ты предо мной, значит, Тиберию известна некая моя вина. Скорее всего, даже больше, чем знаю о ней я. Будет правильнее спросить о моих проступках у тебя, почтенный Клавдий.

– Ты совершенно не заботился о вверенной тебе земле.

– Это не совсем так. Я стремился, чтобы спокойствие сохранялось в этом благодатном краю, чтобы он приносил как можно больше пользы Риму. Да! Я ошибался, я не понял до конца эту страну и ее народ. О самой большой моей ошибке тебе рассказывать бесполезно, потому что и ты ее не поймешь.

Раздраженный Клавдий сделал знак ликторам. Те принялись сечь розгами спину своего бывшего начальника. Лупцевали до тех пор, пока туника на спине не поменяла белый цвет на багровый. Лицо Пилата стал бледным, но он не издал ни единого слова мольбы, и даже стон не вырвался из его уст. Лишь дыхание стало тяжелым, медленным…

– В чем дело?! Почему остановились? – выразил недовольство Клавдий.

– Он больше не выдержит, – пояснил ликтор. – Мы не можем убить римлянина способом, достойным лишь раба.

Пилат пошатнулся, но ликторы ловко подхватили его под руки, не давая упасть.

– Продолжим разговор, – злобно промолвил Клавдий.

(Легат, казалось, видел самого себя во сне, смотрел на свирепствующего Клавдия-прокуратора как бы со стороны. Он был недоволен тем Клавдием, который издевался над Пилатом в другом мире, но не смог должным образом унизить и сломить бывшего прокуратора. Лежащему в песках оставалось лишь наблюдать за действиями, происходившими во сне.)

– Итак, где ты находился до того времени, как появился в наряде нищего в Кесарии? – задал вопрос Клавдий «из сна».

– Я совершил преступление, по моей вине погиб невиновный. Я не находил себе места. Теперь я понимаю: мне надо было уйти, чтобы найти себя.

– Что за глупости?! Разве ты никого не убивал на войне, разве ты выяснял вину каждого, прежде чем вонзить в него меч?

– То было другое… и я был другим. Мне нужно было удалиться от людей, от прежней жизни, чтобы найти себя, чтобы стать человеком. Теперь я не хочу убивать даже врагов.

– Ты не достоин быть не только прокуратором, но и называться римлянином, – вскипел Клавдий. – Я сделаю все, чтобы ты, презренный, перестал ходить по этой земле. Но прежде ты должен получить свою долю муки и боли за предательство, за оставление вверенного императором поста. Даже не надейся умереть легкой смертью.

Последнее собственное намерение поставило Клавдия в тупик. Как заставить страдать человека, который едва не умер под ликторскими розгами, но никаким образом не выдал своих страданий?

(Клавдию «в песке» стало стыдно за Клавдия «во сне». Утративший надежду на спасение, легат почувствовал, насколько лучше его Понтий Пилат. Он понял, что Клавдий «во сне» выбрал путь ничтожества, которое всегда стремится уничтожить того, кто умнее, благороднее его. Ему страстно захотелось, чтобы сон изменился, чтобы он не завершился логическим концом, а как-то по-другому… Клавдий «в песке» вдруг стал уважать Пилата.)

Желание Клавдия «в песке» исполнилось: продолжение сна явно перестало соответствовать земной логике. Неожиданный сюжетный поворот видения заставил спящее тело легата дергаться в судорогах.

Внезапно кандалы сами собой падают с Пилата. Заключенный к изумлению ликторов получает свободу и обращается к мучителю: «Мой час сегодня не пришел, уйти должен ты!» Он подходит к застывшему Марку Клавдию и заносит сжатую в кулаке руку. Но удара не последовало, подготовленная для удара рука узника безвольно опустилась. Что-то невидимое удержало его, но в глазах горел огонь решимости совершить задуманное действо. А Пилат был не из тех, кто меняет свои планы.

Следующий поступок недавнего пленника еще больше удивил легата: Понтий Пилат снимает белоснежный иудейский хитон. Затем вновь приближается к Марку Клавдию и бьет его по щекам, по губам, по всему лицу. Удары сыплются все чаще и чаще, а ликторы почему-то не собираются защищать нового прокуратора от неистовства прежнего. Сам Клавдий был гораздо сильнее прокуратора, но он не сделал даже малейшей попытки защититься.

Внезапно Клавдия осенило: «Хитон! Одежда защищает его от зла, спасает от смерти! Мне нужен его хитон!» Он хотел пойти и взять лежавшую одежду, однако не смог. Мешало даже не то, что Пилат его избивал (удары наносились легкие, колючие, они не могли остановить легата, либо опрокинуть наземь). Ноги стали словно ватные, а во всем теле ощущалась мертвецкая слабость. Он раскрыл секрет неуязвимости врага, но не был способен даже на попытку овладеть его секретным оружием.

Марк Клавдий открыл глаза и убедился, что это всего лишь сон. Но радости неожиданное открытие не принесло. Удары продолжали сыпаться наяву. Легкий ветерок за время сна вновь вырос в песчаную бурю, которая и била по его лицу мелкими камешками, летевшими с песком.

Римлянин попытался выплюнуть набившийся в рот песок, но ничего не вышло: во рту было сухо, как в пустыне. Он почувствовал какую-то вещь, лежавшую под рукой. То был злополучный бурдюк. Клавдий подтянул его к себе и вставил горлышко в рот. На язык упала одна капля, потом вторая, третья пришла не скоро, а четвертой он не дождался. Рука ослабла, ненужный бурдюк упал на грудь. Ветер, завывая, хлестал лицо песком, но Клавдий уже не слышал ни воя бури, ни шелеста переносимого ею песка, не чувствовал боли от ударов множества мелких камешков.

Ветер натыкался на преграду в виде неподвижного римского легата и оставлял здесь принесенный песок. К утру над Марком Клавдием выросла приличная горка, разрисованная сверху причудливыми пустынными узорами.

Прошло несколько дней с того времени, как Пилат отправил Марку Клавдию приказ явиться в иерусалимский преторий. Наконец прокуратор поинтересовался, почему до сих пор он не видит перед собой легата.

– Его нигде не могут найти, – был ответ. – Марк Клавдий покинул Кесарию вслед за получением предписания явиться в Иерусалим.

– Что ж, он облегчил мне выбор, – совершенно равнодушно заметил прокуратор Иудеи, до сир пор не решивший, как поступить с властолюбивым легатом. – Надеюсь, жизнь справедливо отмерит по делам его.

Понтий Пилат никого не отправил на розыски мятежного легата; почему-то он был уверен, что Клавдий получит наказание и без вмешательства со стороны его – прокуратора Иудеи.

Пилат не знал, что судьба уже вынесла приговор и привела его в исполнение.

Предел доброты

Пилат продолжал управлять Иудеей. Внешне прокуратор был прежним. Все тот же уверенный командный голос, все то же добросовестное исполнение обязанностей римского прокуратора. Хотя наблюдательные люди заметили одно изменение… Другими стали его глаза: мудрыми, добрыми, лишенными прежней подозрительности. Недаром говорят: глаза – зеркало души…

Прокуратор больше не желал облагодетельствовать Иудею грандиозными проектами вроде строительства водопровода. В 29–30 гг. Пилат чеканил собственные монеты[16]. Чтобы унизить иудеев, он использовал на монетах языческие символы – что до него не делал ни один из прокураторов. После смерти Иисуса чеканка монет прекратилась.

Он старался как можно меньше вторгаться в жизнь подчиненного народа. Пилат давал жить своенравным иудеям, как заблагорассудится; он избрал для себя роль пассивного наблюдателя и придерживался избранной тактики остаток правления.

Иудеи оценили позицию прокуратора и, в свою очередь, не доставляли ему особых хлопот. Не беспокоил и Тиберий. Обычное дело, когда в краю царит мир, о нем забывают все. И древние историки пропускают время мира и покоя в своих манускриптах, с жадностью описывая катастрофы, восстания, гибель государств и народов.

Однако не довелось умудренному опытом, сделавшему выводы из своих жестоких ошибок Понтию Пилату мирно встретить старость.

Памятуя о том, как ему помогали незнакомые люди в скитании по пустыни, в путешествии до Эфеса и обратно в Иерусалим, Пилат желал отблагодарить их. Благо, средства позволяли… Особое место в мыслях Пилата занимали отшельники-ессии: это они спасли его от смерти в безводной пустыне; рискуя собственными жизнями, они открыли ему путь на свободу из кесарийской темницы (другое дело, Понтий Пилат не пожелал воспользоваться подарком). Но путь римскому прокуратору в пустынное обиталище ессиев был закрыт собственным обещанием. В растерянности он обратился за советом к жене, от которой Пилат не имел тайн.

Мудрая Прокла посоветовала:

– Ты раздашь свои долги тем далеким людям, если подашь милостыню нищим здесь: в Иерусалиме и в Кесарии.

С тех пор по субботам у римского претория собиралась толпа нищих, а Пилат посылал легионера раздать им мелкие деньги. Иногда благотворительностью прокуратор занимался лично.

Один толстый грек, пьяный в любое время суток повадился ходить каждый день. Он упрямо кричал: «Слава Тиберию! Слава императору!» до тех пор, пока не получал несколько ассов на выпивку. Пилат переместился из Иерусалима в Кесарию, но назойливый грек нашел его и там. Наконец, даже у подобревшего за последнее время Пилата закончилось терпение. Он послал легионера сказать наглецу, что император не любит вина, и приказал отрубать голову всякому, кто появится пьяным у римского лагеря. Больше никто не слышал истошных воплей грека.

Каиафа, который ранее пользовался неосведомленностью прокуратора и вообще считал его человеком недалеким, теперь относился к нему с уважением и страхом. Впрочем, Понтий Пилат за последующие пять лет правления не вынес ни одного смертного приговора.

Случай примирил его с царем Иродом. До рокового судилища, изменившего мировоззрение Пилата, оба правителя были соперниками, делившими власть в Иудее. Но стал другим не только Пилат, но и печально известный иудейский владыка. Однажды Ирод лично принес Иосифу из Арифамеи талант золота.

– Прими, благородный человек, мой дар.

– Благодарю, царь, я не беден. И не имею нужды в желанном для многих металле, – иудей попытался отказаться от подарка.

– И все же возьми его и распорядись по своему усмотрению, – настаивал Ирод. – Всякие добрые дела должны вознаграждаться.

– О чем ты? – удивился Иосиф.

– Ты похоронил Его, как полагается: до наступления субботы, ибо написано в Законе: солнце не должно заходить над умерщвленным. Это должен был совершить я. Ты оказался сильнее меня. Пусть этот металл будет моим участием, хотя и запоздалым… Не отвергай, прошу….

– Приму, царь, если настаиваешь, – сдался благородный иудей. – Я пока не знаю, как распорядиться неожиданным подарком, но, надеюсь, потрачу с пользой.

И вот Иосиф пришел к Понтию Пилату, с которым тесно общался в последнее время и был в дружеских отношениях. Иосиф пересказал разговор с царем Иродом и заключил:

– Мне не нужно царское золото, но, пожалуй, я знаю, как им распорядиться.

– Уверен заранее, что поддержу твои намерения.

– Забери его в императорскую казну в счет налогов тех иудеев, которые не могут их заплатить. Зачти за должников, которые томятся в колодках.

Иосиф хотел, чтобы его дело осталось втайне, но чудесное избавление от налогового бремени беднейших иудеев породило множество слухов. Героем их в конечном итоге все же стал благородный иудей.

Количество почитателей Иисуса начало упрямо расти. Это вызвало тревогу Каиафы, саддукеев и фарисеев, влияние которых, напротив, уменьшалось. Ведь многие поняли, что по их вине погубили Посланника Бога. В Иерусалиме и многих городах Иудеи начались столкновения между противоборствующими. То там, то здесь лилась кровь.

Пилат, как мог, тушил тлевшие страсти. Но однажды доброта его была вынуждена отдыхать. То был день, когда прокуратор получил известие о гибели от рук наемных убийц Иосифа из Арифамеи.

Черных дел мастеров схватили и жестоко пытали. Не вынеся мук, они выдали пославшего. И его безжалостно допросили. Цепочка неожиданно привела к члену синедриона, который являлся к тому же, родственником Каиафы.

Разгневанный Пилат хотел отправить на крест человека, поступившего столь подло. Едва-едва Ирод, жена Прокла и близкие люди убедили не приговаривать к рабской казни знатного иудея. Виновника задушили посланные Пилатом палачи прямо в тюрьме.

Было объявлено, что он сам удавился, но этому никто не поверил. Между Каиафой, его сторонниками и Пилатом возникла неодолимая стена ненависти. И полетело в Рим множество писем с доносами и клеветой на прокуратора.

Прощание с Иудеей

Иерусалимские высшие священники и старейшины добились своего. В один, далеко не прекрасный для Понтия Пилата, день он получил грозное послание Тиберия. Император требовал немедленно покинуть Иудею и прибыть к нему за дальнейшими указаниями.

Какого рода они будут, в послании не сообщалось: но в одном Пилат не сомневался: ничего хорошего от встречи с императором ждать не имело смысла.

Важнейшие распоряжения отданы накануне – все, что касалось управления Иудеей. Последний день Пилат потратил на себя. Пока рабы собирали вещи в дорогу, он посетил несколько иерусалимских мест, которые его всегда влекли.

Голгофа – этот холм, где казнили преступников, – зловеще возвышался над окрестностями. Несмотря на жаркий день, от страшного клочка земли тянуло холодом, в лицо прокуратору дышал северный ветер, несший с собой противную пыль. Но он упрямо шел к тому месту, где, среди прочих, стоял Его крест. Пилат словно надеялся здесь что-то найти – потерянное давно, но не дающее покоя все время. Точно так же в последующие века и тысячелетия к Голгофе будут стремиться люди со всех концов земли.

Он шел по траве, которая, едва успев появиться на поверхности земли, превращалась в сено. Он поднялся на вершину. Внезапно стих ветер. И вдруг открылся удивительный вид. На площадке, обильно политой кровью многих преступников, среди иссохшей травы Пилат увидел цветы. Пестрые, маленькие и большие, на толстых стеблях и почти без них, в обрамлении ярко-зеленых листьев, они словно утверждали, что жизнь есть даже на этой страшной земле.

Понтий Пилат повторил последний земной путь Того, Кого он не спас, хотя имел возможность это сделать. Ноги привели его к гробнице Иосифа из Арифамеи, которую тот готовил для себя, но отдал ушедшему впереди и не подготовившему последнее земное пристанище. Собственно, Он не имел нужды в богатой гробнице. Усыпальница была пуста с тех пор, как Сын Человеческий покинул ее на третий день после смерти. Место мог занять Иосиф из Арифамеи, недавно ставший жертвой завистников и недоброжелателей. Но скромный человек запретил хоронить себя в опустевшей гробнице.

Вход в пещеру также был покрыт цветами; они росли даже там, где, казалось бы, невозможно: на скальной породе, в полной тени, куда не проникал солнечный свет, столь необходимый растениям. Их питала некая невидимая сила.

Невдалеке стояла большая группа женщин, некоторые были с детьми. Люди боялись подойти к входу, чтобы не растоптать цветы. Все стояли молча и почти неподвижно, даже дети всех возрастов – что само по себе необычно.

Понтий Пилат присоединился к толпе, чтобы вместе со всеми помолчать. Никто не обратил внимания на него, не оказал никаких почестей, хотя прокуратора Иудеи знал в лицо почти каждый житель Иерусалима. Впрочем, это нисколько не удивило и не расстроило Пилата: ведь и он, и стоявшие рядом пришли к Нему, мысли всех были заняты великим и далеким, никто не думал здесь о земной власти. И это было правильно, что Пилата не заметили, потому что разговор с Богом происходит наедине – даже если рядом людское море.

Остаток дня Понтий Пилат провел в обществе жены. Он давно заметил, что в последнее время Прокла расцвела, будто плодовое дерево весной. Пилат всегда считал жену красавицей, но теперь ее красота была наполнена неким особым загадочным смыслом. От Проклы исходили лучи, словно от небесного светила, походка стала мягче…

Такой он видел жену только в один период их долгой совместной жизни… Пилат вспомнил причину видимых изменений Проклы и внимательно посмотрел на нее. Невольно взгляд его скользнул по животу Проклы, который она в последнее время часто и нежно поглаживала.

– Не может быть?! – не скрывая чувств, радостно воскликнул Понтий Пилат.

– Да! Мой любимый Понтий! Господь посылает нам вместо забранного Им сына еще одного ребенка. Вначале я не верила своему счастью: ведь мы с тобой не молоды. Но оно пришло.

– Почему же ты ничего не сказала мне раньше? Я вспомнил, что видел тебя такой счастливой и немного капризной, когда мы ждали рождения нашего сына. Я догадывался… но боялся высказать вслух свои надежды.

– И я боялась, – призналась женщина. – Вначале сама не верила, что вновь стану матерью. Боялась, что-то будет не так: и я сначала обрадую тебя, а потом очень огорчу. Затем откладывала признание. И вот… ты догадался сам.

– Глупенькая! Да разве ты не видишь, что я хочу вместе с тобой переживать все радости и печали!

– Прости, Понтий. Я не хотела доставить моему прокуратору лишних волнений. Ведь на его плечах кроме меня еще находится Иудея.

– Сначала ты, любимая, а мир, в том числе Иудея, неплохо обходятся и без моего участия. – Пилат обнял жену и нежно, осторожно прижал к себе. – Прокла, я буду неизвестное время отсутствовать, и потому тебе придется заниматься всем нашим имуществом, распоряжаться деньгами. У тебя есть все права делать это: документы я подписал, и они в шкатулке из сандалового дерева.

– Надеюсь, не придется знакомиться с содержимым шкатулки, и ты скоро вернешься.

– Придется, дорогая, в самые ближайшие дни. Я продаю приморскую виллу, на которой мы бывали всего лишь несколько раз. В общем, она для нас – обременительный груз, на содержание которого приходилось неоправданно много тратить… Завершить сделку я не успел. Покупатель – богатый грек из Антиохии – выплатил задаток. Остальную часть суммы привезет на днях. Тебе нужно лишь забрать ее и отдать документ на право владения виллой – он самый верхний в шкатулке. Деньгами распоряжайся по своему усмотрению.

– Ну, уж деньги подождут тебя.

– Могут и не дождаться… – задумчиво промолвил прокуратор.

– О чем ты, Понтий? – встревожилась женщина.

– Ты остаешься одна в чужой стране. На легионеров надеяться не стоит, как показал случай с Марком Клавдием. Потому будет лучше, если половину денег или даже большую их часть оставишь в доме Саломии. Ведь ей ты доверяешь?

– Как тебе и самой себе. А высокое положение ее мужа послужит дополнительной защитой.

– Тогда… вот еще… – принял решение Пилат. – На днях я получил письмо от товарища, с которым вместе воевали в Сирии. Он сообщил, что меня переводят в Рим, а иудейское прокураторство будет передано другому.

– Насколько могут быть верны сведения товарища?

– Он служит в преторианской гвардии, а потому, как я понял, информация вышла из уст самого Тиберия. Желательно в связи с близким переселением распродать лишнее имущество. Выбери себе все необходимое, а остальное пусть домоправитель распродаст за цену, какую сумеет получить. В общем, подготовься к переезду и жди вестей из Рима от меня. (Пилат едва не произнес: «… вестей из Рима обо мне», но вовремя спохватился.)

– Сделаю все, как ты велел, и буду с нетерпением ждать тебя. Приезжай поскорее. Ведь я жду тебя уже не одна.

– А теперь хочу сделать тебе подарок, – Пилат взял лежавшую рядом одежду и передал Прокле.

– Ведь это Его хитон! – воскликнула женщина.

– Да. Надевай его в трудные дни, когда тебе будет грозить опасность.

– Я не могу принять чужой подарок. Он дал его тебе.

– Не спорь, женщина! Ты носишь мою плоть под сердцем, в тебе осталась частица меня. Ты должна теперь беречь и защищать нашего будущего ребенка, пока я буду далеко.

В ночь перед отъездом в Рим сон упорно не шел к прокуратору, хотя он понимал, что накануне утомительного пути необходимо хорошо отдохнуть, понимал, что должен обрести покой. Но болело тело, боль выкручивала конечности, голова, казалось, не вмещала все мысли и была готова разлететься на части. Ожидаемое радостное событие и вызов в Рим, не предвещавший ничего хорошего, – раздваивали мысли, чувства Пилата. Его словно окатывали сначала горячей водой, затем холодной – и так много раз.

Вдруг к нему пришел полный покой, веки сомкнулись, и римлянин уснул как ребенок на неудобной, смятой за время мучений постели. Он не чувствовал грубых складок материи под собой, не чувствовал холода, хотя одеяло давно укрывало мозаичный пол, а не его тело, – лицо прокуратора во сне выражало блаженство.

К нему опять явился Казненный. Прокуратор не испытал ни малейшего страха, лишь чувство огромного облегчения.

– Я ждал Тебя, – произнес римлянин во сне и наяву. – Искал Тебя среди последних мест, где ступала Твоя нога.

– Я знаю. Но ты ищешь, где Меня нет.

– Завтра уезжаю в Рим, в неизвестность. Ты можешь сказать, к чему мне быть готовым. Ведь Ты знаешь все, и способен изменить и события, и весь мир.

– Нет. Каждый сам выбирает свою дорогу, свои поступки, без принуждения. Я не предсказываю будущее, не изменяю событий. Каждому помогаю, указываю его путь, но не каждый следует верной дорогой, не всякий принимает Мою помощь.

– Быть может, дорога в Рим станет для меня последней, по которой я пройду, – промолвил Пилат. – Что ж, я готов и к этому.

– Ты снова заблуждаешься, Понтий, путь человека не заканчивается смертью. Она – лишь врата в иное бытие. И ты еще не знаешь, готов ли к нему.

– Каким же образом нужно готовиться к той, другой, жизни, о которой говорят Твои ученики? Сколько времени?

– Кому-то мало всей жизни, кто-то, едва начав жить, обретает вечное царство Моего Отца…

– Прости, дорогая Прокла, что не любил тебя так, как ты заслуживаешь. Я благодарен за то, что ты была рядом со мной все эти годы. Жаль, что мало отцовской любви смог дать нашему ушедшему сыну…

– Не беспокойся, любимый Понтий. О нем заботится Господь. И у тебя еще будет возможность проявить отеческую заботу, новая жизнь уже дает о себе знать. Сегодня ночью я чувствовала, как наш ребенок стучал своей маленькой ручкой внутри меня, – поделилась радостью Прокла и попросила: – Возвращайся скорее. Ты будешь лучшим в мире отцом – я это знаю.

– Хорошо, любимая, я вернусь при первой же возможности, – неуверенно пообещал Пилат и улыбнулся жене.

Улыбка получилась грустной.

На корабле, отплывшем из Кесарии, Пилат решил переодеть тунику. Он взял сменную одежду из аккуратно уложенной стопки, а под ней белоснежная материя как будто полоснула по глазам. То был Его хитон. Пилат не сомневался, что держит в руках именно его, но все же развернул. На палубу упала записка: «Тебе он нужнее, меня защитит Тот, что царствует над миром. Люблю тебя и жду!»

Единственный раз в жизни Прокла ослушалась мужа.

На острове страха

Тиберий поселился на Капри в том же 26 г., когда Понтий Пилат получил должность прокуратора Иудеи. Некоторые утверждали, что он укрылся на острове, так как стеснялся своей внешности; полысевшей головы, лица, покрывшегося прыщами. Отнюдь… Его изгнал из Рима собственный страх.

Он искал более спокойного и безопасного места – сначала в Италии. Но кошмары преследовали Тиберия не только во сне, но и наяву. Однажды император обедал на вилле под названием «Грот» близ Таррацины. Внезапно потолок начал раскалываться, на головы пирующих посыпался град камней. Много сотрапезников и слуг погибло. Тиберия закрыл своим телом Элий Сеян. В благодарность Тиберий передал этому человеку все свои дела, фактически управление империей. В дальнейшем огромное государство совершенно не волновало принцепса; ему было безразлично, что Испания и Сирия несколько лет оставались без наместников, что Армению захватили парфяне, а Мезию – дакийцы, что Галлию опустошают германцы. С тех пор император ничего не строил, от этого периода правления в истории остался лишь его кровавый след.

Тиберий нашел для себя безопасное место, как ему казалось. Остров Капри был доступен для высадки лишь в одном месте, с остальных сторон его окружали высокие отвесные скалы, препятствием являлась и глубина моря на подступах к ним. Он с удовольствием наблюдал, как волны со страшной силой разбиваются о скалы, превращаясь в белую пену.

Через несколько дней по приезде на Капри Тиберий испытал страшное разочарование. На острове неожиданно перед одиноко стоящим принцепсом появился рыбак и подарил ему огромную краснобородку. Рыба эта редко достигала большой величины, и потому римские гурманы платили за подобные экземпляры баснословные деньги. Краснобородку подавали на стол в морской воде, в живом виде. Погибая, они переливались пурпурным цветом, радуя глаз необычным зрелищем.

Рыбак, желая сделать приятное императору, подарил самое ценное, что у него было. Тиберий, в свою очередь, пришел в ужас, что к нему запросто приблизился человек, прошедший через непроходимые скалы. Он подозвал стражу и приказал хлестать дарителя по лицу краснобородкой. Рыбак принялся охать, стонать и что-то бормотать.

– Что он сказал? – спросил Тиберий лупцевавшего стражника.

– Глупец благодарит судьбу, что не поднес еще и омара, который гораздо большей величины, но остался в лодке.

– Пойдите с рыбаком, найдите омара и исполосуйте им лицо этому наглецу. Заодно проследите его путь, – распорядился Тиберий. – И если еще один человек появится предо мной подобным образом, вы будете завидовать глупому рыбаку.

Находясь на острове, Тиберий продолжил уничтожать своих родственников. Оставались в живых супруга и дети умершего при странных обстоятельствах Германика – племянника Тиберия. Принцепс не стал убивать женщину сразу – у него вошло в привычку мучить жертву перед смертью.

Вдову любимца римлян он сослал на остров Пандатерию. Когда же гордая Агриппина начала возмущаться своим незаслуженным наказанием, центурион ударом выбил ей глаз.

В 30 г. по приказу Тиберия убили старшего сына Агриппины и Германика – Нерона. В 33 г. Агриппина узнает об умерщвлении второго сына – Друза; его уморили голодом: последние девять дней несчастный поддерживал себя тем, что поедал набивку своего тюфяка.

Обезумевшая от горя женщина хотела расстаться с жизнью, так же, как и ее сын – Друз, но Тиберий приказал насильно раскрывать ей рот и вкладывать пищу. Все же она оказалась сильнее мучителей и умерла так, как хотела.

Родственные чувства начисто отсутствовали в этом человеке. Даже смерть собственного сына не вызвала у Тиберия привычной для людей скорби. По словам Светония, он «чуть ли не сразу после похорон вернулся к обычным делам, запретив продолжительный траур». Посланники Илиона (города, основанного на месте легендарной Трои) принесли свои соболезнования в числе последних. Тиберий лишь пошутил в ответ: «он в свой черед им сочувствует: ведь они лишились лучшего своего согражданина Гектора».

Принцепс тяготился и обществом матери, ему казалось, что Ливия претендует на равную с ним власть. Отчасти это соответствовало действительности, властолюбивая женщина не могла оставаться не у дел. Мечта ее, стоившая жизни многих невольно оказавшихся на пути, исполнилась, но счастья не принесла.

Упреки матери стали одной из причин удаления Тиберия на Капри. С этого времени у сына с матерью фактически разорвалась всякая связь. «За все три года от его отъезда до ее кончины он виделся с нею один только раз, всего один день и лишь несколько часов, – сообщает подробности Светоний. – Он и потом не посетил ее, когда она заболела, и заставил напрасно ждать себя, когда она умерла, так что тело ее было погребено лишь много дней спустя, уже разлагающееся и гниющее».

Почести Ливии воздали только после смерти обожаемого ею сына Тиберия следующие императоры – Калигула и Клавдий.

Тиберий мало заботился о римских богах и почитании их, но слепо верил астрологам и предначертанной каждому судьбе. Среди вакханалий убийств никто из окружения императора не мог быть уверен в завтрашнем дне. Потому, не слишком полагаясь на судьбу, придворный астролог Фрасилл весьма хитроумным способом обезопасил собственную жизнь. Он убедил Тиберия, что принцепс умрет через десять лет после смерти его, Фрасилла – так уж сложились созвездия. С тех пор изобретательного астролога оберегали точно так же, как императора.

Тиберий заставил дрожать весь Рим от страха, чтобы самому не было одиноко жить в постоянной боязни. Ни одного дня не проходило без казни, будь то обычный день или праздник, заповедный день или новый год. Вместе с обвиненными осуждались их дети и дети их детей. Казнили в Риме: железными крюками тащили тела и сбрасывали в Тибр. В один день таким образом лишили жизней сразу двадцать человек – среди них женщины и дети.

Казнили и на Капри. И столетия спустя на острове показывали место бойни: откуда осужденных после долгих изощренных пыток сбрасывали в море на глазах у Тиберия. Внизу матросы добивали баграми и веслами падавших, разбивая их на части – чтобы у императора не возникало сомнений в том, что приговор исполнен в точности. Мысль далеко не глупого Тиберия в последние годы работала лишь в одном направлении: он придумывал новые способы пыток и казней.

Ужас витал над Римом. Ни один донос не оставался без рассмотрения. А их было предостаточно, потому что донесший получал награду, платили обвинителям, а часто и свидетелям. Одно неосторожное слово кому-то могло стоить жизни, а кто-то мог одновременно улучшить свое состояние.

Тиберию было недостаточно простой смерти – она казалась принцепсу слишком легким наказанием. Над приговоренными долго издевались в тюрьмах; кто желал смерти, того силой заставляли жить. Однажды, обходя застенки, Тиберий услышал просьбу ускорить казнь.

– Подожди, я тебя еще не простил, – ответил Тиберий умолявшему о последней милости.

Особенно свирепствовал Тиберий после раскрытия заговора претора преторианцев Сеяна в 31 г. Командир личной гвардии императора, которому принцепс безгранично доверял, как выяснилось, имел собственные планы на высшую власть. Именно Сеян стал виновником смерти единственного родного сына Тиберия и приложил руку, чтобы избавиться от сыновей Германика.

После гибели Сеяна императорскую гвардию возглавил Макрон – друг Тиберия. Как окажется позже, император и на склоне лет не научился разбираться в людях, а дружба не может иметь место среди стаи волков, которых мучает один голод – голод власти.

Среди множества жертв – виновных и невинных – особенно жаль детей Сеяна. После расправы над всеми, кто каким-либо образом соприкасался с Элием Сеяном, в темницу доставили его детей. По свидетельству Тацита «мальчик догадывался, какая судьба его ожидает, а девочка была еще до того несмышленой, что спрашивала, за какой проступок и куда ее тащат, говорила, что она больше не будет так делать, пусть лучше ее постегают розгами».

Убивать девственницу удавкой запрещал древний римский закон – его не нарушили. Палач сначала надругался над юной дочерью Сеяна, а затем задушил.

Вилла Ио

Красивейший остров показался Пилату суровым и мрачным, не радовала глаз буйная растительность и утопающая в цветах ближайшая роскошная вилла.

На пристани стражник гигантского роста, не тратя время на приветствия, задал привычные вопросы:

– Кто ты? Зачем вступил на остров?

– Понтий Пилат – прокуратор Иудеи. Прибыл согласно повелению Тиберия, – исчерпывающе кратко ответил мужчина.

– Сдай свое оружие, – распорядился стражник. – Тебя проводят на виллу Ио.

Указанная вилла не выделялась ни красотой, ни размерами. Она занимала небольшую площадку на вершине скалы – ровно столько, сколько отмерила природа. Поражало строение своей неприступностью. К убежищу императора вела единственная тропинка, частью состоящая из ступенек, вырубленных в скальной породе.

В этом неприступном гнезде Тиберий обосновался с момента раскрытия заговора Сеяна. После казни всесильного командира преторианцев принцепс еще девять месяцев не покидал стены виллы. Отсюда он отдавал приказы, подписанные его мнительностью и страхом. Оторванный от всего мира, он жалел лишь об одном: что не увидит, как умирают по его велению враги в Риме и других городах империи.

По прошествии указанного срока Тиберий иногда осмеливался спускаться в долину и менять место пребывания. Однако новая накатывающаяся волна страха неизменно гнала принцепса на виллу Ио.

Прокуратора проводили в маленькую комнату, большую часть которой занимало спальное ложе. Причем ложе отнюдь не огромных размеров, обычный тюфяк, набитый соломой – на таком, как правило, спят провинциальные селяне. Простота и полное отсутствие комфорта укрепили Пилата в мысли, что ничего хорошего ему ждать не придется.

Утром в комнату Пилата вошел слуга и сообщил:

– К полудню император желает видеть тебя в трапезной.

– Благодарю за приглашение, – ответил римлянин.

Слуга, старый человек, немного размыслив, решил предупредить понравившегося ему гостя:

– Я бы на твоем месте не слишком радовался удостоенной чести. Слишком зол был император, когда упоминал твое имя. – И посоветовал: – Следовало бы тебе написать завещание, прежде чем переступить порог трапезной Тиберия.

– В этом нет необходимости. Я давно отдал последние распоряжения, – признался Пилат.

Тиберий действительно находился не в лучшем расположении духа – заметил Пилат, едва встал на пороге трапезной. Император сильно изменился со дня последней их встречи. Глубокие морщины избороздили лицо, редкие седые волосы еще больше безобразили его. Старость вместе с гневом и болью придавали Тиберию внешность злого духа, вышедшего зачем-то из царства мертвых на землю и бродившему по ней. К его обнаженному до пояса дряблому телу прильнул молодой красивый раб; император надеялся, что таким образом молодое естество усыпит боль, примет в себя его недуг.

– Приветствую тебя, император, – произнес Пилат.

Тиберий повернул перекошенное злобой лицо в сторону вошедшего, взгляд его упал на белоснежный хитон прокуратора Иудеи, выглянувший из-под тоги… И вдруг император преобразился, даже морщины на лице стали менее глубокими. Некоторое время он молчал, не сводя немигающего взгляда с вошедшего. Затем произнес спокойно, словно старому другу:

– Проходи, Понтий, садись. Отведай со мной трапезы.

Раб вздрогнул всем телом – слишком непривычно было слышать обычную человеческую речь из уст господина, а приглашение к обеду и вовсе его поразило. Слуга в следующий момент предположил, что Тиберий развлечется тем, что попотчует гостя отравленным яством.

– Пошел прочь, мне уже легче, – император поспешил избавился от раба, поставленного в совершенный тупик.

Раб испарился в мгновение.

– В бытность свою прокуратором Иудеи ты казнил человека по имени Иисус, – произнес Тиберий.

– Да, Он умер по моей вине. Теперь сожалею и жестоко раскаиваюсь в этом.

– Говорят, он посланник неведомого бога. Я слышал, что Иисус мог даже возвращать к жизни мертвых, – продолжал интересоваться император, искоса поглядывая на край иудейского хитона.

– Да. Такой случай знает Иудея.

– Каково твое мнение: это правда, ложь или человеческая глупость?

– Скорее всего, так и было на самом деле. Я не видел этого человека умершим, – признался Пилат, – но навещал его живым – уже после смерти Иисуса.

– И что он сам рассказывал о произошедшем? Каким образом все случилось? Что он видел после смерти? Был ли в царстве мертвых?

– Счастливец ничего не помнит: как будто он всегда жил и не умирал.

– Значит, ничего не было, – предположил Тиберий, не слишком веривший и в собственных римских богов. – Все чудеса – глупые басни.

– Из него точно уходила жизнь, – уверенно произнес Пилат.

– А тебе не кажется, что ты попался на удочку мошенника или фокусника, каких множество бродит по нашей империи и выдает себя за пророков и чудотворцев? А цель у них одна: поесть за чужой счет, да разжиться монетой. Не сговорились ли между собой покойник и оживитель?

– Я опрашивал множество людей, которые видели этого человека мертвым и уже источавшим неприятный запах.

– Сговор… – продолжал сомневаться Тиберий.

– Нет. Я немало прожил на этом свете, и немного научился отличать правду от обмана. Случалось встречать искусные лживые уста, которые вводили меня в заблуждение. Я не обладаю твоей проницательностью, император, однако когда десятки людей с неподдельным воодушевлением, каждый по-своему, рассказывают о чуде – в него невозможно не поверить.

– А были еще чудеса?

– Великое множество! – вдохновенно воскликнул Пилат, позабыв о том, что беседует с принцепсом. – Слепые прозревали, лежачие начинали ходить, иссохшие руки обретали силу, злые люди становились добрыми…

– Все хочу тебя спросить, – перебил Тиберий. – Почему ты вместо римской туники надел иудейский хитон?

– Это Его одежда… – признался Пилат и рассказал историю о том, как у него оказался хитон.

– Очень интересно, я стал гораздо лучше себя чувствовать, когда ты переступил порог трапезной – задумчиво промолвил Тиберий. – Что ж, иди, отдыхай. Но я прошу тебя еще некоторое время не покидать виллу. Хотелось бы подробнее послушать рассказы об Иисусе.

Наедине с чудовищем

На следующий день явился все тот же старый слуга и объявил:

– Император милостиво разрешил тебе посетить терму.

Пилат вспомнил, что он толком не мылся с дороги. Он любил баню, и даже купальню в иерусалимском дворце приказал перестроить по своему собственному проекту. Но теперь прокуратор чувствовал, что любезность Тиберия ему может дорого обойтись. Еще не понимая, в чем подвох, Пилат попробовал отказаться. Он даже соврал слуге, хотя очень не любил этого делать:

– Передай императору мою огромную благодарность. Я не хочу причинять беспокойства, так как не далее как вчера пользовался настоящей римской баней…

– Все уже готово для дорогого гостя, – не терпящим возражений голосом произнес слуга и добавил: – Своим отказом ты разозлишь Тиберия. И плохо придется всем – не только тебе.

– Хорошо, – произнес Пилат, – сейчас соберусь. Ты меня проводишь?

– Конечно. Я подожду тебя за дверью.

«Хитон!» – словно молния, мелькнула мысль. «Что же делать?» – в растерянности продолжал думать Пилат. Вариантов не было никаких. Снять его придется в любом случае. Чтобы как можно дольше не расставаться с любимой одеждой, прокуратор отправился в терму в хитоне.

У самой двери бани слуга спросил:

– Желает ли дорогой гость воспользоваться помощью рабов или рабынь во время купания?

– Нет. Я прекрасно обойдусь без помощи, – отказался Пилат.

В аподитерии Пилат разделся донага, бережно положив заветный хитон под ворох одежды. Прекрасно понимая, что спешка ничего уже не изменит, прокуратор неторопливо прошел все традиционные помещения римской термы: сначала теплую баню, потом горячую. В лаконике он задержался надолго. Пилат любил париться, а парилка императорской термы была великолепной. Острое обоняние всадника уловило приятные запахи кедрового леса и кипарисовой рощи. Ароматы подавались вместе с паром, сменяя друг друга. «Императору в его возрасте, пожалуй, это ни к чему – едва ли он посещает парилку», – подумал Пилат.

Жар становился все сильнее и сильнее. При вдыхании, казалось, огонь обжигал легкие. Внезапно Пилату вспомнились события 2-й Пунической войны: о них рассказывал учитель в детстве. Риму тогда приходилось туго. Жители Капуи перешли на сторону Ганнибала; всех римлян, оказавшихся в городе, они заперли в бане и топили ее до тех пор, пока пленные не задохнулись от жара.

«Не уготовил ли мне изобретательный старик подобную участь», – предположил Пилат и тут же проверил свою мысль. Но массивная дверь лаконики открылась без каких-либо усилий. Вместе с тучей пара он покинул самое жаркое помещение термы и с головой окунулся в бассейн с холодной водой.

Пилат вышел в аподитерий и первым делом бросил взгляд на стопку своей одежды. Она лежала точно так же, с такими же складками, как была оставлена им самим. Это успокоило Пилата, однако ненадолго. В следующий миг прокуратору показалось, что стопка одежды стала меньше. С замиранием сердца, мокрыми руками он схватил тогу и поднял вверх…

Хитона нигде не было. Пилат давно осознал, что несет с собой пропажа драгоценной одежды. Он был не одинок в этом хитоне, когда стоял перед Тиберием – лицом к лицу, в нем он мог рассчитывать на помощь невидимого Покровителя. Теперь, лишившись защитной одежды, нечего было надеяться на неожиданное проявление человеческих чувств со стороны Тиберия. Как ни странно, страха не было, осталось лишь сожаление об утрате самой дорогой его сердцу вещи.

Он молча оделся и покинул терму.

– Все ли было хорошо в терме? – участливо спросил слуга.

– Благодарю, все великолепно, – ответив Пилат как можно бодрее. Он даже не заикнулся о пропаже, понимая, что нет смысла обвинять в воровстве императора.

В тот день Понтия Пилата никто не беспокоил. Лишь слуга три раза принес пищу – и это был единственный человек, которого видел бывший прокуратор. (Пилат уже не сомневался в том, что лишился своей должности.) Он не пытался покинуть свою комнату: хотя это ему и не было запрещено, но у дверей неусыпно стояли два стражника. С наступлением темноты Пилат лег спать.

Он явился, едва сомкнулись веки.

– Я потерял Твою одежду, Господин, – признался Пилат.

– Тебе она не нужна. Сила в тебе, а не в ней. Ты ее обрел, и теперь ничто не страшно. Кто победил себя, тому принадлежит Мое царство.

– Больше Ты мне не поможешь… – то ли спросил, то ли подвел итог римлянин.

– Нет необходимости. Я прихожу к тем, кто верит в Меня и не может сам найти выход. Ты сильный, ты знаешь свой путь и не нуждаешься в помощи.

Пилата разбудили среди ночи, когда был полный мрак. Стражники с факелами проводили его к Тиберию. При свете жаровен изуродованный старостью и болезнью лик императора был поистине ужасен.

Тиберию стало намного хуже. Император находился в плену одного из тех приступов болезни, которых так боялись подданные. Больной старик испытывал едва переносимые муки, он чувствовал свой близкий конец и ужасно хотел жить. Он страстно желал чуда, хотел снова быть молодым, сильным. Хуже всего, император был уверен, что именно Понтий Пилат лишил его этой возможности.

– Ты все мне врал про хитон, – с ненавистью промолвил император.

– Меня он спасал не единожды.

– Почему же для меня эта одежда не только бесполезна, но вредна. Едва я надел хитон, тело начало гореть, словно огнем, – признался император.

– Подозреваю, хитон помогает только тем, кто верит в Него…

– Я и верил, что эта тряпка может спасти, как спасла от моего гнева тебя.

– Верить нужно не в одежду, а в ее Хозяина. И тогда Он придет на помощь. Придет к тому, кто готов ее принять…

– Изменник! Я понял: ты смеешься надо мной. Уж не желаешь ли ты сказать, что гораздо лучше меня. Ты отправил Иисуса на мучительную казнь, а Он тебе за это помогает из царства мертвых. Чушь!

– Доброта его бесконечна…

– Ты смеешь обманывать меня, смеешь издеваться над моей старостью. Тебе не придется до нее дожить.

– В моих словах нет ни капли лжи, – уверенным голосом произнес Пилат, глядя прямо в глаза императору. – Возможно, я не все понял, что хотел Он объяснить людям, и, видимо, уже не успею.

На этот раз уже Тиберий не выдержал взгляда Понтия Пилата, но добрее от этого не стал. Он твердо решил наказать бывшего прокуратора Иудеи.

– Зачем ты послал на крест Иисуса? – простонал сквозь сжатые губы Тиберий.

– Я все рассказал тебе, и больше добавить нечего.

– Все могло быть по-другому. Все из-за тебя…

– Нет, император. Подозреваю, все случилось, как быть должно.

– Ты же сам признал, что Он оживил покойного, излечил неизлечимого…

– Да. Но чудо не может быть бесконечным, не может повторяться тысячи раз, иначе перестанет быть им. Он показал силу Своего отца, Он указал путь к спасению и Своей смертью открыл дорогу к вечной жизни для всех, кто готов ее пройти. Спастись и получить вечную жизнь могут только сами люди.

– Каким образом?

– Поверить в Его Отца, поверить, что возможно быть с Ним вечно.

– И все? Так просто?

– Не делать зла в этой жизни.

– Такое разве возможно?

– Нет, человек слишком слаб. Но за все совершенное зло необходимо искренне раскаяться.

– Я встречал много добрейших людей, они искренне страдали, даже когда случайно причиняли кому-либо неприятность. Но никто не стал бессмертным.

– Они не умерли. Все эти люди счастливы в другой жизни, которую получили после смерти. На этой земле остались их добрые дела.

– Ты лжешь несчастный, чтобы спастись от наказания, – зарычал Тиберий. – Чтобы жить, нужно умереть?! Я не видел ни одного мертвого тела, пригодного для будущей жизни. Только смрад и зловоние.

– Тело – лишь оболочка, тога для души. Тело умирает, как гниет и рвется износившаяся одежда. Но душа – суть человека, то, чего нет ни у одного живого создания – она бессмертна. И только от человека зависит: будет ли она блаженствовать или мучиться в ином мире.

– Ты желаешь стяжать лавры Эзопа? Не успеешь, слишком мало у тебя времени, – зловеще зашипел император.

– Согласен. В это трудно поверить, а я не обладаю даром убеждения.

– Ты отправил на крест невиновного человека, который был великим врачевателем. Другому, предсказавшему появление могучего врачевателя, отрубают голову на потеху развратнице. Для чего существовал прокуратор Иудеи? Чтобы служить посмешищем для варваров?! – брызгал слюной Тиберий – Ты достоин самого сурового наказания – смерти.

– Я ее заслужил, – смиренно промолвил Пилат.

– Так ты просишь смерти для себя? – удивился старик, превозмогая боль.

– Не прошу. Ее не нужно торопить, земной конец неотвратим, и он придет, когда будет угодно Ему.

– Твоя смерть угодна мне. Не Он, а я буду решать, сколько тебе осталось.

– Мне остается только ждать твоего решения.

– И ты не будешь просить о милости?

– Ты даже не представляешь, насколько велика моя вина. Ее не искупить никакими добрыми делами, даже если б я прожил тысячу лет. Потому покорно приму любое твое решение.

– Что ж… Буду добр к тебе, ты ведь говорил, что лишь люди, совершающие добрые дела, обретут вторую жизнь. Бывший прокуратор Иудеи не будет долго и мучительно умирать на кресте, не будет страдать, как приговоренный им несчастный Иисус из Назарета. Твою глупую голову отделит от туловища топор ликтора, и постарайся в следующей жизни собрать воедино части своего тела. Иначе без головы ты и там будешь совершать глупости. Впрочем, головы у тебя никогда не было, так что ты ничего не потеряешь. Доволен ли ты моим решением?

– Я принимаю его.

Ответ прокуратора удивил Тиберия. Он долго пытался вызвать страх приговоренного; страх, который точил его мозг всю жизнь, который мешал императору наслаждаться этой жизнью даже в пору наивысшего могущества и в конце концов превратил в чудовище.

– Ты не боишься смерти, – с уважением и даже завистью признал Тиберий. – Пусть она будет легкой. Человек, лишенный страха, ее заслуживает, и мне лишь остается нарушить собственные принципы.

– Позволь последний вопрос, император, – попросил Пилат.

Тиберий медленно склонил голову в знак согласия.

– Где Его хитон? – спросил бывший прокуратор о том, что больше всего волновало.

– Я приказал сжечь его, как бесполезную вещь. Если эта иудейская одежда не помогла мне, то и остальному миру без надобности.

Утром Понтия Пилата вывели на место, где Тиберий избавлялся от своих врагов. Все вокруг было полито кровью: земля, трава, стволы деревьев и листья. У колодки, бурой от крови, местами не успевшей засохнуть, стоял ликтор с топором.

– Ложи голову… Хотя нет… подожди, – передумал палач. – Ты мне нравишься, римлянин. Немногие сделали последний шаг в жизни столь мужественно, а народу через мои руки прошло не меньше, чем цветов на склоне этой горы. Пожалуй, окажу тебе одну услугу. Ты не должен уйти как скотина на бойне, умирая в луже чужой крови.

Ликтор оторвал приличный кусок материи от тоги Пилата, застелил им политое кровью изрубленное бревно и произнес:

– Теперь ложись и прощай!

– Прощаю… – едва успел промолвить Понтий Пилат.

Голову очередной жертвы палач поднял вверх – для того, чтобы Тиберий, из окна наблюдавший за действом, убедился, что очередной неугодный мертв. Останки Пилата сбросили в море.

Бывший прокуратор Иудеи не почувствовал боли; только пропал свет, словно мгновенно наступила ночь. Пилату казалось, что тело его само по себе летит по длинному темному коридору. А впереди появлялся свет, и с каждым мгновением он становился ярче и ярче.

Плод погибшего дерева

Острая боль пронзила мозг женщины. Боль непривычная, прежде настигавшая Проклу лишь единожды – когда умер сын. Она упорно гнала прочь худшие мысли, но муж ее – Понтий Пилат, упрямо не хотел покидать встревоженное сознание женщины. «Где он? Что с ним?» – вопросы, на которые не имелось ответа, неожиданно возникли и упрямо стояли перед ней.

Плохие предчувствия вскоре подтвердились отношением к ней со стороны окружающих. Оно было различным, но Прокла чувствовала, что люди смотрели на нее, общались с ней совсем не так, как во времена, когда рядом был муж – прокуратор Иудеи. Одни бросали сочувствующие взгляды и отводили в сторону глаза; другие непривычно дерзко и презрительно смотрели на нее, а когда Прокла проходила мимо, останавливались и долго сверлили ее глазами, плюя себе под ноги. Последние глядели так, как ничтожные люди смотрят на человека, лишь недавно находившегося на вершине власти и упавшего вниз. Их наглый презрительный взгляд был маленькой местью маленьких завистливых людей.

Уж коль она не могла не думать о муже, то принялась вспоминать различные эпизоды их жизни. Прокла позабыла невнимание со стороны всегда занятого прокуратора, нечаянную грубость. Вспоминалось только хорошее, его нежность и забота в последние годы… Приятные воспоминания таили в себе коварную ловушку: от них боль утраты становилась еще сильнее (Прокла все чаще склонялась к худшему варианту, и с каждым днем надежда увидеть мужа на этом свете таяла). Казалось, замкнутому кругу не было конца. И вдруг…

Неожиданное обстоятельство заставило позабыть о муже. Новой жизни стало тесно в неспокойном теле матери, и она настойчиво стала заявлять о себе.

Добрая подруга, Саломия, находилась рядом с ней в последние дни. Иудейка немедленно доставила повивальную бабку, которая и помогла немолодой Прокле благополучно разрешиться от бремени. Первый крик девочки возвестил о том, что у Проклы появился самый важный предмет забот, оттеснивший на задний план даже волнения за судьбу мужа.

Саломия бывала у подруги чаще, чем у себя дома; она занялась всеми делами Проклы, разве что не кормила малышку грудью.

– Как бы обрадовался Понтий Пилат, если б видел сейчас нашу девочку. Он в последнее время переживал, что не успел дать сыну отцовской любви, – однажды произнесла римлянка. – Теперь у него есть дочь, чтобы исправиться.

Саломия промолчала и опустила глаза. Прокла заметила необычное поведение подруги и помрачнела.

– Все чаще мне кажется, что мужа нет в живых. С того самого дня, как беспричинная боль сдавила мою голову, мое сердце, и так же внезапно покинула тело, – поделилась переживаниями с подругой женщина. – Лучше бы узнать, что произошло с ним на самом деле, чем оставаться в неизвестности. Ни одного письма, ни одной весточки с тех пор, как уехал…

– Ты действительно хочешь знать, что произошло с мужем, даже если известия будут самыми печальными? – несмело задала вопрос Саломия.

– Да, – уверенно ответила Прокла.

– Не станет ли известие о гибели Понтия Пилата ударом, от которого тебе нелегко будет оправиться? Ведь на руках у тебя маленькая дочь…

– Ради нее я выдержу все испытания. Она смысл моей жизни. А терять я привыкла, хотя к этому привыкнуть трудно, – грустно улыбнулась Прокла. – Однажды я уже не надеялась увидеть мужа в этой жизни – когда он ушел в пустыню. Потом Господь забрал единственного сына. Но теперь Он подарил самого чудесного на свете ребенка.

– Я имела беседу с всадником, который держит несколько кораблей. Он закупает у нас самые красивые фрукты и возит их на Капри, к императорскому столу… – Саломия замолчала.

– Продолжай, – попросила римлянка, понимая, что подруга должна произнести что-то важное и ужасное.

– Этот всадник сказал, что Понтий Пилат был обвинен в измене и казнен по приказу Тиберия.

– Мой муж обвинен в измене?.. Да скорее солнце изменит земле и перестанет обогревать ее своими лучами, чем Пилат замыслит недостойное дело против Рима!

– Я тоже не поверила.

– Хотя иерусалимские священники давно плели козни вокруг моего мужа. Особенно после того, как он взял деньги храма на строительство водопровода. Этот народ умеет убедить… Ведь они отравили на крест Сына Человеческого, Который за свою земную жизнь не совершил ни единого плохого поступка.

– Этот всадник не видел, как погиб твой муж. Может, его обманули, – Саломия пыталась, как могла, смягчить удар и утешить подругу.

– Человек всегда желает верить в невозможное, – произнесла куда-то вдаль Прокла, инстинктивно отстраняясь от Саломии. Словно удаление от человека, принесшего черную весть, может избавить и от самих неприятностей.

Плач ребенка вывел мать из оцепенения.

– Иди, иди ко мне, моя маленькая. Прости, что забыла о тебе, – Прокла нежно подняла девочку с кроватки и поцеловала ее розовую щечку.

Малышка счастливо улыбнулась, и этого было достаточно, чтобы вернуть Проклу в состояние обычного материнского счастья. Она нескоро заметила, что Саломия хочет о чем-то спросить, но не решается.

– Говори. Еще что-нибудь о моем муже?

– Нет. Я сказала все, что знала.

– Тогда что?

– Девочка родилась много дней назад, а ты ее никак не называешь. То есть не называешь по имени, – поправилась Саломия. Ведь Прокла звала дочь всеми ласковыми и нежными словами, которые только может придумать человеческое воображение.

– После известий твоего знакомого всадника, казалось бы, нет ничего проще, чем дать ребенку имя, – горько улыбнулась Прокла. – У римлян есть древняя традиция: сына, родившегося после смерти отца, называли Постумом, а девочку – Постумией. Но я не видела мертвым своего мужа… И мне не хочется так называть мою звездочку.

– Постум – звучит грубовато, впрочем, вполне по-римски, – размышляла Саломия, позабыв, что еще недавно пыталась убедить подругу в том, что сведения о смерти мужа могут быть недостоверными. – А Постумия – мне даже нравится…

– Раньше эти имена вызывали у римлян несколько другие чувства. Сирот с рождения старались беречь и приласкать даже совершенно чужие люди. Теперь это просто знак, что у детей нет отца и их некому защитить. А в чужой стране я не желаю давать ребенку имя, которое превратит его в белую ворону.

– Мир слишком перемешался в наши времена. Ты только посмотри на наши улицы: представителей каких только народов здесь можно встретить!

– Однако ж греки, которые ведут в Иерусалиме торговлю, предпочитают называться вторым именем – иудейским. Сегодня я окончательно выбрала имя для моей дочери.

У Саломии от удивления расширились и без того огромные красивые глаза. На ее счастье Прокла не позволила затянуться интриге.

– Хочу назвать дочь Марией – так же, как мать Его.

– У римлян ведь не принято носить такое имя?! – удивилась Саломия.

– Боюсь, этому ребенку никогда не придется жить среди римлян. Так что имя скорее поможет ей устроиться среди народа, который ее не отвергнет.

Через две недели в доме Проклы появится вестник, который навсегда изменит ее образ жизни, место жительства, положение в обществе… все. Впрочем, женщина понимала, что спокойно жить в апартаментах мужа ей не доведется; она давно ждала чего-то подобного, что изменит ее судьбу…

Прокла закончила кормление маленькой дочери и положила ее в кроватку. В это время появился человек, которого она меньше всего ожидала, и желали видеть. В комнату вошел декурион Луций. Зная, что он в свое время помог легату Клавдию отправить в заточение Пилата, Прокла инстинктивно взяла малышку на руки и прижала к груди.

На этот раз грозный декурион был не похож на самого себя: он выглядел подавленным и долго мялся, прежде чем начать речь:

– Не беспокойся, Прокла, я не причиню зла тебе и твоему ребенку. Однажды я плохо поступил с твоим мужем, исполняя приказ начальника. Теперь не хочу повторить свою ошибку в отношении его жены. Твой муж…

Луций замолчал – точно так же, как двумя неделями ранее Саломия долго не решалась передать ей черную весть, но и не могла обманывать подругу.

– Говори, – произнесла женщина. – С ним что-то случилось?

– Его больше нет. Тиберий приказал казнить Понтия Пилата.

Женщина отреагировала на событие, о котором ей уже сообщила Саломия, более неистово, чем ожидала сама. По правде, она, после слов Саломии, оставляла маленькую призрачную надежду; на сей раз официальный, можно сказать, источник погасил последнюю искру надежды. Прокла тихо вскрикнула и прижала девочку к себе, словно пытаясь ее защитить от вести, лишившей отца. Малышка от слишком сильных объятий матери проснулась и заплакала. Они так и плакали вместе. Наконец мать опомнилась и прошептала:

– Прости, Мария, я сделала тебе больно.

– Боюсь, на этом печальном известии твои беды не окончились, – произнес декурион, терпеливо ждавший, пока женщина придет в себя и начнет воспринимать его речь. – Наместник Сирии, Лакий Вителлий, назначил новым прокуратором Иудеи своего друга Марцелла. Вчера он прибыл в Кесарию и первым делом распорядился доставить вдову Понтия Пилата в кесарийский преторий. Я скакал всю ночь, чтобы предупредить тебя об опасности.

– Чего мне следует ожидать?

– Наш император слаб и стар, его дни сочтены. Ему, видимо, скучно одному отправляться в мир мертвых, Тиберий убивает все чаще и больше римлян – по малейшему поводу или подозрению. Он принял за правило, отправив к палачу врага, уничтожать всю его семью. Таковы слухи, и я склонен им верить.

– Что же мне делать? – спросила Прокла скорее себя, чем Луция.

– Тебе с ребенком нужно укрыться – и чем дальше от Иерусалима, тем лучше. Был бы рад помочь, но у меня нет хороших знакомых среди иудеев, а ни один римлянин тебя не примет, – с искренним сожалением промолвил декурион. – Теперь я должен вернуться в Кесарию. Удачи тебе, Прокла! Она тебе сейчас необходима, как никогда.

– Благодарю за предупреждение, Луций.

Некоторое время Прокла оставалась на месте, покачивая на руках ребенка. Нежно убаюканная дочь снова сомкнула глазки и погрузилась в безмятежный детский сон. Чувствуя ее тонкое дыхание, успокоилась и Прокла. Страх потревожить сон дочери не дал ей остаться наедине со своим горем, а стремительно бегущее время не оставляло ни единого мгновения для переживаний.

Едва женщина уложила спящего ребенка в кроватку, жажда деятельности охватила все ее существо. Прокла немедленно передала свой разговор с декурионом Саломии.

– Неужели все так плохо? Разве римляне могут убивать женщин? – ужаснулась иудейка. – Может, Луций врал или что-то напутал?

– Луций не мог врать, я видела его глаза. Главный вопрос в том, что я не знаю, где можно укрыться с маленьким ребенком, – в растерянности произнесла римлянка. – Твое жилище отпадает сразу – все знают, что мы подруги.

– Я знаю надежное место, – неожиданно произнесла Саломия и добавила с меньшим энтузиазмом: – Но до него трудно добраться.

– Для начала скажи, где оно?

– Помнишь кумранских отшельников, которые не дали погибнуть твоему мужу в пустыне, а потом пытались вызволить из темницы, в которую заточил собственный легат. Они тебя укроют. У кумранитов[17] в пустыне есть такие поселения, о которых не знают не только римляне, но даже иудеи.

– Как туда добраться? Если я воспользуюсь проводником, он предаст за вознаграждение, едва вернется в Иерусалим. Я не могу даже воспользоваться услугами рабов или носильщика из той же предосторожности.

– Тебя провожу я, – решительно произнесла Саломия.

– Но хорошо ли ты знаешь путь? Мой муж едва не погиб в пустыне, пока вышел на селение этих добрых людей. – Прокла опасалась больше не за себя, а за малышку, которой предстояло вместе с ними проделать опасный путь.

– Лет десять назад я была в поселении ессиев на берегу Асфальтового озера. К ним ушел дядя моего мужа, и мы вместе его навещали, – без прежней уверенности в голосе произнесла Саломия. – Дорога нелегкая, нам придется одолеть безжизненную пустыню. Но иного выхода я не вижу.

– А как твой муж отнесется к такому путешествию? Как ты оставишь свою дочь – чудесную Семиду? – несмотря на собственные неприятности, Проклу волновалась, как бы слишком горячее участие Саломии в ее судьбе не повредило подруге и ее семье.

– Ты же знаешь, Прокла, все золото мира – ничто в сравнении с моим мужем. Он меня поймет, и будет рад оказать тебе помощь. И дочь меня поймет. Господь не позволил любимой Семиде покинуть нас, теперь я перед Ним в большом долгу. Опасность угрожает маленькой Марии, и я должна сделать все, чтобы вернуть долг Господу.

Подруги начали готовиться к предстоящему путешествию. Саломия более ясно понимала, что может понадобиться в дороге, и потому ее присутствие оказалось чрезвычайно полезным. Спустя немного времени, Прокла, глядя на груду вещей и продуктов для нее и дочери, с ужасом задалась вопросом:

– Как мы все это унесем?

– Есть же ослик, на котором твоя служанка возит продукты с рынка, – напомнила Саломия.

– Действительно! – обрадовалась Прокла. – И я всегда удивлялась выносливости этого животного.

– Тогда не будем терять время. Ты все это грузи на ослика, а я предупрежу мужа и соберу необходимые в дороге вещи… Да! У меня же твои деньги. Их возьмем с собой?

– Поступим так: возьмем половину – это немалая сумма. А вторая половина пусть остается у тебя.

– Ну, я домой и снова к тебе…

– Подожди, Саломия. Нам нельзя отправляться вместе от моего дома. Боюсь, это может повредить тебе и твоему мужу. Лучше, если мы покинем Иерусалим порознь, а встретимся за городской стеной.

– Пожалуй, так будет лучше, – согласилась подруга. – Встретимся за Южными воротами.

Оставшись одна, Прокла принялась переносить вещи к загону, где стоял ослик. Тот, кому предстояло все это нести, обнюхал мешки и разочарованно отошел в сторону. Попытка водрузить вьюки на его спину окончилась неудачей. Упрямец ловко ускользал от ноши и непременно оказывался в противоположном от хозяйки конце загона. На счастье Проклы мимо проходила служанка, которая и возила на ослике продукты. Пришлось воспользоваться ее помощью:

– Мириам, будь добра, помоги укрепить груз на этом упрямом животном.

– Ничего не получится, потому что он голоден.

– Так покорми его скорее, – попросила римлянка.

Ослик получил свежие капустные листья и с аппетитом их жевал, не обращая внимания на то, что Мириам привязывала на его спину мешки, большие по габаритам, чем он сам.

Поразмыслив, Прокла решила воспользоваться помощью служанки для того, чтобы выйти из города. Римлянка надела иудейское платье, по местному обычаю привязала Марию полотенцами к своей груди и привычным шагом шествовала по улицам Иерусалима. Позади Мириам вела ослика; она делала это каждый день, и потому ни у кого не могла вызвать подозрений.

Когда женщины миновали Южные ворота, Прокла сказала:

– Спасибо тебе, Мириам. Дальше я сама.

– Куда тебе дальше, госпожа? – поинтересовалась помощница.

– В Кесарию на несколько дней. Хочу навестить подругу.

– Ведь это далеко, и еще с ребенком, – залепетала Мириам. – Позволь я тебе помогу.

– Благодарю, меня встретят в пути, – отказалась Прокла. Она узрела впереди точеную фигуру Саломии. Ее невозможно было спутать с любой другой, хотя женщина так укуталась в одежды, что не было видно лица.

– Госпожа, если тебе надо в Кесарию, то лучше было выйти через другие ворота, – не унималась добрая служанка.

– Мириам, если меня будут спрашивать, то я направилась в Кесарию. А вот через какие ворота я вышла, говорить совсем не обязательно. Поняла? – для убедительности Прокла вложила в руку Мириам несколько тяжеловесных монет.

– Да, – с готовностью ответила удивленная служанка. – Сделаю все, как ты скажешь.

– А теперь иди домой.

Прокла подождала, пока служанка скроется за городскими вратами, и направилась к поджидавшей впереди Саломии.

Варавва

Начался песок. Идти стало труднее, но женщины бодро продолжали путь. Придавало сил то обстоятельство, что впереди была надежда на спасение, а позади опасность – и они с каждым шагом от нее удалялись. Малышка на удивление спокойно переносила дорогу, мама заботливо укрывала ее личико от солнечных лучей и от порывов ветра, несшего с собой мелкий песок.

К концу дня женщины вышли к небольшому безлюдному оазису. Здесь и решили остановиться на ночлег.

– Смотри, Прокла, там кости человека! – испуганно воскликнула Саломия.

– Мертвые не причинят нам вреда, – успокоила ее римлянка.

В двух десятках шагов, у кустиков, виднелся полузанесенный песком скелет человека. Череп и ребра, обглоданные зверьем, отполированные ветром, казалось, отсвечивали белизной в лучах заходящего краснеющего солнца. Женщины вышли на тот самый оазис, где мятежный легат потратил все силы на бесполезную гонку за верблюдом, а кости принадлежали несчастному бедуину, случайно оказавшемуся на пути безумца.

– Надо его похоронить, – сказала Прокла, – нельзя мертвому оставаться среди живых, на поверхности земли.

У них не оказалось ничего пригодного, чтобы выкопать могилу. По правде сказать, женщинам ужасно не хотелось трогать кости, и они руками насыпали песчаный холм над останками бедуина.

– Давай перейдем на другую сторону оазиса, – предложила Саломия. – А то получается, мы будем ночевать на кладбище.

Солнце уже скрылось за горизонтом, когда они устроились на ночлег. Привязанный к небольшому дереву ослик принялся жевать листья и ветки с ближайших кустов. Сначала он делал это лениво и без аппетита. После кормов служанки Мириам растущая на кустах еда не показалась ему достаточно вкусной. Лишь когда животное поняло, что не получит любимой капусты, принялось обгладывать кусты с удвоенной энергией.

Саломия уснула почти сразу же, как только ее тело коснулось земли. Прокла покормила Марию, подождала, когда сомкнутся ее глазки и, наконец, погрузилась в сон. Ее отдых длился недолго. Девочка начала плакать. Оказалось, на малышку напали насекомые. Уставшей Прокле довелось остаток ночи отгонять от личика дочери летающих кровопийц.

С первыми лучами солнца женщины продолжили путь. Шли они до тех пор, пока Прокла не начала замедлять движение. Саломия несколько раз останавливалась и поджидала ее. Наконец иудейка предложила:

– Давай-ка я понесу Марию, а ты отдохни.

– Нет, мне спокойнее, когда дочь находится у моего сердца, когда чувствую ее дыхание.

Вскоре шаг Проклы стал и вовсе не уверенным, она шла, пошатываясь из стороны в сторону. Бессонная ночь не прошла бесследно для римлянки. Саломия начала опасаться за ребенка, и потому приняла решение:

– Надо остановиться и передохнуть часа два. По крайней мере пусть солнце минует зенит и начнет схождение с неба.

Привал римлянка использовала для того, чтобы покормить ребенка. Саломия бросила несколько припасенных веток ослику, и тут услышала недовольный плач Марии.

– Саломия! – встревоженно позвала Прокла. – У меня пропало молоко. Что теперь будет с моей малышкой?

– Ты расстроилась и устала, – как могла, утешала подругу иудейка. – Так бывает иногда. Успокоишься, отдохнешь, и молоко появится снова.

– Господь! – взмолилась Прокла. – Ты забрал моего сына, не стало мужа, и я не могу навестить его могилу. Когда со всех сторон меня настигали беды, Тебе было угодно доставить неслыханную радость. Ведь Ты не оставишь совершенное Тобой чудо умирать голодной смертью в пустыне! Ты не отнимешь у меня последнюю отраду на этой земле! Прошу Тебя, спаси Марию!

– Смотри! Впереди какие-то люди, возможно, они нам помогут, – неуверенно произнесла Саломия.

– Они помогут нам, кто бы они ни были.

Незнакомцы приближались стремительно. Выносливые арабские лошадки на песчаной почве перемещались не хуже, чем римские кони по мощеной Аппиевой дороге. Четыре вооруженных иудея окружили мирную кавалькаду.

– Кто такие? – спросил грозный всадник.

– Я вдова римского прокуратора Понтия Пилата, – честно призналась Прокла в минуту отчаяния.

– Вдова Пилата?! – удивился незнакомец. – Разве он умер или погиб?

– Мужа приказал казнить Тиберий. Опасность угрожает мне и маленькой дочери. Потому мы в пустыне.

– Жаль… – произнес суровый собеседник. – А мы почти знакомы с тобой, Прокла. Мое имя ты точно слышала.

– Не уверена.

– Я Варавва – один из тех, кого судил твой муж.

– Он хотел, чтобы в живых остался Иисус из Назарета, – промолвила Прокла и крепче прижала к груди дочь.

– Я знаю, но ты можешь меня не опасаться. Твой муж поступил тысячу раз правильно, когда предложил отпустить Иисуса, а не меня. Я одобряю его выбор, и тебе помогу, чем смогу.

– Вряд ли поможешь, даже если имеешь желание. Мне нечем кормить дочь, – призналась римлянка.

– Какая еда ей необходима?

– Разве ты не видишь, что она не может ничего есть, кроме молока, – разочарованно произнесла Саломия.

– Значит, мы найдем для нее молоко. Куда вы держите путь? – поинтересовался Варавва.

– В пустыне живут люди. Однажды они спасли от смерти моего мужа. Говорят, они верят в Иисуса Христа.

– Да. Они верят в Учителя Праведности, который давным-давно был послан Богом, чтобы основать общину верных ему сынов и дочерей. В Иисусе из Назарета они признали Учителя Праведности, вновь сошедшего на грешную землю. Обитатели пустыни с радостью примут тебя, – подтвердил Варавва.

– Варавва, помоги нам добраться до общины этих добрых людей. Прошу и тебя! – умоляла Прокла человека, которого ее муж упорно желал отправить на крест.

– Твоя дочь без еды не выдержит путь до их поселений. Недалеко находится Иерихон, – размышлял разбойник, спасшийся ценой гибели Спасителя человечества. – Но если тебя ищут по приказу Тиберия, то входить в город опасно…

– Что же мне делать? – в отчаянии застонала Прокла. Рядом плакала Саломия.

– Перестаньте лить слезы прежде времени – терпеть этого не могу, – нахмурился разбойник. – Я вам помогу.

Последние слова заставили женщин высушить слезы. Они ожидали помощи от человека, от которого вроде и ждать не должно ничего хорошего. Пустынный разбойник стал последней надеждой в этой жизни для вдовы прокуратора Иудеи.

– Поступим так: с вами останется человек, который хорошо знает местность. Он продолжит вести вас к селению ессиев, чтобы не терять времени. Я же с товарищами постараюсь раздобыть молока для твоей дочери. В пути встретимся.

Шустрые всадники исчезли так же скоро, как и появились.

Оставленный за проводника иудей указал ослабевшей Прокле на коня.

– Он предлагает тебе сесть на лошадь, – догадалась Саломия.

– Я не смогу, – призналась римлянка. – Кружится голова, иногда темнеет в глазах. Боюсь упасть вместе с Марией.

Тогда вьюки, которые вез на себе ослик, переложили на коня, а освободившуюся спину верного помощника заняла Прокла с дочерью. Саломия держала подругу за руку, готовая помочь римлянке, если ту покинет сознание. Женщины рассудили: если даже случится неприятность, падение со спины ослика не причинит никому вреда.

Кавалькада тронулась в путь за иудеем. Провожатый за все время не проронил ни слова. Он лишь иногда останавливался, когда женщины не поспевали за ним, и терпеливо ждал. Причем для этого ему не надо было оборачиваться.

Мария некоторое время молчала, убаюканная размеренным шагом ослика. Но голод дал о себе знать: малютка плакала все чаще и все громче. Впереди среди песка возник островок небольшого кустарника. Иудей остановился подле него и принялся снимать вьюки.

– Может, есть смысл продолжить путь? – спросила Саломия. – Здесь мы не найдем то, что нужно малышке.

Неразговорчивый проводник указал на что-то за спинами женщин. Обернувшись, они увидели приближающегося Варавву со спутниками. Их топота беглянки не услышали из-за плача Марии.

Один из всадников вез козу. Она, казалось, не подавала признаков жизни, только молоко самопроизвольно вытекало из вымени, прижатого к боку лошади. Животное аккуратно спустили на землю, затем развязали веревки, опутавшие ноги. Коза продолжала лежать. Двое мужчин подняли ее тело и силой поставили на ноги. Неуверенно, но все же коза стояла. Варавва облегченно вздохнул.

Ослик, набросившийся вначале на кустарник, теперь с интересом наблюдал за новой гостьей. Он даже позабыл про еду, к которой (за неимением лучшей) успел привыкнуть.

Варавва сам подоил козу в маленький бурдюк. Ловкость, с которой он проделал эту чисто женскую работу, говорила о том, что дело для него было привычным. Действительно, во время скитаний, он часто натыкался на пасущиеся стада и не отказывал себе в подобной пище.

Затем спаситель тщательно омыл водой завязанный бурдюк, проделал маленькое отверстие в одном его углу и подал римлянке:

– Попробуй предложить это блюдо дочери.

Мужчины отъехали на приличное расстояние, чтобы не мешать женщинам заниматься маленькой Марией.

Однако девочка отворачивалась в сторону, едва Прокла подносила к ее губам сосуд с молоком.

– Что мне делать, Саломия?! – в отчаянии застонала Прокла.

– Она не хочет брать, потому что бурдюк не имеет твоего запаха, – нашла разумное объяснение иудейка.

Римлянка приложила бурдюк к своему телу и снова попробовала кормить Марию. Хитрость удалась. Малышка сделала глоток и замерла, видимо, поняв, что у этой еды немного необычный вкус. После недолгой паузы она вновь начала пить. Насытившись, девочка оторвала ротик от импровизированной груди и улыбнулась.

Мать от счастья разрыдалась:

– Спасибо, Господи! Благодарю Тебя за это чудо, – сквозь льющиеся ручьем слезы шептала она.

Саломия не выдержала и тоже расплакалась.

– Что у вас там? Девочка не стала пить? – встревожился Варавва.

– У нас все хорошо. Девочка выпила молоко и улыбается, – ответила Саломия.

– Странные вы существа – женщины. Когда вам плохо – плачете; хорошо – опять плачете.

Саломия вдруг рассмеялась:

– Посмотри на своего ослика. Какой он у тебя шустрый.

Прокла обратилась в сторону, куда указала Саломия, и тоже не смогла удержаться от смеха. Ослик в это время лизнул козу в щеку. Кормилице, видимо, понравилось, и она подставила ослику другую сторону мордочки.

– Если уже смеетесь, то будем собираться в путь, – предложил Варавва. – Иначе нам не добраться сегодня до Асфальтового озера.

– Почему провожатый, которого ты оставил, все время молчит? – спросила Варавву Саломия.

– Еще недавно он был слишком разговорчив. Боюсь, своей болтовней он бы вас утомил.

– Что же теперь заставляет молчать твоего друга?

– Отсутствие языка. Он потерял его за лжесвидетельство, – пояснил разбойник. – А письменным словам обучиться не успел. Потому я и послал беднягу с вами: если бы вы попали в руки римлян, то он не смог бы даже случайно сболтнуть лишнего.

Остров в пустыне

Пестрая кавалькада поднялась на очередной холм, и женщины с облегчением вздохнули. Перед ними раскинулся небольшой оазис. Рядом с островком буйной растительности, прямо на песке, стояло много строений, жилых и хозяйственных. Дома, мастерские и цистерны для хранения воды напоминали корабли, причалившие к заветному острову. Было бы легче переносить особенности пустынного климата, если б дома находились прямо в оазисе, но жители берегли каждый клочок земли, который был способен принести урожай, – даже в ущерб собственному комфорту. Все пространство между величественными финиковыми пальмами было занято под огород. Более того, трудолюбивые жители пытались отвоевать у пустыни еще немного территории. Песчаное поле по периметру было засажено молодыми пальмами. А внутри квадрата копошилось полтора десятка людей. Одни собирали корзинами песок и выносили за пальмовую алею, насыпая защитный вал. Другие несли на расчищенное место навоз, листья, кору, отходы кухни; третьи перекапывали с песчаной землей все это разнообразие мусора, призванное стать плодоносящей почвой. Некоторые поливали перекопанное поле водой, чтобы ускорить процесс гниения.

Прокла с восхищением и удивлением наблюдала за работой трудолюбивых муравьев в человеческом образе. Внезапно ей стало не по себе. Нет! Римлянка, не имевшая ни малейшего представления о жизни в пустыне и о труде на земле вообще, испугалась не того, что и ей придется перекапывать навоз и птичий помет. Привыкшую к всевозможным изысканным яствам жену прокуратора не волновало то обстоятельство, что ей придется довольствоваться скудными продуктами, которые может дать эта бедная земля. Она боялась, что люди пустыни не признают в ней свою сестру, не примут в свое сообщество.

Варавва правильно оценил колебания Проклы и распорядился:

– Ждите тут. Я сообщу о вас здешнему старейшине.

Ждать довелось недолго, что было положительным моментом – после трудного путешествия было утомительно и обидно оставаться среди песка ввиду человеческого жилься. Тем более с грудной малюткой на руках. Варавва шел с древним седовласым старцем. Последний, видимо, понял состояние неожиданных гостей и не по летам ускорил шаг – так, что добровольный помощник беглянок едва поспевал за ним. Прокла почувствовала себя виноватой за торопливый шаг старца и невольно двинулась ему навстречу. Она еще сомневалась, стоит ли рассчитывать на гостеприимность со стороны совершенно чужих людей. Радушная улыбка на морщинистом лице человека, который за бесконечно долгие годы жизни отвык давать волю своим чувствам, развеяла все сомнения.

– Мы рады видеть в общине[18] жену Понтия Пилата – человека, который возвестил нас об Учителе Праведности, рассказал о Его земной жизни и Его кончине на кресте. Отныне и сколь будет тебе нужда – наша община станет твоим домом и семьей, почтенная Прокла.

Впервые ее мужа ценили и уважали совсем не за то, что он был прокуратором Иудеи и обладал огромной властью; впервые люди его хвалили, не рассчитывая на какие-то льготы со стороны могущественного наместника края. Прокла смогла лишь печально произнести:

– Теперь я вдова Понтия Пилата. Император приказал казнить мужа, а я с маленькой дочерью не представляю, где укрыться от его гнева. Ваша община – последняя надежда в этом бескрайнем мире.

– Ты будешь самой дорогой нашей гостью, – заверил старейшина. – О муже не печалься, ему сейчас хорошо. В этом жестоком мире за правду страдают все. Понтий Пилат сделал все, что мог на этой земле, и ушел к Учителю Праведности.

– Благодарю тебя, добрейший человек… Хотя об ушедших не принято говорить плохо, потому что они не смогут ничего возразить, и он был моим любимым мужем, но последние годы Понтий Пилат жил с огромной виной…

– Оставь… Он осознал вину – значит, искупил. Не стоит долго говорить, у нас еще будет время для бесед. А сейчас вы нуждаетесь в отдыхе. Идемте же к нашему скромному очагу.

Они были приняты в общине – так скоро, как и не надеялись. Впрочем, римлянка еще не знала, что согласно Уставу общины она могла в ближайшие два года считаться только новицией – новичком, претендующим по строгим законам пустынного сообщества на право стать его членом. Но почетной гостьей этого замкнутого обособленного, не признающего чужаков мира она стала с первого мгновения.

Едва Прокла с девочкой и Саломия разместились в указанной хижине, их жилище мгновенно было обставлено нехитрой мебелью, в том числе появилась маленькая кроватка для Марии. Здешние женщины принесли обед, вполне роскошный для пустынного поселения.

Уставшим Прокле и Саломии хватило лишь сил, чтобы поблагодарить заботливых поселянок. Они ничего не спрашивали, жительницы пустыни также не тревожили их расспросами. На следующее утро одна из женщин вновь принесла для них множество разнообразных яств. За неизменным радушием римлянка все же почувствовала некоторое скрытое отчуждение, а ей хотелось стать ближе к этим людям. Прокла, понимая, что за все в этом мире нужно платить, спросила:

– Как нам рассчитаться за комнату и за еду? И с кем?

– У нас не принято брать деньги со странников. Бог посылает нам свою благодать за помощь бедным людям.

– Но мы не бедные, – возразила римлянка. – У нас есть деньги, и мы готовы отблагодарить за заботу.

Прокла протянула женщине несколько серебряных монет с изображением Тиберия:

– Прошу, возьми хотя бы это для себя.

– Нет! – отшатнулась кумранитка от предложенных сестерциев, словно от раскаленных углей. – Нам нет нужды в деньгах. Мы получаем все необходимое, не прибегая к их помощи.

– Но я видела в селении вещи, которые вы не можете производить. Разве их не купили за деньги?

– Да. Немногое потребное мы покупаем в ближайших городах. Но это решает совет общины, деньги выделяет казначей. После вступления в общину мы сдаем ему все свое имущество.

После обеда Прокла посоветовалась с подругой, затем взяла все свои деньги и с тяжелой ношей отправилась к старейшине общины.

Почтенный старец все так же приветливо встретил ее:

– Всем ли довольна высокочтимая гостья? Не терпит ли в чем нужду?

– Меня, дочь и мою дорогую подругу обеспечили так, что ни о чем и не приходится мечтать.

– Но я вижу тревогу на твоем лице. Расскажи о своих заботах, и я сделаю все, чтобы их развеять.

– Я не могу отплатить за гостеприимство.

– Гостеприимство даже у вас, римлян, не стоит денег, а нам Бог велел помогать нуждающимся.

– Мне бы не хотелось считаться гостьей. Я мечтаю стать одной из вас. Как жене преступника, мне закрыт путь в прежний мир, но больше всего я беспокоюсь за маленькую Марию. Невинное дитя может пострадать за вину родителей, не успев стать взрослой.

– Ты останешься среди нас столько, сколько будешь иметь надобность.

– Но, боюсь, я не смогу быть полезной общине. Мария требует много времени, у меня не получится оставить ее одну даже ненадолго. И… – Прокла виновато потупила взор, – я никогда не делала тех работ, которыми заняты члены общины.

– Делай то, что должна мать делать для своего ребенка. Все, в чем вы будете иметь необходимость, община даст с радостью. Все, что мы сможем дать, – поправился старец, понимая, что римлянка не найдет в пустынном селении все удобства и яства, которые были ей доступны в иерусалимском дворце. – Мария – твоя самая главная забота, и нет большей пользы для общины, чем растить ее. Со временем ты найдешь дело по душе, а Мария станет нам всем помощницей.

– У меня есть деньги. Я хочу передать их общине, – решилась Прокла и указала на тяжелый мешок. – Коль здесь мне дают еду и кров, то в них нет надобности.

– Община примет твои деньги только тогда, когда ты станешь частью ее.

– Когда это может произойти?

– Каждый человек, желающий стать членом общины, в течение двух лет проходит испытательный срок. Лишь по истечении второго года все твое имущество, в случае положительного решения общего собрания, присоединяется к общинному имуществу.

– Прости, я не смогу два года есть чужой хлеб, когда имею возможность заплатить. Мне придется отказаться от еды.

– Ты упряма, как все римляне, – недовольно промолвил старейшина. – Впрочем, извини. У нас нет римлян, иудеев, греков. Все мы слуги Бога. Согласна ли ты стать слугою Господа нашего и Его Сына – Учителя Праведности?

– Согласна всем сердцем.

– Я передам твои деньги казначею, раз ты настаиваешь. Но они не смешаются с общинными в течение двух лет, в любое время ты можешь их забрать. Таков наш Устав.

– Прошу истратить их на нужды общины и добрые дела, – попросила Прокла, не слишком вникая в тонкости Устава кумранитов.

Появления римлянки в селении изгоев само по себе было необычно. Иноплеменница по меньшей мере вызвала подозрения и недоумение у простых кумранитов, несмотря на теплый прием старейшины. Непонимание отчасти устранили богатые пожертвования и просьба старейшины считать Проклу членом общины; отчасти – добрая и открытая душа римлянки расположила к ней жителей пустыни.

Первое время Прокла почти не принимала участия в общественной жизни поселения – младенец не оставлял для этого времени. Разве что на ее попечении остались коза, которая в свое время спасла дочь от голодной смерти, и верный ослик. (Теперь Прокла вновь могла кормить Марию сама, к удивлению даже Саломии.) Тем не менее гости общины не нуждались ни в чем; многие несли для маленькой Марии разные сласти, самые красивые и спелые фрукты, – несмотря на то, что малышка ничего не могла кушать, кроме материнского молока.

Хотя… Прокла все это время осваивала дело, которое принесет большую пользу общине и позволит римлянке заниматься любимым трудом. За годы жизни в Иудее Прокла освоила местный язык и прекрасно на нем изъяснялась. Сложности были с чтением и письмом. И вот, с помощью Саломии, она осваивала все премудрости и тонкости языка приютившего ее уголка земли.

Скрипторий кумранитов

Вскоре у Проклы появилась новая подруга. Впрочем, не столько у нее, сколько у маленькой дочери. Пятнадцатилетняя девочка – Аира – находила для себя величайшее удовольствие заниматься с маленькой Марией. Малышка также с симпатией относилась к частой гостье. Хотя она еще не умела разговаривать, но всегда встречала Аиру с солнечной улыбкой и спешила устроиться у нее на коленках. Прокла иногда даже ревновала дочь к добровольной няне, но больше все же радовалась новому надежному другу и помощнице. Благоразумная Мария успокоила женщину тем, что первым произнесенным ею словом стало «мама», а вторым – «Аира».

Тем временем Прокла стала замечать, что ее лучшая подруга Саломия все чаще грустит и смотрит вдаль – туда, где остался Иерусалим.

– Мне нужно с тобой поговорить, – однажды обратилась Прокла к подруге. Уже этим вступлением намекая, что предмет беседы будет серьезным.

– Мы это делаем много раз на дню. И мне всегда приятно с тобой общаться, – участливо отозвалась Саломия, но по дрогнувшему голосу было видно, что первые слова римлянки ее насторожили.

– Ты много сделала для меня, Саломия, даже больше, чем любой из живущих на земле. Ты спасла меня и маленькую Марию от гибели, ты помогала нам в самые трудные дни испытаний…

– О чем ты? Мне было приятно хоть что-то сделать для тебя.

– Ты пожертвовала своим временем, частью своей неповторимой жизни для меня и самой жизнью рисковала ради иноплеменницы и ее ребенка. Мы с Марией безмерно благодарны за это и никогда не забудем твое участие в судьбе изгоев. Долгое время ты помогала мне устроиться в общине, найти свое место среди людей твоего народа.

– Я буду помогать тебе всегда. Зачем так говоришь, как будто желаешь со мной расстаться? – обиделась Саломия.

– Спасибо тебе, добрая благородная Саломия! – расчувствовавшись, Прокла обняла подругу и уронила слезу на ее плечо. – Я вижу, как ты тоскуешь по Иерусалиму, по дочери, мужу. И они тебя любят, ждут, тревожатся за твою судьбу.

– Ты права, – призналась Саломия. – Я страшно соскучилась по своим близким. Но не представляю, как можно оставить тебя здесь одну.

– Я давно не одна. Вокруг меня люди, близкие по духу. У нас с Марией появилось много друзей. Мне нравится жизнь в общине, и путь в прежний мир для нас с дочерью закрыт.

– Ты уверена, что больше не нуждаешься в моей помощи? – выразила сомнение иудейка.

– Теперь с уверенностью могу ответить – да. Мне, конечно, будет страшно недоставать тебя, но… Я не могу больше пользоваться твоей жизнью, моя совесть давно стонет от возмущения.

– Если ты меня отпускаешь, завтра же начну готовиться к отъезду. Но учти, мы расстаемся не навсегда. Надеюсь, я тебе часто буду надоедать. А, возможно, что-то изменится в этом мире, и мы снова окажемся ближе друг от друга.

– Конечно, милая Саломия. Я всегда буду рада тебя видеть.

– Вот еще что… У нас с мужем осталась половина твоих денег – тех, что не смогли забрать с собой. Как с ними поступить?

– Распорядись ими по своему усмотрению. Мне они ни к чему. Если честно, мне ненавистен лик императора на денариях; того императора, что приказал казнить моего мужа. Я так до сих пор и не знаю, что с ним произошло, где его могила?

Прокле конечно же не хватало преданной подруги – милой доброй Саломии. Римлянка, впрочем, делала все, чтобы ее отсутствие было менее чувствительным, а также, чтобы трагедия, случившаяся с ее мужем, полностью не занимала ее мысли. А утрату общественного положения и комфорта иерусалимского дворца римлянка и вовсе не считала потерей. Прокла до такой степени заполнила свою жизнь, что в ней не оставалось места для апатии. Благо, трогательная забота Аиры о маленькой Марии освобождала Проклу от необходимости постоянно находиться с дочерью.

Она старалась вникнуть во все дела общины. Вначале Прокла помогала на кухне. Знатной римлянке не в тягость была любая работа, как то: мытье посуды и уборка помещений, – главное, она была нужной, и вокруг находились люди, относящиеся к ней благожелательно. Затем она с успехом подменяла поваров. При всей скудности продуктов, она приготовила несколько римских блюд, которые понравились пустынным обитателям. Так Прокла завоевала симпатии всей общины.

Римлянка передала свои кулинарные секреты местной кухне, а затем перебралась в помещение, где производились ткани для нужд общины. Умение прясть шерсть считалось одним из главных признаков добродетельной римлянки. Этим делом занимались даже ближайшие родственницы императора Августа. И здесь Прокла открыла для кумранских ткачих римские способы производства материи, показала незнакомые им приемы нанесения узоров на ткань.

С гончарным ремеслом Прокла ранее не сталкивалась, – тем интереснее ей было знакомиться с новым делом. Мастера с удовольствием давали уроки новой любознательной обитательнице их селения. Несколько дней занятий и упорного труда не замедлили дать первый результат: Прокла изготовила две кружки – одну побольше – для себя, другую маленькую – для дочери.

В гончарной мастерской Проклу однажды застал старейшина кумранитов.

– У тебя неплохо получается работать с глиной, – похвалил римлянку старик.

– Еще неделю назад она не имела никакого представления об этом деле и никогда не мяла пальцами глину, – сделал похвалу старейшины более весомой обучавший Проклу мастер. – Когда я впервые взглянул на ее руки, думал, ничего не получится. Казалось, они не созданы для такой работы. Теперь с удовольствием признаю: ошибся.

– У тебя все получается, дочь моя, за что бы ты ни взялась. Твоего возвращения ждут на кухне, тебя вновь желают видеть в ткацкой мастерской. Но брат-горшечник прав в одном: твои руки не созданы для такой работы.

– Почему? – обиделась Прокла.

– Бог дал тебе множество талантов. Ты можешь достигнуть совершенства на любой стезе, но… Божий дар нельзя растрачивать на мелкие дела, все эти работы исполнят другие братья и сестры. Твой ум может принести большую пользу людям.

– Я стараюсь, отец, быть полезной, где могу, – смущенно промолвила римлянка. Похвала старца была для нее слишком большой наградой. Она вообще не думала о награде и похвале, когда отдавала свои знания, время и силы.

– Какие языки ты знаешь кроме своего родного? – вдруг поинтересовался старейшина.

– Греческий – у меня в детстве был хороший учитель. Саломия научила читать и писать на иудейском, – не поняла смысла вопроса Прокла, но обращаться за разъяснениями не решилась.

– Вот где пригодятся твои знания! – воскликнул старик, и жители общины никогда не видели его таким возбужденным. – Твое место в скриптории, там, где слово Господа и человеческая мудрость умножаются и становятся понятными каждому народу.

– В скриптории? – Прокла побывала везде, кроме этого таинственного помещения, в которое путь был закрыт даже для большинства членов общины.

– Ты будешь нести в мир добро, и это главное, для чего существует наша община. Добро должно восторжествовать. Как рассеивается дым затухающего костра, так исчезнет нечестие навеки, а праведность откроется как солнце. Знание заполнит мир, и никогда не будет в нем больше безрассудства. Ты поможешь Господу потушить костер невежества и зла.

– Не представляю, как я могу быть полезной, – Прокла испугалась масштабов мысли старейшины.

– Согласно правилам общины каждого, кто присоединяется к нам, следует проверить: его деяния, разумение, силу, мужество и имущество и записать его на место, соответствующее его пребыванию в жребии света. Ты будешь переводить с нашего языка на язык римлян и греков. Все народы должны знать слово правды. Поверь, твоему пытливому уму будет интересно постигать истины, сошедшие с небес, перед твоими глазами пройдут многие земные события.

На лице Проклы боролись два неродственных чувства: огромный интерес к новому делу и сомнение в том, что она справится с предстоящей работой. Ведь перевод текстов, о которых упомянул старец, должен быть точным и в то же время легким в прочтении. Старейшина не позволил ей долго находиться в состоянии нерешительности. Он взял способную римлянку за руку и повел к зданию, немного отстоящему от хозяйственных построек.

Через несколько дней Совет общины, состоявший из двенадцати полноправных членов и трех священников, разрешил выделить Прокле место в скриптории.

Необычное наследство Понтия Пилата

Два года прошли как один день. Работа в скриптории доставляла Прокле огромную радость. Переводя и записывая древние тексты, она жадно черпала мудрость, накопленную столетиями. Особенно ее интересовала картина будущего мира. В кумранской библиотеке было много литературы на подобную тему. Она не вся найдет место в Библии. Некоторые священные книги кумранитов получат статус апокрифов и будут храниться в пещерах на берегу Мертвого моря две тысячи лет, прежде чем будут найдены, собраны по кускам реставраторами и вновь обретут жизнь. В иных древних книгах, кажется, говорится о событиях недавнего двадцатого века, о нашем времени. Но Прокла не представляла, о каком времени будущего идет речь, бережно переписывая так называемую Книгу Юбилеев. Неведомый голос с ее страниц обличал нечестивцев:

«Из-за их деяний погублена будет земля, не будет насаждений виноградников, не будет елея, ибо все деяния их – обман и ложь; из-за сынов человеческих погибнет и зверь, и скот, и птица, и вся рыба морская. И будут бороться друг с другом – молодые со стариками, а старые с молодыми, бедный с богатым, униженный с почтенным, нищий с вельможей… И поднимутся на них мечами и войной, чтобы вернуть их на путь, но не возвратятся они на путь праведный, пока не прольют много крови друг друга на земле. И спасшиеся не отвратятся от зла и не вступят на путь праведности, но хитростно и с жаждой богатства поднимутся, чтобы отобрать то, что принадлежит другому; и хотя назовут великое имя, но не по истине и не по праведности, и осквернят святая святых нечистотою разрушительной их мерзости. И великое наказание воспоследует от Бога за деяния этого поколения, и Он предаст их мечу, и суду, и плену, и разграблению, и пожиранию…»

И сегодня справедлив отрывок из Книги Тайн, который переводила для потомков жена Пилата:

«Разве не из уст всех народов раздается голос истины? Но есть ли уста и язык, придерживающиеся ее? Где народ, который не грабил бы богатства другого?..»

Однажды, увлекшись переводом древнееврейской рукописи Прокла, словно сквозь сон услышала свое имя. Уста, звавшие ее, принадлежали Аире. Толстые стены скриптория неохотно пропускали внешние звуки. Сомневающаяся Прокла решила все же проверить, опасаясь, как бы чего не случилось с Марией – с вечера девочка немного кашляла. Уже подходя к двери, она вновь услышала громкий голос Аиры, назвавший ее имя. Подле скриптория было запрещено даже громко разговаривать, и если Аира нарушила запрет, значит, у нее имелись веские основания.

– Что с Марией, – спросила римлянка, еще до конца не распахнув дверь.

Радостное возбужденное лицо Аиры уже сказало, что с дочерью все хорошо, а уста подтвердили:

– Мария совершенно здорова – играет с подругами, – и тут же девушка, чтобы не томить ожиданием, выпалила: – У тебя гостья!

– Неужели это…

– Да! – подтвердила Аира. – В комнате тебя ждет Саломия.

Прокла бегом бросилась к своему дому, придерживая рукой сердце, готовое вылететь из груди от радости. Она даже не успела прикрыть дверь святая святых кумранской общины – скриптория; это сделала за нее Аира.

Были долгие жаркие объятия, смех, радостные улыбки и слезы счастья…

– Прости, дорогая Прокла, что не смогла навестить тебя раньше. Мое исчезновение вместе с тобой и долгое отсутствие вызвало нездоровый интерес у служителей иерусалимского храма и римлян. Муж устал всех уверять, что я нахожусь в Египте, у родственников. После возвращения из пустыни за мной долго следили, я боялась очередным отсутствием повредить мужу. Он ведь и так из-за меня слишком много переживал. И вот, наконец, к моей семье у всех пропал интерес.

– Из-за меня неприятности еще и у твоей семьи… – виновато промолвила римлянка.

– Нет, ты не при чем, просто таков мир. А я бы себе никогда не простила, если б погибла ты и невинное дитя.

– Не слышала ли ты хоть что-нибудь о моем муже? – несчастная еще лелеяла надежду на чудо, коль не видела его мертвым, не трогала руками его остывшее лицо, не плакала на могиле.

– Он… казнен по приказу Тиберия. Палач был восхищен мужеством Понтия Пилата и дал уйти ему скоро и без мучений.

– Осталась ли его могила на этой земле?

– Могилой стало море. Тиберий приказал бросить тело в его волны.

Обе подруги замолчали на некоторое время, отдавая дань памяти погибшему, в чью кончину только теперь окончательно поверила Прокла. Наконец Саломия почувствовала, подруга хочет знать о судьбе еще кое-чего, и опередила ее:

– Хитон Тиберий обманом отнял у твоего мужа. Император понял, что в нем скрыта великая сила. Но одежда не принесла пользы Тиберию, не излечила от болезней, не вернула молодость. Наоборот, властитель Рима стал гореть огнем, едва надел на себя хитон.

– Догадываюсь, как он поступил с одеждой.

– Да. Он приказал сжечь хитон.

– Одежда сгорела? – нетерпеливо с сожалением спросила Прокла.

– Император желал лично наблюдать, как горит хитон. Раб, несший огонь, неуклюже споткнулся, светильник оказался у него под животом и погас. Тиберий приказал высечь здесь же негодного раба, а за огнем отправил преторианца. Тот принес огонь, а вместе с ним свою тунику, спрятанную под плащом. Благо, на землю опустились сумерки, оба других преторианца наказывали раба, а император наслаждался его мучениями… В общем, преторианцу удалось, рискуя жизнью, поменять хитон на собственную тунику и поджечь ее.

– Для чего легионеру нужен был хитон?

– Он тоже заметил, что император совсем по-другому обращался с Пилатом, когда тот заходил в хитоне. Хотя, немногим временем ранее, Тиберий придумывал дня него вид самой мучительной казни. У преторианца страшно болела жена, ужасно мучилась, и он надеялся с помощью хитона ее излечить.

– И как она? Перестала мучиться?

– Как сказать… Она успокоилась, едва дотронулась рукой до ткани и… умерла.

– Возможно, для нее это было лучшее, – задумчиво молвила Прокла.

– Преторианец разуверился в силе хитона, и, когда мои друзья в Риме его нашли и предложили купить одежду, он согласился. Хитрец заломил баснословную цену: он понял, что в хитоне есть что-то необычное, то, что не удалось открыть ему. Прости, пришлось воспользоваться твоими деньгами…

– Пусть хотя бы деньги пойдут на пользу этому смелому человеку, который сохранил хитон, – лишь обрадовалась Прокла. – Но где же он теперь?

– Вот! – Саломия открыла шкатулку дорогого дерева. – И он твой!

– О, чудо! Его хитон! – женщина бережно взяла одежду и прижала к груди.

Она, казалось, чувствовала исходящее от хитона тепло – Его, а потом тепло ушедшего мужа. Хотелось плакать, но Прокла не могла – потому что боялась залить слезами хитон.

Шли мгновения, они начали складываться в часы, а Прокла продолжала сидеть, прижимая к себе хитон. Саломия начала волноваться за подругу:

– С тобой все хорошо?

– Мне очень хорошо, – произнесла римлянка и снова надолго замолчала.

– Прокла, наш Господь не любит, когда люди поклоняются вещам…

– Я понимаю, Саломия… Но… Это все что осталось от Его земной жизни, что Он подарил моему мужу в знак прощения его великого греха, все, что осталось от моего Понтия.

Прокла, чтобы не пугать подругу, с силой и сожалением на лице оторвала хитон от своей груди и бережно положила в шкатулку.

Свиток войны

Тридцать лет Прокла жила в общине кумранитов – к ее радости, позабытая прежним миром и принятая новым миром, непонятным многим, но ставшим для нее самым близким. Все эти годы она делила между любимой работой и заботой о самых близких людях. Ее дочь, Мария, выросла и вышла замуж за Антигона – мужественного доброго человека из этой же общины. Один за другим дочь одарила Проклу пятью прелестными созданиями – внуками и внучками.

Где-то за пределами пустыни лилась кровь, народы выясняли свое превосходство, но миролюбивых кумранитов обходили стороной даже разбойничьи ватаги. Все казалось таким далеким и нереальным, когда Прокла в скриптории переписывала дышащие ужасом строки Свитка войны. То был подробный рассказ о последней и решающей схватке сил света и добра с силами тьмы и зла, которая должна произойти в неведомом будущем:

«Первое приложение рук сынов Света при начале действий против жребия сынов Тьмы, против войска Велиала: против полчища Эдома и Моава и сынов Аммона, и войска Филистеи, и против полчищ киттиев Ашшура, и кто с ними в помощь бесчестящим Завет, сыны Левиевы, сыны Иудейские и сыны Вениаминовы, ушедшие в пустыню, сразятся с ними, со всеми полчищами их…»

Война сынов Света против сил Тьмы будет длиться сорок лет. Свиток войны говорит о грядущем торжестве детей Божьих, но путь их будет необычайно тернист. В ходе жестокой борьбы три раза одержат победу сыны Света, три раза – сыны Тьмы, и только седьмое сражение завершится окончательной победой над сынами Тьмы.

Хотя мирные кумраниты и готовились к последней битве, как им велел Свиток войны, но Прокла надеялась, что произойдет это не скоро, и ее дочь и внуки не познают ужасов грядущих битв. А тем временем приближались времена, которые станут для Иудеи не менее страшными, чем Апокалипсис, изображенный в древних манускриптах.

Понтий Пилат понял, что порученный ему в управление народ отличается от всех других подданных Рима, и любое посягательство на его религию и традиции может привести к ужасным последствиям. Мудрые головы в Риме, если и не постигли того, что удалось постигнуть пятому римскому прокуратору ценой собственной жизни, то все же понимали, что имеют дело с необычным народом. И относились к иудеям соответственно: их даже освободили от службы в римской армии – не только в легионы, но даже во вспомогательные части иудеев не призывали.

Но шли годы, покидали мир те, кто столкнулся с особенностями иудейского характера и образа жизни, кто более мудростью, чем силой приводил в повиновение разноязыкие народы. И снова возникало желание сломить гордыню иудеев. Опять казалось, что это будет легко проделать великому Риму с крохотной Иудеей, о месте существования которой большинство римлян имело смутное представление.

Римский император Калигула прославился многими сумасбродствами. Высшая в мире власть позволяла ему делать все, что заблагорассудится; в конце концов он объявил себя богом. Во всех храмах империи было велено поставить статуи Калигулы и молиться им. Иерусалимскому храму не сделали исключение.

Калигула вознамерился сломить упорство иудеев с помощью сильного войска. Его военачальник Петроний отправился к Иерусалиму во главе трех легионов и сирийских вспомогательных частей. Народ сначала не верил в саму возможность такого кощунства. Затем долго и терпеливо объяснял Петронию, что закон иудеев возбраняет ставить не только Божье, но и человеческое изображение, и не только в храме, но и в любом другом месте страны.

Петроний объяснил иудеям ситуацию:

– В данном случае и я должен исполнить закон моего повелителя, иначе, если я, ради вашего благополучия, нарушу его, то сам, вполне заслуженно, погибну. С вами будет бороться не я, а тот, который меня послал, потому что и я равно, как вы, нахожусь в его власти.

На это весь народ воскликнул:

– Мы готовы умереть за закон.

Петроний спросил:

– Так вы хотите вести войну с императором?

На что иудеи смиренно ответили:

– Дважды в день мы приносим жертвы за императора и римский народ; но если он хочет еще поставить свои статуи, то он должен прежде принесть в жертву весь иудейский народ. Мы с нашими детьми и женами готовы предать себя закланию.

И весь народ начал готовиться к смерти. Поля оставались не вспаханными, хотя уже прошло пятьдесят дней посевного времени. Пораженный всеобщим мужеством, Петроний в последний раз созвал народ и обратился к нему со словами:

– Я хочу лучше рискнуть: или мне удастся разубедить императора – тогда я вместе с вами буду радоваться нашему спасению; или же его гнев разразится – тогда ради столь многих я охотно пожертвую своей жизнью.

К счастью для всех, неразрешимый конфликт был исчерпан смертью того, кто объявил себя небожителем. Калигулу убили уставшие от его безумств соотечественники.

Римляне после такого урока старались бережно обходиться с религиозными чувствами иудеев – некоторое время. Однажды во время погони за разбойниками в иудейском селении легионер нашел Священное Писание. На свое несчастье, он разорвал свиток и бросил в огонь. Иудеи пришли в такой ужас, как будто в пламени оказалась вся их страна. Они толпами двинулись в Кесарию и потребовали наказать воина, сотворившего кощунство. Римский наместник, чтобы избежать бунта, был вынужден предать легионера смерти; при этом приговоренный шел к месту казни через ряды своих обвинителей.

Показателен еще один случай: во время конфликта самарян с жителями Галилеи прокуратор Иудеи, Вентидий Куман, принял сторону самарян. Наместник Сирии, Уммидий Квадрат, прибывший расследовать конфликт, занимался этим недолго. Захваченных Куманом пленных он предал распятию; затем отправился в Самарию и восемнадцать человек из тех, кого заподозрил в участии в войне, приказал казнить топором. И, наконец, чтобы обеим пострадавшим сторонам конфликта было не так обидно, Кумана отправили в изгнание, а римского военного трибуна Целера наместник приказал доставить закованным в кандалах в Иерусалим и позволил иудеям его пытать, волочить по городу, а затем отрубить голову ему – римскому гражданину, занимавшему высокую должность в легионе. Вот на какие жертвы шли иногда римляне, чтобы сохранить покой в однажды покоренной стране!

Понимание между иудеями и римлянами исчезло, когда в 64 г. прокуратором стал Гессий Флор. Его жена, Клеопатра, находилась в дружеских отношениях с императрицей Поппеей; это обстоятельство и позволило Флору думать, что ему дозволено все.

Древний автор следующими словами описывает действия последнего прокуратора Иудеи:

«Гессий хвастливо выставлял свои преступления всему народу напоказ. Он позволял себе всякого рода разбои и насилия и вел себя так, как будто его прислали в качестве палача для казни осужденных. В своей жестокости он был беспощаден, в своей наглости – без стыда. Никогда еще до него никто не умел так ловко опутать правду ложью или придумывать такие извилистые пути для достижения своих коварных целей, как он. Обогащаться на счет единичных лиц ему казалось чересчур ничтожным; целые города он разграбил, целые общины он разорил до основания, и немного не доставало для того, чтобы он провозгласил по всей стране: каждый может грабить где ему угодно с тем только условием, чтобы вместе с ним делить добычу. Целые округа обезлюдели вследствие его алчности; многие покидали свои родовые жилища и бежали в чужие провинции».

Презрительное отношение прокуратора к вверенному его власти народу послужило примером для тех, кто питал давнюю неприязнь к иудеям. Греки составляли большинство населения Кесарии, и они решили стать единоличными хозяевами города.

Иудеи строго оберегали законы своей религии, и удар был нанесен им в самое больное место. Синагога кесарийских иудеев стояла на земле, принадлежавшей греку. Они пытались выкупить это место за сумму, далеко превышающую реальную стоимость, но эллин решил, что издевательства доставят ему больше наслаждений, чем деньги. Он настроил вокруг синагоги мастерских: помимо того, что иудеи к святыне могли протиснуться только по узкому проходу, во время служения в храме их сопровождал ужасный грохот, производимый по соседству ремесленниками.

Иудеи пытались прибегнуть к помощи прокуратора, чтобы прекратить сооружение построек вокруг храма, и дали ему огромную взятку – восемь талантов. Прокуратор пообещал решить вопрос в их пользу; затем точно так же взял денег с кесарийских греков и разрешил им делать с иудеями все, что заблагорассудится, а затем отправился в Иерусалим.

Флор давно понял, что скрыть все его преступления может только война, и торопил ее изо всех сил, не переставая заботиться о собственном благосостоянии. Появившись в Иерусалиме, он приказал выдать семнадцать талантов из неприкосновенной казны храма, под тем предлогом, что император нуждается в деньгах.

Первым решительным актом иудеев стал захват неприступной крепости Масады. Горстка смельчаков по опасной Змеиной тропе поднялась на вершину скалы, проникла в Масаду и, пользуясь внезапностью, перебила немногочисленный римский гарнизон. В руках восставших оказался несметный арсенал оружия, заготовленный в излюбленной крепости еще Иродом Великим.

События в Кесарии и Иерусалиме развивались параллельно, но с противоположным результатом. В первом городе эллины 6 августа 66 г. перебили в уличных сражениях всех иудеев – свыше двадцати тысяч человек. Тех, кому удалось бежать из кровавой кесарийской мясорубки, переловил Гесий Флор и отправил в качестве рабов на корабельные верфи.

Копившаяся обида собрала в Иерусалиме отчаянных и отчаявшихся иудеев. Предводитель сикариев, Менахем, послал в Масаду людей за оружием, и вскоре толпа недовольных превратилась в армию. Окруженные в царском дворце римляне – малочисленные и деморализованные – просили о пощаде. Им любезно разрешили покинуть Иерусалим, но прежде сдать оружие и имущество. Когда легионеры согласно уговору сложили свои мечи и щиты и отошли на некоторое расстояние, иудеи окружили их со всех сторон и принялись избивать. Безоружные римляне даже не пытались защищаться или просить пощады, а только громко напоминали о заключенном договоре. В живых оставили только их командира – Метилия; он слезно умолял даровать ему жизнь, обещая принять иудейскую веру и совершить обрезание.

Казалось бы, успех в борьбе с ненавистными римлянами должен был объединить весь народ, но червь раздора принялся точить иудеев с самого начала восстания. Еще шли бои на улицах Иерусалима, а иудеи уже решили избавиться от того, кто обеспечил им победу. Менахема заподозрили в желании стать деспотом, и опять же его признали ниже родом, чем прочие вожди восставших. И вот, когда победитель в царской мантии, окруженный боевыми соратниками, в храме шел к молитве, на него набросилась толпа. Весь народ бросал камни в своего защитника: одни из страха, другие из зависти, третьи надеялись помириться с римлянами подобным жестом, четвертые из понимания, что именно он провел иудеев через Рубикон и теперь нет возможности примириться с римлянами.

Менахем и его воины некоторое время отбивались от наседавшей толпы. Но силы были неравными; горстка людей не могла сражаться против всего ими же завоеванного Иерусалима. Менахем бежал из храма, но скоро был найден и после долгих издевательств лишен жизни.

Оставшихся в живых сподвижников Менахема собрал его близкий родственник, Элеазар, и увел в Масаду. Здесь они оставались до самого конца долгой и кровавой войны.

Множество партий продолжало раздирать восставших. Царь Агриппа II сразу же перешел на сторону римлян и деятельно помогал завоевателям сражаться с его же собственными соотечественниками. Однако успех восставших в Иерусалиме зажег искру надежды на свободное будущее; иудеи продолжали сражаться и побеждать.

Наместник Сирии Цестий с огромным войском направился к Иерусалиму. В пути восставшие напали на отделившуюся часть и перебили около двух тысяч сирийцев. Потери заставили Цестия быть осторожным, он разбил лагерь на расстоянии пятидесяти стадий от Иерусалима.

Иудеи сами напали на войско наместника. Многочисленные толпы с такой воинственной яростью и стремительностью обрушились на римлян, что не выдержал даже плотно сомкнутый строй легионеров. Армия Цестия погибла бы полностью, если б в дело не вступили резервы, которые римляне всегда берегут для крайнего случая. Наместник потерял пятьсот пятнадцать воинов, нападавшие недосчитались двадцати двух человек.

Верный своему долгу, Цестий совершил попытку взять Иерусалим, но она не увенчалась успехом. Положение римской армии становилось опаснее день ото дня; все ближайшие холмы заняли мятежники, число которых увеличивалось пропорционально неудачам римлян.

Из страха потерять все войско Цестий приказал трубачам играть отход, а иудеи восприняли короткую мелодию как сигнал к битве. Мятежники напали на арьергард римлян, едва походная колонна тронулась в путь – множество всадников и пехоты пало под их ударами. Иудеи на всем протяжении пути методично уничтожали заднюю часть войска наместника. В числе погибших были: командир шестого легиона Приск, военный трибун Лонгин и начальник части конницы Эмилий Юкунд.

Цестий дошел до одного из своих прежних лагерей и расположил истерзанное войско на отдых. Однако укрепленное место с каждым днем превращалось в западню. На третий день наместник с ужасом заметил, что все окрестности кишат вооруженными иудеями, и дальнейшее пребывание лишь умножит число врагов.

Чтобы облегчить бегство, Цестий велел перебить большинство мулов и вьючных животных, а также уничтожить часть обоза. На открытой местности иудеи не беспокоили наместника, опасаясь римской конницы. Но едва колонна зашла в узкую теснину, враги набросились на нее со всех сторон. Казалось, еще немного – и войско Цестия падет под градом стрел, не оказав ни малейшего сопротивления. На счастье римлян, им удалось выбраться на равнину и достичь лагеря в Ветхороне.

Иудеи также расположились на отдых и между тем ждали, когда их добыча (так они теперь воспринимали армию сирийского наместника) продолжит путь.

Чтобы сохранить основные силы, Цестию пришлось пожертвовать частью воинов и знамен легионов. Четыреста добровольцев осталось в лагере имитировать присутствие всего войска, выставляя и сменяя караулы. Цестий же, глубокой ночью, соблюдая тишину, вывел основные силы и в отчаянном броске устремился к сирийской границе. На следующий день иудеи раскрыли обман: они перебили четыреста воинов в лагере и, не тратя время на мародерство, погнались за римлянами. Но было слишком поздно.

В пути иудеи нашли только брошенные римлянами осадные и метательные машины и прочие остатки обоза, которые затрудняли бегство. Мятежники вернулись в лагерь, ограбили трупы римлян и затем отправились в Иерусалим с вестью о победе. То были лучшие дни восставших иудеев: потеряв лишь несколько человек, они уничтожили пять тысяч триста легионеров и триста восемьдесят всадников из войска сирийского наместника.

Обитатели западного побережья Мертвого моря не знали всех подробностей происходящего в столице; до них дошли только слухи, что Иерусалим восстал против римского владычества и ведет жестокий бой с язычниками.

Община ессиев решила, что, как сообщает Свиток войны, настало «время стеснения для Израиля, предначертанное для войны против всех иноплеменников, и жребий Божий для вечного искупления и уничтожения всякого нечестивого племени. Все готовые к войне пусть идут и расположатся против царя киттиев и против всего войска Велиала, уготованного с ним для дня мщения, на поле Меча Божия».

Совсем рядом с поселениями ессиев, со стен Масады, трубы возвестили, что она свободна от нечестивых иноплеменников. Пустынные отшельники, опоздавшие однажды встретить Сына Божьего, теперь боялись не успеть на последний бой с силами Тьмы. Все, кто мог держать в руках оружие, устремились к Иерусалиму. В числе первых ушел и муж Марии – Антигон.

Роковая ошибка ессеев

Антигон вернулся в кумранскую общину ессеев спустя несколько месяцев. То было чудо, что мужчине удалось добраться до селения в пустыне. Когда-то белая одежда полностью утратила прежний цвет из-за грязи и страшных кровавых разводов. Лицо его, напротив, было исхудавшим и бледным, словно человек восстал из царства мертвых.

Воин упал, не дошедши несколько шагов до своего порога. Его мгновенно окружила толпа. Все стояли и смотрели на корчившегося в пыли собрата, не зная, как ему помочь. Рана в плече открылась, и тоненькая струйка крови окрасила песок в бурый цвет. Не было в селении даже мужчин, способных отнести раненого в дом – все ушли на войну, как велело древнее пророчество.

Наконец Мария и Прокла с помощью женщин подняли Антигона и отвели в дом. Вместе с ними вошел старейшина общины; остальные, как им ни хотелось услышать новости из Иерусалима, остались у порога. Все понимали, что сейчас не самое лучшее время для расспросов Антигона.

Раненого положили на постель из тростника. Он открыл глаза и увидел перед собой растерянное лицо плачущей жены. Антигон попытался улыбнуться и тихо прошептал:

– Спасибо Небу, что я вновь вижу тебя. Я уже не надеялся…

Глаза его самопроизвольно закрылись, Антигону пришлось совершить неимоверное усилие, чтобы вновь поднять веки. Взгляд на этот раз упал на склонившегося старейшину.

– То была не война Добра со Злом. Мы ошиблись… – тихо промолвил Антигон.

– Тогда что? – тревожно прошептал старейшина, словно и ему страшная рана не позволяла говорить в полную силу.

– Видимо, к иудеям пришло время расплаты за распятого Иисуса Христа… Я был не на войне… Я был в аду…

В следующий миг Антигона покинуло сознание.

Старейшина взял руку Антигона, подержал некоторое время запястье и произнес:

– Он жив.

Затем старик осмотрел раненое плечо:

– Даже лучше, что Антигон ничего не чувствует. В теле остался наконечник стрелы. Его необходимо достать, а это ему причинит такую боль, которую человеку трудно выдержать, будучи в сознании.

– Он будет жить? – с ужасом в глазах спросила Мария.

– Да. Кровь хорошо течет по его телу. Но следует спешить.

Две старушки, сведущие в ремесле врачевания, достали из раны металл со страшными зазубринами, на котором остались куски плоти.

Старейшина сам готовил мази, собирал травы и делал отвары для промывания раны. На следующий день Антигон открыл глаза и спросил:

– Где я?

– Ты в своем доме, здесь Мария, Прокла и твои дети. Рядом браться и сестры. Все хорошо. Но ты слишком слаб. Больше ничего не пытайся сказать, пока я не разрешу.

На третий день Антигон не только пил, но мог уже есть. Он вопросительно посмотрел на старца, не решаясь нарушить его запрет.

– Я знаю, что тебе многое нужно рассказать. Но еще не время, ты можешь повредить незатянувшуюся рану.

Прошла неделя. Старейшина снял повязку, осмотрел рану и произнес:

– Теперь ты можешь говорить. Постарайся делать это спокойно, вполголоса. Я тебя услышу.

– Лучше бы этого никому не слышать… Лишь моя рана напоминает, что это не страшный сон, и я видел священный город иудеев во власти дьявола.

– Когда ты пришел в Иерусалим, римлян из него изгнали? – старец помог Антигону начать свой печальный рассказ.

– Да. Их всех перебили, и даже уничтожили тех, кто это сделал. Иудеи растерзали предводителей сикариев, а выжившие ниспровергатели римского владычества покинули Иерусалим и укрылись в Масаде.

Хозяевами города стали зелоты[19]. Многие из них до тех пор промышляли разбоем, не отказались от своих привычек и сейчас. Они схватили несколько человек царского происхождения, овладели их достоянием, а затем, чтобы скрыть преступление, всех убили. Под предлогом, что избранные жертвы вели переговоры с римлянами, зелоты начали охоту на знатных иудеев. Народ в ужасе молчал, наблюдая, как падают головы уважаемых людей. Терпение закончилось, когда зелоты согласно своему жребию назначили первосвященником некоего Фаннию, сына Самуила из деревни Афты. Он и понятия не имел, что значит неожиданно обретенная должность. Сами же зелоты засели в храме, и распоряжались его имуществом.

– И все иудеи терпели кощунство?! – не выдержал старец.

– Против них возмутился весь Иерусалим. Старейший из первосвященников Анан на собрании, возведя к храму влажные от слез глаза, сказал: «Лучше бы мне умереть, чем видеть дом Божий полным стольких преступлений, а высокочтимые святые места оскверненными ногами убийц».

Когда зелоты узнали, что собрание их осудило, то исполнились дикой ярости. Большими и малыми группами они шли по иерусалимским улицам, беспощадно уничтожая всех, кто оказался на расстоянии вытянутого меча. Анан в скорости собрал войско, которое значительно превосходило зелотов в числе, но уступало в вооружении и воинском умении. Однако жажда битвы восполнила изъяны в обоих лагерях: горожане были исполнены такого ожесточения, которое сильнее всякого оружия; зелоты обладали такой смелостью, которая не страшилась никаких превосходящих сил. Первые считали невозможным дальше оставаться в городе, если не избавиться от святотатцев и разбойников, а вторые справедливо предвидели для себя жесточайшую кару в случае поражения.

– Где же были вы: те, которых послала на битву наша община?

– Как распорядился случай, я оказался в лагере Анана, многие наши браться были среди зелотов. Мы сражались друг против друга. Я не видел ни одного римского легионера, а стрелу в плечо получил от правоверного иудея.

– Да! Мы жестоко ошиблись, – признался старейшина. – И от римлян пощады ждать не придется.

– Ты прав. Иудеи начали с того, что предательским образом умертвили всех римлян в Иерусалиме. Такого этот народ не прощает. Их месть началась, и она жестока. Галилея уже истекает кровью; там, где прошел Веспасиан, не остается ничего живого. На пути римлян оказался город Габары. Хотя наше войско его покинуло, Веспасиан ворвавшись в город, приказал умертвить всех мужчин, способных носить оружие. После этого он приказал сжечь город и все окрестные селения. Немногих, оставшихся в живых, римляне продали в рабство.

Город Иотапата располагался на отвесной скале. С трех сторон его окружали бездонные пропасти; только с северной стороны Иотапата связана с внешним миром дорогой, но этот путь сделали неприступным, если не природа, то люди. Тот, кто видел этот город, никогда не решится брать штурмом, – так думали все кроме Веспасиана. Римляне поставили против него сто шестьдесят метательных машин. День и ночь катапульты поливали город копьями, баллисты метали огромные камни, пылающие головни и тучи стрел; одновременно с машинами с близкого расстояния работали арабские стрелки, копьеметатели и пращники. Защитники не могли ни показаться на стене, ни вообще выйти из укрытия. Неприступная Иотапата недолго противостояла римской ярости. В день ее взятия римляне убивали всех, кто попадался им на глаза. В последующие дни враги обследовали все пещеры, подземные ходы, звериные норы – и убивали всех, кого находили, без различия пола и возраста. Лишь для продажи в рабство оставили в живых тысяча двести женщин и младенцев. Всего же в Иотапате погибло сорок тысяч иудеев. Веспасиан приказал сжечь город и сравнять с землей его стены и сооружения из камня.

Боюсь, Иудея превратится в безжизненную пустыню.

В это время появилась встревоженная Прокла:

– В море мертвые люди! Они в воде, на берегу, везде!

Старейшина поднялся, а вместе с ним начал вставать Антигон.

– Лежи. Тебе нельзя вставать еще несколько дней, – остановил его старец.

Тел действительно было много: вздувшиеся, изуродованные; с трудом можно было различить – где женщина, где мужчина, а где ребенок. И они продолжали прибывать с течением впадавшего в Асфальтовое озеро Иордана.

То был результат действий одного из легатов Веспасиана – Плацида. Спасаясь от римлян, восставшие иудеи, а вместе с ними мирные жители, а также их близкие устремились к Иерихону. Этот город, обладавший мощными укреплениями, с огромным населением виделся им надежным убежищем. Но все они, как оказалось, спешили навстречу своей гибели. В пути всадники и легионеры Плацида истребляли всех, кого удалось настичь – поодиночке и целыми толпами.

Беглецы достигли берега Иордана и… остановились. Река, из-за дождей вышла из отведенных природой границ и увеличила скорость своего течения. Нынешний вид ее не оставил иудеям никаких надежд перебраться на противоположный берег. Поневоле люди, способные держать оружие, разворачивались для битвы. Они, как вышли к реке на огромном участке, так и развернулись к врагу длинной линией. Для подобного построения необходим был великий Ганнибал, который окружил бы немногочисленный отряд римлян и повторил бы сражение при Каннах. Но поскольку прах зловещего пунийца давно истлел, то всадники Плацида без устали рубили в разы превосходящее войско иудеев – отчаявшееся в спасении и пребывающее в полной растерянности.

Пятнадцать тысяч человек пало от меча на берегу, бесчисленное множество было загнано в реку, где и потонуло в стремительных водах. Весь путь бегства иудеев был полит кровью, а желтая вода Иордана изменила свой цвет на красный.

Трупы этих несчастных и хоронили ессии на кладбище своей общины. Война упорно стучалось во врата затерянного в песках селения. Поливая слезами чужие тела, отшельники оплакивали собственную участь и надежду на победу Добра над Злом. Все понимали, что их мирной жизни настал конец и они едва ли встретятся со своими мужчинами, ушедшими по зову Свитка войны.

Кумраниты едва управились предать земле истерзанные тела до заката. На следующий день трупы снова колыхались на волнах Асфальтового озера. Еще два дня Иордан приносил подобные послания от легата Плацида. Наконец, жители общины пришли на берег моря и с облегчением увидели, что на его поверхности плавало лишь несколько всплывших кусков асфальта. Благодарное море больше не волновалось, оно дышало покоем и умиротворенностью.

Обманчивый покой моря не передался кумранитам. Пришло то время, о котором все читали в древних свитках, и все надеялись, что оно придет не скоро. Но, увы! Вокруг рушились тысячелетние города, горела земля и гибли люди; ужасный запах разлагающейся плоти говорил, что беда неумолимо приближается к селениям в пустыне. Старейшина, предчувствуя беду, распорядился немедленно спрятать все самое ценное в ближайших пещерах. И все, кто мог выполнять эту работу, потянулись к скрипторию.

Мертвый хранитель манускриптов

Вместе со всеми прятала в пещерах библиотеку и престарелая Прокла. Она бережно упаковывала манускрипты в горшки, надеясь сберечь для потомков высшие знания человечества и память о кумранской общине, верившей в Учителя Праведности.

В одной из пещер Прокле почудилось некое шевеление в глубине, там – где не доставал огонь светильника. Она решила все же убедиться, что на самом деле шорохи произвел случайно залетевший в пещеру ветерок. В иной раз она бы и не обратила внимания на посторонние звуки, но сейчас вопрос стоял о сохранности самого дорогого имущества общины – книг.

Прокла взяла светильник и прошла вглубь. К своему изумлению женщина увидела, что причиной непонятных звуков был вовсе не ветер, а человек, расположившийся на лохмотьях в самом дальнем углу.

Открытые глаза смотрели прямо на нее. Бледное иссохшее морщинистое лицо напоминало скорее мумию. Но нет! Глаза, потревоженные светом, моргнули, а значит, они принадлежали живому человеку.

– Ты кто? Как сюда попал? – с тревогой в голосе спросила женщина.

– Я пока еще живой человек. А в пещеру вошел, чтобы умереть. Заодно я обрету таким образом могилу, мои кости не останутся на поверхности земли. Ведь эта пещера ничья, или ты имеешь на нее права? Тогда прости… Перебраться в другую пещеру у меня уже не хватит сил.

– Тебя должны похоронить родные, друзья. Где такое принято, чтобы человек сам себя хоронил?

– Родных у меня нет, а друзей растерял среди песков, – признался человек, готовившийся стать покойником. – Однако мне до боли знаком твой голос. Погоди, женщина, дай привыкнуть к свету. И не свети мне прямо в глаза.

– Мне тоже показался знакомым твой голос…

– Прокла! – узнал, наконец, добровольный затворник. – Вот уж не ожидал, что ты будешь последним человеком, кого я увижу в жизни. Что ж… я рад.

– Прости. Голос очень знаком, но черты лица твоего не могу отыскать в прошлой жизни, – призналась женщина.

– Я бы тоже себя не узнал, если б увидел со стороны. Уже много дней я ничего не ем, питьем служит влажная стена пещеры. Но не буду тебя томить. Я – Варавва.

– Варавва?!

– Да. Того самого разбойника ты видишь в самом беспомощном виде. Лишь теперь я готовлюсь к смерти, проживши очень долгую жизнь. Этому можно было бы радоваться, но я печалюсь… Я должен был умереть до того, как предстал перед судом твоего мужа. Теперь мне лишь остается просить прощения у тех, кому сделал зло. Изменить ничего не возможно… Все они проходят перед глазами. Но более всего я виновен перед Иисусом из Назарета. Почему я оказался рядом с Ним? Почему эти глупые иудеи выбрали меня?

– Так должно было случиться.

– Нет, Прокла. Вина моя безмерна. Я за нее слишком мало страдал. Может быть, хоть перед смертью доведется помучиться.

– Он добр. Он тебя уже простил. Ты раскаиваешься – значит, прощен.

– Благодарю тебя, милосердная Прокла. После твоих слов мне стало легче, – искренне произнес Варавва. – Но что делаешь ты в этой пещере?

– Мы прячем книги общины. Римляне приближаются к нашим поселениям.

– Будь спокойна. Я не отдам римлянам ваши книги, я буду сторожить их даже мертвый. А теперь иди, занимайся своим делом, не трать на меня, недостойного, драгоценное время.

– Я принесу тебе ячменных лепешек.

– Не надо, Прокла. Мой организм давно не принимает никакой еды.

Прокла ушла и скоро вернулась с кувшином.

– Здесь вода. Завтра я опять приду.

– Прощай, Прокла.

На следующий день Прокла вместе с Марией вошли в пещеру. Они принесли корзину свитков, которые предстояло спрятать здесь. Но прежде женщины разожгли светильник и направились в знакомый Прокле дальний угол. Варавва лежал в том же положении, как и вчера. Глаза так же были открыты, но жизни в них не было. Кувшин был так же полон, каким женщина оставила его вчера. Дрожащей рукой Прокла дотронулась до лба старика – он был холоден.

– Прощай, Варавва, – произнесла она и смахнула слезу.

– Надо его похоронить, – сказала Мария. – Но сможем ли мы вытащить тело?

– Варавва пожелал, чтобы пещера стала его могилой. Исполним же последнюю волю.

Они накрыли тело полотенцем, затем обложили со всех сторон камнями. Еще часа два ушло на то, чтобы притащить в пещеру несколько корзин песка и навсегда упокоить под ним останки человека с мятежной душой.

Теперь они занялись свитками, которые раньше пришлось выгрузить прямо на пол пещеры, так как корзина понадобилась совсем для других нужд. Один из свитков выскользнул наружу, и Мария покинула пещеру, чтобы вернуть непослушный пергамент в хранилище.

И тут женщина увидела мчащегося на коне мужа.

– Как хорошо, что я вас нашел! – воскликнул молодой человек.

– Что случилось, Антигон? – встревожилась Мария.

– Римляне в соседнем селении. Жгут дома, убивают всех без разбора. Нескольким человекам удалось бежать. Они сказали, что враги завтра или даже сегодня будут у нас, и милости от них ждать не придется никому. В пустыне на римские когорты напал отряд зелотов и здорово их потрепал. Теперь враги мстят за гибель товарищей всем, кто встречается у них на пути.

Зять Проклы – Антигон – терпеливо ждал, когда женщина устроит на хранение последний свиток.

Перед тем как покинуть пещеру, Прокла обратила свой взор в темный угол – туда, где вырос небольшой песчаный холмик:

– Упокой, Господь, твою душу! Храни, Варавва, нашу тайну.

(Почти две тысячи лет свитки лежали никем не потревоженные, и они были открыты только тогда, когда человечество оказалось готовым их читать, познавать прошлое…)

Наконец все втроем поспешили обратно в селение.

– Но где мы сможем укрыться, если даже в пустыне римляне отыскали наших соседей и расправились с ними.

– Есть только одно недоступное для них место на иудейской земле. Это крепость Масада. Много лет в ней живут сикарии, и римляне даже не пытаются до них добраться.

– Эти храбрые люди нас примут? – продолжала сомневаться Мария.

– Да, конечно. Среди них есть мои друзья, вместе с ними я… был в Иерусалиме.

Сборы не заняли много времени, так как семья Проклы, впрочем, как и все здесь живущие, довольствовалась только самыми необходимыми вещами. Основной груз составляла одежда для детей. И, наконец, Прокла достала самое драгоценное, что у нее было.

– Антигон, я хочу, чтобы ты надел этот хитон, – обратилась она к зятю.

– Я не могу, – отказался мужчина, знавший историю бесценной одежды. – В дороге всякое может произойти…

– Именно потому и надень, – продолжала настаивать Прокла. – И вообще с нами ничего плохого не случится, потому что мы нужны им, – женщина указала на детей Марии и Антигона.

Мешки с одеждой были погружены на ослика. (Того ослика, на котором Прокла бежала с маленькой Марией из Иерусалима, давно уже не стало. Но Прокла в память о своих спасителях продолжала держать в хозяйстве ослика и козу. На молоке нынешней козы росли ее внуки.)

И вот маленький караван тронулся в путь.

Масада уже была видна, когда им навстречу из-за холма вылетел отряд римских всадников. Они обнажили мечи и поскакали навстречу переселенцам. Антигон вышел вперед, приподнял руки и развел их в стороны, показывая, что с ним нет оружия.

Казалось, еще немного, и полетят невинные головы. В десяти шагах от каравана декурион скомандовал:

– Побереги меч!

Кони, которых всадники остановили почти на полном скаку, подняли тучи пыли и песка. Дети в страхе попрятались за спины Проклы и Марии и громко плакали.

– Кто такие? – спросил декурион, которого, было видно, одолевали сомнения.

– Мы жили здесь недалеко. На селение наше напали разбойники, – пояснил Антигон. – Забрали все ценное, грозились убить, если завтра не принесу им сорок серебряных монет. У меня нет таких денег, вот и бежим.

– Что у тебя в мешках?

– Только одежда для детей, в которой разбойникам нет нужды.

Прокла, чтобы подтвердить слова зятя, сняла с ослика два мешка и высыпала их содержимое прямо на песок. Проголодавшаяся коза начала обнюхивать вещи, придавая самим своим присутствием мирный характер каравану.

– Куда же вы теперь?

– В Галилею. Говорят, с тех пор, как туда пришли римляне, в Галилее исчезли разбойники и есть свободные участки земли.

– Там сейчас очень много свободной земли, – согласился декурион.

– Не в Масаду ли их путь? – засомневался один из всадников, стоящий позади товарищей.

Центурион взглянул на белоснежный хитон Антигона, потом указал на детей и женщин:

– Вид иудея таков, как будто он вышел из царства мертвых. Если Масаде нужны эти защитники, то я их с радостью пропущу. Чем больше у сикариев будет ртов, тем скорее они сдадутся.

Римляне дружно рассмеялись и, обдавая караван новыми волнами пыли и песка, помчались дальше.

– Они ускакали в направлении нашего селения, – с тревогой в голосе произнесла Мария.

Все, в том числе и дети, смотрели в сторону исчезавшего римского отряда.

– Идемте, – обреченно произнесла Прокла, – не в наших силах что-то изменить.

Одолеть подъем перед Масадой стало непосильной задачей переселенцев, большинство из которых были дети. Антигон взял на руки маленькую девочку. Остальные вцепились, кто в отца, кто в мать, кто в бабушку – и таким образом замедляли всем движение. Вдобавок стал упрямиться всегда послушный ослик.

Со стен Масады увидели, что гости такими темпами не попадут в крепость до ночи. Спустившиеся вниз сикарии взяли на руки детей, прочие победили упрямство ослика и помогли подняться на гору козе.

Антигону, как опытному воину, было поручено охранять одну из башен на западной стене. Мария и Прокла также не оказались лишними в крепости. Дело в том, что первое время сикарии были страшно обозлены тем, что жители Иерусалима перебили их товарищей. Они безжалостно грабили окрестности Масады, захватывая и переправляя в крепость съестные припасы. Их последним делом стало нападение на небольшой городок Энгадди. Как ни кощунственно, сикарии для нападения избрали праздник опресноков, установленный в память освобождения иудеев от египетского рабства. Действовали нападавшие с беспощадным холодным расчетом. Сначала были уничтожены или выброшены из города те, кто мог оказать сопротивление, затем были перебиты все дети и женщины – свыше семисот человек. После этого сикарии забрали все ценное из опустевших домов, и прежде всего, зерно.

Разбойники утолили свою месть, да и грабить в ближайших окрестностях стало нечего, а на дальние походы не имелось сил. Потому жители Масады занялись вполне мирными и достаточно прибыльными делами. Сикарии[20] покупали шерсть у бедуинов, затем производили из них ткань и, наконец, шили одежды. Вещи продавались арабам, иудеям, а на вырученные деньги покупались в основном продукты.

Крепость, словно отдельное государство, существовала независимо от всех долгие годы.

Гибель храма

69 год для римлян был тревожным. И дело вовсе не в Иерусалиме, который отпал от Рима, – о нем почти не вспоминали. В огне оказалось сердце империи.

В этот год Рим имел четырех императоров, и, естественно, столь частые смены власти происходили далеко не мирным путем. Веспасиан в основном покорил Иудею и приблизился к Иерусалиму. Здесь его застало известие, что император Нерон, покинутый даже слугами, ненавидимый всем миром, ударом собственного меча лишил себя жизни. Императором стал Гальба. Веспасиан послал в Рим своего сына – Тита, чтобы приветствовать нового властителя и получить указания насчет Иудеи.

Но Гальба также пришелся не по нраву римлянам, и спустя несколько месяцев он покорно подставил горло собственным легионерам, словно гладиатор, позорно проигравший бой. Затем в борьбу за высшую власть вступили Отон и Вителлий. Римляне с ожесточением убивали друг друга, и им не было дела до Иерусалима, находившегося на окраине римских земель. Когда спутники Вителлия ужаснулись количеству гниющих римских трупов после одной из битв, император пошутил: «Хорошо пахнет труп врага, а еще лучше – гражданина».

Вителлий любил шутить. Светоний рассказывает следующее об этом весельчаке-императоре:

«Наказывать и казнить кого угодно и за что угодно было для него наслаждением. Знатных мужей, своих сверстников и однокашников, он обхаживал всяческими заискиваниями, чуть ли не делился с ними властью, а потом различными коварствами убивал. Одному он даже своими руками подал отраву в холодной воде, когда тот в горячке попросил пить.

Из откупщиков, заимодавцев, менял, которые когда-нибудь взыскивали с него в Риме долг или в дороге пошлину, вряд ли хоть кого-нибудь оставил в живых. Одного из них он послал на казнь в ответ на приветствие, тотчас потом вернул и между тем как все восхваляли его милосердие, приказал заколоть его у себя на глазах. «Я хочу насытить взгляд», – промолвил он. За другого просили двое его сыновей, он казнил их вместе с отцом. Римский всадник, которого тащили на казнь, крикнул ему: «Ты мой наследник!» – он велел показать его завещание, увидел в нем своим сонаследником вольноотпущенника и приказал казнить всадника вместе с вольноотпущенником».

Скоро и Вителлию станет не до шуток.

Легионеры Веспасиана некоторое время наблюдали, как испанское войско выдвинуло в императоры Гальбу, преторианское – Отона, а германское – Вителлия. В конце концов воины под Иерусалимом поняли, что награды и почести достанутся другим, а на их долю выпадает лишь тяжелая война с иудеями, которые, прежде чем умереть, уничтожают все ценное. В один из дней легионеры провозгласили императором своего командира. Веспасиан сделал попытку отказаться: то ли, ради приличия решил дождаться более настойчивых просьб, то ли, как пишет Иосиф Флавий, «предпочитал спокойствие частной жизни опасностям такого блестящего положения». Новые просьбы не замедлили последовать: легионеры обступили его с обнаженными мечами и угрожали смертью, если он не пожелает жить с честью. Понятное дело, Веспасиан решил, что лучше быть римским императором, чем мертвым.

Война императоров-соперников велась с не меньшим ожесточением, чем с внешним врагом. Под Кремоной военачальники Веспасиана уничтожили практически все войско Вителлия, которое насчитывало тридцать тысяч двести легионеров. Часть солдат Вителлия бежало в Кремону, и легат Веспасиана отдал город на разграбление – в качестве награды за победу. Легионеры взяли приступом Кремону и в полной мере, как пишет историк, насытили свою свирепость и алчность грабежом и неистовством. Они с неукротимой яростью бросились в дома граждан, убивали всех, кто попадался на пути, насиловали почтенных женщин и невинных девушек, разграбили и, наконец, подожгли город. Пленных легионеры Веспасиана не брали, потому что это были римские граждане, а их закон запрещает продавать в рабство римлянина.

Утвердившись в столице мира после кровавой резни на ее улицах, Веспасиан обратился к оставленному и порядком подзабытому, но непокоренному Иерусалиму. Закончить войну с иудеями император поручил своему сыну Титу.

Восставший Иерусалим использовал вражду между римлянами самым худшим образом. Священный город, словно обезумев, поедал самого себя.

Зелоты, не в силах противостоять горожанам, пригласили на помощь мятежных идумеев. Последние с удовольствием воспользовались приглашением и в первую же ночь своего пребывания в Иерусалиме учинили жуткую резню. Кровожадные по натуре, они убивали с полным безразличием и сопротивлявшихся, и моливших о пощаде. Подножие храма утопало в крови, и взошедшее солнце осветило страшный итог бойни: восемь с половиной тысяч трупов.

Первосвященник Анан, пытавшийся остановить разбои зелотов и намеревавшийся очистить от них город, был схвачен и немедленно умерщвлен. Затем зелоты с идумеями принялись за народ, который лишился своего вождя. Помня о собственной малочисленности и надеясь пополнить свои ряды, зелоты вербовали сторонников необычным способом. «Истребляя повсюду простой народ, – повествует Иосиф Флавий, – они знатных и молодых забирали в плен и скованными в кандалах бросали в темницу в надежде, что при отсрочке казни иные, быть может, перейдут на их сторону. Никто, однако, не склонялся на их убеждения, все предпочитали умереть, нежели стать против отечества на стороне злодеев. Ужасные муки они перенесли за свой отказ: их бичевали и пытали, и когда их тело уже не было более в состоянии выносить пытки, тогда только их удостаивали казни мечом. Арестованные днем были ночью казнены; тела их выносили и бросали на открытые места, чтобы очистить место для новых пленников. Народ находился в таком оцепенении, что никто не осмеливался открыто ни оплакивать, ни хоронить убитого родственника; только в глубоком уединении, при закрытых дверях, лились слезы, и тот, кто стонал, боязливо оглядывался по сторонам, чтобы враг не услышал, – в противном случае оплакивающий сейчас же мог испытать на себе участь оплакиваемого. Только ночью брали горсть земли в руки и бросали ее на мертвых; безумно отважен должен был быть тот, который это делал днем. Двенадцать тысяч человек благородного происхождения постигла такая участь».

Тут идумеи пришли в ужас от того, что сотворили вместе с призвавшими их зелотами. Ведь они подняли восстание, чтобы бороться с римлянами, но ни один римлянин не пострадал, а город завален трупами их же единоверцев. И союзники зелотов покинули город. Римлянам оставалось только ждать, пока враги не истощат силы во взаимном истреблении. Ждать долго им не пришлось, в Иерусалиме снова начались бои.

Зелоты продолжали бесчинствовать, и тогда жители Иерусалима впустили в город другого разбойничьего вождя – Симона. Зелоты, почувствовав мощную враждебную силу, вновь укрылись в храме. И вновь по стенам и ступеням священного для всех иудеев места обильно потекла кровь. Современник событий называет «это состояние мятежом в мятеже, который, подобно взбесившемуся зверю, за отсутствием питания извне, начинает раздирать свое собственное тело».

Дальше – больше. Часть зелотов во главе с Элеазаром, якобы противники жестоких убийств, отделилась от остальных и заперлась внутри храма. Вторая часть во главе с Иоанном оказалась в храмовом дворе, и обе части немедленно начали войну друг с другом. Борьба шла настолько упорная, что скоро все места храма были осквернены убийствами.

Тем временем приглашенный Симон во главе разбойничьей орды занял большую часть Иерусалима и напал на Иоанна. Стрелы и прочие снаряды, запущенные машинами, поражали вместе с зелотами и паломников, принесших свои дары, и священников прямо на алтаре.

Хуже всего то, что враждующие стороны лишили город возможности выдержать даже непродолжительную осаду. По словам Иосифа Флавия, произошло это следующим образом:

«Как только нападавшие сверху давали ему (Иоанну) вздохнуть свободно (что случалось часто, когда те напивались или были утомлены), он во главе многочисленного войска предпринимал смелые вылазки против Симона и по мере того, как отбивал его назад в глубь города, сжигал на всем пространстве здания, наполненные зерном и разного рода другими припасами. Когда отступал Иоанн, то же самое делал Симон, точно они нарочно, в угоду римлянам, хотели уничтожить все, что город приготовил для осады, и умертвить жизненный нерв своего собственного могущества. Последствием было то, что все вокруг храма было сожжено, что в самом городе образовалось пустынное место, вполне пригодное для поля битвы между воюющими партиями, и что весь хлеб, которого хватило бы для осажденных на многие годы, за небольшим исключением был истреблен огнем. Таким образом город пал от голода, который отнюдь не мог бы наступить, если бы его не подготовили сами же мятежники».

Бедствия настолько поразили Иерусалим, что отчаявшиеся горожане молились за римлян, чтобы те поскорее напали на стены и избавили их от бедствий внутренней войны. Лишь в одном были солидарны воюющие стороны: они безжалостно убивали тех, кого подозревали в желании бежать к римлянам. Люди боялись даже громко плакать, боясь быть заподозренными в измене. «А мятежники, стоя на грудах трупов, все неистовее боролись между собою, точно они бешеную ярость сосали из трупов под их ногами, – рассказывает автор “Иудейской войны”. – Измышляя друг против друга все новые козни, исполняя с бессердечием каждое свое решение, они не оставляли неиспробованным ни единого рода беззакония».

Страсти подогревало пророческое изречение, о котором все так некстати вспомнили. Оно гласило, что человек, вышедший из Иудеи, будет владеть всем миром. Каждый из враждующих вождей полагал, что пророчество относилось к нему, и делал все, чтобы избавиться от соперников. Иосиф Флавий, со своей стороны, полагал, что древние слова касались Веспасиана, избранного в Иудее императором. Ошибались все.

Собственная смерть и гибель родного города изобличит неразумие вождей. Веспасиан действительно станет править огромной частью мира, но власть его будет скоротечной. А спустя немного времени падут языческие храмы римлян, и мир будет поклоняться Сыну Человеческому, Который не пролил ни капли крови, не сделал никому зла и покорно принял муки на кресте.

В разгар боевых действий иерусалимских группировок под городом появился Тит с легионами и вспомогательными отрядами союзных царей – всего армия сына Веспасиана имела около восьмидесяти тысяч воинов.

Вид огромной римской армии заставил враждующие стороны искать мира между собой. Они даже устроили совместную вылазку и изрядно потрепали Десятый легион.

Немного повоевав с римлянами, иудеи вновь занялись привычными разборками. Наступил великий для иудеев праздник опресноков. Элеазар открыл храмовые ворота для паломников. В толпу верующих втерлось много воинов Иоанна, спрятавших оружие под одеждой. Оказавшись внутри священной территории, они обнажили мечи и принялись избивать людей Элеазара. Зелоты попрятались в подземные ходы, а множество верующего народа было растоптано, перебито мечами и палками. Иоанн занял храм и объявил прощение спрятавшимся зелотам, таким образом число враждующих группировок в городе сократилось с трех до двух.

Лишь когда Тит у самых стен развернул катапульты, баллисты, скорпионы и они начали засыпать город смертоносными снарядами, когда тараны были готовы начать свое разрушительное действие, лишь тогда соперники внутри стен начали переговоры о перемирии. Симон пообещал безопасность Иоанну, если тот, наконец, выйдет из храма и начнет оборонять стены от неприятеля. Но было слишком поздно.

Огромный таран, получивший название Никон (греч. Победоносный), пробил в стене отверстие, достаточное для прохода воинов. Иудеи не оказали сильного сопротивления, так как свои надежды возлагали на две оставшиеся стены. (Иерусалим был окружен тройным поясом укреплений.) Так, на пятнадцатый день осады, 7 мая 70 г. римляне овладели первой стеной – большая часть ее была немедленно разрушена. Спустя еще пять дней воины Тита одолели вторую стену.

После этого успеха Тит на некоторое время остановил свое войско. Предстояла опасная и кровопролитная борьба за последний укрепленный рубеж, уличные бои и штурм храма. Римский военачальник хотел избежать многих потерь, и потому обещал мятежникам легкие условия в случае сдачи города. Многие иудеи поверили обещаниям. Они перебегали в римский лагерь, и действительно Тит даровал им свободу и разрешал селиться в любом месте страны.

Но перебежчиков принялись убивать мятежники, и вскоре их поток иссяк. За городскую стену начала делать вылазки городская беднота с иной целью: разжиться для своих семей дикими фруктами, травой или иным пропитанием. Закончилась и доброта Тита.

Для поимки бродивших под стенами иудеев римский военачальник отправлял всадников. После бичевания и всевозможных пыток пленников распинали на виду у защитников Иерусалима. Ежедневно таких несчастных отлавливали по пятьсот человек, а иногда и больше. Тит посчитал неразумным отвлекать легионеров на охрану такого количества пленных, а потому без устали работали лагерные плотники. Легионеры изощряли свою фантазию, пригвождая пленных для насмешки в самых различных направлениях и разнообразных позах. Число распятых было столь велико, что не хватало места для крестов и недоставало крестов для тел.

Казалось бы, ужасное зрелище должно отрезвить перебежчиков и желающих чем-нибудь разжиться в римском лагере. Однако многие сознательно бежали за городскую стену: смерть на кресте они считали более легкой, чем смерть от голода. Тит приказал многим пленным отрубить руки (как утверждает древний автор, чтобы их не приняли за перебежчиков) и отправить обратно с предложением сдать город.

И это проделывал Тит с иудеями! Тит, о доброте которого ходили легенды! Светоний рассказывает, что однажды, в бытность свою уже императором, за обедом Тит вспомнил, что за целый день никому ничего не делал хорошего, и в расстройстве произнес: «Друзья мои, я потерял день!»

Римский полководец не решился на штурм; ведь слишком опасно сражаться с людьми, которые совершенно не ценят собственную жизнь, а смерть от вражеского меча считают высшим благом. Тит избрал более длительный и мучительный для Иерусалима путь. Он обнес город сплошной стеной – такой, чтобы стала неодолимой преградой для желающих выйти из него. Новый враг, страшнее и действеннее римских легионов, начал свою страшную жатву в обреченном городе.

«Раз отнята была возможность бегства из города, то и всякий путь спасения был отрезан иудеям, – рассказывает Иосиф Флавий. – А голод меж тем, становясь с каждым днем все более сильным, похищал у народа целые дома и семейства. Крыши были покрыты изнеможенными женщинами и детьми, а улицы – мертвыми стариками. Мальчики и юноши, болезненно-раздутые, блуждали, как призраки, на площадях города и падали на землю там, где их застигала голодная смерть. Хоронить близких мертвецов ослабленные не имели больше сил, а более крепкие робели пред множеством трупов и неизвестностью, висевшей над их собственной будущностью. Многие умирали на трупах в ту минуту, когда они хотели их хоронить, многие другие еще сами доплетались до могил прежде, чем их настигала неумолимая смерть. Никто не плакал, никто не стенал над этим бедствием: голод умертвил всякую чувствительность. С высохшими глазами и широко раскрытыми ртами смотрели медленно угасавшие на тех, которые до них обрели покой».

Не желая отдавать свою победу верному союзнику – голоду, римляне осторожно принялись штурмовать Иерусалимские укрепления. Легионерам удалось взять крепость Антонию и ворваться в город. Храм стал одним из первых мощных сооружений, вставших на пути римлян. Тит приказал подвести тараны к стене внутреннего храмового двора. Шесть дней работало, не переставая, мощнейшее разрушительное орудие, но стена продолжала держаться; прочие стенобитные машины тоже трудились без успеха. Никакая сила не могла сдвинуть громаднейшие камни. Другие легионеры с помощью подкопа и рычагов пытались разломать северные ворота, но и они устояли. Тогда римляне принялись штурмовать стену с помощью лестниц. И снова неудача. Иудеи терпеливо наблюдали за потугами римлян, но как только те показались наверху, тут же набросились на них с отчаянной яростью. Многих римлян перебили, едва они ступили на стены; некоторые лестницы, заполненные легионерами, были опрокинуты наземь.

Разгневанный Тит распоряжается поджечь ворота. Сухое дерево разгорелось скоро, ручейками потекло расплавленное серебро, которое использовалось для отделки. Огонь перекинулся на прочие деревянные сооружения и бушевал целые сутки.

Время работало на римлян, учитывая то, что иудеи израсходовали весь запас продуктов и давно умирали от голода, но Тит устал ждать конца огненной стихии. Он приказывает потушить пожар и расчистить место для прохода легионов в храмовый двор.

Иосиф Флавий, друг Тита, долго и упорно рассказывал, как римский военачальник желал сохранить храм. Действительно, Тит хотел завладеть святыней всех иудеев без помощи огня, потому что в ней хранились ценности, из века в век жертвуемые верующими иудеями и чужеземными владыками.

Однако римляне устали бороться с потерявшими человеческий облик фанатиками, которые с наслаждением отдавали свои жизни, но при этом желали уничтожить как можно больше врагов.

Один легионер залез на спины товарищей и метнул горящий факел в золотое окно. Произошло это в тот самый день и месяц, когда предыдущий храм много столетий назад был сожжен вавилонским царем.

Огонь и римский меч методично превращали священное место в ад. Тит в ужасе бросился к штурмующим храм легионерам. Он просил и приказывал тушить храм. Его телохранитель, центурион Либералий с помощью своих подчиненных палками гнал легионеров на борьбу с огнем. Однако ни уважение к военачальнику, ни страх перед наказанием не останавливали легионеров. Солдаты сделали вид, что не слышат командира, наоборот, они кричали ближайшим к храму воинам, чтобы те еще поддали огня. Ненависть к иудеям на этот раз перевесила все, а еще… они заразились опаснейшей болезнью, которую позже назовут золотой лихорадкой. Легионеры не без оснований надеялись, что если снаружи храм отделан золотом и серебром, то внутри его находятся несметные сокровища. И они устремились вперед, обгоняя огонь, мечами и копьями прокладывая себе дорогу через толпы врагов.

Треск огня сливался со стонами умирающих и победными криками легионеров. Слово «пощада» была напрочь забыто: убивались как сдающие враги, так и сопротивлявшиеся, но больше гибло надеявшихся спастись в храме женщин, детей, стариков. Из-за трупов не было видно ни пола, ни земли, кровь текла по храмовым ступеням, словно талая вода с гор.

В галерее наружного притвора укрылось шесть тысяч человек – в основном женщины и дети. Римляне в ярости подожгли это убежище – спастись не удалось никому.

Вскоре огонь охватил и казнохранилище, где находилось огромное количество жертвенных денег, бесчисленное множество богатых одеяний и прочих драгоценностей; помимо имущества храма здесь сберегались сокровища влиятельных иудейских семей. Сгорело не все. В руки римлян попало столько сокровищ, что после иудейской войны в соседней Сирии цена на золото упала наполовину.

Доброта Тита иссякла окончательно. Священники храма сдались римлянам и просили о пощаде. На что военачальник ответил:

– Время прощения для вас прошло; да и того, ради чего я, быть может, имел бы основание вас помиловать, тоже нет. Священникам подобает погибнуть вместе со своим храмом.

Произнеся свое мудрое изречение, Тит приказал всех их казнить.

Восставшие просили Тита дать им с женами и детьми возможность покинуть город и уйти в пустыню. На это военачальник ответил:

– Ни один изменник не получит прощения. Пусть никто не надеется на милость, ибо не будет пощады никому. Сопротивляйтесь всеми силами и спасайтесь, как сможете. Я же буду действовать по закону войны.

Ответ Тита привел мятежников в неописуемую ярость. Они бросились к царскому дворцу, выбили оттуда римлян, а заодно перебили укрывшихся там беднейших соотечественников в количестве восьми тысяч четырехсот человек. В отместку римляне принялись жечь весь город. Мятежники восприняли действия римлян, как подарок. По словам очевидца событий, «несчастье не приводило их к раскаянию; они, напротив, хвастали им, точно это они достигли успеха. Глядя на горящий город, они заявляли, что теперь они спокойно и с радостью умрут, – умрут, ничего не оставив врагам, ибо народ погиб, храм сожжен, а город объят пламенем».

Следом за храмом пал и некогда великий город.

Несмотря на то что весь город был завален трупами и ни одно в мире кладбище не могло соперничать по их количеству с Иерусалимом, оставалось еще много живых иудеев. В большинстве своем они не участвовали в восстании, многие оказались в нем случайно – приехали к празднику опресноков и были застигнуты здесь войной.

Тит, наконец, проявил к ним жалость, распорядившись убивать только тех, кто был замечен с оружием в руках. Но, вопреки приказу, легионеры убивали всех немощных и слабых – словом, всех, кто не годился для продажи в рабство. Остальных иудеев собрали на храмовой горе и принялись сортировать. Друг Тита, вольноотпущенник Фронтон, выявлял в толпах мятежников и разбойников и тут же казнил – их выдавали сами иудеи, немало натерпевшиеся от беззакония идумеев и зелотов. Отдельно отобрали для триумфа самых высоких и красивых юношей. Остальные мужчины старше семнадцати лет были разделены на две части: одна была отправлена на египетские рудники, а вторая была обречена погибнуть на многочисленных гладиаторских аренах в разных концах империи. Не достигшие семнадцатилетнего возраста были проданы в рабство. За те дни, пока вольноотпущенник Тита решал судьбу чудом выживших иудеев, одиннадцать тысяч из них умерло от голода. (Большинство погибших пленников римские стражники из ненависти лишали пищи, но некоторые сами отказывались от еды, чтобы прекратить свои мучения.)

Всего же пленных за время войны Иосиф Флавий насчитал девяносто семь тысяч, а убитых за время осады Иерусалима – миллион сто тысяч человек. И это при том, что все войска мятежников в городе насчитывали около двадцати пяти тысяч человек.

Предводители мятежных отрядов также были пленены: Иоанн остаток дней провел в заточении, а Симон после триумфа был казнен.

Иерусалим был полностью сожжен, а что не смогло сгореть, Тит приказал разрушить до основания. Римляне оставили только три башни и часть стены: первые должны были свидетельствовать о том, как велик и могущественен был город, павший перед римским мужеством, а часть западной стены служила защитой для расположившегося на руинах лагеря десятого легиона. Незнакомый путник, посетивший эти места спустя несколько лет, не поверил бы, что здесь вообще когда-то жили люди.

Титу больше не было смысла оставаться в сотворенной им пустыне. В Кесарее Филипповой он отпраздновал день рождения брата – Домициана. В честь его состоялись игры с участием пленных иудеев. Всего их погибло в гладиаторских боях, в противоборствах с хищными животными и просто сожжено заживо – две тысячи пятьсот человек. Праздником римляне остались довольны, их лишь огорчило то, что иудеи слишком легко умирали на арене и недостаточно долго мучились перед кончиной. Что ж, Тит повторил представление со множеством пленников в финикийской Берите. На этот раз он, как добрый сын, посвятил гладиаторские игры своему отцу – Веспасиану.

Масада

Масада недаром считалась неприступной крепостью, ее черед пришел последним – через три года, после того, как пал Иерусалим и римляне вновь утвердились в опустошенной Иудее. Иосиф Флавий так описывает место, на котором располагалось грандиозное фортификационное сооружение:

«Скалистый утес не незначительного объема и огромной высоты окружают со всех сторон обрывистые пропасти непроницаемой глубины, недоступные ни для людей, ни для животных; только в двух местах, и то с трудом можно, приступить к утесу: одна из этих дорог лежит на востоке от Асфальтового озера, а другая, более проходимая – на западе. Первую, вследствие ее узости и извилистости, называют Змеиной тропой. Она пробивается по выступам обрыва, часто возвращается назад, вытягивается опять немного в длину и еле достигает до цели. Идя по этой дороге, необходимо попеременно твердо упираться то одной, то другой ногой; ибо если поскользнуться, то гибель неизбежна, так как с обеих сторон зияют глубокие пропасти, способные навести страх и на неустрашимых людей. Пройдя по этой тропинке 30 стадий, достигают вершины, которая не заостряется в узкую верхушку, а, напротив, образует широкую поляну».

Крепость имеет давнюю историю. Около 100 лет до описываемых событий Ирод Великий облюбовал это место, уже имевшее немалые укрепления. Мнительный царь боялся многих обстоятельств: заговоров своих родственников, мятежей подданных, египетской царицы Клеопатры, которая алчно поглядывала на его владения и, не жалея, тратила свои чары на римских военачальников, чтобы те помогли оторвать у Ирода часть территории.

Так, лучший друг римлян – Ирод – возвел неприступную твердыню, которая станет последним оплотов восставших иудеев в борьбе, опять же, против римлян.

Флавий Сильва, которому было поручено окончательно навести порядок в Иудее, собрал все силы, какие только смог найти, и повел их против последнего оплота мятежников.

Первое время иудеев мало волновало подошедшее римское войско. Они верили в неприступность своей твердыни, имели запас продуктов не менее чем на год и полагали, что скоро врагам надоест бесцельно стоять среди песков и они уберутся в Иерусалим, а может, и дальше.

У римлян же имелось иное мнение насчет неприступности Масады. Народ этот выделялся необыкновенным упорством; однажды начатое потомки Ромула всегда доводили до конца – как бы не был труден путь, даже если он кажется неодолимым.

Пока все защитники крепости были полны решимости сражаться с римлянами, никто не помышлял о бегстве или сдаче в плен. А римляне, очутившиеся перед неприступной твердыней, не торопились ее штурмовать. Прежде всего Флавий Сильва окружил крепость обводной стеной и расставил караулы. Теперь Масада была отрезана от всего мира: ни один человек не имел возможности ее покинуть, никто не мог в нее и войти.

После этого римский военачальник занялся сооружением огромной насыпи с западной стороны Масады, с тем, чтобы получить дорогу для осадных орудий. Стараниями всего войска была возведена плотина высотой в двести локтей. Но ее высоты и прочности оказалось недостаточно, чтобы приблизиться к стоявшей на скале крепости. Римляне занялись укладкой камней на свое сооружение, оно поднялось еще на пятьдесят локтей. И, наконец, легионеры возвели башню высотой в шестьдесят локтей и обшили ее сверху донизу железом. С нее римляне непрерывно метали в защитников камни, стрелы, не позволяя им даже показаться из-за стен. Смельчаки, пытавшиеся нанести урон римлянам, погибали один за другим. Пал и муж Марии – храбрый Антигон.

Сикарии уже не были так уверены в неприступности своего города, как в начале осады. Медленное, но упорное движение римлян теперь действовало на них удручающе. Защитники Масады были обречены, и они поняли это, когда римская дорога встала на одном уровне со стеной Масады.

Тем временем легионеры Флавия Сильвы соорудили огромный таран. Он подполз к стене и начал беспрерывно сотрясать каменную кладку. Машине удалось пробить брешь, но… за проломом их ждала новая стена. Сикарии предусмотрительно сложили ее из двух рядов бревен, а промежуток между ними засыпали землей. Таран оказался бессильным перед новым сооружением. От его ударов земля между двумя рядами бревен оседала, и стена становилась только прочнее.

Римляне нашли средство одолеть и эту хитрость осажденных. Сильва приказал бросать на стену горящие головни. Высохшее под жарким солнцем дерево вспыхнуло мгновенно. Немало тревожных минут доставил римлянам северный ветер. Он погнал пламя прямо в лицо легионерам, огненные языки принялись лизать таран, обшитая железом башня накалялась так, что находящимся в ее чреве было трудно дышать. И покинуть башню воины-стрелки не могли, так как необходимо было отгонять сикариев, пытавшихся бороться с пламенем.

Римляне уже потеряли надежду сохранить таран и башню, как вдруг ветер сменил свое направление и погнал огонь вдоль деревянных стен, уничтожая постройку, против которой оказался бессильным мощнейший таран. Римляне возблагодарили богов за своевременную помощь и, предоставив огню расчищать им дорогу, удалились в лагерь. На ночь лишь была усилена стража, дабы ни один из мятежников не смог покинуть крепость. Для защитников Масады наступила отсрочка длиною только в ночь, и это понимали все.

Прокла вошла в комнату, присела у окна и закрыла глаза. Внезапно все стихло: отчаянные крики обитателей Масады, команды римских центурионов, звуки бушевавшего пламени… Она увидела Его безмятежный лик и висевший в воздухе, отливающий золотом венец над челом.

– Ты пришел за мной? – женщина задала вопрос волшебному видению.

– Нет. Не твое пришло время.

– А мои внуки… дочь? Они ведь не погибнут?

– Нет. Потому что ты веришь, что Я приду к тебе на помощь; потому что ты ждешь и призываешь Меня. Потому, что ты веришь в Мою силу.

– А как же остальные жители? Ведь завтра римляне войдут в крепость?

– Они сами изберут свой путь. Но ты не должна по нему идти. Их мысли о земном…

Видение исчезло столь же внезапно, как и появилось. Над Проклой стояла Мария.

– Мама, ты спишь в такое время? – удивилась она.

Прокла достала драгоценный хитон и передала его дочери:

– Теперь он твой. У нас не осталось мужчин, которые могли бы его надеть.

– Я буду его хранить и беречь, сколько мне будет отпущено времени Богом, – дочь бережно приняла одежду.

– Ты должна его надеть, – велела мать.

– Но… – Мария не могла решиться примерить священную реликвию.

– У нас мало времени. И нет иной надежды на спасение, кроме как на чудо, посланное Господом.

– Хорошо, – покорно согласилась дочь и надела хитон. Мужская одежда была несколько великовата ей.

– Мама, я хочу пить, – заплакала вдруг маленькая девочка.

– Я сейчас, – Мария схватила пустой кувшин, однако прежде, чем выйти к цистерне с водой, она хотела снять хитон.

– Не делай этого. Я запрещаю, – остановила мать движение дочери.

На землю опустились сумерки, но площадь перед дворцом Ирода была заполнена людьми. Воины, женщины и дети с ужасом наблюдали, как бушующее пламя поглощает последнюю преграду на пути римлян. Среди них стоял в раздумье Элеазар. Военачальник думал, что он может еще сделать для Масады, для этих несчастных людей, которые завтра либо будут уничтожены, либо превратятся в рабов.

Мария с трудом протиснулась сквозь толпы людей, наполнила кувшин водой и возвращалась обратно.

– Мария!

Она не могла понять среди всеобщего шума: то ли действительно произнесли ее имя, то ли ей почудилось.

Женщина осмотрелась по сторонам. Элеазар, когда на него упал взгляд Марии, жестом позвал ее к себе. Она повиновалась. Военачальник долго смотрел на одежду Марии, не произнося ни слова. Его озабоченный взгляд становился яснее с каждым мгновением.

Мария неловко почувствовала себя из-за длившейся приличное время паузы.

– Ты звал меня Элеазар? – спросила она.

– Да. Мне нужно поговорить с твоей матерью. Пусть она выйдет – только поскорее.

Элеазар отвел Проклу в одну из комнат дворца и только там начал разговор.

– Завтра ты будешь нужна иудейскому народу, – объявил мужественный воин. – От тебя зависит: умрем мы навсегда, либо будем жить вечно.

– Опомнись, Элеазар! Что может немощная старуха там, где все решает меч и копье! – Прокла подумала, не помутился ли разум у военачальника.

– Все уже решилось. Мы обречены на смерть, – печально, но твердо промолвил Элеазар.

– Нужно верить в спасение…

– Ты права, нужно верить, – согласился воин, – но не на этой земле. Мы могли бы продержаться еще день или два, но в этой отчаянной борьбе нет никакого смысла. Хуже, что многие из нас, израненные, либо не способные защищаться, попадут в плен и станут предметом издевательств. Римляне находят удовольствие в том, чтобы наблюдать, как выдающиеся враги бредут по Риму за колесницей победителя, как пленные иудеи убивают друг друга на арене цирка, как их разрывают на части дикие животные. Но мы не доставим радости победителям, мы украдем у них победу и триумф.

– Каким образом? – не удержалась Прокла.

– Завтра мы все – воины, женщины дети – погибнем. Мы убьем друг друга.

Ужас пронзил все тело Проклы от услышанного. Она не могла вымолвить ни слова.

– Ты должна жить, должна рассказать миру, как мы сражались и погибли.

Женщина молчала, лицо ее окаменело, стало бледным и безжизненным. Элеазар испугался, что будущая судьба защитников Масады убьет Проклу в следующий миг.

– Слышишь ли ты меня? – воин дотронулся до ее плеча с целью убедиться, что перед ним живой человек.

– Да, – едва слышно произнесла Прокла.

Элеазар понял, о чем сейчас думала Прокла:

– На этой войне ты потеряла мужа своей дочери; я видел, как ваша семья оплакивала храброго Антигона. Смерть дочери и внуков ты не сможешь перенести. Потому тебя и твою семью я спрячу в подземелье. Когда все закончится, выйдете на поверхность.

– Это будет предательством по отношению к тем, кому выпал горький жребий.

– Нет. Наша смерть будет ненапрасной, если останется хотя бы один свидетель, способный рассказать правду. Лучше тебя это не сможет сделать никто.

По требованию Элеазара Прокла привела во дворец Марию и пятеро ее детей. Военачальник спустился с ними в подземный водопровод. Через сотню шагов Элеазар принялся внимательно освещать стены. Наконец он с удовлетворением обнаружил рычаг и потянул его, не прилагая особых усилий. Почти одновременно раздался леденящий душу скрежет, особенно громко звучавший в пустынном подземелье. Пришедшие в движение механизмы выдвинули камень из стены. В образовавшемся проеме их взору явилась просторная комната, освещаемая огнем масляных светильников. На украшенном мозаикой полу стояла вся необходимая для жизни мебель. Посуда из золота и серебра была готова принять кушанья, которые в изобилии находились здесь.

– Этот тайник устроен еще Иродом, – пояснил Элеазар. – Несчастный мнительный царь никому не доверял в этой жизни, и даже неприступных стен ему показалось недостаточно для собственного спокойствия. Здесь есть огромный запас еды, вода; трубы, выведенные наружу, доставляют сюда свежий воздух. В этой комнате вам ничего не грозит, даже если сгорит и рухнет дворец Ирода. Единственное, как в любом подземном помещении, здесь прохладно; отопление не предусмотрено, чтобы дымом не привлечь врага. Однако вы найдете в достатке одежды. Надеюсь, заточение не будет слишком долгим.

Прокла равнодушно осмотрела все подземное изобилие, но дети пришли в неописуемый восторг от нового жилища и разбрелись по его уголкам, чтобы совершать свои удивительные открытия. Элеазар лишь печально улыбнулся, наблюдая за их игрой. Он показал Марии рычаг, с помощью которого можно закрыть каменную дверь изнутри, и обратился к Прокле:

– Нам пора. Защитники Масады ждут…

Снаружи военачальник подождал некоторое время, чтобы посмотреть, получится ли у Марии справиться со старинным механизмом. Убедившись, что устроители тайника сработали его на столетия и нет ни малейшего следа, что стена раздвигалась, Элеазар с Проклой направились к выходу.

Военачальник не задержался надолго во дворце. Вместе с Проклой они направились к синагоге, заполненной населением Масады. Он еще раз с тревогой взглянул на разрушенный участок крепостной стены, который стал предвестником катастрофы, и в очередной раз убедился, что ни единого шанса на спасение нет. Пламя охватило деревянную часть стены в месте разрушения каменной кладки; южный ветер гнал огонь все дальше и дальше. Не имелось ни малейшей возможности потушить или остановить дальнейшее движение огня. Римляне непрерывно осыпали пространство перед разрушающейся стеной камнями из катапульт, метали дротики, пускали стрелы и снаряды из пращи.

Залитая светом факелов римская линия укреплений убеждала в том, что ее не одолеет ни один человек, если попытается спастись бегством, либо пробиться силой оружия. Но Элеазар уже знал, как избежать плена, позорного рабства, мучительной смерти на кресте или на арене цирка. Теперь осталось убедить братьев по вере, что его план единственно возможный. После молитвы военачальник его и предложил:

– Уже давно, храбрые мужи, мы приняли решение не подчиняться ни римлянам, ни кому-либо другому, кроме только Бога, ибо Он Один истинный и справедливый Царь над людьми. Теперь же настал час, призывающий исполнить на деле наше решение. Да не посрамим себя мы, которые не хотели переносить рабство еще прежде, когда оно не угрожало никакими опасностями, не предадим же себя теперь добровольно и рабству, и самым страшным мучениям, которые нас ожидают, если мы живыми попадем во власть римлян! Ибо мы первые восстали против них и воюем последними.

Я смотрю на эту ночь, как на милость Божию, и благодарю Господа, что Он даровал нам возможность умереть прекрасной смертью и свободными людьми, чего не суждено другим, оказавшимся в плену. Мы же знаем наверно – завтра мы окажемся в руках врагов; но сейчас мы свободны выбрать славную смерть вместе с теми, которые нам дороги. Этому не могут препятствовать враги, хотя бы они очень хотели заполучить нас живыми. С другой стороны, и мы не можем победить их в бою.

Быть может, в самом начале, когда наши стремления к независимости наткнулись на столь большие препятствия со стороны наших соотечественников и еще большие со стороны неприятеля, мы бы должны были разгадать волю Провидения и уразуметь, что Бог обрек на гибель некогда столь любимый им народ иудейский. Ибо, если бы Он был милостив к нам, или по крайней мере меньше гневался на нас, то не допустил бы гибели столь многих людей, не отдал бы своего священнейшего города на добычу пламени разрушительной ярости врага. Если же все это случилось, можем ли мы надеяться на то, что мы одни из всего еврейского народа уцелеем и спасем нашу свободу?

Если б мы не грешили пред Богом и не были бы причастны ни к какой вине, а то ведь мы на этом пути были учителями для других! Вы видите, как Бог осмеял наши суетные надежды! Ведь Он вверг нас в такую беду, которую мы ожидать не могли и которую нам не перенести. Непобедимое положение крепости не послужило нам в пользу; и хотя мы располагаем богатым запасом провианта и имеем в избытке оружие и все необходимое, мы все-таки, по явному предопределению судьбы, лишены всякой надежды на спасение. Еще недавно огонь, устремившийся вначале на врагов, как будто против воли своей обратился на построенные нами стены. Разве это не гнев Божий, постигший нас за многие преступления, которые мы в своей свирепости совершали против своих же соплеменников?

Лучше поэтому принять наказание не от наших смертельных врагов – римлян, а от Самого Бога, ибо Божья десница милостивее рук врагов. Пусть наши жены умрут неопозоренными, а наши дети – неизведавшими рабства; вслед затем мы и друг другу сослужим благородную службу: тогда нашим почетным саваном будет наша сохраненная свобода. Но прежде мы истребим огнем наши сокровища и всю крепость. Я знаю хорошо: римляне будут огорчены, когда они не овладеют нами и увидят себя обманутыми в надеждах на добычу. Только съестные припасы мы оставим в целости, ибо это будет свидетельствовать после нашей смерти, что не голод нас принудил, а что мы, как и решились от самого начала, предпочли смерть рабству.

По-разному собравшиеся восприняли слова военачальника, которому за долгие годы привыкли беспрекословно подчиняться. Одни едва не возликовали, что найден способ омрачить римлянам радость победы. Другие погрузились в глубокие раздумья, третьи считали предлагаемую Элеазаром смерть лишенной смысла, четвертые полагали невозможным такой уход из жизни для иудея, пятые были явно не готовы собственной рукой убивать самых дорогих сердцу людей.

Все собравшиеся за долгие годы войны и осады привыкли к смерти, они не единожды смотрели ей в лицо и были готовы ее принять, но не таким способом.

– Лучше всем броситься на римлян и умереть с жестокой схватке, унося с собой в могилу их нечестивые души, – предложил один из храбрейших воинов.

– Ты умрешь славной смертью, но кто даст вечный покой твоей семье. А возможно, ты не погибнешь. Возможно, будешь ранен и утратишь способность сражаться. Тогда ты увидишь собственными глазами, как издеваются язычники над женой, как утоляют свою похоть с малыми дочерями. Разве ты не пожалеешь тысячу раз, что не избавил их от позора, когда имел возможность?

– Если нет другого выхода, мы отнимем жизнь у наших детей и этим же мечом сразим римлян, – не унимался мстительный воин.

– Да разве сможет рука, отнявшая жизнь у своих близких, столь же твердо держать меч? Сможете ли вы, пережив смерть собственного ребенка, дальше жить и бороться с врагом? Большинство станет легкой добычей врага, иные долгие годы в позорном плену будут звать смерть и не находить ее.

– Но Бог запрещает нам посягать на собственную жизнь, – произнес старый иудей то, что более всего волновало отчаявшихся людей. – Наши души окажутся во тьме, рядом с душами свирепых язычников, от которых мы желаем скрыться столь простым способом.

– Мы не уходим из жизни добровольно. Язычники, пришедшие осквернить наши святыни, нашу веру, вынуждают нас ступить на этот страшный путь, – произнес Элеазар. Понимая, насколько важна для иудея буква закона, он добавил: – Мы не будем убивать себя, рука наша поразит близких, а нам окажут последнюю услугу братья по крови и оружию.

Собравшиеся принялись обдумывать ответы Элеазара, но военачальник не дал возникнуть новым сомнениям, он опередил их следующей проникновенной речью:

– Жестоко я ошибался, если мечтал, что предпринимаю борьбу за свободу с храбрыми воинами, решившимися с честью жить, но и с честью умереть. Оказывается, что вы своей храбростью и мужеством нисколько не возвысились над самыми дюжинными людьми, если трепещете пред смертью тогда, когда она должна освободить вас от величайших мук, когда не следует медлить или ждать чьего-либо призыва.

От самого раннего пробуждения сознания в нас нам внушалось унаследованным от отцов божественным учением – а наши предки подкрепляли это и мыслью, и делом – что не смерть, а жизнь – несчастье для людей. Ибо смерть дарует душам свободу и открывает им вход в родное светлое место, где их не могут настигнуть никакие страдания. До тех же пор, пока они находятся в оковах бренного тела и заражены его пороками, они, в сущности говоря, мертвы, так как божественное с тленным не совсем гармонирует. Правда и то, что душа может великое творить и, будучи привязана к телу, ибо она делает его своим восприимчивым орудием, управляя невидимо его побуждениями и делами, возвышая его над его смертной природой. Но когда она, освободившись от притягивающего ее к земле и навязанного ей бремени, достигает своей настоящей родной обители, тогда только она обретает блаженную мощь и ничем не стесняемую силу, оставаясь невидимой для человеческого взора, как сам Бог.

Но если мы нуждаемся в чужих примерах, так взглянем на индусов, у которых можно научиться мудрости. Эти благородные мужи переносят земную жизнь нехотя, как отбытие какой-нибудь повинности природе, и спешат развязать душу от тела. Без горя, без нужды, а только из страстного влечения к бессмертному бытию, они возвещают другим, что намерены уйти от этого мира. Никто не препятствует им, а напротив, каждый считает их счастливыми и дает им поручения к умершим родственникам. Так твердо и незыблемо веруют они в общность жизни душ. По выслушании этих поручений они предают свое тело огню для того, чтобы как можно чище отделить от него душу, и умирают, прославляемые всеми. Близкие им люди провожают их к смерти с более легким сердцем, чем другие своих сограждан в далекое путешествие: оплакивают они самих себя, умерших же они считают блаженными, так как те уже приняты в сонм бессмертных.

Не стыдно ли вам будет, если мы покажем себя ниже индусов, если мы своей нерешительностью посрамим наши отечественные законы, служащие предметом зависти для всего мира? Но если б даже нас издавна учили как раз противному, а именно, что земная жизнь – высочайшее благо человека, а смерть есть несчастье, то ведь настоящее наше положение требует, чтобы мы ее мужественно перенесли; ибо и воля Божия, и необходимость толкают нас на смерть. Бог, видимо, уже давно произнес этот приговор над всей иудейской нацией. Мы должны потерять жизнь, потому что мы не умели жить по Его заветам.

Разве иудеи, которые в своей собственной стране вели войну с римлянами, не обладали всеми средствами, которые в состоянии сулить несомненную победу? Оружие, стены, непобедимые крепости и мужество, бесстрашно смотревшее в глаза всем опасностям борьбы за освобождение, все сильнее воодушевляло всех на отпадение от Рима. Но все это, исполнявшее нас гордых надежд, выдержало лишь очень короткое время и послужило причиной величайших несчастий. Ибо все завоевано и досталось врагам, как будто оно было приготовлено для того, чтобы придать больше блеска их победе, а не чтобы содействовать спасению тех, которые обладали всем этим.

Счастливы еще те, которые пали в бою, ибо они умерли, сражаясь и не изменив свободе. Но кто не будет жалеть тех многих людей, которые попали в руки римлян? Кто для избавления себя от такой же участи не прибегнет к смерти? Одни из них умирали под пытками, мучимые плетьми и огнем; другие, полусъеденные дикими зверями, сохранялись живыми для их вторичного пира на потеху и издевательство врагов. Но больше всех достойны сожаления те, которые еще живут; они каждый час желают себе смерти и не могут найти ее.

А где великий город, центр всей иудейской нации, укрепленный столь многими обводными стенами, защищенный столь многими цитаделями и столь исполинскими башнями, – город, который еле окружила вся масса военных орудий, который вмещал в себе бесчисленное множество людей, сражавшихся за него? Куда он исчез, этот город, который Бог, казалось, избрал своим жилищем? До самого основания и с корнем он уничтожен! Единственным памятником его остался лагерь опустошителей, стоящий теперь на развалинах, несчастные старики, сидящие на пепелище храма, и некоторые женщины, оставленные для удовлетворения бесстыдной похоти врагов.

О, лучше бы вы все умерли, прежде чем увидели святой город опустошенным вражеской рукой, а священный храм так святотатственно разрушенным! Но нас воодушевляла еще не бесславная надежда: быть может, нам удастся за все это отмстить врагу. Теперь же, когда и эта надежда потеряна и мы так одиноко стоим лицом к лицу с бедой, так поспешим же умереть со славой! Умилосердимся над самими собою, над женами и детьми, пока мы еще в состоянии проявить такое милосердие.

Для смерти мы рождены и для смерти мы воспитали наших детей. Смерти не могут избежать и самые счастливые. Но терпеть насилие, рабство, видеть, как уводят жен и детей на поругание, – не из тех это зол, которые предопределены человеку законами природы; это люди навлекают на себя своей собственной трусостью, когда они, имея возможность умереть, не хотят умереть прежде, чем доживут до всего этого. Мы же в гордой надежде на нашу мужественную силу отпали от римлян и только недавно отвергли их предложение сдаться на милость. Каждому должно быть ясно, как жестоко они нам будут мстить, когда возьмут нас живыми.

Горе юношам, которых молодость и свежесть сил обрекают на продолжительные мучения; горе старикам, которые в своем возрасте не способны перенести страдания. Тут один будет видеть своими глазами, как уводят его жену на позор; там другой услышит голос своего ребенка, зовущего к себе отца, а он, отец, связан по рукам! Но нет! Пока эти руки еще свободны и умеют еще держать меч, пусть они сослужат нам прекрасную службу. Умрем, не испытав рабства врагов, как люди свободные, вместе с женами и детьми расстанемся с жизнью. Это повелевает нам закон, об этом нас умоляют наши жены и дети, а необходимость этого шага ниспослана нам от Бога. Римляне желают противного: они только опасаются, как бы кто-нибудь из нас не умер до падения крепости. Поспешим же к делу. Они лелеют сладкую надежду захватить нас в плен, но мы заставим их ужаснуться картины нашей смерти и изумиться нашей храбрости.

Элеазар хотел еще говорить; он даже не заметил, как внушил этим несчастным людям необходимость немедленно начать ужасное дело.

– Довольно слов, Элеазар! – произнес воин, ранее желавший вступить в битву с римлянами. – Скоро рассвет, мы можем не успеть отделить свои души от обреченных тел!

Люди с глазами, горящими жутким огнем, устремились к выходу из синагоги. Каждый словно боялся опоздать совершить страшное дело; развернулось демоническое соперничество за собственную скорейшую гибель.

В храме Прокла стояла позади Элеазара и слышала каждое его слово. Ужас подкашивал ноги женщины, но, превозмогая переполнявшие ее чувства, она запоминала все происходившее в синагоге. Таков был ее долг.

Когда помещение опустело, Элеазар также проследовал к выходу. Рядом с ним неразлучно шли десять боевых товарищей. С ними военачальник много лет назад отвоевал у римлян Масаду. Он повернулся к ближайшему могучему воину и кивнул на Проклу:

– Симон, охраняй ее. Эта женщина должна нас всех пережить.

Прокла едва не силой заставляла себя смотреть на происходившее вокруг. «Всеми овладело какое-то бешенное желание убивать жен, детей и себя самих; – рассказывает Иосиф Флавий, – каждый старался предшествовать в этом другому, всякий хотел доказать свою храбрость и решимость тем, что он не остался в числе последних. При этом ярость, охватившая их, не ослабела, как можно было бы подумать, когда они приступили к самому делу – нет! До самого конца они остались в том же ожесточении, в какое привела их речь Элеазара. Родственные и семейные чувства у них хотя сохранились, но рассудок брал верх над чувством, а этот рассудок говорил им, что они таким образом действуют для блага любимых ими существ. Обнимая с любовью своих жен, лаская своих детей и со слезами запечатлевая на их устах последние поцелуи, они исполняли над ними свое решение, как будто чужая рука ими повелевала. Их утешением в этих вынужденных убийствах была мысль о тех насилиях, которые ожидали их у неприятеля. И ни один не оказался слишком слабым для этого тяжелого дела, – все убивали своих ближайших родственников одного за другим. Несчастные!»

Один иудей с окровавленным оружием подбежал к Прокле:

– Почтенная женщина, у тебя нет мужа. Позволь я помогу!

Ее телохранитель молниеносно вонзил меч в грудь иудею со словами:

– Подожди, добрый друг! Ее время еще не пришло.

Люди таскали к дворцу Ирода самое ценное свое имущество и бросали под стены. Он был подготовлен к сожжению, у его подножия лежало несколько горевших факелов.

Мужи, лишившие жизни свои семьи, теперь лежали среди родных бездыханных тел и просили скорейшей смерти. Многим оказывали последнюю услугу старые боевые товарищи Элеазара.

Когда жуткое действо стало подходить к концу, военачальник приблизился к Прокле:

– Теперь ты уйдешь во дворец и будешь наблюдать из окна за происходящим. Как только я умру, немедленно спускайся в подземелье, иначе погибнешь. Прощай, сестра!

– Прощай, брат! Благодарю тебя за дочь и внуков.

Теперь на площади перед дворцом остался Элеазар и десять его верных товарищей. В Масаде стало тихо, слово на кладбище. Хотя оно стало им за прошедшую ночь, с той лишь разницей, что тела лежали не в земле, а на ее поверхности. Только из-за полуразрушенных стен доносились окрики римской стражи – пустынный воздух хорошо проводил звуки.

Перед оставшимися в живых иудеями стоял глиняный горшок с черепками. На них были начертаны имена последних воинов. (Археологи спустя почти две тысячи лет обнаружат 11 черепков, среди них будет и один с именем Элеазара.)

– Приступим, братья! – произнес военачальник.

Вытащить имя человека, который должен будет убить своих товарищей, доверили самому молодому иудею.

– Получается, тот, чье имя я сейчас достану из горшка, вынужден будет совершить самоубийство, – пришел к ужасной мысли правоверный иудей.

– Нет. Его убьет жребий, – успокоил товарищей Элеазар.

Впрочем, юноша напрасно волновался. Отмечен жребием будет не он, а недавний телохранитель Проклы.

Последним Симон поразил своего командира. Прокла видела, как единственный оставшийся в живых принялся поджигать роскошный дворец Ирода со всех сторон. Вскоре в комнату, где находилась Прокла, пополз едкий удушающий дым. Она наконец поняла, почему Элеазар велел покинуть дворец, как только падет мертвым. Женщина лихорадочно начала исправлять свою ошибку, но спешка привела к тому, что она заблудилась. Прокла металась из одной комнаты в другую. Становилось все жарче, из-за дыма почти не было видно потолков.

– Господи! – взмолилась она. – Дай мне еще немного времени прожить, чтобы рассказать об этих несчастных людях.

Внезапно через выгоревшее и рассыпавшееся окно ворвался порыв ветра и распахнул перед Проклой дверь. Она переступила порог и в следующий миг убедилась, что попала именно в то помещение, которое ей было нужно.

Огонь шел по пятам. Дым проник даже в подземелье, по которому она передвигалась так быстро, насколько могла. Женщина боялась, что если не огонь, то дым настигнет Марию вместе с детьми. Прокла открыла замаскированный вход, а закрыть его уже помогала Мария. Из-за замуровавшей вход каменной плиты дым не проникал; строители Ирода сработали тайник на совесть.

– Мама! У тебя дымится одежда! – воскликнула дочь.

Старший сын Марии принес кувшин с водой и вылил на чадящий угол ткани.

В следующий миг Прокла обнимала внуков и поливала их слезами. Ей хотелось укрыть самых дорогих людей своим телом и защитить от всех опасностей. Мария прижалась к матери, и все они стали одним целым.

– Бабушка, там пожар? Ты пахнешь дымом, – тревожно залепетала маленькая девочка.

– Да. Горит дворец.

– Жалко. Он был красивый, – сказал мальчик.

– А что с людьми? Они живы? – предчувствуя ужасную катастрофу, тихо спросила Мария.

– Нет. Никого нет. Больше ни о чем не спрашивай. Это слишком ужасно. Ничего страшнее в этом мире еще не было… кроме того, что распяли Его, – с тяжелым стоном произнесла Прокла. – Я расскажу тебе все… Но позже… Обязательно расскажу.

Дети вскоре уснули своим безмятежным сном. Прокла, уставшая за день, также легла подле них, но сомкнуть глаза она не смогла. Где-то наверху слышался размеренный шум огня, не прерываемый людскими восклицаниями и причитаниями – обычными при любом другом пожаре.

Вдруг до Проклы донесся дружный боевой клич римлян. С ним ее бывшие соплеменники ходили в атаку. «С кем они собираются сражаться?» – горько усмехнулась женщина.

Крик, с помощью которого римляне ободряли себя и устрашали врагов, был услышан детьми. Один за другим они начали просыпаться.

– Бабушка, мне холодно, – прижалась к Прокле маленькая внучка.

– И мне, – захныкал ее братик. – Мы скоро пойдем в наш дом.

– Скоро, детки, скоро, – пообещала Прокла и обратилась к Марии: – Нужно отсюда выбираться. Пойдем, осмотрим путь наверх.

– Ты уверена, что нас там ждет спасение? – сомневалась дочь.

– Дети не смогут долго находиться здесь.

– Я боюсь, мама, – призналась Мария.

– Римляне утолили свою жажду крови. Масада покрыта мертвыми телами… Не будут же они уничтожать детей, – как могла, успокаивала дочь Прокла. – Все будет хорошо. Я верю, Господь нас не покинет.

В подземном ходе стоял сильный запах гари, но дыма почти не было. Дети, увидев, что их мама и бабушка уходят, разразились громким плачем.

– Не плачьте, а то придут римляне и заберут вас, – пригрозила бабушка. – Мы скоро за вами вернемся.

В комнате сразу стало тихо. Прокла закрыла на всякий случай входную плиту, и женщины направились привычным путем. Место, где находился выход, дышало жаром. По ступеням стекал и тут же застывал расплавленный металл, сверху сыпались горящие угли. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: выйти наружу здесь не получится, по крайней мере в течение ближайших дней. А если выход завалило каменными плитами дворца, то путь наверх закрыт навсегда.

Мария была близка к отчаянию, но Прокла поспешила ее успокоить:

– Есть еще второй путь. Водопровод идет к бассейну, попробуем выйти через него.

Через некоторое время они приблизились к дощатой двери в противоположном конце туннеля. Дверь, построенная во времена Ирода Великого, с тех пор сильно обветшала. Общими усилиями женщины выломали несколько досок. В подземелье проникло несколько струек дневного света. Но, увы! Это было все, чего они достигли. Бассейн завалило огромными, черными от копоти, камнями. Сдвинуть их с места у женщин недоставало сил.

Снаружи была слышна латинская речь.

– Помогите, помогите! – что было сил попросила Прокла на языке, которым не пользовалась долгие годы.

– Откуда этот голос? – произнес легионер, стоявший, видимо, неподалеку.

– Мы в бассейне, – пояснила женщина. – Нас завалило камнями. Помогите!

Слушая, а вскоре, и наблюдая, как им освобождается путь, женщины не знали, то ли им радоваться спасению, то ли печалиться тому обстоятельству, что спасение им доставят враги. И отныне они все окажутся в их безраздельной власти.

Римляне с удивлением и сожалением созерцали, как под утро огонь охватил величественный дворец Ирода. Поскольку они никоим образом не приложили к этому руку, то стало ясно только одно – что-то произошло в крепости ближайшей ночью.

Утром легионеры пошли на штурм. Дружные победные возгласы сопровождали их действия. С обнаженными мечами и копьями, готовые уничтожить первого же появившегося врага, они вступили на стену. Собственно, от стены остались только дымящиеся головешки и небольшой земляной вал.

Им так и не удалось пустить оружие в дело. Поднявшись на вал, легионеры увидели страшную картину: все пространство было залито кровью и усеяно трупами: мужчин, женщин, детей. Дворец пожирало пламя, и вместе с ним сгорали мечты римлян на богатую добычу. Они разбежались по неохваченным огнем постройкам, но и там нашли только мертвые тела.

Тлетворный запах начал подниматься над Масадой, а жаркое солнце обещало его только усилить и сделать невыносимым дальнейшее пребывание победителей в крепости. Флавий Сильва недовольно поморщился. У него был приказ после взятия Масады оставить здесь гарнизон, однако легионеры уже сейчас спешили покинуть это кладбище непогребенных. В небе кружили стервятники в ожидании роскошного обеда.

– Немедленно собрать все трупы, сложить у подножья скалы и сжечь, – приказал Сильва и обратился к легату: – Ты, Марк, лично пересчитаешь всех мертвых – стариков, воинов, женщин, детей – и сообщишь мне количество.

Воины нехотя начали исполнять приказ: одни тащили трупы иудеев, другие – деревянные части разных строений. Все вперемешку сваливалось под скалой. Когда гора оказалась приличной, ее подожгли. Трупы и бревна продолжали кидать в огонь прямо с крепостной стены. Иудеи считали варварским, языческим обычаем сожжение усопших, но теперь их тела могли рассчитывать лишь на такое погребение. Так Флавий Сильва отомстил иудеям, которые украли у него победу и добычу.

– Стойте! Что вы творите? – закричал Сильва в сторону легионеров, ломавших добротный жилой дом.

– Собираем дрова на погребальный костер иудеев, – пояснил центурион, непонимающим взглядом уставившись на командира.

– Не трогайте то, что не разрушено. Здесь будет стоять римский лагерь, и дом пригодится вам или вашим товарищам. Разве здесь не достаточно ненужного хлама?

В это время к Сильве приблизился легионер и доложил:

– Нашли живых иудеев.

– Где они?

Флавий Сильва бы скуп на эмоции и во время осады, и даже когда крепость оказалась в руках римлян. Теперь на его лице светился неподдельный интерес и любопытство, которое он желал удовлетворить немедленно.

– Их откопали на дне цистерны, которую иудеи использовали для хранения воды.

– Проводи меня к ним, – нетерпеливо потребовал командир, хотя приличнее было, учитывая его положение, приказать доставить пленников к нему.

На краю бассейна в окружении легионеров стояли две уставшие женщины. Глаза, наполненные печалью, то с грустью, то с ужасом смотрели отнюдь не на Сильву, а на то, что осталось от Масады. Позади них испуганно прятались ребятишки.

– Понимаете ли вы мою речь? – задал вопрос римлянин.

– Да, – ответила Прокла.

– Что случилось со всеми этими людьми? – Сильва кивнул в сторону погребального костра. – Что явилось причиной их смерти?

– Жители Масады предпочли смерть рабству.

– Они сами себя убили?

– Сначала воины убили тех, кто был им дороже, а потом друг друга, – объяснила Прокла.

– Не может быть? – не поверил Сильва. – Не может человек в здравом уме убить своих детей.

– Они представили, какая судьба ждет детей в римском плену. И сочли смерть меньшим для них наказанием…

– Речь твоя слишком чиста для иудейки, – Сильва подозрительно взглянул на старуху. – Ты римлянка?

– Нет, – отрицательно качнула головой Прокла. – Давно уже нет.

Сильва решил, что будет лучше продолжить расспросы пленниц наедине; слишком много собралось вокруг легионеров, которые оставили свои занятия и с любопытством рассматривали единственных своих пленников.

– Отведите их в лагерь, накормите и не беспокойте расспросами, – приказал командир.

В это время подошел легат:

– Всех убитых иудеев собрали. Мертвых оказалось девятьсот шестьдесят человек. – И удовлетворенно добавил: – У нас потерь нет.

– Благодарю. Как обстоят дела с нашими потерями, мне известно и без тебя.

– Что с ними делать? – спросил легат, показывая рукой на уходящих женщин и детей. – Продать в рабство? Отправить к соотечественникам, пока еще не догорел костер?

– Нет. Мы будем их беречь, как самую дорогую добычу. С первой же возможностью отправим в Рим, – ответил Флавий Сильва.

– Уж не для триумфа ли ты сохраняешь жалких чужестранок и их волчье племя? – усмехнулся легат.

– Друг императора, Иосиф, пишет историю войны с иудеями. Он по достоинству оценит наш трофей, потому что просил сообщать во всех подробностях об осаде и штурме Масады. Лучше этих женщин никто не расскажет.

– Возможно, и перед Веспасианом вспомнит о нас добрым словом, – мечтательно затянул легат. – Пойду, распоряжусь, чтобы их хорошо накормили и выделили лучшую палатку.

Спустя три месяца в римском дворце встретились два самых необычных человека, причастных к выжженной, залитой кровью далекой земле: Иосиф Флавий – иудей, перешедший на службу римлян, ставший любимцем римских императоров Веспасиана, Тита, Домициана; и Прокла – знатная римлянка, вдова прокуратора Иудеи, нашедшая убежище и свое место среди презираемого ее соплеменниками народа.

Эпилог

Тиберий умер 16 марта 37 г. – на следующий год после «отставки» Понтия Пилата. Тацит описывает последние дни жизни принцепса:

«Харикл (врач Тиберия) твердо заявил Макрону, что жизненные силы уже покидают Тиберия и дольше двух дней он не проживет. Тотчас пошли совещания между присутствующими, поспешили гонцы к легатам и войскам. В 17-й день до апрельских календ дыхание его прервалось: казалось, он уже достиг смертного срока. Вот уже, окруженный толпой поздравляющих, входит Гай Цезарь, чтобы принять власть, как вдруг приносят весть, что к Тиберию вернулись голос и зрение и он зовет, чтобы принесли ему поесть для подкрепления сил. Ужас обуял всех, люди рассыпаются кто куда, каждый изображает скорбь или неведение; Гай, в безмолвии, за высшим своим мигом ожидает последнего мига. Но Макрон бестрепетно приказывает задушить старика, набросив на него груду одежды, и разойтись от порога. Так кончился Тиберий на семьдесят восьмом году жизни».

То, чего боялся Тиберий всю жизнь, настигло его в глубокой старости. Настигло в тот миг, когда ему оставалось пройти лишь один шаг по этой земле, но наследники слишком спешили. Нетерпеливые, они хотели править сегодня, а не завтра.

Следующий император (единственный случайно выживший сын Германика) – Гай Цезарь Калигула – начал свое правление с того, что собрал разбросанные по миру останки матери и братьев и поместил их в мавзолей. То было одно из немногих добрых дел, совершенных Калигулой.

Ирод Антипа в 36 г. потерпел поражение от набатейского царя Ареты IV. Иосиф Флавий сообщает, что «некоторые иудеи видели в уничтожении войска Ирода вполне справедливое наказание Божие за убиение Иоанна».

После смерти Тиберия дела Ирода Антипы стали совсем плохи. Новый римский император – Калигула – освободил из тюрьмы племянника Ирода – Агриппу. Последний получил в управление тетрархию умершего Филиппа (у которого Ирод в свое время увел жену) и царский титул. Иродиада не могла стерпеть, что титул царицы будет носить другая. Она заставила Ирода отправиться в Рим просить у Калигулы короны. Подобное мероприятие не прошло мимо ушей Агриппы; он отправил в Рим донос на Ирода: якобы тот искал союза с парфянским царем Артабаном и участвовал в заговоре Сеяна. Калигула вряд ли поверил обвинению, потому что наказание выглядело слишком мягким, учитывая жестокий нрав императора. В 39 г. Ирод был сослан в Лугдунум (современный Лион) его тетрархия и все имущество передано Агриппе. Иродиаде разрешили остаться во владениях нового царя Иудеи, но она предпочла последовать за мужем в ссылку.

Неизвестно, поступила Иродиада так из боязни далее оставаться в Иудее, где все ей было враждебно, либо она действительно так страстно любила мужа, что не покинула его и в горести. Источники более не упоминают об этой зловещей паре.

Иосиф Флавий опишет все, что происходило в стенах осажденной Масады и за ее пределами. В главе Девятой Седьмой книги его знаменитой «Иудейской войны» он рассказывает о том, кому обязан сведениями о последнем акте кровавой войны:

«Рано утром римляне, в ожидании вооруженного сопротивления, приготовились к сражению, накинули наступательные мосты на крепость и вторглись в нее. Каково же было их удивление, когда вместо ожидаемых врагов на них отовсюду повеяло неприветливой пустотой и, кроме клокотавшего внутри огня, над всей крепостью царило глубокое молчание. Озадаченные этим явлением, они, наконец, как при открытии стрельбы, подняли боевой клик для того, чтобы этим вызвать находившихся внутри. Этот клик был услышан женщинами, которые вылезли из подземелья и по порядку рассказали римлянам о всем происшедшем. В особенности одна из этих женщин сумела передать в точности обо всем, что говорилось и делалось. Римляне все-таки не обратили внимания на их рассказ, так как не верили в столь великий подвиг…»

Что Флавий встречался и беседовал со свидетельницами гибели Масады, косвенно подтверждается его характеристикой, данной на одну из них: историк пишет, что женщина, «по своему уму и образованию превосходила большинство своего рода».

Сведения Флавия об осаде и гибели Масады подтвердились археологическими раскопками. Главное, что смущает сомневающихся: отсутствие погребенных тел в границах крепости. Но ведь римляне использовали Масаду в качестве своего форпоста еще в течение сорока лет. Естественно, они не могли оставить трупы там, где им предстояло жить.

Сам же знаменитый автор «Иудейской войны» получил презрение и ненависть соотечественников. Пораженный могуществом римлян, не верящий в успех борьбы против этого воинственного народа, он отказался от родины и даже имени, данном при рождении, и перешел в лагерь врага.

Имя Иосифа Флавия проклиналось в синагогах, иудеи шли на различные хитрости, чтобы отправить предателя на казнь. Так, один из плененных предводителей восставших иудеев, Ионатан, «признался», что Иосиф дал ему деньги и оружие. Но император Веспасиан не поверил обвинителю и приказал сжечь его живьем, а Иосифа окружил почестями.

«Лично для Иосифа было бы, разумеется, больше чести, если бы он, подобно остальным иудейским героям, предпочел погибнуть вместе со своим отечеством; мы же должны считать себя счастливыми, что он не был таким героем», – выскажет мнение переводчик «Иудейской войны». Действительно, несмотря на свое порой недостойное поведение и даже откровенное предательство отчизны, Иосиф Флавий неизмеримо обогатил еврейскую историю, без его произведений множество подвигов кануло бы в Лету, без него героическая история соплеменников имела бы огромные невосполнимые пятна. Благодаря этому автору мы получаем подтверждение существования Иисуса Христа и Понтия Пилата как реальных исторических личностей. (Насколько бы яростнее противники Библии опровергали ее сведения, если бы не существовало Иосифа Флавия!)

В растерзанной Иудее еще некоторое время сохранялась царская власть – более, как напоминание о былой независимости. «Царь Агриппа II… честно поставлял войска римлянам в войне против его соотечественников и сам мог похвастаться полученными во время этой войны рубцами, почетными, по крайней мере с военной точки зрения; сверх того, сестра его, Береника, Клеопатра меньшего масштаба, пленила сердце победителя Иерусалима остатками своих прелестей, знакомых многим», – пишет Теодор Моммзен. Спустя три десятка лет после смерти Агриппы II, его владения были присоединены к римской провинции Сирия.

В 1947 г. юноша-пастух Мухаммед эд-Диб случайно нашел вход в пещеру вблизи северо-западного побережья Мертвого моря. Любопытство заставило бедуина проникнуть внутрь естественного помещения. Там он обнаружил глиняные сосуды, наполненные кожаными свитками с непонятными письменами. Часть свитков попало в руки ученых, и затем начался широкомасштабный поиск, который приведет к величайшему открытию хранилищ древних рукописей. Они принадлежали общине ессиев.

Целые библиотеки древних манускриптов, написанные на папирусе, пергаменте, коже, глиняных черепках, дереве и медных пластинах были найдены не только в пещерах Кумрана, но в других местах на побережье Мертвого моря и в Иудейской пустыне.

Эти древние библиотеки были заложены в период жестокой войны с римлянами (66–73 гг.), когда практически все поселения ессиев погибли. Среди целых залежей свитков не обнаружили монет, хотя в поселениях кумранитов достаточно находили и одиночных монет и клады. В мгновения опасности спасалось самое ценное!

Рукописи были написаны на различных диалектах древнееврейского и арамейского языков, на греческом, арабском и набатейском языках. И среди них есть манускрипты на латыни.

Сноски

1

Понтий Пилат – где имя, фамилия, прозвище?

Большинство людей воспринимает «Понтий» в качестве имени этого человека. Но это совсем не так. Личных имен (praenomen) у римлян исследователи насчитывают всего лишь 19. Вот они: Марк, Публий, Луций, Квинт, Гай, Гней, Тит – наиболее распространенные имена;

Авл, Децим, Тиберий, Аппий, Нумерий, Сервий, Вибий, Мамерк, Постум, Секст, Вописк, Маний – имена, встречающиеся довольно редко.

В 1961 г. во время раскопок в Кесарии археологи нашли обломок гранитной плиты с латинским текстом. Первоначально он состоял из четырех строк. Однако первые три строки сохранились лишь частично, а четвертая полностью стерта временем. Оставшийся текст гласил (в интерпретации А. Фрова – руководителя экспедиции итальянских археологов):

«…Кесарийский Тибериеум

…Понтий Пилат

…префект Иудеи».

Надпись свидетельствовала о том, что Пилат посвятил императору Тиберию культовое сооружение (Тибериеум). Судя по всему, стертое начало второй строки и хранило личное имя (praenomen) Пилата. Увы! Разгадка имени была близка, но не состоялась.

Понтий – родовое имя (nomen). Оно, скорее всего, свидетельствовало о родстве со старинной влиятельной самнитской фамилией.

Пилат – семейное прозвище (cognomen). Оно присваивалось ответвлениям рода. Первоначально когномен был индивидуальным прозвищем, данным когда-то одному из представителей рода. Затем он передавался потомкам и становился именем отдельной ветви рода.

Первые семейные прозвища появились у патрициев. Поводом для них могло служить что угодно: род занятий, черты характера, особенности телосложения и т. д. Иногда прозвища были довольно обидны: Бубулк – волопас, Катон – хитроумный, Брут – туповатый, Красс – толстый, Цинциннат – кудрявый, Цицерон – горох. Некоторые считают, что прозвище Пилат произошло от названия римского метательного копья – пилум (pilum).

В надписи на гранитной плите указывается должность Понтия Пилата, как префект, но Тацит называет его прокуратором Иудеи, Иосиф Флавий – правителем (игемоном) и наместником.

2

Прокуратор – первоначально, в республиканском Риме, домоправитель, или доверенное лицо римлянина в судебных и коммерческих делах (обычно из числа вольноотпущенников). В императорскую эпоху эта должность получила самое разнообразное значение, и оно неизмеримо выросло. Прокураторами назывались управляющие крупными имениями; государственные чиновники, ведавшие сбором налогов в больших провинциях, либо возглавлявшие небольшие провинции или области. Прокураторы могли стоять во главе финасовых или хозяйственных ведомств.

Прокураторам высшего ранга поручалось управление небольшими отдаленными провинциями, например, Каппадокия, Реция, Норик, Фракия, Мавретания. Иудея считалась областью римской провинции Сирия, и ее прокуратор, соответственно, подчинялся сирийскому наместнику.

Срок прокураторства не ограничивался временными рамками, причиной отставки часто являлись немилость принцепса либо смерть должностного лица. Жалованье прокураторы получали из казны.

Всего насчитывается 14 прокураторов Иудеи, правивших между 6 и 66 гг. н. э. Понтий Пилат находился у власти довольно продолжительное время – с 26 по 36 гг.

3

Принцепс – в республиканском Риме так именовался первый в списке сенаторов, обычно старейший из бывших цензоров. Он имел единственное почетное право первым высказывать свое мнение по консульскому запросу. Первый голос часто являлся решающим, и принцепсы пользовались большим авторитетом.

Почетное право первого голоса стало причиной трансформации значения этого слова в императорскую эпоху. Римский народ предоставил титул принцепса Августу и его преемникам. Собственно, титул не давал никаких прав или должностей и был лишь знаком уважения. Принцепс являлся по римским представлениям «первым гражданином», «самым выдающимся человеком в государстве».

Зарождающаяся римская монархическая власть получила название «принципата Августа».

Как пишет в словаре Уильям Смит: «Титул “принцепс” точно отражает характерные черты положения, занимаемого императором в системе Августа, положения, основанного не на занятии какой-либо высокой должности или, тем более, вновь созданной должности, но на том факте, что сенат и народ вручил определенные полномочия отдельному лицу, в силу чего он на какое-то время возвысился над равными себе по положению. Более того, это была позиция, создаваемая конституционными средствами для каждого обладателя поочередно и предполагающая открытое признание того, что свободное государство продолжает существовать».

Поскольку римляне патологически ненавидели царскую власть, то первым разрушителям Римской республики пришлось наделять себя старыми титулами, со временем изменяя их значение. Постепенно, на протяжении многих столетий, принимались внешние атрибуты римской монархии, среди них «принцепс» был первым. Впоследствии от этого римского термина произошло слово «принц», которым именовались члены правящей монархической династии.

4

Курульный эдип – низший магистрат Римской республики. – Примеч. ред.

5

Квестор – в Древнем Риме помощник царя при расследовании преступлений. Примеч. ред.

6

Претор – государственная должность в Древнем Риме, лицо, совершавшее городское правосудие по гражданским делам. Примеч. ред.

7

Консул – высшая выборная магистратура в Древнем Риме. – Примеч. ред.

8

Стадий (греко-римский) – 176,6 м. – Примеч. ред.

9

Самаряне (самаритяне) – народ в Центральной Палестине (западная часть современной Иордании. Возник в результате смешения вавилонян с местным населением после захвата Палестины царем Саргоном в 722 г. до н. э. Самаряне приняли иудаизм, но после разрушения Иерусалима и «Вавилонского пленения» (586 г. до н. э.) основали свой храм на горе Гаризим.

10

Фарисеи – общественно-религиозная группа в Иудее во II в. до н. э. – I в. н. э. Называли себя «мудрецами», «писцами». К ним принадлежали различные по роду занятий люди: землевладельцы, ремесленники, торговцы, ученые-книжники. Фарисеи претендовали на роль учителей еврейского народа, толкователей Торы; они же регламентировали поведение иудеев, выступали хранителями законов. Постепенно из комментариев фарисеев к письменной Торе выросла устная Тора.

Поскольку власть (и царская, и римская) не разделяла учения фарисеев, то и они враждебно ставились к ней. В свою очередь, народ с почтением относился к фарисеям.

Фактически фарисеи явились протестантами иудаизма. Они создали свою религиозно-философскую школу и пытались лишить саддукеев монополии на отправление культа.

11

Саддукеи – влиятельная общественно-религиозная группа в Иудеи во II в. до н. э. – I в. н. э. Из среды саддукеев избирался первосвященник, в группу входили священники, землевладельцы, военно-служилая знать. Саддукеи не признавали устную Тору, а толкование писаной Торы, по их мнению, позволялось только священникам. Они лояльно относились к любой власти, в том числе, и римской.

12

Ессеи – иудейская секта. Возникла во II в. до н. э. Ее сторонники оставляли мир и искали уединения в пустынных местностях, в основном на западном побережье Мертвого моря. Ессеи отрицали частную собственность, рабовладение, были склонны к пацифизму. Они отказывались принимать участие в жизни государства, строго соблюдали законы о ритуальной чистоте, в их религиозных воззрениях большое место занимала вера в добрых и злых духов.

Ессеи были сторонниками социального равенства и коллективизма, вплоть до полного отказа от частной собственности. В Уставе Кумранской общины сказано: «Все те, кто добровольно изъявляет готовность придерживаться истины Бога, должны принести в общину Бога все свое знание, всю свою силу и все свое имущество».

13

Всадники – в Древнем Риме второе (после сенаторов) сословие. Во времена Римской республики на службу должны являться с конем. Император Август объявил всадническое звание наследственным. В I в. н. э. из всадников комплектовался командный состав войск, а также гражданские должности в провинциях – префекты, прокураторы и проч.

14

Декурион – командир десятка всадников.

15

1 локоть – 44,4 см. – Примеч. ред.

16

Монеты Пилата – чеканились в 29, 30 и 31-м годах в Иерусалиме, но имели хождение далеко за пределами Иудеи. Их находили на территории современных Иордании и Турции.

Что изображалось на монетах? До рокового в мировой истории 30 г. Пилат всячески пытается сломить гордых иудеев, унизить их религиозные чувства. А потому на монетах появляется языческий символ, не имеющий никакого отношения к Иудее – симпулум. Это небольшой черпак, который использовался римскими жрецами для священных ритуалов. Из него культовый служитель испивал вино, затем поливалась голова жертвенного животного. Другие символы более нейтральные, но столь же нехарактерные для Иудеи: три ячменных колоса, лавровый венок – символ власти и победы у римлян и греков.

Для надписей использовался греческий алфавит. Датировка производилась им же – каждая буква означала определенную цифру. Помимо этого указывалось, что монета выпущена во время правления императора Тиберия: TIBEPIOY KAICAPOC.

В Иудее закон запрещал чеканить изображения людей на монетах – не нарушил его и Пилат. Но существует легенда грека Гермидия:

«Незадолго до казни Христа в Иудее должны были чеканить монету с большим изображением кесаря (Тиберия) с одной стороны и с маленьким изображением Пилата с другой стороны. В день суда над Христом, когда жена Пилата послала к нему людей, через которых убеждала мужа не выносить смертного приговора Христу (ибо во сне много страдала за Него), она спрашивала его: “Чем ты искупишь свою вину, если осужденный тобою действительно Сын Божий, а не преступник?” Пилат ответил ей: “Если Он Сын Божий, то Он воскреснет, и тогда первое, что я сделаю, – будет запрещение чеканить моё изображение на монетах, пока я жив”».

Версия легенды отчасти подтверждается тем обстоятельством, что на следующий год после смерти Иисуса (30 г.) чеканка монет прекратилась вообще. Найденная в Иерусалиме монета Пилата, датированная 31 г., оказалась недоделанной.

По предположению некоторых исследователей монеты Пилата, выпущенные в 29 г. лежали на веках Иисуса (существовал древний обычай класть монеты, чтобы глаза покойного находились в закрытом состоянии). Впрочем, несовершенство технологий не позволило в точности идентифицировать отпечаток монет на Туринской плащанице.

17

Кумраниты – наименование условное, происходит от современных названий местностей, где обнаружены остатки культуры ессеев. (Неподалеку от Хирбет-Кумрана раскопан комплекс строений, которые принадлежали общине ессеев; в пещере, находящейся в каньоне Вади-Кумран были впервые найдены рукописи из впоследствии обнаруженной в разных местах огромной библиотеки ессеев – время заложения манускриптов определяется 68 г. н. э.)

18

Кумранская община – основана сектой ессеев. Поселение на северо-западном побережье Мертвого моря просуществовало с 40-х годов II в. до н. э. до 68 г. н. э., когда было разрушено римлянами при подавлении восстания иудеев.

Изучение кумранских религиозных текстов многих ученых подвигло к интересным выводам. «Кумрановеды с самого начала обратили внимание на сходство между порядками в ранней Церкви и у ессеев, – пишет православный священник А. Мень. – Казалось, что открытия подтвердили старую гипотезу, по которой христиане многим обязаны ессейству. Аналогий действительно много. В Кумране молились, обращаясь не к Иерусалиму, а на восток, как это делали христиане. Время молитвословий было разделено ессеями на три “часа”, как установилось и в церковной практике. Трапезы напоминали первохристианские “агапы”. В ордене существовала должность “меваккер” (надзиратель), что соответствует в переводе слову “епископ”. Общность имущества в Иерусалимской Церкви также наводила на мысль о сходстве с Кумраном. Ессеи подчинялись коллегии, состоявшей из 12 священников, подобно тому как во главе Церкви апостольских времен стояли Двенадцать. В кумранском лексиконе встречается много выражений, характерных и для новозаветных книг, например, “нищие духом”, “сыны света” и т. д. Эти параллели особенно заметны в посланиях ап. Павла и в Иоанновых писаниях. Символ веры ессейских пустынников имеет точки соприкосновения с раннехристианской литературой: с “Дидахе”, посланием псевдо-Варнавы, “Пастырем Ермы”. И, наконец, примечательно само название ордена, члены которого иногда именовали себя общиной “Нового Завета”. Они утверждали, что на них исполняется пророчество Иеремии о Завете, который будет начертан в сердцах людей Самим Богом».

Отметим, что А. Мень из некоторых сходств в отправлении культа у кумранитов и первых христиан не делает вывода, что поселения на Западном побережье Мертвого моря являлись общиной протохристиан. Более того, он утверждает, что «кумранская идеология была диаметрально противоположна Евангелию».

Тем не менее можно найти сходство в судьбе кумранского Учителя Праведности и Иисуса Христа.

– «Я Учитель мудрости,

я познал Тебя, Боже мой,

Духом, который Ты вложил в меня,

И я преданно повинуюсь

дивному Совету Твоему,

Духом святости Твоей

Ты явил во мне ведение.

И Ты сделал из меня как бы отца

для сынов милости,

Как бы питателя

для людей предзнаменования».

С другой стороны, Учитель Праведности выступает, как обычный слабый человек:

«А я – создание из праха.

Что я такое?

Глина, смешанная с водой.

Для чего я сотворен?

И в чем моя сила?..

Ты – Бог вечности,

И все пути Твои утверждены во веки веков,

И нет ничего вне Тебя!..

Ты призвал меня по милости Твоей

И дал мне прощение

ради полноты благодати Твоей

И по безмерности милосердия Твоего».

Но не таким ли мы видим Иисуса Христа – особенно в последние часы его земной жизни?

Учителя Праведности также преследовал «нечестивый священник» – судя по всему, первосвященник. Точно так же он был гоним и предан суду. Иисуса казнили накануне величайшего праздника Пасхи; расправиться с Учителем Праведности пришли в День Очищения – в субботу.

– «Люди моего согласия

возмутились против меня

И растоптали тайну,

которую Ты открыл мне,

Они оклеветали меня

перед сынами нечестия».

«Некоторые экзегеты, – писал доктор богословия католического института в Париже Даниелю, – пораженные аналогиями в выражениях, которыми описаны личность и история Учителя Праведности, и с теми, которые в Евангелии прилагаются к Христу, подумали, что Учитель Праведности был чем-то вроде Христа до Христа».

При многочисленных сходствах с общиной первых христиан в образе жизни кумранитов имелись и существенные отличия. Прежде всего, они выражались в негативном отношении к остальному миру, ко всему, что находилось за пределами их поселений. Первоначально в общину принимались только мужчины, практиковался целибат – связано это с тем, что кумраниты жили в ожидании близкого конца света. Так как он не наступал, то последние ограничения отменили.

Почему-то слепые, хромые и прочие лица, имевшие телесные недостатки, не могли стать полноправными членами секты. Вроде бы немилосердно так относиться к людям, обиженным жизнью, но в целом кумранитам, как и христианам, не чуждо было милосердие, их законы предписывали занятие благотворительностью. В Дамасском документе членам общины предписывается «поддерживать руку бедного, нищего и пришельца».

Благотворительность даже регламентировалась: «Заработок по меньшей мере двух дней ежемесячно отдадут в руки надзирателя и судей; из этого дадут для сирот и из этого же будут поддерживать бедного, и нищего, и старика, находящегося на смертном одре, и для бездомного человека, и для находящегося в плену у чужого народа, и для девицы, у которой нет родственника, и брака с которой никто не домогается…»

Хотя кумраниты подчеркнуто негативно относились к «сынам тьмы» – всем, кто не принадлежит к их общности, но в целом они являлись противниками всякой войны. Не конфликтуя ни с кем, они лишь готовились к апокалипсису – последней битве добра со злом. Антиримское восстание, начавшееся в 66 г., и было принято пацифистски настроенными кумранитами за это ожидаемое событие. Они были среди активных участников восстания и вместе со всеми иудеями защищали последний оплот – крепость Масаду.

19

Зелоты (дословно с греч. «ревнители», «приверженцы») – религиозно-политическая группировка в Иудее I в. до н. э. – I в. н. э. Отрицали любую власть над «избранным» народом, кроме власти Бога. Боролись как против римского господства, так и против соотечественников (иудейская знать, священническое сословие), которые лояльно относились к завоевателям. Зелоты явились инициаторами Великого восстания иудеев и играли решающую роль в последующей войне с римлянами (66–73 гг.).

20

Сикарии («кинжальщики» – от лат. Sica «кинжал») – наиболее радикальная группировка, отколовшаяся от зелотов в I в. н. э. Предпочитали реальные действия: убийства римлян, а также иудеев, сотрудничавших с ними, уничтожение долговых документов, освобождение рабов, в годы войны – захват территорий и стратегических объектов. В числе сикариев были профессиональные убийцы. Согласно И. Флавию, они предпочитали расправляться со своими жертвами в толпе, что давало наибольший психологический эффект и позволяло исполнителю скрыться с места убийства. Излюбленное оружие сикариев – короткий меч, либо кинжал.

Content

Геннадий Левицкий
Хитон погибшего на кресте

Об авторе

От автора

Как цените отцов своих?

Милость Тиберия

Иудея

Иерусалим

Танец Саломеи

Слепые прозревают

Еще один ненужный пророк

Суд Пилата

В плену традиций

На крест его!

Он убил Бога

Восставший из мертвых

Пустыня

Путь к спасению

Среди отшельников

Хитон почившего на кресте

Прокла

Сражение с пиратами

Возвращение

Своя игра Марка Клавдия

Неожиданные спасители

Жестокость и доброта узурпатора

Встреча супругов

Скитания мятежного легата

Три капли воды

Предел доброты

Прощание с Иудеей

На острове страха

Вилла Ио

Наедине с чудовищем

Плод погибшего дерева

Варавва

Остров в пустыне

Скрипторий кумранитов

Необычное наследство Понтия Пилата

Свиток войны

Роковая ошибка ессеев

Мертвый хранитель манускриптов

Гибель храма

Масада

Эпилог

Сноски